Витольд Недозор

Дочь Великой Степи

© В. Станкович, Г. Панченко, 2019

© Depositphotos.com / bereta, RoneDya, pirita, обложка, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

* * *

Она была царицей и рабыней. Одни называли ее последней амазонкой, другие – дочерью богини. Она сражалась в войнах наравне с мужчинами и была посвящена в самые мрачные тайны темных древних культов. Ей восхищались друзья и враги, а мудрецы описывали ее на страницах хроник. История знает ее как Гипсикратию – неукротимую и дикую возлюбленную великого государя Митридата[1].

Но при рождении, на берегах великой реки, ныне именуемой Днепр, ей было дано другое имя…

Пролог

Над Боспором Киммерийским поднималось солнце, заливавшее улицы Пантикапея[2] розовой кисеей.

В утреннем сиянии, окутавшем город, вились улицы с белеными домами под красной черепицей крыш; вставала из мрака громада дворца на акрополе – обветшалого, но все еще по-варварски пышного… Из того же мрака поднимались, словно рождаясь на свет, и становились видимыми застывшие в грозной неподвижности тяжелые башни цитадели. И синела гладь бухты. Уж она-то точно была сейчас ярче всего вокруг…

А еще с восходом солнца город, кроме цветов, наполнили звуки: лязг отодвигаемых засовов и отпираемых замков, крик водоносов, скрип телег. Следом пришли дневные запахи выдубленных кож, угля и накаленного металла из кузниц, тяжелая вонь сукновален и перебивающий все дух соленой рыбы – главной пищи бедняков.

В гавани застыли понтийские биремы со свернутыми парусами – жалкие остатки некогда грозного флота. У пирса нелепо высился флагман – трехпалубная «Амфитрита», – и канаты, заведенные за причальные камни, казались волосяными узами, какими пигмеи связали циклопа. Рядом, как мышата вокруг уснувшего кота, сгрудились мелкие кораблики: хеландии из Диоскурии[3] и Ольвии[4], камары гениохов[5], привезших на продажу шкуры и меотийский сыр…

А чуть поодаль внушительно, по-хозяйски расположилась пара судов, уступавших размерами только «Амфитрите»: римские онерарии прибыли за пшеницей. Понтийское зерно сильно упало в цене, ибо покупателей нет, вот и пожаловали волки на добычу.

Покамест оно бессмысленно гниет в амбарах или идет на праздничные раздачи беднякам, что для казны еще бессмысленнее; но грядет царский указ – и сразу после него станет понтийский хлеб для римлян золотом…

Агора, главная площадь, была шумна и бурлива, как в прежние, много лучшие времена. Торговцы разложили товар на столах или прямо на камнях, подстелив ветхое рядно, но охотников продать было куда больше, чем купить.

Гончары, в чьи руки и фартуки въелась красная глина, отдавали товар почти задаром. Грустили и писцы – тощие и бледные, как мыши, что в библиотеках грызут с голодухи папирусы: мало кто сейчас пишет прошения, а уж желающих заказать свиток с поэмами Гомера или озорными стихами Анакреонта и вовсе почти нет.

Шатались взад-вперед безработные моряки в истрепанных синих хитонах. Немало было и калек: у кого нет ноги, у кого – руки… а вот этому повезло, он лишился только трех пальцев, но меч ему больше не держать, ложку тоже.

Война… Проигранная война.

Только одна примета любого эллинского города оставалась неизменной: великое множество бездельников-философов, ищущих, кто бы угостил их разбавленным вином и кефалью в обмен на умную беседу. Сейчас главной темой таких бесед были предсказания. Из уст в уста передавалось, что шаманы тавров сулили великие бедствия и «падение большой головы». Но другие вспоминали, что огромная багряная комета, взошедшая на небесах в день рождения базилевса Митридата-Диониса, предвещала ему, согласно мнению всех звездочетов, семидесятилетнее царствование, великие войны, а под конец – его власть над четвертью Ойкумены. Так что царь будет править и воевать еще десять лет.

Внимание публики вдруг ненадолго отвлеклось: агору пересекали всадники.

Первой ехала женщина, нестарая еще и красивая, несмотря на тяжелые складки у рта. Женщин верхами Пантикапей видел, хотя и нечасто, но эта была не из степнячек, что иногда пригоняли стада в город.

Стан всадницы покрывала шитая золотом мужская одежда: персидский кафтан, не скрывавший высокой груди, шаровары, сапоги синей кожи и высокая шапка. При седле болтался сверкающий сталью топор с хищно выгнутым лезвием. Конь под ней был не парфянский нисеец и не громадный пафлагонский жеребец, а мохнатый коротконогий приземистый гагр. Правильный выбор для понимающего человека: в городе этот некрупный поворотливый конек – то, что нужно.

Позади предводительницы ехали двое: седая, но еще крепкая одноглазая сарматка в римской чешуйчатой лорике[6] и юный лучник.

Первую женщину провожали взглядом, узнавая. Кто-то визгливо бросил в спину: «Царева подстилка!» Но ни она, ни спутники даже не обернулись.

Остановившись у добротной приземистой лавки менялы, женщина ловко спрыгнула наземь. По правде говоря, царской жене не полагалось находиться наедине с торговцем или купцом, да и вообще разгуливать по городу без положенной свиты. Но сейчас даже сам грозный царь не мог бы попенять ей, ибо в полутьме лавки навстречу женщине поднялся тот, кого мужчиной в Пантикапее не называли. Это был евнух, причем такой, словно бы только что сошел с театральных подмостков, где «маска евнуха» вот уже которое поколение веселит зрителей: низенький, жирный, с засаленными волосами и сонным взглядом, но при этом румяный, как спелое яблоко.

– Какая честь! Что угодно достойнейшей госпоже Гипсикратии? – согнулся он чуть ли не в пол.

(«Ну кто же не знает меня в этом городишке, дряхлом, как хлев самого Аида?» – мысленно улыбнулась гостья.)

– Зачем вообще ходят к меняле? – На сей раз она сопроводила улыбку словами. – Хочу получить немного денег под залог. Дочь моя скоро выходит замуж, а приданое царской дочери должно быть достойно отцовского имени.

– Ох, госпожа! Ты просишь у нищего! – Толстячок расплылся в приторной вежливости. – Сейчас многие просят в долг: несут родовые украшения, пишут закладные на земли и усадьбы… Многие хотят взять в долг, но мало у кого есть деньги… А вот если ты желаешь что-то купить к бракосочетанию, я охотно помогу. Как раз вчера вдова лохага[7] Эпаменида принесла чудесные золотые серьги индийской работы. Ее предок взял их в самом Персеполисе, и теперь несчастная продает его наследство, чтобы прокормить детей. Но я не смог дать больше пяти мин[8]. Хотя столь высокой госпоже отдам всего лишь за четыре, если…

– На этот счет не беспокойся, у меня хороший залог. – Гипсикратия, снова улыбнувшись, протянула ему перстень, вытащенный из кошеля.

Скопец поднес его к глазам – и из румяного вдруг стал белым. Оглянулся зачем-то сперва на дверь, затем на короткий меч на поясе гостьи.

– Не шуми и не вздумай обделаться! – прошипела она. – Я на вашей стороне.

– А… а… – Собеседник царицы хватал ртом воздух, не в силах договорить.

– Поликрат решил все рассказать царю, – не разжимая зубов, процедила Гипсикратия, – но хотел сделать это сам, без посредников, чтобы получить как можно больше. Подумал, что я помогу ему добраться до Митридата и стать царским спасителем. Благодари Апатуру и своего Зевса, что так вышло!

– Поликрат… – просипел ее собеседник. – Поликрат…

– Я позаботилась о нем: он ничего никому не расскажет, – сухо продолжила женщина.

– Госпожа… – Евнух явно не знал, что сказать. – Достойнейшая…

– У вас самое большее две луны, потом здесь будут аорсы[9] и еще десяток орд головорезов. Так что чем быстрее вы будете готовы, тем лучше. А я открою ворота. И не спрашивай как – это мое дело. Твое дело – устроить так, чтоб твой хозяин занял трон.

– Да! Да! – бормотал скопец, мелко трясясь от пережитого только что ужаса. – О мудрейшая! Фарнак не забудет тебя! Он вознаградит тебя как никто! Фарнак не забудет тебя, госпожа!

(«Лучше бы как раз забыл!»)

– Как все будет готово, пришлешь человека со словом, – бросила женщина, поворачиваясь ко входу. – Я скажу, когда и где вам ждать. Знаком послужит этот перстень.

– Госпожа, – тихо прозвучало за спиной, когда она уже стояла на пороге. – Почему?..

– Какая разница? – Женщина зло передернула плечами, и евнух понял: зачем она будет что-то объяснять ему, получеловеку, не способному любить? – Я помогу твоему господину, а остальное неважно. Еще одно! – Гипсикратия развернулась на месте. – Все-таки дай мне денег. Если тебя спросят, скажешь, что царица приходила получить в долг, а спросят меня – покажу золото. Потом отдам.

– Да… да, конечно… – В крепкую ладонь воительницы лег увесистый мешочек. – Двести золотых статеров. Я приготовил их для Зенона, но я найду… не изволь беспокоиться, великолепная!

Не слушая уже его, базилисса понтийская вышла за порог и молча вскочила в седло.

Говорит Гипсикратия

В своей жизни я творила немало того, что люди называют злом. Я убивала: и в битвах, и из-за угла, и на потеху толпе. Я воровала и грабила. Я лгала, распутничала и изменяла мужьям, в верности которым клялась перед алтарями. В одном я не грешна: я никогда не предавала доверившегося мне. Теперь мне предстоит это сделать. И я предам тебя, мой муж, мой возлюбленный, мой царь, мой благодетель. Я совершу это – и да смилостивится надо мной Великая Мать!

Часть первая. Дочь волка

Глава 1

Солнце совсем опустилось за горизонт, восток озарился мертвенным серебристым сиянием, и из-за рощицы в небо полезла, гася вокруг себя звезды, почти полная луна.

Взошла над степью. Огромная, свинцово-серебристая. Луна лета, катящегося на вторую половину. Не узкий ущербный серпик и не медно-кровавая: недоброе знамение грядущих несчастий. Хорошая чистая луна, словно лик Апи[10], смотрящий на своих детей.

Зиндра вздрогнула: показалось или где-то далеко у виднокрая провыл волк? Оно, конечно, могло и почудиться, да летние волки обычно сыты и на столь опасную добычу, как человек, вряд ли нападут. Их забота – таскать сайгаков из диких стад и овец у зазевавшихся пастухов… Но все же…

Зиндра передернула плечами: не ей, носящей тамгу[11] волчьего рода, бояться предка. Впрочем, в ночной степи могут бродить не одни лишь волки.

Девушка пододвинула к себе пастуший ярлыг – длинную палку крепкого, надежного ясеня с выточенным из изгиба ветви навершием-клювом. Таким, особенно если он закален на огне, как следует врезать – и можно пробить череп что у четвероногого хищника, что у двуногого.

Клюв ее ярыга был закален на совесть…

Луна проливала свет на серые пятна лишайника, испещрившие поверхность ноздреватых валунов, на пахнущую пылью выветренную землю, еще не остывшую от дневных лучей… Отсюда была видна ширь Дан-Абры, зеркально блестевшая под лунным светом. Катила свои воды река из самого центра мира, из-под застывшей в вечной ледяной неподвижности диких черных лесов со страшными неврами[12], превращающимися в волков, и бастарнами[13], жестокими и вероломными, как их предки-рабы…

Отсюда, с высоты Старой Могилы, девушке не был виден ее родной йер: три дюжины неровных мазанок-полуземлянок, вытянувшихся вдоль речного берега. Но до него неблизко. А если матушка проснется да увидит, что нет в жилище непоседливой дочери?

– Матушка Хоа за такое шкуру спустит, – тихо промолвила Зиндра, сама себе отвечая. И помотала головой, отгоняя неприятные воспоминания о том, как та, застав падчерицу и племянницу обнимающейся с Яром, сыном соседа, отстегала ее хворостиной чуть не до крови…

Хоа, рано постаревшую и злую на жизнь, можно было понять. С тех пор как два лета тому взорвавшийся кузнечный горн убил отца Зиндры с помощником, из дома ушли радость и достаток…

Надо было делать то, зачем пришла, и возвращаться, чтоб перехватить перед рассветом хоть немножко сна.

Старая Могила была местом не очень добрым и уж точно не простым. Крутые глинистые склоны в редких глубоких промоинах, плоская вершина – ни дать ни взять старый кряжистый пень, грузно выпирающий из земли. Курган этот был выше прочих. Старики из Конской Гривы, ее родного селения, говорили иногда, что насыпан он не их предками и даже вообще не сколотами[14], а киммерийцами[15] или вовсе неведомыми народами, что жили до них. Была ли то могила царя вождя или великого жреца – неведомо…

Живи тут поблизости йованы – народ, сам себя называющий эллинами, – определенно раскопали бы древний курган ради золота и самоцветов, не боясь духов возмездия и посмертного проклятия. Но у народа Зиндры было не в обычае обирать погребенных.

А на вершине, полускрытое в сумраке, возвышалось изваяние…

Большая, в пять или шесть локтей, каменная баба: грубо отесанная глыба редкого тут серо-розового гранита с маленькими, сложенными внизу выступающего тяжелого живота руками, еле намеченными массивными грудями и тяжелыми бедрами. Она торчала на голой вершине кургана, и с изрытого временем лика смотрели впадины глаз – прямо и глухо. И чем дольше случайный путник вглядывался в них, тем отчетливее казалось ему, что глаза эти жили. А еще казалось – камень ждет чего-то или кого-то. Может, тех, кто вкопал его сюда, в этот холм, для поклонения неведомым богам или еще какой надобности.

В Конской Гриве и других окрестных йерах изваяние почему-то прозвали Ведьмой.

Положив к подножию Ведьмы приношение – огрызок лепешки и красную терракотовую бусинку, – девушка села перед статуей. Вытащила из мешочка собственноручно выточенную из бараньей лопатки гадальную костяшку: одна сторона белая, другая – зачерненная, – и, запинаясь, начала повторять слова древнего заговора, какому научила ее под страшным секретом Гела, дочка знахарки Вейи.

– О Мать-Луна! О Отец-Небо! – нараспев произнесла она. – Я – дочь дочери вашей, Апи. Я – вопрошающая… Дайте же ответ мне, смертной с вашей кровью в жилах…

Теперь следовало выждать дюжину ударов сердца.

– Вот вам первый мой вопрос, владыки судьбы: стану ли я женой Яра, сородича моего?

Зиндра зажмурилась, сжав костяшку. Потом уронила ее на землю. Всмотрелась, какой цвет оказался сверху… И не сдержала огорченного, даже испуганного возгласа.

Костяшка выпала черной стороной. Значит, не быть ей женой парня, которого видит во сне… Да, куда как плохо…

Но костяшка упала набок. Стало быть, ответ сомнительный. Надо еще раз бросить.

Но теперь не будем спрашивать в лоб, зайдем с другой стороны.

– Обрету ли я мужа, о Высокие?

И снова бросила костяшку.

Выпала белая сторона. Зиндра почесала подбородок.

Глупый же вопрос, если подумать. Редко, очень редко какая из степнячек не найдет себе мужа. Хоть вдовца, хоть бедняка, хоть второй-третьей женой, но пустым ее ложе не останется…

Однако продолжим.

– Живет ли мой суженый в моем йере?

Черная костяшка поведала, что избранника ей в родном селении не найти.

– Живет ли мой суженый в роду Варка?

Оракул и на этот раз не колебался: нет.

– Будет ли он пастухом?

Снова нет. Хм… Ну, не больно и хотелось.

– Воином?

Опять черная!

Выходит, не быть ей женой дружинника, степного багатура, как мечтает втайне половина, а то и больше девушек из ее народа.

– Купцом?

Купец, как и воин, редко бывает дома. Но зато купчихе не надо думать о том, чтобы, согнувшись, жать родовую полоску ячменя или с утра до вечера вертеть жернова ручной меленки…

Да что же это – опять черная!

В голову приходили мысли насчет кузнеца или рыбака, но тут словно само сорвалось с уст:

– Будет ли он царем?

Ляпнув это, она сама себе удивилась: ну кто тянул за язык? Ну ты и спросила, дева! Но костяшка уже вылетела на освещенный луной травянистый склон…

И Зиндра оцепенела, утратила дар речи. Костяшка подтвердила, что мужем ей боги назначили царя.

Она даже подняла глаза к начавшей заходить за Ведьму лунной тарелке, пытаясь понять, не пошутила ли Апи над глупой смертной. Конечно, по материнской линии она – правнучка знаменитой воительницы Амаги. Но земли, где было ее маленькое царство, давно под гелонами, а род растворился среди пришлых и беглецов. Аспаруг и то знатнее: его род восходит к Иданфирсу, победителю персидского государя Дарьявуса.

Зиндра нашарила на земле колючку, вонзила ее в палец и, капнув кровью на землю, вознесла мольбу о помощи Великой Матери. Покачала головой, затем, не удержавшись, фыркнула насмешливо: видать, плохое гадание, а может, время неподходящее или место. Либо даже проще: дух того, кто был погребен в Старой Могиле, раз за разом сбивает костяшку, недовольный тем, что над его упокоищем пытаются творить волшбу.

Решено – она завтра же поговорит с мачехой, чтобы посватала ее за Яра. Отца у нее нет, но и Яров родитель сгинул три года назад в северном походе. Мачехе нечего будет возразить, а женихов в Гриве не так много… да и семья его если богаче их, то лишь самую малость… Или, может, не говорить ничего приемной матушке, а на уже не таких далеких Дожинках самой надеть Яру венок на голову?

…На исходе лета поле дожинают все, кто может держать серп и вязать свясла. Последний сноп украшают цветами. После из колосьев сплетают венки. И если какой-то из парней нравится девушке, она может снять венок с себя и надеть на него…

Остальные же будут прыгать вокруг и петь, требуя с парня жениховского выкупа. А потом ждет ужин: кулеш с салом, пиво и густая каша, – чтобы посевы были густые. Выпив же, запевают веселую припевку:

Ойе-ойе!

Мать Табити славим!

Ойе-ойе!

Кормилицу нашу!

Ойе-ойе!

Ниву молотить!

Ойе-ойе!

Девкам – бабами быть!

Ойе-ойе!

Сладкое чувство толкнуло ее в сердце, напомнив о том, что было два месяца назад…

* * *

Из камышовых зарослей ей было видно, как по берегу ползали крохотные фигурки. Одни женщины проверяли и вновь ставили плетенные из гибких прутьев верши, другие забредали по грудь в воду с конопляными сетями, выволакивали на отмель живое трепещущее серебро, носили корзинами к жилью. Там рыбу попроще развешивали на веревках для просушки, а лучшую укладывали в корчаги или выдолбленные кадки, бережливо посыпали привезенной из Таврии солью. Почти одни женщины…

Мужчин в селении тогда не было, кроме стариков и совсем молоденьких парнишек, – они, как всегда летом, ушли в степь: охранять и пасти стада, а больше – спать, напившись кумыса у бивачных костров. Бывало, что и воевали: то ли из-за стад и выпасов, то ли оттого, что один ксай поссорился с другим. Они появлялись в селении ненадолго – на два-три самых лютых зимних месяца, чтобы обогреться у дымных очагов, опять-таки спать, напившись кумыса, сожрать большую часть запасов, да еще брюхатить женщин. А с первым весенним теплом опять на конь, прихватив с собой большую часть оставшихся припасов.

Зиндра передернула плечами. Она понимала, что несправедлива: все-таки тяжела жизнь пастуха, да и воинская тоже. А без плодов пастушьего промысла в йере не выжить, они совокупно весят куда больше, чем все виды «речного сбора» и даже наземной жатвы вместе с ним. Но ей сейчас хотелось видеть все так. Тем более что так действительно можно было увидеть…

Иногда мужчины пригоняли чужих коней с чужими таврами и отары овец, порой даже и рабов. Случалось, что приезжали злыми и без ничего, потеряв свои стада и со свежими шрамами, а то и с кем-то из сородичей, положенным поперек седла. Тогда на его могиле убивали коня и напивались вина и кумыса… Золото, самоцветы и серебро, если и отбивали у врагов, они почти никогда не привозили. Прятали их где-то в ухоронках «на черный день» или, может, тратили в греческих поселениях на вино и доступных прелестниц.

Старухи иногда в сердцах говорили, что толку от таких мужчин и вовсе нету. Вспоминали Лунных Дев давних времен…

Зиндра усмехнулась. Старухи всегда вспоминают давние времена, незапамятные даже для них самих, и рассказывают о прошлом с такой уверенностью, что просто диву даешься. А труд воина… чего уж там, он не легче пастушеского. Без него соседи проделают с йером ровно то же, что женщины проделывают с рыбой. А если девы-воительницы и вправду примут на себя эту тяжесть… то, во-первых, вряд ли это получится у них лучше, чем у мужчин, а во-вторых, совсем не оставит сил для других трудов. Даже для главного труда – становиться женщинами, давать новую жизнь…

Сейчас Зиндра занималась делом не таким и тяжелым: ставила в прибрежных камышах плетеные ловушки для раков. Работа, как ворчала мачеха, детская, но от вареных раков не отказывалась.

В каждую вершу – кусок подпортившейся (раки любят приманку с душком) раковой же шейки или половинку снулой рыбешки, а также камень, чтоб течением не унесло. Главное – запомнить место… Лучше всего, как говорят все те же старухи, раки ловятся на мясо, но кто в Конской Гриве, скажите на милость, позволит даже кусочку мяса протухнуть? Может, при Лунных Девах и иначе было, но сейчас даже кости из похлебки вываривают по третьему, а то и пятому разу!

Увлеченная этими мыслями, она с запозданием обнаружила, что кто-то стоит за спиной. Обернувшись, увидела шагах в пяти от себя Яра, сына их соседки Вейги, старшей над засольщицами и болтливой как сорока. Та не отпустила его в степь, хотя возраст уже подошел. Лунные Девы – Лунными Девами, но в таких случаях вообще-то все решает мужское слово… вот только отец парня этого слова произнести не мог, он давно уже сложил голову на очередной войне. Что ж, Зиндре на такое решение Вейги сетовать не приходилось: Яр в последнее время старался при каждом удобном случае заговорить с ней, взять за руку…

Само собой, Зиндра давно знала, что к чему между мужчинами и женщинами – у иных ее сверстниц уже дети в колыбельках пищали. Однако пока не думала о женихах всерьез. Но вот Яр – иное дело…

Ой, он что, и вправду сейчас совсем рядом?!

Зиндра помнила, конечно, что в воду она зашла нагая, одежда ее осталась сложенной на берегу, но ведь во время «речного сбора» женской наготы не существует: и воля богов на то, и вековечный обычай повелевает парням ее не замечать… Ведь так?

А потом руки Яра с силой обвили ее крест-накрест, соединив ладони, – и Зиндра усомнилась в том, что правильно понимает обычаи.

Яр отпустил ее почти сразу, но потом они долгие мгновения смотрели друг на друга, и она вдруг поняла, что он сейчас чувствует… Видела себя в его глазах: гибкую, ловкую, грациозную, с задорно разлетевшимися золотистыми волосами… Видела его – ошеломленного упругим прикосновением ее маленьких твердых грудей и запахом ее тела…

У парня задрожали руки, на лбу выступила внезапная испарина. Он вдруг густо покраснел, и Зиндра запоздало почувствовала, что тоже краснеет. А еще странное томление внизу живота – легкое и сладкое, как бывало только во снах…

Ну и что же ей сейчас делать? То ли вцепиться ногтями в лицо наглеца, то ли снова придвинуться вплотную, обнять его – и будь что будет?

– Ты красивая, Искорка… – пробормотал он. И тут же торопливо добавил: – Оденься, а то увидят еще – плохое подумают.

Она послушно выбралась на берег, напялила рубаху, отошла и села на кочку возле корявой ивы. На душе было тепло – сосед назвал ее Искоркой, как в детстве называл отец, ведь «зиндра» – это и есть искра. Не всякая, а только та, что вылетает из-под молота, долго горящая и яркая…

А потом Яр вдруг опять оказался рядом, и его руки снова легли ей на плечи.

– Зиндра! Зиндра, горе мое! – визгливым голосом позвала мачеха. – Где ты шляешься? Рыбу таскать кто будет? Таргитай-предок?!

Девушка торопливо вскочила, кинулась к оставленным на берегу штанам и опоркам… Поздно!

– Ах ты ж, дрянь рыжая! – внезапно появившаяся на берегу Хоа была настроена более чем решительно. – Растелешилась уже! Так и норовит на мужской отросток раньше времени заскочить! А ну, пошел! – Теперь она уже наседала на совсем растерявшегося Яра. – Похоть свою тешить явился? Вот скажу родительнице твоей, пусть тебе завяжет двойным узлом то место, каким думаешь!

В руках женщины вдруг появилась невесть где сломанная хворостина.

– Матушка, не на… – только и успела пискнуть Зиндра, а в следующий миг завизжала уже от боли.

Хоа хлестко стегнула ее, не промахнувшись, хотя Яр попытался закрыть девушку собой.

– Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!

Мачеха, по всему видно, в этот миг тоже не очень верила в нерушимость правил, установленных богами и предками. Спасибо хоть до Конской Гривы не погнала, но все те дни, пока они были в рыбацком стане, от себя не отпускала, посылала на самую тяжкую работу и всякий раз, видя Яра, грозила кулаком. И трудно сказать, то ли впрямь волновалась за приемную дочь, то ли срывала зло за незадавшееся житье…

Мачеха приходилась сестрой родной матери Зиндры. Когда та умерла, снова желая подарить мужу сына, отец взял в дом ее овдовевшую сестру. А потом погиб под рухнувшими турлучными стенами кузни, когда в очередной раз пытался сковать истинную сталь «вутц». «Вутц» умел делать его учитель, коваль Архиз, знаменитый на всю Степь от Таны до Гелона.

Зиндра невольно всхлипнула.

Отец мечтал о том, чтоб в дом пришли слава и достаток, а там, глядишь, перебрались бы в селение какого-нибудь ксая, потому как везде рады доброму оружейнику. А то и в большой город, такой как Гелон. Да хоть и к йованам: те за хорошие мечи серебром по весу платят. Но в своих попытках нашел лишь смерть.

Еще он мечтал о сыне. Но три братика Зиндры умерли совсем маленькими, а потом мама родила мертвого мальчика и ушла за ним в страну теней… Мачеха же так и не забеременела в новой семье, хотя уже имела двух дочек.

А еще вместе с отцом погиб его помощник, русоволосый и улыбчивый молотобоец Келегаст, которого прочили в мужья Зиндре. И если б не то несчастье, она была бы уже мужней женой и, наверное, носила бы во чреве его ребенка. Но, может быть, с Яром ей повезет наконец?

Только тут Зиндра почувствовала, насколько устала: весь день как-никак рыбу вялила, да еще и гадание словно выпило остаток сил… А, ладно, уж будь что будет!

Устроившись поудобнее, она натянула ветхий войлочный кафтан на голову и свернулась калачиком. Собиралась лишь передохнуть самую малость, но незаметно для себя задремала, а дрема вскоре сменилась сном…

Сон этот был глубок, как бывает глубок сон молодого здорового тела. Потому она не услышала далекого конского топота и криков, остервенелого лая собак, не увидела, как над холмами взметнулось бледное зарево пожара, окрасив кровью воды Дан-Абры…

* * *

Наутро Зиндра обнаружила, что проспала все на свете, и, стало быть, никак не миновать ей по меньшей мере крутого разговора с мачехой, а то и жаркой порки. Рука у Хоа была не очень тяжелой, но зато если уж разойдется, то и не знаешь, куда прятаться. Сразу после гадания Зиндра намеревалась бежать домой со всех ног, но теперь торопиться смысла больше не было. Она неспешно собралась и, сполоснув лицо у крошечного родничка, направилась к Конской Гриве.

Вообще-то, Зиндра давно понимала, что вот уже пару лет как превосходит Хоа силой, но отказать мачехе в покорности ей и в голову не приходило. Как можно, пусть она и приемная, но ведь родительница же! Да и родных своих дочерей, Онгу и Рису, она вовсю стережет…

Солнце поднялось уже высоко, туман в ложбинках рассеялся, и густо пропитавшаяся росой трава мочила ветхие постолы. И вся пробуждающаяся степь звенела пересвистом и щебетаньем птиц, жужжанием и стрекотом насекомой мелочи, шелестом листьев и трав. Острые запахи шалфея, донника, полыни наполняли воздух густым медовым духом, так что голова иной раз кружилась, точно и вправду от чаши хмельного меда.

Зиндра и не заметила, как дошла. Встревожилась она уже возле самой деревни.

Все почти так же, как прежде… Вот взгорок, на котором они с Яром играли малышами, вот высохшие кусты… Но откуда этот запах горелого дерева и… и еще чего-то, загодя страшного, хотя неведомого прежде? Случился пожар? Или еще что иное, много худшее?!

Вот с этого холмика уже должно быть видно село. Уже распахнулся горизонт, открывая широкую пойму, заросшую камышом и ивами, излучину широкой реки, плавно текущей к югу…

Но Конской Гривы не было.

Вдоль берега реки, словно гнилые зубы старого черепа, высунувшегося из осевшего могильника, скалился ряд закопченных очагов. А где же деревня – землянки, вытащенные на берег лодки, телеги? Где, наконец, люди ее йера?

Оцепенев, девушка подошла к тому, что было ее родным поселением. Впилась ногтями в ладонь, чтобы хоть что-то – пусть даже боль! – оставалось прежним в этом невероятно изменившемся мире.

Жилища тихо проседали, дыша уже прогоревшими кострищами. Чернели ребра высоких плетней.

И стойкий, не сдуваемый никакими ветрами запах горелой плоти коснулся ее ноздрей.

Промелькнула мысль, что человек не мог этого сделать. Наверняка это сотворили темные демоны, слуги Вийу, а может, а может быть, и сам Качей, Жнец душ. Зиндре почудилось, что сюда уже мчатся в вихрях земного праха демоны тьмы, раскрывая ледяные жестокие очи… Ужас, лютый ужас!

Но Зиндра не побежала, а медленно побрела вдоль того, что совсем недавно было домами. В ее душе уже не оставалось места для ужаса.

Вот жилище старого Аспаруга. Не жилище – руины его, по-прежнему самые обширные в йере…

«Как же! – отпускал язвительные замечания старейшина, когда кто-то сомневался в его словах. – Ты из меня дурака-то не делай. Ты по сказам, быличкам да по басням бродяг всяких судишь. А я до Ра ходил, я в Небесные горы ходил и по Янтарной дороге аж до истоков Дан-Абры. Думаешь, из ума выжил?»

Теперь он лежит где-то там, под руинами, и от него веет мертвым молчанием.

Вот жилище знахарки Зрины, матери Гелы. Теперь на месте полуземлянки – рыхлый холмик, из которого торчат лозины каркаса да еще сверху валяется отрубленная девичья ладонь, сжатая словно бы в смертной муке. Или и вправду в ней?

Вот груда головешек и обугленных бревен на месте жилища старой Вейги. И Зиндра сперва не поняла, что это за странный черно-белый камень венчает развалины… А потом в ужасе закричала.

То был обгоревший человеческий череп, оскаливший широкую пасть с молодыми зубами – крепкими, белыми.

Яр… Суженый…

Сердце вдруг остановилось, замерев на несколько мгновений, показавшихся невозможно долгими. Девушка закричала – по-звериному дико и протяжно. Как будто с ней закричали все их с Яром не рожденные дети…

Сколько прошло времени, она не помнила толком. В себя пришла, обнаружив, что стоит, запрокинув голову, точно хочет высмотреть где-то в небесах лик милосердной Апи. Веки Зиндры при этом были плотно смежены: богиню можно видеть и так. Но когда она снова распахнула глаза, то сразу уперлась взглядом в три головы на шестах, воткнутых посреди селения. Та, что слева, принадлежала старому Кубраду, рыбаку и жрецу Дан-Абры, справа – знахарке Зрине, а та, что в середине, – Аспаругу.

Шесты с насаженными головами, подобно великанским иглам, прошивали жесткую сухую шкуру земли, знаменуя конец ее йера и всей ее прежней жизни. Конец мира, в котором она жила…

Но где же уцелевшие односельчане? Не могли ведь всех убить? А даже если б и убили, должны ведь остаться тела погибших?

Или их угнали в полон? Тогда есть надежда…

У Зиндры хватило дыхания одним махом взбежать на отлогий песчаный взгорок берега – и вот тут она рухнула на колени.

Уничтожив деревню, враги не похоронили никого. Сами или руками немногих пленников, они просто стащили трупы к берегу и спустили в Дан-Абру, в добычу сомам, ракам и водяницам.

Почти всех уже унесло течением. Только вдали плыли несколько тел, на которых, поклевывая, уселись по-хозяйски чайки да, застряв на отмели, колыхалось тело Мирты, троюродной тетки отца, все еще прижимавшей к груди годовалого сына Росмика… На русой головке малыша кроваво сочилась рубленая рана.

Тут глаза Зиндре милосердно застлала серая пелена. Но даже сквозь мглистый сумрак она будто воочию увидела, что тут творилось совсем недавно. Как метались в ужасе люди, ничего не понимая, падая под акинаками[16] и ударами пик. Как с хохотом гнались всадники за бегущими, кого ловя, кого рассекая на скаку мечами.

Вопли ужаса, яростная брань врагов, собачий лай и конское ржание. Ликующе орали находники, бросая лошадей прямо на мечущуюся толпу. Всадники, размахивая плетками и мечами, сшибали стариков и женщин, топтали собак, арканили петлями девок, валили в траву, насиловали скопом…

А потом, связав сыромятными ремнями уцелевших, погнали их с собой, чтобы продать на торжище.

– Всех сгубили, всех! – шептала она.

Что ж это за род такой? Что за люди в нем? Безжалостные, кровожадные звери, а не люди. Чудища, отверженные богами. Проклятые на веки вечные…

Шатаясь, она добрела до своего бывшего жилища. Полуземлянка не была сожжена, но входной проем зиял выбитой дверью. Беспомощно поблескивали скованные еще отцом петли: никого они не спасли.

– Матушка? Матушка Хоа?! – зачем-то окликнула Зиндра. – Онга, Риса?

Постояла, прислушиваясь к тишине, и вошла под оскверненный кров.

В жилище было темно. Очаг давно потух, выгорев дотла, и разжечь его было нечем – огниво и трут или затерялись где-то в раскиданном хламе, или стали добычей чужинцев.

Все сколько-нибудь ценное грабители, конечно же, выгребли. Пол был усыпан черепками глиняной посуды, среди них лежала домовая статуэтка Табити – тоже разбитая, без рук, с отколотой головой.

С колотящимся сердцем Зиндра уселась прямо на землю, вздрагивая от каждого шороха. Затем встала и побрела куда-то.

Она сейчас не просто чувствовала, а точно знала, что уже мертва. Почти так же надежно, как если б ее убили в селе вместе с прочими. Даже нет: молодых девок и баб часто угоняли на продажу, а сейчас…

Впереди не было ничего. Разве только лютая смерть в пустой степи: от голода, от волков, да от чего угодно.

Просто от усталости, когда бредешь куда глаза глядят, а потом падаешь. Или от рук первых же встречных находников, потому что Зиндра твердо знала: не сдастся она, не позволит насиловать себя, связывать и вести на рабский рынок, как козу бессловесную…

«Я умру… – подумала о себе, как о ком-то другом. – И череп с оскаленными зубами – мой череп – тоже насадят на палку. Или кто-то отпихнет его с дороги постолом… никчемные остатки чужой жизни».

Но если душа ее и была уже наполовину мертва, то вся память тела оставалась живой, даже обострилась. Поэтому девушка успела рухнуть в высокую траву раньше, чем показались они.

Выехавшие неспешно направили коней к берегу. Впереди едущий, муж громадного роста, двигался важно, голову держал высоко и что-то весело втолковывал второму, бородачу на таком же добром коне. Третий всадник, видом поплоше, молча трусил сзади.

Зиндра смотрела, как они медленно едут мимо почерневшего сарая с рухнувшей крышей в сторону реки. Вот они остановились, и… Зиндра еле сдержала крик. Она узнала высокого.

– Сайтаферн… – неслышно пробормотали ее губы.

Несмотря на расстояние, она хорошо разглядела его. На нем был бронзовый чешуйчатый панцирь-хотыхтай, ремни перевязи были украшены золотыми пряжками и бляхами. Края короткого темно-синего плаща, крашенного вайдой[17], были скреплены приметной золотой фибулой[18].

И ее она тоже узнала.

Зиндра вжалась в песок, спрятала лицо, молясь всем богам, чтобы не заметили.

– А тот сколот отчаянный был, даром что старый, а на тебя с лесиной выскочил… – цедил бородач.

– Верно, – с неудовольствием признал Сайтаферн. – То-то была бы досадная погибель для такого, как я! Хорошо, что Казаз успел дерзкой скотине голову раскроить.

– А вообще зря мы вернулись, вряд ли кто выжил. А коль и выжил, так пусть живым уходит – его счастье. Всем расскажет, каково дань вовремя не платить да своих защитников обманывать…

– Ты прав, пожалуй! – согласился Сайтаферн, на сей раз уже спокойно. – Да только вряд ли расскажет. Кому? Какой окрестный род сейчас беглых приютит? Дань мы с них самих взяли такую, что теперь им разве что жребий бросать, кого жрать зимой будут…

– А вот кровников ты себе нажил – не умиротворить, – вдруг произнес третий всадник, хотя ему, по всем признакам, следовало бы молчать.

– Ты – старый друг моего отца, – пророкотал предводитель аорсов, не оборачиваясь, – потому тебе много позволено. Но не используй это слишком уж часто…

– А разве не так, господин мой и повелитель? – Неказистый спутник Сайтаферна совершенно не смутился. – Или, думаешь, мужчины этого рода не будут мстить, а изъявят тебе покорность после того, что было сотворено здесь?

– …И не подвергай сомнению то, что решил твой повелитель, – продолжил Сайтаферн уже вновь спокойно. – Ты видишь лишь то, что с седла разглядеть можно, а я – с высоты орлиного полета. Не нажил я кровников, и покорность тоже приносить некому. Еще вчера те, кто был послан загодя, прошлись по мужским кочевьям. Так что все возможные мстители… умиротворены.

Не было слышно, что произнес третий – если он вообще ответил хоть что-нибудь. Стук копыт удалился, а вскоре и вовсе стих…

Сердце Зиндры второй раз за сегодняшнее утро остановилось и замерло, а потом все же снова стукнуло. Жизнь продолжалась.

Но это была чья-то чужая жизнь. Какой-то другой девушки, не дочери Анги и Кея. Или вовсе дикой степной твари – волчицы или лисы… Все равно кому-то из них вскоре достанется то, что пока еще принадлежит Зиндре, – ее плоть.

Между тем солнце склонилось к закату. Девушка сумела отогнать морок отчаяния, заставила себя подняться и сходить к берегу реки за дровами – там, среди разбитых лодок и сараев, она отобрала несколько сухих обломков покрупнее. Хвала Великой Матери, огниво тоже нашлось. Но развести костерок Зиндра так и не собралась. Тяжело побрела под закатными лучами сквозь мертвую Конскую Гриву. Иногда нагибалась, иногда заходила в уцелевшие землянки, собирая то, что хозяевам уже не понадобится, а ей поможет прожить еще день или месяц.

Первым делом она залезла под застреху своего дома и вытащила легкий березовый лук, с которым, как и многие сверстницы, по осени охотилась на дроф и зайцев. Хорошая жильная тетива пропала вместе с прочим добром, но нашлась конопляная – хоть что-то… Вместе с луком там хранился холщовый горит[19] и в нем пять стрел с костяными навершиями: притупленными, охотничьими, для мелкой дичи. Убить человека такой стрелой получится, если только попасть в шею или в глаз.

Потом Зиндра свернула к руинам отцовской кузни и вытащила из-под столбика покосившейся коновязи промасленную тряпицу – в ней она хранила обломанный почти у рукояти серп. Его мастер Кей купил на торжище с прочим железным ломом, думая перековать на что-то дельное, как раз накануне своей нелепой гибели, – и о нем забыли после всего случившегося. А вот дочь нашла и сберегла, кое-как поправила его на очажном камне, затем вырезала острием серпа из старой уздечки несколько ремешков и старательно обмотала железо со стороны слома. Получился не очень ухватистый, но грозный в умелых руках нож-коготь.

В камышовой крыше хатенки старой Аргимасы девушка обнаружила стрелу, не выдернутую в горячке находниками Сайтаферна, и присовокупила к имевшимся. Внутри жилища старухи прихватила еще пару сухих пустых тыкв – запас воды в дороге лишним не будет.

В дороге…

Куда она пойдет, Зиндра еще толком не решила, хотя уже догадывалась.

Еще нашла туес с сухими кореньями: на них, как и на тыквы, храбрые багатары не польстились. А в доме Аспаруга Зиндра обнаружила подлинное сокровище – валявшийся на глинобитном полу пустой кожаный бурдюк из-под кумыса без горловинной затычки. Должно быть, мародеры вылакали напиток на месте, а потом отшвырнули бурдюк и тут же о нем забыли.

Затычку она вырезала из подходящей деревяшки: вода в степи – первое дело.

Уже уходя, вдруг увидела сорванный со стены шитый войлочный ковер с пасущимися ланями, запачканный свежей кровью. Старейшина так гордился им: мол, пусть старый и вытертый, все равно такие только у ксаев в их беловойлочных юртах есть! А теперь даже и могилы у Аспаруга нет, чтоб положить его вместе с прочими любимыми при жизни вещами…

Так, обойдя уцелевшие дома, она набрала не очень увесистую торбу разных нужных мелочей, всякий раз прося прощения у хозяев. Здесь – медную иглу с мотком нити из конского волоса, там – пару сушеных рыбешек, сбереженных кем-то к ужину; заветренный, как камень, кусок копченой баранины и пару луковиц, репку и мешочек проса… В доме тетки Мирты – да будет ей в Йерее благо! – уцелел маленький изящный горшочек из красной глины. В нем делали терновый взвар, а Зиндре пригодится для похлебки: горячая еда придает сил в дороге.

С этой горькой добычей, наследством соседей да родичей, девушка вернулась в дом. Как бы то ни было, эту последнюю ночь она проведет под родным кровом.

Живот уже подводило, но хуже голода мучило осознание случившейся беды. А еще не оставляли воспоминания.

* * *

Это произошло всего через несколько дней после того, как Яр в первый и последний раз заключил ее в объятия…

Когда они вернулись из рыбачьего становища в Конскую Гриву, она была пуста и непривычно тиха. На единственной длинной улице, вытянувшейся вдоль реки, не было никакой суеты. Зато из каждого дома доносились пьяные возгласы, перемежающиеся женским визгом… На околице еще горел костер, попыхивая синеватыми углями, а большой медный котел лежал рядом, опрокинутый. Вокруг костра валялись до донышка вылаканные бурдюки кумыса, коровья требуха и обглоданные кости; вокруг них грызлись собаки селения.

Она не сразу поняла, что происходит. У амбаров стояли запряженные волами телеги, и незнакомые мужчины, потрясая плетьми, а то и пуская их в ход, заставляли женщин выгребать все дочиста. Женщины с плачем бросались им в ноги, но чужаки были неумолимы и с какой-то странной, прежде ни от кого не виданной злостью отпихивали несчастных. Зиндре было известно, что в амбарах, расположенных в самой деревне, хранился не весь припас: женщины, зная, что по весне неизбежно будут выскребать все сусеки, бóльшую часть урожая обычно прятали в зерновых ямах, что на дальнем склоне крутого красноглинистого холма за Конской Гривой. Но сейчас там тоже стояли повозки, и кипела такая же злая суета.

– А оттуда почему вывозят? – с ужасом спросила Зиндра у подружки, с заплаканными глазами пробегавшей мимо.

– Ой, нашего старейшину застращали – на кол посадить сулились! – ответила та. – Он и сказал им, куда деваться!

– Но почему? Мы же заплатили дань!

– Война у них какая-то… С меотами[20] какими-то… Потому воля царская вышла!.. И еще что-то орали, я не поняла.

– А как же мы?

– Вот и старый Руй тоже спрашивал, а они смеются: мол, в Дан-Абре рыбы много – прокормитесь…

Зиндра ужаснулась. С их вершами, с их давно не обновляемыми сетями на зиму едва хватало наловленного за все лето, и это еще с прочим припасом. Хорошо, если того, что они добудут за остающиеся месяцы, хватит до середины зимы. А что потом? Смерть всему селению?

– А как же мы?.. – повторила она. Но ей никто не ответил.

Теперь, чтобы просто остаться в живых, придется ловить рыбу и под моросящим из сизых туч дождем, и, пожалуй, под первым снегом… Многие женщины и юнцы слягут, простудившись в ледяной реке, а кто-то наверняка умрет от удушающего жара и лихорадки… Но гораздо больше народу умрет весной, когда кончится пропитание.

А скотина? Всю придется зарезать… И чем тогда жить на будущий год?

Тем временем полюдье закончилось: не так уж много было зерна в амбарах и потайных ямах. Но это было еще не все. Воины поехали по селению, стуча в двери рукоятями плетей и мечей, вытаскивая упиравшихся женщин из их обиталищ, сгоняя на майдан. Предводитель чужаков, судя по всему, намеревался произнести речь.

На площади собралась вся деревня. Община бурлила. Гомон шел отовсюду, люди спорили, кричали, плакали. Посреди селища, на площадке для собраний, красовалась груда добра: полутуши копченого мяса, сушеная и соленая рыба, вьюки с зерном и пара тюков войлока…

Пришельцы обступили толпу женщин со всех сторон, то отпуская блудливые шутки, то чуть ли не наезжая конями. Порой вытягивали кого-нибудь плетью по спине – не злобно, в четверть силы.

А вот и вожак, громадный аорс с изуродованным глубоким шрамом лицом, – словно кто-то разбил ему башку и криво склеил, как треснувший горшок. Зиндра про себя сразу же прозвала его «шрамоносцем».

Конь его был украшен богатой сбруей. На роскошной пекторали-нагруднике изображено нападение барса на зубра. Глаза барса – небольшие золотые кружки, такие же – на лапах. Конская голова была прикрыта кованым налобником, а венчающие его рога, целиком выкроенные из плотной кожи, делали скакуна похожим на чудище из сказок. Отростки рогов оканчивались кисточками конского волоса, окрашенными в багряный цвет… Любил воин своего коня и не жалел на его украшение ничего. Настоящий багатар!

А если у кого и возникло бы сомнение, то при взгляде на его шлем исчезло бы вмиг. Потому что купол этого шлема покрывала лицевая половина человеческого черепа без нижней челюсти.

Уж какого врага почтил таким образом страшный аорс – одни боги знают!

– Внимание и повиновение! – Стоявший рядом с ним бородатый сармат взмахнул плетью в воздухе. – Благородный Сайтаферн будет говорить!

Гул голосов быстро смолк. Только тогда шрамоносец начал речь:

– Давно уже живете вы все в мире… Не помня прошлых обид, цари земли аорсов взяли не чужой им народ сколотов под свою руку. Давно нет войн и смут, хотя в былые годы воины вражеских племен и разбойники – и даже чужинцы йованы – врывались в ваши селения, грабили их, жгли, убивали, глумились над женщинами и девами. Так было. Но этого больше нет! Вот уже двадцать лет как на ваши селения не осмеливается напасть ни один враг, ибо вы под рукой великого Гатая.

Голос воина звенел над становищем, вгоняя в оторопь людей своей мрачной силой. Аорс явно привык отдавать команды, перекрывая шум сражений…

– У вас вдоволь скота – и не жалких овец, а добрых коров! В половине домов – бронзовый котел. Прежде этого не было!

Селяне робко поддакивали. Да, действительно, жить было можно: даже у самых бедных имелась если не корова, то хоть коза и пара хороших расписных глиняных горшков, слепленных не руками, а на кругу. У старейшины в доме есть даже ковер. Да, прежде этого не было. Да, прежде враги жгли селения, уводили рабов, угоняли стада, глумились над женщинами – и не было спасения от них… Так что пусть аорсы берут все, что им надо, добром!

Все равно ведь возьмут…

– И сейчас мы бережем вас от злобных меотов, которые мечтают превратить всю степь в пастбище для своих коней, а вас – в жалких рабов! – Сайтаферн, казалось, надулся от собственной важности, точно петух перед робкими курочками. – Но с чем вы отправляете нас на битву? С сушеной рыбой и плесневелым ячменем? Вы же выставили нас на посмешище перед всем войском!

Женщины заголосили:

– Да нет же у нас ничего больше, хоть чем поклянемся, ардар! Да на смерть же голодную вы нас… Да без крохи малой вы же нас оставляете!

– Опять война! – прозвучал одинокий женский голос, бесстрашнее прочих. – Три лета тому на север ходили, на будинов[21], – и сколько наших тогда полегло! Умирать – нам, а добыча – царю?!

Сайтаферн угрюмо поискал взглядом наглую бабу и, не найдя, сделал вид, что не слышал.

– У меня тебе дар имеется, великий вождь, – целая бочка отменной соли. – Аспаруг торопливо выбрался вперед. – У йованов и то такой нет. У северных людей выменянная, из глубины добытая….

– На что мне твоя соль? – рявкнул Сайтаферн. – Мы сами ее продаем! Яйца твои высохшие солить? Имейте в виду: не заплатите сколь надо, ксай Гатай заберет в уплату ваших детей. А уж сколько и каких, решу я!

Женщины застонали.

Из толпы выскочила седая уже вдова гуртовщика Смуна, что гонял табуны в самую Тану, пока не подхватил злую горячку.

– Вот! – На ее скрюченной ревматизмом ладони тускло блеснуло золото. Зиндра различила изящную заколку для плаща – фибулу, сделанную в виде дракона, кусающего свой хвост.

– Возьми, сынок, – родовое добро! От деда досталась, что с Савмаком ходил на даков… Прими за йер наш…

– Скажешь тоже, «от деда»… – сказал, как хрюкнул, шрамоносец, – небось, могилу царя древнего разрыли… Ну да ладно, вещица золотая, за такую можно доброго коня взять…

– Сынок, – пробормотала Алга, – за такую трех коней взять можно…

– Молчи! – Сайтаферн свирепо вытянул ее плетью по спине, так что лопнуло ветхое сукно. – Какой я тебе «сынок», овца старая? Но так и быть, спустим вам на этот раз! Но это мы, царевы слуги. Пусть ксай Гатай решает: помилует – живите, а нет – как Папай[22] положит…

Ноги старухи подкосились, она упала лицом вниз. Сквозь разорванное одеяние был виден кроваво-синюшный рубец, рассекший старческую кожу.

– Да будет это вам на память! Чтобы не забывали, как нас надо встречать!

Аорс сплюнул сквозь зубы, развернул коня и поскакал прочь. Воины потянулись за ним; заскрипели груженные добром арбы…

Зиндра всхлипнула. Видать, даже та воинская добыча, которую мужчины сберегали в степных ухоронках, оказалась чересчур бедной. Или, может быть, мужчины слишком медлили с ней расстаться, до последнего надеясь, что «черный день» еще не наступил. Или аорсы сами не дали им времени и возможности ее из этих ухоронок достать.

Так или иначе, но неведомый царь аорсов решил, что мало заплатил их род и что спускать этого не полагается. За это и убили их всех. Кроме нее. Да и ее тоже.

Потому что одиночке не жить в этом страшном мире.

Одиночке просто не выжить в степи, даже если удалось запастись чем-то на первое время.

Порой они появлялись, такие одиночки. Беглые рабы и пленники, изгои, нарушившие законы рода, убийцы и злодеи или чудом выжившие обитатели разгромленных селений и кочевий… Всем им судьба уготовила одно: те, кто спасся от погони, от стрел и копий встречных воинов, от голода и зверья, умирали в зимние холода, и обмерзшие тела их находили у прогоревших костров.

Была робкая надежда, даже не надежда, а тень ее: выйдя к людскому обиталищу, попросить приюта и милости. Иногда ответом становится меткая стрела, иногда – равнодушное молчание… Бывало, впрочем, и принимали. Редко, очень редко…

Девушка вспомнила, как пять лет назад, в последний месяц зимы, к окраине Конской Гривы вышел изможденный оборванец и, рухнув на колени, распростерся ниц. Он лежал так с восхода до полудня, но никто не вышел к нему: йер и сам доедал последнее. Тяжело поднявшись, пришелец ушел в густеющую мглу, не проронив ни слова…

Но даже если ее приютит какая-то из общин, раскиданных в степи, или кочующий род, кто сказал, что беды ее на этом кончатся? Кочевники в плохие годы продавали даже родных детей, иногда в обмен на неполный вьюк зерна. Когда наступал неурожай, работорговцы Ольвии хорошо зарабатывали на «человеконогом» товаре.

Ольвия. Ольвия…

* * *

Над степью взошла луна, и девушка наконец-то забылась. Ей снилось, что она идет по ночным облакам в небе, весело напевает что-то, а звезды нашептывают ей важное и мудрое.

Вот только никак не получалось вспомнить ни слов своей песни, ни голоса звезд…

Проснувшись среди ночи, она сразу вспомнила все, но это был не разговор со звездами, а то, что произошло в наземном мире. Долго лежала Зиндра, вглядываясь во тьму бывшего своего жилища. Лежать бы так и лежать, не чуя себя, пока полузабытье не перейдет в смертный сон.

А может, это уже он и есть? Может, это уже и не жизнь? Может, Вийу забрал ее к себе?

Зиндра сунула руку в котомку и нащупала мамину память.

Мягкие фигурки птиц сшиты из тонкого войлока и набиты шерстью и сухой травой. Изящный силуэт, узнаваемые линии… Мама – ее родная мать – была мастерица…

Боги проявили милосердие, взяв маму с земли до того, как исчезло ее селение. Может быть, Зиндре лучше тоже… самой… – вдруг шевельнулась какая-то отрешенная мысль. И всего-то подняться на крутояр над омутом – и шагнуть… Дан-Абра примет ее и упокоит на дне, как всех прочих из ее рода… Там, в Йерее, она встретит и маму, и отца… И Яра…

Вскочив с лежанки, Зиндра выхватила самодельный нож и глухо, почти как настоящая волчица, зарычала невесть на кого.

Нет, не время, только не сейчас! Ведь она не совершила того, к чему призвана судьбой: не отомстила чудовищу со шрамом, аджаху в людском обличье!

Но для этого требуется выжить. Значит, сперва надо найти пристанище…

* * *

…Степь раскалена солнцем, как огромная сковорода, посередине этой сковороды – одинокая человеческая фигура. Бредущая пешком, хотя степь пеших не любит.

Выскакивают из нор суслики и, стоя на задних лапках, умывают хитрые мордочки. Тонко пересвистываются друг с другом.

В пустом синем небе, лишь чуть пониже солнца, распластался коршун, такой же одинокий, как тот или та, кто идет по земле. Больше нет ничего живого: ни в знойной высоте, ни на рыжем просторе горячей земли. Эту землю многочисленные племена зовут по-разному, но значение всех наименований чаще всего означает «Дикое поле».

Того или ту, кто идет через степь, изнутри гложет и грызет тоска. Разъедает душу ржавчиной. Понемногу убивает.

С восхода солнца до заката Зиндра прошла сотни перестрелов и не видела ничего живого, кроме бесчисленных сусликов и стайки голенастых дроф, но и те, и другие знали опасность человека с охотничьим луком, так что на выстрел не подпускали. Еще она заметила белого луня, который, сидя на камне, расклевывал останки зайца. Мелькнула мысль согнать седоголового хищника и забрать недоедки, но тушка косого, должно быть, уже завонялась на солнце, да и не дошла Зиндра еще до того, чтоб жрать падаль.

Целый день в небе – солнце, а на земле – только она. Под раскаленным почти добела куполом небес – необоримая тишина пустоты.

Степь, которая совсем недавно казалась привычным домом, сегодня сделалась беспощадной. Солнце еще не перевалило за полуденную черту, а у девушки уже болели ноги: сыромятные постолы, и так поношенные, судя по всему, вот-вот должны были порваться. Сосало под ложечкой: Зиндра не ела с позавчерашнего вечера. Но идти, по расчетам, оставалось еще пять дней – до Ольвии.

Об этом йованском городе она не знала ничего, кроме того, что там как будто бы живет какая-то родня отца. Но больше идти и некуда…

* * *

На пути ей попались две или три рощицы. В одной собрала диких груш, еще незрелых и твердых, кабану не вдруг угрызть, – но все одно какая-никакая еда. Затем наткнулась на заросли лещины, но орехов ждать предстояло еще долго, а несколько найденных прошлогодних усохли и горчили тленом.

Когда день перевалил за вторую половину, Зиндра попыталась наловить себе саранчи и кузнечиков. Но дело шло слишком медленно: тут уж или останавливаться «на прокорм» и жить вот этим (и кем же тогда она станет?), или идти…

Зиндра молча пожалела о зайце, которого теперь не побрезговала бы отбить у луня, и решительно направилась дальше.

Ей несколько раз попадались речки. Одни крупнее, с галькой, песком, с кустами на берегах, другие мельче, иной раз почти сухие, но всегда с лужами в глинистых углублениях. Так что воды, слава богам, хватало.

Однако силы девушки были уже на исходе. Она брела, как истомленный конь, понукаемый жестоким наездником, и в какой-то миг вдруг забыла, куда идет, почему над головой уже не яркая синева, а темнеющий ковер, усыпанный звездной пылью…

«Я – Зиндра, дочь Аграма и Аспы из Конской Гривы!» – пришло воспоминание. Но ведь давно нет ни отца, ни матушки, ни даже мачехи… Ни любимого, ни друзей…

Зиндра вспоминала отрубленные головы на шестах, скалящийся в последней прощальной улыбке череп Яра, медленно уплывающее тело Мирты… А потом – блеск золота на доспехе Сайтаферна…

Слез уже не было, но она снова пожелала себе смерти вместе со всеми. Чем, конечно, прогневала Мать-Апи: раз судьба сохранила жизнь, то грех жаловаться на такое!

Но Мать отходчива. И Зиндра продолжала жить, пускай через силу: каждый шаг не только отдавался болью во всем теле, но и багровыми искрами вспыхивал в глазах.

Наконец она остановилась возле рощицы, над которой взошла недавно (или уже давно?) обманувшая ее луна. Положила под голову мех, укрылась кафтанчиком и стала ждать, пока придет сон.

Сон не пришел. Зато пришла мачеха…

Она спешила к Зиндре с длинной хворостиной в руке, за что-то выговаривая, только слов не было слышно. А потом подошла ближе, перестала браниться и бросила хворостину. Зиндра припала к ее груди и разревелась, как в детстве, ощутив тепло живого тела и неумело ласковое прикосновение огрубевшей ладони к волосам. Вдруг стало ясно, что ничего страшного не произошло, что все это был сонный морок. И что теперь они с названой матерью будут любить друг друга, заботиться друг о друге и о младшеньких девочках, и все пойдет на лад, и Яр станет ее мужем… Все обязательно будет хорошо, все уже начинает становиться хорошо…

Глаза Зиндры были мокры от слез – она плакала и плакала, не просыпаясь.

* * *

…Кто-то грубо толкнул Зиндру в бок – раз, и другой, и третий. Она открыла глаза, рывком вскочила. Было утро – и она была не одна.

– Вот так кобылица от стада отбилась! – раздался насмешливый женский голос. Глаза Зиндры слезились со сна, и она все никак не могла хорошенько рассмотреть, кто стоит перед ней, – одно золотое сверкание. Она попыталась схватиться за оружие – ножа не было, лука тоже. Потянулась было к посоху – и обреченно замерла.

– Ты, милая, добрый клинок носишь, хоть на самого Митридата выходи! – голос по-прежнему был высокомерен. Двумя пальцами разбудившая ее насмешница держала обломок серпа – с явной брезгливостью, как дохлую мышь.

Зиндра наконец рассмотрела ту, которой принадлежал голос, а теперь и нож. Перед ней стояла невысокая, но плотно сбитая женщина лет тридцати, черноглазая и русоволосая, в мужском белом колпаке с черной кисточкой и добром панцире-бахтияре, с золотой гривной на груди. Под доспех была надета рубаха переливчатого шелка, ценимого степняками не за красоту, как у глупых йованов, а потому что носившего его не трогали вши.

Зиндра перевела взгляд вниз, на ноги насмешницы: штаны широкие, прямые, с разрезами внизу, из-под них торчат носы красных сафьяновых сапог. Сбоку, на поясе, – меч в золоте. Да не простой, а настоящий акинак.

Этому девушка изумилась больше, чем всему остальному. Акинак – родовое оружие, его нельзя ни купить, ни подарить – только получить по наследству старшему сыну… Или снять с трупа прежнего владельца.

Своего коня женщина держала в поводу, за ней сгрудилось еще с дюжину верховых. Все – девушки, вооруженные и одоспешенные, хотя и не так добротно, как их предводительница. Мечи были только у двух или трех, у прочих – копья со старыми сточенными наконечниками. Зиндра, дочь кузнеца, это заметила сразу.

Все оценивающе поглядывали на свою находку. Или на добычу? Кто же она для них?

– Говори, откуда и кто? – словно подслушав эту мысль, распорядилась предводительница, отшвыривая серп. – Далеко ли твои?

– Нету… моих больше…

– А ну, говори толком! – прикрикнула женщина.

Зиндра путано и торопливо рассказала о том, что случилось с ее селением, под конец уже всхлипывая: слезы откуда-то вдруг снова появились. По мере рассказа лица девушек мрачнели, пару раз с их уст слетели такие слова, какие не всякий воин выговорит даже спьяну или в горячке боя.

– Та-ак… – протянула воительница, когда Зиндра закончила рассказ. – И ты прошла отсюда аж с Дан-Абры?

Девушка лишь закивала.

– Зовут-то тебя как?

– Зиндра… Зиндра из рода Варка… Правнучка самой Амаги, – зачем-то добавила она.

– А почему не Табити? – фыркнула одна из девушек, высокая и со шрамом на щеке, сразу заставившим вспомнить Сайтаферна.

Неожиданно для себя самой Зиндра, яростно вскрикнув, рванула ворот рубахи. Старая посконь разорвалась, обнажив ключицу и острую грудь…

– Верно. Тамга волчья… Не врешь! – одобрила старшая. – Ну, девы, что думаете? Что будем делать с этакой вот нежданной?

– Сначала нужно бы накормить ее, ардара, – произнесла еще одна из воительниц, румяная и черноволосая. – Да и вина бы ей дать… после такого-то…

– Верно… – вновь кивнула та. – Давайте, сестры, – привал! И так уж всю ночь скакали. А ты, Меланиппа, неси того фалернского, что на барана сменяли. Так как, говоришь, зовут тебя? – обратилась она ко все еще напряженно замершей девушке.

– Зи-и… – Не успев закончить, Зиндра почувствовала: можно. И, рухнув наземь, наконец-то разрыдалась.

– Нет уже того имени, – с сочувствием произнесла та, кого назвали ардарой. – Раз ты из рода Варка, то и будешь Варкой. И не реви – волки не плачут…

Глава 2

Два года спустя. Местность неподалеку от Ольвии

Зиндра затаилась в заросшей кустарником балке. Увиденное ее не радовало – казалось, по степи ползет длинный многоглавый змей, лязгая клыками мечей и бронзовой чешуей. Он выползал, извиваясь, из пыльного облака и растворялся в прозрачном знойном мареве…

Она беззвучно шевелила губами, повторяя про себя и загибая пальцы, как учили ее старшие.

– По трое… десять… десять… ах ты, пропустила! Десять… еще десять…

Когда пальцев на руках перестало хватать пятый раз, колонна наконец оборвалась, оставив лишь с дюжину пылящих по сторонам легких всадников – дозорных, прикрывающих тыл. Вскоре они унеслись следом за основными силами, и лишь тогда Зиндра отползла назад, не зацепив ни один листок, не хрустнув ни одной веточкой.

– Две сотни, не считая дозорных… – выдохнула она в ответ на вопросительный взгляд Оны.

– Кто ведет? – осведомилась Хунара.

– Не разглядела. Но тамга у головного на стяге – два коня.

– Да… – протянула Хунара, – ксай Булун, значит… Шибко рассердился, видать, на Скилура. Сильно не любит, когда на его стада покушаются… Ну добро. Варка, возвращаемся к нашим!

Девушка, свистнув, подозвала скакуна и одним махом вскочила на его спину. Джигетай, немолодой уже, но крепкий жеребец с тарпаньей примесью, был помельче обычного степняка, однако резв и послушен. Быстрой рысью три прознатчицы направились прочь, подальше от пути, которым шло войско ксая Булуна.

Степь летела им навстречу, седая, в темных проплешинах пожарищ, в рябинках сусличьих нор. Цокот копыт сливался с криком птиц, с треском взлетавших прямо из-под конских ног потревоженных кузнечиков. И над всем царил тонкий и горький запах полыни и ковыля.

Бескрайняя степь, трава высотою мало не в человеческий рост и табуны диких коней. А в чистом синем небе кружили соколы. Больше ничего и никого вокруг.

Да, степь-то была родная, но береженого боги берегут. Поэтому девушки долго гнали скакунов вверх по перекатам степной речушки, ныряющей из рощицы в рощицу. Та наездница, что оказывалась позади, каждый раз внимательно высматривала, не следит ли за ними вражий дозор, посланный на всякий случай. Но все было чисто.

Увидь кто Зиндру сейчас из встречавших ее прежде – не узнал бы. Из тощей, кожа да кости, девчонки она за два лета стала настоящей воительницей-эорпатой[23], крепкой, налитой силой. Раздалась в плечах, а доспех сейчас туго жал юную налившуюся грудь. Да и лицом стала не просто старше, но краше.

Доспех-то был прост: панцирь из пластин конских копыт, напиленных ею своими руками в зимние вечера. Этот «лошадиный набор», отшлифованный на песчанике и нашитый на дубленую конскую же шкуру бычьими жилами, не так красив, как бронзовый или железный, но не хуже его держит удары мечей и стрел. Перетягивал его широкий пояс турьей кожи с медными бляхами – подарок Аксианы прошлой осенью, когда Зиндра отбила наскочившего на замешкавшуюся предводительницу ошалелого бродягу.

Зиндра горделиво усмехнулась, вспомнив, как ватага разноплеменных изгоев решила выбить «трусливых баб» из их селения и самим его занять. Большое же разочарование этих бродяг ожидало! Впрочем, для женского воинства дело тоже оказалось не таким легким и победным, как мнилось ранее, когда голова шла кругом от мыслей об амазонках-«мужеубийцах», об их древней славе и почти божественной неуязвимости…

Самое главное – не бескровным оно оказалось.

Улыбка Зиндры померкла. Девушка опустила руку к бедру, ища прикосновения оружия, чтобы утешиться им, успокоить душу.

В ладонь тут же, как морда верного пса, ткнулось бронзовое навершие: добрый меч, с которым она упражнялась каждый день, никуда не делся, он плотно сидел в ножнах. Зиндра мимоходом погладила его и совсем с другим, щемящим чувством приласкала то, что висело на поясе рядом, – грубоватый короткий кинжал на роговой рукояти. Он был выкован бродячим кузнецом-дарганом из того самого серпа, что унесла она из руин Конской Гривы…

Кинжал – свидетель: вместо Зиндры родилась Варка. И она, новая, превыше себя прежней!

Шутка сказать, она теперь Лунная Дева – из тех, о ком рассказывают предания и легенды, повторяемые зимними вечерами у очагов.

И с ней ее подруги. Ее сестры по мечу и по этой высокой судьбе. Почти каждая пришла в их общину тяжелым, а то и кровавым путем.

Вот Фардиса. Жила она себе на севере Таврии в маленьком селении, пока под покровом ночи к их берегу не пристал корабль охотников за живым товаром… Фардиса не помнит, как все случилось и какова судьба ее родных и соседей, – помнит только провонявший гнилой рыбой, солью и дерьмом трюм пиратского корабля. Помнит навалившиеся на нее смердящие чесноком и потом туши.

Корабль выкинуло на берег штормом, и она ухитрилась сбежать, пока пираты, перемежая проклятия божбой, пытались стащить с отмели разгруженное судно…

Алана, как можно догадаться по прозвищу-имени, родом из великого племени аланов. Крепкая, широкая в кости, чем-то напоминающая те изваяния каменных баб, что стоят на курганах… Семья ее бежала из родных земель, поддержав не того царского сына в борьбе за власть. В Диком Поле на изможденных беглецов напали лихие люди («Может, и мои сородичи», – вдруг подумала Зиндра, вспомнив как-то привезенный из набега ворох одежды с аланской вышивкой). Она единственная вырвалась из кольца: вынес их с младшим братишкой добрый конь. Да вот от судьбы не ускачешь, и брат умер от раны через три дня… Одинокие скитания, полурабская жизнь в приютившем из милости кочевье, разбитая о голову насильника корчага, новое бегство и спасительная встреча с амазонками, когда уже думала добраться до первого перелеска да приладить на подходящий сук петлю из кушака…

Меланиппа – совсем другая, изящная и тонколицая, из городских сарматов, к тому же полугречанка, дочь рабыни. Хозяин, разорившись, продал ее, а торговец шкурами и янтарем взял красивую и, по всему видно, неглупую невольницу в подарок вождю, с которым вел дела. Шел он в Степь почти без стражи, понадеявшись на охранную тамгу, да вот попался ему по дороге другой вождь, у которого с приятелем торговца была старая вражда… Спаслась девушка чудом: взявшим богатую добычу головорезам было не до того, чтоб обшаривать заросли вокруг места побоища. А потом чудом же наткнулась на стойбище, где обитали амазонки.

Умела она не только читать, петь и складно говорить, но еще и владела искусством исцеления ран и болезней. В отряде Аксианы, старшей над всеми, юная полугречанка стала лекаркой, а еще заведовала запасами да подсчетом трофеев. Зато на мечах уступала всем, кроме лучницы Саны, – и даже Зиндре, по сию пору еще неумелой в игре клинков…

Саму Сану, опрометчиво отошедшую далеко от семейных угодий охотницу, эорпаты отбили у шайки степных бродяг-изгоев. Возили те ее привязанной к седлу и, не развязывая, насиловали в очередь на стоянках. Десять стрел из десяти, выпущенных ею, попадали в цель на ста шагах. Не раз именно ее искусство выручало маленький отряд…

Тарса и Зарина пали жертвами старых обычаев: внезапно вернувшийся среди ночи муж Зарины застал их милующимися на его супружеском ложе и кнутом выгнал в зимнюю степь на верную смерть. Почти замерзших их подобрала Аксиана.

(Меланиппа говорила, что в городах такое бывает нередко, но Зиндра лишь качала головой: женщину боги сотворили для любви к мужчинам, что бы она там о себе ни выдумывала.)

Еще две девушки, Артвиза и Сакара, были родом из таких же уничтоженных в усобицах или карательных набегах селений, как Конская Грива. Им, правда, повезло еще меньше. Артвизу эорпаты нашли нагой и окровавленной на пепелище и потом дважды отбирали нож, каким она хотела свести счеты с жизнью. Сакару, связанную и в колодках (со строптивыми рабынями не церемонятся), Аксиана выиграла в кости у пьяного ксая в полунищем кочевье…

А вот Фанга была по-настоящему беглой невольницей и пришла к ним самочинно: девушки встретили ее зимой уже на окраине их кочевья. Хоть обычно и не привечала Аксиана беглых, чтоб не ссориться с их хозяевами, но тут без особых разговоров взяла ее к себе, рассудив, что сумевшая продержаться в степи до середины зимы вполне подойдет их дружине.

Бендида, родом фракийка из гетов, голубоокая и русоволосая, ростом была выше их всех и одной рукой легко поднимала Зиндру в панцире и при мече. Тоже бывшая рабыня, хотя и не беглая. Ее везли в Ольвию на продажу, но она заболела, не выдержав дороги. Хозяева каравана, не желая задерживаться, бросили горящую в лихорадке девушку прямо посреди степи, а амазонки подобрали и выходили. Она так и не научилась толком говорить на понятном им языке, но за нее говорили глаза, светившиеся преданной любовью при каждом взгляде на сестер. И увесистая палица в ее длани выручала их едва ли не чаще, чем бьющий без промаха лук Саны.

Анта, добродушная молчаливая северянка, в одиночку приплыла в их края на челноке из лесов много выше по течению Дан-Абры. Она не бежала от мести или врагов, а решила с мечом служить Великой Матери по обету. Для избравшей участь «мужеубийцы» она была на удивление кротка и незлобива, подруги даже переглядывались, в недоумении головами качали.

Бинку, самую младшую, привезла старая бабка, приходившаяся Аксиане какой-то дальней, одна Табити ведает, родней на седьмой воде. Мол, помру – и пропадет без надзора девчонка.

Еще несколько девушек пришли в селение кто пешком, кто верхом – и свои истории рассказали лишь Аксиане: даже кумыс и греческое вино не развязывали им языки.

И, конечно же, сама Аксиана. Их спасительница, повелительница, наставница. Она была настоящей дочерью вождя старого сколотского рода, пусть и обедневшего, – но все равно восходил он к тем древним ксаям, что привели когда-то предков с востока, прогнав киммерийцев.

Семь лет назад ее семья и почти все родное кочевье вымерли от черной оспы, а кого не прикончила болезнь, тех добил голод, ибо соседи угнали стада. Что поделать, закон Степи жесток: ты или тебя. Тогда их осталось трое: она и Хунара с Дараной – две юницы, только-только отходящие от демонской болезни, что навсегда изуродовала их лица. И вот одним весенним днем Аксиана, старшая, опоясалась отцовским акинаком, вручила еще шатающимся после голодовки и болезни девчонкам по копью и луку, а потом сообщила: раз они никому не нужны в этом мире, то отныне будут жить, как прежние Лунные Девы…

* * *

В тот день, когда их пути пересеклись, Зиндра ничего этого не знала. Просто одна из воительниц посадила ее рядом с собой на вытертое седло, и они куда-то поскакали, оставив отряд двигаться по своим делам. Ехали они долго, с короткими привалами, и к вечеру добрались туда, где на холме возвышались руины чего-то вроде крепости, воздвигнутой из необожженных глиняных кирпичей грубой лепки.

Наверно, когда-то это был приют для пересекающих степь караванов, но строение забросили десятки, если не сотни лет назад, несмотря на то, какой труд был в него вложен: посреди двора сохранился облицованный камнем колодец, где до сих пор не переводилась чистая ключевая вода, величайшая ценность в здешних местах. Но, может быть, слишком уж изменились караванные пути. Или еще что-то иное произошло. Поди узнай теперь…

Так это укрепление и стояло, пустое, не нужное никому, понемногу разрушающееся. Пока вновь не наполнилось голосами – одними лишь только женскими, чего прежде не слыхала Великая Степь со времен амазонок… если обитали они ранее в Великой Степи… если вообще где бы то ни было обитали…

В эту крепость и привезла всадница ту, кому надлежало стать новой амазонкой. Привезла и сдала на руки хмурой коренастой тетке, немолодой, с побитым оспой лицом.

(То есть теткой Хунара не была, ей от силы было лет на пять больше Зиндры. Но тогда об этом как-то не подумалось.)

Та осмотрела новенькую с головы до ног, сплюнула, а потом повела в мазанку, приткнувшуюся к глинобитному валу. Таких тут было с дюжину, почти одинаковых, лишь одна заметно больше прочих. А неподалеку высился длинный каменный амбар без окон.

– Вот тут будешь жить, со мной и Гурбой. Спать здесь, где прежде Дзера спала…

Зиндра хотела было спросить, где же теперь эта Дзера, но увидела на подстилке венок из бессмертников и поняла все…

– Вот, – протянула Хунара ей мешок. – Это одежда от нее осталась, что в землю не опустили… Вот кинжал ее. Копье… – Последовал взмах руки в угол, где стояло оружие. – А меч с ней теперь навеки. Да и не по чину тебе пока меч… как тебя там…

– Варка… – произнесла Зиндра свое новое имя.

– Щенявка ты покамест малая, а не волчица, – беззлобно усмехнулась рябая. – А теперь бери котел да неси на ручей – оттирать…

Потом, когда она до блеска оттерла песком котел, был ужин из куска лепешки, сухого жесткого сыра и воды. А уже затем – долгий сладкий сон, в тепле, под меховой накидкой. И счастливое утро, первое утро новой жизни…

Она, потерявшая все, нашла новую семью, новый род, пусть и необычный. Нашла сестер, которые выслушали ее, приютили, накормили, обогрели. Ей не суждена судьба рабыни, ее не отвезут куда-нибудь в Танаис или Ольвию, скрутив за спиной руки сыромятными ремнями и насилуя всю дорогу, не выставят на помост рабского рынка, не будут бить плетью и не затравят псами…

Ей дали отдохнуть и отоспаться еще ровно день. А потом началось обучение…

* * *

– Значит, так… – Дарана оглядела стоявших перед ней.

Тут, на пустыре, у глинобитной стены городища, их сейчас было семеро, считая и саму Дарану. Четверо новеньких, включая Зиндру, и две уже более опытные амазонки. В руках – кое-как оструганные дубовые деревяшки, изображающие мечи (не годится портить в учебной схватке боевое оружие, да и не у всех оно есть).

– Прежде чем начнем палками махать, – Дарана вновь смерила их всех взглядом, – кое-что подскажу… Наука вроде простая – не буквы царапать, – насмешливый взор уперся на миг в Меланиппу, – но полезная. Ну, слушайте, сестрички…

Зиндра слушала – и становилась Варкой.

Вскоре Варка твердо усвоила: главная ошибка – это пытаться отбить каждый замах чужого меча. От такого бывает ненужная суета в схватке, кончающаяся смертями, причем не вражескими. Дай врагу помочь тебе, позволь врагу сделать то, что он хочет, но так, чтобы он тебя не достал. Меч страшен в скоростном замахе или выпаде, но если он промахнулся, то в следующее мгновение враг безоружен! И не важно, на сколько он промахнулся – на волос, на палец или на ладонь.

Бить следует только в том случае, когда знаешь, что противнику будет трудно отразить удар. Точнее, несколько ударов. Никогда не следует наносить только один – это бессмысленная трата сил, которая тоже кончается смертью. Не вражеской.

Удары всегда должны идти один за другим, литься, как вода. Твое оружие может соприкасаться с оружием врага только для того, чтобы сбить его. После этого всегда должна следовать атака на самого врага. Заранее знай какая.

Ранила – добивай.

Перемещайся быстро, но никогда не скачи, как ополоумевший заяц по весне. Половина воинского умения пешего – это работа ног. Если же тебе попался враг-скакун, возрадуйся и дождись, пока дурак выдохнется. Это недолго.

Следи, чтоб враг был на расстоянии. Даже очень быстрый боец, не следящий за расстоянием, умирает тоже очень быстро. Но тот, кто стремится убегать от врага, умрет еще быстрее. Нелегко в бою понять, когда нужно быть дальше, а когда – ближе… но это надо понять. Хотя такому пониманию даже не учатся. Ну, почти не учатся. Как правило, оно приходит после третьего боя или первой раны. А иногда – не приходит…

После атаки всегда следуют отход и защита. Помни: врагов много, а твоих сестер мало – и почти всегда твоя жизнь или жизнь любой твоей сестры ценнее вражеской.

Бей самым простым ударом. Любители красиво крутить мечом долго не живут.

Поведав Варке эту мудрость, Дарана с чувством добавила от себя: «Никаких хитрожопых вывертов!»

В схватке с опасным противником бить следует прежде всего в кисть или в предплечье и вообще в руку: ей враг стремится тебя убить, ее и достать легче всего. А свои руки следует беречь.

В рассыпной схватке, особенно скоротечной, бесщитной, кроме руки, вообще можно достать противника чуть ли не только в голову, ключицу и плечо. Пытаться вспороть ему брюхо, ударить в пах или полоснуть по бедру означает подставить под удар свою башку. Бить всегда следует на полную длину руки, хоть разя, хоть отражая.

А вот если у тебя в руках копье против меча, то не пытайся достать врага в лицо или шею – меть по ногам! Даже небольшая рана в стопу – и он обречен. Умелый копейщик мечника почти всегда одолеет, коль зевать не будет: подрань в ногу, а потом прикалывай, как упадет.

Главное – не трусить!

«Запомнили? – напутствовала их Дарана, обучая каждой из этих премудростей. – А теперь – деритесь!»

…Бывало, что от боли пропущенных ударов и тяжести в сведенных усталостью мышцах Варка чуть не плакала. Само собой, ее, как и многих соплеменниц, с детства понемногу обучали воинскому мастерству вместе с мальчишками. Но какое обучение в йере? Случалось, какой-нибудь дряхлый старик лет чуть ли не пятидесяти – хромой, весь в шрамах, больше негодный пасти стада – выведет молодежь за околицу селения и наставляет из лука стрелять, копьем ворочать и дротики метать, а порой даже мечом биться… Копья были без наконечников, а мечи заменяли дубинки… Чтоб, случись время лихое, могли и парни, и женщины отразить шайку находников: нечаянных, малочисленных и не шибко решительных, все время озирающихся, не спешат ли на подмогу мужчины…

А большего женщинам и не надо, их дело – рыбу тянуть из реки и поля пахать. Война же – мужское ремесло…

Теперь Варку натаскивали иначе, жестоко и трудно, ибо ратное дело должно было стать главным для нее на всю жизнь. И лук был уже не старый, березовый, а боевой, склеенный рыбьим варом из дерева нескольких пород, рóга, сухожилий; с костяными накладками и ременной оплеткой рукояти-кибити, чтоб ладонь не скользила. Да и стрелы не простые – с ушком, чтоб видеть тетиву, как вкладываешь.

И стрелять из него по-иному надо: слишком долго целиться не выйдет – и мужская-то рука не удержит тетиву из бычьих жил дольше трех-четырех ударов сердца, – а девичьей руке и стараться нечего: как вскинула лук, так и стреляй…

– Кто ж так тетиву тянет? – усмехалась Сана. – Разве эллин тупой… Не к груди тяни – к уху! Ну, рывком! Как держишь ее? Сказано же, двумя пальцами удерживай тетиву, тремя – стрелу. Вот, правильно… Да не так же! Ну, смотри еще раз!

И хоть прежде Варка была не из последних в Конской Гриве, когда со сверстницами охотилась или для забавы пускала стрелы, но прошло много дней, прежде чем Сана одобрительно бросила: «Ну… сойдет. – И тут же, словно спохватившись, добавила: – Для рыбачки!»

Надо сказать, рука у Варки оказалось легкой и на удивление точно ложились стрелы, пущенные ей, хотя до Саны было, конечно, далеко.

А была еще выездка – и рысь, и галоп, и стрельба с коня…

…Вот она сидит на земле, еще не очухавшись от ядреного подзатыльника, а Хунара грозно нависает над ней:

– Коня угробить хочешь, дырка с ушами?! Ослица, бараном крытая, я что тебе говорила?! Седло не должно касаться хребта! Меж ним и холкой должен проходить палец, а лучше два! А ты как положила?

А еще учились девушки метать дротик-джерид – и стоя на земле, и с конской спины, и с земли во всадника. Все нужно, всякое в бою случается.

Обучали их и схватке в строю, а еще тому, как пеший может выстоять против конного. Но и ту, и другую воинскую премудрость наставница объясняла девушкам с тяжелым сердцем: это сразу было видно. Вроде как погребальный костер складывала.

– Если сбоку от тебя всадник, нацеливай копье под щит, в живот или бедро, где доспеха нет. А если прямо на тебя наезжает и достать его из-за конской туши невозможно, упри древко в землю и вали сперва коня, а потом всадника.

– А если не выйдет? – сорвалось у Варки с языка.

– Тогда… молись Матери и Вийу, чтоб живой не взяли… – хмуро произнесла Дарана.

Конечно, приходилось не только в воинских упражнениях день проводить. Надо было смотреть за небольшим стадом, ухаживать за конями – по первости чужими: лишь через год дали ей Джигетая. В очередь с младшими воительницами готовить для соратниц в большом котле похлебку из муки и ячменного толокна. Делать запасы мяса.

Да кабы только это! Еще приходилось плести из конского волоса веревки: потолще – на арканы, потоньше – на чомбуры[24]. За работой Варка поневоле вспоминала родное селение: в Конской Гриве, вопреки названию, сетей из конского волоса было мало, и они являлись предметом зависти односельчан.

Еще… Еще…

Кроме того, услышав, что Варка знает с дюжину греческих слов, Аксиана поручила Меланиппе обучать ее языку йованов.

– Пригодится, – коротко пояснила она. – Так-то лишь одна из нас может как следует торг с ними вести и разобрать, чего они промеж себя кулдыкают. А будет две.

Потом наступил день, когда Варка неожиданно для самой себя на обратном махе выбила деревянный меч из рук Хунары. Та замерла на миг, а потом одобрительно осклабилась.

– Ты убила меня, сестренка… Это хорошо!

– Э… случайно вышло, – заявила Варка, будто оправдываясь.

– Смерти такое не скажешь! – Хунара усмехнулась снова. А затем вдруг добавила: – Когда будешь сражаться всерьез, насмерть, помни две вещи. Первое – мужчины сильнее женщин. И второе – поэтому они дурнее, от силы своей самоуверенной и выносливости. Ну, большинство из них. Запомни, если хочешь долго жить…

Да, за минувшие два года девчонка из уничтоженного селения и в самом деле научилась очень многому. А главное – научилась убивать.

И ни разу убитые не приходили к Варке во снах. Она вообще не вспоминала лиц их, даже если случалось толком разглядеть.

Но в этих снах кто-то звал ее по прежнему имени: Зиндра. И она не забывала об этом даже наяву. Даже тогда, когда вслух, для всех, именовала себя Варкой…

Ведь может же быть у человека два имени? Разве нет?

* * *

Был, правда, один случай, чуть не разрушивший все…

Как-то ардара поручила девушкам забить и разделать на мясо молодого коня, уступленного задаром проходившими мимо пастухами. Он шел под тяжелым вьюком и сломал ногу, угодившую в старую сусличью нору. Кость не просто треснула, а переломилась пополам и распорола кожу; лошадь можно вылечить от многого, потому конские лекари даже в большей цене, чем людские, но в таких случаях нет другого выхода, кроме как избавить ее от мучений…

Они сперва спутали жеребчика арканами, чтоб не получить копытом здоровой ноги, после чего Хунара села ему на голову, наставив свой кинжал в место, где череп соединяется с шеей, и сильным ударом кулака по рукояти рассекла спинной мозг. Конь даже не вздрогнул.

Варка поежилась. Далеко не каждый человек, убитый Хунарой, мог бы похвастаться, что та подарила ему мгновенную смерть, милосердную и чистую.

Затем они все сбросили одежду, чтоб не измарать ее в крови, и, оставшись голыми, как родились на свет, начали разделку туши. Сперва сняли шкуру, отделив особо кожу с ног, из которой получаются отличные сапоги, а затем в десять рук резали мясо на длинные плоские ломти, чтобы потом, натерев их солью, повесить вялиться. Хунара одним ловким движением сдернула с обнажившегося хребта длинные спинные сухожилия. Их просушат, а позже разобьют деревянным пестом на тонкие волокна, из которых выйдет прочная нить или лучшая тетива…

Голову скакуна оставили в степи на холмике как оберег и жертву духам, требуху кинули на поживу стервятникам да лисам. А сердце и печень пошли в котел: еда для славно потрудившихся амазонок.

Они облились водой у родничка, смыв кровь. Сытно поели, пришли в благостное настроение, сдобренное хорошей усталостью, и вот тут Тарса, приобняв Зиндру за талию, стала ласково расспрашивать ее о житье-бытье, о прежней жизни. Зиндра, в эти часы вовсе не ощущавшая себя волчицей Варкой, отчего-то сразу же насторожилась. Нет, ни в словах, ни в голосе Тарсы не было ничего плохого, но… Впрочем, Зиндра не испугалась – бояться тут, в кругу сестер, точно было нечего.

Тарса зазвала ее в палатку. Отвязала от пояса мешочек с огнивом, достала странный глиняный сосуд, напоминающий лампу с вытянутым носиком, и вложила в нее несколько комьев темной смолы. Затем высекла огонь.

Затлел трут – и девушка вспомнила, как в маленьком капище Дан-Абры старый Аспаруг воскуривал иногда катышки благовонной смолы…

– Мы это… – осведомилась она, – будем что-то у богов или духов просить?

– Будем! – кивнула Тарса, довольно улыбнувшись. – Будем, Варка! Кана для того и есть, чтобы…

В тесной полутьме поплыл сладковатый дымок…

Зиндра поняла. Смолой и пыльцой соцветий каны-конопли дурманили себя энареи – особые шаманы, что ходят в женских одеждах и не прикасаются к женщине, но сами, как женщины, отдаются всякому желающему… Они даже голоса имеют визгливые, как у старых баб. Их не любят и боятся, поговаривают, что это проклятие, в древние времена наложенное на шаманскую касту великой Анахитой за осквернение каких-то ее святынь. Но, как бы там ни было, то, за что простого пастуха выгонят из йера или вообще забьют палками до смерти, для них – каждодневная обязанность.

Полушепотом и с оглядкой болтали и вовсе невесть что. Будто бы эти мужебабы на своих тайных радениях развлекаются со злыми духами, а во время черного колдовства приносят в жертву похищенных детей.

И вот теперь ей предлагают предаться запретному шаманскому курению.

Но любопытство победило. Зиндра вдохнула раз, другой… третий… И вдруг улетела куда-то в нежный лиловатый туман.

– Что за яблочки чудесные! Ой, крепенькая какая!

Она вдруг обнаружила, что Тарса расстегивает на ней кафтанчик и мнет ей груди.

Зиндра начала отбиваться, но движения ее были непривычно вялы, дурман крепко взял в плен, а Тарса, видать, имевшая привычку к зелью, была деловита и настойчива… Вот уже кафтан полетел к выходу, а потом и рубаха была стянута… Зиндра ощутила на своем соске язычок подруги…

Спасение пришло совсем неожиданно: в палатку всунулась голова Зары…

Потом Зиндра, как только ни старалась, не могла затуманившимся сознанием ничего понять. Тем более ей было ничего не разобрать в мелькании рук и визгливых голосах сцепившихся девушек. Те таскали друг друга за волосы и верещали. Катаясь по рухнувшей палатке, обвиняли друг друга в измене и сожительстве с псами, конями и чуть ли не самим Качеем….

Она просто сидела на земле, кое-как прикрывшись рубахой, и смотрела на дерущихся, пока Хунара не растащила их и не отвесила им по спине ножнами меча, для порядка добавив подзатыльник и ей самой.

Больше Тарса к ней не приставала. Они даже почти подружились. Чего уж там, пусть Тарса с Зарой и не такие, как обычные девушки, но в остальном они не хуже прочих сестер в дружине Аксианы. И, случись что, в схватке не подведут.

* * *

По Великой Степи проложило вековые тропы множество караванов: из Ольвии, Таврии, Таны, Албании, Иберии и Армении… Реже появлялись купцы парфянские, кушанские, хорезмийские, согдийские, бактрийские, но они тоже были тут знакомыми гостями. Ходили караваны через Железные ворота и через горные перевалы страны мосхов и колхов. Везли… да чего только ни везли: от оружия, доспехов и бронзовой чеканной посуды до мехов и целебных трав, пушнины и льна, меда и воска.

Караванщики оказывались в Степи вовсе не для того, чтобы торговать с теми, кого купцы скопом именовали «сарматами, скифами и прочими». Их основной целью были ушлые эллины. Впрочем, иногда караваны вели торг между собой. Обычно хозяева степи их не трогали и не чинили препятствий, если те не забывали одарить ксаев.

Эорпаты Аксианы хорошо знали степь, знали возможные пути по ней и те места, где можно так зажать торговцев, что те предпочтут откупиться малой долей, нежели драться с «наглыми девками». Бывало, конечно, что, завидев амазонок, караванная стража споро выезжала им навстречу, держа по-боевому луки и копья. Тогда Аксиана, тихо бранясь с досады, уводила воительниц.

Но куда чаще удавалось договориться. Караванщики выдавали налетчицам то, что обе стороны называли «платой за охрану»: пригоршню драхм или добрый кусок сукна, тушу копченого мяса, а бывало, что тонкую расписную посуду эллинской работы. Потом караван следовал дальше. Бывало и так, что купцы действительно нанимали амазонок как дополнительную охрану, – если в степи было неспокойно или заводились настоящие грабители…

Случалось, сестры по многу дней задерживались на возникающих близ пересечения путей торжищах, когда разные караваны объединяются, чтобы продолжать путь вместе, или купцы продают местным торговцам свой товар, забирая в обмен пушнину, воск и кожи.

Варке эти людские сборища отчего-то очень нравились. Конечно, они уступали самым большим в степи, таким как Хорсов остров с его святилищем Солнца и большим городищем при нем, но все равно девушке нравились их разноязыкая речь (у иных людей арьянского корня, живущих вдали, язык звучит так, что греческий койне понятнее кажется), их шум, их ароматы и товары из разных уголков мира… Ну и, само собой, доспехи охранявших караваны важных стражников и их разнообразное оружие – от иберийских спат до греческих махайр и индийских клинков, что рассекают железо, но вязнут в старом свилеватом дереве. А вот у одного рядом с таким мечом висит на поясе старый бронзовый акинак, сохранившийся с невесть каких времен и, наверно, выкопанный из кургана, чтобы переманить завоеванную им древнюю удачу…

Носатые греки и поросшие диким волосом иверы. Гости и из совсем чужих племен с косицами на бритых черепах. И с вытянутыми головами: есть же охотники так уродоваться, с младенчества привязывая ко лбу и затылку две доски, как зажимы в кузне… Горбоносые, скуластые, черноусые, в незнакомых одеждах, покрытых узорами, до странности похожими на сколотские и сарматские, хотя язык караванщиков все равно звучал дико для слуха.

На торжищах не хватались за плети и ножи; даже если два каких-то племени люто ненавидели друг друга, они все равно соблюдали старые законы. Северяне продавали красавцев коней, драгоценные меха, большие круги желтого воска, деревянные колоды с пахучим медом. С востока, с полуденных краев, везли невероятно яркие ткани, благовония и пряности… Лошади под вьюками и в повозках, быки, ослы – а страннее всех огромные горбатые твари: аруаны и хаптагаи, плюющиеся зловонной жижей…

Она часами бродила среди торговых рядов, подолгу стояла у разложенного товара оружейников. Слушала рассказы о нравах и обычаях жителей самых отдаленных областей, удивительные истории о странах, лежащих за пределами всех возможных границ, в невероятной и загадочной дали. И уже не так важно, сколько в них было правды, а сколько выдумки…

Если на торге появлялся ювелир, Варка снова становилась Зиндрой и по-девичьи разглядывала украшения: золотых оленей, серьги с самоцветами, львиноголовых грифонов, больших мечезубых кошек и драконов. Больше всего любопытства вызывало «северное золото» – янтарь с берегов далекого моря и из лесов голунских племен… Его везли дальше, лишь малая толика оставалась здесь, чтоб украсить жен самых знатных или лечь в курганы вождей…

Сами степняки не очень-то охотно торговали – разве что те, кто осел в городах и сроднился с йованской жизнью. Разумеется, даже в степи есть богачи, готовые потратиться на редкую красивую ткань, покрытые тонкой чеканкой медные кувшины, а уж тем более мечи и броню. Да вот беда: мало кто мог за все это расплатиться. Привычная, живая монета степи – скот, крупный и мелкий. Но он купцам особо не нужен. Они предпочитали по меньшей мере что-то вроде мехов, а еще лучше – серебро, золото или самоцветы.

Был, впрочем, еще один товар, от которого купцы не отказывались, а степь производила его довольно… Человеческий товар.

Вот важный ксай обменял двух плачущих длиннокосых девушек, каждой едва ли полных пятнадцать весен, на восемь вьюков с пантикапейской пшеницей и шелковый отрез. А громила со шрамом, неприятно напомнивший Сайтаферна, продал трех изможденных пленников, выторговав за них меч и кинжал.

Ей покупать было не на что. Серебро, добытое амазонками, Аксиана тратила по своему усмотрению. Оно, разумеется, правильно: ее дружине тоже надо есть, пить и одеваться, причем не в лохмотья. Да, правильно, но сейчас Варке (не Зиндре) оставалось только перебирать клинки и доспехи, вхолостую прицениваться, делая вид, что за наборным поясом позвякивает серебро, и расспрашивать торговцев, отчего за четырехчастевой галатский шлем горячей ковки они запрашивают намного больше, чем за склепанный из двух половинок «коринтий». А еще слушать басни про дальние страны. Да еще, само собой, привычно отмахиваться от предложений получить рубаху отличного полотна или брошь всего только за недолгое пребывание в купеческой кибитке…

За все то время, что Зиндра находилась в дружине, она купила лишь отрез поскони и греческий наждачный камень с далекого острова Наксос для заточки меча. Еще справила себе новые сафьяновые сапоги, правда, не красные, как у Аксианы, а синие, но все равно услада сердцу даже больше, чем ногам. Но это не на вознаграждение от ардары, а за тетрадрахмы, найденные в тайнике мертвеца…

На торг может прийти всякий, если ведет себя, как подобает гостю. Иногда Варка встречала там очень узнаваемые группки пестро одетых мужчин при оружии – явно не дружинников вождей, да и не купеческих стражников. Ощущая на себе их сальные оценивающие взгляды, всякий раз зло, как истая волчица, скалилась в ответ. Переведаться в диком поле с лихими бродягами ей уже доводилось, и кое-кто из них больше никогда не посягнет на женщину и не ограбит беззащитного.

Бывали у дружины и общие с караванщиками пирушки. Почтенные пожилые торговцы и совсем юные, идущие со своими отцами или старшими братьями; стражники и каравановожатые – поджарые, худощавые мужчины в цвете лет, чьи руки привыкли к поводьям и мечу больше, чем к пересчету монет… Все они охотно угощали амазонок, и не раз Зиндра после этих пиров уходила одна, а потом встречала сестер с довольными лицами и блестящими глазами. Многие из них после таких пиров оправляли обнову.

– Скажи, ну зачем?! – спросила как-то раз она Артвизу. – Неужто это вправду так сладко – с первым встречным валяться?

Та оценивающе поглядела на нее, поигрывая новым серебряным с бирюзой браслетом, которого вчера еще не было. И ухмыльнулась:

– Пока не попробуешь – не поймешь! А давай-ка в следующий раз с нами? Если боишься, хлебни вина, не смешав с водою, – и все хорошо будет!

Зиндра в ответ лишь помотала головой.

– Эх ты, дева! Сейчас ты здесь, а завтра куда твое тело белое денут? – с жаркой бесшабашностью сказала подруга. – В землю, если повезет. А скорее воронью тешить бросят. Так отчего же не жить, пока живы?

Зиндра промолчала, не подобрав слов для ответа.

Но караваны все же шли не столь часто, чтобы прожить только за счет них. Так что иногда амазонки по согласию с обитателями йеров охраняли стада или перегоняли скот на продажу. Случалось и учинять тайные набеги. Обычно этим занимались Зарина, Фардиса и Артвиза, воительницы, что умели лучше всех скрытно подбираться к неприятелю, чьи скакуны были выучены лежать без движения, не выдавая себя ни ржанием, ни всхрапом. Они уходили в ночь, иногда взяв с собой еще двух-трех спутниц, в том числе и Зиндру… то есть Варку.

Отары и табуны бродили, где вздумается им самим или их пастухам, а пастухов этих бывало порой один-два на тысячи голов. И если отбить десяток баранов или пару молодых кобыл, то это могут заметить лишь спустя дни.

Овец или лошадей, отогнав подальше от хозяев, девушки быстро резали и вялили мясо впрок. В степи порядки не те, что у йованов, у которых кража скота карается смертью или изгнанием. Угнать чужое стадо или свести скакуна с пастбища – вовсе не большое злодейство, конечно, если не пролилась кровь и если не покусились на скотину знатного ксая. Попавшемуся, само собой, придется туго, но тот, кому сопутствует удача, прославится по степи как отважный и даже уважаемый человек.

Им, однако, слава была не нужна, а удача их была в том, что никого из Лунных Дев ни разу не настигли и даже не заметили. Аксиана строго-настрого утвердила закон: если есть хоть малейшая возможность того, что их выследят, возвращаться обратно…

Умная у них ардара. Знает, что не следует маленькой женской общине злить мужчин попусту.

Правда, насчет ее ума Варка в последнее время испытывала какие-то странные сомнения. И дело было даже не в том, что Аксиана чаще прежнего стала прикладываться к хмельному. Отчего-то вспоминался разговор, случившийся месяца полтора назад…

* * *

Они сидели тогда на огромном войлочном ковре, семи локтей в длину и чуть не десяток в ширину. Ковер этот, с повсюду вышитыми по нему изображениями конного вождя и венчающей его на царство крылатой богини, занимал весь пол в жилище ардары. Наследство прежней жизни – единственное, что не было сожжено после того, как мор скосил ее сородичей. Повезло ковру, потому что лежал во вьюке. А то бы и такую роскошь не пощадили: вышивка четырех цветов, драгоценные индиго и кошениль…

Зиндра поймала себя на том, что невольно изучает повторяющиеся узоры орнамента: цветок лотоса и рога оленя.

Трехногий низкий столик-панака, украшенный резьбой, за которым сидели Аксиана и Зиндра, ломился от яств и напитков: жаренная на тонких колышках баранина с травами, запеченные в глине перепела, сыр, лепешки… Было и непривычное: вино, мед и кумыс. Ардара с ходу попробовала и то, и другое, и третье – не скупо.

Зиндра, оставленная присматривать за поселением с шестью молодыми воительницами, была уверена, что ардара вызвала ее для отчета, и привычно зачастила – мол, солонина заготовлена, посеяны горох и чеснок с луком, а все девушки сейчас метают стожки, чтобы спасать коней от бескормицы в зиму. Но сразу заметила, что Аксиана слушает вполуха и чем-то как будто огорчена.

– Кто мясо жарил? – осведомилась ардара, оборвав рассказ.

– Меланиппа.

– Вкусно… умеют йованы готовить…

– Она не йованка… – отчего-то заступилась за подругу Зиндра.

– Хоть псоглавица, – предводительница махнула рукой. – Главное – мясо нежное и не испорченное мужскими лапами! – двусмысленно пошутила она и рассмеялась.

– Что сказать, последние бараны, каких пригнала Зарина, были очень хороши. – Зиндра сама не поняла, отчего эта насмешка ее задела.

– Как раз в тех баранах хорошего для нас немного, – враз помрачнела Аксиана.

– Да нет, жирные бараны, молодые… – не поняла Зиндра.

– Да не в самих баранах дело, овца ты безмозглая, а в том, что мы уже дважды угоняли стада у одного и того же рода! А нас мало! – воскликнула предводительница, ударив кулаком по жалобно тренькнувшему блюду. – Да, мало нас, мало! Не приведи боги что – сомнут!

– Верно, ардара. Поэтому нужно искать таких же, как мы. Объединяться…

Зиндра уже давно прослышала о девичьей ватаге, ходившей дальше к закату, почти у Кавказских гор, и еще о двух других, кочевавших близ Таны, на границах владений аланов. Но ни встретиться с ними, ни даже обменяться посланниками до сих пор не удавалось, хотя вести были точными.

– У нас только в этой крепости есть место на четыре или даже пять десятков душ… – продолжала она. – На твоих оставшихся землях можно и пашню распахать, и даже соль, ты говорила, вроде есть…

Аксиана посмотрела на нее внимательным взглядом, злым и трезвым.

– Варка, у тебя в роду царей не имелось? – осведомилась она.

– Были.

– А-а… Ну, у нас в каждом буераке – царь. Я и сама из таких. Так вот, если мы начнем вести себя не так, как ведем, а как ты сказала, то завтра Гелон или Скилур… впрочем, один другого стоит! Да… Так вот, завтра кто-то из них пришлет сюда войско и перебьет всех нас.

– Но почему? – изумилась Зиндра. – Ты ведь не просто ардара, но и ксая, ты по праву крови хозяйка этих мест…

– Я хозяйка только потому, что не ору об этом громко! Меня терпят… Нас терпят.

– Но… ведь можно не ссориться с ксаями и вождями, а получить эту землю…

– Как?

– Став друзьями кого-то из владык, например… Или могучих городов. Да хоть Ольвии… А тогда уже можно будет зазвать сюда пахарей и пастухов, и…

– Что? Ольвии? – Аксиана даже привстала. – Йован никогда не станет говорить с бабой о серьезных делах! Хотя, знаешь, будь у нас побольше монеты, можно было бы поселиться там и торговать со степью… Если умеючи, то при такой жизни можно не на серебре – на золоте обедать!

Зиндра быстро взглянула на предводительницу, не понимая, всерьез та говорит или с издевкой. Хотя, вообще-то, эллины вроде бы уважают богатство – даже женщине кланяться будут, наверно…

– Впрочем, о чем говорить? – Аксиана устало махнула рукой. – Ты б еще предложила мне объявить себя другом царя Митридата!

– Ему другом быть тяжело…

– Ага, подругой! Ну и зачем мы ему, когда он за морем с этими самыми, как их… римлянами дерется? Или и вправду хочешь отправить наших девочек на ту войну, которая им ни для какого Качеева хрена не нужна? То-то Митридат рад будет: два десятка амазонок – это ого-го какая сила!

– Нет. Этого я не хочу, – твердо ответила Зиндра.

– Да, а ведь еще надо будет платить дань! – не слушая ее, продолжала ардара. – А ты знаешь, какую дань с тебя потребуют? Мало не покажется! Разорят! Они – тебя. А ты – тех, кого посадишь на землю… И если не заплатишь, Митридат придет сам! Выгребет все твои амбары, да еще захочет девок – может, и тебя! А в лучшем случае, если повезет очень, просто оберет до нитки. Сейчас мы как мыши: льву и волку не надобны, но сожрать нас ему не трудно.

Зиндра подавленно молчала, изо всех сил стараясь, чтобы леденящие кровь воспоминания не поглотили ее с головой. Предводительнице ничего объяснять не нужно, ардара знает, что она уже однажды пережила…

– Или я бы сама не додумалась? Совсем за дуру держишь свою ксаю? – изрекла Аксиана уже слегка заплетающимся языком. Зиндре вдруг стало ясно – та обдумывала все это, может быть, не один раз. И сейчас отвечает не ей – себе.

– За дуру тебя держать, моя ксая, у меня и в мыслях не было. Но погоди, ведь надо же…

– Нет, это ты погоди! – жестко остановила ее Аксиана. – Вижу, ты тут совсем размякла, размечталась о спокойной жизни… А все имущество воина должно быть при нем, в седельных сумах. Царица ты наша баранья! – Она пьяно осклабилась. – Каждый царь – хоть мелкий, хоть большой, – он заложник своего царства. Своих стад, своих полей, своих водопоев и пастухов. Мне это не с руки…

Зиндра склонила голову, признавая правоту повелительницы. А еще, почти против воли, заметила, что с Аксианой все-таки сейчас всерьез неладно… Из нее так и лилась злая и вроде как беспричинная тоска. И девушки тоже говорили, что, мол, уже не та стала их старшая…

Потом она поймет: Аксиану мучило понимание того, что не так уж долго судьба позволит существовать их девичьему островку в мужском мире, где участь женщины та же, что и у кобылы, – быть покрытой жеребцом и бегать в его косяке, пока другой жеребец не отобьет. Или пока волки не задерут.

Но это понимание придет много позже, уже в другой жизни…

– Нужно быть очень, очень сильными, чтобы оставаться настоящими владыками, – бормотала ардара, сейчас уже точно обращаясь к самой себе. – Или чтобы другом такому владыке стать. Нужным другом. За которого он, случись что, вступится. Нам до этого… – она махнула рукой, – как до Рхея на старой кляче.

– Но что же делать? – растерянно прошептала девушка.

– Что и делали. Взимать мелкую дань с караванщиков, красть скот и владеть этим селищем, пока оно никому не понадобилось.

– А потом? – робко осведомилась Зиндра.

Аксиана долго молчала.

– Скажу так, – произнесла она неожиданно спокойным голосом, – я живу, как будто уже умерла и меня на время отпустили из Страны мертвых. И всей добычи, какую ты заберешь туда, – это клюв барана, рыбье ухо и лисьи копыта… А случись со мной что… – Она вздохнула. – Положите вы в мою могилу меч, зарежете коня – и пленника, если будет под рукой в тот день… А после меня будешь ты Лунных Дев вести.

– Я?! – обомлела Зиндра. Первый раз ее ардара, ее ксая, воплощение силы и отваги, живой пример того, что женщина – нечто большее, чем домашнее имущество своего отца или мужа, заговорила о смерти.

– Ну не Меланиппа же, – усмешка Аксианы стала слегка презрительной. – И не Дарана – у нее уже годы не те…

Зиндра потупила голову. Она понимала: предводительница совершенно права. Но… разве нет никакой иной возможности?

– В этой жизни случается лишь то, что случается, а не то, чего нам хочется, – подвела итог Аксиана. – Думаешь, я с колыбели мечтала эорпатой стать? Мне, может, и сейчас хочется жить в покое и сытости, у доброго красивого мужчины под крылышком, чтобы защищал меня он, а я лишь мурлыкала бы у него на плече. И девчонки этого хотят… многие. И, наверное, ты тоже – а нет, так еще захочешь, ты ж не дура! Но боги судят иначе… Ладно, скоро увидим, какова их воля. По всему похоже – на днях что-то должно перемениться в нашей жизни…

* * *

Перемена произошла уже завтра. Как раз тогда, когда Зиндра и Сана в очередь заняли пост на надвратной площадке крепостцы, к ним заявились гости.

Их было с десяток – черноусых, похожих друг на друга, как мужчины одной семьи, в добрых доспехах, клепаных шлемах-коринтах, с чеканами у поясов и луками при седлах. Подъехали они с востока, не таясь и не спеша, медленной рысью.

Десяток… и еще двое.

Один, как можно догадаться по алому плащу, дорогой одежде, блеску золота на эфесе меча, шее и пальцах, – ксай. Богатый ксай: даже сапоги его были украшены сверкающей россыпью золотых бляшек.

А рядом с предводителем рысил на буланой кобылке человек в длинном черном балахоне с вышитым по-женски подолом. Энарей…

До крайности не простой энарей, как и ксай, по всему видно, не прост. На поясе шамана болтался аркан, вернее, арканчик, совсем маленький: коня им не поймаешь, разве только зайца… Но всякий знает – аркан этот сплетен из волос человеческих: волос умерших шаманов и принесенных в жертву пленников. Им можно ловить и принуждать к повиновению духов, а еще – утащить душу чем-то не угодившего энарею человека. И будет та душа в рабстве у колдуна до самой его погибели, а после смерти энарея – скитаться ей неприкаянной, стонать над степью да одиноких бродяг морочить…

Зиндра думала сразу поднять тревогу. Но пришельцы вроде не собирались нападать, да и трудно бы им пришлось: крепость, конечно, слабовата – стены в два мужских роста высотой, да и ворота в две доски. Однако даже их не выбьешь без бревна…

Первым заговорил раззолоченный.

– Эй, девки, позовите вашу госпожу! – скомандовал он грубо, как приказывают рабам.

Сана и Зиндра промолчали. Ответить как полагается – значит, напроситься на ссору, которая им не нужна. Ответить вежливо – унизиться и дать слабину…

– Что молчите? – повысил голос ксай.

– Вам хозяйка этих мест говорить запретила? – просипел колдун. – Или вообще языки вам поотрезала?

Они по-прежнему молчали. Известное дело – не заговаривай с энареем первым, если не сам пришел к нему. Запутает, обманет, и беды не оберешься…

– Оставь, почтенный… – веско произнес вожак. – Вижу, с ними по-другому надо. Значит, так, Гнур будет говорить, женщина будет слушать. Слушать твоя хозяйка тебе не запретила?

Растерянный вид Саны был ответом. И в самом деле – не запретила.

– Тогда скажи своей хозяйке, что ксай Гнур прибыл к ксае Аксиане с важным делом и хочет с ней говорить.

– О чем? – не сдержалась Сана.

– Гнур не ослышался? Госпожа все-таки не запрещает тебе подавать голос? – чужак осклабился. – Дело же это совсем не твоего ума. Пусть девка не тревожит им свою печенку…

Он важно повел раздвоенной бородой и всем видом дал понять, что на этом разговор с бродяжкой прекращает.

Заспанная и похмельно мрачная Аксиана, взойдя на стену, не обругала, однако, ни дозорных, ни пришельцев.

– Дядя… – удивленно хмыкнула она. – Не ждала увидеть тебя.

– Впустит ли меня дочь моего старшего брата или так и будем орать через стену? Если ты опасаешься, я войду один. А для моих людей, надеюсь, в этих нищенских развалинах все-таки найдется не вино, так хоть вода.

– Но твой энарей… – начала Аксиана.

– Он не мой, и он сам не войдет. Твоя крепость – владение Великой Матери… – Ксай не сдержал ухмылки. – И мои люди останутся снаружи. Но напоить коней и отдохнуть у стен твоих… (новая ухмылка) твои девы дозволят?

Аксиана неуверенно кивнула. Гнор вошел через приоткрывшуюся в воротах малую калитку, оглядел собравшихся во дворе воительниц, всю дюжину… И нехорошо осклабился.

– Ну пойдем, дочь моего брата, потолкуем.

– Подать вина, ардара? – осведомилась Анта.

– Неси кумыс и мясо, девка, – рыкнул Гнур. – Мы не йованские жопотрясы, чтоб пить йованский сок!

Гнур и Аксиана говорили долго…

Уехал он уже под вечер. И сразу повелительница кратким приказом собрала всех, кто был в крепости.

– Мы идем на войну, сестры, – огорошила она амазонок. – Ксай Скилур, которому мой род обязан служением, сцепился с Ольвией. Не бойтесь, в одиночку на ольвийцев нас не пошлют. Сил у него немного, потому он решил, вдобавок к воинам, собрать в степи лучниц потолковее. Ну а нас поставит их вести.

Зиндра затаила дыхание: значит, все уже решено? И кто же эти лучницы – из тех трех ватаг, о которых она слышала, или…

– Варка, ты едешь на пастбища, – скомандовала Аксиана, – заберешь Тарсу с Зариной и Бендиду. Хунара, ты – на торг: там сейчас трое наших. Анта – в Дальнее кочевье, там Дарана у родни… Меланиппа, собирай припасы и прочее, что нужно… Вроде все, эорпаты? А, нет… принесите мне кто-нибудь вина, дядюшкин кумыс уже поперек горла…

Глава 3

Разведчицы стали на ночлег в укромной лощинке, заросшей терновником.

Не разводя костров, крохотными глоточками по очереди они потягивали ароматное вино, закусывали холодной кониной. Лежа на спинах, смотрели в высокое звездное небо. Прислушивались – но все звуки в ночной степи были привычными и знакомыми, ни один из них не вызывал тревоги…

– Давай-ка, расскажи что-нибудь, Меланиппа… – полушепотом начала Сана.

– Нет, лучше пусть Алана…

– Меланиппа!

– Да все уже сколько раз слышали…

– Ну и что?

И в самом деле, полугречанка знала множество историй про древних царей и героев, но даже и рассказанные не по одному разу, они в ее устах звучали будто заново.

– А вот то! – вдруг словно бы по-детски обиделась Меланиппа.

– Ладно, давайте я расскажу, – согласилась Алана.

О чем говорить в ночной степи девушкам, ни одна из которых не достигла и двадцатой весны? Что больше всего пристало их возрасту и полу? Почтенные матери семейств, наверно, удивятся и разгневаются, но пристало рассказывать сказки да страшные истории о нечисти, что сейчас, может быть, бродит вблизи их лагеря.

Или все же не удивятся матери, вспомнив, как сами были юницами и о чем шептались с подружками…

А злых тварей в Великой Степи хватает. Старая нечисть крадет детей, пожирает узников, мешает состязаниям честных багатаров. Или вот, скажем, алабас: дивно безобразное чудище, дикая звероподобная женщина, толстая, волосатая, с торчащими изо рта клыками и свисающими до земли грудями. Но бегает очень быстро и часто оборачивается собакой, лисой или козой. Ночью любит ездить на лошадях, заплетая их гривы в косички. Молва делит алабасов на три рода. Самый зловредный и опасный – черные алабасы: встреча с ними часто заканчивается смертью. Есть еще желтые алабасы, они в основном проказничают и делают мелкие гадости – могут, например, нагадить в котел, где варится ужин, но смертоносное злодейство им не по силам. Еще есть род серых алабасов, портящих молоко и мясо…

Неосторожного путника также поджидает канаяк. Вроде бы обычный человек, пожилой годами, но вместо ног у него длинные кожаные плети. Залезет он на дерево и терпеливо поджидает заплутавшего, который решил отдохнуть в степной рощице. Потом запрыгивает ему на спину, заплетает ногами-ремнями и загоняет бедолагу до смерти, как коня.

Очень опасна кемпир – сгорбленная старуха с огромной пастью, усеянной острыми желтыми зубами. Она питается исключительно людьми, которых варит в большом серебряном котле. Иногда кемпир под видом почтенной старицы поселяется где-то близ людского жилья, втирается в доверие к девушке или молодой женщине до первых родов и втихаря высасывает у нее кровь, пока не доведет ее до смертного истощения.

Есть и змей-дракон – аджах. Если змея в течение ста лет не попадется на глаза человеку, то она может превратиться в аджаха. А еще через сотню лет аджах способен превратиться в юху, красивую девушку. Она выходит замуж и, перейдя в селение мужа, по ночам пожирает людей, пока не истребит весь род. Отличить юху можно по ее неуемной жажде и отсутствию пупка. Видно, попадаются на ее уловку только уж очень нелюбопытные мужья. Или, может, такие, которые привыкли любиться лишь в непроглядной тьме: говорят, есть у иных племен такой обычай…

Но еще есть и убыр. Это дух умершего колдуна, который, покинув свой могильник, живет среди людей. Внешне он ничем не отличается от них, хотя, вообще-то, у убыра длинный язык, свисает аж до земли. Если он думает, что за ним никто не следит, то иной раз может забыться, и тогда удается подсмотреть. Сам убыр обычно зла не творит, чтобы его не обнаружили, но он повелевает всякой опасной нечистью, иногда неотличимой внешне от человека. Впрочем, ее все-таки можно раскрыть, если заставить снять одежду, – у порождений убыра сквозь большую дыру в спине видно требуху. А чтобы уничтожить убыра, надо в могилу колдуна вбить дубовый кол или отрубить ему голову…

Много таких историй рассказывали девушки ночами друг другу. Даже Бендида, с трудом подбирая слова, поведала им предания своей горной и лесной родины – про великанов и живых мертвецов, про ведьм, что ложатся с нечистью, чтоб порождать нелюдь, и про Идущего по Ветрам – бога Стрия… про детей его, пьющих кровь стригоев…

Между тем Алана устроилась поудобнее и начала свой рассказ:

– Вот слушайте, никому до того не говорила. Было это со мной самой, не от бабок слышала, не от стариков, ни от кого – сама видела…

Случилось это как раз в тот год, когда мы бежали из родных мест. Кочевал наш род там, где Йер-Дон подходит к великой реке Рха. Там леса не хуже, небось, чем ты помнишь, Бендида… Шла я по лесу к озеру, радовалась солнечному утру. И вот подхожу к месту, где тропа к озеру сворачивает; свернула – а тропы-то и нет. Да что говорить, нет ни деревьев вокруг, ни кустарника какого! Степь кругом и курганы. Ничего понять не могу! А степь какая-то пожухлая, ветер сухой, коршун кружит. Что делать? Решила добежать до ближайшего кургана и с него уже посмотреть, отыскать знакомые приметы. Добежала, взобралась на курган – нет ничего знакомого нигде: ни дымкá, ни человека, ни жилища. Одна только степь, насколько глаз хватает. Побежала к другому кургану. Все молитвы враз вспомнила, всем богам. Бегу, на ходу молюсь да предков поминаю…

– Кумысу, небось, перебрала? – грубовато осведомилась Хунара.

Алана помотала головой.

– Трезвая была. Я и сейчас-то мало пью, сами знаете. А уж в ту пору…

В общем, добежала до кургана, забралась – и… снова степь вокруг да курганы. И далеко-далеко различаю огоньки какие-то. Бегом туда, уже ни на что не надеясь… И вдруг попала на тропу. Поняла, увидела, что вырвалась из степи. Ноги подкашиваются, сердце колотится, но вот они, деревья. Выбралась, значит, невесть откуда, сама не зная как. Вся дрожу, как в ознобе. Так ведь и есть отчего! Дошла до стоянки наших – и не сказала никому…

– Отчего? – прошептала какая-то из девушек.

– Так ведь, сестры, испугалась я тогда до жути. До ужаса нутряного. А если бы не выбралась, осталась в степи? Что бы я там делала, кого бы встретила? И вообще, куда же я попала тогда? Не только в ту пору, но и после ни у родителей, ни у старейшин не расспрашивала, что это могло быть, и вообще не вспоминала эту историю до сего дня. Вот так, сестры… Да уж, до конца жизни запомню этакое дело.

– Ну, где там твое вино, Хунара? Давай уж попробуем…

– Во имя Великой Матери, не пейте слишком много! – сказала Зиндра, поднимаясь. Сама она к вину даже не потянулась, ей пора было в дозор.

– Я с тобой. – Меланиппа тоже встала, хотя очередь была не ее.

– Да чего тут пить, а, сестры? – весело отозвалась Тарса, срезая с горла кувшинчика печать вязкой мастичной смолы. – На один глоток, чтоб горло не пересохло…

Дозорные устроились на краю балки. Оттуда было хорошо видно все: облитые призрачно-синим лунным серебром холмы, черные пятна зарослей и сама Великая Степь.

Зиндра прилегла на расстеленной попоне, огляделась вокруг. Все по-прежнему спокойно… Их кони внизу тихо стоят, не шумя и даже во сне не всхрапывая.

Меланиппа тоже вглядывалась в ночные тени, в черные пятна кустарников, цепочку курганов на чуть светлеющем горизонте.

– Слушай, вот давно хочу тебя спросить… Откуда ты так много знаешь? – прошептала вдруг Зиндра. – Ты же была обычной рабыней. А иного старого сказителя обставишь!

– Да, я была невольницей в богатой семье, – со вздохом подтвердила Меланиппа. – В самой Фанагории. Но мой хозяин Аргелай любил ученость, хотя был торговцем. Он и детей учил, а я их в гимнасий водила и там много чего слышала. Потом ему взбрело в голову и саму меня читать научить, еще шутил, что, мол, грамотные рабы дороже стоят. Сам лично меня читать заставлял, а потом урок спрашивал – блажь такая в голову взбрела. И сыновьям своим меня в пример ставил, дескать, даже невольница неумытая лучше вас грамоту усваивает. Потом дела его под гору покатились и все имущество продали на базаре за долги. Меня тоже, рабы ведь в имущество входят. Как в воду смотрел, задорого продали, только и это Аргелая от разорения не спасло. А после… ты знаешь.

– Так это ты, значит, не слышала, а в свитках вычитала?

– Вычитала, – кивнула Меланиппа. – А много ли мне вышло пользы от грамоты, сама посуди.

– И про что там еще говорилось? В свитках этих, – Зиндра, изнывая от любопытства, не услышала горечи в словах подруги.

– Ну… например… Вот йованы верят, что после смерти попадают в Аид. И сторожит его трехглавый пес с железными зубами, который никого из мертвых не выпускает, а живых не впускает…

– Так это ж наша Манала! – изумилась Зиндра.

– А еще есть у северных сарматов богиня Девана, точно такая же, как наша Артимаспа. А у эллинов ее звать Артемида.

– Отчего же так?

– Знаешь, мудрецы уже давно думают об этом. А кое-кто додумался до того, что, может быть, когда-то одни и те же боги являлись предками разных племен. Просто имена их люди в каждом племени приспосабливались выговаривать на свой лад. Может, мы все, сколько нас ни есть на свете, их потомки.

«Неужто и вправду так? Впрочем, разве у людей иначе? Для кого Зиндра, для кого Варка… А может, и другие имена еще будут, жизнь – она долгая, даже у смертных!» – подумала Зиндра и опасливо произнесла:

– Не говори так, сестра! Боги ревнивы, обидеться могут.

– А богини тем более, – кивнула подруга. – И вообще, лучше не испытывать их терпения.

Вскоре после полуночи их сменила фракийка.

Говорит Гипсикратия

Разные люди встречались мне. Кто-то был просто прохожим, а кто-то задерживался и оставлял след в моей жизни. Кто-то шел по пути со мною рядом, пока воля Небес вела нас одной дорогой, а кто-то, натолкнувшись на меня, изменил свой путь или вообще упал в бездну небытия. И у каждого из них я старалась научиться чему-то полезному. Не только ухваткам мечного боя или другим, даже более ценным. Тем, которые победят даже самого сильного мужа. Искусствам, применимым лишь на ложе и превращающим мужчину в самца, делая его из повелителя женщины ее рабом.

Но есть умения и высшей ценности…

Я научилась слушать людей. Не просто слышать произносимые ими слова, но и понимать, что витает в разговоре между фраз, несказанное. Я научилась ставить себя на их место и предугадывать, что они сделают. И среди первых своих наставников или наставниц я отмечу Меланиппу, у которой не только выучилась бегло болтать по-эллински и на память произносить десяток стихов эллинских поэтов: знание, которое сильно тебя поднимает в глазах окружающих, но на самом деле стоит немногого. Даже то, что потом я у нее же основы чтения переняла, само по себе тоже малого стоит.

Главное – у нее я начала учиться думать. Не просто орудовать затверженными чужими словами и мыслями, но сравнивать, сопоставлять, подмечать и приходить к своему пониманию жизни.

И еще одно… Когда судьба занесла меня в Рим, там я узнала о богине-охотнице Диане и вспомнила Девану, о которой говорила моя сестра по мечу.

* * *

«Хотела же я в Ольвию попасть – вот, считай, и дошла. Два лета с лишком шла…»

Зиндра окинула взглядом широко раскинувшийся лагерь степных племен, решивших примерно наказать наглых торгашей. Ее одолевали невеселые предчувствия. Но такие опасения надлежало скрывать. Лучше всего – за внешним спокойствием и презрительной усмешкой.

Именно с такой усмешкой на лице она с другими эорпатами проезжала мимо огромных шатров и ветхих юрт, мимо сотен уже прогоревших костров. Пахло чесночной похлебкой. Еще резче был запах подгорелых лепешек, что пекут наскоро на углях. А запах жареного мяса витал лишь вокруг немногих кострищ.

Над станом разномастных отрядов, пришедших к стенам полиса, развевались на шестах сшитые из цветных лоскутьев змеи-драконы. Порывы ветра заставляли их биться, словно живых, а когда ветру вторили костяные свистульки на древках, то и вовсе казалось, будто змеи те грозно шипят…

Вдалеке кто-то горланил песню про вдову, которая так уродлива, что мужчины ею брезгуют и она поневоле пользуется мутовкой для сбивания масла. Поближе – другую песню… да не такую уж и другую: про длинное копье воина, которое все же короче некой части его тела. Из-за шатров слышались женское повизгивание и грубый гогот нескольких мужчин. Похоже, кто-то там пускал означенное оружие в ход прямо сейчас.

От костров доносились смех и ругань, на разостланном кафтане воины бросали кости. А вот уже один из них взял другого за грудки, подозревая, видать, в нечистой игре.

Зиндра чуяла смешанный с ароматом степи, ковыля, полыни и донника иной запах – едкий, ядреный смрад. Почему-то толпа воинов, собранная в одном месте, пахнет не так, как, например, кочевье или селение пахарей – и даже торжище, казалось бы, столь же пестрое, разноплеменное… Словно бы из смеси красок мастер делает новую, вот только тут из смеси терпимых запахов рождается ярая вонь…

И снова всадницы ехали мимо нарядных шатров и белых юрт важных вождей и ксаев, мимо кибиток простых воинов, мимо шалашей, едва прикрытых дырявыми шкурами, и палаток из ветхого тряпья, принадлежащих беднякам. Казалось, этой дороге не будет конца. Тем не менее даже река или степь понемногу менялись, да и лагерь изменился тоже: сейчас они приближались к его «темени», главной части. Ржали кони, на огромных кострах жарилось по полдесятка баранов разом. Воины подходили, срезали, обжигая руки, кусок-другой с туши и тут же принимались за еду. Одни – косматые, длинноволосые, другие – бритые наголо, у третьих на голой голове оставалась длинная прядь. Были и украсившие себя косами: разный обычай у разных родов. Почти все в доспехах, но железных было немного, в основном стеганые кожаные кафтаны с высокими воротниками, прикрывающими шею, усиленные роговой и копытной чешуей, изредка – пластинчатым нашейником.

Много-много сотен тяжелой конницы привел под стены Скилур и всех присягнувших ему. Богатую добычу обещал и большое дело затеял.

Желал Скилур не только получить выкуп с ольвиополитов и привести к покорности держащих их сторону степняков, но и нечто неслыханное – чтоб Ольвия признала его царем и платила дань, какую он прикажет, а не отдаривалась мелкими подарками.

Воины собрались в три больших отряда, и одной только одоспешенной конницы насчитывалось тысяча человек при трех тысячах коней, считая сменных и запасных… Несокрушимый кулак. Позади войска собрался резерв, всего почти целая тысяча, наполовину конница, наполовину пешцы. Тоже много, столько степь иной раз и на полнокровную войну выставляет – лишь по сравнению с тяжеловооруженными всадниками эта сила выглядела невеликой.

На «темени» у девушек, слава богам, не было причин задерживаться, и вскоре они наконец выехали к окраине лагеря. Вот и город, а за ним – море. Кто-то из девушек ахнул при виде уходящей к горизонту синевы, прежде невиданной. И сама Зиндра тоже невольно задержала взгляд, хотя раньше уже бывала на берегу великого Тэнга[25]. Но куда важнее вражеский лагерь, похожий на их как две капли воды. Разве что вместо драконов над отрядами реют квадратные стяги с изображением быка, совы, дельфина – тамги эллинских общин. А еще – чаши и плуга.

К этим тамгам Зиндра старалась не присматриваться. Знала, что под ними стоят ее сородичи. Вот там они – и здесь они же…

За окраиной стана девушки встретили свою ардару. Аксиане подобало быть там, где собирались предводители этого воинства, приведшие сюда свои отряды: «балы» и «расмы». Зиндра быстро огляделась, ожидая увидеть среди них Гнура, но его отчего-то не было.

Амазонок вожди удостоили мимолетного взгляда, да еще кто-то отпустил двусмысленную шутку. Почти всех этих военачальников, кроме, конечно, Аксианы, словно в одной кузне отковали: крепкие мужчины в годах, с тяжелыми золотыми гривнами на шеях, золотыми бляшками в виде причудливых зверей на кожаных поясах и золотыми же (кто бы сомневался!) накладками на ножнах. Хорошо хоть доспехи на них железные. Впрочем, один из вождей, сидевший прямо на земле, скрестив ноги, как раз стащил с себя панцирь. Над его броней сейчас торопливо хлопотал доспешных дел мастер, проверяя крепления, а сам вождь подставил солнцу полуголый торс, сплошь расписанный вгрызающимися друг в друга синими и красными чудищами: полуконями-полулюдьми, оленями с орлиной головой, крылатыми львами.

Из всех собравшихся Зиндра сразу выделила одного, не похожего на прочих. Высокорослый и худощавый, обветренное лицо окаймляет черная с проседью борода… сломанный нос, узкогубый рот, внимательные серые глаза… Вся степь знает тебя, Скилур, верховный ксай семи племен!

Скилур как раз беседовал с их собственной предводительницей. Над ним (а получалось – над ними обоими) великан в кожаной стеганке держал на высоком шесте скалящийся львиный череп со шкурой. Льва, судя по всему, убили давно: кажется, в здешних степях эти звери перевелись еще во время отца нынешнего царя. Но только глупец произнесет такое вслух.

– Судя по кострам, их там тысяч шесть, – говорил Скилур Аксиане.

– Долгое ли дело – лишние костры развести…

– Верно, дочь моего побратима. Но многие наши боятся. Это нехорошо… нехорошо…

Зиндре и прочим амазонкам надлежало молчать и внимать, во всяком случае, пока Аксиана не отдаст им какой-либо приказ. Или пока сам Скилур не обратит на них внимания, что, конечно, вряд ли.

Она еще раз посмотрела на вражеский лагерь, где как раз сейчас протрубили трубы и началось движение. Непрошеная мысль билась в голове: «Ведь бессчетные века стояли люди вот так же в степи друг против друга – верхом на лошадях и на колесницах, пешие, вооружившись еще медью и бронзой, а то и, как по сей день воюют в отдаленнейших племенах, костью и камнем… Сарматы против скифов, скифы против киммерийцев и персов, киммерийцы – против вовсе неведомо каких племен, живших тут до них…

А сейчас степняки с недобрыми усмешками следят, как греки готовятся к бою».

Первым, на что стоило обратить внимание (хотя вожди, возможно, не согласились бы с Зиндрой), была эллинская пехота. Выйдя из города, она встала фалангой по македонскому образцу: сомкнутым строем шеренг, каждая в одиннадцать человек глубиной. Над рядом щитов – частокол длинных копий.

Зиндре вообще не полагалось даже знать, как называется этот строй. Но вот знала. Забыть это, что ли, в угоду предводителям? Нет уж, пусть сами забывают!

С флангов пехоту прикрывали конные. А ведь много их… Не столько, как пришло со Скилуром, но все равно немало.

Предводители наконец поскакали к своим отрядам, на ходу выкрикивая приказы. На месте осталась чуть ли не одна только Аксиана, ну так ее отряд весь был при ней.

– Друзья йованов… – процедил невесть зачем спешившийся шагах в десяти от них сармат, кивнув в сторону ольвийской конницы. – Ну откуда у них столько друзей, а?

Судя по доспеху, это был мелкий вождь, а судя по чертам лица – ализон, потомок киммерийцев, чья кровь проявляет себя и через тьмы веков.

– Скорее недруги нашего владыки… – Слова Аксианы с высоты седла прозвучали как-то особенно зловеще. – Но и друзья йованов тоже: те, кто кормится от торговли. И еще из Неаполя Таврического царь прислал четыре сотни…

– Вот трупоеды, – буркнул ализон. – Чуть что, сразу готовы под чужаков лечь…

– А греки-то тут живут подольше сарматов… – обронила Меланиппа.

Но, разумеется, вождь, пускай и мелкий, не обратил внимания на слова какой-то девки, хоть будь она трижды на коне и при оружии.

Зиндра неотрывно смотрела на пеший прямоугольник, щетинившийся обманчиво тонкими отсюда пиками. Подруга рассказывала ей, что такие фаланги почти три сотни лет назад сделали эллинов владыками полумира, от Нила до Инда, и не без презрения добавляла, что ольвийцы ныне могут выстроить лишь жалкое подобие прежних живых крепостей. Но сейчас на Зиндру вдруг повеяло смертным холодом.

– «Стратегикон Эвмея» гласит: в тесном сомкнутом строю фаланги и сила, и слабость ее, – торопливо шептала Меланиппа. – Страшен ее таранный удар, наносимый с разбега: будто стена копий обрушивается на врага. Но лишь мастерски управляемая и отменно обученная фаланга умеет вовремя повернуть, обратиться вспять и отразить атаку с тыла, преодолеть хотя бы мелкую балку или заросли кустарника. А если вместо мастеров войны в атаку идут подмастерья, то даже ручей или овражек им помеха. Кроме того, их строй делается беззащитен с боков и со спины. Так писал Эвмей: «Горе неумелым гоплитам и сариссофорам, если в спину им ударят тяжелые всадники или не успеют они развернуться к атакующей с фланга пехоте, даже легкой…»

Полугречанка замолкла на мгновение и вдруг продолжила:

– Но мой хозяин всегда говорил, что разные стратеги и учат по-разному… А у него в домашнем книгохранилище был лишь свиток Эвмея.

– А твой хозяин тебе случайно не рассказал, точно ли сегодня в бой пойдут одни подмастерья? – сквозь зубы процедила Зиндра.

– Что ж, конницу-то фаланге точно никогда не догнать, – неожиданно спокойным голосом ответила Меланиппа. – Даже плохонькую…

– Ну спасибо, подруга! Утешила.

– Что скажешь, Варка? – осведомилась Аксиана, подъезжая к ним вплотную.

– Вид-то у них грозный…

– Это верно…

Аксиана тронула коня, сделав Зиндре знак следовать за собой. Рысью они приблизились к группе вождей, вновь собравшихся на холме для военного совета.

– Смотри, там только первый ряд щитоносцев. – Один из предводителей указывал на что-то своему соседу. – У тех, что в глубине, тяжелые копья, чтобы ворочать обеими руками, зато ни щита, ни брони, только голова как-то покрыта…

– А толку-то? – не согласился его собеседник. – Ты сперва первый ряд пробей, там ведь у каждого добрый шлем и панцирь. Я бы пожертвовал Папаю правый глаз, чтоб у всех моих воинов были такие!

– Надо было собрать серебра да нанять хоть сколько-то йованских воинов, пусть бы попортили мечи об этих ольвийских козолюбов! – вмешался третий.

– Скажешь тоже, брат! Всех наемников перекупил Митридат… У меня род Гормитая почти весь ушел к нему – семь десятков взрослых мужей!

«Что за Митридат такой, только о нем и слышно?» – Зиндра покосилась на свою ардару, но та как раз, подъехав вплотную, присоединилась к совету, а ей самой туда ходу явно не было.

Много времени разговор не занял. Полсотни биений сердца – и Аксиана, повернувшись в седле, махнула своей спутнице рукой.

– Давай к нашим, – распорядилась она.

Зиндра толкнула коня пятками.

– Варка! Ну наконец-то! – послышались знакомые голоса. Нет, поправила она себя, знакомые и полузнакомые. А есть сейчас вокруг и те, кто вовсе не знаком, но хоть они-то, слава богам, молчат…

Вот они, всадницы, набранные Гнуром, – три сотни без малого. Вооружены все больше простыми охотничьими луками, не боевыми, да и стрелы в основном охотничьи. Самые ловкие охотницы, собранные из разных родов. Пробить броню, может, и не пробьют, тем не менее такой лучный залп врага не обрадует.

Кроме того, их много. Три конные сотни – большая сила, особенно когда при них два десятка Лунных Дев, старших над сборищем.

Короткий приказ – и вот уже вокруг нее толпа всадниц, бóльшую часть которых она видит первый раз в жизни. «Великая Анахитта, мне бы хоть пару дней!»

И что же ей теперь делать?

– Значит, так, – бросила она отданным под ее начало. – Нет времени, поэтому, если хотите дожить до вечера, делайте, как… – хотела сказать «как я», но вспомнила: ведь им неизвестно, что именно она умеет, да и вряд ли они смогут это повторить. – Делайте, как я сказала!

А в следующее мгновение все началось. Без громких криков и вызовов поединщиков, на что, наверно, все-таки рассчитывали вожди, привычные к обычаям степной войны.

Эллины внезапно грохнули копьями о щиты и тронулись с места, будто скала, которая, плавно сдвинувшись и понемногу набирая скорость, покатилась на врагов.

Чеканя шаг, греки шли с поднятыми над плечами передних рядов тяжелыми копьями-сариссами: начиная с четвертого ряда – торчмя, но первые три – под углом, на изготовку к бою. Когда сойдутся с врагом, первый ряд будет колоть прямо перед собой, второй – меж головами первого, третий – над головами их обоих. А налетающую на фалангу конницу встретят разом все три.

Солнце сверкает на гребенчатых шлемах, на крепких плечах, закованных в металл.

Гнусаво запели флейты где-то в задних рядах, придавая размеренность шагу и помогая не сбиться с ноги. На бег войско перейдет позже, за двадцать копейных длин от противника.

Хор крепких глоток торжественно-угрожающе затянул боевой пеан:

С неукротимой душою,

Как лев, на охоту идущий,

В битву вступая с врагом,

Жизнь не щадите свою.

Зиндра поймала себя на том, что вслушивается, и тут же перестала это делать: незачем знать, как враг поддерживает себя и чем пытается устрашить тебя. Со стороны ксаев послышались брань и божба, затем кто-то из них выехал вперед, поднес к губам огромный турий рог – и над степью прозвучал хриплый низкий рев. Вторя ему, во многих местах разом забили бубны.

Навстречу грекам двинулись пешие воины Великой Степи. Редко на ком из них блестел шлем или чешуйчатая лорика; над стегаными куртками, войлочными колпаками и простыми деревянными щитами дыбились короткие копья, на поясе – палицы с бронзовым или гранитным навершием, топоры, у немногих мечи…

Большей частью были это не просто бедняки, но изгои, прибившиеся к чужим кочевьям и семьям, а теперь кровью отрабатывающие место у ставших родными костров. Да еще те дружинники, кого за серьезную провинность лишили коня: такое тоже искупается только кровью.

Шли они отчего-то в молчании, наверно, берегли дыхание. А может статься, молча взывали к богам или приберегали яростный крик до того момента, как сойдутся с врагом в ближней схватке…

Казалось, могучий эллинский натиск сейчас снесет, растопчет эту толпу, даже не замедлив движения. Но пехота вдруг подалась в стороны, открывая путь легким всадникам. Мудреную науку «стратегию» степные вожди не изучали, но здравые умы опытных воителей и без науки на многое способны.

Всадники осы́пали фалангу стрелами, но без видимого результата. Зато со стороны вражеских отрядов, прикрывавших фланги эллинского войска, полетели ответные стрелы – и вот уже упали первые убитые.

– Плохо! – процедила Аксиана (Зиндра и не увидела, как та оказалась рядом). – Не повелись. Не надо других считать дураками!

И добавила полушепотом изощренное проклятие.

Летели стрелы и дротики, ржали степные кони, но ряды эллинов даже не содрогнулись, их конницу тоже никак не удавалось выманить из-за прикрытия фаланги. Так что по всему получалось – на поле битвы должны были выйти тяжеловооруженные всадники Скилура. Но слишком мало у него было хорошо одоспешенных дружинников на добрых конях, да и не горели их вожди желанием кидать своих людей на сариссы ольвиополитов. И степные лучники заметались вокруг вражеского войска, тщась измотать противника долгим обстрелом, прежде чем устанут их собственные кони. А там видно будет – может, тогда железные дружины ксаев и нанесут решающий удар.

Снова хрипло протрубил рог.

– Наш черед! – бросила Аксиана, горяча коня, но покамест не подавая команды тронуться с места. Вокруг нее вразноголосицу запели гимн страшному богу войны и смерти:

Приди, о Вийу! Могущественный, непобедимый – к тебе взываем, о Вийу!

Пусть враги, павшие от наших рук, станут жертвой тебе – прими их благосклонно!

Защити нас, Вийу!

Пусть твой разящий меч всегда будет с нами, Вийу!

«О Великая Мать, не дай сгинуть! Наполни мощью руки мои и ноги мои, – пробормотала Зиндра. И вдруг про себя добавила иное, чего перед боем не просят: – Пошли удачные мысли голове моей!»

Она поправила лучный щит, сдвинула его подальше от запястья. Девушки вокруг нее поспешно выхватывали стрелы, натягивали тетивы луков – и вот уже в следующее мгновение понеслись галопом вперед.

Со стороны противника взревели трубы. Теперь вражеской коннице больше не приходилось отсиживаться за живой крепостью, и ольвийские всадники устремились наперерез амазонкам.

– Стрелу наложить! – во весь голос скомандовала Зиндра, как еще недавно командовали ей. – Сразу после моего выстрела – залп!

Наметив себе целью копьеносного аорса, выходящего прямо на нее, она вдруг поймала себя на странном ощущении, будто видит перед собой не человека, пусть и врага, но просто мишень, грубого плетения камышовый щит с нарисованной фигурой. Еще подумала, что на нем многовато доспехов и стрела, скорее всего, скользнет бесполезно. Ну ничего, она со свистулькой на древке: выстрел станет командой…

Она отпустила тетиву, и ее стрела, пронзительно свистнув, вошла аорсу над левой ключицей, там, где оплечье на миг приоткрыло тело…

Воздух наполнился переливчатым шелестом: ее девушки дали залп. А потом враг ответил.

Легкий щит был у нее на локте, Зиндра успела поднять его над головой прежде, чем сверху посыпались пришедшие по крутой дуге стрелы. Но стрелы падали сплошным дождем…

Всего несколько мгновений спустя Зиндра услышала влажный глухой стук и увидела, что оперенное древко трепещет в глазу скакуна Тарсы. Пантерой та спрыгнула с падающего коня. Кажется, сумела увернуться от копыт проносящихся мимо скакунов, но за ней некогда уже наблюдать. Следующая стрела, тонко пропев, ударила Зиндру в грудь, однако не смогла пробить роговые пластины.

Слева от нее конь, взбесившись, вынес незнакомую лучницу вперед, и тяжелая стрела с ольвийской стороны тут же нашла ее шею. Девушка тяжело перевалилась через конскую спину и сползла наземь, так и не выпустив лука.

Вот впереди визжащий от ярости всадник с натянутым луком, по виду степняк, но на ольвийской службе. Зиндра, пригнувшись, снова подняла щит, и почти тотчас же в его середину впилась стрела, просадив насквозь как раз напротив ее лица – и все же задержавшись. Отвел смерть Вийу-батюшка!

Совсем рядом взревели чьи-то голоса, заржали чужие лошади…

Столкновение конных отрядов скоротечно, но в памяти каждого бойца оно растягивается, как смола. При этом только потом вспоминаешь отдельные мгновения – наверно, именно так милосердные боги берегут людской рассудок от ужасов резни и крови.

Вот летит на нее суховатый невысокий мечник, он уже совсем близко, из-под наличника шлема видна его подстриженная на эллинский манер бородка. Вот он поднимает свой клинок – не акинак, а тяжелую махайру с вогнутым лезвием, при ударе подобную секире… Вот замах махайры идет вниз… И Зиндра, вцепившись в гриву Джегетая – умница конь вовремя прянул в сторону, – мечет джерид прямо в горло врагу, под кованый наличник. Время словно останавливается; она видит, как дротик плавно входит в щель между панцирем и закраиной шлема, рассекая гортань…

Конь – добрый, высокий эллинский конь, – испуганно всхрапнув, сбросил со своей спины уже мертвое тело. Метнулся в сторону, едва не столкнувшись с кобылкой промчавшейся мимо Аланы…

Вот Данара отбивается сразу от двоих. Вот на нее падает аркан, туго прижимая руки к бокам, но Анта разрубает его… Однако воспользоваться свободой девушка уже не успевает: на нее налетает аорс, сбивая с кобылы всем своим весом. Зиндра не может прийти на помощь – на нее саму набрасывается невесть откуда взявшийся всадник.

Она не стала парировать его удар, но быстро уклонилась, ответным взмахом метя, как учили, в руку, – и меч врага, крутясь, отлетает прочь. Зиндра уже сама не помнила, успела ли она ударить раненого повторно, добивая, или конь унес ее прочь еще до того…

Шипели в воздухе стрелы, фигуры вражеских всадников мелькали в высокой траве, кричали и падали люди, а раскаленное небо равнодушно взирало на степь.

Вот навстречу летит плотно сбитая группа верховых в черных плащах, а рядом с ними стелются огромные – куда волку! – псы, огненно-рыжие, яростно оскалившиеся. Скифская пастушеская порода: за смерть такого по старым законам вира полагалась в пять раз больше, чем за раба.

Псы вгрызаются в бока невысоких скакунов, прихватывают всадниц за ноги. Кажется, Зиндра, срывая голос, успела проорать, чтобы девушки били не по черным всадникам, а по их собакам, – а может, амазонки и сами догадались. Вой умирающих псов смешался с проклятиями их хозяев, а потом с криками лучниц: за псов черные мстили, как за братьев…

Вот в круп скакуна Хунары вгрызается огромный пес, не иначе вожак своры. Конь вот-вот упадет. Стрел уже нет, давно пусты все колчаны, заспинный и оба седельных, но последний дротик в руке; Зиндра тратит его, метя в рыжую шкуру, – и промахивается. Кажется, пса сбивает наземь плеть в руке Аксианы. Некогда смотреть – вокруг битва.

Тугой свист пролетевшей совсем близко стрелы. Мимо – но за спиной вскрикивает кто-то из ее девушек. Зиндра уже не оборачивается.

Едва разминувшись с головой, проходит брошенная кем-то метательная палица – из бронзового навершия торчат губительные острия. Вокруг крики ярости и боли, звон оружия и ржание коней. Все мысли куда-то пропали, тело действует само по себе, без всякого вмешательства разума.

Громадный краснолицый сармат, до бедер затянутый в плотную вареную кожу, вылетает прямо на Зиндру, проламывая низкие кусты грудью коня. Меч в его руке уже занесен, девушка ничего не успевает, но Джигетай вновь успел шарахнуться в сторону, второй раз спасая свою наездницу. Аорс, не ожидая такого, замешкался на долю мгновения. Она успела даже увидеть его распяленный в крике рот…

Страха не было, и Зиндра направила удар в неприкрытую доспехом ляжку сармата, успев упереться коленями в два запасных колчана, прикрепленных к конской сбруе. Откинулась назад, гася силу столкновения. Этому ее тоже научила Дарана: прием небезопасный, но действенный.

И она сумела удержаться в седле, а вот ее огромный противник, не успев повторно размахнуться, слетел с коня. Зиндра мимолетно порадовалась оглушительному, воистину бабьему визгу чужака.

– Ах ты, сука! – слитно раздались вопли нескольких глоток.

– Не сука, а волчица! – выкрикивает она. Рядом почти мгновенно оказывается другой сармат, в таком же кожаном доспехе, притирается рослым конем вплотную к невысокому Джигетаю, теснит его – и Зиндра по рукоять втыкает меч в бок вражескому жеребцу, ясно слыша хруст плоти, разрываемой сталью. Любовно отточенный клинок не подвел: по-человечески вскрикнув, конь стал заваливаться… Она развернулась – и Джигетай в кровавую слякоть растоптал рухнувшего вместе с конем врага.

…И то ли сразу вслед за этим, то ли вечность спустя, неожиданно умолкли вопли и лязг оружия. Зиндра огляделась вокруг.

И поняла – битва закончилась…

* * *

– Дарана, сестра, открой глаза! Ты же не умерла?

Хунара билась, заходясь в рыданиях, на теле подруги, обнимала ее, пыталась поднять, целовала белое обескровленное лицо. Ее оттащили, влили в рот вина.

Дарана приняла нелегкую смерть: ее, упавшую с коня, искололи множеством копейных ударов, добивая наверняка, с запасом. А вот Анта умерла мгновенно. Пущенная мощным луком почти в упор стрела пробила стеганую кожу легкого панциря, прошла меж ребер и рассекла главные жилы, так что вся кровь покинула тело за несколько биений сердца.

Аксиана, морщась и прихрамывая (ей досталось по ноге палицей), подошла к Зиндре.

– Дарану убили… – всхлипнула девушка.

– Знаю. Есть кто раненый еще? – сухо спросила ардара, пожав плечами. Это простой воин может предаться страданию, а военачальник и такого права лишен.

– Зарине стрелой щеку пропороли, – сумрачно отозвалась Меланиппа.

Та только рукой махнула, пытаясь улыбнуться перевязанным лицом. Челюсть у нее, хвала Великой Матери, не была сломана: стрела ударила уже на излете, и потому рана оказалась легче, чем могла бы быть. Щеку же Меланиппа только что зашила конским волосом и заклеила смолой-живицей. Ругаться Зарина не могла, лишь время от времени сплевывала наземь кровавую слюну вместе с комками сухого мха и паутины…

– Еще?

– Кию чуть не застрелил в упор какой-то ольвиополит. Стрела от шлема срикошетила, но Кия все сидит, подняться не может.

– Ничего, посидит и встанет. Это все?

– И Бендиде пониже колена угодило. Э… да вот и Варке досталось…

– Где?!

– Да вот же, смотри! – Их целительница указала пальцем. Только сейчас Зиндра заметила, как с подола панциря стекают красные капли. А потом увидела и рассеченные пластины на боку – тоже с покрасневшими краями.

– Да царапина… – поспешно пробормотала она.

– Снимай доспехи, – повысила голос ардара. – Перевяжись как следует.

Битва закончилась вничью. Не удалось ни заставить фалангу сломать строй, ни окружить ее, а чтобы нанести живой крепости серьезный урон, стрел не хватило… Сильнее всего пострадала конница с обеих сторон, зато уцелела, на удивление, бóльшая часть степной пехоты, которую вожди вообще-то прочили в смертники.

В итоге, расползшись в разные стороны от места боя, те и эти стали лагерем вдалеке друг от друга. Между станами засновали гонцы.

Аксиана громогласно заявила, что итог боя можно считать утешительным: ее эорпаты потеряли убитыми только двоих и троих не тяжело раненых, считая Зиндру (та пыталась возразить, но ардара прикрикнула). Вот приданные им лучницы действительно полегли мало не наполовину. Одни до последнего пускали стрелы и не успели уйти, когда атака сменилась отступлением, другие, наоборот, заполошно ринулись наутек прежде, чем следовало, и были изрублены настигшей их ольвийской кавалерией.

Между тем по полю битвы деловито сновали люди – из обоих лагерей. Уносили раненых и убитых, порой коротко взблескивали ножи, избавляя от мучений тех, кому уже не помочь. Время от времени вспыхивали ссоры: то ли из-за дележа добычи, то ли, наоборот, кто-то стремился помешать чужаку ограбить своих мертвецов. Иные из степняков даже срезали с убитых скальпы – старый обычай, сейчас приугасший, но, видать, не совсем… В пору предков знаменитые бойцы, случалось, в плащах из скальпов ходили…

Мимо два воина протащили тело кого-то из врагов. Головы не было – срублена, а доспех знатный: пластинчатый набор, вроде позолоченный даже, с круглой пластиной посреди груди, на ней – грифон искусной чеканки. При этом мертвец был без штанов: панцирь ценой в невесть сколько серебром оставили, а шаровары и сапоги сняли. Рядом с нагрудной пластиной зияла дыра от копейного удара. Должно быть, обладатель панциря бился, уже спешившись, на земле, и противник тоже был спешен – всаднику такой раны не нанести. А может, его, еще остававшегося верхом, удачно поймал на охотничью рогатину кто-то из пешцов. Он потом и стянул с убитого штаны вместе с сапогами, а доспехи – зачем они принятому в род изгою? Все равно старейшина или вождь отберет.

Зиндра смотрела на происходящее, прилаживала непослушную повязку и чувствовала, как слезы набухают на ресницах. Да, ее подруги уже умирали, но… Но веселая и светлая Анта… Но Дарана, старшая сестра и наставница… А те девушки, чьих имен она так и не узнала… Нет!

– Не сметь плакать! – рявкнула на нее Аксиана, подошедшая, как всегда, незаметно. – Ты ни в чем не виновата.

– Я жива, – прошептала Зиндра. – Значит, виновата перед ними.

– Не глупи. Дарана и Арана умерли, потому что на то воля Апатуры, нашей всеобщей Матери. Скажи лучше, как ты сумела убить самого ксая Грилла?

– Кого? – безразлично спросила Зиндра.

– Вот это да! – Ардара хлопнула в ладоши. – Прикончила третьего человека во вражеском войске и не знаешь даже?

– Я не помню… – покачала головой Зиндра. Она и в самом деле не могла вспомнить никакого знатного воина, с которым бы сражалась. Или он погиб от ее стрелы? Но как тогда это выяснили? На стрелах нет ее знака, никто из воинов там свои знаки не ставит, слишком уж часто обновляются стрелы в колчанах. Копье или дротик – дело другое. Но разве…

– Этого сына жабы и шелудивой свиньи ты проткнула джеридом через горло аж до спинного хребта!

– А, этого… Я вообще думала, что он йован… – пробормотала Зиндра, по-прежнему не в силах думать о воинской славе.

– Ну вот видишь, – улыбнулась Аксиана. – Будет с тебя толк! А мне ведь о нем еще отец говорил, ему не раз с ним переведаться доводилось. В битве с Гриллом брат мой сгинул. Так что я должница твоя. По чужим девкам горевать нечего, пусть их в собственных йерах оплачут. А сестер мы проводим как положено – в нашем йере.

– Разве уже…

– Да, уже все. Вожди договорились, – в голосе Аксианы прозвучало злое презрение. – Перемирие на год. Кроме того, Булуну вернут пастбища на Дан-Абре. На что только рассчитывал Скилур, собираясь с такими силами воевать Ольвию, да на три племени… Ну да ладно. Добычи нет – значит, и нет…

– И пира не будет? – осведомилась Хунара.

– А ты что, проголодалась?

– Нет, но… Разве можно без пира после битвы? Ведь надо же почтить богов возлияниями и тризной. Полагается так. По обычаю. А то они обидятся, в другой раз победы не дадут…

– Да какая победа?!

И Аксиана выругалась так, что тащившие бесштанного мертвеца дружинники, обронив тело, уважительно посмотрели на ардару.

* * *

Через два дня на востоке от их селения они все вместе рыли могилу для Анты и Дараны – одну на двоих.

Яму начали копать с раннего утра. Слежавшийся чернозем, пронизанный корнями, тяжело поддавался заступам, но, когда солнце встало, могила была готова. Аксиана самолично спустилась туда, чтобы убедиться, что раскоп достаточно велик и там поместятся не только тела девушек, но и их кони.

Убитых воительниц уложили на погребальные носилки и собирали их в могилу так, как собирают в дальнюю дорогу. На Дарану надели ее длинную шелковую рубаху, янтарные и сердоликовые бусы, на Анту – золотой браслет, а еще зажали в ее ладони дивной красы золотистую раковину, какие иногда привозят караванщики с давних южных морей.

Там, куда девушки отправляются, тоже могут быть враги, поэтому без доспехов в загробном мире – ни шагу. Анту обрядили в копытный панцирь, такой же, какой спас жизнь Зиндре; на Даране сама Аксиана застегнула ее боевой пояс, украшенный серебряными и золотыми бляхами.

Шлемы – деревянный с обкладкой из кабаньих клыков и грубой ковки железный с конским плюмажем – лежали рядом; наденут на головы покинувших их уже в могиле.

А вот теперь и вправду пришло время поминального пира, на котором все сестры, живые и мертвые, будут вместе в последний раз. Рядом с Антой и Дараной на медных блюдах были возложены зажаренные ягнята, осыпанные кориандровым семенем, и кумыс в окованных серебром кубках из турьих рогов. Все это отправится с девушками в могилу. Когда Вийу придет к ним в гости, им будет чем приветить его.

Запылал огонь. Живые устроились вокруг костра на обычных местах и начали говорить похвальное слово об ушедших.

Девушки осушили поминальные рога, а Аксиана еще и вылила в могилу кубок со старым хмельным медом – в честь подземных хозяев. Так издревле в Степи провожают воинов – и сейчас все происходило в предписанном старым обычаем порядке. Каждая из амазонок поднималась со своего места, вспоминала бои, кочевки, приключения, которые делила с Антой и Дараной. Дошла очередь и до Зиндры.

– Если бы не Дарана, – сказала она, поднявшись с полным рогом кумыса в руке, – я была бы уже мертва. Она учила меня владеть оружием… Пусть каждый убитый мной враг будет жертвой Вийу во имя ее, и…

Не договорив, Зиндра вдруг расплакалась.

– Ну, ну, – похлопала ее по плечу Аксиана, – не реви! Наши сестры сейчас еще с нами – не оскорбляй их слезами…

День потухал, клонясь к вечеру. Пора было расставаться.

Укладывала девушек в могилу Аксиана – таков долг военного вождя. Потом ей сверху подали шлемы и гориты уходящих сестер, их бронзовые зеркала, которые ардара уже там, внизу, в преддверии Подземного Мира, сомнет ударами своего меча. Зеркала, в которых отражались их лица, должны умереть со своими хозяйками, чтобы с ними же вместе воскреснуть в царстве Великой Матери и по-прежнему служить им.

Тарса принесла к краю могилы подарки, собранные оставшимися сестрами для уходящих.

Вот каменный флакон с благовонным маслом – дар Меланиппы. Вот перстень и браслет Хунары, вот стеклянная брошь Бинки – ее единственная ценная вещь…

Зиндра протянула свой кинжал и оселок наксосского наждака – полезный дар. На этом свете он, может, и годится лишь на то, чтобы править клинок, но в загробной жизни, которая полна опасностей, способен предохранять от дурного глаза и лечить загробную рану, нанесенную отточенным лезвием…

Аксиана, лишь пару мгновений помедлив, сняла с пояса нарядный кошель, расшитый золотом. Высыпала в погребение пригоршню серебряных монет, бросила за ними следом и опустевший мешочек…

Затем к могиле подвели оставшихся без хозяек скакунов, оседланных и в сбруе. Один из них, мышастый красавец, прядал ушами, тоскливо ржал, чувствуя судьбу, но не пытался убежать. Две девушки придержали его за седло, Тарса за уздечку потянула голову, склоняя шею вниз. Точным и сильным движением меча Аксиана рассекла горло. Хлынула алая кровь; конь шарахнулся, передние ноги его подломились, он еще некоторое время постоял так, сонно закатывая глаза, а потом рухнул в яму.

Несколько мгновений – и второй конь последовал за ним.

– Кости наших сестер прорастут травой… – печально сказала ардара, стоя у могилы.

– Как и наши кости порастут травой… – в один голос ответили все.

– Но души наши будут пировать в Йерее! – выкрикнула Аксиана. Ее шатнуло от выпитого, но голос был тверд.

– Но души наши будут пировать в Йерее! – согласно грянули воительницы.

Девушки сбросили в зев могилы глину и чернозем, двумя кучами сложенные рядом, утрамбовали и накрыли срезанной дерниной. Теперь разве только истоптанная земля и кострище могли поведать, что здесь погребли их сестер.

Пройдет год, и место это, как и все вокруг, зарастет ковылем и полынью, а на могиле будут пастись сайгаки и тарпаны… И не останется даже следа, вроде бы и не жили на свете Анта и Дарана.

«Так будет и со мной… – подумала вдруг та из живых сестер, которая никак не могла решить, Зиндра ее зовут или Варка. – И меня так похоронят… Через месяц или год. Но, может быть, это и правильно. Может, именно такую судьбу мне определила Великая Мать».

Печаль грызла сердце, ныла рана под несвежей повязкой, и не было отчего-то прежней веры, что завтра будет лучше.

А еще она подумала, что, наверно, надо будет все же воспользоваться старым советом Зарины. И в следующий раз, хлебнув вина покрепче, пойти с подругами на празднество с караванщиками… или уж с кем придется. Чтобы хоть не забрать девичество с собой в могилу, как бедная Анта!

Вот только Зарина сейчас постанывает от раны в развороченной скуле и вряд ли вспоминает тот свой совет…

Глава 4

Она бежала сломя голову. Сердце бешено колотилось, воздух проникал в легкие с трудом, причиняя боль, словно кипящее масло, а ноги были тяжелы, как колоды. Но она бежала, не смея оглянуться, хоть и не слышала позади топота погони.

Потом оказалось, что она лежит ничком. Откуда-то взявшаяся старая демоница в вытертом тулупе из шкуры северного зверя-медведя, со сверкающими глазами и единственным желто-черным зубом, напевая что-то грубым, хриплым голосом, облила ее спину обжигающей жидкостью. Зиндра могла только вскрикнуть – сил пошевелиться не было. Демоница в ответ довольно рявкнула и намазала рану (рану? Да… раненую спину) вонючей зеленой кашицей.

Боль вспыхнула с такой силой, что Зиндра словно бы улетела куда-то, выпорхнула из собственного тела. Наверно, так и было, потому что она вдруг оказалась в незнакомом мрачном месте – мертвом болоте, поросшем мертвыми же деревьями, сухими, изломанными, обгоревшими…

По земле стелился зловещий туман, усугубляя подступившую вплотную темноту. Зиндра, зажмурив глаза, вновь попыталась бежать куда-то наугад, спасаясь от ужасных видений, но ничего не помогало, они не отступали, и в какой-то момент вдруг стало ясно: все, конец земной дороги!

…На пятый день после погребения Дараны и Анты воспаленная рана на спине неожиданно открылась. А Меланиппы в крепости как раз тогда не было – ускакала с товарками продать что-то из прежней добычи и купить целебных снадобий.

Зиндра решила, что обойдется без целительницы, не впервой. Но ей становилось все хуже и хуже. Всего сутки миновали – и она уже не могла заставить себя есть. Вино и кумыс, на которые подруги советовали налечь как следует, не давали облегчения. Пластыри из жеваного подорожника тоже не помогли. Похоже, рана не просто воспалилась, но начала гноиться.

Как-то утром, еще через четыре дня, Зиндра, заспорив с остальными эорпатами – мол, она не совсем так плоха, как они выдумали! – взгромоздилась на Джигетая… и вдруг ощутила, что мир вокруг медленно накренился. Уже и не помнила, довелось ей позорно рухнуть с седла или она сумела все-таки слезть, как подобает воительнице. После этого она провалилась в какое-то мутное болезненное забытье, выйдя из которого, вдруг снова обнаружила себя на спине Джигетая… вот только уткнувшейся в гриву и привязанной к седлу. Ее куда-то везли.

Последней внятной мыслью было то, что точно так же везли тела Дараны и Анты с поля битвы. Ну что ж, она ведь знала это…

Тьма клубилась над ней, наваливалась, обволакивала, давила. Но это не было обычным ночным мраком – в темноте блуждали какие-то бесформенные пятна, тени, слышались голоса, окликавшие ее по имени.

Однажды они (кто?) подошли совсем близко – и в ушах зазвенели звуки, от которых холодела в жилах кровь. Визгливые вскрики, свирепый рев, который не может издавать человеческая глотка… вой, кваканье… А в клубящейся тьме явственно проглядывает шевелящееся нечто, неясное, слипшееся, неразличимое в скудном свете, но до невозможности, запредельно мерзкое…

Но тут Небесный Олень выскочил из клубов мрака, весь в пене и искрах, божественный олень с копытами из камня, с золотыми рогами и золотой шкурой и глазами, подобными рдяным углям, – и разогнал тьму и мороки.

Потом пришел горячечный сон, однако боль проникла и в него. То покрытый костяной броней волк грыз рану, то крылатые змеи впивалась в нее мелкими острыми зубами и злобно рвали, грызли, поглощали откушенную плоть… то огромное черное чудище вставало, как тень, за спиной и обдавало зловонным ледяным дыханием… Один раз явился сам Качей, принявший облик полусгнившего мертвеца в одежде табунщика, и заклеймил ее, как кобылицу из своего стада, приложив к спине раскаленное добела тавро, меченное знаком Мертвого Солнца.

Зиндра не знала, где она пребывает. По всему выходило, что она все-таки умерла, причем угораздило ее сделать это какой-то вовсе необычной смертью. Иначе отчего это в загробье подземного мира вдруг собрались призраки из всех преисподних Маналы, специально чтобы терзать ее?

Иногда она словно бы выныривала из посмертья – и чувствовала, что правую лопатку жжет огнем. Но тут же боль отдавалась в голове так, что перебрасывала обратно в сумрачный мир.

А однажды перед ее взором стало разворачиваться нечто и вовсе немыслимое. Словно со стороны, с высоты птичьего полета, Зиндра обозрела огромные пространства: леса, равнины, широкие холодные реки, вздувшиеся, как будто после долгих дождей, и несущие в своих мутных водах вырванные с корнем деревья, трупы оленей, лошадей, заросших диким волосом быков… Однажды мимо нее пронесло тушу какого-то неведомого мохнатого исполина, покрытого грязно-бурой шерстью, с длинным, как бревно, носом и изогнутыми подобиями бревен во рту…

А потом она увидела, как по равнине вдоль реки шли люди. Множество людей – мужчин, женщин, стариков, детей.

Высокие, светловолосые, в кожаных и войлочных одеждах, расшитых костяными бляхами; многие вели в поводу низкорослых мохнатых лошадей и коров с быками. Весь скот был тяжело навьючен и едва брел, пошатываясь под грузом. Лошади вьюков не несли, но на некоторых кто-то сидел верхом, без седла, свесив ноги набок. Зиндра присмотрелась – и поняла, что так едут женщины с еще совсем маленькими детьми на руках.

Катились телеги с плетенным из лозняка кузовом на огромных колесах из цельного среза толстого ствола. Их влекли огромные матерые быки, налегая на широкий упряжной ремень, крепящийся к оглоблям. Выходило, что люди эти не знали ярма, которое послал человеку Папай – отец небесный… Наверно, у них и плуга нет…

На телегах лежали мешки и сидели люди, накрывшись от дождя кожаными пологами. Слышались гортанные возгласы погонщиков, детский плач, ржание коней.

Вдалеке, на вершине невысокого холма, замерли несколько человек: длиннобородых, седых, в выцветших красных плащах из валяной шерсти. Зиндра приблизила к ним взгляд – и удивилась: у каждого в руке был священный топор вождя, каменный – из шлифованной яшмы или черного кремня… такие еще хранятся в нескольких старых сколотских родах, – а на рукояти золотые тамги каждого из древних вождей, правивших в незапамятные времена. Но на топорах этих старцев нет золотых знаков – только выжженные огнем. Где же такие дикие люди живут?

Но тут вновь все окутала тьма. Потом ее сменил свет – слабый, умирающий, едва тлеющий. Зиндре померещилось, будто из мрака вокруг нее высовываются когтистые многосуставчатые лапы, извиваются черные чешуйчатые тела, лязгают клыки злобных подземных тварей. Слышались вой темных духов, летающих над степью, и дикий хохот Жнеца, что скачет на белой единорожице.

Вдруг, словно из-за невидимой занавеси, ей навстречу вышла матушка – не Хоа, а Аспа, первая, родная! – с четырьмя малыми братиками, держащимися за подол ее длинной рубахи. Но ведь их же не было никогда! Они ведь так и не сумели родиться живыми!

Появился и Яр – беззаботный, в овчинной безрукавке нараспашку, сложивший сильные руки на голой груди. Вот верная подружка Гела улыбается, разодетая, как на свадьбу: в лисьем полушубке с разноцветной тесьмой, подпоясанном кушаком с медными подвесками. А вот и отец, каким она его запомнила с раннего детства: высокий – настоящий великан! – в сыромятном фартуке и с тяжелым молотом на плече.

– Вы… Вы же все умерли! – не разлепляя губ, простонала Зиндра.

– Умер или не умер – это не так важно, дочка! – произнес отец и походя пришиб взмахом молота что-то черное и склизкое. – Потом, когда придет время, сама поймешь!

– Вы пришли из царства Вийу? Пришли встретить меня? Мне уже пора?

– Нет, – прокряхтел кто-то за спиной, – рано тебе к Качею в мешок.

Над ней наклонилась грузная старуха-демоница, уже знакомая по прошлым видениям. Очень ловко и умело – Зиндра даже не успела напрячь мышцы – влила в рот невыносимо горький и жгучий отвар, который, казалось, пеленой встал перед глазами. Наверно, это молоко черных ночных кобыл, на каких ездит нечисть…

Спустя какое-то время старуха пришла снова, да не одна, а в сопровождении высокого демона, пахнущего дымом и раскаленным металлом. Он навалился на нее, прижимая обе руки так, что нельзя было даже пошевелиться. Зиндра совсем уж уверилась, что чудище жаждет над ней надругаться, – а ведь срамной уд у демонов, говорят, железный и с большими шипами! – но демон ее не тронул, зато старая бесовка раз за разом вонзала в тело нож, ковыряя им в ране. А напоследок, видать, особого мучительства ради, еще и посыпала ее соскребанной с лепешки кустистой плесенью и сжала края раны. Боль была такая, что Зиндра вновь оказалась на темной дороге, по обочинам которой светят горящие угли…

…И из-за синеватых язычков пламени навстречу ей внезапно вынырнул волк. Да не такой, как обычный серый хищник, а ростом с доброго быка… Он приблизился к Зиндре и оскалил железные клыки-кинжалы.

– Ты не посрамила мое имя, маленькая волчица! – одобрительно прорычал он. – Ты его прославишь еще не раз там, где чтят Волчицу и Волка.

– Да станет по слову твоему, Предок, – шепнула Зиндра, проваливаясь в забытье.

…А потом вдруг она проснулась – по-настоящему проснулась. И поняла, что жива, что еще на этом свете и что даже слабость отступила.

Рана побаливала, но уже терпимо. Ноздри щекотал запах березового дегтя, травяных отваров и плесени. Зиндра, совсем голая, лежала под одеялом из мягких заячьих шкурок на ворохе душистого сена, застеленного рядниной.

Приподняв голову, она осмотрелась. Какое-то жилище непривычного вида с очагом в углу. Тепло: в очаге жарко пылают поленья. Под крышей висят пучки трав.

Зиндра шевельнулась, сразу ощутив, как натянулась повязка, приставшая к ране. Спина болела гораздо меньше, и Зиндра, поморщившись, сорвала повязку.

Отшвырнув неровный лоскут полотна, пропитанный дегтем, засохшей бурой кровью и желтизной сукровицы, она в недоумении уставилась на собственный бок. Очаг боли был ближе к лопатке, а начиналась рана почти под мышкой, где, найдя щель между копытными пластинами панциря, прошло, скользнув вдоль тела, лезвие меча. Но теперь там виднелись лишь широкий красный набухший рубец и мелкие стежки тонких нитей из сухожилий. Аккуратно завязанные на равных расстояниях, они стянули рану так, что ее сделалось почти не видно.

Искусный лекарь ей занимался – куда там Меланиппе и даже, пожалуй, знахарке Зрине, хотя та даже огневицу могла вылечить…

А теперь нужно понять, куда она попала!

Зиндра встала, пошатываясь от слабости. Вспомнив, что не одета, торопливо накинула лежавший в изголовье кожушок. Теперь найти бы хоть что-то, способное сойти за оружие, а то без него она все равно продолжает ощущать себя голой…

Ладно, это подождет. Хотели бы тут ее смерти, даже убивать не было бы нужды, хватило бы и просто оставить без помощи.

В жилище густо пахло сушеной мятой, шиповником и выделанной кожей. У входа – кадка с водой. Возле нее, словно пчелы вокруг матки, выстроились горшки с зигзагообразным орнаментом, лыковые туески и деревянные лари с грубоватой, но умелой резьбой. Повсюду на деревянных крючьях – развешанная для проветривания одежда, с потолка свисает кумысный бурдюк.

Дом, где она очнулась, выглядел побогаче тех, что были в Конской Гриве и уж тем более в селении амазонок. Все тут незнакомо… но понятно в своем внутристенном, хозяйственном, уютном устройстве.

Она привычным с детства движением толкнула бурдюк ладонью, чтоб молоко скисало скорее, – он качнулся, костяные подвески тонко звякнули.

Окна были затянуты бычьим пузырем, уже помутневшим, поди разгляди сквозь него хоть что-то. Но дверь в торцевой стене не заперта. Скрипнув, она сразу же пустила по босым ногам Зиндры струю сквозняка. Не обращая на это внимания, Зиндра еще раз переступила по прохладному полу, собралась с духом и толкнула дверную створку.

Многоцветие ударило по глазам как вспышка. Снаружи стоял роскошный, в треть неба, закат, подобный огненному морю. Верхние небеса казались нежно-розовыми, радужно переходя к оттенкам багрянца, желтизны и темно-синему цвету жучиных надкрылий близ самой земли, где уже готовилась вступить в свои права ночь. А выше всего, даже над розовым, в вовсе неизмеримой дали, перисто серебрились облака…

И девушка вдруг ощутила, как красив этот вечер, – и изумилась сама себе. Сроду она ни о чем подобном не думала!

– Поднялась уже, кобылка? – прошепелявили откуда-то сбоку.

Древняя старуха, та самая, что являлась ей в страшном сне, и во все той же старой медвежьей шубе, стояла сейчас напротив Зиндры и внимательно рассматривала ее, ощерив рот с единственным кривым зубом в какой-то странной улыбке. Зиндра невольно вздрогнула. Как же ей, воительнице, нужно было потерять себя, чтобы не заметить, откуда и как появилась хозяйка! Та ведь не ардара, невозможным образом умеющая возникать рядом без предупреждения…

Но виду Зиндра постаралась не подать. Тоже улыбнулась в ответ – и вдруг ощутила, что подгибающиеся ноги почти не держат ее…

– Рано, выходит, поднялась, – заключила старуха. – Выздоравливай. Рана у тебя была б не опасная, да вот своим умом жить вздумала: погибели на пользу, тебе во вред… Могла б и кровь загнить, но обошлось.

– Сколько…

– Иди ложись! – недослушав, скомандовала старуха с решительностью воинской предводительницы. – Тебе еще в себя приходить долгонько надлежит. Отъедайся. Отсыпайся!

– Сколько времени я провалялась тут? – все же решилась Зиндра.

– Уже почти полторы луны…

– А, все демоны подземья! – девушка пошатнулась, но теперь она уже вновь ощущала себя воительницей, эорпатой. – Где моя одежда? Где мои сестры? Мой меч где? Где конь?

– Твое остается твоим. Конь на выпасе. Меч висит в капище. Скоро ты сможешь забрать все! – в голосе старухи скользнуло нечто – и Зиндра поняла: так говорят с малыми детишками, в общем-то, славными, но глупыми и нетерпеливыми. – Если захочешь, конечно…

– Где я могу увидеть вашего вождя? – перебила она хозяйку.

– Увидишь обязательно. Но сперва пройдем в дом: поешь, да и оденешься… К вождю нагишом не ходят!

Зиндра повиновалась.

Лекарка сквозь внутреннюю дверь провела ее в другую половину дома. Там возле очага несколько девок, от вовсе сопливых до невестинского возраста, лепили из коричневой глины плошки, а у дальней стены какая-то женщина немолодых лет, худая и сгорбленная, безостановочно сбивала масло деревянным пестом в глубокой чаше.

– Садись за стол. Я – Паса, – назвала себя хозяйка. – Паса, дочь Гасха. На-ка, давай ешь…

Она пододвинула ей по столу миску с вареным мясом.

Ага, ну хоть что-то ясно. Во всяком случае, по именам можно понять, в какой род ее сестры отвезли.

– А я Варка… – едва выговорив это, девушка вгрызлась в баранье ребро. Только сейчас она почувствовала, насколько голодна.

– Твою кличку в стае Аксианы мне знать не нужно! – неожиданно прикрикнула на нее хозяйка. – Тем более что я ее и так знаю. Об имени спрашиваю! Как тебя звали отец и мать?

– Зиндра, дочь Аграма и Аспы, – назвалась девушка, вдруг побагровев от смущения. – Да только вот они не смогут сказать тебе спасибо, почтенная…

– Понимаю… – старуха нахмурилась.

– Как твое здоровье и благополучие, почтенная Паса? – родовое вежество, с которым юнице надлежит обращаться к старшим, вспомнилось само собой.

– Хвала Табити и Папаю, благополучно в моем йере. Хватает и сена в стогах, и зерна в амбарах, и всякой съедобной травы, и камыша для очага. Ты лучше скажи вот что: сколько ты уже таскаешься с дочерью Парда? – осведомилась старуха.

– С кем?

– С Аксианой! – сказала как отрезала старая ведьма. – Вот уж имечком наградил ее отец! Это ж надо додуматься: сравнить родное детище с морем… Хотя ведь угадал – упертости и гордыни у нее со все Черное море. Старый Пард, конечно, тоже был не подарок… Так сколько?

– Третий год пошел…

– Многих своих схоронила?

– Се… семерых…

– Вот то-то и оно, – многозначительно хмыкнула старуха. – Ну да ладно, о таком не с хворыми да болезными говорить. А вот похвалю тебя, Искра, за то, что соблюла себя. Иные из ваших Лунных, – она широко осклабилась, ощерив единственный зуб, – кха, Дев… они не то что мужика, козла не пропустят.

Зиндра невольно вздрогнула: что, целительница не только рану ей заштопала, но и это проверила?

– Потому и решила сказать… – невозмутимо продолжала Паса. – Пока за тобой тут ходили да лечили, мне мой внук помогал, Гзарук ему имя. И вот понравилась ты ему, а он парень видный и неглупый… Кузнеца нашего подручный, да и сам уже, можно сказать, кузнец, полный мастер своего дела…

– Кузнец… – произнесла Зиндра вслух. Вот кто, значит, приходил вместе с Пасой… А потом вдруг ощутила, что вот-вот зардеется, будто и вправду бестолковая юница только что из родного йера. Выходит, этот неведомый ей внук-кузнец мало того что смотрел на ее нагое тело, так еще вдобавок хватал и ворочал ее, бесчувственную…

– Верно, запала ты ему в душу, – старуха с насмешкой покосилась на нее. – Так что спрашивал он у меня, можно ли Лунной Деве замуж… Понимаешь?

– Но я же сколотка, а вы тут… выходит, сарматского корня, так ведь? – едва успев договорить, Зиндра удивилась своим словам.

– Эх… – отчего-то вздохнула старуха. – В каких жилах какая кровь течет, одни боги знают, если и те не забыли. Сколько ваших женщин в прежние времена наши воины покрыли да в шатры к себе уволокли? Да и ваши мужи, небось, семя заронить в сарматскую пашенку не брезговали. Ты вот, к примеру, рыжая – стало быть, в нашу масть, коренные сколоты ведь все больше темные… Так как?

– Я… я подумаю… – огорошенно произнесла Зиндра. В этот миг она растерялась куда больше, чем даже перед битвой с ольвиополитами, когда увидела вокруг себя незнакомых лучниц, которых ей предстояло вести в бой.

– Ты подумай да соглашайся! – Паса, дочь Гасха, опять словно бы прикрикнула на нее. В сердцах стукнула по столешнице ладонью: звук был, как деревом по дереву. – Ведь там, в этой вашей лунной стае, вскорости пропадешь – на войне или баранов угоняя, все равно. А тут деток народишь… травам учить тебя стану и заговорам целебным. У меня три ученицы, да все не толковые… Чем плохо?

– Всем хорошо, – вынуждена была признать девушка.

– А то, – старуха вдруг печально вздохнула, – так и закопают тебя исколотой, порубанной да девкой нетронутой… Или того хуже, живую возьмут в полон. Что с такими, как ты, в полоне делают, знаешь?

– Знаю. Я… я подумаю, – повторила Зиндра. – А когда за мной сестры мои приехать обещались?

Говорит Гипсикратия

Потом я не раз думала, что в тот день сошла с пути, предназначенного мне Матерью Анахитой… Что она привела меня в это селение, дабы я осталась среди этих добрых работящих людей, сменив меч на подойник и иглу, а ремесло убийцы – на труд целительницы. Вышла бы замуж за внука старой Пасы, переняла бы ее лекарскую науку, а затем, может, и превзошла бы ее… Если б не померла, рожая пятого или восьмого ребенка, – ибо много женщин уходит к предкам, давая новую жизнь… И тогда сколько же людей, чья судьба пересеклась с моей, – от царей до рабов! – остались бы живы, а сколько умерли? И как бы изменилась их жизнь, а значит, и бытие этого мира? Оказалось бы это для мира и для меня лучше или хуже?

Наверно, этого мне уже не узнать. И никто не в силах дать ответ: ни самые мудрые эллинские философы, ни величайшие провидцы и маги иных земель, которые мне довелось повидать…

Часть вторая. Иные рубежи

Глава 1

В тихую погоду Дан-Абра прекрасна. Нет слов, чтоб рассказать об этой могучей, полноводной, быстрой реке, о ее зеркальных разливах, отражающих безоблачное темно-голубое небо и ослепительное солнце юга.

Вдвойне красива Небесная Река там, где сливается с морем, которое иные из прибрежных жителей зовут Черным. Тихо шепчутся высокие камыши, перекликаясь с гибкими лозами тальника, с темной зеленью тополей, с мелкой листвой серебристой ивы, которая словно бы ловит густую синеву неба прозрачной и призрачной сетью теней. А как чист и легок воздух! Как красива сплошная стена зелени с яркими пятнами цветов! Жизнь так и кипит на этих цветущих берегах. Вот с шумом вылетает фазан и блещет на солнце радужными отливами бронзы, серебра и золота, вот лазурной искоркой стремительно режет воздух над самой водой зимородок, вот величаво парит курганный орел и белыми молниями мелькают чайки… Туры и тарпаны пьют из реки, и, воистину царь над царями, грозен, могуч, иногда по сию пору забредает в эти края лев, подстерегая в береговых зарослях кабана или оленя. А бывает – даже человека…

Зиндра жадно смотрела на все вокруг, как будто видела этот мир впервые. Жизнь вернулась в ее плоть и душу – и она вернулась к жизни, но иная, обновленная, чувствующая все тóки своего тела. Каждая травинка, каждая веточка словно шептала: «Вот я, я жива! И ты жива, сестра!»

– Навсегда бы здесь осталась! – подумала она вслух.

На берег выпорхнула стайка хохочущих девушек с венками на головах, и эти венки составляли единственную их одежду: они только что купались в Небесной Реке. Увидев Зиндру, девицы побежали к ней.

– Варка, ну что ты? Сходи искупайся тоже!

– Ох, какая тут благодать!

– Давай-давай, девочка, ступай в воду, чай, не из патоки слеплена, не растаешь!

– До чего славно!

Белозубые, веселые, легконогие, лучившиеся здоровьем и силой, словно – Зиндра вновь вспомнила рассказы Меланиппы – словно юные нимфы или йованские богини из тех времен, когда мир был молод, а бессмертные ходили рядом с людьми…

Зиндра горько улыбнулась: уж ей-то было слишком хорошо известно, насколько смертна каждая из них! И какая они «стайка», тоже было известно. Не стайка, а стая. Волчья.

На головах-то у них были цветочные венки, но в руках – оружие: у кого меч вместе с ножнами, у кого дротик… Сложили на краю берега, когда входили в реку, и сразу похватали снова, едва из воды выбежав. Может, для стороннего наблюдателя это и выглядело нелепо, но такие сторонние долго не живут. И в любом случае – нет сейчас здесь таких.

– Так что, идешь с нами или здесь будешь сидеть, пока листвой не обрастешь?

– Или пока твоя задница корни не пустит? – Хунара, как обычно, ко всяким нежностям не склонна была вовсе. Даже Аксиана, сейчас выглядевшая не старше всех остальных, посмотрела на нее с легким удивлением.

– Иду, девочки…

Все такой же веселой стайкой, будто лисички, а не волчицы, эорпаты пересекли заросшую косу – и вот оно, море, ровное, как луг, иссиня-зеленое. Здесь великая река впадает в него, отдавая собранные в северных лесах воды, и растворяется в чем-то еще более великом, чем она сама.

Девушки резвились в воде, плескались у берега, а некоторые даже рисковали отплывать от него и подальше, хотя плавали они большей частью плохо. Зиндра могла бы их всех многому научить, но ей до сих пор приходилось помнить о ране. Впрочем, когда она все же вошла в море, то сразу нырнула и показалась из воды столь далеко, что остальные сестры успели перепугаться…

(Анта сейчас наверняка плавала бы с ней наперегонки и ныряла ничуть не хуже, она ведь тоже выросла на реке… Но Анта сейчас гонит свой челн по совсем иным водам.)

Зиндра напрягла волю, как руку за миг до броска джерида, и заставила себя не думать об Анте.

Утомившись, растянулись на песке, слушая тихий шелест накатывающих волн. Легкий ветерок нежно касался тел. Бендида дремала, Меланиппа, обхватив колени, напевала что-то под нос. Только Аксиана и Хунара сидели словно бы в доспехах, хотя и были нагишом.

Впрочем, доспехи у всех были сложены неподалеку, а луки и копья – того ближе. Мигом расхватать можно, если вдруг кто чужой себе на беду появится.

Дымился костер, Бинка пекла на углях лепешки, а внизу, под углями, доходила запекаемая в глине цапля, подстреленная Саной.

Кони зашли в воду по бабки, принюхались. Странная вода – нельзя пить. И зачем только хозяйки в нее лезут?

Фанга отошла в заросли на берегу, видать, по малой надобности. Это правильно – незачем обижать духов моря лишний раз.

Но когда она как ошпаренная вылетела из кустов уже со стрелой на тетиве (даже по нужде с луком в руках отходила), все остальные подхватились мгновенно. Оружие у них в руках оказалось еще прежде, чем Фанга успела приблизиться.

– Что? Кто? Сколько их?

– Человек! Чужой! Качеева задница – мужчина!

– Один, что ли?

– Да.

– Тьфу. Чего ж ты несешься, как зайчонок от ястреба…

Впрочем, где один, там, может, и несколько. Быстро набросив одежду и вооружившись полностью, хоть прямо сейчас в битву, они двинулись туда, куда указала Фанга.

За кустами оказался узкий заливчик-промоина. А на его берегу…

Они какое-то время всматривались в пятно близ уреза воды.

– Пойдем, подруги, – предложила Сана. – Тут уж точно других нет. Стоило так из-за утоплого мертвяка орать, дурошлепка? – Она в шутку даже словно бы замахнулась на Фангу. – Вот если бы ладью выкинуло…

– Да, ладью – это было бы неплохо! Целый год можно пировать! – мечтательно произнесла Меланиппа.

Зиндра молча покачала головой. На мореходной ладье, кроме богатой добычи, были бы еще и моряки, причем, скорее всего, вместе с воинами. Этак десятка два. Лихие, крепкие мужи, к морю привычные – и к бою привычные тоже. Вряд ли они все потонут, даже опрокинь ладью шторм. Вполне могли доплыть рядом с ней до берега, сохранив и силы, и оружие…

А ей совсем неохота снова потерять хоть одну из своих сестер. Даже ради возможности пировать целый год подряд.

– Зря ты так говоришь! – изрекла Хунара. – Эти йованские купцы иной раз таскают на себе драгоценностей больше, чем жены наших вождей. Кошеля при нем, сразу видно, не окажется… а вот золотая гривна или браслет могут быть. И они нам точно не повредят…

Спустившись по невысокому, но крутому склону, воительницы зашагали к распростертому у самой воды телу. Плотный сероватый песок похрустывал под ногами.

– Где же твоя золотая гривна? – язвительно спросила Сана. – Или браслет?

Хунара угрюмо сплюнула.

То, что лежавший перед ними человек был совершенно гол, они увидели еще с косогора. Мужчина, возрастом, наверно, не достигший и тридцати, при жизни сильный и рослый, – но толку теперь от его силы… Руки раскинуты, лицо обращено вверх – и ни золотинки на запястьях или шее.

– А если бы живой был, сколько такой стоит? – осведомилась Зиндра.

– Если в Ольвию везти, то две сотни серебряных. – Аксиана оценивающе посмотрела на мертвеца. – А если на наших торжищах, то даже и не знаю, в иные годы за раба и десятка овец не давали.

– Кто он, как думаешь?

– Йован, конечно… – Аксиана пожала плечами. – На кораблях, кроме них, больше почти никто и не ходит.

– Красавчик… был, – немного помолчав, добавила она.

Что верно, то верно. Девушки даже засмотрелись, хотя, казалось бы, чего смотреть на… да, именно что на падаль, ведь чужой мертвец – падаль и есть, ему долгом погребения никто не обязан. Идеально вылепленный торс, могучие мускулы груди и массивный рельеф брюшных мышц. Но этот и вправду был настоящий красавец и силач, причем явно благородной крови. Не жилистый земледелец, не заморенный раб-гребец боевой триеры, не растолстевший торговец. И даже не простой воин.

Был…

И лицо у него тоже красивой лепки, как у беломраморных йованских статуй, которые Зиндра и видела лишь раз-другой, но навсегда запомнила.

Было у него такое лицо. Сейчас – мертвая маска. Которая вскорости станет поживой для чаек, вон они уже кружатся.

Зиндра вздохнула. И обнаружила, что ее подруги сейчас смотрят совсем не на лицо покойника.

– Может, и красавчик, а вот снасть мужская у него не особо… – покачала головой Фардиса.

– Так у йованов она завсегда мелкая, потому как о задницы мальчишек стерта! – хохотнула Таира. – Не веришь, вон у Меланиппы спроси…

Меланиппа промолчала, не отвечая на колкость.

– Зря ты так! – ухмыльнулась Артвиза. – Бывает, что пока «конь» не встанет, то кажется, что и впрямь невелик, а в ладошку возьмешь, глядь – иному бугаю впору!

– Все равно мелковат! – поддержала Таиру Бинка.

– Тебе-то откуда знать, сопливка? – буркнула Хунара. – Ты этой штуки и не пробовала. Ты да Варка у нас – неоткупоренные.

– А вот и нет, пробовала! – хихикнула девушка. – Когда у нас в йере, помню, старый Аст помер в зиму, его коня на мясо пустили. А меж односельчан известно какая дележка: нам с бабушкой, как самым бедным, только голяшки с передних ног достались да еще хозяйство жеребячье…

– И как оно на вкус?

– С голодухи слаще не бывает! – Бинка вдруг совсем по-девчоночьи показала всем язык.

Эорпаты посмеялись и, обмениваясь беззлобными шутками, уже собрались возвращаться к своим коням, когда Аксиана вдруг резко повернулась к лежащему на песке человеку.

– Эй, да он жив!

Утопленник открыл глаза и мучительно закашлялся. Вскоре он уже сидел на песке, затуманенным взглядом уставившись на, должно быть, непривычное ему зрелище – женщин при оружии. Об заклад можно биться: сейчас мучительно гадает, жив он или таковы на вид обитательницы загробья.

– Кто таков? Правду говори, а не то тут и помрешь снова! – грозно рыкнула Аксиана.

– Смертью быстрой, но лютой! – внушительно добавила Артвиза.

– Я мирный купец… – пробормотал тот, которого они только что считали утопленником, – Теокл мое имя. Теокл из Ольвии, сын Леонтиска…

Зиндра смотрела на него не отрываясь. Да, такой раб должен много серебра стоить: широкие плечи, узкие бедра, длинные руки с крепкими мышцами и поразительная правильность всех линий тела… Черты лица тоже правильные, губы изящно очерчены, глаза золотисто-зеленые…

Постой-ка, эорпата, да ты сама глазами оценщицы ли на него сейчас смотришь?

Она ощутила, как что-то незнакомое сжимает сердце.

– Ми-ирный! – вдруг зашипела Фардиса. – Мирный!!! Врет он, это морской разбойник, людолов поганый! Смотрите!

Плетью она ткнула в запястье протянутой к ним в умоляющем жесте руки. И все различили шрамы – не один и не два. Знакомые шрамы, какие есть у опытных мечников, полученные в схватке с такими же ловкими и умелыми бойцами.

Зиндра бросила взгляд на свою руку, вспомнила уроки Дараны, вспомнила битву у стен Ольвии… то есть до стен далеко было, но…

Да, так все и есть. А вот и другие шрамы – на ногах и спине… И еще на шее – такой бывает, когда в последний момент успеваешь уклониться от смертельного удара и он проходит лишь вскользь.

Лица девушек помрачнели. Известное дело: рабы всегда есть, а значит, без работорговцев нельзя. Потому их и терпят, обычных работорговцев. Но вот андраподисты – те, кто захватывает вольных людей на продажу, – они-то сами при поимке могут рассчитывать лишь на то, что смерть их будет не слишком долгой. На быструю-то смерть надежды у таких нет вовсе.

– На лоскуты изрежем его, сестры! На кол его! – бесновалась таврийка.

– Ну зачем так? – хохотнула Бендида. – Где мы тут кол тебе возьмем? Все просто: из моря вышедшее – в море и утопить! А перед этим можно и на лоскуты… не до смерти.

Зиндра, все так же не отрываясь, жадно смотрела на побледневшее лицо йована, на его красивые смарагдовые глаза, совершенное тело и ощущала томление в подвздошье… Вдруг поняла – он похож на Яра! На того, каким бы тот стал лет через десять… доведись ему дожить.

«Я не дам его убить!» – вдруг решила она.

– Доблестная эорпата, во имя Матери Милосердной! – пробормотал тот, глядя на Аксиану. – Не губи! Я… я дам выкуп в шесть талантов[26] серебра, но не губите!

Амазонки мгновенно умолкли, озадаченно переглядываясь. Шесть талантов! Серебро! Весом в молодую кобылу!

– Ардара! – обратилась Фардиса к молчащей Аксиане. – Ты оставишь в живых этого йованского шакала? Ты хочешь пощадить его за серебро?

– А ты хочешь оставить нас без добычи? – выкрикнула Зиндра первое, что пришло в голову.

– Добыча?! Это же враг! – взвизгнула Фардиса.

– Ты говоришь – враг, а я говорю – добыча!

– Да на кой тебе добыча? Из нашей балы с ней вырваться хочешь, из сестринства нашего?! Так ведь вне его для таких, как мы, жизни нет! Все там враги, все нашей погибели хотят… – Фардиса задохнулась от ярости.

– Права ты, сестра. К тому же ссориться из-за полудохлого йована уж точно негоже! – вдруг произнесла Аксиана. – Раз такое началось, я говорю – лучше ему будет совсем подохнуть.

– А я не согласна с твоими словами, сестра!

– С госпожой споришь?! – Артвиза гневно ткнула пальцем в Зиндру.

– Не с госпожой! Ты, Аксиана, сама говорила нам, и не раз: «Для вас я ардара, а не ксая, старшая, а не повелительница: мы тут все сестры, так уж судьба сложилась…» Да и Фардису, соглашаясь с ней, тоже сестрой назвала. А судьба наша – она и сейчас такова, ничего в ней не переменилось! Значит, решать надо сообща.

Опять повисло молчание. Воительницы угрюмо смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить происходящее. Так что же, Качей побери, им теперь делать?!

И выражение некоторых лиц наполнило душу Зиндры тайной радостью. Мысль лишиться столь богатого выкупа явно не веселила многих сестер.

– Варка дело говорит! – словно извиняясь перед ардарой, произнесла Алана. – Добыча – она добыча и есть…

– Если б он на нас с мечом полез, то и говорить не о чем, – произнесла в раздумье Зара. – А так… без оружия взяли, даже без нитки на теле… Не всякий воин – людолов! Случись кому из нас вот так на берегу оказаться, что бы о нас подумали, по шрамам-то судя?

Они разом оглянулись на эллина. Может, он, такой могучий, сейчас решит, что бабы ему не противницы, и кинется, чтоб выхватить у кого-то из них оружие, а потом… Ну, собственно, не будет у него никакого «потом». Но сидит на песке красавец, никаких опасных движений не делает, облегчить им выбор не спешит. Может, недостаточно еще в себя пришел. Или, что скорее, и вправду опытен по-воински, по-полководчески даже: понимает, что никакой силой и ловкостью свою жизнь ему не спасти.

А вот слабостью спастись как раз можно. Хотя и не наверняка.

– Не годится чужака, как барана, резать просто за то, что он иного племени… Не враг он нам! – поддержала их Таира.

– Опять же, его Фагимасад, морской владыка, спас как-никак… Значит… это… не надо бы, а то еще рассердится… – произнесла вдруг молчунья Фейна.

– Ну а ты, Хунара, что скажешь? – Аксиана болезненно поморщилась.

– То и скажу, ксая… – Даже по тому, как церемонно та произнесла титул, было понятно, до чего же Хунара, вторая по старшинству в дружине, недовольна всем происходящим. – Если ты мне прикажешь его прибить, кончу, как куренка. А если совета спрашиваешь, так выкуп в самый раз будет. Помнишь, как четыре года назад мы по весенней голодухе сусликов из-под снега выкапывали? Да хоть и в позапрошлый год к равноденствию последних овец извели. А насчет того, злодей или не злодей, так верно Зара сказала: у нас шрамов тоже хватает.

– Ты же сама говорила, что сможем возле Ольвии поселиться, торговлю какую откроем – другие девичьи ватаги подтянутся… – продолжила Зиндра.

– Вот и я за это, – впервые подала голос Меланиппа. Достав из поясной сумки лепешку, она, не глядя на сестер, отщипывала от нее крошки, скатывала из них шарики. «Чтобы дрожь пальцев скрыть», – вдруг поняла Зиндра. Не очень-то это у Меланиппы получалось…

– Хлебом играешь? – вдруг рявкнула на нее Фардиса. – Сытая росла, хозяин, небось, хлеба вдосталь давал, еще и прибавку в рот? Торговлей заняться хочешь… Знаю я ту торговлю: дом разврата открыть да торговать там тем, что промеж ляжек, своих и чужих, – ты ж это дело любишь!

– Варка… – Аксиана смотрела на Зиндру в упор. Тяжело смотрела. – Что с тобой? Не замечала я прежде, чтоб ты врагов жалела!

– Да ничего со мной. Прежняя я, – ответила та, может быть, чуть более пылко, чем следовало. – И разговор у нас прежний: ты, ардара, говоришь – враг, а я говорю – добыча…

– Слишком много берешь на себя, девчонка, волчица! Я так понимаю, ты девство свое сбыть побыстрее хочешь? Ну так жеребчика тебе мы и другого найдем, ничем не хуже.

Проницательна была ардара, однако никто ее словам не засмеялся. Даже Сана и Фейна разве что улыбнулись, да и то неуверенно.

– Так что приказываю… – начала Аксиана, делая шаг к нагому эллину.

– Нет! Ты нам не госпожа, а мы тебе не рабыни! – выкрикнула Зиндра.

Вот все и сказано. Повисла долгая тишина.

Аксиана замерла как вкопанная. И Зиндра вдруг увидела истовую ненависть в глазах ардары, понявшей, что власть больше не принадлежит ей безраздельно. Чем бы ни обернулось дело, никогда больше девушки не будут смотреть на нее разом как на спасительницу, мать, богиню и царицу.

Зиндра совсем не удивилась, глядя, как ладонь ардары тянется к мечевой рукояти. Но страха не было.

«Если у тебя копье, – как наяву услышала она голос Дараны, – то мечника одолеешь, коль зевать не будешь…»

У нее сейчас как раз копье в руках. Короткое – но для пешего боя самое то. Значит, действительно разить в ногу, а потом, когда ардара упадет или хотя бы только пошатнется, колоть насмерть добивающим ударом?

Она не направляла копье на Аксиану, держала его отвесно, как посох, острием вверх. Но ведь и та покамест не выхватила акинак, даже по-настоящему на его эфес руку не положила. Хотя к тому идет…

Зиндра отлично знала, как будет действовать дальше, когда клинок выскользнет из ножен. Отшагнув назад, одновременно изобразит атаку в голову или грудь, а потом, сменив направление тычка, пробьет ступню… А если ардара успеет перепрыгнуть через выпад (вряд ли, но возможно), то на обратном движении подрежет сухожилие, благо у копейного наконечника и лезвия заточены до кинжальной остроты…

Подумала холодно и спокойно: «Совсем не боюсь». Аксиана хочет боя – будет бой! Ардара опытней и даже сильнее, но уже долгонько все больше предпочитает кумыс и вино воинским упражнениям, а главное – не воспринимает, не может воспринять «девчонку» всерьез. Особенно зная, что та еще не полностью оправилась от раны.

Да, рана дает о себе знать. Но копье против меча тоже даст!

Зиндру вдруг шатнуло – и вовсе не от слабости. Так это правда, правда, что она собирается биться насмерть с той, которая когда-то спасла ее? И уже обдумывает, как будет ранить и как добивать – тем приемом, который усвоила у нее в дружине?!

Ко времени ли эта мысль? Ведь сейчас будет бой…

Однако боя не было.

В злобной гримасе перекосилось лицо их старшей, красивое и молодое, даже у нее – еще такое молодое…

– Ты! Ты! – заорала Аксиана. Пальцы ее хищно скрючились, готовясь не выхватить меч, а вцепиться Зиндре в волосы. – Ты эти таланты серебра себе в могилу положишь… в могилу!

Губы ее искривились, изо рта полетели брызги слюны. Она рвалась не в воинский поединок, а в драку, в безобразную женскую драку, готовая броситься на Зиндру и драть ей щеки, таскать за косу, выцарапывать глаза, душить ненавистную голыми руками…

Зиндра стояла молча, сжимая копье по-прежнему торчмя, наконечником вверх. Словно бы со стороны видела, как несколько девушек хватают за руки Аксиану, другие – встают между ней и Зиндрой, образуя своими телами живой щит… А еще то, что взгляды, которыми обмениваются недавние подруги и все еще сестры, далеки от мирных. Оружие пока никто не поднял и не обнажил, но многие держали его именно так, как Зиндра… Варка…

– Стойте все! – уже не по-бабьи, а по-командирски возвысила голос Аксиана. – Стойте где стояли!

Стряхнула чужие руки. Улыбнулась холодно, устало.

– Добро… – изрекла она, отдышавшись. Голос был спокоен, но резал как нож. – Говорю же, ссориться и тем более кровь пускать друг другу из-за чужака не годится. Я и в самом деле не госпожа вам и не царица: все мы вольные. И потому… – Аксиана впервые чуть замешкалась, подбирая слова. – Потому сделаем так: кому эта добыча по нраву, тот вольно уйдет и ее заберет. А кто со мной остается – тот останется.

Потекли долгие мгновения, когда и в самом деле кажется, что за время между двумя ударами сердца хватит вспомнить всю жизнь.

А потом Меланиппа решительно подошла к Зиндре и стала рядом. За ней – Алана…

Зарина вдруг порывисто обняла Тарсу и подбежала к тем подругам, что стояли теперь рядом с пленником. Тарса через мгновение рванула за ней.

Те, кто оставался с Аксианой, дружно выдохнули: Сана отделилась от них и шагнула к Зиндре. Этого не ждал никто.

Аксиана проводила лучницу отяжелевшим взглядом. Что-то шептала ей вслед неслышимо: просьбы или проклятия.

Затем пересчитала их всех. И еще раз пересчитала. Оба раза получилось поровну: шесть на шесть…

– Хорошо… сестрицы… – подвела она итог. – Мое слово – камень! Кому эта… добыча нужна, пусть ее забирают и с ней уходят куда хотят. А кто со мной – те со мной. Я сейчас на Дан-Астру ухожу, к Тигине, в кочевья, где остальные мои… Вернусь через луну. Вы же идите в селение наше. Возьмете там, что из добра на вашу долю причитается. Но только съестное не сметь трогать! – повысила она голос.

«Не тронем», – кивнула Зиндра. Заговорить вслух побоялась: мог дрогнуть голос.

– Серебро там под алтарем есть – малая казна, сотня монет. Тоже забирайте, ваша доля будет: боги ведают, достанется ли вам хоть грош из посуленных талантов. А большая казна… Не ищите – я ее хорошо спрятала, – со злой улыбкой продолжила Аксиана.

Все молчали. Так что снова заговорить пришлось все-таки ей:

– Сроку вам – до моего возвращения. Через луну если кого застану – не обессудьте. И еще…

Опять повисло молчание. Зиндра разомкнула губы: может быть, хоть что-нибудь удастся исправить?

– Да нет – все! – вдруг свирепо выкрикнула Аксиана и, не давая себе опомниться, засвистела, подзывая коня. За ней кинулись к своим лошадям и прочие из ее шестерки…

Оставшиеся шестеро стояли на берегу и провожали взглядом своих сестер по мечу. Бывших сестер.

Аксиана и выбравшие ее уже скрылись в пыльном мареве степи, а они все стояли и смотрели, забыв о пленнике-добыче и обо всем прочем. Променяли ли они свое горькое сестричество на серебро или дело было в ином? Жалеют ли они уже сейчас о выборе или радуются, что теперь сами себе хозяйки?

Да так ли это важно?

Затем Зиндра обнаружила, что на нее вопросительно смотрят пять пар девичьих глаз. И вдруг поняла, что она теперь их ардара, их повелительница. Они ждут ЕЕ приказа. А она почему-то не может оторвать взгляд от Саны, вдруг принявшейся поправлять на боку колчан, будто нет в мире ничего важнее, чем увидеть, удастся это ей прямо сейчас или нет.

– Девочки, давайте… давайте человеку одежду хоть какую сообразим – срам прикрыть, – распорядилась Зиндра.

Первый приказ новой ардары вышел так себе, но все с облегчением зашевелились.

– На коне удержишься, Теокл? – Зиндра повернулась к съежившемуся под ее взглядом эллину. – Потому как плащ для опоясания мы тебе сейчас выделим, но обувки подходящей для тебя точно нет. А идти пешком долго будет – обезножеешь вчистую…

– Удержусь, кирия Варка… – пробормотал тот, закашлявшись. – Я… я участвовал в Автоликиях, когда был такой, как ты…

«Потом расскажешь, что такое Автоликии?» – Зиндра поискала взглядом Меланиппу. Та молча кивнула. Она как раз стояла с плащом в руках: успела отыскать запасной в седельной сумке.

– Не Варка, а Зиндра. – Приняв у подруги плащ, новая ардара бросила его пленнику. Теокл стал торопливо сооружать из него себе опоясание, резко привстал – и тут же рухнул на колени, коротко застонав. Похоже, тело и впрямь слушается его еще плохо.

Не задумываясь, Варка – да нет, теперь уже снова Зиндра, прежнее имя отслужило свое, – протянула руку, чтобы помочь ему. А тот вдруг, стоя на коленях, схватил ее ладонь и истово поцеловал…

Ночь за слюдяным окном была как темное вино. Всплески зарниц недалекой грозы и рокот грома заставляли черепицу чуть вздрагивать, но внутри дома было сухо и тепло. Непостижимо сухо и тепло по меркам любого из степных обиталищ…

Стены расписаны белыми спиралями с розовыми цветами, а пол выложен красной и черной плиткой. Кровать из крепчайшего самшита и палисандра украшена бронзовыми завитушками. На ней покрывало из тонкой шерсти с пурпурной каймой…

На кровати посреди всей этой роскоши восседает, поджав ноги, молодая красивая женщина. Свободное одеяние не скрывает большого выступающего живота – женщине предстоит вскоре родить.

Встав, она подошла к зеркалу. Зеркало это было особо изящной работы: на подставке из кипариса – бронзовый диск поперечником в локоть с лишним; его держит на голове высокая фигурка обнаженной богини.

Вглядись – и увидишь в полированном металле при свете трех фитилей отражение прекрасной эллинки. Чуть выше среднего роста, голубые глаза сверкают изумительной чистотой. Слегка вьющиеся волосы необыкновенного цвета спелой пшеницы, струясь вдоль чуть угловатых скул, каскадом спадают на высокую грудь, обрисованную тонкой тканью платья. Это короткое домашнее платье до колен, которое подобает носить лишь перед супругом, ну и домашними рабами, которые воистину принадлежность дома и взгляд которых закрыт. Локоны перехвачены шелковой зеленой повязкой; брови чуть тронуты сурьмой, немного сурьмы и на ресницах. Вкус, воспитание, спокойное достоинство, которое усваивают с детства.

Как мало она, эта хозяйка большого богатого дома, похожа на прежнюю Зиндру… Ее и представить себе нельзя в расшитой узорами посконной рубахе, кожаных штанах и войлочном колпаке. А тем более с копьем в руках и луком за плечами!

Так ведь она уже и не Зиндра, тем более не Варка. Она – кирия Гипсикратия, супруга богатого и уважаемого гражданина Синопы. Солидные бородатые торговцы с золотыми ожерельями на жирных шеях подобострастно кланяются ей, когда она в сопровождении подобающей ее высокому положению свиты навещает их лавки.

Она еще раз посмотрела в зеркало. Ни отеков, ни пятен, какие столь обычны у женщин на сносях.

Грустно вздохнула: тяжело в такое время быть одной, без мужа. Но такова, видать, женская доля – что у жены пастуха из саманной мазанки или дымной юрты, что у жены богача и морехода из дома-дворца: проводить жизнь в ожидании, когда ее мужчина вернется…

Вспомнила слова матушки, как ей повезло, что ее муж – кузнец, а не пастух, потому он всегда с ней. Понадеялась, что родители ее сейчас из Йерея видят ее и радуются счастью дочери.

Подошвам стало зябко, и Гипсикратия надела войлочные босовички, вслепую нашарив их ступней под кроватью. Обувь была тем немногим, в чем она позволяла себе отступить от обычаев родины Теокла. Женщины тут – и знатные тоже – в своих домах обычно ходили босыми. Но у нее отчего-то мерзли ноги, словно бы греческий мрамор, признавая в ней некоренную гречанку, особенно сильно вытягивал тепло. В родном селении она, бывало, бегала босиком чуть не до снега, однако тут заказала себе несколько пар войлочной обуви с узором, тем самым умилив Теона до глубины души.

Да и на улицу она выходила в сшитых по особому заказу коротких сапожках из телячьей тонкой кожи. Сандалии ей тоже совсем не показались – особенно когда она вступила в собачье дерьмо, от которого на улицах эллинских городов не были застрахованы даже богатые и знатные. Тем более их жены.

Покинув спальню, Гипсикратия сперва прошла в андрон, «мужскую половину», куда в обычные дни, когда хозяин был дома, входить без нужды не полагалось… Но сейчас в нем оказалось пусто и холодно, как-то не по-хорошему безжизненно. Когда Теокл был дома, тут часто проходило то, что эллины называли «симпосии». На них полагалось вести умные беседы и умеренно употреблять вино, но куда чаще, на взгляд Гипсикратии, они напоминали простые пьянки. Это она понять сумела, хотя женщин на пиршества греки не допускали: выйди поприветствовать гостей и тут же удались к себе; если даже кто-то приходил с женой, то она отправлялась в гинекей и обязанностью супруги хозяина было ее принимать. Может, конечно, это и правильно, особенно если знать, какие песни доносились из-за дверей андрона и как потом дюжие рабы на закорках волокли участников по домам.

Иногда, впрочем, жены друзей и подчиненных Теокла приходили к ней в гости сами – и эти встречи оставляли у нее странное ощущение.

Обсуждали наряды, свои и соседок, перемывали кости развратницам, ругали глупых ленивых рабов. Говорили о детях – у кого они были. Злословили о гетерах и флейтистках, на которых мужья спускают серебро…

Как-то на такой вечеринке, когда речь зашла о снах и толковании их, она прочла стихотворение, которое любила повторять Меланиппа:

…все желания

И наши мысли, и предметов образы,

Которые храним в своей мы памяти, –

Все могут быть нам вовсе неизвестными,

Пока мудрец не установит истину…

– и изрядно удивила своих гостий.

Пожалуй, ее названая сестра, которую тут могли счесть только «дикаркой», воительницей-варваркой, оказалась бы самой образованной и умной среди всех женщин, что посещали дом Теона.

Привыкнув судить о гречанках по Меланиппе, бывшая Зиндра оказалась изумлена, узнав, что у греков не принято учить женщин. Немного читать-писать да считать на пальцах, чтоб общаться с торговцами на базаре, – и довольно. Конечно, иногда родители приглашали дочерям всяких там риторов и грамматиков, но по большей части образование доставалось только гетерам, продажным женщинам. Вот для них-то были учреждены особые школы.

Воистину – никогда ей не понять йованов!

Есть еще и жрицы. Хотя знания их не для чужих ушей, как с высокомерной улыбкой пояснила ей тетя Теокла, почтенная Лаиса. Точнее, уже, получается, и ее тетя – сестра покойной матери мужа… А еще главная жрица здешнего храма Великой Матери, которую тут зовут Реей-Кибелой.

…Их дом стоял на Перешейке, неподалеку от Северной гавани. Дом был отгорожен от улицы забором из битого камня, за ним располагался небольшой внутренний двор, напоминавший комнату без крыши. Его стены покрывали рисунки и надписи, которые отвращали от жилища воров и злую судьбу. По сторонам от главного входа – конюшня и комнатка, где обитал привратник. В конюшне было три стойла, но сейчас они пустовали, и из всех ездовых тварей в доме был только мул. От этого безлошадья степное сердце Зиндры больно сжималось в груди. В противоположной стороне дворика находилась дверь в дом. В нее гости стучали медным молоточком на медной же цепи, чтобы, войдя, попасть не во внутренние комнаты, а в другой, более просторный двор, окруженный с трех сторон галереей с колоннадой. В этом самом дворе в хорошую погоду даже спали, поставив ложа за колоннами. Здесь хозяин принимал гостей, здесь же накрывались столы и совершалась трапеза, если не мешали дождь и холод… точнее, то, что у эллинов было принято считать холодом. По углам – небольшие алтари Гестии, богини дома и гостеприимства, и Посейдона – бога, с которым ее мужа связывали особые отношения.

Теперь уже это воспоминание вызывало у Гипсикратии улыбку, но в первые дни она была твердо уверена, что именно об этом говорило предсказание, полученное неизвестно от кого в ту ночь на Старой Могиле… Разве капитан не царь на своем корабле? Даже в чем-то и повыше царя – ведь тот далеко! Богатство его тоже под стать царскому: был случай – она услышала об этом в разговоре мужа с кем-то из гостей и удивилась, – когда тридцать талантов прибыли только за один рейс трех кораблей! Даже промелькнула мысль: сумма выкупа, названная Теоклом, показалась сестрам немыслимым сокровищем, но они тогда явно продешевили.

И, конечно, таких роскошных жилищ наверняка не было даже у ксаев, что жили в городах вроде Таны и Гелона…

На первом этаже комнат было по числу пальцев на руках: пять на мужской половине, пять на женской. Главным помещением, конечно, был андрон. Его освещали потолочные окна со вставленными в них стеклами – роскошь неимоверная. Так что вечерами он был залит лучами заходящего солнца, от которого, по правде сказать, иной раз не знаешь, где укрыться. Разве что за перегораживающей всю комнату занавесью, розовой, с белым кораблем на фоне синего моря посредине.

Сейчас пустующий андрон словно бы заселяли ложа или, как тут говорили, «клинэ»: на высоких фигурных ножках, застеленные коврами и покрывалами с пестрыми узорами и подушками. Тут ели лежа – правда, это касалось только мужчин, чему Гипсикратия была втайне рада: сидя все же куда удобнее.

Она задумчиво опустилась на клинэ. Взяла со столика рядом пустую чашу для вина – одно из лучших изделий знаменитого мастера Диомеда, о чем ей сказал Теокл. Внутри чашу украшал рисунок с красными фигурами по черному полю: крылатый мальчишка с маленьким луком, преследующий зайца. Мальчишка – здешний божок любви, она уже знала, хотя смысл изображения от этого понятней не становился: съесть он, что ли, ушастого собирается? Этого Теокл объяснять не стал, но не искушенную в здешних преданиях быстро просветили гостьи: рисунок оказался иносказанием однополой любви, ибо любители смазливых юнцов издревле дарили своим избранникам зайца. Диомед, мастер глиняной посуды, был знаменит еще и этим. Впрочем, не он один…

Серебряной посуды в доме не водилось, но таков уж у эллинов обычай: разве что правители-базилевсы иногда пьют из серебра. А вздумай даже басилевс пить из золотых кубков – быть ему осмеянным молвой. Тут не степь!

А ее муж не был басилевсом. Он был главой этерии: раньше такие общества занимались и политикой, но давно уже просто объединяли друзей для доброй беседы и выпивки. Ну а тут были еще и общие дела… Их этерия именовалась «У трезубца», ибо объединяла «мужей, промышляющих морем», как говорил старый закон, мудро не уточняя, каким именно образом промышляющих.

Бывало, она подолгу лежала без сна, слушая звуки флейт и смех, звон бронзовых чаш, гремевшие в беседах голоса, чье-то пение под лиру. И ждала мужа. Бывало, и засыпала одна… Но это все же случалось редко.

Мозаики в андроне, бассейне и дворике были выполнены с большим совершенством – дельфины, якоря перед боковым входом, красный трезубец с развевающимися лентами. В ее спальне была мозаика с изображением Диониса на пантере, а сама спальня выходила окнами на юг, и утром сквозь матовые пластинки лились розовые лучи. Двустворчатые двери кипарисового и букового дерева вращались на бронзовых подпятниках.

А еще в этом доме была баня с горячей водой. И вершина цивилизации, наивысшее ее благо, – нужник. Когда служанка показала ей, как устроено место, где самый великий царь делает дела, какие никому иному поручить нельзя, Гипсикратия была вне себя от восхищения. Чудо из чудес: нужный чуланчик прямо в доме, при этом без запаха благодаря хитрому изгибу труб, подведенных к майоликовой чаше, даже есть особый глиняный сосуд для смыва, уносящий все в общую для всего города сеть сточных труб…

Гипсикратия, продолжая обход дома, заглянула в тот чуланчик, чтобы просто полюбоваться. Потом, пройдя через кухню, полюбовалась круглой терракотовой ванной, рядом с которой сверкала начищенной медью водогрейная печь.

Сама кухня, надо сказать, была темноватой и тесной – когда строился дом, никто не думал об удобстве рабов…

А еще была большая печь в подвале, от которой горячий воздух шел по каналам в разные комнаты. Но ее обычно растапливали лишь зимой, а так обогревались переносными жаровнями.

Она поежилась. Сняла с настенного крюка бронзовый колоколец (в каждой комнате висели такие, специально для хозяина и хозяйки, когда дом был оставлен на нее), коротко, в одно качание, прозвенела им.

– Что угодно м-милостивой Гипсикратии? – Тут же появилась заспанная Клеона.

– Разбуди Гнура, пусть подбросит дров в эту… этот… – Не вспомнив, она кивнула в сторону подвала.

– Гипокауст, г-госпожа, – догадалась служанка, вновь подавляя зевок. И тут же стряхнула с себя остатки сна: – Но точно ли такова твоя воля? Ведь дорогие они, дрова, – уже полмины за арбу требуют…

– С госпожой споришь? – сдвинула она брови. – Заморозить меня, никак, решила, вместе с будущим сыном?

Поклонившись, служанка упорхнула. А Гипсикратия подумала, что так пока и не научилась правильно приказывать рабам. То у нее угроза без всякой нужды получается, то, наоборот, потакание…

В йере рабов не было ни у кого – да и откуда? Если мужчины их рода, чьи кости ныне выбелены уже степными ветрами, и захватывали в каких-то набегах двуногую добычу, то не привозили в родовое поселение. Продавали на торжищах за сколько придется: полцены, четверть, чуть ли не задаром…

А в доме у Теокла их было шесть. Клеона – ловкая и умелая, уж просто не знающая, как лучше услужить хозяйке, если та сама не понимает, чего ей надо. Кухарка Ани, или Ануш, – толстая усатая армянка. Пожилая, скорее даже старая Геро – рабыня, которая уже не могла работать, как прежде, но с уборкой вполне справлялась. Конюх и дровосек Гасх, из колхов. И привратник Гнур, жилистый силач, гребец с разбитой биремы, которого Теокл выловил в море. Он, собственно, не был рабом, но прямо-таки на коленях напросился в службу к своему спасителю. Что ж, как сторож и привратник, он свой хлеб отрабатывал с лихвой.

Гипсикратия продолжила обход дома. Вот их супружеская спальня, почти всю ее занимает огромная кровать: матрас набит мягчайшей шерстью, подушки тоже, а простыни – не какие-то там, но пурпурные! В головах стоит большой светильник из бронзы, изображающий дерево, обвитое серебряным вьюном. На дереве, на концах ветвей, висят три масляные лампы тонкой чеканной работы. Вечером Клеона, как обычно, зажжет их.

Гипсикратия вновь остановилась полюбоваться, но совсем ненадолго. А прочей спаленной обстановке, всем этим стульям с изящно изогнутыми ножками и спинкой, подушкам, мягким покрывалам, скамеечкам для ног, от нее восхищенного взгляда уже не досталось.

На большие лари с одеждой и утварью она тоже посмотрела равнодушно, хотя пригляд за ними – одна из первых обязанностей хозяйки. Правда, был среди них ларь со свитками, там их хранилось добрых три десятка: частью морские описания-периплы, но больше половины – то, что Теокл называл «романами»… Однако даже этот ларь Гипсикратию разочаровал. К одному из романов (по словам мужа, о прекрасной эфиопке) она подступилась во всеоружии своего знания греческих букв, за день продвинулась по свитку на пару ладоней и ничего не поняла. А всего в свитке было ладоней с полсотни, да и обратная сторона, столь же густо исписанная, не короче.

Из общей спальни шли две двери: одна вела в андрон, а вторая – в ее личную опочивальню, где она проводила ночи, пока мужа не было дома. Отчего так полагалось в этом доме, она тоже не понимала, оставалось принять объяснение: «Таков обычай». Уже не первый раз…

Здесь было ее ложе: единственное в доме, что устроено по-скифски, – войлочная кошма прямо на полу и старые суконные одеяла в несколько слоев. Она даже хотела застелить его поверху скифским ковром, но купить такой ковер в Синопе было негде, а мужа просить показалось неправильным.

На столике с притираниями и благовонными маслами – шкатулка оливкового дерева, в которой хранились украшения, подаренные ей мужем и купленные самостоятельно. Ожерелья из восточных жемчугов молочного оттенка; браслеты в виде переплетенных змей; золотые заколки-стрекозы и черепаховые гребни, которыми женщины эллинов закалывали свои волосы… Дороже всего была роскошная золотая фибула хитрой работы с сердоликом и рубином и надписью «Адмет сделал меня для Зои». Ее она как раз приобрела сама, надписью отнюдь не смутившись. Шкатулку запирал крошечный замок, что открывался ключом-перстнем: его Гипсикратия носила на мизинце правой руки, а ключи от прочих ларей и дверей сейчас висели у нее на поясе, где их и подобает держать правильной эллинской жене, когда ее муж хоть на день покидает дом.

Ни единой золотинки из той, прошлой жизни – все она раздала сестрам при расставании…

В изножье кошмы стоял ткацкий станок. Ткать она толком не научилась, но прясть умела хорошо и нередко садилась за пряжу, как то положено достойной жене. А что же ей, в самом деле, днями лежать и мух считать?

Той женской работы, к которой она привыкла с детства, тут не было: не месить же ей тесто или зашивать прохудившиеся хитоны! Порядочным эллинкам это не подобает, зато, как она теперь знала, подобает ткать, таков обычай. Ну а она будет прясть. Хоть какое-то отличие…

Она вновь обратила взгляд к столику. Шкатулка с драгоценностями стояла открыто, а вот под ней в столешнице-кортибуле был устроен тайник, где лежало серебро… точнее, золото, соответствующее цене этого серебра: стоимостью примерно в половину таланта, а весом двадцатикратно меньше, полталанта серебром в столике не спрячешь.

Остаток ее доли от выкупа.

А ведь и вправду много она потратила из «приданого», как шутил Теокл. Сперва была одна шестая часть выкупа, то есть полный талант…

Муж смеялся, что совершил самую выгодную сделку жизни, купив себе прекрасную жену всего за шесть талантов. Она смеялась в ответ вместе с ним, но иногда чуяла в этих словах что-то неправильное.

Из этих денег она положила себе потратить не больше половины…

Ребенок мягко повернулся в ней, напомнил о себе. Гипсикратия погладила живот. Как бы то ни было, теперь она жена эллина и совсем скоро подарит ему сына. Который тоже будет эллином.

(Обязательно сына, не дочь. Девочкам, получается, и у эллинов не сладко…)

Еще кое-что тут хранилось тайно, но не в тайнике. Вздохнув, она открыла сундук и достала сверток плотной ткани. Бережно развернула его.

Там был меч. Единственное, что напоминало о прошлом… Железное лезвие в три пальца шириной и локоть с лишним в длину, с грубым клеймом неведомых письмен. Простая рукоять с обкладкой из роговых пластин, клинок полуторасторонней заточки, а обух у основания утолщен, чтобы меч не сломался даже под очень сильным ударом. Ножны тоже совсем простые, но вот в них-то и скрыт еще один тайник, где хранится шесть монет, которые девушка, звавшаяся Варкой, так и не успела потратить…

Она вытащила клинок из ножен до половины, посмотрела на клеймо и, вновь завернув оружие в грубое сукно, укрыла на дне сундука.

Придет день, и она вручит его сыну…

У эллинов нет обычая ее народа, когда в колыбель кладут меч со словами: «Не завещаю тебе ничего, кроме этого клинка – остальное добудешь им». Но отправляющемуся в поход именно мать вручает щит и меч, даже у эллинов…

Да уж, много наследства добыл своими клинками ее первый род, нечего сказать. Но второй род, в который она вошла не дочерью, а сестрой, – он-то какое наследство сулил?

Впрочем, для нее самой, как оказалось, богатое. Возможность войти в ее нынешний род, третий. Не дочерью, не сестрой – а женой.

Хоть и говорила она себе, что не надо вспоминать о прошлом, – но как забудешь?..

Глава 2

– Эй, отпирай! – заорала она, когда их кавалькада подъехала к стенам крепостцы.

День уже клонился к закату, и Зиндра даже опасалась, что придется заночевать в степи. Все дело было в пленнике.

На коне-то он и в самом деле держался недурно – уж не успела разузнать Зиндра, что такое Автоликии, в которых он участвовал, но конская спина была ему не в новинку. Однако, предоставив их своей судьбе, Аксиана не подарила им лишнюю лошадь, да и странно бы такого ожидать. А мысль подсадить грека на одного коня с кем-то из девушек была почти сразу отвергнута: веса в нем было как бы не те самые шесть талантов. Так что пришлось пойти на хитрость. Алана уступила Теоклу своего скакуна, самого рослого и выносливого (но не самого резвого, это важно: не то вдруг попробует пленник сдуру ускакать – и себе смерть причинит, и, выходит, зря они расстались со своей предводительницей!), а сама уселась за спину Меланиппе, почти невесомо легкой. Но, как обычно в таких случаях бывает, равняться приходилось на самую медленную лошадь. Да еще кобыла Меланиппы стала сбиваться с ноги, так что пришлось дать ей отдых, а потом вообще пересадить Алану к Зарине…

Впрочем, так или иначе, но они дома. Хотя дома у них уже и нет…

– Кого Качей принес? – рявкнули из-за ворот.

(Лонра на страже…)

– Отпирай – свои… А поздно ты нас заметила, этак войско чужое прозеваешь!

– Варка, ты? А где ардара?

– Открывай! Или так и будем лаяться через створку?

Та все же отперла не сразу. Свист, быстрый топот, скороговорка, на стене мелькнула чья-то тень, и только потом засов отодвинулся. Алана с Зарой потянули воротный створ на себя.

Теокл, державшийся позади, втянул в себя воздух. Лонра, крепкая коренастая женщина, вышла к ним полуголая, держа в левой руке акинак. На правой висел свинцовый кистень, качаясь в петле темляка, другим концом захлестнутого вокруг запястья. Другого оружия изуродованная беспалая десница гелонки удержать не могла. Ее единственный глаз недоверчиво посверкивал с украшенного жутким шрамом лица.

Пришла она в их сестринскую балу недавно, как раз когда Зиндра лежала без памяти в селении Пасы. А до того состояла в другой такой же женской дружине, пока тамошние воительницы не порубили друг друга…

– А это с вами кто? На мясо, что ли, притащили? – невозмутимо спросила она. Поди угадай, шутка это или что иное: Зиндра покамест недостаточно успела изучить Лонру.

– Это шесть талантов серебра полным весом, – не удержавшись, похвасталась Алана.

– Это ж какой караван вы разнесли, что в нем такие богачи ходят? – Лонра сунула акинак за пояс и без перехода обратилась к пленнику: – Ну что на титьки мои уставился? Не про тебя добро. Вон, козы есть – выбирай, какую хочешь… Правда, старые уже, но тебе сойдет.

Вторая из часовых, хихикнув, рассудительно поинтересовалась:

– Шесть талантов – это славно. А что ж ардара с прочими девами сама не явилась? Ради такой добычи не грех любые дела забросить.

Повисло молчание.

Как объяснить то, что произошло, ей и другим сестрам? Вот они уже все спешат сюда.

– Это только наша добыча, – проговорила Меланиппа, опередив Зиндру. – Аксиана отдала ее нам с Варкой.

– Это как? – Кажется, невозмутимость однорукой Лунной Девы дала трещину.

– Спор у нас вышел с ардарой, – неохотно процедила Зиндра. – Она его зарезать хотела, уж не знаю почему…

– А ты, выходит, заступилась? – презрительно ощерилась Лонра.

– Заступилась, – кивнула она. – Шесть талантов – не хвост ослиный.

Гелонка перевела взгляд сперва на свой кистень, потом на Зиндру, а затем и на Сану. Та, стоя у всех за спинами, как бы нечаянно сдвинула открытый колчан на бедро.

– Во-от оно как… – процедила Лонра. – Моя прежняя бала вот так из-за добычи и порезала подругу. Ну да ладно, вольным – воля. Драки не было хоть?

– Миром разошлись.

– Добро хоть это… И чего решили?

– Уходим в Ольвию, – произнесла Зарина.

Вообще-то, у Зиндры была другая мысль, пускай еще смутная и неопределенная: нужно ехать к Горьким озерам и пересечь ту невидимую, но всем в степи известную границу, за которой начинается царство Палака, сына Палака, что держит земли на северо-западе Тавриды и вокруг Неаполя Таврического.

Во всяком случае первым делом следовало направиться туда. Или хотя бы сказать об этом.

Она мысленно ругнула болтливую подругу.

– Ну добро, – повторила Лонра и махнула рукой – левой. Акинак уже перекочевал в ножны. – Давайте йована в яму, а самим – отдыхать. Завтра поговорим.

Яма для пленников и рабов у них была, как не быть… Но сколько помнила ее Зиндра, столько она и пустовала.

Не очень хотелось признаваться, что сажать туда именно этого пленника… как-то неправильно, что ли. Но, с другой стороны, куда же еще его девать? Колодок в крепости не имелось, а просто связанным ночь передержать – куда худшее испытание, чем ту же ночь провести в яме.

«А может, не в яме и не в путах, а в своей полуземлянке? – словно шепнул ей в ухо некто бесплотный. – А чем плохо? Бежать он точно не станет – некуда…»

– Дайте пока что-нибудь поесть… человеку, – обратилась она к Нице, второй из дозорных. Ее она и вовсе почти не знала: тоже из новых.

– Кому? – буркнула та.

Зиндра, как могла, небрежно кивнула в сторону пленника.

– Твоя скотина, ты и корми. – Взгляд Ницы оставался хмур. – Моя б воля, вы и не вошли бы!

И тут же Ница ойкнула, получив от Лонры подзатыльник. Повезло еще, что с левой, здоровой руки – правую отягощал кистень. Гелонка как раз и качнула им слегка, для вящей доходчивости.

– Они с нами пока что… – сурово пояснила она. – Негоже на сестер лаяться попусту.

И тут же, не оглядываясь более на Зиндру, обратилась к Сане:

– Вот тебя-то чего с ними понесло? Тебя Аксиана выше прочих ставила! Или серебро так уж глаза застит? Без тебя Лунным Девам трудно станет.

– И без меня кому стрелы пускать найдется! – передернула плечами Сана.

А потом ответила, но не Лонре, а скорее Зиндре:

– Я… я ношу под сердцем дитя!

Охнула не только Зиндра, но и все остальные, кто только что приехал с ней. Лишь Теокл промолчал, ну так это и не его ума дело.

(Зиндра все же отметила, что невольно посчитала эллина среди своих, а вот Лонру – наоборот. Но сейчас важнее было другое.)

– Вот так… – отстраненно продолжила их лучшая лучница. – После того как меня… как у меня там все порвано да раздолбано, чуть ли не по самое горло… Что повитухи, что лекарки – все говорили: мол, не судьба тебе понести. А теперь вот смилостивилась Богиня… А как тут с дитем, тут и роды принять некому! Я все равно уходить собиралась, а в городе да при серебре всяко лучше, чем невесть куда, наугад…

Меланиппа молча подошла и приобняла Сану.

У Зиндры вдруг защипало в глазах.

* * *

– Что ты делаешь? – осведомилась Зиндра, уставившись на Теокла.

Она все думала о Зарине и Меланиппе, которые сегодня утром отправились в Ольвию, чтобы выяснить все про выкуп, а заодно – как и где им там можно будет обосноваться… если можно будет вообще. А Теокл просто попросил разрешения прогуляться за стенами, – разумеется, пеший и под ее присмотром, как иначе? Она, при луке и мече, сперва была верхом, но вскоре ощутила себя дура дурой: ну не бросится же на нее пленник, совсем он не таков, да и понимает ведь – некуда ему бежать. Поэтому спешилась и шла рядом с Теоклом.

Даже в беседу с ним вступила как-то незаметно для себя, хотя мысли по-прежнему были о Зарине с Меланиппой…

А конь брел следом и неодобрительно фыркал, видать, подозревал грека в скверных умыслах. Или, может, просто ревновал Джигетай, что не с ним хозяйка сейчас говорит. Степные кони своих всадников защищают вернее, чем сторожевые псы, и это, конечно, даже для самого непокорного пленника довод, чтобы о побеге не думать, о нападении тем паче.

И вот теперь, едва крепостца перестала быть видна, скрытая склоном неглубокой балки…

– Что ты делаешь? – в изумлении повторила она, отстраняясь.

– Целую тебя, Ликаона… – ответил он, глядя на нее прямо и без страха.

«Какие у него синие глаза!»

– Ликаона? Ты уже новое имя мне придумал?

– Так звучит твое имя на моем языке, Лунная Дева. Ликаона – «волчица»…

– Ты хорошо знаешь наш язык…

– Торговцам полезно знать языки мест, куда они водят корабли или караваны.

– Ты, никак, думаешь за поцелуй скостить выкуп? Тебя не пугает, что я могу… – Зиндра проглотила то, что намеревалась сказать, да, пожалуй, и не додумала этого до конца.

Конечно, она могла сделать с ним все. Зарезать своей рукой, по возвращении в крепостцу отдать на расправу тем эорпатам, которые жаждут его крови (есть такие)… Правда, это означает предать своих подруг, но откуда эллину знать, что она, их предводительница, не оценит свою гордость выше всего прочего! Прошлая ардара могла…

В конце концов, сейчас достаточно просто отскочить в сторону, возгласом и позой изобразив испуг или ярость, – и даже меч из ножен выхватывать не придется: Джигетай растерзает дерзкого. Ибо мужчина, хоть бы и самый могучий, без серьезного оружия ничтожен перед зубами и копытами боевого коня.

– Прости, я не мог иначе выразить свое восхищение. – В голосе Теокла тоже не было страха. – Ты… ты необыкновенная. Я встречал многих девушек, но ты и твои сподвижницы… А ты… ты среди них, как…

Он прижал руку к сердцу, видимо, и в самом деле не в силах подобрать слов.

– Выходит, тебе повезло, что ты попал ко мне в плен? – Зиндра постаралась сказать это насмешливо, но не была уверена, что получилось. Она ни в чем теперь не была уверена…

– Владыка морей Посейдон и Великая Мать привели меня на тот берег, чтобы я встретил тебя, – твердо кивнул Теокл.

– Мы все дети Богини… – неопределенно произнесла она. – И морской владыка Фагимасад – тоже.

Отодвинулась, чтобы посмотреть мужчине в лицо. Изумилась: он смотрел на нее, как… как на…

– Я люблю тебя… – прошептал Теокл. – Я люблю тебя так, как невозможно любить смертную!..

У нее перехватило дыхание.

– Я сам бы не поверил еще несколько дней назад… – продолжал он. – Но это – воля богов, уж не знаю каких… Наверно, Афродита меня захватила, ведь это же безумие… Но оно сильней меня…

– Теокл, я не могу… Мы не можем! – остатки здравого смысла вернулись к Зиндре. – Ты – мой пленник, нельзя!

Он прервал поток ее слов поцелуем.

– Можно. Сейчас нам можно все – и нельзя противиться этому! Я знаю это с самого начала, с того мига, как увидел тебя. И ты тоже это знаешь…

Он целовал ее… О Богиня, как он ее целовал! Девушка почувствовала, как рука Теокла скользнула ей под рубаху, коснулась груди, и сладостный огонь разлился по всему ее телу.

Она забилась в его руках и вдруг обмякла… Потом, вспоминая это, не могла отделаться от мысли, что далекий неслышный голос – который и голосом-то на самом деле не был, во всяком случае, человеческим! – в этот миг приказал: подчинись!

Подчинись. В конце концов, ты же сама хотела узнать, каково это – лечь с мужчиной! Чем этот мужчина хуже любого другого? Тем более что сейчас у тебя неплодный день…

Зиндра тряхнула головой и перестала слышать нашептывания чужой мудрости. Но безумный йован покрывал ее поцелуями, и она, не веря себе, почувствовала их сладость. Вместо того чтобы оттолкнуть, прижалась к нему всем телом, почувствовала трепет набирающей силу плоти. Руки Теокла раз за разом незнакомо касались ее кожи, словно бы вспыхивавшей под его прикосновениями. Она провела ладонью по его лицу, коснулась губ. И странная расслабленность овладела ей.

Руки Теокла обхватили ее бедра.

Он хочет сделать меня женщиной! А я хочу, чтобы он это сделал! Я хочу, чтобы это продолжалось! О, Великая Мать, пусть это продолжается…

Его правая рука нащупала пряжку мечевого пояса, расстегнула… потом добралась до завязи кушака… нежным, но опытным прикосновением огладила бедра Зиндры…

Пояс с мечом и двумя кинжалами соскользнул на траву. Через несколько мгновений на траве оказалась и их одежда. Теокл поднял Зиндру и опустил ее на расстеленный плащ.

Она лежала обнаженная, покорная, трепещущая в предвкушении невероятного. Ее лицо пылало, глаза затуманились.

– Девочка моя… Все будет хорошо.

Она молча прижалась губами к его губам. Он улыбнулся. Шепча имя Теокла, Зиндра обхватила его за плечи.

Мужская рука опустилась вниз, пальцы скользнули к ее лону, и девушка застонала от нежности, страха и предвкушения. Прислушивалась к непривычным ощущениям, к быстрому и нежному натиску, который отзывался дрожью наслаждения где-то в глубине ее тела. Упруго выгнулась, обхватив руками широкую спину своего мужчины, чувствуя его тяжесть, твердость его плоти. Подчинилась зову – тому, что вложен богами.

Теокл вторгся в нее резкими, мощными толчками. Распятая под могучим жарким телом, она коротко вскрикнула – и ощутила, как боль сменилась наслаждением. Извернувшись, оказалась сверху, обвила Теокла ногами, точно всадница коня.

– Тебе больно? – прошептал он, стирая слезы с ее щеки.

– Нет… Почти нет, – тихо сказала она дрожащим голосом.

– Тебе этого хотелось? Вот так? Так?

– Да! – выдохнула она и со стоном прижалась лицом к его груди. – Но не так быстро… У нас столько времени впереди.

Джигетай стоял почти над ними, наблюдая. Он был в недоумении, поэтому, хотя и чувствовал, что юной хозяйке помощь сейчас не нужна, все-таки старался оставаться рядом, чтобы та могла его мгновенно подозвать, если этот чужак вдруг вздумает причинить ей обиду.

Зиндра лежала неподвижно, крепко обхватив за плечи своего мужчину. Любые слова были бы сейчас лишними. Она чувствовала себя свободной, как никогда в жизни. Скифянка робко прильнула к эллину, потершись щекой о покрытую темными волосками грудь. Он повернулся, все еще обнимая ее.

Волосы Зиндры трепетали от его дыхания. Рука Теокла перебирала ее густые пряди, скручивала и раскручивала локоны.

Ее голова покоилась на его руке. Уже становилось прохладно, но Зиндру клонило в сон, как после крепкого кумыса. Она понимала, что нужно поскорее встать, привести себя в порядок и… Сейчас… Еще немного…

Зиндра многое знала от более опытных подруг, да и в родном поселке от детей мало что скрывали. Но ни от кого не слышала о таких вещах, которые делал Теокл. Даже не представляла, что такое бывает.

Скольких женщин он знал прежде? А какая разница? Она-то точно раньше не знала ни единого мужчины – и сейчас он принадлежал ей. Той, которая только что отдала ему свою девственность.

И все-таки время их подходило к концу. Во всяком случае, сегодня.

Она осторожно отстранилась от него. Встала на ноги. Первым делом дотянулась до мечевой перевязи – но нельзя же нацепить ее прямо на голое тело…

– Что ты делаешь? – сонно произнес Теокл, в точности повторив недавние слова Зиндры.

– Одеваюсь… – вздохнула она.

– Зачем?

– Потому что нам пора. Иначе мои сестры убьют тебя.

– Ради тебя, Ликаона, я готов…

– Не говори глупости! – она вдруг прикрикнула на него, как на ребенка.

– Слушаюсь, повелительница моего сердца! – Теокл потянулся за хитоном[27].

Хорошо грекам: им в два движения одеться можно. Чтобы натянуть на себя скифское одеяние, куда больше времени требуется…

– Сестры все равно захотят убить тебя, – задумчиво проговорила Зиндра. – Но я не дам. Сперва им придется меня саму, а этого никто тут не захочет… Но все равно пойдем скорее, пока нас не хватились.

Глава 3

Три дня спустя

– Ликаона, выходи за меня замуж!

Здесь, у подножья холма, они были одни. Если из селища эорпат их сейчас и видели, то лишь как две фигурки – крохотные, не больше мух. И кому какое дело, что там эти мухи жужжат друг другу…

Зиндра слушала Теокла со странным чувством. Ей казалось, что сейчас она смотрит на происходящее как будто со стороны, потому что на самом деле такого быть не может.

– Я полюбил тебя, Ликаона, и я клянусь, что никогда не укорю тебя ничем! Мою жизнь и все, что имею, все это я отдам тебе, лишь бы ты обрела счастье и покой!

Зиндра вдруг поняла, что не знает, как ответить на эти слова по-сколотски. Начала было бормотать что-то на языке Теокла и запнулась почти сразу: йованские слова тоже кончились.

Вот они стоят молча, смотрят друг на друга. И вновь первым нарушает тишину Теокл:

– Я богат, и ты не будешь знать недостатка ни в чем… А, да что я говорю! Как перед богами клянусь, Ликаона, что хорошо для тебя, будет хорошим для меня, честь твоя будет для меня все равно что моя собственная… Вот какую клятву я приношу тебе, и больше мне нечего сказать, повелительница моей души! Подумай и решай сама.

– А твои отец и матушка? Разве они согласятся, чтоб твоей женой стала «барбарийка»? – Зиндра поймала себя на том, что словно бы ищет предлог, чтобы отразить его натиск. Но зачем, разве для отказа тому, кто не люб, нужна причина?

Не люб… Не люб?!

– «Варварка», – поправил ее Теокл. – Ну какая же ты варварка – ты лучшая и прекрасная…

– Твоя семья тоже это скажет?

– Моя семья в царстве мертвых, – тихо ответил он. – Матушка умерла от скоротечной чахотки, когда мне было двенадцать, а отец пять лет назад не вернулся из плавания. Теперь я старший в своем роду… И единственный.

«Он тоже сирота», – вдруг с неожиданной жалостью и нежностью подумала она.

– Да, наконец, я и сам на одну восьмую скиф. Что же в этом такого – взять жену из племени предков? – произнес он вдруг странным голосом, словно возражая кому-то незримому.

– Ты… твой предки из мой народ? – От волнения она вновь перешла на язык йованов, причем куда более ломано, чем у нее получалось обычно.

– Мой прадед был простой рыбак. Он жил в Керкентиде и женился на дочери ловившего с ним рыбу сколота из царских скифов. А дед убил одного тамошнего эллина, который, кичась своей чистокровностью, плохо отозвался о его матери. Пришлось ему бежать в Синопу.

«Может, он поэтому напомнил мне Яра… – Зиндра растерянно смотрела на Теокла. – Вдруг он и правда родня сыну Вейги в каком-то дальнем колене?»

– Я не прошу у тебя ответа сейчас, Ликаона… Но…

– Не просишь – значит, и говорить нечего! – сурово оборвала она его. – Ты сказал – я услышала.

Она хотела еще добавить что-то очень грубое. Дескать, не надо думать, будто его мужской отросток так уж околдовал ее. Или что все йованы думают, будто, один раз уложив женщину навзничь, они приобретают над ней власть навечно. Или что у древних цариц были целые мужские гаремы, а в жилах ее, Зиндры, как раз течет кровь одной из таких цариц…

Но вместо этого вдруг, встав на цыпочки, поцеловала Теокла в губы. Резко отстранилась, не давая себя обнять. Одним махом, без упора вскочила в седло смирно дожидающегося ее Джигетая.

– Иди впереди, мой пленник! Похоже, нам уже пора возвращаться…

* * *

Вернулись они вовремя. Стоило им войти в обиталище амазонок, как с надвратной башенки заполошно завопила дозорная. Зиндра торопливо поднялась по шаткой лестнице под насмешливыми взглядами нескольких сестер. Кого она, в самом деле, тут обманывать собирается…

По степи приближались всадники, их было несколько. Не враги. Слава богам, похоже, дождались…

Впереди ехала Меланиппа, чуть поодаль – трое мужчин, судя по одежде, эллины. Было видно, насколько хуже девушки они держатся в седлах. Один из них вел в поводу еще одного коня, со спины которого свисали вьючные сумы.

Привезли выкуп? Тогда они подлинные храбрецы: тащить шесть талантов неведомо куда, к диким эорпатам, – это даже не по-йовански как-то… И вообще, не полагается так. Откуда им знать, что у Зиндры и ее девушек не мелькнет даже тень мысли прибрать себе золото, а пленника не отпустить…

(Конечно, золото. Шесть талантов серебром никак не могли оказаться в тех вьюках. Но золото ценится двадцатикратно дороже, оно может быть и во вместительном кошеле на поясе одного из этих всадников!)

В любом случае все-таки есть вековые обычаи и правила, касающиеся выкупа или обмена пленных. А такие обычаи в Великой Степи следует соблюдать.

И куда подевалась Зарина? Может быть, ее взяли в заложницы?! Или того хуже…

– Сана, – бросила она, не оборачиваясь.

– Я готова… Если что – продырявлю кобелей за пять вздохов. – Лучница, прищурившись, наложила стрелу на тетиву. Уж кого-кого, а ее степным правилам учить не надо.

– Впускай… – бросила Зиндра ожидавшей около ворот Нице. Та отодвинула засов – и вот гости уже в крепости.

Двое всадников спрыгнули с седел одновременно: один из эллинов и Меланиппа. Девушка сразу подбежала к конской поилке, зачерпнула воды ладонями и начала пить – так измучила ее дорога. А эллин кинулся к пленнику.

– Теокл, не могу описать, как рад видеть тебя живым! Хвала Посейдону!

– Друг мой Лисимах, – сдержанно ответил тот, – хвали Великую Мать, ибо ей поклоняются эти достойные воительницы, меня спасшие.

– А где Зарина? – хмуро осведомилась Зиндра.

– Прости, уважаемая! – бросил Лисипп. – Прости – и приветствую тебя. – Он приложил руку к сердцу, неглубоко поклонился. – Твоя подруга осталась в Ольвии…

– Варка, все в порядке. – Меланиппа, утирая рот, подошла к ним. – Никто ее в заложницах не держит. Мы нашли там наших, и Зарина остановилась у них.

– Наши – это кто?

– Наши – это степняки. Внутри городских стен вся Великая Степь заедино. Они обещали помочь нам устроиться на первое время…

– Я ей, между прочим, не разрешала! – Зиндра повысила голос, но тут же опомнилась. Что толку орать на Меланиппу? В конце концов, она не приказывала Зарине возвращаться во что бы то ни стало и прямо сейчас. К тому же Меланиппа вряд ли смогла бы настоять на своем, даже и будь такой приказ…

Да, вот чего у Аксианы не отнять, так это того, что она не только держала дружину в кулаке, но и могла поставить дело так, что девушки, как в волчьей стае, сами понимали, что им делать. И знали, кто из них главнее меж собой. Если Зиндра намерена и дальше стоять во главе своего отряда, ей надо обучиться такому же. Да – если и в самом деле намерена…

Йованы обнимали Теокла, хлопали его по плечам. Вот уже появилась кожаная фляга-бурдючок: надо думать, с вином – ну не с водой же!

– Рассказывай! – Зиндра повернулась к Меланиппе, напустив на себя как можно более важный вид. Пусть гости видят, что она ардара.

– Мы с Зариной прибыли в Ольвию и явились к тамошнему энтарху, ну, к главе общины людей степи. Он обещал помочь… Потом пошли в порт, и тут нам сразу сказали, что в гавани стоит корабль «Сепия», принадлежащий Теоклу из Синопы. Мы – в харчевню, где пили моряки с него. Нас еще не хотели пускать… – Меланиппа потерла синяк на скуле.

– Ладно, я уже поняла, что в конце концов поневоле впустили. – Зиндра махнула рукой. – И кто эти люди?

Ответить девушка не успела – тот, кого звали Лисимахом, уже спешил к ним.

– Прошу прощения, почтенная архонтесса[28], что не приветствовал тебя сразу, как должно! – Он вновь поклонился. – Когда я услышал от твоих амазонок, что мой наварх жив, то от радости упал на колени и громко возопил от радости, словно какой-нибудь вакхант, не на трезвую голову будь помянут. Достойнейшая Меланиппа рассказала, что ты сделала для его спасения. Боги свидетели: это стоит не шесть талантов, а много больше!

– Но шесть талантов должны быть заплачены непременно… – Зиндра постаралась произнести это с самой грозной из очаровательных улыбок.

– Мы привезли талант задатка: все, что было на «Сепии» и в казне торгового дома. – Это сообщил не Лисимах, а второй йован. – Я Нисей, прореус «Сепии», и я рад тебя приветствовать, госпожа.

Зиндра мысленно подумала, что Лисимах с этим, как его, «реусом» оба умом не блещут. Ехать по степи с талантом серебра, имея из охраны одну Меланиппу?! За такие деньги немало головорезов Ольвии и окрестностей решились бы сцепиться не то что с отрядом Зиндры, но и с дружиной ксая.

«Впрочем, – осадила она себя, – не ты ли только что думала, будто они прибыли сюда и вовсе с кошелем золота, ценой равным шести серебряным талантам?» Зиндра покосилась на Меланиппу, увидела изумленное лицо подруги и поняла, что грек просто не рассказал об этом никому, даже ей. Про привезенный талант она впервые слышит.

– Ладно, – Зиндра постаралась напустить на себя важный вид, – поешьте, что послали боги, дорогие гости, а о делах потом…

Почему-то мысль об этом таланте серебра ее не радовала. То есть, конечно, это хорошо, но дальше-то что? Вот именно, что дальше? Даже когда они получат весь выкуп?

Она не знала, накопила ли Аксиана за все эти годы в своих ухоронках хотя бы треть… Но серебро не купит даже лишнего мгновения жизни – или глаза и пальцев Лонры. Шайка эорпат, обладающая таким богатством, рискует не довезти его до Ольвии. Да и за стенами Ольвии придется спать вполглаза.

Но это еще далеко не все…

Знают ли ольвийцы, кто убил их союзника Грилла? А знает ли об этом его род?

Да, за убитых в бою не мстят… обычно. Да, за века жизни рядом Степь и йованы не то чтобы совсем сроднились, но притерлись друг к другу – и вот уже вчерашнего врага с почетом принимают в городах, подносят ему золотые чаши и короны. Но одно дело – вождь, за которым сила всего клана, а другое – какие-то бродяжки, да еще вдобавок бабы.

Из рассказов Меланиппы и разговоров на торжищах Зиндра знала, что эллины, хотя и поют гимны богиням и чтят Мать Богов, на ее земных дочерей смотрят свысока. У сарматов и скифов, конечно, тоже по-всякому бывает… Но вот, говорят, понтийский царь Митридат сумел низложить с трона мать, высокородную эллинку, лишь потому, что его поданные-греки предпочли мужчину, хоть и полуварвара, своей соплеменнице.

Если она выйдет замуж за эллина, как ей к этому привыкать?

Зиндра замерла.

Замуж за… Теокла? Мать богов и кобыл, да о чем она думает?! Он – ее пленник! Не может ардара выйти замуж за того, кто уплатил ей выкуп!

«Ну какая ты ардара? – прозвучал в голове ехидный голос. – Все добро – сапоги старые да конь. И подданных пять голов: радость андраподиста!»[29]

Вовсе неуместные сейчас мысли.

Тирса и Меланиппа взвесили монеты на весах, хранившихся в крепости среди прочей добычи. Оказалось, не просто талант, но даже полсотни драхм сверху. Потом серебро пересыпали, проверяя на выбор. Несколько раз Меланиппа даже разрубала чеканом показавшиеся сомнительными монеты, но фальшивых не обнаружила. Фракийский статер, иллирийский диррахий. Гемидрахма угасшего царства Антигонидов. Пафлагония. Понтийское серебро с Зевсом и орлом на молниях – этих монет было больше всего. Диобол из Фурий – на нем сатир и якорь; несколько оболов с Тасоса: на них отчеканен сатир, совсем другой, и кувшин… Фасосский стартер со сцепившимися борцами. Коринфский статер с изображением пегаса и Афины – старое серебро, истертое, крылатый конь на нем едва угадывается. Сиракузская тетрадрахма с квадригой на реверсе…

Многих из этих городов и царств давно нет, а серебро их гуляет по свету.

И римские денарии. Их тоже немало, но вот они-то в основном новенькие, свежей чеканки. Что это за народ такой – римляне, надо бы узнать при случае. Слышно о них уже давно, с каждым годом их монеты все чаще в руки попадаются, а вот как-то не очень понятны они. Впрочем, Степи, возможно, и без надобности такое понимание: Рим стоит где-то за тремя морями, а значит, все, что связано с ним, – забота йованских городов, что на побережье…

– Мы возьмем еще одного коня, – Зиндра протянула горсть серебра Лонре.

– Обойдетесь, – фыркнула та. – На серебре не поскачешь, да и в еду оно не годно…

– Тогда… – прищурилась Зиндра, – мы возьмем монеты, что ардара под алтарем держит – она разрешила. Думали вам оставить, но раз так…

– Вот не знала… – невозмутимо процедила беспалая воительница. – Ну, раз она вам про них сказала, то берите. Не наши-то они точно.

– Могли бы стать вашими. И твоими тоже. Знаешь, сколько лошадей на них можно купить?

– Забирай, забирай свое серебро. Лошадки-то нам нужнее. Где их вот тут, посреди степи, купишь?

Разрешение Зиндру не порадовало. Беспалая права. Ох как нужны им лошади, хотя бы пара запасных… А посреди степи их действительно взять негде…

Она даже не заметила, как к ней подошла Ница.

– Я… я хочу с вами уйти…. с тобой, ардара, – прошептала та, оглянувшись. Лонра уже была далеко. – Возьми меня в свою дружину!

– Чем это мы так тебе понравились?

– Я здесь не смогу, не выдержу. Не получается у меня быть воительницей. Оно бы сразу понять, а я вот так запоздало… Убьют меня в первом же бою.

– Эорпатой быть не можешь, а в дружину просишься… Так зачем ты мне такая? – высокомерно прищурилась Зиндра. – Что делать умеешь?

– А что скажешь, то и буду делать! – Ница преданно посмотрела ей в глаза. – Лепешки печь, воду носить… Могу Зарине с Тарсой подстилку греть.

– Мало ты умеешь. Если это все, то не нужна нам такая.

Зиндра все же не спешила отказывать наотрез, ждала. Ну, так и есть: еще раз воровато оглядевшись, ее собеседница торопливо добавила шепотом:

– Я… я знаю, где ардара… – Ница осеклась, – где Аксиана клад прячет! Видела, когда коз пасла. Она с полным бурдюком поперек седла в балку у Сухого ручья заезжает – а обратно-то без бурдюка…

Зиндре вдруг захотелось хлестко ударить ее по бесстыжей роже. Но сдержалась.

– Не надо богов гневить, – наставительно произнесла она. – Мы и так славную добычу взяли. Да еще балка та немаленькая, когда еще найдешь… если найдешь… Ладно, поговорю с сестрами. Но знай – доли из выкупа ты все равно не получишь.

* * *

– Ница хочет уйти с нами, – вечером того же дня сообщила она Лонре.

Та подняла взгляд на Зиндру. Помолчала.

– Пусть, – решила она. – Все равно толку с нее тут не будет. Возьмите, может, отхожее место чистить сгодится или под Теокла вашего подкладывать!

Невозможно было понять, чего в ответе увечной больше – насмешки или подлинной радости, что ее бала избавилась от никчемной обузы.

– Скажи, – вдруг неожиданно для себя предложила Зиндра, – а ты… ты сама не хочешь… ну, с нами? Что тебя тут ждет? Ардара чем дальше, тем злее, да и проку от тебя в бою, сама-то признай, немного.

– Я и сейчас одной рукой двоих твоих мокрощелок свалю! Даже правой, калечной! – бешено окрысилась Лонра. А потом с печалью продолжила: – А у йованов я что делать буду, в Ольвии твоей? Вы хоть мужей себе найдете, а я кому там нужна? За миску похлебки с поденщиками да рабами? Не хорони меня раньше времени, сестра. Дала Анахитта – раньше жили, еще даст – дальше поживем. – И добавила: – Уходить-то когда будете? Я смекаю, чем скорее, тем лучше.

Часть третья. Жена и мать

Глава 1

– Эвоэ! Эвоэ! На счастье! Эвоэ!

Скифянка вздохнула.

Двух месяцев не миновало, как она нашла на берегу этого человека, и вот они с ним за пиршественным столом.

По правую руку от нее – подруги, все, кроме Саны: лучница их оставила, сказавшись больной. (Ну, в ее положении понятно и простительно.) А по левую – ОН.

Ростом едва не в четыре локтя[30], сероглазый, смуглокожий и золотоволосый, сложенный как… как молодой конь – в устах степняков нет высшей похвалы. Облаченный в пурпурный гиматий[31] с золотой каймой, бронзовая грудь и левое плечо открыты. Умыт, причесан и умащен оливковым маслом. С подстриженной бородой и венком на волосах.

И рядом с ним она – в эллинском платье и химатионе, в сандалиях, украшенных серебряными пряжками.

Минувшие недели пролетели быстро, хотя иной из дней временами тянулся, как застывший мед. Ее сестры купили у городских архонтов прижавшуюся к стенам усадьбу, хозяин которой, торговец кожами и мехами, сгинул в степи два года назад. Почти талант отдали! Меланиппа договаривалась с хозяином постоялого двора в предместье о продаже его заведения. Тот уже давно задумал, прихватив семейство, перебраться в Пантикапей, откуда был родом. А еще они все были вписаны в городские списки как «жительницы». А еще…

А еще Зиндра услышала от подруг, что она сошла с ума, что йованам нельзя доверять, что Теокл обманет ее, бросит, отдаст на потеху команде, как только они отплывут от берега, продаст в бордель, что греческий пес не пара скифской волчице… Но потом все смирились с решением своей ардары – хотя так ее называла лишь Ница.

Да, собственно, она ведь уже и не была их предводительницей…

Зарина и Тарса были слишком увлечены собой, спали по полдня, а оставшиеся полдня не выходили из своей каморки, насыщаясь друг другом. Словно бы здесь, на земле, где эта любовь не запретна, с них сняли некие невидимые путы. Алана почти все время проводила с Меланиппой, как умела, помогала ей в делах. Сана… Сана думала о будущем ребенке, больше ничего ее не волновало. Даже Джигетай, которого отдала ей Зиндра, – потому что в ее нынешней, тем более будущей жизни не могло найтись места степному коню, а Сане он все-таки не чужой, да и ее он тоже признавал, пускай не так, как Зиндру, но ведь так и не должен…

Может быть, лучница еще сына на него сажать будет – Джигетай не так уж стар.

Оставалась Ница. Она то ходила собачкой за Меланиппой, то напрашивалась в гости к Зарине и ее подруге, надеясь, не иначе, что те ее возьмут в наложницы (или как это лучше назвать?). А потом обошла всех восьмерых ольвийских свах, три из которых печали бесприютной юной степнячки приняли близко к сердцу и тут же назвали несколько заведений, хозяева которых будут очень рады взять ее на работу… а работа там совсем не тяжелая…

На эти их ответы она не преминула горестно пожаловаться «ардаре». Но Зиндре было не до того – она готовилась к свадьбе.

С этим вдруг возникли неожиданные затруднения. Давно уже браки эллинов со степнячками перестали быть чем-то необычным, а понтийские эллины, случалось, и дочерей своих за степняков выдавали, не было законов и обычаев, воспрещающих это. Но тут случай был особый.

Обычно брак совершался в храме Афродиты, однако у скифов такой богини не было. Это как раз помехой не стало: сочетаться браком можно, дав клятву перед ликом Великой Матери. Она уж сумеет заступиться за них с Теоклом перед богиней любви и прочими богами! Правда, ее жрица очень уж подозрительно расспрашивала Зиндру, не давала ли та прежде клятв богине, что никогда не выйдет замуж, или обещания кому-то другому.

Важнее было не это. По эллинским обычаям в доме невесты обязательно совершали жертвоприношения и обряд отлучения девушки от родительского очага, а в доме жениха ее подводили к очагу с пением пеана[32] богам, тем самым обозначая ее рождение в новой семье. Как тут быть, если родительский очаг Зиндры давно остыл и превратился в руины, а очаг Теокла – за морем? Жрец Посейдона даже предложил тут только объявить помолвку, а брак заключить уже в Синопе. Но этому дружно воспротивились все: и Теокл с Зиндрой, и ее спутницы, и даже приближенные Теокла – Лисимах с Нисеем.

Но вопрос благословения их союза хоть какими-то богами и в самом деле очень волновал Теокла. Он даже настоял на том, чтобы они с Зиндрой пока не делили ложе – до самой свадьбы. Поэтому основное время она проводила с Меланиппой, расспрашивая ту о жизни, которая ей предстоит, – жизни эллинки и жены эллина.

– Прежде всего помни: у них муж всегда прав, – поучала она Зиндру. («А у всех остальных неужто иначе?» – грустно улыбалась та.) – Поэтому не спорь с ним. Можешь потом сделать по-своему, как моя хозяйка всегда норовила, но сперва соглашайся. Также не спрашивай про дела. И вообще… больше слушай и кивай. Ну… еще из дому жене такого, как твой Теокл, нельзя выходить одной, только со слугами или рабами. Это бедня́чки могут делать что хотят: торговать чем-нибудь или шить на продажу, – до того и заботы нет никому. А еще…

– Меланиппа, ты ведь умеешь читать? – вдруг спросила Зиндра. – Ну, по-йовански…

– Умею, конечно. Я же рассказывала тебе.

– А меня научишь?

– Но… я училась два года, – та уставилась на нее, – а тебе замуж через месяц…

– Ну хоть буквы покажи!

– Да буквами-то не обойтись… Чтению по слогам учатся!

С этим и вправду ничего особо полезного не вышло. Меланиппа, как умела, начертала на наборе вощеных табличек буквы и отдельно слоги, а напротив каждого – предмет, имя которого начинается на этот слог… Но первый урок Зиндре не дался. И второй тоже. Таблички, впрочем, она сохранила.

А еще Меланиппа дала ей новое имя.

– Почему он так тебя зовет? – как-то раз спросила она, став свидетельницей их с Теоклом разговора.

– Ликаона? Это перевод моего родового имени с йова… эллинского, – поправила саму себя Зиндра.

– «Волчица»… – с сомнением протянула Меланиппа. – Что ж, оно тебе подходит… Но это имя не для жены достойного горожанина, корабела и купца. Оно бы скорее мне подошло…

И тут Зиндра подумала: «А что, если…»

– Послушай-ка, сестрица, ведь когда девушка выходит замуж, она, бывает, берет новое имя… Что, если ты возьмешь мое, а я стану Меланиппой? Для эллина понятно и знакомо!

– Нет, – вдруг качнула головой Меланиппа. – Понятно, что знакомо, но мое имя подойдет тебе еще хуже, чем «Волчица». Оно ведь тоже меняное. Я его взяла, когда к Аксиане попала, в честь древней амазонки, сестры царицы амазонок.

– Сильна! – восхитилась Зиндра. – А как тебя на самом деле зовут? Ну, по рождению.

– Гипсикратия, – дрожащим голосом вымолвила подруга. – «Высокодержавная». Так меня назвал отец, управитель у… господина. Он был уверен, что мне суждена высокая судьба. Хотел выкупить меня и маму, уже почти скопил деньги, но умер от горячки…

Она всхлипнула, и Зиндра подумала, что Меланиппа ни разу не рассказывала ей, через что прошла, пока была рабыней.

– Не плачь. – Она ласково коснулась плеча полугречанки. И, подражая старшим женщинам своего йера, нарекавшим дочерей в отсутствие отцов, произнесла: – Во имя Вечного Неба и Земли-Апи даю тебе свое имя и нарекаю тебя Варкой.

– Во имя всех богов даю тебе свое имя и нарекаю Гипсикратией, – нараспев подхватила оторопевшая Меланиппа и вдруг, снова всхлипнув, порывисто обняла подругу.

«Я теперь Гипсикратия – высокодержавная, – подумала Зиндра. – Теоклу, наверно, понравится».

* * *

И вот настал день, когда началась подготовка к свадьбе. Вначале ее повели в баню – темное каменное здание, жарко натопленное, с большими круглыми чанами, наполненными водой горячей, теплой и прохладной, где отдали под опеку Маре, старой тощей женщине.

Мускулистый одноглазый раб молча внес несколько связок тонко наколотых поленец, поставил к очагу. Затем окатил из ковша раскаленную каменную печку, ударившую столбом пара, что-то буркнул и вышел. Старуха, держа под мышкой веник из дубовых веток, внимательно осматривала Зиндру.

– Раздевайся, пригожая моя! Мыться будем! – пояснила она. – К свадьбе ты должна быть чистой и красивой.

Зиндра стряхнула рубаху, развязала пояс на штанах… Сразу вернулось воспоминание о том, как его совсем недавно, но будто в другой жизни развязали пальцы Теокла…

Старуха помяла живот Зиндры неожиданно твердыми пальцами, потерла кожу, ощупала груди. Девушке это не очень-то понравилось – словно козу щупают на базаре, – но она решила смолчать. А Мара явно осталась довольна.

– Мальчик нашел драгоценный камень… – заключила она. – А какие бедра! Как кошка, родишь.

Кошек Зиндра видела всего пару раз, поэтому не стала спорить. А еще подумала, что, наверное, Мара раньше знала Теокла, – вот только по какой надобности их пути пересекались?

…Два часа спустя Зиндра сидела на дубовой скамье, розовая, распаренная, прихлебывала из большой чашки взвар и наблюдала, как служанки раскладывают на скамье рядом всякие мази и притирания. Тело она ощущала восхитительно гладким: волосы под мышками и в потайном месте почти начисто сошли от какой-то пасты, оставившей лишь небольшое раздражение, а оставшиеся служанки и сама Мара повыдергивали серебряными щипчиками. Больно было, хоть визжи по-девчоночьи, зато сейчас все красиво, как у настоящих эллинок.

– Хорошо тебя заштопали… – Старуха еще раз осмотрела шрам на ее боку. – Впрочем, ночью его все равно не видно, а посреди дня мужу жену без одежды видеть тем паче не полагается, поди, не продажная женщина… Но шов ровный: рука мастера видна.

– Мастерицы, – зачем-то добавила Зиндра. – Почтенная Паса постаралась…

– Знаю Пасу, – к ее удивлению, кивнула старуха, – толковая лекарка. Только она так и сидит в своей норе, а я… я тут. Была на то причина… Ладно, девочка. Пойдем-ка к оконцу, глянуть на тебя надо еще раз.

Зиндра (или теперь уже следует называть себя Гипсикратией?) потаенно улыбнулась. Она знала, что та увидит. Гладкая молочно-белая кожа – там, где ее не касалось солнце; узкая талия, сильная спина, вдруг расширяющаяся к бедрам. Губы, полные и розовые, как бутоны. Вздернутые груди, соски которых торчат упругими остриями.

– Все, о чем мужчина может только мечтать, – пробормотала Мара. – Ни одна из степных рабынь, которых доводилось мне готовить на продажу или для ложа знатнейших ольвиополитов, не стоила тебя. И близко не стоила! Вроде бы не самое красивое лицо, не самый круглый зад… – ты не хмурься, девонька, принимай правду, как она есть! – живот скорее плоский, чем выпуклый… Но все черты вместе… Уж поверь старой, многоопытной Маре, прошедшей все огни и воды, какие могут выпасть женщине в этом диком краю: ради тебя стоит вспомнить древнее предание…

– Какое, матушка? – Девушка вдруг оробела, словно вернулась в незапамятные времена, на три года назад, на Старую Могилу.

– Что истинная любовь, соединяющая людей, – не безумие похоти, но способ, каким Великая Мать посылает в этот мир тех, кто ему нужен. Ибо от такой любви рождаются чудесные дети… Ну пошли, невеста… – Старуха подтолкнула Зиндру-Гипсикратию к выходу.

Снаружи в пристройке ее ждали две служанки. Они распустили ей волосы и умастили сирийскими благовониями из краснолаковых сосудов тонкой работы. Откуда-то вдруг появилась пожилая женщина с гребнями, ножницами – как для овец, только поменьше – и щипцами. За ней другая несла миниатюрную жаровню.

Зиндра послушно села на низенькую скамейку. Ловкие пальцы пожилой мастерицы занялись копной ее золотисто-рыжих волос, волнами ниспадающих до середины спины. Расчесали черепаховыми гребнями, потом зачесали наверх, завязали на затылке узлом и укрепили несколькими витками ленты, водрузив сверху сеточку из тонких жемчужных нитей.

Затем пришел черед одеться в подобающую одежду. Теперь вокруг суетились не служанки, а подружки невесты, и в самом деле ее подруги, даже сестры: Зарина, Меланиппа, Алана… Они должны облачить невесту, как было принято у народа ее жениха.

В оконном проеме виднелся платан, четко вырисовываясь на синем, как сапфир, небе своими кружевными зелеными листьями. Зиндра смотрела на него и старалась ни о чем не думать.

Сперва – короткая, невесомая рубаха из тонкого просвечивающегося льна. Затем – вышитый розовый хитон, складки которого падают до земли. Тут подружки, непривычные к таким одеяниям, замялись. К ним сразу же подскочила одна из молодых служанок, опоясала талию длинным шелковым шнурком, завязала его на правом боку свободным узлом с развевающимися концами.

Хитон украшали вышитые звезды и цветы, низ был расшит голубой каймой с орнаментом: лучшая ткань, что нашлась в Ольвии – а в Ольвии много сортов драгоценной ткани! Девушки восторженно переглянулись, и вдруг на них напал смех. Совсем недавно они могли так радоваться разве только железному панцирю вместо копытного…

Затем служанки принесли расшитый квадратиками пояс, его повязали не на талии, а под грудью. И вот, уже облаченная в эллинскую одежду, она вышла туда, где ее ждал Теокл, при виде невесты не сумевший сдержать восхищенного возгласа.

Во дворе собралась толпа гостей, да еще человек пятнадцать музыкантов и певцов: степные дудари, греческие лирники, барабанщики, а вдобавок четыре девушки из веселого дома, мастерицы звенеть бронзовыми кимвалами[33]. Хор тут же сладкозвучно заголосил про жениха, подобного какому-то Арею, который выше самых высоких мужей.

Зиндра слышала все, как сквозь шум волн, видела, как через туман.

А вот жрец местного храма, немолодой уже, с веселым лицом старого бражника, изрек, простирая руки над их головами:

– Я отдаю ваше счастье под покровительство великой богини. – И затем вдохновенно продолжил: – Это она силою своего могущества свела вас, мужа и жену из разных племен и мест, и соединила в любви, ибо велика ее власть!

Потом был пир…

…А потом он закончился. И, крепко взяв ее за руку, Теокл поднялся со скамьи.

– Эвое! Эвое! – возгласили гости вразнобой.

И новобрачные пошли в приготовленные загодя покои. Музыканты запели, но не гимн богам, а непристойную, похабную песенку. Таков извечный обычай: когда молодую ведут к брачному ложу, без соленых шуток не обходится.

Но только когда за ними затворились плотные двери спальни и Зиндра опустилась на огромную постель, застланную коврами и покрытую тонкой тканью сверху, она поняла, что они – муж и жена, супруги! И ощутила сладостный покой, точно зная теперь, что все будет хорошо – и в эту ночь, и во все последующие.

Теокл сел рядом. Сбросил с плеч хитон, потом задул крошечный ночник…

– Я твоя! Владей мною! – сказал Зиндра давно затверженную фразу.

– Ты… ты моя богиня! Я ждал тебя всю жизнь! – горячо зашептал Теокл, пока его жадные руки в темноте ласкали ее, освобождая от одежды… скользили по ее телу, бережно, словно бы отстраненно любуясь формами и на ощупь, как навзрячь, исследуя нежное, округлое совершенство грудей…

Задержались на какое-то мгновение, ощупывая шрам; наконец перебрались к соскам, набухающим и твердеющим под их лаской. Потом ладонь Теокла скользнула по ее животу. Другая рука продолжала ласкать груди.

Зиндра лежала молча, вдыхая запах мускуса и благовонных масел.

– Моя богиня…

Зиндра чувствовала, как открывается ее цветок, как ей становится томительно и жарко внизу живота, как жар поднимается все выше, наполняя ее изнутри. Она задохнулась от желания, застонала сквозь сжатые зубы. Забилась в тягучих судорогах, раскинув руки.

Повернула голову и встретила губы Теокла своими.

Она полностью отдавалась в его власть, доверялась ему бесконечно и радостно, как раскрываются благоухающие розовые лепестки навстречу восходящему солнцу. И вот настал тот миг, когда накал желания стал нестерпимым и они оба воспарили в горние выси…

Опьяненная обрушившимися на нее каскадами любви и нежности, она припала к телу МУЖА. И почувствовала, как по щекам стекает соленая влага. Разве может быть женщине дано такое счастье? Разве оно бывает вообще? Ведь что бы ни заповедала Великая Мать, мужчина в этом мире – старший. А Теокл действительно куда старше ее, видел и знает в этой жизни гораздо больше… и, конечно, «морской промысел» позволял ему взглянуть в глаза смерти куда чаще, чем ей во всех ее стычках…

К тому же он – эллин. А она столько наслышалась об отношении эллинов к варварам… и к женщинам…

– Почему ты плачешь? Что было не так? – тревожно спрашивал муж, поцелуями собирая слезы с ее лица.

– Только ты… Только ты… Только ты… – шептала она.

Удивительная ночь подходила к концу.

Вымотанные до предела, они, бессильные, лежали бок о бок. У Зиндры кружилась голова, ноги и руки были как тряпичные. Спасением оказались бараний бок и ячменные лепешки на небольшом столике, еще с вечера заботливо установленном возле их свадебного ложа, совсем рядом, чтобы можно было дотянуться, не вставая.

Уплетая мясо за обе щеки, Зиндра с набитым ртом спросила:

– И что, теперь так будет каждый день? То есть… – она замялась, – каждую ночь?

– До моей смерти, – серьезно произнес Теокл.

…Утром они погрузились на «Сепию», и ее бывшие спутницы пришли их провожать.

Все: и Ница, и Зарина с Тарсой, и Меланиппа, уже сменившая штаны и кафтан на эллинское платье, и Алана… о-о, а с ней уже какой-то грек, не юный, но в самом расцвете мужественной зрелости…

И Сана.

Зиндра боялась, что та приедет верхом: взглянуть Джигетаю в глаза сейчас было бы свыше сил. Но лучница, должно быть, и сама почувствовав это, пришла пешей.

Когда все прощальные слова были сказаны, Сана, до того молчавшая, вдруг вышла вперед и обратилась к Теоклу. По-гречески!

– Йован, ты меня понимаешь?

– Да, уважаемая… – Тот даже растерялся.

– Йован, я хочу тебе сказать… Если я узнаю, что ты плохо поступил с нашей ардарой, – Сана медленно цедила выученные, видно, не за один день слова, – а я это узнаю, то… – Она вытащила из колчана стрелу с зазубренным наконечником. – Вот это я подарю тебе – прямо в твое брюхо. И Понт не будет мне преградой!

Сказав это, лучница опять отошла за спины слегка оторопевших подруг.

– Посейдон-отец мне свидетель, я скорее умру, чем причиню зло моей жене! – твердо ответил Теокл. И чуть слышно прошептал – не Зиндре-Гипсикратии, а словно самому себе: – Хотел бы я иметь таких товарищей!

Потом ветер наполнил парус, и они стояли и смотрели, как удаляется берег.

…И была бурная ночь, когда волны били в борт, но они не слышали волн; ночь их дикой, бешеной страсти, когда они любили друг друга в скрипящей каюте, а стоны летели над волнами Черного моря, пока в небе ветер нес черные грозовые тучи… Было утро, когда в нежных розовых лучах перед Гипсикратией возникла Синопа – город, которому предстояло стать ей родным до самой смерти.

По крайней мере, она в это верила сейчас.

И каждую ночь перед тем, как Теокл отплывал «промышлять морем», они особенно горячо обнимали друг друга на ложе, и любовь их имела привкус разлуки, и они соединялись друг с другом, словно уже и не суждено им встретиться вновь.

А каждый раз, когда он возвращался, Гипсикратия не могла думать ни о чем, кроме грядущей ночи…

Глава 2

Если бы все свободное время в отсутствие мужа Гипсикратия посвящала пряже, то, наверное, из нее можно было бы соткать парус для «Дельфина» – самого большого корабля из тех, какими владел Теокл. Но, хвала богам, было и много других занятий.

Не сразу, но она начала ходить по гостям. Даже научилась находить вкус в женской болтовне, – правда, больше отмалчиваясь, но всем видом изображая внимание, а если и вступала в разговоры, то о нарядах, украшениях, да еще о детях. Да, о детях…

К ней привыкли и даже привечали: в конце концов, жена одного из видных людей. При этом она еще внучка или правнучка какой-то скифской царицы, а ведь сам мудрец Анахарсис, изобретший, как говорят, якорь и парус, тоже был из скифов. Если же у нее не вполне четкий выговор, ну так ведь речь отличалась в каждом полисе, а уж койне, всеобщий язык, тоже отличен ото всех местных наречий.

Только однажды Никс, жена скульптора Медета, серьезная не по годам молодая женщина (хотя и постарше юной скифянки), вдруг спросила ее:

– Скажи, Гипсикратия, а это страшно – кого-то убить в первый раз?

– Не помню… – после изрядной паузы ответила она, хотя думала уже не отвечать вовсе, так разозлил ее этот вопрос. – В бою о таком не думаешь. Лучше расскажи, подруга, о том, как на Косе шелковую ткань ткут. Ты ведь именно с этого острова родом, я не перепутала?

И все оставшееся до окончания вечеринки время выслушивала рассказы о шелковичном черве, коконы которого собирают в островных лесах, о том, как распускают ткань серик, привезенную из далекой страны Джунго, как вновь спрядывают ее нити с местным шелком, о красках, какими красят его. В красках Никс разбиралась: она, единственная из всех новых знакомых Гипсикратии, работала не только по дому, но вдобавок расписывала статуи в мастерской мужа, а иногда и вазы перед окончательным отжигом. За это скифянка ощущала к ней какое-то странное уважение, хотя остальные ее здешние подруги, кажется, испытывали к «красильщице» скорее нечто среднее между жалостью и пренебрежением.

Но чаще Гипсикратия просто прогуливалась по Синопе. Действительно не одна, а, как подобает, с Клеоной, иногда еще и с Гнуром, – но город не делался от этого менее прекрасным.

Голубые бухты оттеняли рыжие черепичные крыши и белизну крепостных стен. Как копья, вздымались башни царского дворца. Сверкали колонны бесчисленных храмов. Дороги, вымощенные большими камнями, тщательно пригнанными один к другому, вели к воротам. Колесницы проложили в них глубокие колеи, в которых во время дождей стояла вода. Зеленели сады и оливковые рощи. Темные линии виноградных лоз шли вдоль прибрежных холмов. Многочисленные фонтаны, полные свежей, прозрачной воды, были окружены шумной, пестрой толпой…

Казалось, что и боги тут толпятся повсюду, только незримо. Во всяком случае, их жилища-храмы высились здесь во множестве. И скромные святилища из грубо отесанных блоков, ушедшие в землю от времени, – так строили очень давно, – и новомодные, с мраморными колоннами, резными фризами, роскошью бронзовых курильниц, в которых жрецы жгли масло и фимиам.

Как похвалялись сами синопейцы, на всем южном берегу Понта Эвксинского не было места, лучше украшенного и обустроенного. Гипсикратия охотно соглашалась. И в самом деле, город, ставший ей родным, был великолепен.

Правда, кое-где вдоль вымощенных мелким булыжником узких переулков лепились прижатые один к другому низкие дома без окон. Но что поделать: если даже среди богов есть бедняки, то чем люди лучше? К тому же туда ей заглядывать было незачем, ее путь обычно лежал вдоль широких улиц, где стояли богатые особняки. Большая часть их принадлежала людям, нажившим богатство перепродажей персидских и гирканских ковров, бактрийского лазурита, маракандской бирюзы, олова и янтаря из диких гиперборейских краев. Гипсикратия уже начинала привыкать, что «Гипербореей» эллины называли все, что находилось севернее ее родных степей.

А еще Синопа торговала киноварью и охрой, и спрос на них не переводился. Считалось, что рынок Синопы стоял на одном месте вот уже более восьми сотен лет, с самого основания града. На нем сходились многие морские и земные торговые пути, а сам рынок оставался недвижим, куда до него степным торжищам, постоянно переползавшим с места на место…

Вовсе не дело – вспоминать об этих торжищах. Они остались в той, прошлой жизни.

Южная гавань была украшена бронзовой статуей Автолика-основоположника и его оракулом, у которого моряки могли узнать о счастливом дне для отплытия. По преданию, статуя была отлита из бронзы переплавленных гвоздей и таранов с кораблей, отслуживших свой век. Но куда важнее было то, что ее благословил сам Фагимасад… ой, то есть Посейдон: здесь морской владыка носит такое имя и на скифское прозвище может обидеться, он такой. К счастью, Гипсикратия не произнесла его вслух.

Так или иначе, едва ли не каждый промышляющий морем хоть раз в жизни что-нибудь жертвовал оракулу. Кто – медь оболов, кто – серебро тетрадрахм, а кто – и золотой статер…

Говорили, что статуя чуть слышным звоном может предупредить моряка об опасности. Были даже такие, кто утверждал, будто довелось ему услышать предупреждающий голос меди, отложить выход в плавание, – а потом разразился ужасный шторм. Впрочем, злые языки шутили, что те, кого Автолик, несмотря на щедрое пожертвование, не предупредил, потом просто-напросто ничего не говорили и на коварство его не жаловались. Ну разве что рыбам и тритонам…

На узких улицах царили веселое оживление и суета. Колесницы, с трудом пробивающиеся сквозь толпу, рабы с бритыми головами, громоздкие повозки селян, которые тащили огромные рыжие, загорелые до черноты крестьянки, несшие на голове корзины с фруктами или овощами, иноземцы в пышных одеяниях непривычного покроя и полуголые дети – все это скопище спешило по своим делам в разные стороны одновременно, как муравьи на куполе муравейника.

Гипсикратия поневоле засмотрелась, она никак не могла привыкнуть к городской толчее. Это был словно прилавок ювелира, на который невидимые руки попеременно выставляли диковинные украшения: нубийцев с серьгами из слоновой кости, длинноволосых парфян в расшитых золотыми монетами шапках… Молодых бездельников, завитых и надушенных, в дорогих хламидах[34], длиннобородых философов в окружении учеников… Если не виднее, то слышнее прочих были чтецы и сочинители, вдохновенно читавшие свои или чужие поэмы в надежде, что кто-то угостит их или, того лучше, даст монетку…

Взгляд Гипсикратии останавливался то на гоплитах[35] в сверкающей броне, то на веселой стайке авлетрид[36] -флейтисток, которые, как с усмешкой говорили мужчины, искусны в игре не только на обычных флейтах.

Высокие носилки качались над головами. Не разобрать, кто в них возлежит, знаменитые гетеры или добропорядочные жены видных сановников. Потом мимо проплыла колесница немыслимого великолепия: правил ей чернокожий возничий, а за его спиной возлежала на шелковых подушках молодая женщина ослепительной красоты. На ней был тончайший пеплос[37], вышитый листьями лавра, бледно-голубая материя лишь слегка прикрывала ее грудь, а белокурые волосы, выбиваясь из-под золотой диадемы, волнами ниспадали на почти нагие плечи.

«Должно быть, это жена архонта, – подумала Гипсикратия, – а то и наложница самого базилевса!» Но тут сумела рассмотреть лицо юной красавицы и с удивлением узнала ее: прославленную гетеру Альцесту знали все.

С грустью вспомнила, как сожалел Теокл: мол, на обычной повозке ей ездить – урон для чести, но он охотно купил бы своей жене колесницу вместе с приученным к ней конем и искусным рабом-возницей… Однако для супруги морепромыслителя это считается неприличным.

Ну вот, выходит, для гетеры не считается.

Воздух был душен от запахов блюд, которые жарили в бесчисленных харчевнях, пеньки и смолы; разноязыкая речь звучала вокруг, словно звери разговаривали с птицами.

А стены и заборы покрывали надписи – в основном короткие, корявые и похабные.

Ей запомнилось одно четверостишие:

Не желаем тебе денег:

Ты добудешь их и сам,

Не в деньгах, Мардоний, счастье –

Главное, чтоб… стоял!

Вместо предпоследнего слова был нарисован именно тот предмет, который и подразумевался. Так что даже умей Гипсикратия читать хуже, чем она уже обучилась – а она обучилась хорошо! – все равно бы поняла.

И куда же теперь ей пойти? Можно, как вчера, на рынок. Прицениться к шкурам диковинных зверей из диких северных лесов или с жаркого юга, где не бывает зимы, к статуэткам из слоновой кости и черного дерева, к кубкам и сосудам финикийского стекла. Очередной раз посетить ювелирную лавку, где сонмом искр переливаются груды драгоценных камней, привезенных с Рифейских гор, из Индии, из кавказских теснин… чеканное серебро иверов и золото колхов… Там она подолгу стояла, рассматривая ожерелья из цепочек тонкого плетения, бусы, подвески, затейливые серьги с камеями искусной работы. Примеряла витые браслеты, усыпанные мельчайшими шариками-блестками филиграни, – для запястья, надлокотные и даже на щиколотки.

Но покупала что-либо нечасто. Да и дом последнее время покидала реже, чем хотелось.

Раз уж колесница положена только архонтессам, базилиссам и гетерам, ходить приходилось пешком, а город-то немаленький. Можно, разумеется, нанимать носилки, но за ними еще сперва надо посылать, а потом четыре почти голых раба, воняющих потом, как целое стадо козлов, потащат тебя в трясущемся жердевом каркасе, словно связанную овечку на продажу. Добро бы хоть рабы были свои, внутридомовые, но это «не полагалось» по тем же загадочным причинам, которые воспрещали жене морепромыслителя ездить на колеснице.

В доме, конечно, имелся мул: на нем Теокл ездил по делам. Имелся и верховой конь для каких-то особых поездок. Но невозможно представить, чтобы жена достойного человека – да хоть бы и гетера! – скакала по улицам верхом, задрав платье до ляжек. А еще более невероятно то, что она взгромоздится на спину коня в варварских штанах.

Вообще Гипсикратия втайне уже почти готова была признать, что эллинская женская одежда не так и удобна. Но здесь свои законы. Разве что горянки, торгующие на базарах козьим сыром и кизилом, иногда ходят по городу в скифских шароварах, однако даже они, не желая выглядеть «варварками», носят поверх длинные юбки грубой шерсти.

Однажды Теокл повел свою супругу в театр. Ее сопровождала Клеона, а Гнур нес для своих господ подушки. Ах, есть что вспомнить: она оделась в новый синий гиматий из того самого шелка, о котором расспрашивала Никс, в ушах у нее были новые золотые серьги, только что подаренные мужем, – египетской работы, со свисающими с них маленькими дельфинчиками, которые нежно и чуть слышно звенели в такт шагам…

Места для зрителей уже заполнялись. Небеленый лен ремесленников, синева хитонов морского люда, овчины погонщиков – в верхних рядах, а внизу – яркие краски тонкой шерсти и виссона[38] именитых граждан. Все это делало чашу театра похожей на волшебный гигантский цветок.

Теон с Гнуром остались на главных трибунах, а Гипсикратия и Клеона прошли на женские места – даже тут, оказывается, мужу и жене подобало сидеть порознь. Пьеса называлась «Лисистрáта»[39]. Гипсикратия сперва была уверена, что ничего не поймет, но, к своему удивлению, разобралась сразу: женщины нескольких царств, уставшие от того, что их мужья постоянно ходят на войны и гибнут там, подняли под началом разбитной бабенки бунт и отказали своим супругам в удовлетворении их желаний, пока те не заключат мир.

Зрители и зрительницы смеялись. Она тоже улыбалась – особенно в момент, когда разошедшиеся героини принялись лупцевать глупых старейшин, бессильно трясущих длинными бородами из пакли. Хотя на самом деле ее порой пробирала жуть: женщин играли мужчины в масках, говорившие нарочито визгливыми и тонкими голосами, которые пугающе напоминали ей речь энареев.

«Наверно, они все “мальчишечники”? – вдруг с непонятным озлоблением подумала она. – Но тогда им должны быть противны эти роли. Раз так, почему бы женщин не представлять женщинам?»

Подумала спросить об этом у мужа, да так и не собралась до ночи. А ночью есть куда более приятные занятия и темы для разговоров, чем толстые писклявые комедианты.

Она заговорила об этом с теткой две недели спустя, когда Теокл отправился опять за море – в Аполлонию…

– Непростой вопрос. – Лаиса недоуменно подняла на нее глаза, как будто видела племянницу в первый раз. – Все дело в том, что театр – не развлечение, а священнодействие… – И, увидев выражение лица Гипсикратии, с улыбкой уточнила: – Во всяком случае, раньше он был священным зрелищем, и это правда. Торжествами в честь Диониса, который тогда еще тоже не сделался богом одного только пьянства, но еще помнил, что в старину люди почитали его как владыку жизни.

Тетушка недовольно поджала губы. Гипсикратия терпеливо ждала.

– А мужчины редко допускают женщин до священнодействий, – наконец продолжила Лаиса. – Даже во главе наших храмов Великой Матери и то стоят мужчины, хотя для этого им пришлось пожертвовать ей на алтарь свое естество в знак священного брака…

– Но есть ведь и только женские таинства? – возразила Гипсикратия, по-настоящему заинтригованная.

– Есть, – кивнула Лаиса. – Есть женские обряды и даже представления, но узреть их дано не каждому. Более того, скажу тебе: не всякому мужу и даже жене они придутся по нраву…

Тетя многозначительно прищурилась. Гипсикратия предпочла не продолжать разговор, тем более что до ее ушей уже дошли разговоры, что в тайны Кибелы постороннему лучше не лезть. Даже сам владыка Митридат, немало враждовавший со жрецами этого храма, давно предпочитает лишний раз не задевать их.

– Со временем ты это поймешь или узнаешь – и научишься не интересоваться тем, что не полагается непосвященной… Впрочем, как только родишь первого ребенка, – собеседница тонко улыбнулась, – тебе, поверь, станет не до представлений…

– Трудно понести, когда твой муж больше ночей проводит в море, чем на ложе! – пожаловалась Гипсикратия.

– Не ты одна такая… и ждать ты будешь недолго, – покровительственно бросила Лаиса. – Бывает, что жена, вытравившая плод, потом теряет способность к деторождению – таков гнев и кара Богини. Но тебя-то Теокл взял девственной. И… поверь, твой супруг вполне может зачать дитя – если ты вдруг боишься, что дело в нем.

– Откуда тебе это ведомо? – невольно вырвалось у скифянки.

– Ну, ты-то хоть не считаешь, что стала первой женщиной, которую он познал, а до тебя ему приходилось довольствоваться мальчиками? – Многозначительная усмешка вновь тронула уже увядающие губы тети. – Четыре года назад в его доме жила вольноотпущенница-галатка… Как видишь, мой племянник всегда был падок на чужеземок! – снова усмехнулась она. – Эта бывшая рабыня родила сына, пока Теокл был в плавании, но оба, мать и ребенок, умерли при родах…

– Он не говорил мне… – растерянно пробормотала Гипсикратия, ощутив вдруг жалость к неизвестной ей рабыне – и к Теоклу, потерявшему разом возлюбленную и дитя. Как же ему, наверное, тяжело носить старое горе в себе, ни словом не обмолвившись!

– Тогда мой тебе совет, племянница: не спрашивай! Мужчины не любят рассказывать о бедах. Лучше лишний раз восхитись его мужской силой, когда он вернется.

Пришла зима, удивившая Гипсикратию едва ли не более, чем все остальное. Реки и ручьи не замерзали, снег почти не выпадал, даже ночной холод не каждый день затягивал лужи ледком. Огромные, невиданные в ее родных краях платаны, «деревья-бесстыдницы», сбросили не только листву, но и верхний слой коры и теперь стояли нагишом, оправдывая свое прозвище; зато дубы с лаврами оставались по-прежнему зелеными. Зеленела и трава – на радость козам и осликам.

Зима, однако, есть зима: штормовые ветры заставляли моряков по большей части сидеть в гаванях. Купцы старались закончить свои дела до наступления месяцев бурь, а редкие зимние плавания проходили только вдоль берегов.

Но надежда на то, что теперь-то она наконец будет видеть Теокла ежедневно, не сбылась. Он прислал письмо с нарочным: дела задержали его в Смирне, идти зимним бурным морем на старом корабле он опасается, но, как только сможет, прибудет по сухопутной дороге.

Письмо привез матрос Теокла, вертлявый юнец лет шестнадцати, с неприятной улыбкой и вызывающими манерами. С трудом разобрав дату на распечатанной восковой табличке, она чуть не спросила, ехал ли он сюда на самом старом муле или останавливался подолгу на каждом постоялом дворе. Но сочла более правильным высокомерно промолчать. Так что оставалось только маяться тоской, тем более что пришлось забросить и прогулки. Хоть и непривычно теплая, но зима все же шуток не любит.

Местные женщины даже дома кутались во что придется, а если уж выходили, то лишь напялив на себя невесть сколько одежды, обмотав ноги войлоком и шерстяным полотном так, что превращались в подобие глиняных бочонков-пифосов. Ей же муж, помимо прочих нарядов, подарил длинную шубу из пестрых заморских мехов: жены его друзей умирали от зависти, но сама она предпочла бы добрую овчину. И все равно порывы ветра задували под полы, обжигая голые ноги под платьем, проникали и выше – так лоно с чревом застудить недолго, а ей ведь еще предстоит зачать и выносить Теоклу наследника…

Она даже приохотилась проводить время на кухне, болтая с прислугой у большого очага, который не только давал тепло, но и согревал одним видом живого огня. А когда наконец прибыл Теокл, даже мысли о том, чтоб покинуть дом, в голову не приходило…

Шли дни и месяцы. Наконец земля зазеленела, оживились леса, птицы запели в листве лавров. Ветер, насыщенный крепким запахом цветущего боярышника, носился по улицам, как молодой жеребец, относя прочь очажный дым и запах помоев.

Муж вновь ушел в море, и дни текли в ожидании, но теперь Гипсикратия даже начала находить в этом ожидании известный вкус. «По крайней мере, мне не грозит, что я надоем ему», – думала она, засыпая одинокими ночами. И верно, всякий раз, вернувшись из плавания, Теокл старался изо всех сил наверстать упущенное время.

Так или иначе, жизнь ее ничем не отличалась от жизни большинства ей подобных – жен видных граждан Синопы. Одинокие ночи в ожидании мужа, жаркие ночи после его возвращения, прогулки по площадям и рынкам, развлечения, новые платья, пирушки с такими же, как она…

Как-то раз в отсутствие Теокла она даже сама сходила в театр, когда там давали не пьесу древнего сочинителя вроде автора «Лисистраты» (его имя она так и не удержала в памяти), а какого-то синопейца. Был ясный, яркий день ранней весны.

Комедия оказалась набором потешных сценок про жрецов-обманщиков, ловких сводников и глупых богачей, которых обманывают собственные рабы.

Зрители покатывались со смеху, и она тоже начала хохотать, глядя на дурака наследника, который вознамерился узнать о завещании через предсказателей:

– Ну так о чем, по-твоему, я думаю?

Скажи мне, старец, сединой увенчанный!

– Изволь, скажу – за плату невеликую.

Всего-то малость – сотня драхм, не более.

– Да ты в уме ль, старик, иль выжил из него?

Сто драхм ведь на агоре не валяются.

Что мне за польза от твоих словес?

И так я знаю все, о чем я думаю!

Но наследник оказался не один – и вот уже закипела драка между ним и его соперниками. На просцениум медленно вышел руководитель хора и с важностью произнес:

– Мне кажется, я слышу из покоев крик,

Не схожий с криком тех, кто скачет в радости.

Пусть не винят меня в поспешномыслии,

Но я скажу: кому-то там невесело.

Ответом ему был хохот театральных рядов: хорег явно запоздал с этим утверждением, в «поспешномыслии» его упрекнуть было невозможно. Актеры давно уже прыгали по сцене и, изображая схватку, лупцевали друг друга по чем попало:

– Ах! Он хватил меня столом по черепу:

Никак меня убить он хочет до смерти.

– О! Бьет меня он, словно конь копытами,

Язвя меня не в шутку, а доподлинно.

– О! О! Ударов счет доводит он до трех,

Хотя его об этом вовсе не просил ведь я.

– Коль это так – твое здоровье бедственно, – глубокомысленно прогудел хор дюжиной слитных голосов, – зато непогрешима арифметика.

Гипсикратия, глядя на продолжающуюся драку, только головой покачала. Ей пришлось напомнить себе, что в бою греки отнюдь не смешны и, может быть, эти же актеры, начнись война, встанут в несокрушимый строй фаланги, против которой бессильны все ухищрения степной конницы.

Наверно, она до сих пор просто чего-то не понимает в жизни эллинского полиса. Чего-то очень важного…

Гипсикратия пропустила момент, как театральное действо закончилось и на сцену под аплодисменты зрителей вышел сочинитель. Упитанный, даже рыхловатый горожанин лет тридцати, он походил не на почтенного мудреца, каким она смутно представляла себе служителя муз, а на трактирщика средней руки.

– Не смотри на него так. Он не воин, не философ, а трактирщик, – прошептала Никс, сидящая рядом.

– Что?

– Содержатель харчевни, – объяснила подруга, – на досуге пробавляется сочинительством.

– А… А по моему взгляду так ясно, что я о нем подумала, да?

– Смотря кому, – улыбнулась Никс. – Слушай, давай завтра тоже встретимся, если у тебя нет других дел.

– Хотела бы я иметь какие-нибудь дела… – горько вздохнула Гипсикратия. – Давай, конечно. Ты меня в гости приглашаешь или мне тебя пригласить?

– Не в гости, – снова улыбнулась подруга, – а в городскую пинакотеку. Приходи, конечно, ко мне: пойдем туда вместе, чтоб порознь не скучать. Заодно и поговорим…

Что такое пинакотека, Гипсикратия не знала. Пришлось по дороге домой спросить у Клеоны.

– Это, госпожа… как бы это сказать… – растерялась рабыня. – Это такое место, где собраны картины, вазы с росписью, статуи разные…

– На продажу, что ли?

– Нет… Просто чтоб люди смотрели.

(Чувствовалось, что в этот момент рабыня ощущает себя эллинкой, а свою госпожу – скифянкой.)

– Не слышала, – пожала плечами Гипсикратия. И тут же важно добавила: – У нас в Ольвии такого не было.

«У нас в Ольвии». Вряд ли ей удалось обмануть Клеону. Да и в Ольвии эта… пинакотека вполне могла быть, и, возможно, Гипсикратия просто не слышала о ней, все-таки у ольвиополитов четыре тысячи только взрослых мужей, значит, всего под двадцать тысяч душ, и улиц тоже немало, и зданий, в которых можно выставить вазы со статуями…

Дом Медета стоял недалеко от городской стены, между Южной гаванью и рынком. Крытое желтой черепицей небольшое здание пряталось в тени платанов и густых смоковниц.

Гипсикратия пришла раньше назначенного времени. Среди дневной жары все было погружено в безмолвие. У двери висел такой же медный молоток, как в их собственном доме, но нарушать тишину сейчас показалось кощунством. Она толкнула дверь и вошла.

На золотистом песке дворика играл мальчик лет шести в одном холщовом фартучке. Ребенок с удивлением посмотрел на незнакомку, а затем вскочил и бросился бежать домой, испуганно крича:

– Мама! Мама!

На крик из дома вышла Никс, одетая неожиданно просто, как крестьянка: широкополая шляпа, плетенная из соломы, короткий хитон до колен, босые ноги… Улыбкой успокоив ребенка, она взяла скифянку за руку и провела к затянутой вьющимся виноградом беседке.

– Сядем здесь, – предложила она и, обращаясь к мальчику, добавила: – Медет, поторопи Гозану, она сейчас на кухне.

– Его зовут, как и твоего мужа? – зачем-то уточнила Гипсикратия. И с удивлением продолжила: – Такой большой… Сколько лет твоему мальчику?

– Да, – с гордостью сказала Никс. – Медет, сын Медета. Ему шесть, а мне двадцать два…

«У меня тоже мог быть такой же, – вдруг подумала Гипсикратия. – Если бы… если бы судьба повернулась по-другому…»

– Ты подумала о том, что хорошо бы, чтобы и у тебя был такой же?

– Как ты хорошо угадала мою мысль… – качнула головой скифянка. – Даже лучше, чем вчера в театре.

– Я ведь тоже женщина, – ответила Никс, устремляя на Гипсикратию блестевшие радостью глаза. И тут же погрустнела, едва появилась служанка, несущая блюдо. – Извини, мне тебя сейчас нечем угостить: только вино и лепешки с оливками. Мясо закончилось три дня назад. На прошлой неделе муж принес в жертву Аполлону козу, а мы едим мясо все больше после жертвоприношений.

(«А в доме Теокла мясо едят, когда хотят…»)

– Не важно, – улыбнулась Гипсикратия. – Я не голодна.

Никс покачала головой.

– А что? Когда твой гость и вправду благороден,

Он будет рад и скромному приему… – произнесла она нараспев.

Гипсикратия улыбнулась в ответ.

– …Заметь,

Что не богов я мясом угощаю,

А сам себя. Утроба – вот наш бог,

И главный бог при этом, – произнесла она таким же тоном. Этот стихотворный отрывок Меланиппа часто читала наизусть в те часы, когда обучала ее языку эллинов, – обычно они как раз запекали в глине баранину или конину, так что приходилось кстати.

– Ты читала Еврипида? – Брови художницы приподнялись. – Удивительно, насколько мало у нас знают о ваших краях! А ведомо ли тебе, что когда великий афинянин писал «Циклопа», из которого взяты эти слова, он долгое время проводил в храмах в покаянии и церемониях очищения?

«А заодно и жертвенным мясом, должно быть, покаянно лакомился…»

Разумеется, ничего этого скифянке не было ведомо. К ее счастью, Никс, не дожидаясь ответа, продолжала:

– Воистину, теперь я понимаю, почему Теокл ни разу не посетил ни одну из синопских гетер, как то делают многие женатые люди. Я не очень хорошо тебя знаю, но, кажется, не ошибусь, если скажу, что твоя душа еще прекраснее, чем твой облик.

«А твой Медет… он…»

– Моему мужу тоже нет нужды общаться с гетерами. – В очередной раз угадав ее мысль, Никс покачала головой. Улыбнулась: – Но раз ты решила не трапезничать, пойдем же…

Они двинулись по извилистой улочке, а Клеона поспешала за ними, как собачка.

Пинакотека оказалась невысоким длинным зданием с портиком и удивительно большими окнами. Оставив Клеону снаружи, подруги вступили в местный храм муз. И вправду почти настоящий храм: у входа высился мраморный Аполлон, опирающийся на лук и лиру, а перед ним стоял небольшой алтарь. Проходя мимо, Никс бросила маленький катышек благовонной смолы пинии на дымящиеся угли.

Картины оставили у Гипсикратии какое-то странное и не очень приятное впечатление. Нет, нарисовано-то было хорошо, а дочь кузнеца по имени Искорка с детства приучилась уважать чужое мастерство.

Однако сами изображения…

Вот мохнатый козлоногий-козлорогий сатир пристроился сзади к нагому юноше в венке. Вот другой сатир преследует дриаду… лицо лесной девы исполнено ужаса, а намерения сатира несомненны… Вот пастушок, уже человеческого рода, поднявши козу обеими руками, явно готовится… Вот то же самое делает сатир, на сей раз не нарисованный – мраморный.

В жизни, конечно, всякое бывает. И у ее народа пастухи тоже, случается, пользуются овечками, особенно сопливые подростки, у которых кровь играет. Но кто бы стал про это рассказывать или изображать в золоте, в камне, на тисненой коже или на ковре? А тем более показывать такое соплеменникам?

Похоже, она и в самом деле не понимает чего-то важного в эллинской жизни. Но есть вещи, которые и не хочется понимать!

– Тебе нравится? – осведомилась Никс, когда они стояли у картины, где на зеленом лугу посреди дубравы весело отдыхали пастухи, а неизменные сатиры гонялись друг за другом и за животными. – Овцы как живые! Еще бы, это ведь сам Алкей, а ему заказывал работы даже Никомед, царь Вифинии…

Гипсикратия только хмыкнула. Про базилевса Никомеда она уже слышала: тот менял любовников чаще, чем модник – хитоны. Может, ему и овцы нравятся.

– Да-да, не сомневайся! – Никс неверно истолковала ее смешок. – Я сама видела папирус с царской печатью.

– Я не о том. Просто посмотрела на все это… и вспомнила старую шутку с моей родины. Что значит, если пастух весь в синяках да ссадинах?

– И что же? – не поняла художница.

– Это значит, что бараны в его стаде очень ревнивые…

Никс рассмеялась – словно колокольчик прозвенел.

– А вот это шествие царя-фараона и Птолемея, – перешла она к другому изображению. – Полиник, его написавший, жил в Александрии и изобразил то, что воистину видел своими глазами.

Это была большая картина, написанная не на доске, а на широком холсте. И, слава богам, сатиры на ней отсутствовали.

Сам царь ехал на огромной раззолоченной колеснице под балдахином, отчего казался совсем маленьким. Гипсикратия вздрогнула, поняв, что колесницу влекли не лошади, а множество людей, вцепившихся в канаты. И не рабов, а богато одетых, должно быть, придворных.

Многочисленная свита, шествовавшая за ними, уже больше напоминала рабов: полунагие чернокожие девушки и такие же чернокожие мужи в одних набедренных повязках и с копьями. А замыкали процессию снова вельможи: пышно одетые воины ехали на слонах, управляли квадригами…

В стороне слуги вели зверей: львов, смирно вышагивавших на поводках, больших пятнистых кошек и странное создание с пятнистой же шкурой, шея которого была вытянута в два человеческих роста. Наверняка художник выдумал такое нелепое существо!

А в дальнем углу… Отец-Папай – этого не может быть!

– Никс, а что вот это за зверь? – Она, стараясь не выдать волнения, протянула руку, указывая на огромную тварь, которая, единственная из всех, была скована цепями, словно непокорный пленник.

– Это? Это ринокерос! Ужасный зверь, живущий в землях диких эфиопов, что за порогами Нила. Их привозят для царских зверинцев, но редко, ибо он свиреп и силен. Так что вряд ли ты его когда-нибудь увидишь живьем.

– Ринокерос… Носорогий… – повторила Гипсикратия полушепотом.

Вот оно как…

За два с половиной года до того. Среднее течение Дан-Абры

Всадницы ехали шагом среди балок и перелесков по тронутой осенью степи. Уже три дня они были в пути, и этот поход вполне мог считаться боевым. Потому что охота на туров соизмерима с иным сражением.

В этих краях, к северу от их земель, леса выбрасывают свои языки далеко в степь. Если проехать еще дён пять-шесть, деревья станут столь густыми, что придется держаться в тени, – но сейчас ясень и сосна соседствовали со степными травами. Тут была граница владений сарматских родов с лесовиками – антами и теми же сарматами, но из самых «чащобных» родов. По неписаным законам охотиться здесь мог всякий. Правила эти не были включены в договоры, что скрепляются клятвой перед богами, но, может быть, именно поэтому соблюдались нерушимо…

Они уже несколько раз встречали туров, но доселе те попадались большими, иногда в сотню голов, стадами. Матерые самцы, которых в таком стаде всяко больше десятка, были способны защитить своих коров и турят от любого врага… Лунные Девы старались не приближаться к ним: не по их силам добыча – для загонной охоты нужно куда больше народу. Быки тоже косились на них, фыркали, но все-таки не стремились пересекать путь всадницам.

Эх, если бы удалось отыскать мелкое стадо с одним-двумя быками… Вот как это, к примеру. Бык вообще всего один, при нем три коровы, одна с уже подросшим теленком.

Вожак, опустив голову, уставился на всадниц. Негромко взревел – и турицы с теленком сразу же подбежали на зов.

Дюжины всадниц довольно, чтоб бродящие по степи люди не стали связываться. Но мало для хорошей охоты, даже не загонной. А вот для этого, чтобы вскачь атаковать тура с копьями наперевес, наоборот, слишком много: как бы не помешать друг другу. Стрелой же тура убить очень трудно. Даже раненный множеством стрел, он не убежит, а ринется на охотника. И тут коровы, защищающие телка, как бы не опаснее, чем бык. Да что там говорить, даже этот осенний теленок смотрит по-боевому, да и не так уж он мал, в полтора веса каждой из охотниц.

Могучие воины, бывает, берут тура на широколезвийное копье-рогатину с прочным тяжелым древком. Особенно любят это ксаи, видя в победе над рогатым «царем» воистину царскую забаву. Но эорпатам не удержать страшный натиск тяжелого зверя: ведь даже у ксая, окруженного телохранителями, бывало, что уже получивший смертельную рану бык все-таки успевал взять плату кровью с противника – и ни ближняя стража, ни толпа слуг с копьями и топорами не успевали этому помешать.

Разве что Даране пришлась бы по руке тяжелая рогатина… но даже для нее это слишком опасно. А их бала – не дружина ксаев, которая по своему многолюдству может позволить себе такой риск. И всякая чушь вроде «молодецкой удали» или «царской потехи» тем паче не по ним.

Да, тура трудно убить стрелой. Однако не труднее, чем иного крепкого на рану зверя. То есть все-таки возможно.

Для этого, правда, нужны мощные боевые луки, и у воительниц они были. А еще у них были Хунара и Сана, чьей меткости кто угодно позавидует.

Луки вскинулись, кони под всадницами замерли неподвижно, чувствуя их волю, готовые повиноваться даже без приказа поводьев или плети… Зиндра целила в шею, но стрела ушла под левую лопатку тура. Тоже хороший выстрел.

Издали конец стрелы, накрест оснащенный серо-белым гусиным оперением, кажется маленькой птичкой, куличком или воробьишком, прилепившимся к турьему боку.

Взревев, тур бросился вперед. Однако лучницы растянулись загибающейся с краев цепочкой, так что атакующий зверь, полуокруженный, неизбежно подставит убойные места по меньшей мере части из них.

Вот Сана поднимает лук – упругий, двуслойный, из ясеня и клена, усиленный турьим же рогом и сухожилиями. Вскинула – и сразу выстрелила. Как всегда, метко: стрела вошла зверю в грудь у самого основания шеи, глубоко пробив черную шкуру и мясо.

Кровь из разрубленной широким железным наконечником яремной вены хлынула на землю, тур снова взревел – и лук Хунары хлопнул тетивой, посылая стрелу в бок на уровне сердца. Но бык еще пробежал десятки шагов и принял в себя добрую дюжину железноносых смертей, прежде чем рухнуть, взрыв землю жаркой мордой. Еще немного – и он сумел бы взять цену своей крови, если не с воительниц, то с одного из их коней, ускользнувшего от его рогов в самый последний миг.

Теперь пришел черед его стада. Коровы не пробовали атаковать, они, выставив рога, пятились, закрывая детеныша, но вскоре с мычанием и хрипом рухнули на смятую траву: стрелы эорпат били без промаха.

Только оставшись один, теленок бросился наутек. Зиндра подняла лук – и он повалился. На малыша хватило одной стрелы…

Девушка поморщилась: что-то ей напомнила эта охота, начавшаяся как бой, а завершившаяся как бойня. Что-то совсем недавнее… Но ведь степная охота всегда такова: не хватает сил – отщипывай с краешка, а если уж оказалось в твоей власти стадо – вычерпай его досуха! А звериные стада и стаи с человеческими йерами равнять нельзя никак… Ведь так же?

Дождавшись, пока копыта последней из туриц перестанут лягать уже начавшую жухнуть траву и палые листья, Зиндра коротко помолилась Табити. Ей, богине Земли, принадлежит вся дичь и весь скот.

Свежевали добычу торопливо, отгоняя злых осенних мух, слетавшихся жалить обнаженные тела воительниц: одежду они, как обычно в таких случаях, скинули, чтобы не измарать кровью. Тут же и разделали тушу ножами и боевыми топориками – окорока, передние ноги, грудина с ребрами… Запасным коням под вьючными седлами придется сегодня трудно, но это уж их судьба. Впрочем, пусть пока отдыхают: сперва мясо предстоит натереть драгоценной солью, чтобы выдержало путь к селищу. Счастье еще, что сейчас можно солить скупо, ведь лето уже закончилось, вскоре настанет время холодных дождей, а потом стылыми мертвыми снегами на землю ляжет зима…

– Тихо! – подняла руку ардара.

Треск и топот. Еще одно стадо несется сюда, прямо на них? Нет, звук приблизился, и теперь стало ясно, что скачет всего одно животное. Хорошо бы молодая турица…

– А… Качей тебя дери!

На прогалину, шумно проломив стену ковыля, выбежал матерый бык.

Хоть Зиндра и не была так уж искусна в охотничьих делах, но сразу поняла, что перед ней старый тур-одинец. Уже не способный драться за самок с быками в расцвете сил, но еще могучий. На шкуре его виднелись метки – от рогов соперников, от волчьих клыков, от охотничьих копий…

Дарана негромко зарычала, воистину по-звериному, но с места не двинулась, лишь поудобнее перехватила рогатину. Сейчас она в своей боевой, окровавленной наготе сама напоминала какую-то из богинь, решившую поохотиться. Но даже сильнейшая из эорпат явно опасалась незваного гостя, ведь только богини защищены бессмертием…

Бык повернулся к амазонкам, наклонил голову, выставив рога. Грозно рявкнул, не как копытный зверь, а скорее подобно исполинскому хищнику, – и пошел на них.

Зиндра оглянулась. Роща за их спинами редковата, укрыться будет трудно. Оружие-то все они похватали быстро, оно было у каждой под рукой, но… Если бык вздумает отомстить за погубленных сородичей, сколько стрел придется в него всадить? И скольких сестер потерять?

Да уж, пошутил Вийу!

Встревоженные кони шарахнулись в сторону. Верховые-то уйдут, их потом подсвистеть будет можно, а вот вьючные стреножены, чтобы проще было нагружать кровавой ношей… Он же их порвет сейчас!

Снова топот… Еще один тур? Нет, даже самый большой бык так не сможет… То, что сюда стремилось, было куда как тяжелее.

А потом стало не до рассуждений.

Зверь выплыл на опушку с тяжеловесной грацией великана. Знала бы Зиндра тогда то, что узнала, лишь став Гипсикратией, сказала бы: «предстал, как циклоп перед спутниками Одиссея». Сперва – огромная волосатая голова с торчащим вперед тяжелым рогом. (Одним! И каким – длиннее роста даже Дараны! Да еще почему-то без малого посреди лба, там, где у циклопа открывается его единственный зрачок.) Маленькая черная галька глаз. Уши будто свернутые в трубку лепешки; короткая шея под плотной свалявшейся гривой. Грузное длинное тело на крепких ногах, неожиданно высоких и явно способных к быстрому бегу…

На загривке чудовища вздымался огромный горб. Рыжевато-коричневая шерсть покрывала складчатую шкуру с головы до ног.

В холке зверь был много выше любого скакуна и быка: вот как рослому человеку, встав на цыпочки, едва-едва вытянутой рукой дотянуться.

Маленькие глаза обшаривали поляну. То, что открывалось взору чудовища, явно ему не понравилось. Теперь оставалось только гадать, что разозлит его больше: замершие с оружием в руках девушки или…

Тур тоже заметил пришельца. Могучий круторогий самец, не боявшийся ни волка, ни медведя, ни человека, и здесь не пожелал отступить. Хлеща хвостом по ляжкам и грозно выставив рога, он с ревом двинулся на чудовище.

Глазки-бусины пришельца налились красным. Зверь наклонил голову и хрюкнул, как кабан. Правда, раз в пять громче.

Тур снова заревел. Ударом копыта взметнул в воздух кусок дерна, вызывая чудище на бой.

Зверь кинулся вперед, словно стрела из лука, с легкостью и быстротой, казавшейся невероятной для столь тяжелого, неуклюжего тела. Голова его странно наклонилась почти к самой земле, и рог выставился вперед огромным копейным острием…

Тур, наверно, даже не успел ничего понять. Рог ударил его в широкую грудь со страшной силой – хруст раздираемой плоти был почти оглушительным, – и в следующий миг бык кубарем покатился по прогалине, заливая ее алой кровью и молотя в воздухе копытами. Зверь пробежал по поляне, развернулся и снова ударил еще дергающегося в агонии тура, на сей раз столбоподобной ногой, так что громко хрустнул бычий хребет.

Не обращая внимания на девушек, зверь медленно двинулся к ручью. Пил жадно, долго, с шумом хлебая и фыркая. Он всего лишь хотел напиться, а глупый бык встал у него на пути…

Зиндра оглянулась. Дарана что-то бормотала, наверно, молилась своим диким богам. Бинка, бледная как снег, неотрывно смотрела на страшилище широко распахнутыми глазами. По щекам ее текли слезы.

Зиндра перевела взгляд на ардару. Лицо Аксианы стало напряженной маской, а рука судорожно сжимала бесполезный против этого топор.

А в голове самой Зиндры тем временем вертелись слышанные в детстве старые сказки про ужасного Индриха, Отца Зверей, что был изгнан Папаем в глубины Апи-Земли, и лишь иногда в дальних северных лесах бродячие охотники да редкие торговцы видят его огромные клыки и вздымающийся над кронами вековых деревьев косматый хобот. Но у этого зверя не было клыков и хобота…

Отряхнувшись, зверь прошествовал мимо, со странной грациозностью неся над стоптанной травой свою огромную тушу в бурой мохнатой шубе, и медленно удалился… На людей и лошадей он не обратил вовсе никакого внимания.

Они решились пошевелиться, лишь когда чудище окончательно скрылось за деревьями. Но и после этого старались не смотреть на жуткие трехпалые следы, вдавленные в степной чернозем…

А над поляной уже каркали вороны, созывая живность на пир.

Мыслей о том, чтобы присоединить к своей добыче мясо одинца, даже не возникало – это была добыча зверя. Он не тронул ее, но еще неизвестно, какие духи и подземные хозяева могут сопутствовать ему, а значит, вправе прийти за своим.

Да и самим тут оставаться совершенно не стоит…

Лишь когда они довезли мясо до стана, Зиндра осмелилась спросить о страшном госте.

– Откуда ж мне знать? Я прежде таких не встречала! – резко ответила Аксиана, злая от пережитого страха. Посмотрела на Зиндру, на остальных своих спутниц (все были напуганы куда сильнее нее) и вдруг смягчилась: – Правда, старики рассказывали, что в восточных степях, уже поблизости от Рхейских гор, иногда доводилось видеть похожих. «Такой зверь размером с самого большого быка, – вдруг заговорила она старческим голосом, явно пересказывая когда-то слышанную ей легенду, – голова огромна и уродлива, как у верблюда, и из черепа у него растет, против обычного, один толстый длинный рог. Зверь этот ест траву и листья березы, люди его избегают – убить его нет почти никакой возможности, а он порой нападает на верховых, – и даже самый быстрый конь не всегда спасает. Когда единорогая тварь догоняет всадника, то рогом подбрасывает его вместе с лошадью в воздух, а потом топчет…»

– Выходит, повезло нам, что мы не были тогда верхом… – задумчиво сказала Сана.

– Ну, может, и так. – Аксиана пожала плечами. – Но я всю жизнь думала, что это сказка. Даже старики признавали: люди его уже давно не видят…

– А вот мы его видели… – в раздумье произнесла Зиндра.

– …Мы его видели… – в раздумье повторила Гипсикратия.

– Похоже, тебе нравится эта картина, подруга? – осведомилась Никс. – Признаю – живопись искусная, но Полиник, который ее написал, все больше фресками стены богатых домов разрисовывал, не гнушаясь даже домами разврата…

– Из-за денег?

– Не без того, наверно. Но, кажется, он сильнее, чем о богатстве, сильнее даже, чем о службе музам, думал о славе. Даже о такой вот…

– О, Никс, как бы я хотела быть такой же умной, как ты… – вздохнула Гипсикратия, решив не рассказывать ей о встрече с этим… ринокерусом. Еще не поверит. К тому же эфиопское чудище выглядело несколько иначе.

Никс повела ее дальше – туда, где на постаменте стояла статуя темной бронзы, изображавшая юную нагую женщину дивной красоты. Лицо ее с ясными глазами синей смальты показалось чем-то знакомым.

– Узнаешь, сестрица?

Гипсикратия с недоумением взглянула на Никс, потом на статую… и опять перевела взгляд на художницу.

– Ты?!

– Да. Ее делал мой муж, – довольно улыбнулась та. – Мне было столько же, сколько тебе сейчас. Ее заказал Медету торговец благовониями Агапис для фиаса Афродиты… Знаешь, что такое «фиас», подруга? Это… скажем так, сообщество почитателей, но не только… Спроси у Теокла о фиасе Посейдона, в который он входит. А впрочем, нет, лучше не спрашивай! В общем, Агапис умер – и фиас отказался от заказа. Должно быть.

– То есть твой муж выставил тебя… твое тело… напоказ? – Это открытие оказалось столь удивительным, что заставило скифянку забыть о сдержанности, уже ставшей ее второй натурой.

– Ох, воистину!.. – всплеснула руками Никс («Варвары есть варвары!» – читалось недосказанное на ее прелестном лице). – Перикл был женат на знаменитой гетере Аспазии, а он был выше любого из царей. И его не смущало, что великий Пракситель с нее ваял статую Афины. А великий Александр не только разрешал Апеллесу рисовать свою возлюбленную обнаженной, но и отдал ее за этого художника замуж, когда узнал, что тот в нее влюблен!

– Но неужели же Медета… – Гипсикратия тряхнула головой, – неужели его не трогает мысль, что на твое тело будут пялиться чужие мужчины?

Легкая улыбка вдруг тронула губы Никс.

– А… ты же не знаешь… Мой муж не интересуется женщинами. Он признался, что до женитьбы на мне имел дело с женщиной два или три раза, только чтоб не прослыть женоненавистником.

– Твой муж – «мальчишечник»? – невольно вырвалось у скифянки.

– Нет. – Никс совсем не обиделась. – Его страсть направлена на мужчин, но он вожделеет лишь взрослых и сильных.

– Но почему ты тогда… – Гипсикратия запнулась.

– Ты, наверное, еще не знаешь наших обычаев: мужчина должен быть женат, должен родить детей, иметь дом – так полагается, и не нам это менять. Мне было пятнадцать лет, когда Медет посватался, а он тогда был уже известным скульптором. Мой отец пожаловался ему на то, что я предпочитаю ткацкому станку и веретену краски и кисть. И будущий муж нашел возможность поговорить со мной – хотя нелегко же, скажу тебе, подруга, было ему обмануть отцовский пригляд! – и предложить брачный союз, в котором разрешит мне посвящать досуг делам Аполлона. Жизнь, которую Медет дал мне, – это счастье. Я признаю его власть и никогда не иду против его воли, но он дает мне жить той жизнью, какой я хочу. И в наших спорах всегда старается быть справедливым.

– Но ты ведь… – в растерянности помотала головой Гипсикратия, ощущая, что ее запас эллинских слов будто бы сделался в разы меньше, чем до того, как они перешагнули порог пинакотеки…

– Я благодарна Медету и за сына, и за то, что он дал мне возможность творить красоту, заниматься избранным ремеслом. Он сам учил меня и сумел объяснить многое, чего без него никогда не постигла бы юная рисовальщица, нащупывающая свои пути вслепую.

– Но… – Гипсикратия все еще не знала, как спросить о том, что представлялось ей главным.

– А что до ложа, то мы с ним схожи. – Казалось, подруга поняла ее с полуслова. – Статуей пусть восхищаются все желающие, но мое живое тело из мужчин видел только Медет. В остальном же… признаюсь, я поклонница Сапфо – и в поэзии, и в любовных делах.

Гипсикратия снова ничего не поняла.

– Я люблю женщин, как Медет – мужей, – пояснила Никс. – И не думаю, что тебя это так уж удивляет: я слышала, что у амазонок принята любовь между собой…

Гипсикратия напряглась, как пантера перед броском. Художница, увидев это, со смехом выставила вперед ладонь и добавила:

– О нет, сестрица, не думай… Я была бы счастлива, стань мы с тобой более чем дружны, но вижу – ты не сможешь обмануть своего возлюбленного мужа… даже если бы и имела к такому склонность. Оттого мы останемся лишь подругами, если тебя не оскорбляет дружба с такой, как я…

– У меня в бале, ну, в отряде… были две девушки, такие, как ты, – ответила Гипсикратия. – Их за это выгнали зимой в степь, обрекая на смерть. Лучших… – она чуть замешкалась, – товарищей было еще поискать! Но ты права: я не вижу проку в таком… – она опять замялась, – деле… Да и на моем ложе, тут ты тоже права, есть место только Теоклу!

– Я поняла тебя… – кротко улыбнулась Никс.

На обратном пути они говорили лишь об украшениях.

Глава 3

И снова прежняя жизнь: нечастые посиделки с новыми подругами, пряжа и мучительная тревога всякий раз, когда корабль мужа задерживался хоть на неделю. На дни в делах морепромыслителей счет не велся, а то бы она совсем извелась…

Как-то раз Теокл снова ушел в море – и вернулся на целых два месяца позже ожидаемого. По его словам, шторм повредил корабль, когда они шли Пропонтидой, так что пришлось долго чиниться в Бизантии. Но от нее не укрылся свежий шрам у него на бедре и то, что вместо знакомого уже Нисея Теокла сопровождал новый моряк, лет тридцати, длиннобородый, с безразлично-тусклым взглядом рыбьих глаз. Муж сказал, что ободрал ногу, когда в качку спускался в трюм, и Гипсикратия лишь кивнула, порадовавшись вслух, что рана оказалась неопасной и уже зажила.

Может, и трюм… Но только уж больно она напоминала те, что украшали тела Данары или Хунары. Да и собственное тело Гипсикратии один раз было помечено точно так же…

Впрочем, помня советы Меланиппы, она не расспрашивала мужа о делах больше, чем он рассказывал, как и полагалось примерной жене.

Был еще один странный и неприятный случай. Как-то Теокл, уехав утром, вдруг прискакал назад еще до полудня и без лишних слов приказал (именно приказал!) Гипсикратии, взяв с собой с рабынь, укрыться в гинекее и носа оттуда не казать. Сам же опоясался мечом, а Гнуру вручил увесистую палицу с бронзовыми шипами.

Вскоре в дом явилось с полдюжины его матросов, все отборные громилы, каждый со щитом и при прочем оружии. Гипсикратия окинула их опытным взглядом «из прежней жизни» – и поняла, что бала Аксианы при встрече с подобными головорезами сразу бы поворотила коней, даже имея двукратное преимущество в числе, да и при трехкратном без суровой нужды не стала бы с ними связываться. Моряки расположились в саду, а ночь – неслыханно! – Теокл провел не с ней, но с ними: при зажженных огнях и ни на миг не снимая вооружения.

Ануш и Клеона тихо плакали. Гипсикратия сперва их успокаивала, а потом, осердясь, отвесила пару оплеух, что помогло сразу. Хуже было, что она и сама тревожилась, больше всего – от неведения. Но выражение лица мужа сразу отбивало всякое желание задавать вопросы. Таким она Теокла еще не видела и только сейчас поняла, каков он бывает в морском бою…

Ночь прошла почти без сна, а после восхода луны в городе явно начало происходить что-то нехорошее. Из окон было видно, как в двух или трех местах вспыхнули пожары, а еще, кажется, издали доносились крики и даже лязг оружия.

Лишь к вечеру следующего дня она узнала, что из синопской тюрьмы сбежали три сотни бунтовщиков и разбойников, приговоренных к продаже в рабство и отправке на рудники. Прежде чем их выловили, они успели убить десятки горожан и сожгли несколько усадеб.

Но все же оставалась странная уверенность: Теокл опасался не случайно забредшей на их улицу шайки беглых головорезов – у него была какая-то дополнительная причина так охранять свой дом…

Вскоре настало время знаменитых скачек, тех самых Автоликий, славившихся далеко за пределами понтийской столицы. Их историю Гипсикратия теперь знала очень хорошо: она была давняя, из славной эпохи великих героев и полубогов. А еще – амазонок.

Автолик – «Одинокий волк», сын царя Афин Эрихтония, – отправился с тремя братьями за поясом царицы амазонок Ипполиты. По пути он отстал от братьев, и его корабль был разбит бурей. Новая владычица амазонок Синопа взяла его в плен и сделала своим мужем. Но их – или только ее? – счастье длилось недолго: Геракл, сын Зевса и старый друг Автолика, явился в эти края, угрожая войной и требуя отпустить пленника. Пояс Ипполиты Геракл тоже требовал, хотя уж какое право он на него имел, Гипсикратия так и не поняла. А какое право прежде имел на него сам Автолик и его братья?

Так или иначе, Синопа пообещала отпустить мужа и даже отдать священный пояс, если Автолик победит ее в скачках. Если же проиграет, то Геракл уйдет без награды, а ее муж должен остаться с амазонками навсегда. Автолик согласился, думая проиграть, – он уже искренне полюбил Синопу. Воительница сразу же обогнала его, но враждебный амазонкам Аполлон бросил ночную тень на пути ее скакуна. Тот, до смерти напуганный мраком посреди дня, поднялся на дыбы, сбросил наездницу, и это падение оказалось для нее погибельным. Амазонки, потеряв царицу, откочевали куда глаза глядят. Автолик же, опечаленный гибелью возлюбленной, остался здесь навсегда, заложил город и назвал его ее именем. В память о ней он также учредил эти скачки.

В других полисах историю с похищением пояса Ипполиты рассказывали иначе, но синопцы за свою версию готовы были горло перегрызть. Так что даже когда философы, которые и царей – не то что богов! – не боялись, вычитали в древних свитках, будто начало Синопе положил восемь столетий назад вовсе не Автолик, а некий милетец Аброн, толп, приходящих к оракулу Автолика, не стало меньше. И уж тем паче не стало меньше тех, кто собирался на скачки в его честь. Или в честь его доблестной супруги…

Не то чтобы Гипсикратия так уж почитала Одинокого Волка: к нему у нее, доведись им встретиться, нашлось бы много вопросов. Но лошадей и скачки она любила всей страстью скифской души.

Гипподром был увешан гирляндами из цветов и дубовых веток, ярко раскрашенные гривы коней пламенели красным и оранжевым, столь же ярки были пурпурные и синие пояса вокруг бедер всадников – а другой одежды они на себе не имели. И когда атлеты с трудом сдерживали горячившихся коней, у стороннего человека могла возникнуть мысль о кентаврах, отправляющихся на битву.

Народ на скачках собирался всякий – и именитые горожане в виссоне, и поденщики в некрашеном холсте: на трибуны вход открыт всем. А вот с крыши кафизмы, здания, замыкавшего гипподром, могли насладиться зрелищем игр лишь высшие сановники: в прежнее время там, бывало, появлялся и сам базилевс Митридат, но в последние годы владыка слишком был занят. Воевал или к войне готовился, а другие дела, как говорили, он теперь достойными не признавал.

– Тифон, Мосх, Гермес, Прокл, Парфен, Леопард!..

Это поклонники скачек, как обычно, выкрикивали клички коней и имена-прозвища всадников – не вдруг отличишь. А потом прозвучал сигнал труб, копыта ударили о землю, и крики понеслись к весеннему небу.

В воздух взлетели венки. Почтенные старцы хлопали себя по ляжкам и размахивали шляпами, а матери семейств восхищенно визжали. Гипсикратия на выходящих из себя женщин посматривала с усмешкой, но приветствия великолепным скакунам выкрикивала искренне: ими нельзя было не восхититься. В отличие от тех, кто сидел на них верхом.

– Правильно думаешь, госпожа! – вдруг одобрительно произнесла Геро – старая рабыня была наблюдательна. – Ни один из них и близко не держится на коне так, как умеет твой благородный муж.

– Не сомневаюсь…

Гипсикратия, впрочем, и не думала сравнивать своего супруга с этими людьми. Любой из них, может, и недурно держался на коне во время гипподромных состязаний, но в конной схватке уступил бы даже среднему дружиннику самого мелкого ксая.

А еще она подумала, что скакать в одном лишь ярком опоясании совсем не дело: можно отбить невзначай мужское достояние… В прошлое время, говорят, оттого и появились эорпаты: степные лошадки тогда были совсем мелкие, плохой породы, и им было трудно скакать с мужчиной на спине. Да еще и седел в ту пору степняки не знали: ездили, просто покрыв конские спины войлоком или шкурой. Того и гляди, воин евнухом станет… Гипсикратия хихикнула, вспомнив вдруг сон-бред тех дней, когда лежала раненая. Где же это люди до сих пор так и не додумались до правильной сбруи? Или то было не «где», а «когда»?

…Скачки давно уже закончились, победителя увенчали золотым венком, а знатоки еще долго обсуждали выступления всадников и стати коней, вспоминали, как в таком-то году такой-то Конон или Гиппий обставил самого парфянского царевича, что нынешние недостойны завязывать тем наездникам ремни сандалий.

– Не надо недооценивать гаргарских лошадей! – слышалось со стороны компании, судя по одежде, торговцев средней руки. – История этой породы уходит в века Ахеменидов…

– Нет зрелища более достойного и благородного, чем бег коней, – вещал лысый пожилой горожанин, обращаясь непонятно к кому, может быть, к сопровождающему его юному слуге, но скорее к себе самому. – Римляне, теша свои низменные чувства, льют на арене кровь гладиаторов – нужно ли иное доказательство, что они ниже эллинов?

– На позапрошлых скачках Армиссий задумал крупно сыграть и выставил трех лошадей, принадлежавших Формиону. Они были перекрашены… – рассказывал немолодой моряк. – Его прислужники ставили на них пятьдесят-сто против одного и даже больше и играли втихую, в разных местах, но по уговору в одно и то же время, чтобы не сбить ставки… Однако ритор Плотин угадал по статям их породу и…

Женщины тем временем осаждали всадников, вышедших к почитателям.

В толпе Гипсикратия потеряла Геро и с досадой подумала, что придется возвращаться одной. Усмехнулась, поймав себя на том, что наконец-то держится как настоящая эллинка. И вдруг обнаружила, что стоит у ворот конюшен.

Усмехнулась снова: нет, все-таки скифянка она! Конечно, верхом ей больше не скакать, но вспомнить прошлое и полюбоваться на благородных животных вблизи… Отчего бы нет?

– Почтенный, – бросила она дюжему привратнику, опуская в его ладонь серебряную чешуйку диобола, – не пустишь меня посмотреть на лошадей?

– Госпожа, – детина не спешил сжимать грязную лапищу, похоже, рассчитывая на еще одну монету, – уверена ли ты, что не испугаешься? Наши кони нравные…

(«Видел бы ты настоящих степных коней, глупец!»)

– Я не буду входить в денники, просто полюбуюсь.

И второй диобол действительно оказался в его грубой ладони.

Трудно сказать, решил ли страж, что богачка ищет свидания с конюхом, или просто счел ее глупой скучающей горожанкой, но он впустил Гипсикратию в небольшую дверь сбоку от ворот, через которые выводили коней и выезжали колесницы.

Пахло свежим навозом, разгоряченными лошадьми, дубленой кожей – ароматами, знакомыми ей по прежней жизни. Полуголые оборванные конюхи, почти все в ошейниках рабов и с бритыми в знак невольничества головами, торопливо проводили коней в денники, сколоченные из крепких дубовых брусьев. Один жеребец вдруг вздумал показать норов, захрапел, попятился, готовясь встать на дыбы, но раб ловко ухватил его железными пальцами за ноздри и тут же всунул в рот трензеля уздечки…

На нее тут внимания не обращали, были заняты делом, да и были приучены, что свободные люди ходят везде, где им угодно.

Гипсикратия вдруг обратила внимание на скакуна, привязанного к каменной колонне. Тот явно был не из тех, что только что выступали на гипподроме: знакомая стать степных лошадей, пускай не такой косматый и заметно выше – холка на уровне ее глаз. Он по-лебединому выгибал шею, косился на снующих вокруг людей, но не бился и не ржал в гневе. Должно быть, тоже, как рабы-конюхи, привык к хозяйской власти.

Ох, не простой конь, сразу видно. За такого любой ксай не пожалел бы золота.

Рассматривая степного красавца, она не обратила внимания на приближающиеся голоса.

Впрочем, те, кто шел сюда, тоже не обратили на нее внимания. Их было человек десять-двенадцать – все мужи важного вида, богато одетые и знающие себе цену. Что им какая-то женщина!

Во всякой группе обязательно есть предводитель, даже если он не держится впереди. Среди подошедших главным, несомненно, был высокий светловолосый человек, одетый по-персидски. Гипсикратия рассудила, что он уже совсем стар – изрядно за сорок лет, наверно, ближе к пятидесяти, – но по-прежнему силен, не придавлен к земле излишествами бездельной жизни. Воин, должно быть.

– Аргилей может говорить что угодно! – «Перс» нетерпеливо отмахнулся от чьего-то возражения. – Я всегда знал, что у него ума в голове столько же, сколько у рыбы в кишках. Но последнему разносчику на базаре известно: коней у нас меньше, чем всадников, а объездчиков меньше, чем коней. Вот так и выходит, что люди и лошади есть, но кавалерии нет.

– Неоптолем говорит, что лошадь не следует обучать с помощью плети, мол, это все равно что бить танцора и думать, что он будет хорошо плясать, – пояснил его спутник, чернобородый, с сединой в волосах, чей объемистый живот стягивал пояс из бирюзы. Он обращался к «персу» как к старому другу. – Так римляне учат танцевать медведей – но что это будет за плясун?

– Конь не медведь и не человек… – в раздумье произнес высокий, отворачиваясь от собеседника. Тот на миг окаменел лицом, и вдруг зрачки его метнулись в сторону Гипсикратии. Соизволил заметить! Сейчас, наверно, еще и скажет что-нибудь, срывая досаду или переводя неудовольствие «перса» на незваную посетительницу.

– Старые законы были правильными, ибо пускать женщин на гипподром, где выступают нагие всадники, не на пользу нравственности наших жен, – действительно проворчал чернобородый. – И уж определенно им нечего делать в конюшне…

Здравый смысл велел Гипсикратии промолчать, но вот Зиндра не удержалась.

– Если зрелище мужского тела без одежды столь вредно для нравов, то отчего по всему городу стоят статуи нагих мужей, у иных из которых, – она на миг запнулась, – их достояние длиной без малого в руку?

Высокий рассмеялся, сдержанно ухмыльнулись и прочие.

– Женщина, да знаешь ли ты… – начал было бородач, покраснев от гнева. Но светловолосый сделал в его сторону повелительный жест, и тот умолк.

– Наблюдение не лишено точности, уважаемая… – «Перс» вопросительно посмотрел на нее.

– Гипсикратия, почтеннейший. – Она чуть склонила голову.

– Уважаемая Гипсикратия, но не надевать же на них фартуки… А ты, судя по разговору, не синопейка. Не из Пантикапея ли ты? Там говорят похоже.

– Нет, почтеннейший, я из народа сколотов.

– Вот как? – удивился высокий. И продолжил: – Арвант аспа ти казар ан мрга – ос![40]

– Я прибыла сюда с мужем, почтенный господин, и не верхом, а морем! – сдержав удивление, ответила она.

– Это внучка царицы Амаги, – пояснил кто-то, – ее взял в жены купец Теокл, которому она спасла жизнь…

– Теокл… Двенадцать кораблей и склады в Бизантии и Ольвии… – «Перс» как бы заглянул в пометку на невидимой вощеной табличке. А происхождению Гипсикратии он совсем не удивился, словно степнячки, ставшие женами эллинских кораблевладельцев, встречались ему каждый день.

Уточнять свою действительную степень родства с Амагой она, конечно, не стала.

– Ты оказалась тут очень кстати, Гипсикратия, – продолжил высокий уже на койне. – Мы как раз спорили о том, как следует обучать лошадей, а твой народ, известно всякому, искусен в конных делах. Как вы учите своих скакунов?

– Боюсь, почтенный господин, не смогу дать тебе полезный совет… – удрученно сообщила она. – У нас их вообще не обучают в том смысле, как это принято понимать у эллинов.

– То есть? – непритворно изумился «перс».

– У нас воин обычно берет себе молодого жеребчика из табунов и сам объезжает его, как умеет. А если тот не слушается, такого коня убивают и съедают. Вот так.

Высокий несколько мгновений молчал, и она уже забеспокоилась: не сказала ли чего глупого или неподобающего? Ведь перед ней наверняка важный человек, наделенный большой властью…

Но тот вдруг расхохотался.

– Воистину, живущие по древним обычаям народы умнее, чем иные болтуны, обучившиеся суемудрию у модных философов. Если твой враг упорен и не хочет повиноваться, нет смысла пытаться его переделать. Надо решить дело мечом – раз и навсегда. Не слушая философов, которые за плату возьмутся наставлять в чем угодно, хоть в игре на арфе, хоть в виноделии.

Его свита одобрительно, но без подобострастия пророкотала.

– А теперь, уважаемый Горгий, – бросил «перс» бородачу, – я оставлю тебя. Меня ждут дела, и ты, друг мой, лучше многих знаешь, какие именно…

Повинуясь взмаху его руки, один из рабов подвел коня – того самого, на которого Гипсикратия уже ранее обратила внимание. Только сейчас она рассмотрела, что конь был в персидской упряжи…

Горгий проводил взглядом высокого «перса». Затем повернулся к скифянке.

– Воистину, почтенная, запомни этот день! – в голосе его звучало уважение, сдобренное, похоже, толикой недоверия ко всему только что случившемуся. – Ты сумела удивить нашего и твоего царя.

– Как?! – Она почувствовала, что челюсть ее отвисает.

– Это был наш базилевс Митридат Дионис! Владыка Понта и иных земель… Помолись своим и нашим богам, чтоб он запомнил тебя. Твой супруг может стать навархом – нашему флоту не хватает моряков.

– Он и так наварх, – ошеломленно ответила Зиндра, в то время как Гипсикратия неслышимо шептала ей изнутри головы: «Молчи, молчи же, сущеглупая!»

– Есть разница, женщина: наварх на своем корабле, пускай таких кораблей у него целая дюжина, и наварх понтийского флота. Помолись об этом. Ну или… – усмехнулся вдруг Горгий и, оглянувшись по сторонам (рядом с ними уже никого не было), добавил вполголоса: – Помолись о том, чтоб базилевс забыл навсегда. Тебя и твоего мужа. Ибо царская любовь может быть столь же тяжкой, как и царский гнев…

* * *

Домой она возвращалась под воркование благополучно нашедшейся Геро, но ей было невесело. И чем дальше, тем больше.

Вот, значит, каков он, здешний царь. Не какой-то ксай, не князь-ардар и не архонтишка выборный, а сам базилевс! Хорошо еще Митридат был в благодушном настроении, а то вдруг бы она брякнула что-то неугодное государю?

И главное – надо ли рассказывать это мужу? Что скажет Теокл?

Но все же решила рассказать. Не разозлится же он – на нее Теокл злиться просто не умеет! А вот если узнает от кого-то другого, не дай боги, тут по-всякому может повернуться.

Супруг вернулся уже назавтра. За скромной утренней трапезой она, собравшись с духом, произнесла:

– Теокл, любимый… Надеюсь, ты простишь меня, но я вчера пошла на Автоликии…

– Ну, если только ты не попросила у распорядителей разрешения выступить, то прощу! – улыбнулся он.

– Нет. Но я встретила базилевса Митридата… и он со мной говорил, – сказала она, ощутив вдруг, как замерло сердце.

– Ты говорила с… с… самим базилевсом? – Гипсикратия даже испугалась: лицо Теокла стало вдруг очень напряженным. – Но… как?!

Тут же решив, что рассказывать совсем уж все, как было, не стоит, она напустила на себя виновато-растерянный вид.

– Я же говорю, пошла посмотреть Автоликии, о которых ты мне рассказывал, и случайно увидела его… я даже и не знала, кто это! Один из приближенных сказал ему, что, мол, это внучка скифской царицы и жена купца Теокла…

– И… любимая, что он сказал?! – Теокл явно был чем-то встревожен, причем куда больше, чем следовало из встречи его жены с властительным базилевсом, сколь бы тот ни был грозен. Гипсикратия просто не могла поверить своим глазам и ушам.

– Он спросил, как у меня на родине обучают коней.

– А ты?

– Я ответила, что коней мне обучать не довелось и оттого ничего дельного рассказать не смогу. А он рассмеялся и зачем-то обругал философов, которые учат всяким глупостям. Потом сказал, что кони – это не люди. Кажется, так… Может, я чего-то не поняла?

Теокл долго молчал.

– И все? – наконец осведомился он.

– Все… – кивнула она.

– Дай все боги, и Великая Мать, и отец Посейдон, чтоб он забыл об этой встрече… – В голосе супруга все еще звучала озабоченность. – Я верный подданный нашего базилевса, но… моя тетка, как ты знаешь, – главная жрица нашего храма Кибелы. Ее учитель Ариарт был в стане врагов Митридата. Тогда она была всего лишь маленькой девочкой, однако вспоминала, что творилось, когда свергли благочестивую Лаодику и Ариарта. Многих ее подруг, храмовых служительниц, поклонники царского бога Ахурамазды в те дни обесчестили и убили… Надеюсь, он не вспомнит больше о тебе и обо мне. Ибо слишком многие из тех, кто был у него в милости, потом лишились всего из-за одной ошибки… или даже… Будем же молить Великую Мать!

И обнял жену – не страстно, а так, как будто хотел от чего-то защитить.

Говорит Гипсикратия

Среди умных мыслей, которые любят повторять эллины к месту и не к месту, есть и такая: «Рок – хозяин всех людей». В тот день я встретила свой рок в облике Митридата, как и он встретил свой рок: меня. Совсем скоро его року предстоит свершиться. А мой, считай, уже свершился, ибо среди сонма богов нет ни одного, кто щадил бы предателей и клятвопреступников. Мне даже думается: может быть, высшие силы свели нас тогда, чтобы лишний раз показать свое всемогущество и что от неизбежного нет путей?

Глава 4

Это произошло за обедом, в один из дней месяца боэдромиона[41].

В доме Теокла по части еды придерживались старых обычаев. Чуть свет вкушали легкий завтрак из нескольких ломтей хлеба, вымоченных в вине или молоке. Второй раз ели после полудня, когда прислуга приходила с рынка, а хозяин заканчивал дела и беседы с друзьями или компаньонами. На обед подавали похлебку, гороховую или чечевичную, рыбу разных сортов, белый хлеб, смоквы и яблоки. Пили разбавленное водой вино.

Трапеза проходила в кругу семьи, то есть Теокл да Гипсикратия. Одновременно с ними пищу принимали и слуги – но на кухне: ячменную похлебку и ячменные лепешки, кашу из бобов да еще соленую рыбу, запивая все дешевым вином, а скорее уж подкрашенной им водой.

Столовая посуда была глиняной и у слуг, и у господ: тарелки, кубки, блюда, солонки, специальные рыбницы. Их, эти широкие блюда, нарядно расписанные изображениями различной морской живности, Гипсикратия особенно любила, даже больше, чем то, что на них подавалось…

Вот и сейчас они уселись вокруг немудрено накрытого стола. Снедь на нем все же заслуживала того, чтобы зваться господской: лопавшиеся от спелости фиолетовые смоквы, яйца, жареная камбала, миноги и маленькие румяные хлебцы в плетеной корзинке. Розовое ионийское вино было налито в восьмиугольный сосуд драгоценного стекла ливанской работы. Гипсикратия придвинула его поближе, удивившись непривычной тяжести; она еще успела плеснуть вина в бронзовую чарку, даже потянулась к черпаку с водой для разбавления, как…

Живот скрутило болью, и дом поплыл вокруг нее, накреняясь, будто корабль на штормовой волне… Да, точно так же ей было дурно, когда на пути в Синопу их корабль раскачивали волны.

Желудок прыгнул едва ли не к самым губам. Но почти сразу боль обратилась в тепло – в добрый, обволакивающий все тело огонь. Непонятным образом Гипсикратия еще оставалась в полном сознании, но ее окружала непроглядная темнота, иногда прерывающаяся яркими вспышками, ритмичной музыкой, переходящей в гул, мягким убаюкивающим покачиванием и чьими-то голосами…

«Должно быть, миноги несвежие!» – промелькнула мысль. Глупая мысль…

Глаза открылись сами по себе. Гипсикратия увидела каменный потолок своей спальни, расписанный знакомыми узорами.

Рядом с ее ложем сидел Теокл: не испуганный, а выглядевший странно довольным.

– …Я же говорил тебе, сын Леонтиска, что ничего страшного не ожидается, – объяснял ему невесть откуда взявшийся незнакомец, одышливый толстячок старше средних лет. – С женщинами, носящими дитя, бывают обмороки. Что до остального, то в этом лучше разбираются повитухи.

– Теокл, что… – Загнав внутрь дурноту, она посмотрела снизу вверх на спокойное лицо гостя и радостное – мужа.

– Любимая, все хорошо! – воскликнул он и тут же снова повернулся к незнакомцу: – Ты уверен, уважаемый Сфен?

– Если я чему-то научился за тридцать лет врачевания, то несомненно. Супруга примерно в начале следующего таргелиона[42] подарит тебе сына или дочь. Тебе и ей нечего опасаться: твоя жена молода, здорова, а телом напоминает спартанку старых времен.

– Я оставлю вас вдвоем ненадолго, мне нужно поделиться радостной вестью! – В голосе Теокла звучало ликование. – Посиди с моей супругой, пока она не придет в себя!

Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Никаких изменений. Никаких отзвуков того нового, что теперь живет в ней…

«Матушка, если ты слышишь меня, попроси у предков милости и удачи для твоей дочери и ее чада!»

– Не будет ли невежливым задать тебе вопрос, достопочтенная? – произнес медик, когда они остались одни.

– Ну спрашивай, уважаемый… – ответила она, не глядя на него. Сейчас ей самой предстояло слишком много обдумать.

– Когда я осматривал тебя, – мысль, что чужой мужчина смотрел на ее наготу, заставила Гипсикратию подтянуть покрывало до самой шеи, – то заметил кое-что… Ты не похожа на обычную жену богатого эллина. Подобные тела я видел у рыбачек или крестьянок из зажиточных семей – тех, где ели досыта. Но твои мышцы… они развиты скорее как у воина. А ноги у тебя сильные, словно ты бегунья или танцовщица. Знаю, что Теокл привез тебя издалека. Поведай же мне, в каких это краях женщины не чуждаются воинских упражнений?

– Я родом из того края, который у вас называют Скифией… – пробормотала она, поняв, что иначе от врача не отделаться.

Лекарь изумился:

– Прости, но ты совсем не похожа на скифянку. За вычетом воинской мускулатуры тебя не отличить от эллинской женщины. Не обманываешь ли ты меня, почтенная?..

– Много ли ты видел людей нашей крови? – Она в свою очередь уставилась на лекаря с изумлением.

– Не доводилось… разве что одного старого раба в Афинах… Но великий Гиппократ, коего я чту как учителя, сообщал, что тела у скифов толсты, мясисты, нечленисты, сыры и немускулисты; живот у них в нижней части отличается чрезвычайным изобилием влаги… Благодаря тучности и отсутствию растительности на теле оба пола у них похожи друг на друга: мужчины на женщин и женщины на мужчин. А женский пол скифского народа отличается удивительно сырой и слабой комплекцией. Оттого скифянки и рожают мало детей.

Сфен явно цитировал наизусть заученный в юности текст.

Гипсикратия только головой покачала. Слова эти были столь нелепы, что даже не могли ее обидеть. Но слышать, как явно неглупый человек с умным видом несет околесицу, было… странно.

Она вспомнила мужей своего рода, вспомнила отца, который без труда одной рукой поднял бы этого толстяка под потолок…

– Почтенный, когда встретишь своего Гиппократа, скажи, что ему попадались какие-то неправильные скифы! – бросила она и сердито приподнялась на ложе, придерживая покрывало у груди.

– Гиппократ умер триста лет назад. И не знать этого действительно могут только в Скифии… – Медик покачал головой. – Впрочем, возможно, ты и права, почтенная: у вас там, я слышал, много разных племен.

Затем пришла повитуха, немолодая уже и сгорбленная, но с удивительной сноровкой в движениях. Почти ни слова не сказав, взглядом выдавила врача из комнаты: мол, теперь тебе тут нечего делать, уважаемый. Деловито сдернула с Гипсикратии покрывало и ощупала ее жесткими пальцами. Отчего это лекари всегда щупают человека, словно козу или гуся покупают?

Довольно цокнула языком:

– Когда придет срок, старой Лесме не будет много работы. Тебе ведь восемнадцать лет?

– Девятнадцать с половиной.

– Еще лучше. Слишком юные женщины, еще не вполне созревшие, мучаются родами и даже, бывает, помирают, но твой возраст наилучший. Да и бедра достаточно широки.

«Еще скажет, что, как кошка, рожу!»

Но кошку Лесма не упомянула. Зато посоветовала больше времени проводить в саду и есть мясо, а не рыбу.

* * *

Так все началось. И вот уже на дворе месяц таргелион.

Головокружение и тошнота отвлекли Гипсикратию от воспоминаний. Она ощутила испарину, мгновенно выступившую на всем теле. Захотелось встать и пройтись босыми ногами по холодному мраморному полу.

Женщина приподнялась – и вдруг ее словно бросили под копыта бешено скачущего табуна: боль, ужасающая, никогда ранее не испытываемая, обрушилась на нее ураганом, пронзила все тело…

Гипсикратия прикусила губу, но не смогла сдержать стон. Следующие схватки не заставили себя ждать, обрушившись на нее лавиной. Она снова мучительно застонала.

Дальше все словно утонуло в сплошном вопле. Пока Клеона торопливо несла в спальню стопку заранее приготовленных старых простыней и полотенец, пока Мосх бежал за повитухой, пока Геро с причитаниями разжигала жаровню у алтаря, моля Кибелу одарить милостью мать и дитя, Гипсикратия кричала почти непрерывно. Это она-то, стойко выдерживавшая розги мачехи, битая деревянными мечами, продолжавшая сражаться с раной от железного меча, а потом с ней же, еще не зажившей, скакавшая верхом…

– Перестань, госпожа… остановись… Госпожа, ты раньше времени измотаешь себя, – умоляла ее Ануш.

Наконец появилась повитуха, та самая Лесма, а с ней – вот уж диво! – тетушка Лаис. Только ее тут и не хватало!

– Тетя… – простонала Гипсикратия, едва сумев проглотить пару грубых слов.

– Я помогу тебе, племянница, мне доводилось помогать рожавшим женщинам…

Грохотала надвигающаяся гроза, молнии били все ближе, заряды ливня хлестали по черепице кровли, а под ней, внутри дома, билась на ложе женщина. Ее стройное сильное тело, мокрое от пота, выгибалось в родовых муках.

Скоро все кончится. Ведь через это проходят все женщины. Скоро ее дитя, ее сын, наконец появится на свет.

– Тужься, девочка! Тужься! – подбадривала ее Лесма.

– Тужься! – в один голос выкрикнули остальные женщины. – Тужься, племянница! Тужься, госпожа!

– А я что делаю? – огрызнулась Гипсикратия. И увидела, как повитуха и тетушка быстро переглянулись между собой. На лице жрицы Кибелы появилась одобрительная улыбка.

– Тогда тужься сильнее! – распорядилась Лаис, как полководец, который, увидев, что решающий момент настал, посылает в атаку засадный таксис[43] фаланги.

Скифянка вдруг почувствовала, как что-то выскальзывает из ее тела, словно опустошая его, и боль внезапно начинает утихать.

Лаис подхватила ребенка и, подняв его, объявила:

– Это девочка!

«Не может быть!» – пронеслось в помутившемся разуме Гипсикратии. И сразу же она устыдилась этой мысли.

Малышка громко закричала, оповещая мир о своем существовании.

– Я хочу… хочу видеть свою дочь! – прошептала скифянка искусанными губами.

– Пусть сначала Лесма обмоет ее.

Вскоре новорожденную, бережно запеленав, вручили матери и помогли приложить к груди. Пока девочка насыщалась материнским молоком, Клеона успела обтереть Гипсикратию губкой, смоченной прохладной водой.

– Красавица! – ворковала Лаис. – Ах ты, моя красавица!

Глазенки младенца были темны, а тончайший пушок светлых волос смешно поднимался вокруг красиво очерченной головки. Девочка вдруг пошевелила крошечными тоненькими пальчиками, и все женщины, очарованные, разом захлебнулись от умиления.

– Теокл темный, а ты – златовласая, – улыбнулась повитуха. – Ваше дитя, как и положено, смешало в себе все это…

Измученное тело и душу Гипсикратии вдруг пронзил непонятно откуда взявшийся страх. Она знала, что у эллинов муж властен над семьей даже больше, чем в степи, а среди его прав есть и право определить судьбу ребенка.

Вспомнила разговоры, звучавшие среди гостий на женской половине, пока их мужья пили в андроне с Теоклом. Нет-нет, да и вспоминали они бедняжку Лето или бедняжку Котию, которым мужья присылали с нарочными письма из затянувшегося воинского похода: мол, если будет мальчик, оставь его, если же девочка – выброси.

Теокл так не поступит! Нет, только не он!

Но… он ведь так ждал сына! И она тоже не думала отчего-то, что может родиться девочка, и не говорила с ним о судьбе возможной дочери…

«О, Мать коней, где был мой разум?!»

И вдруг громыхнуло совсем рядом. Звук и вспышка одновременно…

А затем, почти сразу, шум у дверей. Испуганный возглас Гнура – что-то об очистительных обрядах: «Как бы не оскверниться господину!»

«Что ж, пусть!» – ответил знакомый голос.

И вот она увидела его, своего мужа: в дверях, при свете нескольких факелов. Промокший насквозь, залитый дождем – с длинных волос и бороды на кожаный плащ стекала вода, – он стоял перед ней, словно неведомый эллинский бог, вышедший из моря…

– Теокл, – жалобно выдохнула она, – ты вернулся…

– Боги осчастливили тебя дочерью, племянник! – сказала Лаис.

– Дочерью?! – Он явно удивился.

– Да, мой господин, дочерью! – подтвердила верная Клеона, на всякий случай вставая так, чтобы оказаться между Теоклом и ложем.

Мгновения показались Гипсикратии долгими, как зимняя ночь. А потом на лице ее мужа появилась улыбка. Еще миг – и он расхохотался.

– Воистину, счастлив этот день! – воскликнул Теокл. И обернулся к стоявшим у входа: – Друзья, небеса щедро благословили сегодня меня, подарив дочку! Спасибо тебе, моя прекрасная жена! Спасибо тебе!

Теокл опустился на колени у ложа, чтобы лучше увидеть свое новорожденное дитя. На заросшем обветренном лице его отразилось глубокое изумление.

– Чудо… – произнес он тихо. И добавил: – Волосики, как серебро… Такие были у моей матушки.

Осторожно поднял свою дочь. И малышка, хныкнув было, вдруг успокоилась на его руках.

– Во имя богов и перед их лицом, – торжественно произнес Теокл, – нарекаю дочь свою именем Олимпиада – в честь матери моей!

Гипсикратия рассмеялась сквозь слезы счастливым смехом.

Говорит Гипсикратия

Таким я и запомнила тебя, Теокл, сын Леонтиска, – моя первая и единственная настоящая любовь… Таким вижу тебя сейчас. Высоким, могучим, держащим на руках нашу дочку и радостно улыбающимся мне, своей земной возлюбленной, словно сошедший в наш мир бог.

Три с небольшим года было отпущено нашему счастью – тебе и мне, чтобы прожить вместе. Я знаю: ты был злодеем в этом мире злодеев и убийц. Ты не только возил через море товары, ты грабил корабли, торговал рабами, убивал людей и разлучал семьи – но ты был моим мужчиной, и все остальное не значит ничего. И если и была я предназначена кому-то в подлунном мире, то только тебе.

С тобой я должна была прожить весь отмеренный мне земной срок, тебе я должна была рожать дочерей и сыновей, тебя ждать из плаваний и тебя проводить на погребальный костер. С тобой я узнала истинную любовь – не злую похоть жеребца, запрыгивающего на загнанную кобылу, не тупую похоть быка, покрывающего корову, не равнодушное обладание господина рабыней, а истинную любовь, отражение того соединения Земли и Неба, что в древних преданиях породило наш мир.

Как же ты любил меня и как я любила тебя! И как жаль, что, лишь потеряв, мы ценим божественные дары!

Может быть, эта наша любовь тебя и погубила… Ибо твой бог Посейдон из тех, властелинов, кто любит мужчин. А такие бешено ревнивы, когда речь заходит о женах их паствы…

Я не ведаю, как ты умер – пал ли в абордажной схватке, ушел ли мгновенно на дно, когда яростный вал разбил в щепки твой корабль, или же долгие часы цеплялся за жизнь в бурном море, пока силы не покинули тебя. Но я знаю другое: если за гранью жизни и смерти людские желания что-то значат, то мне бы хотелось, чтоб там ты стал моим мужем снова. Уже навеки.

Часть четвертая. Рабыня

Глава 1

Затрещало ломаемое дерево, закричали вразноголосицу люди, лошади и тягловые мулы почти одинаковыми голосами – и все это перекрыл грозный рык хищных зверей. Немолодой римлянин выскочил из своего крытого возка – его ладонь уже лежала на рукояти меча. Но нет, оружие на этот раз не понадобится.

– Что, ламии[44] вас дери, происходит?! – рявкнул он на смеси латыни и греческого столь свирепо, что еще больше обескуражил бестолково мечущихся рабов.

– Господин, сломалась клетка, в которой везут пантер, – ответил ему кто-то. – Они могут вырваться в любой миг.

– Юпитер, твою мать! – Римлянин, не стесняясь, обругал отца богов и его неведомую родительницу. – Что ты творишь с бедным Марком Клавдием Криспом?! Пять дней назад в трактирной потасовке убит мой старший охранник. Три дня тому только что купленный раб, здоровенный германец, убил себя. А позавчера в Капуе сбежала юная египтянка, стоившая мне тысячу сестерциев. А я собирался подарить ее патрицию Мезе и получить у него подряд на поставку невольников…

Грязная, всклокоченная молодая женщина в рваной тунике молча наблюдала за происходящим, вцепившись сильными руками в деревянную решетку.

– Когда же это кончится, Громовержец? – орал тот, кто называл себя Марком Клавдием Криспом. Он вообще был склонен к гневным словоизлияниям, да и на побои не воздержан, за долгие дни пути это многие усвоили. – Ведь я пожертвовал тебе двух коз! Твои жрецы сулили мне большую удачу и прибыль. Разве я не следовал их советам? Разве я не молился тебе?

Злая ухмылка чуть тронула губы женщины. Между тем римлянин от капризного царя богов перешел на более близких к нему жертв.

– Чтоб вас Плутон пожрал, свиньи бараноголовые! – накинулся он на рабов. – О чем вы думаете, негодяи?! Вместо того чтобы следить за моим имуществом, вы пьете мое вино и развлекаетесь с грязными рабынями по постоялым дворам! Чтоб ваши отростки отсохли! Чтоб их откусили похотливые шлюхи! Чтоб их отгрызли собаки!.. Ну погодите же, уж я проучу вас! Если с пантерами что-нибудь случится, я сам сдеру с вас ваши драные шкуры! Вас продам ланисте[45] Руфусу, да не в гладиаторы, а на корм его зверью! Хватит с меня убытков после бегства египтянки. Или вы думаете, что я гоняюсь по этим паршивым дорогам не за прибылью, а за убытками?

– Господин, – пробормотал старший раб, заведовавший зверинцем. Женщина помнила, что его зовут Нилус. – Помилосердствуй, я говорил тебе, что в этой клетке пантер перевозить нельзя. Но ты отказался купить новую.

– Заткнись, требуха Орка! Или не знаешь, что клятый торговец заломил безумную цену за железную клетку? Да за такие деньги слона можно было купить! Посмотри, – бросил хозяин, вдруг как-то разом успокоившись, – что там с клеткой. А заодно и с кошечками.

– С ними все в порядке, господин. Но вот клетка… Боюсь, она не доедет.

– Починить клетку мы сможем? – уже успокоился Крисп.

– Господин, боюсь, что… – На Нилуса было жалко смотреть.

Казалось, Крисп сейчас ударит его, но тот лишь распорядился:

– Быстро перегрузите животных в другую клетку.

– В другую? – не понял раб. – Но у нас нет другой…

– Да, в другую. Клетка, в которой везут девок, совсем новая. Запихни их в ту, где сидит варварка, а в их клетку посади пантер. А то и в самом деле дикарка едет в отдельной повозке, словно сенаторская дочка. Да-да, пересади их к ней.

– Будет исполнено, господин, – поклонился Нилус. – Но ты сам приказал везти эту рабыню одну…

– О отрыжка богов! А сейчас я отдал другой приказ!

– Да, господин, – склонил голову раб. – Но, может быть, в клетку пантер посадить двух или трех рабов из других повозок? Если укрепить клетку ремнями…

– Нет, рисковать не надо – еще выберутся… Знаю я эту породу… Пусть посидят в тесноте. Не сдохнут, и повозка не развалится! Я все сказал!

Раб поклонился уже молча.

– Следи за тем, чтоб все было в порядке, Нилус, и я сделаю тебя вольноотпущенником. Да, – мечтательно произнес Крисп, – продав этих человеконогих ланисте, я получу хороший барыш. Даже с тебя откуп смогу не взять… Или взять все-таки, а?

– Тебе виднее, господин, – уклончиво ответил Нилус. – Жаль, что ты не смог сам стать ланистой. Через год ты бы удвоил свое состояние.

– Самому жаль. Но это дело требует умения и связей, иначе каждый бы греб сотни тысяч серебром…

Бородатый конвоир, равнодушный ко всему происходящему, достал кожаную фляжку, жадно глотнул вино. Гипсикратия, по-прежнему вцепившись в прутья, смотрела на него исподлобья. Тряхнула головой, отвернулась.

Да, вино ей бы не помешало – добрую амфору… и пить-пить-пить, пока не помутятся взор и ум. Захотелось попросить хотя бы глоток, но гордость не позволяла. Пока не позволяла.

Никогда еще ей не приходилось ездить в клетке. Всякое бывало: и тряслась в щелястой кибитке, тогда еще совсем несмышленая, и начиная с отрочества впроголодь бултыхалась в грязи осенних дождей, когда лошади вязли чуть не по колени и приходилось идти, держась за седло, если не за хвост… и на корабельной палубе блевала… Но все это не ущемляло ее достоинства. А сейчас – унылый скрип деревянных колес, клетка на старой, раскачивающейся до тошноты повозке, тряска ухабистой дороги, песни и брань конвоиров на до сих пор почти непонятном, отрывистом языке – языке римлян, «сыновей волчицы» (как они смеют вести род от того же зверя, что и ее племя?!). И ощущение безысходности, бессилия.

«Боги, какой страшный, неведомый мне грех совершила я против вас?!»

Плакать уже не хотелось. Давно не хотелось. Слезы, проклятия небесам и нижнему миру, вышним богам и подземным хозяевам, жалобы на судьбу и мольбы – все осталось в прошлом. Отчаяние и горечь сменились холодным пониманием: она должна выжить во что бы то ни стало. И она выживет, что бы там ни ждало ее в будущем.

Правда, угнетала неизвестность, ибо она совершенно не знала, куда именно ее везли. Только то, что это Италия, родина проклятых римлян… Так, по крайней мере, можно было понять из слов моряков, которые она уловила, когда ее с прочими несчастными выгнали из трюма и тут же, погрузив на телеги, куда-то повезли.

Сперва скифянка пыталась определить хотя бы направление: кажется, большую часть времени они двигались на северо-запад, если верить Солнцу. А звезды тут были совсем иные, не те, по каким ее учили находить дорогу в степи. Да еще дорога петляла, пересекалась с другими, и вскоре она потеряла уверенность даже в направлении.

Ей ничего не оставалось, как вот уже третий день подряд просто смотреть по сторонам. Хоть и говорили эллины о стране римлян всякие ужасы и населяли ее злодеями, но на самом деле никаких ужасов не наблюдалось. Напротив, это был поистине благословенный богами край! По обе стороны дороги, насколько хватало глаз, расстилались пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники; на дальних холмах и взгорьях, подернутых призрачной дымкой, виднелся густой лес. Среди полей и садов тут и там были разбросаны небольшие деревушки с домами, крытыми соломой.

И дороги тут хорошие – выложены камнем… Повозки трясло гораздо меньше – Гипсикратия невесело усмехнулась, – чем в ее родной степи. Вот только там ее не везли в такой повозке подневольно…

Нередко она видела роскошные виллы – обиталища здешней знати, возведенные из мрамора и известняка, с портиками, балюстрадами и черепичными крышами. Люди, что встречались по пути, пусть и бедно одетые, выглядели довольно сытыми и уж точно не были заморены недородом или нищетой.

А еще по дороге ни разу не встретили они ни толп пленников (исключая ее саму и спутников по несчастью), ни солдат. Странно… В двух городках, где они останавливались, на воротах дежурили лишь по три-четыре стражника: немолодых, пузатых, равнодушных. В Ольвии и то караулы были больше. И злее, по крайней мере, на вид.

Стояла поздняя весна, первоцвет на плодовых деревьях уже осыпался. К вечеру стало прохладнее. Гипсикратия свернулась в клетке калачиком, задремала – и проснулась уже в темноте.

Что-то изменилось: не было скрипа колес, повозка не качалась на дорожных ухабах. Они прибыли куда-то.

В стороне горело несколько костров, в свете которых виднелись убогие лачуги. Мимо то и дело проходили местные жители. Гипсикратия присмотрелась: в большинстве своем шеи этих людей охватывали рабские ошейники.

В темноте она смогла разглядеть покачивающиеся силуэты огромных деревьев. Значит, их караван остановился в каком-то лесном поселении.

Скоро суета и осторожные перешептывания стали затихать. Ночь вступала в свои права. Кому повезло, уходили спать в хижины, остальные укладывались поближе к кострам. Живот сводило от голода, но усталость тянула вниз, к шершавым доскам, которыми был выложен пол клетки. Она закрыла глаза и совсем скоро опять провалилась в тревожное забытье.

Утром их путь задержало некоторое происшествие: сбежал еще один раб. Вернее, попытался.

Это был фракиец из племени одриссов, недавно захваченный в плен легионерами во время одной из пограничных стычек. Рим давно уже враждовал с фракийцами и сумел показать этим полудикарям свою силу, но до окончательного покорения их было далеко, и на рубежах – «лимесе», как говорили сыновья Волчицы, – продолжались вялые действия: не то тревожный мир, не то все-таки война. А где война, там пленники и живой товар.

Видать, пленник не собирался становиться товаром и решил, что лучшего времени для побега ему не найти. Он вдруг резко рванул расшатанную деревянную решетку – и клетка открылась.

Фракиец одним прыжком оказался на земле и бросился бежать к видневшемуся неподалеку лесу. Думал затеряться в густой чаще и уйти от преследователей, но сегодня был не его день. А может, как и Гипсикратия, он чем-то разгневал богов?

Один из охранников увидел выпрыгнувшего раба и метнул в него щит, точно дискобол свой снаряд. Тот подсек беглеца, больно ударив по щиколоткам. Фракиец кубарем покатился по траве.

– Вяжите его! – скомандовал хозяин. – Этого скота, похоже, так и не обломали в эргастуле![46] Верно говорят: упрямый мул всегда норовит не укусить, так лягнуть!

– Я бы отсек ему ноги и то, что между ними, чтоб знал, как бегать, – усмехнулся старший надсмотрщик, бывший легионер, за что-то изгнанный со службы. В следующий миг его тяжелый башмак врезался под ребра фракийцу.

– Эй, Номий! – Крисп рукоятью плети тронул надсмотрщика за плечо. – Я сказал – связать, а не калечить! Этот раб куплен не для того… А впрочем, даже вязать не будем, я передумал. Лучше сделаем, как в прошлый раз…

Номий усмехнулся и вразвалочку пошел к оружейной повозке. Когда стражник вернулся, в руках у него был меч. Второй меч: свой оставался в ножнах на поясе.

Фракиец, не поднимаясь, бесстрашно смотрел на хозяина и стражников.

– Бери меч, варвар, – на греческом обратился к нему Крисп. – Ты ведь понимаешь, что я говорю? Я вижу, что понимаешь и только прикидываешься тупым дикарем. Но меня не проведешь! Так вот, варвар, ты же хочешь свободы, не правда ли? Так возьми ее! У тебя будет возможность выпустить моему человеку кишки и уйти.

– Я мочь сражаться? – не поверил одрисс, все еще сидящий на земле.

– Ведь ты, кажется, воин?

– Я воином быть, – с гордостью кивнул варвар.

– Вот и покажи себя как воин. Если одолеешь этого человека, то я дам тебе свободу.

– Не обмануть меня, ромеец? – недоверчиво протянул варвар.

– Я старый игрок, просадил на ставках вдвое больше, чем у меня есть сейчас. А какой вкус в игре, если мухлюешь? Твоя свобода против твоей покорности! Ну, принимаешь такую ставку?

– Я есть буду биться! – после краткого раздумья изрек невольник.

Фракиец принял оружие и поднялся на ноги. Его противник спокойно вынул из ножен свой клинок, несколько раз крутанул им. Лезвие со свистом рассекло воздух.

Одрисс бросился на врага, но тот легко уклонился от удара и, словно танцуя, ушел в сторону. В толпе раздались смешки, Крисп одобрительно крякнул.

Варвар провел еще одну атаку, но клинок Номия легко парировал его удары. Оба были без щитов, потому сражались не так, как подобает на войне, но преимущество в любом случае оставалось явным.

Фракиец, взбешенный, зарычал, заругался по-своему. Еще бы, всем вокруг было видно, что его противник ниже ростом и куда старше, а вдобавок сам не атакует, а играет, показывая свое умение.

Вновь и вновь одрисс бросался вперед, но будто наталкивался на железную стену, пробить которую было невозможно. И скифянка, наблюдавшая за боем, в глубине души порадовалась, что с подобными мастерами судьба ее не сводила.

– Хватит шутить с варваром, Номий, – произнес Крисп по-гречески. – Заканчивай поединок. Но не убивай моего раба. Он нужен мне живым и невредимым. Ну, почти невредимым.

После этого схватка не продлилась и мгновения. Взмах – и римлянин выбил меч из рук своего противника.

– Соврал ты, варвар! Ты – не воин! – расхохотался надсмотрщик. А затем легонько мазнул острием гладиуса[47] по груди фракийца, оставив кровавую царапину. – Вот тебе на память, раб, от опциона[48] второй центурии Седьмого легиона Номия Манлия!

Он произнес это, словно в медные кимвалы ударил. Не только фракиец, но и сам Крисп невольно отступил на шаг.

– Этот раб станет хорошим гладиатором, – после короткой паузы произнес хозяин. – Конечно, у него пока нет твоего умения, но это дело наживное. (Гипсикратия видела: Номий коротко усмехнулся.) Однако у него есть злость – настоящий зверь!

…Утром они опять куда-то покатили. И уже не останавливались, пока не случилась заминка из-за сломавшейся клетки…

* * *

На Гипсикратию упала тень.

У ее клетки стоял один из младших надсмотрщиков. Просунул сквозь брусья решетки острие короткого копья, что-то буркнул, указав на дверь, – мол, не вздумай бежать. Скифянка поджала ноги, отодвигаясь подальше от копейного острия.

Лязгнул металл – с дверцы клетки сняли замок, тяжело выскользнувший из бронзовых дужек. А потом в ее клетку протиснулись другие рабыни. Одна… вторая… четвертая… Последняя, хрупкая брюнетка, вдруг замешкалась, о чем-то попросила тоненьким голоском… Другой надсмотрщик, с плетью, мотнул головой, показывая, чтобы та заходила и не смела возражать. Рабыня не двигалась, но на нее гаркнули – громко, зло, – и девушка, видимо, решила не искушать судьбу.

Внутри сразу стало тесно.

– Веди себя хорошо! – заговорил первый страж, убирая копье. – Не вздумай сожрать сердце или печенку кого-то из этих девок.

Гипсикратия только сейчас поняла, что он обращается к ней.

– …или что там у вас, скифов, положено жрать? – продолжил надсмотрщик, кажется, с искренним интересом. Не получив ответа, угрюмо насупился. Буркнул: – Кто вас, варваров, знает!

Снаружи тем временем перепрягали мулов и волов. Освободившуюся телегу подогнали вплотную к той, в которой пантеры нервно расхаживали по покосившейся клетке, и два раба-зверовщика специальными палками с крючьями, зацепив зверей за ошейники, ловко перетащили их в другую клетку, ранее принадлежавшую рабыням, пересаженным к Гипсикратии…

Нет, ничего им тут не принадлежит. И ей тоже. Она сама – вещь, собственность Криспа.

Весь остаток дня невольницы ехали молча.

Вечером они остановились на постоялом дворе. Как уже запомнила скифянка, эти заведения тут называли странным словом «мансион». Крисп лично пересчитал своих невольников – он всегда делал так с тех пор, как на пароме неизвестно куда пропала красивая молоденькая рабыня. Ускользнула ли она сама или ее украли, неизвестно: пропажа обнаружилась только на этом берегу.

После пересчета надсмотрщики загнали всю партию рабов в просторное каменное помещение, судя по обломкам денников, бывшие конюшни. Там, на каменном полу, была свалена солома, довольно свежая, да еще поверх нее оказались какое-то тряпье и несколько дырявых одеял. Что ж, бывало и хуже. В полнейшей темноте рабыни, и Гипсикратия вместе с ними, на ощупь стали устраиваться на ночлег.

Засветло их растолкали и загрузили в повозки, при этом зорко следя, чтоб никто не начал чудить. Ведь именно в такой момент и покончил с собой тот злополучный раб-германец, о потере которого хозяин сокрушался вчера: отпихнул надсмотрщика, ринулся под выезжавшую со двора повозку, сумев так ловко упасть, что шея оказалась точно под тяжелым колесом и вмиг переломилась… «Отмучился!» – произнес тогда немолодой привратник постоялого двора. Гипсикратия посмотрела на него с удивлением и увидела рабское клеймо…

На сей раз ничего такого не произошло. Но когда они ожидали погрузки, из дверей мансиона, шатаясь, вышла, невидяще уставившись в пустоту, молодая женщина, вся в синяках и совсем голая – на ней не было ничего, кроме свинцового ошейника. Несчастная, шатаясь, подошла к колодцу и вылила на себя ведро ледяной воды.

Гипсикратия вспомнила, как им долго не давали спать гогот постояльцев и жалобные стоны. Что ж, теперь понятно, какие дела творились в главном здании мансиона…

Когда женщина возвращалась от колодца, один из стражников, примерившись, ловко ухватил ее за ухо.

– И что же там написано на твоем украшении, милашка? – осведомился он, алчно облапив нагое тело. – Та-ак… «Это продажная женщина! Схватите ее, потому что она сбежала из мансиона Павла Секста!» Уже бегала, небось?

Та, равнодушно высвободившись из его рук, прошла дальше, но Гипсикратия успела различить в ее глазах нечто, заставившее содрогнуться. Какие еще ужасы могут ожидать всех их в этой на вид такой мирной стране с прекрасными дорогами и цветущими садами?

В повозке скифянка сразу задремала и проснулась от того, что кто-то осторожно тормошил ее. Открыв глаза, она увидела перед собой одну из девушек, молоденькую, черноволосую, ту самую, что не хотела залезать в клетку.

– Эй, ты знаешь эллинский? – спросила девушка тихо.

– Ты разбудила меня, чтоб узнать это? – буркнула Гипсикратия.

– Хвала богам! А ты настоящая скифянка?

– И что с того?

Та достала что-то из складок хитона и осторожно вложила в руку Гипсикратии. Приглядевшись, скифянка увидела, что это длинная железная заколка, остро, но неумело заточенная. Наверно, о камень пола или стены той самой конюшни, где они ночевали.

– Вот, – произнесла незнакомка. – Я сделала это, чтоб убить себя… Я не хочу… Они меня… Я не выживу в лупанарии[49], – голос ее сорвался. – И я подумала – лучше сразу. Но не смогла, мне страшно! А ты варварка, у вас, я вчера слышала, людей едят… Что тебе стоит? Ткни меня в сердце, а все подумают, что это я сама себя…

Несколько мгновений Гипсикратия молчала, растерянная и потрясенная просьбой несчастной, а потом одним движением выкинула заколку вон из клетки. Черноволосая всхлипнула, закрыв лицо ладонями.

– Не хорони себя… – прошептала бывшая амазонка. – Заколоть всегда найдется кому, дурное дело нехитрое. Но, глядишь, боги и смилостивятся…

Назавтра, после полудня, впереди показалась мутно-серая полоса узкой реки, что извивалась по долине, утопающей в зелени виноградников и оливковых рощ. По этой речушке тянулось такое множество барок, что, казалось, и воды́ между ними не разглядеть. Переехав реку по каменному мосту, караван оказался в местности, густо застроенной виллами. Как могла оценить Гипсикратия по понтийскому опыту, здесь жили очень богатые люди, и она горько усмехнулась, уверенная, что вскоре покажется нищее предместье. Конечно, вот уже и оно: скопище хижин под соломенными крышами. А затем взору открылся и сам город, обнесенный каменной крепостной стеной с высокими башнями.

Несмотря ни на что, Гипсикратия удивилась: за высокой стеной по склонам холмов поднимались вперемешку бедные домики, беломраморные усадьбы и громады странных зданий, явно непохожих на дворцы богачей. А что же это тогда?

– Вот это – Рим! – воскликнул Крисп и шумно почесался. – Всякий раз, когда его вижу, не могу сдержаться…

Не доезжая до городских ворот, караван свернул с мощенной камнем дороги куда-то в сторону, на укатанную грунтовую дорогу. Невдалеке высилось большое мрачное здание, окруженное высокой бревенчатой стеной. В ней тоже были ворота, чуть ли не под стать городским – мощные, обитые железом.

Как только череда телег подъехала вплотную, в надвратном оконце мелькнула голова какого-то рыжего бородача. Судя по всему, это тоже был раб, галл или германец; он, как видно, узнал Криспа. Тут же послышался скрип отодвигаемого засова и ворота распахнулись.

Повозки и всадники через закругленную арку ворот въехали на широкий двор. И вправду тут все под стать… ну, городу – не городу, но целому селению. Множество зданий, между которыми деловито снуют люди; если судить по одеждам, не только рабы, но и свободные. Окруженный виноградом дом – должно быть, обиталище хозяина; рабские бараки, конюшни, амбары, склады и возвышающаяся над всеми этими строениями странного вида громада из известковых блоков.

Гипсикратия привычно окидывала всю здешнюю обстановку цепким взглядом. Конечно, трудно представить, что ей удастся бежать отсюда, и тем более вряд ли предстоит брать этот «поселок» приступом. Но мало ли какие шансы бросает судьба тем, кто готов их поймать…

Справа – двухэтажное здание с колоннами, портиком и крытой галереей на втором этаже.

Слева расположены небольшие квадратные дворики, штук пять или шесть, все отгороженные забором из кольев. Дальше – длинное каменное строение с тремя входными дверями, очень узкими окнами и двускатной черепичной крышей. К нему примыкает крытая колоннада.

В двориках и на площадке перед длинным домом она заметила людей, явно выделявшихся по сравнению со всеми, кого доводилось прежде видеть в этой проклятой стране сыновей Волчицы. Их было больше сотни. Одни просто сидели в тени на скамейках или прямо на земле, другие, разбившись на пары, сражались друг с другом… Гипсикратия присмотрелась – не боевым оружием. У кого-то в руках был деревянный меч, а то и два, у кого-то – длинная палка… копье с деревянным трезубым наконечником… плетенный из лозы щит… Все они – мужи в расцвете лет или мускулистые крепкие юноши; все коротко острижены, из одежды на них имелись лишь набедренные повязки, на ногах – грубые сандалии. Упражняются в работе мечом по соломенным чучелам, учатся раз за разом набрасывать петлю или сеть на вкопанный в землю столб в рост человека… кто-то бьет трезубцем в щит в руках соперника… За поединками бойцов наблюдают наставники, у них особое облачение: короткие коричневые туники, перетянутые в талии широким кожаным поясом, в руках у каждого наставника то плеть, то палка. Время от времени раздается короткий возглас: кто-то из наставников останавливает поединок, чтобы указать на ошибку неумелому или вразумить особо нерадивого.

К прибывшим сразу же бросилось несколько человек, одетых в новые туники. Несмотря на добротность одеяний, это были, конечно же, рабы. Но посреди них шествовал человек в тоге, несомненно, здешний хозяин, даже если на вид он напоминал скорее пожилого грузчика.

– Хвала Юпитеру! – услышала Гипсикратия радостно-облегченный возглас. – Наконец-то! Давай разгружай повозки, Крисп, твой друг Руфус купит у тебя весь товар.

Пока довольный Крисп удалился, чтобы получить деньги за рабов, ее и прочих, всего голов тридцать, без различия пола первым делом отправили в баню. Что ж, она уже привыкла, что их считают по головам, как скот, значит, и мыть будут тоже, как скотину чистят…

В отличие от эллинской бани, вместо оливкового масла и мыла тут на каменном помосте была кучей выложена какая-то белая глина для обтирания. Смывать с себя глину и грязь можно было стоя под струей неожиданно теплой воды, бьющей из бронзового раструба в виде раззявившей рот бычьей морды. Голова быка находилась чуть выше человеческого роста, а приводить в действие механизм следовало посредством небольшого медного рычага внизу. Гипсикратия приноровилась быстро, а прочим, даже к самым простым из механических устройств непривычным, пришлось повторять действия за ней.

Как ни была она измучена, все же почти улыбнулась, подумав, что вот она же и попала в наставники…

После омовения их, как были, голых, погнали в соседний зал. Оказавшиеся там мужчины отпустили пару грубых шуточек, но, кажется, особо не заинтересовались нагой женской плотью. Иные из девушек прятали лицо в ладони, пытались прикрыться руками и всхлипывали, однако и Гипсикратия, и большинство остальных оставались равнодушными, давно усвоив, что невольнице гордость не полагается.

В зале ими занялся лекарь, или, что вернее, коновал. Он наспех осмотрел голых рабынь, ища, нет ли среди них больных, увечных, а главное – беременных. Торопливо ощупал скифянку, буркнул под нос: «Рожалая!» – и довольно щелкнул пальцами: проходи…

Потом наступила очередь предстать перед писарем, который острой костяной палочкой на навощенной дощечке начертал имя каждого невольника, возраст и откуда тот родом.

– Имя? – он взглянул на Гипсикратию.

– Ликаона.

– Сколько полных лет?

– Двадцать три.

– Где родилась?

– В землях скифов у Борисфена, – назвала она греческое имя Дан-Абры.

Писарь окинул ее подозрительным взглядом.

– А почему имя такое? Отец был из грекулов? – последнее слово он произнес с издевкой.

– Муж так назвал…

– Кто был муж?

– Моряк.

– Эй, Кастор, хватит приставать к девчонке! – прикрикнул на него кто-то, появившийся из дальних дверей зала. – Ты и все прочие, давайте одевайтесь и ступайте жрать.

Пожилой раб приволок ворох одежды: всем вновь прибывшим рабыням выдали туники, сандалии и пояса. Потом был обед, довольно обильный и сытный. Их угостили мясной похлебкой, свежим, еще теплым хлебом, сыром и напитком, судя по вкусу, из сильно разбавленного вина и меда.

Похоже, и тут люди живут…

Конечно, будь она эллинка из благородной семьи, сказала бы, что это не жизнь. Но ей уже не один раз приходилось оказываться столь вплотную к смерти, что о многом поневоле начинаешь рассуждать иначе.

Рассуждать – и задумываться: для чего же тебя все-таки решила сохранить судьба и на этот раз?

Глава 2

– Я – помощник ланисты Руфуса. Звать меня Адволант.

Адволанту было лет сорок, но такие, как он, крепки до глубокой старости. Лицо его когда-то было рассечено ударом меча: рана зажила, но шрам тянулся через глазницу.

– Ваш хозяин и мой патрон Квинт Корнелий Руфус знаменит на всю республику и город тем, что в его лудусе[50] гладиаторскому ремеслу обучаются не одни лишь мужчины, но также девушки и молодые женщины, – продолжал помощник ланисты, посверкивая единственным глазом из-под кустистой брови. – Но не пугайтесь, вам придется драться тоже только с женщинами. И это умно. Потому что любой юный мужеложец из Субуры с деревянным мечом вас побьет, – усмехнулся он, – даже если вас учить не год и не два, а двадцать два! Устроители игр от Сицилии до По платят Руфусу хорошие деньги, чтоб увидеть такую диковину, как амазонки, а вот убивают вашу сестру далеко не столь часто, как мужчин. Так что радуйтесь. А вы, небось, уж решили, что вас привезли сюда рубиться с мужиками? Или, наоборот, раздвигать перед ними ляжки? Не бойтесь, мечам моих парней и так не приходится висеть без дела, хоть на арене, хоть еще где – и по ночам тоже…

Выстроенная перед ним шеренга женщин угрюмо молчала.

– Знаю, что не все из новичков хорошо понимают латинский язык. Потому говорю с вами на греческом. Но все вы должны выучить язык, на котором говорит мой патрон и ваш хозяин. – Адволант оценивающе посмотрел на своих подопечных. И не преминул добавить: – Хотя бы для того, чтоб разобраться, за что именно вас секут.

…Жить будущим гладиатрисам предназначалось в длинном каменном здании, напомнившем Гипсикратии конюшню: в полутемном коридоре два ряда дверей – одна напротив другой. Оно называлось «лудус» – не конюшня, а… «игровое заведение», что ли… Или так называется не один только этот дом, а все владение здешнего хозяина? И в какие игры тут играют, кроме гладиатуры?

Ладно, все это еще будет время узнать. Если повезет.

В малых каморках лудуса и одному-то было тесно, но рабы там жили по двое. Комнаты на одного человека предназначались для тех, кто принес клятву гладиатора добровольно; а еще – для докторов и рудиариев, тех, кто, уже получив свободу, остался в гладиаторской школе, чтобы тренировать новичков.

Гипсикратию отвели в комнату, на дубовой двери которой были выведены краской римские цифры, – лишь много позже она научится их различать. Ее обиталище имело номер двадцать три. Распахнув дверь с медным засовом снаружи, служитель что-то буркнул, подтолкнул скифянку в спину и удалился, не задвигая, однако, засов. Стало быть, гладиаторов запирают только на ночь? Это может оказаться важным…

Она осмотрелась. У противоположных стен стояли два грубоватых, основательных ложа, ножки которых были прибиты к дощатому полу. Застланы рогожными мешками, из прорех которых торчит солома; поверх – льняные простыни и лоскутные вытертые одеяла. Ни стола, ни скамей, ни сундука: этого рабам не положено. Стены комнаты были выкрашены желтой краской, потолок грубо побелен. По сторонам от двери – вбитые в стену деревянные колышки для одежды. В стене, что напротив входа, имелось узкое окно: в деревянных переплетах (важно: не железных) мутно поблескивает толстая слюда. В потолке зияет отверстие в локоть шириной, закрытое толстой решеткой (на сей раз именно железной).

Гипсикратия легла, не раздеваясь, – просто примерить, по росту ли ложе. Как уснула, сама не заметила. Скорее всего, это произошло в первый же миг.

Получив крепкий тычок, вскочила, протирая глаза. И первое, что поняла, – на дворе уже утро.

Перед ней стояла низкорослая, но мускулистая женщина в коричневой тунике, не доходившей до колен. Ей было лет на пять больше, чем самой Гипсикратии.

– Ну, очухалась? – спросила незнакомка и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Я твоя наставница, Личиска[51] меня звать. Личиска – это, ежели чего, такая зверюшка вроде некрупной собачки, но верткая и кусучая: кроликов и кур давит только так. А если и в следующий раз ты не проснешься от сигнала трубы, то отведаешь розог. Собирайся, пора идти жрать.

Ответа от Гипсикратии и не требовалось.

Когда они вошли в триклиний, завтрак уже начался. В огромном зале находилось восемь больших столов, за ними на длинных скамьях сидели гладиаторы, вовсю уминавшие густую бобовую кашу с салом. От множества одновременно говорящих людей в триклинии стоял глухой гул, однако за столом, расположенным у самого окна, все почему-то молчали. Там завтракали молодые женщины, числом примерно четыре десятка. Туда и направилась Личиска.

Наставница села на свободное место, оставленное, по-видимому, специально для нее. Гипсикратия же пристроилась с краю стола, где стояла единственная нетронутая чашка с кашей.

Сотрапезницы-гладиатрисы внимательно смотрели на новенькую, некоторые доброжелательно, но большинство – с какой-то странной усмешкой. Среди них она узнала нескольких разделявших с ней дорогу, но той бедолаги, что выпрашивала у Гипсикратии смерти от ее руки, тут не было. Скифянка мысленно пожелала удачи спасенной ей девушке, чье имя даже не узнала, и принялась есть.

Вскоре немолодой гладиатор встал и хлопнул в ладоши, давая команду к окончанию завтрака. Гипсикратия торопливо запихнула в рот последнюю ложку каши и поднялась вместе с прочими.

– Сестры! – вполне доброжелательно начала Личиска, выстроив своих подопечных во дворе. – Наш хозяин, Квинт Корнелий Руфус, сегодня дал вам новых товарищей, новых сестер в нашу фамилию[52]. Победа делает вас любимицами зрителей, победа поможет выжить, и победа добудет вам свободу – деревянный меч «рудис», который вручают таким, как я. Но о статусе рудиария вам думать еще рано, для этого надо одержать много побед… А чтобы победить даже один раз, недостаточно смелости, нужно еще и умение.

По-прежнему обращаясь ко всем, но остановив взгляд уже на одной только Гипсикратии, рудиария продолжила:

– Здесь вас научат, как бить и как отражать удары, как нападать и как обороняться. Здесь вы узнаете истинную цену жизни, ту цену, которую может назначить за жизнь только смерть. Не владея мастерством, каждая из вас – всего лишь крыса, которую придавить разве что противно, но ничуть не трудно. Сейчас вы сами убедитесь в этом!..

Тут же подали два деревянных меча. Один из них, темный, благородного твердого дерева, видимо, и был тем самым рудисом. Его наставница оставила себе, а второй небрежно швырнула скифянке.

Ни Гипсикратия, да и никто из новых девушек не знал, что в лудусе Руфуса таким способом новичку в первый же день демонстрировали его слабость и никчемность. Это считалось необходимым: чтобы впредь относился к занятиям серьезно и не зазнавался, даже если потом придет к успеху.

Девушки окружили бойцов.

Личиска первой взмахнула мечом. Скифянка сперва решила подыграть наставнице и, обменявшись с ней несколькими ударами, сделала вид, что устала, слабеет, что вот-вот уронит меч. Превосходство Личиски казалось несомненным.

Почувствовав, что вот сейчас Личиска закончит игру, скифянка резко подалась назад, будто отступая, и, когда та потянулась за ней, изо всех сил нанесла удар – так, как ее учили. Почти так: все же именно по рудису, а не в запястье. Ей тут, судя по всему, еще долго жить, так что не следует уж глубоко портить отношения с той, от которой в этом новом мире многое зависит…

Личиска с недоумением смотрела то на учебный меч, упавший к ее ногам, то на свою руку, только что его державшую. Вокруг все разом заговорили, уставившись на новую гладиатрису как на какую-то диковинку.

– Кто тебя обучал? – прищурилась Личиска. – Муж, отец?

– Там, где я жила… Нас учили… чтоб, если нападут на селение, женщины могли сражаться, – пояснила Гипсикратия.

Всего она решила пока не раскрывать. Мало ли что…

– Ну, не особо тебе твое умение и помогло, вижу, раз уж ты попала в наш лудус… – рассмеялась Личиска. – Ладно, дерешься ты недурно, да и быстра как молния… Вот! Точно! – подняла она кверху палец. – Будешь Фульга – «Молния»! Оттого ставлю тебя в пару с Актеоной, она уже год здесь.

До обеда Гипсикратия фехтовала с Актеоной, невысокой крепкой левантийкой. После обеда все гладиаторы получили примерно час на отдых, затем посвятили время до ужина тренировкам на выносливость, ловкость, умение обращаться со щитом, а иные – с арканом и трезубцем.

Как успела выяснить Гипсикратия из разговора с Актеоной, хотя гладиаторы и гладиатрисы строго распределены по разрядам и уровням-палусам, в начале обучения их всех обычно стараются попробовать на разные умения. Просто чтобы лучше знать, кого и куда в итоге назначить.

Женщин, впрочем, это касалось меньше – их тут готовили лишь в пегниарии[53] и локвеарии[54], да еще в тавромахи…[55] Но это ей суждено узнать чуть позже. Как и то, чем эти разновидности аренных бойцов отличаются друг от друга.

Младшие наставники и сам Адволант лично зорко следили за тем, чтобы никто во время тренировок не отлынивал и не расслаблялся. За лень или невнимание любой, не только новичок, рисковал получить по ляжкам или плечам. Учиться следовало хорошо: ланиста не мог слишком долго натаскивать гладиатора – редко кого обучали больше года. Ведь постоянно требовались новые бойцы для выступлений на аренах, а каждый гладиатор приносил хозяину немало денег.

Это Гипсикратия усвоила в первый же день. А еще то, что она теперь именуется тиронией, как и всякий молодой гладиатор. Точнее, гладиатриса. Мужчин именовали тиронами.

После ужина, едва опустилась ночная мгла, тиронии наспех ополоснулись в бане и затем разошлись по своим клетушкам. Там она обнаружила смешливую молодую гречанку, которая устроилась на второй койке.

– Хайре, Фульга! – обратилась та к ней. – Ты понимаешь мой язык? Ну хоть немного?

– Понимаю… – Гипсикратия, как ни была вымотана, еле удержалась, чтоб не процитировать ей Гомера или иные стихи, накрепко застрявшие в памяти. Впрочем, она успела сообразить, что соседка шутит: не столь уж и велик двор, все тренировались рядом, да и с Личиской она поутру говорила при всех.

– Это хорошо! – удовлетворенно кивнула гречанка, как видно, все еще пребывавшая в шутливом настроении: даже долгий день, наполненный изнурительными упражнениями, не отбил у нее охоту. – А я уж испугалась, что учить Lingua latina, языку хозяев, мне придется совсем темную дикарку! Меня звать Мирта. То есть на самом деле Гелла, так родители назвали. Я пегниария – ты тоже, наверное, ею будешь.

– Пег?..

– Ну, это вроде как гладиаторы, но без мечей. Бойцы утренней смены. Не бойся, нас не убивают… почти. Старейшине нашей коллегии вообще девяносто семь лет!

– Колл… – Гипсикратия второй раз подряд запнулась на неизвестном слове. – Что?

– Ладно, все узнаешь со временем, куда денешься… А сейчас – спать!

Мирта решительно задула маленький светильник. По каморке разнесся чад потушенного фитиля и прогорклого масла.

* * *

Гипсикратия привстала на койке. Зачем-то огляделась, но в ее обиталище все было как прежде. Как и всегда…

Окошко с деревянными переплетами и толстой слюдой. Зарешеченная дыра в потолке. Зимой через него уходил дым от жаровни – ими обогревались казармы…

В их с Миртой комнатенке (камере? стойле?) жаровня была старая, местами прогоревшая, кое-где выкрошившееся железо закрывал черепок от амфоры. В самые холодные месяцы было зябко даже под одеялом и лысой овчиной поверх него.

Сквозь потолочное оконце тянуло сквозняком. Но его не закрывали даже зимой: ночью, когда всех обитателей лудуса запирали по камерам, оттуда сквозь решетку иногда заглядывал дежуривший на крыше стражник, чьей обязанностью было наблюдать за спящими гладиаторами и гладиатрисами.

Почему-то в памяти сейчас встает тот первый день в лудусе Квинта Руфуса. Спустя тринадцать месяцев она лежит точно так же, одетая, прямо поверх покрывала, – и вспоминает…

Потому что жизнь ее, быть может, совсем скоро закончится. Не исключено, что уже завтра.

Так отчего бы не вспоминать прошлое…

…В первые дни Гипсикратия выматывалась до такой степени, что, едва добравшись до постели, мгновенно засыпала мертвым сном. Ее тело, уже привыкшее к вольготной жизни синопской купчихи, не сразу вспомнило прежние времена. Поэтому ей нередко приходилось и пропускать удары деревянных клинков, и терпеть палочные удары за оплошность.

Но, может быть, это и к лучшему. По крайней мере, у нее не было сил терзаться мыслями о прошлом и переживать за свою грядущую судьбу. Печальную судьбу. Ведь, как ни крути, отсюда только один путь – они все неизбежно окажутся на арене. Кто-то из них найдет свою смерть уже в первом поединке, кто-то – во втором или третьем… Кому повезет, тот сможет выжить в десяти-пятнадцати схватках, а значит, проживет год или два.

Да, есть пегниарии и другие бойцы утренней смены, которых «почти не убивают». Но, как вскоре выяснилось, попасть в их число не так-то просто. И то, что в самом начале сказал о гладиатрисах одноглазый Адволант, тоже не полностью соответствовало истине…

Из рассказов наставников выходило, что лишь один тирон из десяти может пройти через двадцать поединков и уцелеть, став доктором – наставником других гладиаторов, самолично выходящим на арену редко или вовсе никогда. Такой при наличии удачи может вообще выкупиться на волю. Тогда у него на руке появится татуировка – латинская буква L. Либертин. Освобожденный.

Ну а получить свободу за храбрость на арене от публики… Об этом лучше и не мечтать! Такое выпадает, может, одному из нескольких сотен, а может, и из тысячи…

У нее не было времени и желания терзать себя. Она знала одно – ей надо выжить и вернуться домой. К дочери, единственному родному человеку в этом мире. К ее маленькой Олимпиаде. Единственному, что осталось ей от Теокла и их любви.

Но чтобы вернуться, ей надо быть живой…

Шло время, и с каждым днем Гипсикратия все больше постигала искусство, которому ее обучали. А это было не умение убивать, даже не умение красиво драться и красиво вести поединок как таковой – но высокое искусство играть на арене. Поскольку зрители хотели видеть схватку львов, а не грызню волков. Тем паче не свалку пьяниц, не резню мясниками визжащих свиней и блеющих овец. А ведь аренные сражения, если их не подготовить как следует, могут выглядеть еще омерзительней!

Она умела сражаться еще до знакомства с ланистой. Но если бы ее выпустили на арену сразу, без подготовки, то ей бы не удержаться в роли пегниарии, сражающейся хлыстом, или локвеарии, использующей лассо, – даже сумей она уцелеть в первых поединках.

К счастью, подготовку она прошла. И лучше многих научилась понимать, чего желает публика. Так что через месяц ее действительно определили в команду бойцов утренней смены, сражающихся почти несмертельным оружием и умеющих разжечь аппетит зрителей перед тем, как будет подано кровавое блюдо мечевых поединков…

Гипсикратия хорошо усвоила, как обезоружить противника, а как заставить отступить. Как затянуть схватку, даже если противник слабее. Как поддаться, но не проиграть.

Было всякое. Иные из ее новых подруг не отказывали себе в удовольствиях, которые можно урвать в лудусе за пределами арены. Одна из них, милая улыбчивая иберийка, на тренировке вдруг упала и истекла кровью насмерть: выкидыш. А однажды саму Гипсикратию, выходящую вечером из бани, схватили сразу три андабата[56] и, придушив слегка, вознамерились изнасиловать – но она вырвалась. Даже сумела разбить одному голову о каменный угол банного зала.

Калечить членов своей фамилии вне арены не дозволялось, это грозило суровыми карами, но она продемонстрировала синяки от пальцев на шее, а вдобавок еще и сказала, что ее пытались убить, поскольку подозревала, что попытку изнасилования тут не сочтут таким уж серьезным проступком. В итоге все трое отправились на арену досрочно, да еще и не андабатами, а кормом для волков, потому что старший уже на первом допросе начал орать что-то крайне невежливое про Квинта Руфуса, его гения[57], предков и лудус… да и про сам Рим…

Андабат, сражающийся вслепую, с закрытым лицом, приносит своему хозяину меньшую прибыль, чем лучшие и даже средние бойцы иных разрядов. Андабатов куда меньше учат, да и отбирают в их число обычно даже не рабов, но осужденных преступников. Тем не менее трое «закрытолицых» явно стоили куда дороже, чем одна тирония, даже самая многообещающая. И Гипсикратия ясно осознала: андабаты поплатились не за нападение на нее, а за нарушение правил, которыми живет лудус.

Она боялась, что после этого сестры и Личиска возненавидят ее. Но они, наоборот, прониклись к ней уважением. Даже Руфус стал выделять столь необычную тиронию, пообещав после первого боя сделать ее деканом, начальником десятки. Правильнее, наверно, сказать «деканессой» (она изо всех сил постигала латынь и многого уже добилась!), но так в лудусе не говорили.

Однако она не позволяла себе увлечься похвалами господина. Ее цель была не понравиться ему, не сделать карьеру гладиатрисы, а обрести свободу.

Но чтоб обрести свободу, надо быть живой.

Глава 3

Пройдя мимо Палатинского холма с его Капитолием, они свернули на Этрусскую улицу. Тироны и тиронии глазели по сторонам, пораженные. Сильнее всего их изумлял вид и размер доходных домов (шутка сказать – в четыре этажа!), островами высящихся над морем – обычной застройки и древних – храмов, чей фундамент ушел глубоко в землю. Более опытные, бывшие в Риме уже не первый раз, тихонько перешептывались, отмечая трактир, где хорошо готовят кровяную колбасу, или обсуждая, где можно недорого нанять веселую прелестницу.

Пройдя Аветин, толпа бойцов школы Руфуса оказалась перед другой школой гладиаторов, самой знаменитой и самой большой: это знали все, о грядущих состязаниях с выпускниками этой школы наставники говорили не раз, и всегда с опаской. Гипсикратия, уже достаточно постигшая не только римскую речь, но и письменность, прочла надпись над воротами: Ludus Magnus. Так и должно быть: остальные лудусы зовутся по именам своих владельцев, а этот принадлежит всему Риму, ему и звучать на языке Рима…

Перед длинным трехэтажным зданием, в наружной стене которого было всего лишь несколько маленьких окон, толпились сотни людей. По большей части это были женщины и совсем еще юные девушки. Ярко размалеванные и не слишком скромно одетые, они, громко выкрикивая имена гладиаторов, пытались пробиться внутрь.

Сегодня здесь давали свободный пир ланисты сразу четырех лудусов, участвовавших в завтрашних консульских играх: Аврелия Скавра, Сальвия Капитона, Руфуса и Ludus Magnus. Этот обычай – угощать тех, кто выйдет на арену, и их гостей – пришел из времен стародавних, что тоже все знали. Некоторые тироны даже приосанились, словно и вправду ощутив себя перенесенными в старину, когда гладиаторы еще считались священной жертвой при погребении, почти жрецами… Лестно ощущать себя жрецом, которого сейчас будут почитать: хотя бы и поминальным пиром – но при жизни!

При входе в зал, освещенный множеством лампионов и украшенный цветами, юные мальчики в лавровых венках обрызгивали гостей благовонным маслом. На пороге внутреннего дворика рабы и рабыни, прислуживавшие за столом, поливали им руки ледяной водой – всем без исключения, не делая разницы между хозяином, рудиарием и зеленым новичком, которому завтра впервые на арену.

Следуя примеру Личиски и Руфуса, Гипсикратия протянула руки. Стряхнула воду с ладоней, вытерла о пропитанный мятой платок, услужливо поднесенный служанкой.

Окруженный колоннадой двор под открытым небом в иное время явно служил для упражнений и тренировочных боев, но сейчас там были расставлены подковой длинные столы, покрытые дорогими цветными скатертями. Гипсикратия смотрела на шумное сборище мускулистых, покрытых шрамами мужчин – их было, должно быть, больше двух сотен – и испытывала странное чувство.

Завтра к этому же часу многие из них будут уже мертвы. Зарублены. Заколоты. Забиты до смерти…

Она вздохнула, успокаивая сердце.

Внезапно один из гладиаторов ударил кубком о стол, его примеру последовал другой, затем еще и еще, а через мгновение уже сотня кубков стучала по доскам столов. Лилось вино, летели на пол тарелки, переворачивались блюда с фруктами и вазы с цветами. Одетые в белое невольники-музыканты заиграли на табиях и цитрах. В такт музыке из темного прохода между колоннами начали, танцуя, появляться прелестные римлянки, каждая из которых почитала за честь усладить последние часы гладиатора. Не рабыни, а свободные, иногда даже знатные: сегодня отменены все запреты, все правила…

Личиска возлегла на пиршественное ложе. По правую руку от нее разместился Руфус, а по левую – Гипсикратия.

– Иные из наших, – проговорил, устроившись поудобнее, Руфус, – за пять дней до игр не встречаются, согласно обычаю, ни с одной женщиной. Даже с женой, если женаты. А другие считают иначе: зачем лишаться того, что за Ахероном недоступно? И женщины так и прыгают на их… оружие!

В жаждущей острых ощущений толпе было немало праздных зевак, всегда стремящихся туда, где можно бесплатно попировать и покутить. Больше всего, однако, было женщин, которые понимали, что, быть может, в последний раз видят своих любовников. Разделить ложе с удачливым ретиарием или венатором было мечтой многих римлянок… Римлян, впрочем, тоже.

Лилось вино, и произносились речи. Звучали клятвы в любви и вечной дружбе. Одни женщины с покорным видом целовали идущим на смерть руки, другие страстно обнимали своих возлюбленных, просили их уцелеть и вернуться.

Какая-то дебелая сорокалетняя матрона, судя по одежде, вдова, судорожно всхлипывала: «Возьми меня, Приск, пока ты все еще жив!» Другая, по щекам которой стекали размытые слезами румяна и пудра, пьяно рыдала в голос: «Фламма, о мой властелин, воткни в меня еще раз свой меч, прежде чем проткнут тебя самого!»

Судя по всему, она ожидала, что свой «меч» тот пустит в ход немедленно, прямо на пиршественном ложе. Гипсикратия отвернулась, сама удивившись этому: была уверена, что ее теперь ничем не смутить…

Ее взгляд скользнул по молоденькой, лет двадцати, римлянке с замысловатой прической. Та, вздыхая, говорила соседке:

– О, Скилакс, конечно, хорош, но с Астериком ему не сравниться! Ах, я так спокойно засыпала после… Жаль, теперь он у Аида в гостях.

Римлянка беспечно махнула рукой. Гипсикратия, скрипнув зубами, снова отвернулась.

Прямо напротив нее какого-то гладиатора обхаживали сразу четыре красотки. При этом гладиатор был средних лет или даже старше, да и внешностью совсем не Аполлон: все тело в шрамах, запавшие свинячьи глазки, а нос, переломанный невесть сколько раз, напоминал бесформенный желвак…

– На Сергиола засматриваешься? – спросила Личиска, заметив ее внимание. – Зря, сестричка, в очередь стать придется!

– Неужто красивее тут не нашлось? – Гипсикратия пожала плечами. – И что проку с той красоты? Он один этих четырех огуляет так, что они ноги сдвинуть не смогут. Верно какой-то стихотворец сказал: «Меч в гладиаторах женщины любят!»

Идущие на смерть замечали женское внимание по-разному. Одни принимали его скорее как неизбежную докуку, воздавая должное прежде всего питью и предвкушая яства. Кто-то, наоборот, впивался в губы своей почитательницы жарким поцелуем. Его сосед, видать, уже пресытившись, равнодушно отталкивал изнывающую от страсти поклонницу. Многие, взвалив избранниц на плечо, будто тюк с мукой, утаскивали их куда-то за пределы пиршественного двора, вверх по широкой дубовой лестнице, на галерею. Женщины при этом радостно визжали, а если вдобавок вырывались и царапались, то лишь притворно – это было видно сразу.

Даже со двора можно было рассмотреть глухую стену галереи, пестревшую многочисленными дверями. За ними должны быть тесные каморки, где на рабских ложах гладиаторы сейчас познают этих римлянок, иные из коих вели родословную от богов.

Это противно человеческому естеству и запрещено римским законом – но это есть. И здесь оно в порядке вещей. Каждый доносившийся сверху любовный стон или крик все дружно приветствовали бурными аплодисментами и одобрительными возгласами. Внизу, прямо вокруг пиршественных столов, тоже вовсю слышались похотливые возгласы мужчин, вздохи и стоны женщин…

Личиска, ни к кому не присоединяясь, явно забавлялась происходящим. Гипсикратия же не знала, что и подумать. Все это казалось… нет, не скверным, под небом есть вещи и куда хуже, – но каким-то неуместным и несообразным. Она бы и не пошла на Свободный Пир, если б не приказ хозяина. Право слово, лучше бы отдохнуть лишние часы.

В атриум входили все новые люди, жаждущие полюбоваться пиршеством, которое для многих должно стать предсмертным. Они проталкивались вперед, шушукаясь и указывая пальцами на гладиаторов, среди которых у толпы явно были свои фавориты. Мир тесен, а та его часть, что имеет какое-то отношение к играм, теснее стократ. Даже в лудусе Руфуса, находящемся за пределами городских стен, хорошо известно, какие ставки на какого из гладиаторов принимаются в эти дни рядом с большим цирком.

Самыми знаменитым, Гипсикратия помнила, были трое. Диомид – опытный бестиарий, выступающий на арене пятый год; тавроцент Гай Аврелий; ретиарий Гордий. Ставки на них принимались в отношении один к тридцати.

А вот и он сам, Гордий. В венке из ярких цветов, окруженный стайкой женщин – там и римские матроны, и явные шлюхи. Но шепот, разносящий его имя, охватывает пространство десятикратно большее, чем могут заполнить своими телами поклонницы…

Гордий, как и полагалось ретиарию, был не в тунике, а в одной лишь набедренной повязке. Но горделив он так, словно плечи его покрывает пурпурная мантия. Что ж, отчего бы не гордиться тому, кто одержал уже тридцать побед? Двадцать семь противников были убиты им, двум даровал жизнь распорядитель, одному – зрители.

– А свои заклады ты уже знаешь? – осведомилась Личиска. – Хотя откуда… Но, подружка, вот тебе мой совет: если сумела тайком раздобыть хоть немного серебра, поставь его сейчас на себя! Говорят, это помогает…

Вдруг прозвучал пронзительный сигнал медных труб-букцин. Сегодня они призывали не к смертному бою, а к началу пиршества. Внесли блюда из бронзы и серебра.

Горох, тушенный с мальвой, гусиная печенка с петрушкой, курица с белым молочным соусом, похлебка с колбасой, свининой, ветчиной. Самая разная рыба, что населяет царство Фагимасада-Посейдона от Геллеспонта до Лузитании. И среди прочего – особенный деликатес: барабулька, какую полагается готовить живой, отчего она приобретает благородный красный цвет и особенно вкусна с соусом гарум.

Гипсикратия пробовала все, но с каждого поданного блюда брала лишь щепоть: скорее из любопытства, чем с аппетитом. Она вдруг ощутила острую тоску по греческой кухне с ее простотой и скромностью.

– Не увлекайтесь, девки! – Руфус хлопнул по заднице рабыню, следившую за тем, чтобы опустевшие тарелки гостей немедленно заменялись полными, и повернулся к Гипсикратии и Личиске: – Это только первая из восьми перемен блюд. То ли еще будет: взгляду предстоит пировать даже слаще, чем утробе!

Убедиться в его правоте довелось, когда пришла очередь главного блюда и на центральном столе появился огромный кабан, зажаренный на угольях до золотисто-коричневой корочки. Украшал его воткнутый в спину трезубец, такой же, какими сражались на аренах ретиарии. Подошедший к столу повар взял со специального подноса не разделочный нож, а большой меч, взмахнул им, как заправский гладиатор, – и разрубил кабана пополам. Ароматный пар окутал блюдо, и среди его дымящихся облаков из нутра рассеченного вепря посыпались колбаски, обильно сдобренные специями. Вдоль столов прокатилась волна одобрительного смеха.

Личиска тоже хихикнула.

– Здешний кухарь, должно быть, изрядный весельчак! Такая штука уже завтра может случиться с каждым из нас.

– Неужели тебе не страшно? – вырвалось у Гипсикратии.

– Боялась бы – наверное, удавилась бы… – чуть заплетающимся языком ответила рудиария. – Уже давно. Просто… есть вещи и пострашнее арены. Когда-нибудь я расскажу тебе, зачем и почему я стала гладиатрисой…

Она осушила разом полкубка.

Гипсикратия заметила, что, сама не понимая отчего, с особой внимательностью наблюдает за сидящим напротив нее гладиатором. Высокий, редкостно могучий (ну, тут все могучи – однако в большинстве своем не так), лет тридцати. Смотрит прямо перед собой лишенным всякого выражения взглядом. А по щекам его одна за другой стекают слезы…

Когда раб поставил перед ним тарелку с дикими голубями, запеченными с инжиром и яйцами, боец, даже не взглянув на лакомство, одним мановением длани смахнул его со стола. А затем вдруг тоскливо забормотал что-то, и она, не веря себе, вдруг уловила знакомые слова…

Нет сомнения, этот красавец молился Таргитаю!

Видя, что Личиска и Руфус целиком поглощены едой, Гипсикратия поднялась и обогнула стол.

– Здравствуй, земляк, – произнесла она по-скифски.

– Здравствуй, сестрица, – ответил он отчего-то на латыни. – Хотя не скажу, что рад видеть тебя тут. Тут плохое место… Место смерти… Я бы должен привыкнуть, а я ее боюсь.

Они оба помолчали немного. Здесь не только все были могучи – отважны тоже были все. По крайней мере, стремились и действительно умели это показать. И если кто-то не боялся признаться в своем страхе… не стыдился показать, что глаза его влажны, а в голосе проступает дрожь…

Воистину, это какой-то особый, невиданный ей прежде род мужества!

– Я могу ошибиться, но мне кажется, что ты здесь сильнее многих. Чего тебе пугаться?

Скиф посмотрел на Гипсикратию печальными глазами и медленно, с расстановкой проговорил:

– Сила – это еще не все. Победишь ты на арене или нет, решают, прежде всего, удача и воля богов.

– Но отчего ты не веришь, что судьба улыбнется тебе? Тебе был знак? Или сон? – вырвалось у нее. Тут она вспомнила, что спрашивать о таком нельзя.

Но собеседник лишь снова тоскливо вдохнул.

– Ты спрашиваешь почему? – Гладиатор обвел рукой шумное застолье. – А разве не видишь? Посмотри, сколько тут головорезов! Каждый из них в бою не хуже меня, и каждый надеется выжить. Но через четыре дня, когда завершится полный цикл нынешних игр, в лучшем случае жива будет лишь половина. Остальным выпустят потроха на потеху римскому сброду. Потом к их телам прикоснутся раскаленным железом, чтобы убедиться, что жизнь окончательно ушла из них. Их отнесут в сполиарий, затем вырежут печенку, бережно выпустят кровь в специальный сосуд и продадут лекарям – здешние лекари верят, что наша кровь и плоть исцеляют…

При этих словах Гипсикратия непроизвольно вздрогнула, словно ощутив прикосновение разогретого докрасна прута к своей коже. Тем не менее она снова попробовала приободрить соотечественника:

– Если ты будешь верить в свою удачу, то победишь! Сколько побед ты уже одержал, брат?

Пару мгновений гладиатор молча смотрел прямо перед собой, а затем с горечью ответил:

– Победы! Победы! В задницу Вейю эти победы! Мой наставник Галлик одержал сорок девять побед – выигравшие на его боях подарили ему меч из чистого золота. И что же? Он был растерзан паршивыми псами на второразрядных играх в каком-то занюханном Медиолануме! У него было полмиллиона сестерциев. Полмиллиона серебром – это пять тысяч раз по сто, чтобы тебе было легче представить, сестра! И зачем они мертвецу? Что же говорить обо мне? Я победил семерых, четырех из них убил, один раз был побежден и волей устроителя пощажен. Но если подумать, я уже должен быть мертв. Ты понимаешь это?

– Не хорони себя, – смущенно пробормотала скифянка. – Надо надеяться на лучшее, и тогда боги тебя не оставят.

– Твоими бы устами… Как ты попала сюда, сестра?

– Я… – Она запнулась.

– Не важно, – он махнул рукой. – Я родом из Неаполя. Из того Неаполя, который называют Скифским. Отец мой – ардар в долине Красной речки. При Палаке мы восстали на йованов… и проиграли. Я бежал с отцом в горы. Потом меня поймали тавры и продали в рабство, а что с другими родичами, я и не знаю. Пять лет я служил римскому всаднику – таскал тюки, ящики и бочки, крыл крышу и сколачивал мебель. Мой господин всегда был мною доволен. Но он умер, и меня продали в гладиаторы. Наследник решил, что человек, обладающий такой, как у меня, силой, должен стать хорошим гладиатором и принести ему хорошие деньги. Мне еще говорили, что, мол, терять нечего, раб всегда останется рабом, а в случае удачи ты, мол, сможешь завоевать свободу… А ты тоже из тавроскифов, сестра?

– Нет, мой род живет… жил у Дан-Абры…

– Под сарматами?

– Под сарматами… – согласилась она, не уточняя.

– Не важно… – повторил он, как видно, что-то почувствовав. – Если вдруг ты когда-нибудь вернешься в родные края, то спроси: не знает ли кто семью ардара Арианта? Если моим родичам удалось спастись… Отнеси им весть о моей смерти и скажи, что любовь моя останется с ними и после того, как я ушел в Маналу. А еще скажи им… хоть это и неправда… что я шел на смерть без страха и умер, как подобает сколоту!

При этих словах слезы вновь потекли по его лицу.

– Ты не умрешь, – попыталась она утешить скифа. – Ты выиграешь еще двенадцать боев, и тебе даруют свободу! Твой наставник не захотел воспользоваться этим обычаем, он предпочел остаться на арене, как многие предпочитают, – но ведь это их выбор! Ты можешь сделать другой.

– Да благословят тебя боги за твою доброту, сестричка! – гладиатор вытер слезы рукой.

– Как тебя зовут?

– Атей.

– А меня… меня Зиндра, – сказала она.

И каждый из них сжал рукой ладонь другого. Ни эллины, ни римляне не знают этого обычая.

– Иди сюда, Фульга! – позвала ее Личиска. – Попробуй – нежнейший ягненок!

– Finis! – рявкнул один из совсем уже опьяневших гладиаторов. – Конец!

И тут же все, стуча кубками по столам, заорали: «Ко-нец, ко-нец!..»

Те, кто еще не ушел из-за столов, похватали своих подруг и куда-то поволокли их: места в каморках уже не оставалось, но вряд ли это сейчас было важно для них. А Гипсикратия, повинуясь жесту Руфуса, отправилась за ним, в каморку под трибунами.

Ей предстояло хорошо выспаться.

Ведь завтра ее первый бой.

* * *

Большой цирк действительно был большим. Гипсикратия видела его не в первый раз. Ее и десяток других, особо отличившихся тироний, уже дважды вывозили на игры: сперва просто как зрителей, а последний раз даже на подмену, если кто-то в основной команде свалится слишком рано или, того хуже, дрогнет, вызвав неудовольствие публики… но тогда обошлось. И все равно не могла не удивляться.

Он был больше театра и гипподрома в Синопе, взятых вместе. По словам Руфуса, в нем могло собраться двести тысяч зрителей, не считая тех, кто наблюдал за представлениями стоя.

Две сотни тысяч! Две Синопы!

Он лежал между Авентинским и Палатинским холмами. Издревле, еще при царях (в этой странной республике-«общеделии» когда-то были свои цари), тут происходили конные скачки и в ряд по кругу арены могло ехать двенадцать колесниц одновременно. А затем и гладиаторам место нашлось…

Вокруг гомонила толпа. Люди были одеты бедно, но по одному их виду становилось ясно – радуются они искренне, предвкушая, кроме представления, еще и хлебную раздачу. А пока прямо посреди толпы выступали мимы и акробаты, устраивающие в страшной тесноте подобие стоячих танцев, сверкающие бутафорскими клинками, показывающие фокусы.

На углях жарили баранину и свинину, которую раздавали всем, не требуя денег, – все было оплачено из средств государства. В каждой таверне первую кружку наливали за счет щедрого владельца.

На трибунах можно было увидеть немало паланкинов со снятыми навесами. Состоятельные горожане сидели, окруженные целой свитой рабов, обмахивавших их веерами и наливавших принесенные с собой вина. Чем ближе место к арене, тем выше ранг зрителей в здешней республике. Это-то было ясно, но Гипсикратия впервые заметила, что посетители распределяются еще по каким-то своим, непонятным стороннему правилам. Если окинуть взглядом весь большой цирк целиком, то выходило, что в разных местах люди все больше облачены в одеяния одного цвета – зеленые, синие, белые и красные… Она даже не удержалась и задала вопрос Личиске…

– Ты и этого не узнала еще? – изумилась та. – Тут… как тебе сказать… с недавних пор повелось, что у каждой трибы[58] и квартала свои любимцы. А других, будь ты хоть лучший в мире боец или наездник, закидают навозом да объедками… Вот чтоб отличаться, они каждый свой цвет и носят – хоть пояс или даже тряпку…

В то же мгновение на самом верхнем ярусе заревели букцины, возвещая об открытии игр.

Квестор-распорядитель отсалютовал публике, стоя на колеснице, в которую были впряжены две прирученные пантеры, а потом подал знак, что игры можно начинать.

Заскрипели ворота, из которых должны были маршем выйти гладиаторы и через которые выпускали диких зверей. Приветствовать зрителей аренные бойцы выходили отрядами: первыми шли бестиарии, вооруженные длинными пиками и охотничьими рогатинами, за ними – ретиарии со своими сетями и трезубцами, фракийцы с короткими мечами и круглыми щитами…

Последними шли кулачные бойцы, и при виде их публика привычно засвистела: атлеты были одеты куда скромнее, чем даже ретиарии, – кроме окованных железом перчаток, на них толком ничего и не было.

Чтобы дать зрителям почувствовать вкус предстоящих схваток с дикими зверями, рабы провели по арене львов и пантер, прикованных к длинным шестам. Цепочкой прошли слоны, хобот каждого из которых был привязан к хвосту идущего впереди. Тугоумного гиппопотама пришлось подгонять остриями копий и бодилами.

Медведи плясали на задних лапах под звуки флейт. Они шли не со зверями, а вслед за большой колесницей, которую провезли по арене здоровенные негры. Полунагие рабыни, стоя в ней, разбрасывали по сторонам цветы.

Зрители проводили их аплодисментами.

– Квириты![59] – вдруг возопил фальцетом какой-то горожанин в дорогой тоге, поднимаясь со своего места. – Я хочу надеяться, что сегодня жалкие рабы не омрачат праздник позорными попытками отвертеться от того, чему они предназначены. Ведь их выпускают на арену не трусливо цепляться за жизнь, а умирать в равной степени для того, чтобы порадовать народ и почтить подземных богов!

Он явно не был должностным лицом, но тоже снискал свою долю аплодисментов. Правда, как показалось Гипсикратии, насмешливых.

Затем снова зазвучали трубы и на арену вышел тот самый Диомид, на которого в предстоявшем бою со львом ставили тридцать к одному. Зрители приветствовали любимца восторженными воплями, и скифянка, невольно присоединившись к ним, как-то пропустила момент, когда из ворот стремительно выскочил громадный лев.

Она знала, что два последних дня перед боями зверей не кормят, чтобы голодом подстегнуть их хищную злобу и свирепость. Льва она тоже узнала. Это был тот самый зверь, что растерзал Алкиаста… а мог бы и ее…

Сегодня лев тоже не стал мешкать. В несколько прыжков он преодолел расстояние до бестиария, и казалось, сейчас удар лап обрушится на плечи человека, а стальные челюсти сомкнутся на его шее…

И снова она пропустила, как это получилось, но разъяренный зверь перелетел через рывком распластавшегося на песке Диомида. Тот молниеносным движением, не давая льву времени развернуться и не вскакивая, всадил хищнику в брюхо широкое, как меч, острие охотничьего копья.

То ли мастерство гладиатора было столь велико, то ли просто удача ему улыбнулась, но лев только слабо зарычал; потом лапы его разъехались и хищник ткнулся мордой в лужу собственной крови.

Писарь, стоявший у большой доски с результатами поединков, размашисто вычертил напротив имени Диомида огромную букву V, означающую победу.

Послышались рукоплескания, но какие-то слабые. Зрители были явно разочарованы: одни – скоротечностью схватки, другие – невредимостью гладиатора. А третьи решили, что их одурачили. Или, возможно, притворились, что решили так.

– Квестор, тебе подсунули за полновесные римские денарии какую-то дохлятину!

– На арену торгаша, обманывающего римских граждан!

– На арену!

Руфус невольно поежился. Он понимал, что не во власти зрителей воплотить эти угрозы, но…

Чтоб отвлечь публику, на арену выпустили большого медведя и другого льва. Среди животных, недавно содержавшихся в их лудусе, медведей не было; Гипсикратия, выросшая в степи, не знала толком, что это за зверь такой, хотя прежде и слышала о нем от бестиариев. Оттого, будь у нее серебро, поставила бы на льва. И проиграла бы. Бой продолжался одну малую клепсидру[60] – в конце ее медведь, хоть и покрытый ранами, заломал-таки своего противника.

В играх наступил перерыв. Служители привели в порядок арену, и зрителей принялись развлекать молодые гладиаторы, которые показывали свое мастерство, сражаясь деревянными мечами; их сменили ретиарии и мурмиллоны, затем – андабаты. И хотя мечи и пики, как и следовало во время боев утренней смены, были деревянные, все же несколько сражающихся упали, раненые более или менее серьезно. А один пострадал так, что, повинуясь воле раздосадованных болельщиков, лорарий, служитель арены, добил его взмахом специального молота.

Затем снова наступило время венации.

Не так уж и давно сражения с участием животных были простыми и незатейливыми, но с некоторых пор подобное наскучило. Теперь в Рим свозилось великое множество самого разнообразного зверья, которое должно было погибнуть на арене от рук венаторов. Но наибольшей популярностью пользовались по-настоящему опасные животные: львы, леопарды, волки, медведи. Такие, которые могли не только пасть под ударом бойца, но и самого его растерзать насмерть. Лишь они радостно принимались зрителями и удостаивались громких криков одобрения.

Кабаны и быки тоже входили в их число. И сегодня после перерыва свое мастерство должны были показать тавроценты – мастера игры с быками.

Сперва это была именно игра, пускай даже опасная. Гипсикратия решила, что лучше ей потратить время на отдых. Подремывая с открытыми глазами, она не очень следила за тем, как тавроценты, вооруженные лишь длинными шестами, погоняли и дразнили свирепых полудиких быков, пока те не выдохлись окончательно; как перескакивали через бросающееся на них животное и приземлялись за ним, а потом прыгали ему на спину и ехали верхом…

Римляне вокруг кричали, аплодировали, подбрасывали в воздух подушки для сидения. Но их радость или гнев ее не касались.

На миг вынырнув из дремы, она увидела, как под хохот трибун по арене едет кавалькада свиней, запряженных в маленькие колесницы, в которых сидели обезьянки: точь-в-точь такие же, как, Гипсикратия помнила, сидели на плечах у мимов. Потом возобновились игры с опасными животными, делаясь понемногу все сложнее и рискованнее. Безоружные венаторы, раздразнив огромного медведя, прятались от него в установленные посреди арены бочки и плетенные из лозняка крошечные домики, а когда зверь отходил, покидали убежище и снова продолжали потеху… Другой медведь бился с быком – они были соединены друг с другом одной цепью и, не в силах разорвать ее, вынуждены были сражаться до смерти…

Под шум трибун лорарии в масках богов преисподней крючьями на длинных древках оттаскивали тела животных, а иногда и людей в мертвецкую – сполиарий, место, где в итоге предстояло закончить свой путь каждому, кто выходит на арену. Но одним для этого потребуются считаные часы, другие же могут растянуть срок на долгие годы. Или вообще изменить предначертанную им судьбу.

Вновь Гипсикратия стряхнула дремоту, когда зрители вокруг в ужасе зароптали и начали отворачиваться. Перевела взгляд на арену – и увидела, как огромный косматый бык диковинного облика пытается стряхнуть повисшие на рогах внутренности гладиатора, а сам гладиатор, все еще живой, корчится под его копытами, марая кровью песок.

– Не надо было Сексту так много пить вчера… – процедил Руфус. – Иди поешь и отдохни. Сегодня вечером ты дерешься – не забыла?

– А против кого меня поставят? – осведомилась Гипсикратия, ощутив холодок меж лопаток.

– Кора… – произнес ланиста. – Опасная змея, что и говорить. Но я в тебя верю.

Глава 4

Вечерние бои – время «главного блюда». Право на постоянное участие в боях утренней смены еще надо заслужить. Если по гладиатору сразу видно, что он чего-то стоит, его «пробуют на вкус» вечером. И только если не разжуют и не проглотят…

Отзвучало приветствие «во имя сената и народа», привратник в фиолетовых кожаных одеждах и маске Харона, перевозчика мертвых, под звук труб широко распахнул ворота.

На арену хлынула целая толпа рабов. Одни разглаживали песок, другие посыпали его красной, как кровь, охряной пылью. Затем прозвучал новый сигнал – и на арену вышли тироны всех четырех школ, предназначенные для вечерних игр. Публика снова забушевала.

– Не разгибайся, – в помещении под трибунами старший наставник торопливо давал последние советы своей воспитаннице, помогал ей застегивать кожаные поножи и наручи-маники. – Палицу держи низко, вот так. Она очень любит бить по рукам.

– Мне тоже целиться Коре по рукам?

– Лучше по ногам… – подумав, сказал Адволант. – У локвеариев все стараются захлестнуть шею, но это сложнее. А если ты, наоборот, рискнешь атаковать в ноги, то… это будет правильно. И еще: если ты сама сможешь достать ее ногой, пинай прямо между ляжек.

– Как мужика? – на миг Гипсикратия вспомнила уроки Дараны.

– Да, – ухмыльнулся доктор. – Хороший удар туда валит бабу почти так же, как нашего брата. Так и бей на арене. Ей не поздоровится. Попрыгай-ка.

Гипсикратия послушно подпрыгнула несколько раз. Доспехи сидели на теле плотно, не сдвинулись и не скрипнули.

– А теперь… – шепотом произнес Адволант, покосившись влево, – скажу еще. Эта змея норовит при выходе стукнуть противницу по суставу, как бы нечаянно. В драке с ней это и будет самое опасное. Так что держи ухо востро!

Слева, в нескольких шагах от них, к схватке готовилась и сама Кора – высокая красивая лигурийка лет тридцати. На ее безупречном лице застыла презрительная усмешка. Важны были, впрочем, не красота и не презрительное выражение, а двенадцать выигранных боев, из которых в девяти она убила противницу.

Она тщательно умащивала свое тело оливковым маслом, как делают борцы, хотя им не предстояло бороться. Волосы собрала в плотный пучок, привычно завязала его на макушке. Вдела в уши золотые серьги: она давно уже могла позволить себе дорогие украшения. А потом со все той же высокомерной усмешкой подошла к Гипсикратии:

– Привет, Фульга! Ты готова к своему последнему поединку? Обидно помереть, не выиграв ни одного боя, да? Уже помолилась своим неумытым богам? – все это прозвучало на одном дыхании. Улыбка на миг утратила высокомерность и сделалась попросту очаровательной.

– Мои боги тут ни при чем. А готова ли… Да, готова! – ответила скифянка, не меняясь в лице. – Готова хоть сейчас разбить твою тупую башку!

– Ой, амазоночка, не сглазишь ли?

Тренеры и служители придвинулись к ним вплотную, бдительно следя за каждым движением. Не сговариваясь, гладиатрисы отступили на шаг друг от друга.

Приготовления к бою были завершены. Гипсикратия стояла рядом с Корой позади красного занавеса, за которым начиналось пространство арены.

Крики зрителей доносились будто бы откуда-то издалека, но все равно шум на трибунах, нарастая, стал почти невыносимым для слуха. Однако Кора выглядела такой спокойной и уравновешенной, словно исход боя был ей уже заранее известен. А Гипсикратия…

Для нее сейчас на всем свете существовал только один человек – Кора. Ее необходимо победить. Если Гипсикратия хочет выжить, ей придется убить соперницу. А жить она хотела!

Нет – она просто должна была жить! Ради дочери… Потому что мертвая она не сможет ей никак помочь.

На мгновение промелькнула мысль: лучше уж быть домашней рабыней, наложницей самого жестокого господина, шлюхой в самом грязном лупанарии со свинцовым ошейником, надрываться на полевых работах – как угодно и кем угодно, но жить! Жить! Жить!

Ощущение это было всего лишь мгновенным – и тут же исчезло. А в следующий момент Гипсикратия отскочила от Коры – и как бы случайный взмах палицы, метивший по ноге, прошел мимо.

– Ловка, сучка! – ухмыльнулась та. – Но это тебе не поможет.

И почти сразу же под пение труб они выбежали на арену.

Обе сейчас были похожи на родных сестер – старшую и младшую. Как и всякие локвеарии, вооружены лишь дубинками, которые они держали в левой руке, и бичами – в правой. На обеих – желтые набедренные повязки и кожаные нагрудники. Волосы стянуты узлом на темени.

Перед ложей распорядителя гладиатрисы остановились и, поклонившись, сделали по десять шагов в противоположные стороны. Затем повернулись лицом друг к другу.

– Сражайтесь! – крикнул со своего помоста распорядитель.

Они закружили по арене. Каждая, непрерывно вращая бич над головой, старалась обойти противницу. Смысл поединка был не в том, чтобы ударом бича причинить сопернице боль, а в том, чтобы хотя бы на мгновение сделать ее неспособной вести борьбу, а тогда уже пустить в ход палицу. Таковы законы боя локвеариев: кто допустил, чтобы бич противника обвился вокруг его шеи или ног, – тот может считать себя погибшим.

До сих пор ни Гипсикратия, ни Кора еще не коснулись друг друга оружием. Зрители уже начали проявлять нетерпение.

– Хлещите как следует! – неслось с трибун.

– Задай ей жару, Кора!

– Бей, Фульга!

– Эй, лорарии, подгоните девок!

Впрочем, служители поля не вмешивались – они подчинялись только приказам распорядителя.

Наконец последовали пробные атаки. Обе соперницы были внимательны, каждая старалась зайти сбоку. Вот скифянка отбила кнут палицей. Вот ее взмах пошел ниже пояса, но Кора ускользнула в сторону. Вот Кора захлестнула ее бич своим и попробовала подтянуть поближе, под удар своей палицы, но Гипсикратия несколькими поворотами освободила оружие.

Вторя друг другу, их бичи вновь захлопали. Один раз кончик кнута ожог колено Гипсикратии, но она почти не почувствовала боли.

Кора снова взмахнула бичом, но Гипсикратия успела раньше. В мгновение ока кожаный ремень захлестнул шею старшей гладиатрисы – та выронила свой бич, пошатнулась и упала на песок. Гипсикратию учили, что в таких случаях нужно попробовать подтащить противницу к себе, но она сделала по-иному: одним прыжком оказавшись рядом, взмахнула палицей и под рев трибун со всей силой опустила ее на голову лигурийки.

– А-а-а! – бесновалась толпа. – Отлично, Фульга! Добей старую кобылу!

Гипсикратия осознала: должно быть, так выражают восторг поставившие на нее. Значит, на нее, никому неизвестную, действительно делали ставки? И столь многие?

Но добивать, похоже, уже не требовалось: Кора лежала неподвижно. А скифянка молилась – беззвучно шептала слова благодарности праотцу Таргитаю и Зевсу-Папаю, сохранившим ей жизнь.

Толчок в плечо вернул Гипсикратию к действительности. Мимо нее быстро прошел лорарий в маске Меркурия – бога, сопровождающего души умерших в здешнюю Маналу, называемую Аидом. Высоко подняв раскаленный на конце железный прут, служитель встал возле поверженной гладиатрисы и зашипевшим железом коснулся ее плоского живота.

Тело Коры не содрогнулось, лишь воздух наполнился запахом горелого мяса. Два других служителя потащили крюками безжизненное тело к воротцам, над которыми была прибита грубовато вырезанная маска Тухолки – здешнего подземного демона.

С запозданием скифянка уловила повелительный взгляд распорядителя, скованно поклонилась трибунам – и ушла с арены.

* * *

– Славно сделано, Фульга! – Руфус, довольно ухмыляясь, опустился рядом с ней на скамью. – Сейчас Сальвий, должно быть, топает ногами и лупит своих мальчишек, а лорарии сношают его дохлую девку по очереди, пока теплая. Ну, не морщись, амазонка, тебе сейчас такие слова вроде крепкого вина. Прими, чтобы не упасть. Вот тебе хорошая новость: послезавтра выступишь как пенгиария перед последними схватками. А пока иди отдыхай.

– Слушаюсь, хозяин, – бесстрастно ответила Гипсикратия, поднимаясь.

– Хотя нет, погоди. – Ланиста вдруг изменил свое решение. – Сейчас нам обещано нечто невиданное: Квинт Фаций привез из Фракии, с самой границы с даками, какую-то необычную животину. Останься пока, может, будет полезно посмотреть…

Едва он договорил, как из ворот появилось невиданное существо. Не человек и не зверь – больше всего похож на гигантскую обезьяну, отличавшуюся, однако, от знакомых в Риме обезьянок, как лев от кошки. Цирк невольно охнул, и изумление в этом стотысячном вздохе было смешано со страхом.

Массивная голова походила на грубо отесанную глыбу камня. Темно-серая косматая шерсть покрывала могучее тело с грудью шире бычьей. Неимоверно могучие руки свисали ниже колен, пальцы были толщиной с древко копья. Близко посаженные глазки поблескивали со звериной морды, все-таки до странности напоминавшей человеческое лицо. Бесшерстно-голое, смуглое или сильно загоревшее. Глубокие морщины. Нос курносый, ноздри резко выделяются.

Все, как у человека. Но ведь люди такими не бывают! Наверно, обезьянища все-таки…

Зверь (или уж кто он ни есть) раскачивался из стороны в сторону, подобно пьянице, и с угрожающим хрипом втягивал воздух. Вдруг он издал низкий злой рев. Заскрипел песок арены под тяжелой угрожающей поступью. Гигант выпрямился, оказавшись ростом чуть ли не в два раза выше человека. Маленькие, утопленные под надбровными дугами глаза настороженно озирали людей и арену. Настороженно и зло – существо как будто понимало что-то, глядя на людей с осознанной ненавистью.

– Кто это? – вырвалось у Гипсикратии. Она не подумала, что ей не следует задавать вопросы хозяину.

– Фаций сказал, что это называется «троглодит», пещерный житель! – напряженным голосом ответил Руфус. Он тоже ни о чем таком не задумался. – А вот что оно такое – боги знают! Про таких я только россказни слыхал, а выходит – правда. Вроде как циклопы с людскими женщинами случались в давние века… и такое вот вышло…

Речь ланисты сделалась бессвязной.

– Такой, пожалуй, свернет льву шею, как цыпленку! – пробормотала Гипсикратия.

– Льву не знаю, а вот Скавру, пожалуй, придется учить новых бестиариев… – хмуро процедил Руфус. – Радуйся, Фульга, что не тебе с этим биться. Эх, ну что тут поделаешь: Квинт Фаций доказал, что он лучший торговец зверьем в республике! – Руфус в досаде крепко стукнул себя кулаком по колену.

На арену вышли один за другим четверо бестиариев с Диомидом во главе. Выстроившись равнобокой трапецией – двое впереди, двое чуть сзади и по бокам, – они двинулись на троглодита, выставив копья.

Обезьянища склонила голову, оценивая вражеский строй.

– Хорошо придумано… – прокомментировал Руфус. – Вперед выставил молодняк с рогатинами, и, пока те будут тварюгу удерживать, Диомид с Мурганом возьмут ее на острия. Только вот на узловатый чурбак есть тяжелый колун. Задницей чую – вряд ли у них в точности выйдет эта задумка…

Исполин действительно не ринулся на врагов тупо и не рассуждая. Он мягко побежал в сторону, обходя бестиариев по полукругу.

Сутулый и на вид медлительный, он вместе с тем все время был в движении. Прыгнул сначала влево, потом назад, как бы по вершинам треугольника. И вдруг резко подался вперед, на сомкнувшихся в ряд бойцов. Нет, снова отступил…

Гигант оглушительно заревел, обнажив острые клыки-кинжалы. Неожиданно опустился на четвереньки. И поразительно быстрым рывком бросился на Диомида, игнорируя парней с рогатинами.

Гипсикратия не поняла, как все случилось. Вот Диомид наставил копье, вот колоссальный человекозверь оказывается рядом с ним. Оружие отлетает прочь, над ареной взмывает истошный крик боли. Миг – и чудище отбрасывает человека, как изломанную куклу.

Строй венаторов мгновенно рассыпался. Троглодит сделал выпад в сторону одного, вырвал рогатину у другого и в два прыжка догнал третьего. Снова дикий крик, резко оборвавшийся…

Зрители с оглушительными воплями вскочили с мест. Толкаясь, в исступлении сбивали друг друга с ног, бранились, бессловесно выли, сами словно превратившись в диких зверей. Женщины падали в обморок.

Тем временем гигант атаковал Мургана. Тот не успел воспользоваться копьем, выхватил меч, ударил, норовя всадить клинок в грудь человекозверю, но лезвие лишь скользнуло по густой шерсти, чуть оцарапав троглодита. Чудовище стиснуло бестиария с нечеловеческой силой. Хрустнули ребра – и мертвое тело Мургана отлетело к барьеру.

Остался последний звероборец, самый молодой. Он оглянулся на возвышение, где сидел распорядитель, но тот, изрядно струхнувший и растерявшийся, не подал никакого знака. Тогда юноша бесстрашно двинулся навстречу смерти. Однако на выручку ему пришли те, кто обычно губил гладиаторов: лорарии. Размахивая раскаленными прутьями и смоляными факелами, они заставили троглодита отступить – тот, как всякий зверь, боялся огня.

Но это продлилось лишь несколько мгновений. Ухватив за ноги тело Диомида, гигант яростно взмахнул им как дубиной – и тут же сбил ближайшего из лорариев. Костяной треск от этого соударения долетел до разом онемевших трибун. Второй служитель, оробев, бросил факел и ринулся наутек – но был мгновенно настигнут.

Молодой бестиарий, выронив копье, рухнул на колени, словно моля косматое чудище о пощаде. Исполин неторопливо подошел к коленопреклоненному человеку, сгреб его ручищами…

Цирк уже давно молчал, но сейчас его вдруг накрыла совершенно невероятная тишина. Высоко подбросив оторванную голову, зверь заревел, грозя огромными кулаками, – и вместе с ним взревели десятки тысяч глоток.

Заскрипели ворота, и на арену выпустили свору свирепых псов-волкодавов. Гипсикратия знала от наставников: так всегда делают, если нужно красиво закончить не в меру затянувшийся бой, прикончить ослабевшее животное или ухитрившегося отбиться от смерти преступника. Но не могла избавиться от мысли, что сейчас этот прием не сработает.

И собаки действительно повели себя совсем не так, как ожидалось. Резво подлетев к троглодиту, они вдруг остановились как вкопанные, жалобно завыли, а потом разбежались по арене…

Некоторое время цирк переваривал происшествие, а затем начался хаос. Кто-то орал, что следует прикончить «мартышку-переростка», кто-то, напротив, требовал помиловать «человекоподобное»… кто-то плакал… Некоторые вообще пробирались к выходу…

Руфус и Гипсикратия спустились вниз под трибуны. Там уже собралась толпа гладиаторов и все ланисты, что были сейчас в цирке.

– …Сто тысяч сестерциев. Повторяю: квестор Марк Клавдий дает сто тысяч тому, чьи люди укротят этого демона! – важно говорил пожилой сановник в тоге с пурпурной полосой.

– Извини, Вителлий, но я не хочу потерять и деньги, и гладиаторов, – произнес кто-то. – Пусть вызывают из города солдат и закидают его копьями. Или лучников…

– Легионеров на арену? Ты рехнулся? – пожилой вмиг потерял всю свою важность.

– Лучников? Да тут «онагр» бы в самый раз… – пробурчал переминавшийся с ноги на ногу стражник, чьего мнения никто не спрашивал. Но сейчас, как и на вчерашнем пиру, все правила вдруг перестали существовать.

– Может, львов выпустить? – посоветовал один из бестиариев.

– Да нет уже львов! – простонал Вителлий.

– Слоны-то есть. Может, слоном его?

– Слон не пойдет на того, кто вот так, одним своим видом, свору волкодавов разогнал. Слон – трус!

– Не зверь – нечисть это!

– Как с ним биться? – смуглый бородатый венатор выглядел встревоженным меньше всех прочих. – У четверых не вышло, из них двое высшего палуса были. Разве что вшестером?

– Вшестером, всемером… а можно поодиночке, – кисло улыбнулся его сосед. – Только все одно подыхать…

– Мать Богов… – пробормотал гладиатор, ранее упомянувший львов, судя по говору, фракиец. – Такую тварь никакой топор не возьмет!

– Тому, кто выйдет и убьет эту дрянь, я зачту пять боев! – отчеканил Руфус.

– Я тоже зачту! Или, думаешь, я жаднее тебя? – выкрикнул другой ланиста, кажется, хозяин Коры.

– Я тоже, – проворчал Аврелий Скавр. – Это отродье убило моих лучших бестиариев!

Стоявший среди гладиаторов высокий африканец выкрикнул что-то и ударил себя в грудь.

– Он говорит, – сообщил кто-то из его товарищей, как видно, понимавший речь чернокожего, – что дрался с такими… Такие у него дома называются «нджен». Он их убивал не раз.

Гипсикратия шагнула вперед. За ней еще трое, включая негра.

– Баба? – изумился кто-то.

– У себя дома я охотилась на диких быков! И на волков с медведями! – насчет медведей она, конечно, приврала, но кто здесь это знает…

– Давай! – махнул рукой Руфус. – В конце концов… может, именно твои дикие боги и помогут против такой дикой твари?

– Давайте, – кивнули остальные ланисты тем, кто вызвался. Так уж вышло, что у каждого из них был свой хозяин.

– Слушай, девка, – обратился к Гипсикратии лысый бестиарий с деревянным мечом у пояса, – ты теперь должна слушаться меня. Вы все должны слушаться меня – я сейчас над вами главный, я ваш царь, вожак и центурион! Не потому, что рудиарий, не потому даже, что умнее вас всех, хотя это так… Просто… если не будете слушаться старого Эвмена, погибнете, как Диомид!

Рабы между тем притащили оружие. В кладовых большого цирка оказался целый арсенал: пики, мечи, секиры, щиты и даже доспехи, хотя они сейчас ни к чему…

– Берите трезубцы и рогатины – это самое лучшее из всего гладиаторского дерьма, – распоряжался рудиарий. – И по кинжалу каждый, для ближнего боя, когда совсем край!

– Что он тут верховодит? – разозлился плечистый германец. – Скажи же ему, броот Галл! Я убить трех белых медведей, ты знать!

– Надо его слушаться, Олаф! – осадил германца приятель. – Этот старикан вон сколько лет на арене – и уцелел. Значит, кое-что может!

Стражники между тем пошушукались друг с другом и пришли к какому-то решению.

– Возьми, храбрец, – их старший протянул Эвмену два тяжелых копья-пилума. – Это воинское оружие, а не «гладиаторское дерьмо».

Олаф, пренебрегая советом рудиария, выбрал огромную секиру и махнул ей, как перышком.

– Да, силен ты, брат, – крякнул Галл. – Может, и правда повезет, зарубишь сволочь эту!

– Лучше попробуем побегать и позагонять его… – покачал головой Эвмен. – Большие туши быстро выдыхаются…

* * *

Рев толпы бил по ушам, как доска.

Как раз когда ворота распахнулись, троглодит ухватил за ногу один из лежащих на арене трупов, раскрутил и швырнул его на трибуну, вызвав дополнительный вой ужаса и боли.

– Как такую дрянь загоняешь? – прошептал Галл.

– Мы должны напасть вместе, все разом! – Эвмен переглянулся с Олафом. Кажется, они друг друга неплохо понимали. – Втолкуйте кто-нибудь этому негру, пусть целит в задницу – это будет его враг. Твой враг, – палец уперся в грудь Гипсикратии, – левая нога… задняя лапа. Когда будем отвлекать его на себя, целься по ней. И не убегай… слишком далеко. Старый Эвмен возьмет правую. А ты, Олаф, попробуй врезать твари по башке топором. У кого пилумы? Первым делом метните в зверюгу эти римские копья, не так-то они хороши, тоже дерьмо… А потом атакуем все разом.

Увидев новых врагов, гигантская обезьяна присела и, не дав им построиться, вдруг бросилась на них со скоростью несущейся галопом лошади. Весь план сразу пошел прахом.

Гигант с рычанием замахнулся на Эвмена. Предугадав его движение, рудиарий присел и пропустил удар огромной лапы над собой.

Прикрывая вожака, скифянка ринулась вперед, подняв щит. Пальцы, способные разорвать плоть, словно гнилую тряпку, чиркнули по щиту со звуком, похожим на тот, который издает меч, касаясь точила.

Одновременно с прыжком Гипсикратия успела метнуть увесистый, куда тяжелее привычного джерида, римский дротик. И промахнулась: видать, умение подвело, а может, тварь просто была слишком шустрой.

Негр, нанося удар в бочкообразную грудь чудовища, успел развернуть свое копье острием вверх. Но удар пришелся в ключицу, и толстая кость выдержала его, а вот древко копья с хрустом сломалось. Отбросив бесполезный обломок, чернокожий метнулся в сторону. Тяжеловесно подпрыгнув, гигант упал на четвереньки и понесся за ускользающей добычей.

Гипсикратия ткнула обезьянищу трезубцем в спину, нанеся длинную, но неглубокую рану.

Быстро отскочила назад. Но неведомая тварь не обратила внимания на нападение с тыла и продолжила преследовать чернокожего.

Наперерез человекозверю бросился Галл. Одним ударом чудовище выбило у него из рук копье. Гладиатор откатился в сторону, чудовище, сменив направление атаки, бросилось на него – длинные лапы прочертили борозды в песке совсем рядом…

Гипсикратия, вновь схватив пилум, метнула его повторно – и опять мимо. После этого тварь соизволила обратить на нее внимание. Взор скифянки на миг встретился со зрачками троглодита, и она ощутила озноб, а потом пришел страх – необъяснимый, дикий, животный! Такого не было перед боем с Корой и даже во время любой из войн и схваток ее прежней жизни.

Что-то схожее она испытывала только при встрече с единорогой тварью. Вдруг промелькнула мысль: наверно, этот тоже сродни косматому рогачу… Тоже из рода древних тварей, изгнанных светлыми богами с лика мира, но до сих пор изредка попадающихся людям.

Вся в холодном поту, она, пересилив себя, потянулась за мечом – но не было у нее на поясе меча, не полагалось по ее гладиаторскому статусу. Дура, тупица безмозглая, да ведь сейчас она любое оружие могла выбрать, никто б не возразил!

Гигант высоко подпрыгнул. Опустившись на ноги, взмахнул правой ручищей, словно покачиваясь в ритмичном танце. Сейчас он не думал атаковать, наоборот, сам заманивал врагов в атаку…

Люди ждали. Они будто стали многотелым существом с Эвмеем-головой и всеми остальными вооруженными конечностями. Даже чернокожий, отделенный от всех бегством и погоней, как бы влился в это тело, широко раскинувшееся по арене. Все они оставались живы и почти целы. Некоторые сохранили оружие.

Бестия поняла, что никакая ее хитрость на них теперь не подействует. Взревев от ярости, она отпрянула назад. Этого негр не ожидал; получив сильнейший удар в грудь, он отлетел почти к ограждению.

Публика орала. Гипсикратия, едва веря себе, поняла, что в голосе толпы снова звучит восторг, наслаждение творящимся внизу действом. И тут – она не поняла, как это произошло, – ее копье воткнулось в живот твари.

– Р-р-разом! – взревел Эвмен. Три пары рук вцепились в древко и нажали.

Колени подгибались, мышцы, казалось, готовы были лопнуть. Троглодит дышал им в лицо тяжелым смрадом. Пришедший в себя негр подскочил сбоку и древком сломанного копья ударил гиганта в подколенный сгиб. Тяжелая туша завалилась на песок – но тут же вскочила, щедрой горстью рассыпая вокруг себя тяжелые удары. Сила чудища была невероятной. Гипсикратия осознала себя уже в полете, а потом – в падении.

Ее так приложило о песок, что перед глазами вспыхнуло. Сипя отбитыми легкими, скифянка попыталась встать. Со второй попытки ей это удалось.

Троглодит тем временем опрокинул Эвмена на арену, но еще не успел растерзать. Галл, тоже, видимо, оглушенный, неуклюже спешил на помощь, тяжело, не по-боевому замахиваясь мечом. Он явно опаздывал.

Собрав все силы, Гипсикратия бросилась вперед. Ловко поднырнула под лапу толщиной с доброе бревно, ударила копьем – и острие вошло в грудную клетку троглодита. Увы, совсем неглубоко – однако тот отвлекся, выпустил Эвмена.

– В стороны, вороновы дети! – прохрипел рудиарий, поднимаясь.

Чудовище оскалило клыки, угрожающее зарычало. Раны словно и не беспокоили его.

Чернокожий наконец сумел найти целое копье. Не дожидаясь команды, он бросился на гиганта сбоку.

Ярость затуманила рассудок троглодита, превратив его в обычного зверя. Он тяжело развернулся и прыгнул, пытаясь дотянуться до ближайшего из врагов. И впервые упустил из виду Олафа.

Тот, широко взмахнув секирой, до обуха погрузил лезвие в череп твари.

Исполин встал на задние лапы, окатив арену хриплым ревом. Покачнулся – и тяжело рухнул, подняв тучу песка…

Цирк не просто взревел в двести тысяч глоток – он взорвался, как извергающийся вулкан!

Гипсикратия стояла, опираясь на копье. Пошатываясь, она смотрела на поверженное чудище.

Мертвый троглодит стал как будто больше похож на человека. Он лежал с открытыми глазами, оскалив зубы, большие и ровные, по форме напоминающие человеческие. Сильно выступающие скулы, плоский, с глубоко вогнутой переносицей, нос… Низкий лоб расколот до козырька надбровий… Лицо. Странное, но почти человеческое. Искаженное гримасой.

Вокруг туши приплясывал негр, потрясая сломанным копьем; Галл с Олафом, обнявшись, ревели что-то неразборчивое; сидя на песке, щербато улыбался Эвмен… А она просто стояла, чувствуя безумную усталость, и думала только об одном. Что стала ближе к свободе и дому ровно на пять боев. А от смерти – настолько же дальше.

Говорит Гипсикратия

…Не раз, страдая от ран после очередного боя, заглушая пережитый страх вином, отдаваясь очередному любовнику или обреченно выходя на арену, я спрашивала: «За что мне все это?!»

Какой страшный, неведомый миру грех я совершила, что небожители так карают меня?

Я же не жгла селения, не распарывала животы беременным женщинам и не ловила младенцев на копье… Не распинала рабов за разбитую вазу и не продавала за долги целыми семьями. Я была верна Теоклу при его жизни и не нарушала никаких клятв…

Почему те, кто творил все это и много худшее, счастливы и богаты? Темные ли обряды в храмовых подземельях Кибелы тому причина? Или дух давно погребенного колдуна из разоренного не мной степного кургана тому виной?

А может, Аксиана, давно оставшаяся в прошлой жизни, напоследок из мести прокляла меня каким-то особо жутким проклятием, принеся в жертву неведомым богам черного коня в полночь осеннего равноденствия?

Потом один грек-философ, такой же раб, как и я, сказал, что еще в давние века мудрецы пришли к выводу, что владыкам небес нет дела до двуногих червей. То есть боги, кем бы они ни были, не награждают достойных и не наказывают злых, все это выдумки жалких людишек… А жизнь нашу определяет лишь бессмысленная игра случая.

Римляне называют это «фатум», судьба. Она тоже бог. У них есть боги на все случаи жизни: даже богиня сточных канав и отхожих мест. Не знаю, верят ли они в богов так, как верю (а может быть, верила?) я или мои соплеменники. Хотя дети Волчицы, при всем их хваленом разуме, суеверны, подозрительны и ищут знамения везде, где можно и нельзя.

А еще от одного из жрецов, старого уже и оттого, может быть, думающего о вечном, а не о брюхе и кошельке, я слышала, что беды, какие обрушиваются на людей, на самом деле наказания не за прошлые дурные дела, а за будущие… И это похоже на правду. Во всяком случае, так думаю я сейчас, вспоминая о том, что мне предстояло совершить в ту пору и еще предстоит.

Но тогда я не понимала всего того, что пойму потом. Однако уже знала главное: выжить и вернуться домой, к дочери, мне не помогут ни Папай, ни Юпитер, ни сама Апатура – Великая Мать. В этом я могу надеяться только на себя…

А еще, как ни крути, мой лудус, моя фамилия, стал четвертой семьей в моей жизни – после той, в которой я родилась, сестринства эорпат и Теокла. Четвертой – и не последней. Это было горькое родство: братство обреченных на смерть. Ежедневно я ела за одним столом, разговаривала, дружила и выпивала с людьми, обреченными умереть… Иногда гладиаторы предчувствовали свой конец и, устраивая пирушку в ночь перед боем, дарили друзьям свои вещи. Кому-то были дурные предзнаменования и сны. А кто-то просто знал.

Отмеченные смертью или просто невезучие умирали, и какое-то время их помнили, а потом забывали…

А были и те, кого смерть обходила. Говорили, будто они дали особый обет Подземным: что убитые ими будут их жертвой.

Если боец сумел продержаться два года, он мог уйти с арены и дальше только учить молодых. Но я знала тех, кто, даже получив свободу, вновь произносил клятву гладиатора – и не потому, что они не умели ничего больше. Это совсем особая жизнь; не принимая ее, я понимала их.

Было что-то, мне всегда чуждое, но способное придать жизни гладиатора особую пьяную остроту.

Да, это горькое и нелегкое родство. Но чего в нем не было, так это зависти. Даже к освободившимся. Потому что самый знаменитый боец мог умереть в любом бою от рук зеленого новичка. Но и новичок мог стать знаменитым. И ощущение, что презиравшие рабов римляне готовы тебя обожать, оно тоже чего-то стоило.

А что до славы хозяев и лудуса, то это всего лишь рябь на воде. Существующая только оттого, что нужно ведь на что-то опереться даже тому, кто лишен всего.

И было еще нечто. Римляне называют его странным и непереводимым словом virtus. Особое обреченное мужество, когда делаешь, что должен, а уж чему суждено, то и случится. Только virtus заставляет поверженного бойца, приподнявшись на песке из последних сил, с улыбкой встречать клинок победоносного противника – иногда своего друга. Именно virtus, прежде всего он, особо притягивает народ Волчицы в этом жутком действе. Во всяком случае, так я думаю теперь.

Да, гладиатрисой я была не так уж долго. Однако те полтора года показались мне десятилетиями.

А война заняла куда большую часть моей жизни – и пролетела, словно короткая летняя буря.

Сноски

1

Митридáт VI Евпатор, или Митридат Понтийский, также имевший прозвища Дионис и Великий (132 г. до н. э. – 63 г. до н. э.), – царь Понта. Августин называет Митридата «царем Азии». (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Пантикапей – древнегреческий город, основанный в конце VII в. до н. э. выходцами из Милета на месте современной Керчи.

3

Диоскурия – старейшая древнегреческая колония на Черноморском побережье Кавказа. Известна с VI в. до н. э.

4

Ольвия – античная греческая колония, основанная выходцами из Милета в первой четверти VI в. до н. э. на правом берегу Днепро-Бугского лимана к югу от современного Николаева и современного села Парутино Очаковского района Николаевской области, Украина.

5

Гениохи – древний народ, населявший северо-восточный берег Понта (область в Малой Азии).

6

Лорика – доспех, покрывающий торс воина.

7

Лохаг – командир одного из подразделений спартанской, афинской и македонской фаланг.

8

Мина – денежно-счетная единица Древней Греции.

9

Аорсы – название одного из кочевых восточных сарматских племен, занимавшего территории от Южного Урала до Нижнего Поволжья и Азовского моря.

10

Апи – скифская богиня земли.

11

Тамга – родовой фамильный знак, печать.

12

Невры – древний народ, обитавший в верховьях Тираса (Днестр) и Гипаниса (Южный Буг). В давние времена выходцев из этого племени считали людьми-оборотнями.

13

Бастарны – древний народ, обитавший с конца III в. до н. э. по III в. к северу от нижнего Дуная в восточном Прикарпатье (Румыния, Молдавия и Украина).

14

Сколоты – собственное имя скифов.

15

Киммерийцы (киммеры) – кочевые индоевропейские племена.

16

Акинак – короткий (40–60 см) железный меч, применявшийся скифами во второй половине I тыс. до н. э.

17

Вайда – растение, листья которого издавна использовали для окраски ткани в синий и зеленый цвета.

18

Фибула – металлическая застежка для одежды, одновременно служащая украшением.

19

Горит – футляр для лука и стрел.

20

Меоты – племена, в I тыс. до н. э. проживавшие на восточном и юго-восточном побережьях Азовского моря.

21

Будины – скифское племя, обитавшее, по Геродоту, севернее савроматов и в то же время примыкавшее к неврам.

22

Папай – скифский верховный бог.

23

Эорпаты – по Геродоту, «убийцы мужей»: скифское воинственное племя женщин, которые вели мужской образ жизни; аналог греческих амазонок.

24

Чомбур – шнур длиной 1,5–2 м, который применяют для привязи или выводки лошади.

25

Скифское название Черного моря; в переводе «темное».

26

Талант – наиболее крупная счетно-денежная единица Древней Греции, Египта, Малой Азии. Введен реформой Солона в 594 г. до н. э., содержал свыше 26 кг серебра.

27

Хитон – у древних греков род одежды в виде куска ткани, накладывавшегося на правый бок и скреплявшегося на левом плече.

28

Архонт – у древних греков высшее должностное лицо.

29

Андраподист – в древности похититель свободных людей, «делатель рабов».

30

Локоть – единица измерения длины; у греков – 46,3 см.

31

Гиматий, химатион – накидка; у древних греков верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани.

32

Пеан – у греков хоровая песнь, адресованная Аполлону, позже – и другим богам (Дионису, Гелиосу, Асклепию).

33

Кимвал – древний музыкальный инструмент в виде двух металлических тарелок.

34

Хламида – у древних греков мужская верхняя одежда, изготовлявшаяся из шерстяной ткани и отличавшаяся от прямоугольного гиматия меньшими размерами и покроем.

35

Гоплит – древнегреческий тяжеловооруженный пеший воин.

36

Авлетриды – профессиональные танцовщицы и музыкантши древних Греции и Рима. Непременные участницы симпосиумов и пиров, развлекавшие гостей за вознаграждение.

37

Пеплос – женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, без рукавов, надевавшаяся поверх туники. Пеплос длиннее хитона, с большим количеством складок; правая сторона не сшита, несшитые кромки ткани отделаны каймой.

38

Виссон – тончайшая ткань, белая, реже золотистая. Драгоценная ткань древности, употреблявшаяся для одежды первосвященников, царей, фараонов, центурионов и патрициев.

39

«Лисистрáта» – комедия древнегреческого драматурга Аристофана.

40

Быстра и сильна, как птица, та лошадь, женщина, что примчала тебя из дома сюда! (Искаж. скифск.)

41

Боэдромион – у аттических греков 3-й месяц, посвященный Аполлону и занимавший часть сентября и октября.

42

Таргелион – одиннадцатый месяц греческого года, совпадающий с нашим маем.

43

Таксис – у древних греков строй, порядок, расположение по порядку. Такое название имели и малые отряды, составлявшие фалангу, но способные действовать и самостоятельно.

44

Ламия – согласно классическому греческому мифу, Ламия была возлюбленной Зевса, но потом ее превратили в зверя. В бытовых представлениях античности – страшное чудовище, напоминавшее одновременно вампира и оборотня.

45

Ланиста – учитель и хозяин гладиаторов, покупал и опытных бойцов, и рабов, которые у него обучались гладиаторскому искусству, продавал их и отдавал в наем устроителям игр.

46

Эргастул – помещение для содержания опасных или провинившихся рабов.

47

Гладиус – короткий меч римских легионеров.

48

Опцион – помощник центуриона, обычно выбирался или назначался из самых опытных солдат. Современный аналог его должности и звания подобрать трудно: он исполнял обязанности, скорее присущие младшему офицеру, но статус опциона соответствовал примерно ротному старшине.

49

Лупанарий – публичный дом в Древнем Риме.

50

Лудус – в широком смысле любое заведение, связанное со спортивными или развлекательными играми. В Древнем Риме описываемой эпохи основным типом лудусов стали школы гладиаторов.

51

Так в Италии именовалась одна из некрупных разновидностей лисицы, ныне вымершая. Несмотря на почти в точности «лисичье» название, оно восходит, скорее всего, к латинизированной записи греческого слова lyc, lycaon, т. е. «волк».

52

«Фамилия» в Древнем Риме – семья в широком смысле: не только родственники и домочадцы, но даже рабы, принадлежащие хозяину как «отцу фамилии». Эти представления, восходящие к патриархальному этапу, сохранялись долгие века.

53

Пегниарий – гладиатор, основным оружием которого служили хлыст и дубинка. Сражался в защитном облачении из плотной кожи – поэтому в бою чаще всего отделывался ссадинами и ушибами.

54

Локвеарий – гладиатор, основным оружием которого служил «захлестывающийся» ремень. У историков нет единого мнения относительно того, было ли это нечто вроде лассо (в этом случае локвеарий был похож на ретиария, у которого вместо лассо была сеть) или кнута (тогда он являл собой более «смертоносного» и, видимо, менее защищенного двойника пегниария).

55

Тавромахия – состязание человека с быком.

56

Андабаты – гладиаторы, сражавшиеся вслепую. Их голова была покрыта шлемом с забралом без прорезей для глаз – или, по другой версии, с крохотными отверстиями, почти не дававшими бойцам возможности видеть друг друга.

57

Гений – в римской мифологии дух-хранитель.

58

Триба – территориальный и избирательный округ Древнего Рима.

59

Квириты – название римских граждан в Древнем Риме в эпоху республики.

60

Клепсидра – водяные часы, измеряющие время по количеству вытекшей из резервуара воды.

Content

Витольд Недозор
Дочь Великой Степи

Пролог

Часть первая. Дочь волка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая. Иные рубежи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть третья. Жена и мать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвертая. Рабыня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Сноски