Май Шеваль, Пер Валё

Розанна. Швед, который исчез. Человек на балконе. Рейс на эшафот

Розанна

I

Труп вытащили восьмого июля около трех часов дня. Он достаточно хорошо сохранился и наверняка пролежал в воде недолго.

То, что его вообще обнаружили, было чистой случайностью. То, что его нашли относительно быстро, оказалось весьма удачным и, конечно же, должно было помочь полиции при расследовании.

Пятнадцатиметровую разницу в уровнях между озерами Веттерн и Бурен компенсируют пять шлюзов. Внизу, перед воротами первого шлюза, имеется волнолом, своеобразный мол, защищающий камеру от ударов волн, которые поднимает восточный ветер на озере Бурен. Когда в тот год весной возобновилось судоходство по каналу, дно между первым шлюзом и волноломом начало заносить илом. Судам с трудом удавалось маневрировать, а винты поднимали со дна густые желто-серые тучи ила и грязи. Стало ясно, что придется что-нибудь предпринимать, и уже в мае управление канала потребовало у администрации водных путей землечерпалку. Письмо путешествовало от одного беспомощного чиновника к другому, пока наконец кто-то не переслал его в управление морского судоходства. В управлении морского судоходства решили, что эту работу должна провести одна из землечерпалок администрации водных путей, а администрация водных путей придерживалась мнения, что землечерпалки находятся в ведении управления морского судоходства. В конце концов кто-то в отчаянии решил поручить все это дело дирекции порта в Норчёпинге, которая вернула письмо управлению морского судоходства, откуда его мгновенно переслали дальше в администрацию водных путей. Все кончилось тем, что кто-то поднял телефонную трубку и набрал номер одного инженера, специалиста по землечерпалкам. Коллеги за глаза называли его Грязнуля. Он как раз знал, что из пяти имеющихся землечерпалок только одна по габаритам сможет пройти через шлюзы, и что эта землечерпалка сейчас находится в рыбном порту Граварны. Утром пятого июля это плавучее средство прибыло в Буренсхульт, где немедленно стало объектом пристального наблюдения местной детворы и одного вьетнамского туриста.

Через час на палубе появился кто-то из управления канала и отдал экипажу необходимые распоряжения, что заняло некоторое время. Следующим днем была суббота, землечерпалку пришвартовали у волнолома, а экипаж разъехался на уик-энд по домам. Состав экипажа был обычным для этого типа землечерпалок: механик, он же рулевой и капитан в одном лице; экскаваторщик и помощник. Двое последних жили в Гётеборге и уехали домой вечерним поездом из Муталы, механик был из Накки, за ним на автомобиле приехала жена. В понедельник в семь утра все уже были на палубе и через час начали работу. Около одиннадцати трюм наполнился и землечерпалка выдвинулась на глубокое место, чтобы освободиться от груза. На обратном пути пришлось пропустить белый экскурсионный пароход, проплывающий по озеру Бурен в западном направлении. У поручней толпились иностранные туристы и с энтузиазмом махали мужчинам на землечерпалке, сохраняющим каменные выражения на лицах. Пароход с туристами медленно поднимался по шлюзам к Мутале и озеру Веттерн, и к полудню вымпел на его мачте исчез за воротами последней камеры. Примерно в половине второго землечерпалка продолжила чистку дна.

Была прекрасная погода, тепло, время от времени дул нежный ветерок, по небу плыли белые летние облачка. На берегах канала и на волноломе собралось много народу. Бóльшая часть загорала, кое-кто ловил рыбу, несколько человек глазели на землечерпалку. Ковш как раз набрал очередную порцию ила со дна озера Бурен и медленно выныривал из воды. Экскаваторщик автоматическими движениями двигал рычаги, механик пил кофе в каюте, а помощник стоял, опершись локтем о грязный поручень, и сплевывал в воду. Ковш медленно поднимался.

Когда он показался над поверхностью воды, какой-то мужчина на берегу встал и сделал несколько шагов к землечерпалке. Мужчина размахивал руками и что-то кричал. Помощник прислушался, но толком ничего не понял.

– В ковше кто-то есть! Остановитесь! Человек в ковше!

Помощник растерянно уставился на кричащего мужчину, потом посмотрел на ковш, который уже находился над трюмом и вот-вот должен был вывалить свое содержимое. Из ковша хлестала серо-грязная вода. В последнюю секунду экскаваторщик остановил его над трюмом. Наконец помощник заметил то, что еще раньше увидел мужчина на берегу. Между зубьями ковша торчала белая рука.

Прошло десять минут, каждая из которых была длинной и прозрачной, как стекло. Началось замешательство, на берегу кто-то снова и снова кричал:

– Ни к чему не прикасайтесь, ничего не трогайте до приезда полиции…

Механик вышел из каюты и приблизился к ковшу, потом вернулся в кабину и уселся за рычаги экскаваторщика. Он отвел стрелу и открыл ковш. Помощник и какой-то рыболов подхватили труп.

Это была женщина, она лежала на спине на расстеленной клеенке у самого края волнолома, а вокруг стояла испуганная толпа и смотрела на нее. В толпе были и дети, им не следовало бы это видеть, однако никто не решался их прогнать. Всех присутствующих объединяло нечто общее: они уже никогда не смогут забыть, как выглядела эта женщина.

Помощник экскаваторщика вылил на нее три ведра воды. Позже, когда полицейское расследование зайдет почти в тупик, многие будут вспоминать его за это недобрыми словами.

Женщина была голая, без всяких украшений. На груди и животе кожа более светлая: наверное, загорала в бикини. У нее был широкий таз и сильные бедра. Груди маленькие, чуть обвисшие, с большими темными сосками. От талии к бедру тянулся розоватый шрам, других шрамов и родимых пятен на гладкой коже не было. Руки и ноги маленькие, ногти не накрашены. Лицо опухло, трудно было представить себе, как она выглядела в действительности. Брови темные и густые, рот казался большим. Волосы черные, не очень длинные, облепили голову. Одна прядь обвилась вокруг шеи.

II

Мутала – типичный шведский городок средней величины. Он находится в Эстергётланде на северо-восточном берегу озера Веттерн и насчитывает 27.000 жителей. Самый высокий полицейский чин в городе – советник полиции, он же занимает должность общественного обвинителя. У него в подчинении имеется один комиссар полиции, возглавляющий службу охраны общественного порядка и уголовный розыск. Коллектив городской полиции, кроме них, состоит из старшего криминального ассистента девятнадцатого класса, шести детективов и одной женщины. Один из детективов обучен фотоделу, а если возникает необходимость в проведении медицинского обследования, полиция, как правило, привлекает кого-нибудь из городских врачей.

Через час после объявления тревоги бóльшая часть местной полиции уже находилась на волноломе в Буренсхульте, невдалеке от портового маяка. Вокруг трупа столпилось много народу, и команда землечерпалки уже не видела, что происходило дальше. Она оставалась на борту, а землечерпалка была пришвартована кормой к волнолому.

За полицейским оцеплением у пристани собралась огромная толпа, по крайней мере раз в десять больше, чем на волноломе. На противоположном берегу канала стояло несколько автомобилей, среди них четыре полицейских и одна санитарная машина с красным крестом на задних дверях. На подножке сидели двое мужчин в белых халатах и курили. Казалось, они единственные, кого совершенно не интересует толпа у маяка.

На краю волнолома врач уже укладывал сумку и одновременно разговаривал с комиссаром, невысоким седоватым мужчиной по фамилии Ларссон.

– Ну, пока что я могу сказать не очень много.

– Нам оставить ее лежать здесь?

– Об этом мне следовало бы скорее спросить у вас, – ответил врач.

– Вряд ли преступление совершено именно здесь.

– Хорошо, в таком случае пусть ее отвезут в морг. Я вам позвоню.

Врач закрыл сумку и ушел.

– Ольберг, – сказал комиссар, – проследи, чтобы перекрыли весь округ.

– Да, конечно.

Стоящий у маяка советник полиции не проронил ни слова. Он не имел привычки вмешиваться в расследование, пока оно еще находилось на начальной стадии. Однако по пути в город он сказал комиссару:

– Ужасные синяки.

– Гм.

– Будешь меня регулярно информировать. Ларссон не сделал попытки даже кивнуть.

– Поручаешь расследование Ольбергу?

– Ольберг хороший работник.

– Да, да, конечно.

Разговор закончился.

Они приехали, вышли из машины и разошлись по своим кабинетам.

Советник полиции позвонил окружному начальнику в Линчёпинге.

– Я подожду, пока мы будем знать больше, – сказал окружной начальник.

У комиссара состоялся краткий разговор с Ольбергом.

– Прежде всего нужно выяснить, кто она такая.

– Да, – сказал Ольберг.

Он пошел в кабинет, позвонил пожарным и попросил дать ему двух аквалангистов. Потом прочел дело о краже со взломом в припортовом квартале. Ну, тут скоро все выяснится. Ольберг встал и пошел в дежурную комнату.

– Есть заявление о том, что кто-либо пропал без вести?

– Нет.

– А в розыске никто не числится?

– Никого, похожего на нее, нет.

Ольберг вернулся в кабинет и принялся ждать.

Через пятнадцать минут зазвонил телефон.

– Придется произвести вскрытие, – сказал врач.

– Ее задушили?

– Думаю, что да.

– Изнасиловали?

– Вероятно.

Врач немного помолчал, потом добавил:

– Ну так как?

Ольберг грыз ноготь на указательном пальце. Он думал об отпуске, который должен был начаться в пятницу, и еще о том, в какой восторг от всего этого придет его жена.

Врач неправильно истолковал его молчание.

– Вас это удивляет?

– Нет, – сказал Ольберг.

Он положил трубку и зашел за Ларссоном. Вместе они отправились к советнику полиции.

Через десять минут советник полиции обратился в окружное управление с официальной просьбой о проведении судебно-медицинской экспертизы. Управление связалось с государственным институтом судебной медицины. Прозектором оказался семидесятилетний профессор. Он приехал ночным поездом из Стокгольма, прекрасно выспался и был в отличном настроении. Вскрытие профессор проводил восемь часов, практически без перерывов.

Закончив работу, он дал предварительное заключение: «Смерть наступила в результате удушения. Половые органы серьезно повреждены. Сильное внутреннее кровотечение».

На письменном столе Ольберга начали понемногу накапливаться разные документы, связанные с расследованием этого дела. Все можно было выразить одной фразой: на дне канала возле шлюзов в Буренсхульте обнаружен труп женщины.

Ни в городе, ни в соседних полицейских округах не было зарегистрировано заявлений, что кто-то пропал без вести. Никто, соответствующий описанию мертвой женщины, в розыске не значился.

III

Было четверть шестого утра, шел дождь. Мартин Бек долго и тщательно чистил зубы, чтобы избавиться от свинцового привкуса во рту, и ему показалось, что это удается.

Потом он застегнул воротничок рубашки, повязал галстук и удрученно посмотрел на свое лицо в зеркало. Пожал плечами и вышел в холл, а оттуда направился в комнату, где бросил страстный взгляд на модель учебного парусника, которую, пожалуй, даже чересчур долго собирал накануне вечером, и вошел в кухню.

Он ходил по квартире тихо, словно крадучись, отчасти по старой привычке, отчасти – чтобы не разбудить детей.

Уселся за кухонный стол.

– Газет еще нет?

– Почтальон никогда не приходит раньше шести, – ответила жена.

На дворе уже рассвело, однако небо было затянуто тучами, и в кухне царил полумрак. Жена не включила свет. Она говорила, что экономит.

Он открыл было рот, но так ничего и не сказал – разгорелась бы ссора, а для этого был неподходящий момент, ограничившись тем, что тихонько барабанил пальцами по столу и глядел на пустую чашку с орнаментом из синих розочек. На краю чашка была надколота, вниз тянулась рыжая трещина. Эта чашка провела с ними почти всю их супружескую жизнь. Больше десяти лет. Жена редко что-нибудь разбивает, и уж вовсе нет ничего, что нельзя было бы склеить. Самое удивительное, что дети тоже пошли в нее.

Неужели такие вещи передаются по наследству? Жена сняла с плиты кофейник и налила кофе.

– Может, тебе хочется поесть?

Он перестал барабанить по столу, пил осторожно, маленькими глоточками. Сгорбившись, с подавленным видом сидел за столом.

– Тебе следовало бы немного поесть, – сказала она.

– Ты ведь знаешь, что утром я не могу есть.

– Но ты должен поесть, – продолжила она. – Особенно, если учесть, какой у тебя желудок.

Он нащупал кончиками пальцев на своем лице несколько пропущенных волосков, которые не удалось сбрить; они были короткие и острые. Молча пил кофе.

– Я могла бы сделать хотя бы бутерброды, – сказала она.

Через пять минут он тихо поставил чашку, поднял глаза и посмотрел на свою жену.

На ней была нейлоновая ночная рубашка, а сверху – коричневый махровый халат. Она сидела, опершись локтями на стол и подперев ладонями подбородок. Его жена была блондинкой, со светлой кожей и круглыми, немного вытаращенными глазами. Брови она обычно красила, но за лето они выцвели и теперь были такими же светлыми, как и волосы. Она была старше его на пару лет, и, несмотря на то, что в последнее время начала полнеть, кожа у нее на шее уже увяла.

Еще до того, как двенадцать лет назад у них родилась дочь, она ушла из мастерской какого-то архитектора, а потом у нее уже не появлялось желания снова устроиться на работу. Когда сын пошел в школу, Мартин Бек предложил ей найти работу на неполный день, однако она считала, что это невыгодно. Кроме того, ей нравился комфорт, и существование просто в качестве домохозяйки вполне ее устраивало.

Мартин Бек встал и задвинул под стол синюю табуретку. Он по-прежнему все делал бесшумно. Подошел к окну, за которым моросил дождь.

За автостоянкой под травянистым склоном тянулась автострада, блестящая и пустынная. В высотных домах на холме за станцией метро кое-где светились окна. В низком сером небе кружилось несколько чаек, кроме них нигде не было ни души.

– Куда ты едешь? – спросила она.

– В Муталу.

– Надолго?

– Не знаю.

– Из-за той девушки?

– Да.

– Как ты думаешь, это займет много времени?

– Я знаю об этом столько же, сколько и ты. Не больше того, что было в газетах.

– А почему ты должен ехать поездом?

– Все уехали вчера. Я сначала вообще не должен был этим заниматься.

– Естественно, они обращаются с тобой как всегда. Он глубоко вздохнул и посмотрел в окно. Казалось, дождь понемногу прекращается.

– Где ты будешь жить?

– В городской гостинице.

– А кто будет работать с тобой?

– Колльберг и Меландер. Я уже сказал тебе, что они уехали вчера.

– На автомобиле?

– Да.

– А тебе придется трястись во втором классе?

– Да.

Стоя к ней спиной, он слышал, как она встает и ополаскивает чашку с синими розочками и надколотым краем.

– Мне нужно на этой неделе заплатить за электричество и занятия ребенка верховой ездой в манеже.

– Может, тебе хватит денег?

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу снимать с книжки.

– Да, я забыл.

Он вынул из кармана бумажник и открыл его.

Вытащил банкнот в сто крон, посмотрел на него, сунул обратно и вернул бумажник в карман.

– Я ужасно не люблю снимать деньги с книжки, – вздохнула она, – стоит только снять один раз и это будет началом конца.

Он снова вытащил сотенную, сложил ее, повернулся и положил на кухонный стол.

– Я упаковала тебе чемодан, – сказала она.

– Спасибо.

– И помни о своем горле. Погода в это время года коварная, особенно по ночам.

– Да.

– А этот отвратительный пистолет ты, конечно, потащишь с собой?

«Нет… да, сегодня как и всегда», – подумал Мартин Бек.

– Чему ты улыбаешься? – спросила она.

– Да так, ничему.

Он пошел в комнату, открыл ящик секретера и взял пистолет. Сунул его во внутренний карман на крышке чемодана и закрыл чемодан.

Это был обыкновенный девятимиллиметровый браунинг модели 07, которые изготовляют по лицензии на оружейном заводе в Хускварне. Оружие не из лучших, Кроме того, стреляет Бек очень плохо.

Он вышел в прихожую и надел непромокаемый плащ. Молча стоял с черной шляпой в руке.

– Ты не попрощаешься с Рольфом и малышкой?

– Называть двенадцатилетнюю девушку малышкой смешно.

– Мне так нравится.

– Зачем их будить… Они ведь знают, что я уезжаю. Он надел шляпу.

– Ну пока. Я позвоню.

– Пока. Следи за собой.

Он ждал на платформе поезд и думал о том, что нет ничего страшного, что ему приходится уезжать из дому, хотя он и не успел доделать паруса на модели учебного парусника.

Мартин Бек не был начальником отдела расследования убийств, и даже во сне никогда не представлял себе, что когда-нибудь может им стать. Более того, иногда он серьезно сомневался, удастся ли ему вообще дотянуть до комиссара полиции, хотя помешать ему в этом могла лишь собственная смерть или тяжелый служебный проступок. Он был старшим криминальным ассистентом и уже восемь лет работал в отделе расследования убийств. Многие считали его самым способным следователем во всей Швеции.

Половину всей своей жизни Мартин Бек прослужил в полиции. В возрасте двадцати одного года он начал службу в полицейском участке округа Якоб в центре Стокгольма. Прослужив шесть лет патрульным в разных полицейских округах Стокгольма, выдержал экзамен в полицейскую школу. Он был одним из лучших учеников и по окончании курса стал криминальным ассистентом. Тогда ему было двадцать восемь лет.

Годом раньше у него умер отец. Чтобы иметь возможность помогать матери, Мартин Бек съехал с комнаты в округе Клара в центре города и вернулся в квартиру своих родителей в Сёдермальме, откуда до центра было намного дальше. В то лето он познакомился со своей женой. Она вместе с подругой снимала домик на одном из островков в морском заливе недалеко от Стокгольма, а он в один прекрасный день случайно причалил там на своей байдарке. Она ему очень понравилась, и осенью, когда они уже ждали ребенка, в ратуше состоялась свадьба и Бек переехал в ее квартиру на острове Кунгсхольмен.

Когда дочке исполнился годик, от веселой, живой девушки, в которую он влюбился, уже почти ничего не осталось, и их супружеская жизнь понемногу стала серой и будничной.

Мартин Бек сидел на диванчике из зеленой кожи, которой обтянуты сиденья в поездах стокгольмского метро, и смотрел в залитое дождем окно, тупо и неприязненно размышлял о своей супружеской жизни, но когда понял, что начинает себя жалеть, тут же вытащил из кармана газету и попытался сосредоточиться на передовице.

Он выглядел уставшим, серый утренний свет отбрасывал на его загорелое лицо мертвенную тень. У него было худое лицо, высокий лоб и могучий подбородок. Губы под коротким прямым носом длинные и узкие, от их уголков тянулись две глубокие морщины, а при улыбке были видны белые здоровые зубы. Темные прямые волосы зачесаны гладко назад, они еще не начали седеть. Голубые глаза смотрели открыто и спокойно. Он был худощав, не очень высок и слегка сутулился. Некоторым женщинам он очень нравился, но большинству его внешность казалась самой рядовой. Одевался он не броско, а скорее даже чересчур скромно.

Воздух в вагоне был неподвижный и затхлый; Беку казалось, что его желудок как бы плавает в воде, – в метро это случалось с ним достаточно часто. Когда поезд подъехал к станции, откуда надо было подниматься на Главный вокзал, Бек уже стоял в дверях с чемоданом в руке. Он не любил ездить в метро, но к автомобилям чувствовал еще большее отвращение и, когда у него была хорошая тихая комната в центре города, ему совсем не нужно было пользоваться этим видом транспорта.

Скорый поезд в Гётеборг отъезжал с Главного вокзала в половине восьмого. Мартин Бек специально пролистал всю газету, но об убийстве не нашел ни слова. Он вернулся к рубрике «Культура» и начал читать статью об антропософе Рудольфе Штейнере[1], но еще в городе уснул над ней. Проснулся он вовремя и успел пересесть в Халльсберге. Свинцовый привкус во рту появился снова, Бек выпил три стакана воды, но избавиться от него так и не смог.

В Муталу он приехал в половине одиннадцатого, дождь уже прекратился. Бек был здесь впервые; в вокзальном киоске он купил пачку сигарет «Флорида», местную газету и поинтересовался, как пройти к городской гостинице.

Гостиница находилась на главной городской площади, в нескольких кварталах от вокзала. Короткая прогулка немного взбодрила Бека. В гостинице он вымыл руки и выпил бутылку минеральной воды, которую купил у швейцара. Несколько минут стоял у окна и разглядывал площадь со статуей, изображающей, как ему казалось, очевидно, Балтазара фон Платена.[2] Потом он направился в полицейский участок. Плащ надевать не стал, потому что участок находился на противоположной стороне улицы.

У входа он назвал свое имя дежурному, и тот направил его в кабинет на первом этаже. На двери висела табличка с надписью «Ольберг».

Мужчина, сидящий за письменным столом, был широкоплечий, коренастый, уже начавший лысеть. Синий пиджак он повесил на спинку стула и пил кофе из бумажного стаканчика. На краю полной окурков пепельницы медленно догорала сигарета.

У Мартина Бека была привычка проскальзывать в дверь незаметно, что многим действовало на нервы. Некоторые коллеги утверждали, что он обладает умением оказываться в комнате одновременно со стуком снаружи в закрытую дверь.

Мужчина за письменным столом тоже казался несколько ошеломленным, он поставил бумажный стаканчик на стол и поднялся.

– Меня зовут Ольберг.

Он вел себя выжидательно. Мартин Бек видел это и знал, почему он так поступает. Бек – специалист из Стокгольма, а мужчина за столом провинциальный полицейский, который не знает, как себя дальше вести. Последующие две минуты могут оказаться решающими для их дальнейшего сотрудничества.

– Не возражаешь, если мы будем на ты? Как тебя зовут по имени? – спросил Мартин Бек.

– Гуннар.

– Чем занимаются Колльберг и Меландер?

– Не имею понятия. Вернее, не помню.

– Они, наверное, выглядели так, словно собирались разделаться с этим делом в два счета?

Ольберг пригладил редеющие волосы, потом криво ухмыльнулся и сел во вращающееся кресло.

– Примерно так, – кивнул он. Мартин Бек уселся напротив, вынул сигареты и положил их перед собой на стол.

– Ты выглядишь уставшим, – сказал он.

– У меня накрывается отпуск.

Ольберг опорожнил бумажный стаканчик, смял его и бросил под стол, ухитрившись при этом попасть в корзину.

На письменном столе был ужасный беспорядок. Mаpтин Бек вспомнил свой собственный стол в полицейском участке округа Кристинеберг. Тот выглядел совершенно по-другому.

– Ну, – сказал Бек, – есть какие-нибудь новости?

– Абсолютно никаких, – ответил Ольберг. – Прошла уже неделя, а нам по-прежнему не известно ничего, кроме того, что сказали врачи.

По старой привычке он перешел на официальный тон.

– Смерть наступила в результате удушения. Имеются признаки грубого изнасилования. Преступник очень жестокий. Возможно, сексуальный маньяк.

Мартин Бек рассмеялся и встретил недоумевающий взгляд Ольберга.

– Ты сказал: «Смерть наступила…» Я тоже иногда так выражаюсь. Что ни говори, а нам все-таки приходится писать слишком много официальных служебных документов.

– Это плохо. – Ольберг вздохнул и почесал голову. – Мы выловили ее восемь дней назад, – сказал он, уставившись в стол, – и до сих пор не продвинулись ни на сантиметр. Не знаем, кто она такая, у нас нет ни одного подозреваемого и нам не известно, где это произошло. Мы не нашли ничего, что бы имело к ней хотя бы какое-нибудь отношение, абсолютно ничего.

IV

– Смерть наступила в результате удушения, – повторил Мартин Бек.

Он сидел за столом и рассматривал фотографии, которые Ольберг выгреб из кучи бумаг. На фотографиях были изображены шлюз, труп на клеенке и на столе в морге.

Мартин Бек положил фотографию, которую держал и руке, перед Ольбергом и сказал:

– Нужно обрезать и немного подретушировать это фото, здесь она выглядит получше. Потом придется обойти один дом за другим. Если она местная, должен же кто-нибудь ее узнать. Сколько человек ты можешь для этого выделить?

– Максимум троих, – сказал Ольберг. – Нас тут слишком мало. Трое в отпуске, а один в больнице со сломанной ногой. Кроме советника полиции, Ларссона и меня, в полицейском участке восемь человек.

Он посчитал на пальцах.

– Да, в том числе одна женщина. К тому же кто-то должен заниматься и текущими делами.

– В худшем случае нам придется тоже подключиться. Это займет кучу времени. Кстати, а как тут у вас обстоят дела с разными извращенцами, маньяками?

Ольберг задумчиво постукивал по зубам карандашом. Потом он выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда лист бумаги.

– Одного мы допросили. Его задержали позавчера в Линчёпинге, но у него есть алиби на всю неделю. Это донесение от Блумгрена, он занимался всеми лечебницами.

Бумагу Ольберг положил в зеленую папку.

Минуту они сидели молча. У Мартина Бека начал побаливать желудок, он вспомнил вечные разговоры жены о регулярном питании. Вот уже почти двадцать четыре часа, как он ничего не ел.

Воздух в кабинете был тяжелым, почти осязаемым. Ольберг встал и открыл окно. Где-то рядом работало радио, и они услышали сигналы точного времени.

– Час дня, – сказал Ольберг. – Если хочешь есть, я могу попросить, чтобы нам что-нибудь принесли. Лично я голоден, как волк.

Мартин Бек кивнул, и Ольберг поднял трубку. Через минуту раздался стук в дверь, вошла девушка в синем халатике и красном фартуке и принесла поднос с едой.

Мартин Бек съел бутерброд с ветчиной и выпил несколько чашек кофе.

– Как, по твоему мнению, она туда попала? – спросил он.

– Не знаю. Днем у шлюзов всегда много народу, вряд ли это могло произойти средь бела дня. Возможно, ее бросили в воду с берега или волнолома, а завихрения от пароходных винтов утащили ее дальше от берега. Ее могли сбросить в воду и с судна.

– Какие суда проплывают через эти шлюзы? Небольшие грузовые суда и частные яхты?

– Яхты тоже, но их немного. В основном грузовые. Пароходы. Ну и, естественно, экскурсионные пароходики «Диана», «Юнона» и «Вильгельм Там».[3]

– Может, поедем к шлюзам? – предложил Мартин Бек.

Ольберг встал, взял отобранную Беком фотографию и сказал:

– Поедем. По дороге я отдам это фото в лабораторию.

Было уже почти три часа, когда они вернулись из Буренсхульта. В шлюзах было оживленное движение, и Мартин Бек предпочел остаться на берегу, чтобы, среди отдыхающих и рыбаков, наблюдать за судами.

Он поговорил с экипажем землечерпалки, побывал на самом конце волнолома и долго разглядывал шлюз. По озеру Бурен шла галсами яхта с маленьким парусом, и Бек сразу с тоской вспомнил свою байдарку, которую продал несколько лет назад. На обратном пути в город он молча сидел в автомобиле и вспоминал, как в доброе старое время летом уезжал из Стокгольма в морской залив и плавал между островами.

У Ольберга на столе уже лежало восемь свежих копий из фотолаборатории. Фотограф отретушировал снимок, и лицо девушки выглядело так, словно она живая. Ольберг просмотрел фотоснимки, четыре копии положил в зеленую папку и кивнул.

– Хорошо, я дам их ребятам, и они сразу смогут этим заняться.

Когда он через минуту вернулся, Мартин Бек стоял у стола и поглаживал пальцем кончик носа.

– Мне нужно позвонить, – сказал он.

– Можешь зайти в кабинет в конце коридора.

Этот кабинет был больше, чем у Ольберга, с двумя окнами. Здесь стояли два письменных стола, пять стульев, два металлических ящика и маленький столик со старой, видавшей виды пишущей машинкой.

Мартин Бек сел за один из столов, положил перед собой сигареты и спички, открыл зеленую папку и стал просматривать документы. Ему не удалось выудить из них больше того, что он уже знал из разговора с Ольбергом.

Через полтора часа у него кончились сигареты. За это время он позвонил в несколько мест без всякого результата и поговорил с советником полиции и комиссаром Ларссоном; оба выглядели уставшими и подавленными. В тот момент, когда он сминал в руке пустую коробку из-под сигарет, позвонил Колльберг.

Через десять минут они встретились в гостинице.

– Ну и задал ты нам работенку. Хочешь кофе?

– Нет, спасибо. Чем ты занимался с утра?

– Побывал в редакции местной газеты и поговорил с одним редактором в Буренсберге. Он был убежден, что держит в руках сенсацию. Дело в том, что в Буренсберге десять дней назад должна была приступить к работе на новом месте одна девушка из Линчёпинга, однако она так и не появилась. Похоже, накануне она выехала из Линчёпинга и с тех пор как в воду канула. Однако никого эти не встревожило, так как известно, что она особа ненадежная. Тот газетчик знаком с ее шефом и решил провести собственное расследование, однако ему не пришло в голову поинтересоваться, как, собственно, выглядит эта девушка. Я поинтересовался; естественно, это не она. Это толстая блондинка, она еще не объявилась. Так и потратил целый день.

Он вытянул ноги, оперся на спинку стула и принялся ковыряться зубочисткой во рту.

– А чем мне заниматься теперь?

– Ольберг отправил своих людей поговорить с местными жителями, будет неплохо, если ты им поможешь. Когда появится Меландер, мы все обсудим с господином советником и Ларссоном. Зайди к Ольбергу, он скажет, что ты должен делать.

Колльберг допил кофе и встал.

– Ты тоже идешь? – спросил он.

– Нет, не сейчас. Скажи Ольбергу, что он найдет меня в гостинице, если что-нибудь понадобится.

В гостиничном номере Мартин Бек снял пиджак, разулся, развязал галстук и уселся на постель.

Погода улучшилась, на небе были редкие белые облачка. Комнату освещало послеполуденное солнце.

Мартин Бек встал, приоткрыл окно и задернул тонкие занавески, затем прилег на постель, засунул ладони под голову.

Думал он о девушке, лежавшей в иле озера Бурен.

Он закрыл глаза и увидел ее перед собой такой, какой она была на фотографии. Голая, узкие плечи и черные волосы, обвившиеся вокруг шеи.

Кто она, о чем думала, как жила? С кем встречалась?

Она была молодая и – в этом он был уверен – красивая. Наверняка она кому-то нравилась. Кто-то был близок с ней, а теперь думает о том, что с ней что-то случилось. Должны ведь быть у нее друзья, коллеги, родственники, возможно, братья или сестры. Никто, тем более молодая, красивая женщина, не может быть настолько одинокой, что ее отсутствие останется совершенно незамеченным и не встревожит ни одного человека.

Мартин Бек долго думал над тем, почему ее никто не разыскивал. Ему было жаль эту девушку, потому что никто не заметил ее исчезновения, и он не понимал почему. Возможно, она сказала, что куда-то уезжает? В этом случае может пройти много времени, прежде чем люди задумаются, не случилось ли с ней что-нибудь. Все дело в том, когда это произойдет.

V

Была половина двенадцатого дня, Мартин Бек находился в Мутале третьи сутки. С самого раннего утра он уже работал, хотя, насколько он мог судить, все это было ни к чему. Сейчас Мартин Бек сидел за маленьким письменным столом и перелистывал записную книжку. Несколько раз он протягивал руку к телефону: ему казалось, что надо бы позвонить домой, но каждый раз это как-то не получалось.

Не получалось вообще ничего.

Он взял шляпу, запер дверь и медленно спустился вниз по лестнице. Диванчики в холле гостиницы полностью оккупировали газетчики, на полу лежали две сумки с кинокамерами и два перевязанных ремнями штатива. У входа, стоя под стенкой, курил один из фотографов. Фотограф был молод, сигарета торчала у него изо рта, он поднял фотоаппарат к глазам и глядел в видоискатель.

Проходя мимо газетчиков, Мартин Бек опустил шляпy на лоб, ссутулился еще больше чем обычно и ускорил шаг. Сделал он это чисто автоматически, однако было здесь и что-то театральное. Один из журналистов спросил с неожиданно кислым видом:

– Послушайте, так сегодня вечером состоится ужин с отделом расследования убийств или нет?

Мартин Бек что-то пробормотал, сам не зная что, и направился к выходу. Еще не успев открыть дверь, он услышал слабый щелчок: фотографу все-таки удалось сделать снимок.

Он вышел из гостиницы и почти побежал по тротуару, но как только исчез из поля зрения журналистов, в нерешительности остановился и простоял секунд десять. Бросил окурок в водослив у тротуара, пожал плечами и направился к такси. Откинувшись на заднем сиденье, тер правым указательным пальцем кончик носа и украдкой посматривал в сторону гостиницы. Из-под полей шляпы он видел газетчика, который в холле обратился к нему с вопросом. Теперь этот репортер стоял у входа и смотрел на такси. Продолжалось это не больше минуты, потом он тоже пожал плечами и вернулся в гостиницу.

Пресса и сотрудники отдела расследования убийств частенько жили под одной крышей, и когда полиции везло и расследование быстро заканчивалось, устраивали, как правило, общий ужин, во время которого в основном пили пиво. Со временем это стало своеобразной традицией. Мартину Беку она не слишком была по душе, однако большинство его коллег придерживались иного мнения.

Хотя двухдневное пребывание в Мутале ничего не дало, однако в городе Бек уже кое-как ориентировался; по крайней мере, знал названия улиц. Престгатан, Дроттнинггатан, Остермальм, Буренсгатан, и вот он уже на месте. Попросил водителя остановиться у моста, расплатился и вышел из машины. Подошел к перилам моста, облокотился на них и посмотрел вниз на канал с крутыми зелеными берегами, похожими на лестницы. Внезапно он вспомнил, что забыл попросить шофера написать в квитанции, откуда и куда тот его вез. Если вписать самому, могут возникнуть неприятности с бухгалтерией. Лучше всего впечатать на пишущей машинке, это обычно вызывает доверие.

Он все еще размышлял над этим, идя по тропинке на северном берегу канала к расположенному ниже озеру Бурен.

Утром несколько раз шел дождь, воздух был свежим и чистым. Мартин Бек остановился на крутом склоне, сделал глубокий вдох и почувствовал влажный аромат луговых цветов и мокрой травы. Этот запах напомнил ему детство, когда сигаретный дым, вонь выхлопов и аллергическая слизистая еще не лишили его обоняния. О своем детстве он вспомнил как об очень далеком прошлом.

Мартин Бек миновал все пять шлюзов и пошел дальше вдоль пристани. Между волноломом и первой шлюзовой камерой собралось несколько небольших судов, а на озере Бурен плавала пара яхт. Метрах в пятидесяти от конца мола громыхала и пыхтела землечерпалка. Над ней, как дозорные, большими кругами лениво летали несколько чаек. Видно было, как они вытягивают головы то в одну, то в другую сторону, напряженно ожидая, что поднимет со дна ковш. Бдительность и наблюдательные способности чаек были достойны удивления, так же как их терпение и оптимизм. Они напоминают Колльберга и Меландера, подумал Мартин Бек. Дойдя до конца волнолома, он остановился. Так, значит, она лежала здесь. По крайней мере, здесь положили обезображенное тело на клеенку, практически на всеобщее обозрение. Через несколько часов двое санитаров с носилками увезли ее, а еще через некоторое время один пожилой господин, специалист по таким делам, разрезал тело и копался в нем, а потом зашил для приличия; наконец все кончилось в холодильнике морга. Сам Мартин Бек мертвого тела не видел. Что ж, спасибо хотя бы за это.

Он вдруг осознал, что стоит, заложив руки за спину, и покачивается с пятки на носок и обратно. Это была его старая привычка, приобретенная еще в давние времена патрульной службы, ужасная привычка, от которой он никак не мог избавиться. Он стоял и смотрел себе под ноги на серый волнолом, с которого дождь давно смыл меловые линии, нанесенные в первые минуты расследования. Очевидно, он стоял долго, потому что вокруг произошли кое-какие изменения. Появилось и быстро приближалось белое экскурсионное судно. Когда оно проходило мимо землечерпалки, с палубы на нее уставились несколько объективов. Механик, в свою очередь, вышел из рубки и сфотографировал судно. Мартин Бек провожал судно взглядом и заметил несколько отталкивающих подробностей. У суденышка были красивые гладкие линии, но мачту обрезали, а вместо высокой, прямой трубы поставили какую-то странную жестянку, напоминающую шляпу. Внутри судна, где должна была ритмично работать почтенная паровая машина, урчало нечто, по всей вероятности, представляющее из себя обычный дизель. На палубе толпились туристы, почти все пожилые или среднего возраста, и почти у всех на головах были соломенные шляпы с цветными ленточками.

Теплоход назывался «Юнона». Бек вспомнил, что ему рассказывал Ольберг при их первой встрече.

На волноломе и по берегам канала постепенно собралось много людей. Некоторые ловили рыбу, другие загорали, но большинство наблюдало за теплоходом. Впервые за несколько часов у Мартина Бека появилась потребность что-то сказать.

– Он всегда проплывает здесь в это время?

– Ага, когда идет из Стокгольма. Сейчас у нас… Да, половина первого. Тот, что идет в противоположном направлении, проплывет позже, после четырех. Они встречаются в Вадстене, там же и причаливают.

– Так много народу, я имею в виду здесь, на берегу.

– Они приходят посмотреть на судно.

– И их всегда так много?

– Как правило.

Мужчина, с которым разговаривал Бек, вынул изо рта трубку и сплюнул в воду.

– Развлечение все-таки, – обронил он. – Стоять и глазеть на туристов.

Возвращаясь вдоль канала, Мартин Бек еще раз прошел мимо маленького экскурсионного теплохода. Он мирно покачивался в третьей шлюзовой камере. Часть туристов сошла на берег, одни фотографировали судно, другие сгрудились вокруг киоска на берегу, покупали вымпелы, открытки и пластмассовые сувениры, наверняка изготовленные в Гонконге.

Мартин Бек не стал убеждать себя в том, что у него мало времени, и привычное уважение к государственному бюджету заставило его вернуться в город автобусом.

Журналистов в холле гостиницы уже не было. У портье никаких сообщений для Бека не оказалось. Он поднялся к себе в номер и сел за стол у окна с видом на площадь. Собственно, следовало бы сходить в полицию, но он уже был там дважды этим утром.

Через полчаса он позвонил Ольбергу.

– Это ты? Хорошо, что ты позвонил. Приехал окружной начальник.

– Ну и что?

– В шесть он хочет устроить пресс-конференцию. Сильно озабочен.

– В самом деле?

– Он хочет, чтобы ты там тоже присутствовал.

– Хорошо, я приду.

– Ты приведешь Колльберга? Я не успел ему сказать.

– Где Меландер?

– Отправился с моими ребятами проверить одно заявление, которое мы получили.

– Что-то серьезное?

– Не очень.

– А все-таки…

– Нет. Окружной начальник побаивается журналистов. Извини, у меня тут звонит второй телефон.

– Хорошо, до встречи.

Мартин Бек угрюмо докурил сигарету. Потом посмотрел на часы и вышел в коридор. Остановился у третьей двери, постучал и по привычке беззвучно и быстро скользнул внутрь.

Колльберг лежал на постели и читал вечерний выпуск газеты. Он был в носках, без пиджака и с расстегнутым воротничком рубашки. Служебный пистолет валялся на ночном столике, завернутый в галстук.

– Да, сегодня мы уже скатились на двенадцатую страницу, – рассмеялся он. – Нелегко им, бедняжкам.

– Кому?

– Репортерам. «Мрачной тайной покрыто дьявольское убийство молодой женщины в Мутале. Не только местная полиция, но и опытные столичные детективы из отдела расследования убийств бродят в кромешной тьме». Hе понимаю, кому все это нужно.

Колльберг был толстый, выглядел беззаботным и дружелюбным, что уже привело многих к роковым ошибкам.

– «Сначала создалось впечатление, что речь идет о рядовом преступлении, однако потом оказалось, что все не так просто. Отдел расследования убийств слишком скупо информирует, однако известно, что он разрабатывает несколько версий. Голая красавица в озере Бурен…» Да идите вы знаете куда…

Он быстро дочитал статью и бросил газету на пол.

– О Господи, красавица. Обыкновенная девушка с ногами в форме буквы X, большим задом и маленькой грудью.

Мартин Бек поднял газету и рассеянно ее перелистывал.

– Что ты делал после обеда?

– А ты как думаешь? Ходил по домам. Допросил пятнадцать человек и чуть не свихнулся. Каждый говорит что-то другое, никто ничего толком не видит. Один начинает рассказывать, что видел в доме одноглазую кошку, другому мерещатся сразу три трупа и бомба с часовым механизмом. Никто ничего не знает.

Мартин Бек ничего не сказал. Колльберг вздохнул.

– Неплохо было бы иметь для такого дела бланки, – заявил он. – Мы бы могли сэкономить восемьдесят процентов времени.

– Гм.

Мартин Бек рылся в карманах.

Я некурящий, как тебе известно, – ехидно ухмыльнулся Колльберг.

– Через полчаса окружной начальник собирает пресс-конференцию. Хочет, чтобы мы тоже присутствовали.

– О Господи, ну и цирк предстоит! Он показал на газету и сказал:

– А что, если мы сами начнем задавать вопросы газетчикам? Тут вот один уже четыре дня утверждает, что утром преступника арестуют. А девушка выглядит попеременно то как Анита Экберг, то как Софи Лорен.

Он сел на постель, застегнул воротничок рубашки и начал обуваться.

Мартин Бек подошел к окну.

– Сейчас пойдет дождь.

– Я бы не сказал, что меня это удивит. – Колльберг зевнул.

– Ты устал?

– Я спал сегодня два часа. Лунной ночью пришлось прогуливаться в лесочке и искать того типа, который сбежал из психиатрической больницы.

– Ага, понятно.

– Ну вот. И только после того, как мы пробродили там почти семь часов, нам решили сообщить, что наши дорогие коллеги из округа Клара задержали его позавчера вечером в Стокгольме у самого королевского дворца.

Колльберг надел пиджак и положил пистолет в карман. Он быстро взглянул на Мартина Бека и покачал головой.

– Ты тоже сегодня какой-то грустный. Что-то случилось?

– Ничего особенного.

– В таком случае, вперед. Вся пресса мира ждет нас.

В кабинете, где должна была проходить пресс-конференция, уже собралось около двадцати репортеров. Кроме них, здесь присутствовали окружной начальник, советник полиции и Ларссон, а также телеоператор с двумя софитами. Ольберг отсутствовал. Окружной начальник сидел за столом и задумчиво рылся в каких-то папках. Остальные большей частью стояли. Стульев не хватало. Все одновременно разговаривали. Комната была маловата, воздух ухудшался с каждой минутой. Мартин Бек ненавидел давку и пристроился у стенки так, чтобы оказаться не среди тех, кто станет задавать вопросы, но и не с теми, кто должен будет на эти вопросы отвечать.

Прошло несколько минут, окружной начальник повернулся к советнику полиции и что-то ему сказал. Советник в свою очередь повернулся к Ларссону и произнес прекрасным суфлерским шепотом, который перекрыл шум всех разговоров в комнате:

– Черт возьми, где Ольберг?

Ларссон поднял телефонную трубку, и через сорок секунд примчался Ольберг. Глаза у него были красные, он вспотел и еще в дверях воевал с пиджаком, не успев в спешке его надеть.

Окружной начальник встал и слегка постучал по столу авторучкой. Это был долговязый красавчик, одетый с легкой претензией на элегантность.

– Господа, мне очень приятно, что на нашу импровизированную пресс-конференцию прибыло так много представителей прессы, а также других средств массовой информации, радио и телевидения.

Он слегка поклонился телеоператору, наверняка единственному из всех, кого он узнал.

– С удовлетворением могу заявить, что об этом трагическом и… я бы сказал, деликатном событии вы писали в соответствующем духе. К сожалению, имеются и исключения – погоня за сенсациями, ненужные домыслы, в то время как речь идет о таком… деликатном деле, как…

Колльберг зевнул во весь рот и даже не попытался прикрыться рукой.

– Все вы понимаете, что эта информация – надеюсь, мне не придется в дальнейшем это подчеркивать, – в высшей степени деликатная и…

С противоположной стороны переполненного кабинета Ольберг глядел на Мартина Бека голубыми глазами, полными меланхолии и понимания.

– …и именно поэтому… вопросы должны быть особо… деликатными.

Окружной начальник все говорил и говорил. Мартин Бек заглядывал через плечо репортеру, сидящему перед ним, и видел, как у того в блокноте вырастает огромная разукрашенная звезда. Телеоператор вяло висел на своем штативе.

– …а мы не будем и не хотим скрывать, что будем благодарны за любую помощь в расследовании этого… деликатного дела. Если быть кратким, мы хотим, чтобы нам подал руку помощи наш великий детектив – общественность, как выражаемся мы в полиции.

Колльберг зевал. Ольберг, казалось, вот-вот придет в отчаяние.

Мартин Бек принялся рассматривать присутствующих. Трех журналистов он знал, это были пожилые люди из Стокгольма; через минуту он узнал еще несколько человек. Большинство журналистов были людьми молодыми.

– Господа, результаты всего расследования вплоть до настоящей минуты полностью в вашем распоряжении, – заключил наконец окружной начальник и сел.

Больше ему, очевидно, сказать было нечего. На вопросы сначала отвечал Ларссон. Бóльшую часть вопросов задавали три молодых репортера, все время перебивая отвечающего и друг друга. Мартин Бек обратил внимание, что большинство журналистов сидит молча и вообще не делает никаких записей. Он подумал, что их отношение к людям, проводящим расследование, основано на понимании и сочувствии. Фотографы зевали. В комнате из-за табачного дыма уже почти ничего не было видно.

Вопрос: Почему до сих пор не было ни одной пресс-конференции?

Ответ: Сотрудники, ведущие расследование, очень перегружены. Кроме того, публикация некоторых подробностей могла бы затруднить расследование.

Вопрос: Будет ли кто-либо арестован в ближайшее время?

Ответ: Не исключено, однако на данной стадии, к сожалению, мы не можем сказать ничего определенного.

Вопрос: Имеется ли у вас какая-нибудь версия?

Ответ: Мы можем сказать лишь то, что расследование идет точно по плану.

(После этой ошеломляющей серии полуправды комиссар уставился на окружного начальника, однако тот сосредоточенно изучал свои отполированные ногти.)

Вопрос: Некоторых из моих коллег подвергли критике. Полиция полагает, что эти коллеги умышленно или неумышленно исказили факты?

(Этот вопрос задал репортер с буйным воображением, чьи статьи произвели столь глубокое впечатление на Колльберга.)

Ответ: К сожалению, да.

Вопрос: Не произошло ли это потому, что полиция оставила нас, журналистов, без какой-либо достоверной информации? Причем сделала это нарочно, чтобы эту информацию мы добывали сами?

Ответ: Гм, гм.

(Некоторые менее болтливые репортеры начали уже проявлять признаки отвращения к происходящему.)

Вопрос: Вы идентифицировали жертву?

(Комиссар Ларссон быстро взглянул на Ольберга и предоставил право ответа ему. Потом сел и демонстративно вынул из кармана сигару.)

Ответ: Нет.

Вопрос: Можно ли предположить, что она из Муталы или окрестностей?

Ответ: Нет, вряд ли.

Вопрос: Почему?

Ответ: Потому, что в этом случае мы бы наверняка смогли установить ее личность.

Вопрос: Только ли по этой причине вы полагаете, что она приезжая?

(Ольберг тупо уставился на комиссара, тот целиком был поглощен своей сигарой.)

Ответ: Да.

Вопрос: Дал ли какие-либо результаты осмотр дна озера и волнолома?

Ответ: Мы обнаружили целый ряд предметов.

Вопрос: Имеют ли эти предметы связь с преступлением?

Ответ: На это трудно ответить.

Вопрос: Сколько лет было жертве?

Ответ: Двадцать пять-тридцать.

Вопрос: Можете ли вы уточнить, сколько времени она уже была мертва, когда ее обнаружили?

Ответ: На это тоже нелегко ответить. От трех до пяти дней.

Вопрос: Вы предоставили для публикации в газетах словесный портрет. Нельзя ли получить более точный словесный портрет, более определенный?

Ответ: Он у нас имеется, пожалуйста. У нас также есть отретушированная фотография лица. Мы будем вам обязаны, если вы сможете ее опубликовать.

(Ольберг взял со стола листы бумаги и начал их раздавать. Воздух в помещении был тяжелый и влажный.)

Вопрос: На теле были какие-нибудь особые приметы?

Ответ: Насколько нам известно, нет.

Вопрос: Вы в этом уверены?

Ответ: Совершенно точно, на теле особых примет не было.

Вопрос: Обследование зубов дало что-нибудь?

Ответ: Зубы были здоровые.

(Наступила неловкая пауза. Мартин Бек заметил, что сидящий впереди него репортер пытается улучшить свою звезду.)

Вопрос: Что дал опрос жителей?

Ответ: Материалы в данный момент находятся в стадии обработки.

Вопрос: Можно ли предположить, что труп бросили в воду где-то в другом месте и к волнолому его принесло течением?

Ответ: Вряд ли.

Вопрос: Можно ли в таком случае сказать, что полиции предстоит расследовать идеальное преступление?

На этот вопрос ответил окружной начальник:

– Любое преступление вначале кажется идеальным.

На этом пресс-конференция закончилась. Когда Мартин Бек выходил из комнаты, его догнал один из пожилых репортеров, взял за рукав и спросил:

– Вы в самом деле ничего не знаете?

Мартин Бек покачал головой. В кабинете Ольберга двое сотрудников обрабатывали материалы опроса жителей.

Колльберг подошел к столу, несколько секунд глядел на протоколы опроса, потом пожал плечами.

Пришел Ольберг. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула, потом повернулся к Мартину Беку и сказал:

– Начальник хочет с тобой поговорить. Он еще в кабинете.

Окружной начальник и советник полиции сидели за столом.

– Бек, – сказал начальник, – насколько я понимаю, в вашем пребывании здесь уже нет особой необходимости. У нас просто нет для вас работы.

– Да, вы правы.

– Кроме того, полагаю, теперь не имеет смысла проводить расследование именно здесь.

– Возможно.

– В общем, если быть кратким, я не буду вас здесь больше задерживать, тем более, что вы наверняка нужны где-нибудь в другом месте.

– Я того же мнения, – присоединился к нему советник полиции.

– Я тоже, – сказал Мартин Бек. Они обменялись рукопожатиями.

В кабинете Ольберга по-прежнему было тихо. Мартин Бек не стал нарушать эту тишину. Через несколько минут вошел Меландер. Он повесил шляпу на вешалку и с важным видом кивнул присутствующим. Потом подошел к столу, придвинул пишущую машинку Ольберга, зарядил в нее лист бумаги и отпечатал несколько строчек. Подписался и вложил лист в один из скоросшивателей на полке.

– Есть что-нибудь? – спросил Ольберг.

– Нет, – ответил Меландер.

С момента своего появления он сохранял абсолютную невозмутимость.

– Завтра едем домой, – сказал Мартин Бек.

– Прекрасно, – прокомментировал Колльберг и зевнул.

Мартин Бек шагнул к двери, остановился и посмотрел на сидящего за письменным столом Ольберга.

– Пойдешь с нами в гостиницу? – спросил он. Ольберг вскинул голову и уставился в потолок. Потом встал и начал медленно надевать пиджак. С Меландером они попрощались в холле.

– Я уже поужинал. Спокойной ночи.

Меландер был человеком воздержанным. Кроме того, он экономил на еде и питался преимущественно сосисками и лимонадом.

Трое оставшихся расположились в ресторане.

– Мне один джин с тоником, – заказал Колльберг. – Английским!

Двое других заказали бифштекс, пиво и ржаной хлеб. Колльберг дождался своего джина с тоником и выпил его в три глотка. Мартин Бек вынул из кармана новое описание убитой и прочел его.

– Ну, так я пойду лягу, – сказал Колльберг.

– Ты не мог бы кое-что сделать для меня?

– С удовольствием, – ответил Колльберг.

– Я хочу попросить, чтобы ты сделал еще одно описание, лично для меня. Неофициальное. Описание не трупа, а человека. Подробное. Как если бы оно было прижизненным. Можешь не торопиться. Мне это не к спеху.

Колльберг помолчал минуту.

– Я понял, что тебе нужно, – наконец сказал он. – Кстати, Ольберг сегодня соврал прессе. У нее есть родимое пятно, на внутренней стороне левого бедра. Коричневое. Немного похоже на поросенка.

– Мы его не заметили, – сказал Ольберг.

– А я заметил, – кивнул Колльберг.

Перед тем как уйти, он сказал:

– Не огорчайся. Человек не может замечать все. Впрочем, я больше уже этим не занимаюсь. Забудь, что ты меня видел. Я был всего лишь призраком. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал Ольберг.

Они ели и пили молча. Только позднее Ольберг поставил бокал и сказал:

– Ты положишь это дело под сукно? Так все и оставишь?

– Нет, – ответил Мартин Бек.

– Я тоже, – сказал Ольберг. – Ни за что.

Через полчаса они разошлись.

Придя к себе в номер, Мартин Бек обнаружил под дверью сложенный лист бумаги, развернул его и узнал аккуратный, разборчивый почерк Колльберга. Колльберга он знал хорошо, поэтому совершенно не удивился.

Он разделся, принял холодный душ и надел пижаму. Потом выставил ботинки за дверь, брюки положил под матрац, погасил верхний свет, зажег лампочку на ночном столике и лег.

Колльберг писал:

«О даме, которая тебя интересует, можно сказать следующее:

1. Рост 167 см, глаза голубые, волосы темно-каштановые. Зубы здоровые, на теле нет никаких послеоперационных шрамов или других особых примет, кроме родимого пятна на внутренней стороне левого бедра в четырех-пяти сантиметрах от промежности. Пятно коричневое, размером с десять крон, по форме напоминает поросенка. Возраст (по мнению прозектора, которое мне удалось вытащить из него по телефону) двадцать семь – двадцать восемь лет. Весила она пятьдесят шесть килограммов.

2. Телосложение такое: узкие плечи, относительно стройная талия, широкий таз и хорошо развитые ягодицы. Размеры приблизительно 82–58–94. Бедра сильные и длинные. Ноги: мускулистые икры, довольно сильные лодыжки, но не толстые. Стопы недеформированные, пальцы длинные, прямые. Мозоли отсутствуют, кожа на пятках затвердевшая, как если бы она ходила босиком, в босоножках, резиновых тапочках и т.д. Ноги очень волосатые. Постановка ног неправильная. При ходьбе наверняка сдвигала колени и выворачивала ступни наружу. Можно сказать, что она была привлекательной. Наверняка не толстая. Руки сильные. Кисти маленькие, пальцы длинные. Размер обуви 37.

3. Тело загоревшее. Видно, что загорала в открытом купальнике и в темных очках. На ногах носила босоножки.

4. Шея довольно короткая. Крупные черты лица. Большой рот, толстые губы. Брови густые, темные, прямые; ресницы более светлые, короткие. Нос прямой и короткий, достаточно широкий. На лице никаких следов косметики. Ногти на руках и ногах твердые, коротко обрезанные. Следы лака на ногтях отсутствуют.

5. В протоколе вскрытия (который ты, впрочем, уже читал) обращает на себя внимание следующее: она не рожала и абортов не делала. Убийство не сопровождалось обычным изнасилованием (следов спермы не обнаружено). Ела она за три-пять часов до смерти: мясо, картофель, клубника, молоко. Болезней или органических изменений не обнаружено. Некурящая.

Разбуди меня в шесть. Спокойной ночи».

Мартин Бек дважды прочел составленное Колльбергом описание, сложил лист бумаги и положил его на ночной столик. Погасил лампу и повернулся к стенке.

Уснул он, когда начало светать.

VI

Из Муталы они выехали рано утром, но горячий воздух уже дрожал над асфальтом. Шоссе перед ними было прямым и пустынным. Колльберг с Меландером сидели впереди, Мартин Бек устроился сзади у открытого окна и подставил лицо ветру. Перед отъездом он выпил кофе, и теперь неважно себя чувствовал.

Колльберг ведет машину скверно, рывками, подумал Картин Бек, но, по крайней мере, медленно. Меландер, сжимая в зубах трубку, без всякого выражения глядел в окно.

Минут сорок пять они проехали молча, наконец Колльберг кивнул влево, где между деревьев появилось озеро.

– Это озеро Роксен, – объявил он. – Три озера в центральной Швеции – Бурен, Роксен и Глан. Клянусь, это единственное, что я запомнил из того, что мне вбивали в голову в школе.

Остальные ничего не сказали.

В Линчёпинге они остановились у закусочной. Мартин Бек еще не хотел есть и остался в машине, а его коллеги пошли перекусить.

Завтрак поднял настроение Меландеру, и остаток пути они с Колльбергом болтали о том о сем. Мартин Бек молчал. У него не было желания разговаривать.

Когда они приехали в Стокгольм, он сразу отправился домой. Его жена сидела на балконе и загорала. Она была в одних трусиках от купальника. Услышав, что открывается входная дверь, она взяла с балконных перил бюстгальтер и встала.

– Привет, – сказала она. – Как съездил?

– Отвратительно. Где дети?

– Они поехали к воде. На велосипеде. Ты выглядишь бледным. Конечно, питался нерегулярно. Я приготовлю тебе завтрак.

– Я устал, – сказал Мартин Бек, – и не хочу завтракать.

– Но это будет быстро. Посиди пока, а я…

– Я ведь говорю, что не хочу завтракать. Пойду немного посплю. Разбуди меня через час.

Была четверть одиннадцатого.

Он пошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Когда она разбудила его, ему показалось, что он спал несколько минут.

Было без четверти час.

– Я ведь сказал: через час.

– Ты выглядел таким уставшим. Тебе звонит старший комиссар Хаммар.

– Черт его побери.

Через час он уже сидел в кабинете шефа.

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Нет. Мы не знаем абсолютно ничего… не знаем, кто она, не знаем, где ее убили, а тем более, кто ее убил. Знаем лишь, когда и как, но это все.

Хаммар положил руки на стол и, наморщив лоб, изучал свои ногти. Он был старше Мартина Бека на пятнадцать лет, уже немного располнел, у него были густые седые волосы и косматые брови. Это был хороший шеф, спокойный, иногда даже флегматичный; они всегда друг с другом ладили.

Комиссар Хаммар сцепил пальцы рук и посмотрел Мартина Бека.

– Поддерживай контакт с Муталой. Наверняка ты прав, у девушки отпуск, все думают, что она где-то путешествует, может быть, даже за границей. Возможно, пройдет не меньше двух недель, пока кого-то не начнет беспокоить ее отсутствие, если предположить, что у нее трехнедельный отпуск. Но рапорт я бы попросил тебя представить как можно скорее.

– Сегодня же ты его получишь.

Мартин Бек пошел к себе в кабинет, снял чехол с пишущей машинки, несколько минут полистал копии, подученные от Ольберга, и принялся печатать.

В половине шестого зазвонил телефон.

– Ты придешь домой к ужину?

– Вероятнее всего, нет.

– Неужели в мире больше нет других полицейских, кроме тебя? – начала его жена. – Почему всё должен делать только ты? Твой шеф разве не знает, что у тебя есть семья? Дети уже спрашивают, где ты.

– Ну, хорошо, может, мне удастся прийти в половине седьмого.

Через полтора часа рапорт был готов.

– Отправляйся домой и постарайся хотя бы немного выспаться, – сказал Хаммар. – Ты выглядишь уставшим.

Мартин Бек устал. Домой он приехал на такси, поел и сразу лег.

Уснул он мгновенно.

В половине второго ночи его разбудил телефон.

– Ты спал? Сожалею, что я тебя разбудил. Я только хотел тебе сказать, что уже все выяснилось. Он сам сознался.

– Кто?

– Хольм, сосед. Ее парень. Он совершенно потрясен. Ревность. Удивительная история, что скажешь?

– Чей сосед? О ком ты, собственно, говоришь?

– Как о ком? О женщине, которая жила на верхнем этаже. Я хотел тебе сказать, что теперь ты можешь спать спокойно и не ломать себе над этим голову… О Боже, я же все перепутал!

– Я слушаю.

– О черт! Да ведь ты этим не занимался. Это дело вел Стенстрём. Ради Бога, извини. До завтра.

– Хорошо, что ты мне позвонил, – сказал Мартин Бек.

Он снова лег, но уснуть не мог. Лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как его жена тихонько похрапывает. У него было чувство опустошенности и отчаяния.

Когда в спальню начало светить солнце, он повернулся на бок и подумал: «Завтра позвоню Ольбергу».

Утром он позвонил Ольбергу, потом звонил четыре-пять раз в неделю в течение месяца, однако им уже не о чем было говорить. Кто была та девушка, оставалось загадкой. Газеты уже перестали писать об этом преступлении, а Хаммар больше не интересовался, как идет расследование. Среди лиц, находящихся в розыске, по-прежнему не значилось никого похожего по описанию на нее. Иногда казалось, что она вообще никогда не существовала. Наверняка о ней забыли все, кроме Ольберга и Мартина Бека.

В начале августа Мартин Бек взял неделю отпуска и поехал с семьей на островок в заливе недалеко от Стокгольма. Вернувшись, занялся накопившимися текущими делами. Чувствовал он себя вялым и плохо спал.

Однажды ночью в конце августа он лежал в постели и смотрел в потолок. Поздно вечером ему позвонил Ольберг. Звонил из городской гостиницы, и по голосу казалось, что он был немного пьян. Они пару минут поговорили об убийстве, и, прежде чем повесить трубку, Ольберг сказал:

– Кто бы он ни был и где бы он ни был, мы должны его найти.

Мартин Бек встал и побрел босиком в гостиную. Он зажег настольную лампу и посмотрел на модель учебного парусника. Нужно было еще установить такелаж.

Он сел за письменный стол и вытащил папку из нижнего ящика. В ней лежало описание девушки, составленное Колльбергом, и фотоснимок, который сделал полицейский фотограф в Мутале, почти два месяца назад. Он знал описание почти наизусть, но снова медленно и внимательно прочел его. Потом разложил на столе фотографии и долго на них смотрел.

Закрыв папку и погасив свет, он сказал себе:

– Кто бы он ни был и кто бы она ни была, я должен это сделать.

VII

– Интерпол, черт бы его побрал, – сказал Колльберг.

Мартин Бек ничего не ответил. Колльберг заглядывал ему через плечо.

– Эти идиоты к тому же еще пишут по-французски?

– Это тулузская полиция. Они кого-то ищут.

– Французская полиция, – сказал Колльберг. – Несколько лет назад я послал им через Интерпол заявление о розыске. Речь шла об одной соплячке из Юрсхольма. Три месяца они отмалчивались, а потом вдруг пришло длиннющее письмо от парижской полиции. Я, конечно, ни слова не понял и отдал его переводить, а на следующий день читаю в газете, что ее нашел один шведский турист. Нашел, еще чего. Она просто торчала в том знаменитом на весь мир ресторане, где высиживают все те шведские соплячки, которые занимаются этими делами бесплатно…

– «Le Dome».

– Точно. Так вот, сидит там эта девица с одним арабом, с которым она спит, причем торчит там каждый день уже полгода. Ну вот, а днем мне приносят перевод и я узнаю, что во Франции ее не могут найти вот уже три месяца и в настоящее время ее наверняка там нет. Д если и есть, то только мертвая. При «нормальном» исчезновении у них все выясняется максимум за две недели, в данном же случае, к сожалению, вероятнее всего произошло преступление.

Мартин Бек сложил письмо, взял его за уголок и опустил в один из ящиков.

– Что они пишут?

– Ах эти, из Тулузы? Испанская полиция нашла ее на прошлой неделе на Мальорке.

– И для этого им нужны такие печати и длинные письма?

– Да, – сказал Мартин Бек.

– Кроме того, твоя девушка наверняка шведка. Как мы с самого начала и думали. И все-таки странно…

– То, что никого не волнует ее исчезновение, откуда бы она ни была. Иногда я о ней думаю.

Колльберг постепенно сменил тон.

– Меня это выматывает, – заявил он. – Ужасно выматывает. Сколько раз ты уже узнал, что это не она?

– Если считать эту, двадцать семь раз.

– А будет еще больше.

– Конечно.

– Жаль ее, но ты не должен уделять этому так много времени.

– Да.

Хорошие советы наверняка легче давать, чем их выполнять, подумал Мартин Бек. Он встал и подошел к окну.

– Ну, а я лучше займусь своим убийцей, – вздохнул Колльберг. – Сидит, ухмыляется и обжирается. Это дело тоже любопытное. Сперва напивается, потом убивает жену и детей обухом, пытается поджечь дом и зарезать себя, а для полноты картины является в полицию, хнычет и жалуется на еду. Сегодня отправлю его к психиатру. И все-таки жизнь прекрасна, – добавил он и захлопнул за собой дверь.

Газон перед управлением полиции округа Кристинеберг начал понемногу желтеть. Небо было серым, ветер гнал по нему клочья дождевых туч. В оконное стекло хлестал ливень, с деревьев уже опали почти все листья. Было двадцать девятое сентября, решительно и неотвратимо наступала осень. Мартин Бек с отвращением посмотрел на свою наполовину выкуренную сигарету, подумав о своих слишком нежных бронхах и ужасном первом насморке холодного полугодия, которое вот-вот начнется.

– Бедняжка, кто же ты? – сказал он про себя. Он слишком хорошо знал, что надежда убывает с каждым днем. Может быть, им вообще не удастся выяснить, кто она, тем более найти виновного. Только он один может это сделать. У женщины, лежащей на клеенке на ярко освещенном солнцем волноломе, было по крайней мере лицо, а теперь у нее есть только безымянная могила. Убийцу он представлял себе как бы в тумане, без контуров и только ясно видел его руки, которые умеют душить.

Мартин Бек встряхнулся. Не забывай, что у тебя имеются три самых главных достоинства полицейского. Ты упрям, логичен и очень спокоен. Тебя нельзя вывести из равновесия, а к преступлению, которое ты расследуешь, у тебя отношение только профессиональное, каким бы это преступление ни было. Такие слова, как отвратительный, ужасный, дьявольский, относятся к лексикону газетчиков, ты не должен их употреблять. Убийцы вполне нормальные люди, только еще более несчастные и неуравновешенные.

Ольберга он не видел с того вечера, когда они сидели вдвоем в гостинице, но разговаривал с ним часто – последний раз ровно неделю назад – и еще помнил последнюю фразу:

– Отпуск… нет, пока не закончим это дело. Я уже сделал все, что мог, но буду продолжать, даже если мне придется вычерпать все озеро Бурен.

Ольберг слишком упрямый, подумал Мартин Бек.

– Черт возьми, – тихо пробормотал он и ударил себя кулаком по лбу.

Он вернулся к столу, сел, повернул кресло на четверть оборота и тупо уставился на лист бумаги в пишущей машинке, пытаясь вспомнить, что же собирался печатать в тот момент, когда явился Колльберг с сообщением из Франции.

Через шесть часов, без двух минут пять, он стоял в плаще и шляпе и со страхом думал о переполненном метро по дороге домой. Дождь все еще шел, и ему показалось, что он уже вдыхает тяжелый запах влажной одежды и его сжимает плотная масса чужих тел, усиливая в нем чувство, похожее на страх одиночества.

Без одной минуты пять пришел Стенстрём. Он ввалился внутрь, как обычно, без стука. Это было неприятно, но переносимо по сравнению с Меландером, который долбил в дверь, как дятел, или Колльбергом, который колотил в дверь так, что можно было оглохнуть.

– Есть сообщение для отдела розыска пропавших девушек. Пора бы уже послать благодарственное письмо в американское посольство. В конце концов, это твой единственный корреспондент.

Он посмотрел на розовый обрывок телетайпной ленты.

– Линкольн в Небраске. Откуда было предыдущее сообщение?

– Из Астории в штате Нью-Йорк.

– Это те, которые прислали подробное описание на трех страницах и забыли добавить, что речь идет о негритянке?

– Да, – кивнул Мартин Бек.

Стенстрём подал ему ленту и сказал:

– Тут есть телефон какого-то человека в посольстве, думаю, ты должен ему позвонить.

Радуясь, что появился предлог оттянуть мучения в метро, Мартин Бек вернулся к столу, но было поздно. У сотрудников посольства рабочий день уже закончился.

На следующий день, в среду, погода была еще хуже, чем накануне. С утренней почтой пришло запоздалое объявление о розыске двадцатипятилетней домработницы из никому не известного городка Ренг, очевидно, где-то на юге, в Сконе. Она не вернулась из отпуска.

До обеда одну копию описания Колльберга и отретушированные фотоснимки отослали советнику полиции в Веллинге, другую копию и фотографии отправили по адресу: Детектив-лейтенант Элмер Б. Кафка, Отдел расследования убийств, Линкольн, Небраска, США.

После обеда Мартин Бек почувствовал, что у него начинают опухать миндалины. Когда он пришел вечером домой, ему уже было больно глотать.

– Завтра уголовной полиции придется обойтись без тебя, я займусь тобой, – заявила его жена.

Он открыл рот, чтобы ей ответить, однако посмотрел на детей и промолчал.

С безошибочным инстинктом она начала укреплять свою победу.

– У тебя совершенно заложен нос… ты дышишь, как рыба, выброшенная на берег.

Бек коротко поблагодарил за ужин и занялся своими такелажными проблемами, работой, которая всегда его успокаивала. Он работал не торопясь и систематически, в голову не приходили никакие посторонние мысли. До него доносился звук телевизора из соседней комнаты, но Бек совершенно не обращал на него внимания. Через некоторое время в дверях появилась дочь, вид у нее был кислый, а на подбородке размазалась жевательная резинка.

– Тебе кто-то звонит. И как назло как раз посреди Перри Мейсона.[4]

Черт, надо будет переставить телефон куда-нибудь в другое место.

Черт, надо будет немного заняться воспитанием своих детей.

Черт, а что вообще можно сказать двенадцатилетней девочке, которой нравятся «Битлз» и у которой уже заметны груди?

Он побрел в гостиную с таким видом, словно просил прощения за то, что вообще родился, и там глупо уставился на мужественное лицо великого защитника закона и правосудия, которое занимало весь экран, потом вынес телефон как можно дальше, в прихожую.

Добрый вечер, – поздоровался Ольберг. – Послушай, мне, кажется, пришла в голову одна идея.

– Я слушаю.

– Помнишь, мы с тобой говорили об экскурсионных судах? Ну, тех, что летом проплывают здесь в половине первого дня и в четыре часа?

– Да.

– Я пытался на прошлой неделе опросить экипажи всех грузовых судов и частных яхт, но для этого у нас не хватает возможностей. А час назад один наш парень из патрульной службы сказал мне, что как-то летом он видел, как какой-то экскурсионный пароход проплывал мимо могилы Платена в западном направлении примерно после полуночи. Когда это было, он забыл, и вспомнил об этом только сейчас, когда я начал всех расспрашивать. Он несколько раз дежурил ночью в тех местах. Мне кажется это маловероятным, но он клянется, что не ошибается. Через день он уехал в отпуск и совершенно забыл об этом.

– Он узнал пароход?

– Нет, но ты послушай. Я звонил в Гётеборг и разговаривал кое с кем из судовой компании. Один из них сказал мне, что это может быть правдой, судно называлось «Диана», он дал мне адрес капитана.

Наступила пауза. Слышно было, как Ольберг чиркает спичкой.

– С капитаном я уже поговорил. Он сказал, что помнит эту историю даже слишком хорошо, хотя предпочел бы о ней забыть. Вначале им пришлось ждать почти три часа в Хевринге из-за тумана, потом у них лопнул какой-то паропровод в моторе…

– В машине.

– Не понял.

– В машине, а не в моторе.

– Ага. Так вот, им пришлось торчать восемь часов в Сёдерчёпинге, пока его не исправили. Это значит, что у них было около двенадцати часов опоздания, и по озеру Бурен они проходили уже после полуночи. Они не причаливали ни в Мутале, ни в Вадстене, а пошли прямо в Гётеборг.

– Когда это произошло? Какого числа?

– Капитан говорит, что это был второй рейс после дня Святого Яна, другими словами, это произошло в ночь с четвертого на пятое.

Последующие десять секунд оба молчали. Потом Ольберг продолжил:

– Четыре дня, прежде чем мы ее нашли. Я еще раз позвонил в судовую компанию и проверил, совпадает ли время. Они спросили, что меня интересует, и я попросил проверить, все ли туристы доехали до Гётеборга в целости и сохранности. А что, спросили они, разве кто-то туда не доехал? Пришлось мне сказать, что я не знаю. Они наверняка решили, что у меня с головой не в порядке.

С минуту опять было тихо.

– Как ты думаешь, это может иметь какое-нибудь значение? – наконец спросил Ольберг.

– Не знаю, – ответил Мартин Бек. – Возможно. В любом случае ты поработал прекрасно.

– Если все туристы добрались до Гётеборга в полном порядке, нам это ничего не дает.

В его голосе звучала удивительная смесь разочарования и скромного триумфа.

– Мы должны все это подробно проверить, – добавил Ольберг.

– Естественно.

– Ну, спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Я тебе позвоню.

Мартин Бек пару минут сидел, положив руку на телефон, потом наморщил лоб и, как лунатик, пошел обратно через гостиную. Тихо закрыл за собой дверь, сел перед моделью парусника, протянул к нему руку, но тут же ее опустил.

Так же сидел он и часом позже, когда пришла жена и отправила его в постель.

VIII

– Не стану утверждать, что ты выглядишь слишком здоровым, – сказал Колльберг.

Мартин Бек чувствовал себя как угодно, но только не здоровым. У него был насморк, горло и уши болели, в бронхах хрипело. Простуда развивалась точно по плану, и сейчас наступила самая неприятная стадия. Несмотря на это, он решил упорно сопротивляться простуде и удрать от домашней битвы, а поэтому провести весь день в кабинете. Во-первых, он не избежал бы утомительной заботы о себе, если бы остался лежать дома. Когда у его жены начали подрастать дети, она со всей имеющейся у нее энергией вжилась в роль домашней медсестры, и его регулярная простуда была для нее событием, с которым могли сравниться день рождения или большие праздники.

Кроме того, по какой-то загадочной причине ему было тягостно оставаться дома.

– Зачем ты явился, если тебе плохо?

– Я в полном порядке.

– Перестань слишком переживать из-за этой истории. Можно подумать, у нас это первое дело, когда расследование зашло в тупик. И к тому же не последнее, причем тебе это известно не хуже меня. От этого мы не станем ни лучше, ни хуже. Просто твой жизненный идеал – быть первоклассным полицейским.

– Я вовсе не переживаю.

– Не думай над этим столько, потому что можешь создать угрозу своим моральным устоям.

– Как это?

– Точно… дай только человеку время, так он способен додуматься до такого, что просто страх берет. Задумчивость – мать безысходности, – пояснил Колльберг и ушел.

Это был безрадостный и пустой день, полный чихания, сморкания и будничной работы. Дважды Бек звонил в Муталу, главным образом, чтобы подбодрить Ольберга, который при дневном свете сообразил, что его открытие не будет ничего стоить, если не удастся каким-то образом связать его с трупом у шлюзовой камеры.

– Человек склонен несколько переоценивать события, когда надирается, как свинья, а потом оказывается, что все это ни к чему. – Ольберг говорил это всхлипывая, кающимся тоном. Он был готов заплакать.

Исчезнувшая девушка из Ренга до сих пор не нашлась. Бека это не интересовало, потому что рост девушки составлял 155 см, у нее были крашеные волосы и прическа а ля Брижит Бардо.

В пять часов он сел в такси и поехал домой, но вышел у станции метро и остаток пути прошел пешком, чтобы избежать изнуряющего разговора о деньгах, который, несомненно, ожидал бы его, если бы жена увидела, что он приехал домой на такси.

Есть он ничего не мог, но вылил в себя чашку отвара ромашки. Для того, чтобы ко всему прочему еще и желудок разболелся, подумал Мартин Бек. Он прилег и сразу уснул.

Утром ему было немного лучше, он со стоицизмом выпил чашку кипятка с медом и съел один сухарик. Спор о состоянии его здоровья и несоразмерных требованиях государственного аппарата к своим сотрудникам затянулся, и когда он наконец добрался до управления округа Кристинеберг, было уже четверть одиннадцатого.

На его письменном столе лежала телеграмма.

Через минуту Мартин Бек впервые за восемь лет службы вошел в кабинет своего шефа без стука, несмотря на то, что над дверью горел красный свет.

Вездесущий Колльберг полусидел на краю стола и изучал план какой-то квартиры. Хаммар, как всегда, сидел в своем кресле, подперев подбородок рукой. Оба недовольно уставились на вошедшего.

– Я получил телеграмму от Кафки.

– Веселенькое начало трудового дня, – сказал Колльберг.

– Но у него такая фамилия. Это полицейский из Линкольна, города в Америке. Он опознал ту девушку из Муталы.

– Он что, сумел сообщить обо всем в телеграмме? – спросил Хаммар.

– По-моему, да.

Он положил телеграмму на стол. Все трое прочли текст на английском языке:

СОВЕРШЕННО ТОЧНО. ЭТО НАША ДЕВУШКА. РОЗАННА МАКГРОУ, 27. БИБЛИОТЕКАРЬ. ОБМЕН ДАЛЬНЕЙШЕЙ ИНФОРМАЦИЕЙ НЕОБХОДИМ КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ.

КАФКА, ОТДЕЛ РАССЛЕДОВАНИЯ УБИЙСТВ

– Розанна Макгроу, – сказал Хаммар. – Библиотекарь. Этого мы не ожидали.

– А у меня была версия, – сказал Колльберг, – что она из Мьёльбю. Кстати, где он находится, этот Линкольн?

– В Небраске, где-то в центральной части США, – ответил Мартин Бек. – Во всяком случае, мне так кажется.

Хаммар еще раз прочел телеграмму.

– Что ж, займемся этим делом снова. По крайней мере, уже что-то есть. Но как, черт возьми, она попала в Муталу?

Он вернул телеграмму Мартину Беку.

Дополнительная информация придет по почте, а эта мало о чем нам говорит.

– Она говорит нам об очень многом, – сказал Колльберг. – Мы ведь тоже кое на что способны.

– Да, – спокойно подтвердил Хаммар, – но нам с тобой вначале нужно закончить это дело.

Мартин Бек вернулся к себе в кабинет, сел за стол и начал растирать лоб кончиками пальцев. Чувство триумфа, охватившее его, незаметно исчезло. Три месяца ему потребовалось для того, чтобы узнать то, что в девяноста девяти случаях из ста без всяких усилий становится известным с самого начала.

Посольство и начальство подождут. Он придвинул телефон и набрал номер в Мутале.

– Слушаю, – сказал Ольберг.

– Мы выяснили ее личность.

– Это точно?

– Похоже на то.

Ольберг ничего не сказал.

– Это американка. Из какого-то города Линкольн в штате Небраска. Хочешь записать?

– Да, пожалуйста.

– Ее звали Розанна Макгроу. Диктую по буквам: РУДОЛЬФ-ОЛАФ-СИГУРД-ЭРИК-АДАМ-НОРБЕРТ-НОРБЕРТ-АДАМ, следующее слово – большое МАРТИН-СЕСИЛ – большое ГУСТАВ-РУДОЛЬФ-АДАМ-ВИЛЬГЕЛЬМ. Записал?[5]

– Да, вроде.

– Ей было двадцать семь, она работала библиотекарем. Пока что мне больше ничего не известно.

– Как тебе удалось это узнать?

– Обычная ежедневная работа. Ее наконец-то начали разыскивать. Не через Интерпол, а через посольство.

– Пароход! – воскликнул Ольберг.

– Что?

– Пароход! Если здесь оказалась американская туристка, она должна была приплыть на пароходе. Возможно, не обязательно на том, моем пароходе, но наверняка на каком-то пароходе. Такие туристки у нас бывают.

– Мы не знаем, была ли она здесь в качестве туристки.

– Да, ты прав. Я сразу же этим займусь. Если она здесь кого-нибудь знала или жила в городе, я выясню это за двадцать четыре часа.

– Хорошо. Я позвоню тебе, как только узнаю что-то новое.

Мартин Бек закончил разговор тем, что чихнул в ухо Ольбергу. Он собрался попросить прощения, но на другом конце уже было тихо.

Несмотря на то, что голова болела по-прежнему и в ушах шумело, ему уже давно не было так хорошо, как сейчас. Он чувствовал себя как бегун за секунду до старта. Его волновало лишь то, что убийца стартовал раньше и получал фору в три месяца, а сам он не знал, в каком направлении бежать.

Где-то в глубине его мозга полицейского за этими мыслями о вероятных шансах и неизвестных величинах уже начал складываться план действий на ближайшие двое суток. Он знал, что теперь результаты наверняка будут, был уверен в этом так же, как в том, что в песочных часах пересыпается песок.

Три месяца он думал только об этом, о той минуте, когда наконец-то сможет начать расследование. До этой минуты он словно в кромешной тьме барахтался в болоте и вот теперь почувствовал под ногами первую надежную кочку. А следующая должна быть недалеко.

Он не рассчитывал на какие-либо быстрые результаты. Если бы Ольберг выяснил, что женщина из Линкольна работала в Мутале или жила у знакомых в городе, или еще где-то там ее видели, это удивило бы его больше, чем если бы убийца вошел к нему в кабинет и сам во всем сознался.

С другой стороны, он ждал многого от дополнительной информации из Америки, хотя понимал, что нужно набраться терпения. Он думал о всех тех разнообразных сведениях, которые должен будет постепенно получить от детектива из Америки, а также об Ольберге, который с таким упрямством придерживается почти бессмысленной версии, что женщина путешествовала на каком-то пароходе. Логичнее всего, конечно же, предположить, что труп кто-то привез к воде на автомобиле. Люди относятся к автомобилю как к новому божеству, которое способно выполнять любую работу, даже тайную перевозку трупов.

Бек начал думать о детективе-лейтенанте Кафке, о том, как он выглядит, и о том, похож ли полицейский участок, где он работает, на те, что всегда показывают по телевизору. Думал о том, который час нынче в Линкольне, и о том, где жила эта женщина, о том, что ее квартира закрыта, там тихо и на мебель надеты белые чехлы, а воздух, возможно, тяжелый, спертый, полный мелкой, неподвижной пыли.

Он вдруг понял, как мало знает о географии Северной Америки: совсем не знает, где находится Линкольн, а название Небраска ему говорило не больше, чем многие другие названия.

После обеда он зашел в библиотеку и посмотрел на карту мира. Линкольн он нашел быстро, город действительно находился в центре США и, вероятно, был довольно большой, но Мартин Бек не смог найти ни одной книги со статистическими данными о городах Северной Америки. С помощью карманного календарика он рассчитал разницу во времени и у него получилось, что она составляет семь часов. Сейчас была половина третьего, у линкольнского полицейского, стало быть, половина восьмого утра; мистер Кафка, вероятно, еще лежит в постели и читает утреннюю газету.

Стоя у настенной карты, от ткнул пальцем в черный кружок размером с булавочную головку в юго-восточном углу штата Небраска, почти на сотом градусе западной долготы от гринвичского меридиана и прошептал:

– Розанна Макгроу.

Он повторил это имя еще несколько раз, чтобы все время его помнить.

Когда он вернулся к себе в кабинет, Колльберг сидел на стуле и соединял скрепки в одну бесконечную цепочку.

Они не успели обменяться ни словом, как зазвонил телефон. Это была телефонистка.

– Центральная сообщает, что через полчаса с вами будут разговаривать из Соединенных Штатов. Вы будете на месте?

Оказывается, детектив-лейтенант Кафка сейчас не лежит в постели и не читает газету. Еще один преждевременный вывод.

– Из самой Америки, черт возьми, – сказал Колльберг.

Их соединили через сорок пять минут. Сначала раздавался лишь невнятный гул и шум, было слышно, как одновременно говорят сразу несколько телефонисток, и неожиданно пробился голос, удивительно громкий и четкий.

– Говорит Кафка. Это вы, мистер Бек?

– Да.

– Вы получили мою телеграмму?

– Да, спасибо.

– Вы все в ней поняли?

– Вы уверены, что это именно та женщина?

– У тебя произношение, как у настоящего американца, – подпустил шпильку Колльберг, слушая, как Мартин Бек говорит по-английски.

– Да, сэр, это Розанна, можете не сомневаться. Я установил ее личность меньше чем за час – благодаря вашему блестящему описанию. Я даже проверил это дважды. Дал описание ее подруге и бывшему парню Розанны, с которым она встречалась в Омахе. Они оба абсолютно уверены. Кстати, я послал вам по почте фотографии и кое-какие документы.

– Когда она уехала из дома?

– В начале мая. Хотела провести два месяца в Европе. Это было ее первое путешествие за границу. Насколько мне известно, она путешествовала одна.

– Вам известно что-нибудь о ее планах?

– Почти ничего. Об этом у нас не знает никто, но я могу дать вам одну зацепку. Она прислала своей подруге почтовую открытку из Норвегии, где написала, что собирается провести одну неделю в Швеции, а затем поедет в Копенгаген.

– В открытке было еще что-нибудь?

– Да, она что-то упоминала о путешествии на шведском пароходе. Какой-то круиз по озерам через всю страну или что-то вроде этого, точнее сказать нельзя.

Мартид Бек задержал дыхание.

– Мистер Бек, вы меня слушаете?

– Да.

Связь начала резко ухудшаться.

– Я понял, что она убита, – кричал Кафка. – Вы взяли преступника?

– Пока еще нет.

– Я вас не слышу.

– Надеюсь, вскоре мы его найдем, но пока еще нет, – сказал Мартин Бек.

– Вы застрелили его?

– Что?.. Нет, нет, не застрелили…

– О'кей, я вас слышу, вы застрелили этого подонка, – кричал человек с противоположного берега Атлантики. – Отлично. Я сообщу об этом в наши газеты.

– Вы меня не поняли, – в отчаянии простонал Мартин Бек.

Слабым шепотом донеслись до него сквозь шум эфира последние слова Кафки:

– О'кей, я вас прекрасно понял. Ваше имя я обязательно сообщу в газеты тоже. Я вам позвоню. Всего хорошего, Мартин.

Мартин Бек положил трубку. Весь разговор он провел стоя. На лбу у него выступил пот. Мартин Бек застонал.

– Слушай, чего это ты так раскричался? – спросил Колльберг. – Ты что, думаешь, это мегафон и тебя отсюда слышно в Небраске?

– В конце разговора была очень плохая связь. Он думает, что я застрелил убийцу. Собирается сообщить об этом в газеты.

– Сенсация! Завтра ты станешь там героем дня. Послезавтра тебя изберут почетным гражданином, а к Рождеству пришлют ключ от города. Позолоченный. Гангстеру Мартину, мстителю из панельной многоэтажки. Ребята умрут со смеху.

Мартин Бек сморкался и вытирал лоб.

– Ну, так что же он еще сказал, этот твой шериф? Или он только хвалил тебя, восхищался, какой ты молодец?

– Скорее, он хвалил тебя за описание. Сказал, что оно блестящее.

– Он уверен, что это именно она?

– Да, он проверил это у ее подруги и какого-то молодого человека, с которым она была обручена или что-то в этом роде.

– Ну что же дальше?

– Она уехала из дому в начале мая. В Европе должна была провести два месяца. За границу поехала впервые. Путешествовала одна. Из Норвегии прислала открытку подруге, писала, что побудет примерно неделю в Швеции, а потом поедет в Копенгаген. Сказал, что высылает нам ее фото и какие-то материалы.

– Всё?

Мартин Бек подошел к окну и посмотрел во двор. Он грыз ноготь.

– В открытке она также написала, что собирается совершить экскурсионную поездку на пароходе по шведским озерам.

Он повернулся и посмотрел на своего коллегу. Колльберг уже не улыбался, а насмешливый огонек в его глазах погас. Через минуту он очень медленно сказал:

– Так значит, она приехала на пароходе. Наш общий приятель из Муталы оказался прав.

– Похоже на то, – сказал Мартин Бек.

IX

Выйдя в Шлюссене[6] из станции метро на свежий воздух, Мартин Бек сделал глубокий вдох. Он, как всегда, плохо себя чувствовал после поездки в переполненном вагоне.

Воздух был чистый, небо ясное, с моря дул свежий ветерок. Мартин Бек перешел на противоположную сторону улицы и купил пачку сигарет. По пути к старому порту он остановился, закурил сигарету и облокотился на перила. У городской набережной стоял на якоре крейсер под английским флагом. Название он с такого расстояния прочесть не смог, но догадывался, что это «Девония». Стая чаек с криком дралась из-за каких-то кухонных объедков в воде. Он немного постоял, глядя на корабль, и пошел дальше по набережной.

На штабеле досок сидело несколько мужчин. Вид у них был хмурый. Один попытался дрожащими пальцами вставить сигарету в деревянный мундштук, но ему это не удалось, на помощь пришел сосед, у которого руки тряслись не так сильно. Мартин Бек посмотрел на часы. Без пяти девять. Ребятам нужно опохмелиться, подумал он, иначе они не ждали бы с таким нетерпением открытия магазина, чтобы принять свою порцию.

Он прошел мимо судна «Бора-2», которое загружалось у причала, и остановился на тротуаре напротив управления судовой компании. По улице двигалась бесконечная вереница автомобилей, так что перейти на противоположную сторону ему удалось только через несколько секунд.

Списка пассажиров, находившихся на пароходе «Диана» третьего июля, в управлении судовой компании не было. Очевидно, он в Гётеборге, его пришлют сюда как можно скорее. Список судовой команды и обслуживающего персонала он все же получил. Уходя, взял несколько туристических брошюрок, которые читал по дороге в управление округа Кристинеберг.

На диванчике для посетителей уже сидел Меландер.

– Мое почтение, – поздоровался Мартин Бек.

– Доброе утро, – сказал Меландер.

– Ну и вонь от этой твоей трубки. Рад тебя видеть, хотя ты и отравил весь воздух. У тебя какое-нибудь дело?

– Если куришь трубку, меньше вероятность заболеть раком. Кстати, я слышал, что твои любимые сигареты «Флорида» в этом отношении самые опасные из всех. А здесь я нахожусь по службе.

– Проверь в агентстве «Американ Экспресс» почту, чеки, квитанции телефонных переговоров, в общем, все, что они тебе дадут, ты лучше меня знаешь, что нужно делать.

– Это точно. Как звали ту даму? Мартин Бек написал на листочке бумаги «Розанна Макгроу» и подвинул листок по столу к Меландеру.

– Похоже на воронье карканье, – заявил Меландер. – А как, собственно, это надо произносить по-английски? Гру?

После его ухода Мартин Бек открыл окно. Воздух был холодный, ветер раскачивал вершины деревьев и гнал по земле опавшие листья. Через минуту он закрыл окно, повесил пиджак на спинку стула и сел.

Придвинув к себе телефон, набрал номер центрального управления паспортов и виз. Если она проживала в гостинице, ее должны были там зарегистрировать. Ее должны были зарегистрировать в любом случае. Ему пришлось долго ждать, прежде чем там подняли трубку, а потом еще десять минут, пока вернется сотрудница. Карточку она нашла. Розанна Макгроу проживала в гостинице на Брункебергсторг с тридцатого июня по второе июля.

– Пришлите мне фотокопию, – распорядился Мартин Бек.

Не кладя трубку, он нажал на рычажок телефона, в трубке звякнуло и связь прервалась. Потом вызвал такси и надел пиджак. Положил в карман отретушированное фото Розанны Макгроу и вышел из кабинета. Через десять минут он приехал на Брункебергсторг, расплатился и вошел через стеклянную дверь в вестибюль гостиницы.

У стойки толпились шесть джентльменов. На лацканах у них были таблички с фамилиями, говорили они, перебивая друг друга. Вид у портье был несчастный, он с извинениями разводил руками. Спор, казалось, затягивается, и Мартин Бек уселся в кресло.

Он дождался, пока портье не удалось убедить неизвестно в чем джентльменов и вся группа исчезла в лифте, затем встал и подошел к стойке.

Портье со стоическим спокойствием перелистывал книгу гостей, пока не нашел имя, в самом низу соответствующей страницы. Он развернул книгу, чтобы Мартину Беку было удобнее смотреть. Она сделала запись красивым, четким почерком. Место рождения: ДЕНВЕР, КОЛОРАДО, США. Местожительство: ЛИНКОЛЬН, НЕБРАСКА. Откуда прибыли: НЕБРАСКА, США.

Мартин Бек просмотрел список всех гостей, которые зарегистрировались тридцатого июня. Выше Розанны Макгроу были имена восьми американцев. Все, кроме двух первых, указали, что прибыли из разных городов США. Первым в списке было имя Филлис, фамилия оказалась неразборчивой. Она указала, что приехала из Нордкапа, Швеция. Второй гость указал в соответствующей графе: Нордкап, Норвегия.

– Это была какая-то экскурсия? – спросил Мартин Бек.

– Секундочку, – сказал портье и задумался. – Нет, не помню, хотя это вполне возможно. Время от времени у нас останавливаются американские туристические группы. Они приезжают поездом из Нарвика.

Мартин Бек показал ему фото, но портье отрицательно покачал головой.

– К сожалению, у нас так много гостей…

Ее никто не опознал, но, тем не менее, визит в гостиницу был полезным. По крайней мере, теперь он знает, где она проживала, видел ее имя в книге гостей, а также видел ее номер. Второго июля она уехала из гостиницы.

– А потом? Куда она поехала потом? – спрашивал он себя.

У него ломило в висках, першило в горле. Интересно, подумал он, какая у меня сейчас температура?

Она могла поехать на экскурсионный пароход, могла отправиться туда еще тем же вечером, до отплытия парохода из Стокгольма. В брошюрке, взятой им в судовой компании, он прочел, что последнюю ночь перед отплытием можно провести на судне. В нем крепла уверенность, что она была на «Диане», хотя пока что это ничем не подтверждалось.

Куда запропастился Меландер, подумал он и потянулся к телефону, но в тот момент, когда он уже собирался набрать номер, раздался короткий размеренный стук в дверь.

Мелапдер остановился на пороге.

– Ничего, – сказал он. – Ни в «Американ Экспресс», ни в других агентствах. Она никуда не обращалась. Если ты не имеешь ничего против, я пойду поем.

Не услышав возражений, Меландер исчез.

Мартин Бек позвонил в Муталу, но Ольберга не было в кабинете.

Голова с каждой минутой болела все сильнее. Он поискал порошки от головной боли, встал и пошел попросить что-нибудь у Колльберга. В дверях на него напал приступ сухого кашля, и он долго не мог выдавить из себя ни слова.

Колльберг наклонил голову в сторону и окинул его заботливым взглядом.

– Ты кашляешь хуже, чем восемнадцать дам с камелиями. Иди ко мне, господин доктор тебя посмотрит.

Он посмотрел на Бека сквозь филателистическую лупу.

– Если не будешь выполнять советы господина доктора, долго не протянешь. Тебе нужно немедленно лечь. А перед этим выпей несколько добрых стаканчиков грога. Лучше всего три. Грог – единственное, что тебе поможет. Ты сладко уснешь и проснешься свеженьким, как рыбка.

– Я не люблю ром, – сказал Мартин Бек.

– Ну так приготовь грог из коньяка. А насчет Кафки не волнуйся. Если он позвонит, я о нем позабочусь. Английским я владею почти в совершенстве.

– Он наверняка не позвонит. У тебя есть что-нибудь от головной боли?

– Нет, но я могу предложить тебе шоколадную конфетку с ромом.

Мартин Бек вернулся к себе в кабинет. Воздух в помещении был плотный и неподвижный, но он не хотел напускать холод и предпочел не проветривать.

Когда через полчаса он позвонил Ольбергу, тот еще не вернулся. Он положил перед собой список экипажа «Дианы». Здесь было восемнадцать фамилий и адресов, рассеянных по всей стране. Шестеро из Стокгольма, у двоих адреса отсутствовали. Двое из Муталы.

В половине четвертого он решил воспользоваться советами Колльберга. Убрал документы со стола, надел плащ и шляпу.

По пути домой он зашел в аптеку и купил пачку порошков от головной боли, дома в кладовке нашел остаток коньяка, вылил его в бульонную чашку и отнес в спальню. Когда через минуту пришла жена с электрокамином, он уже спал.

Проснулся он рано, но остался лежать почти до восьми. Потом встал и оделся. Ему было намного лучше, от головной боли не осталось и следа.

Ровно в девять он открыл дверь своего кабинета. На письменном столе лежал конверт с красной наклейкой «ЭКСПРЕСС». Не раздеваясь, он раскрыл конверт.

Внутри был список пассажиров.

Её фамилию он увидел сразу.

Макгроу Р., мисс, США: одноместная каюта А7.

X

– Я знал, что прав, – заявил Ольберг. – Мне что-то подсказывало это. Сколько пассажиров там было?

– Судя по списку, шестьдесят восемь, – сказал Мартин Бек и написал это число шариковой авторучкой на листе бумаги, который лежал перед ним.

– Адреса есть?

– Нет, только страны. Надо будет проделать огромную работу, чтобы всех их разыскать. Естественно, некоторых можно сразу исключить. Например, детей и старушек. Кроме того, мы должны допросить экипаж и обслуживающий персонал. Это еще восемнадцать человек, но у этих, по крайней мере, есть адреса.

– Ты говорил, что, по словам Кафки, она путешествовала одна. А ты сам как думаешь?

– Ничто не свидетельствует о том, что это не так. В каюте она была одна. Судя по плану судна, каюта находится на корме, между палубами.

– Признаюсь, мне это мало о чем говорит, – ответил Ольберг. – Я вижу эти пароходы каждое лето несколько раз в неделю, но фактически не знаю, как они, собственно, устроены. Я ни разу в жизни не был ни на одном из них. Но выглядят все три одинаково.

– Они, естественно, не совсем одинаковые. Думаю, что «Диану» нужно будет осмотреть. Я выясню, где она сейчас находится, – сказал Мартин Бек.

Он сообщил Ольбергу о своем визите в гостиницу, дал адреса рулевого и механика, которые жили в Мутале, и пообещал позвонить, как только узнает, где находится «Диана».

И только после разговора с Ольбергом он, взяв список пассажиров, отправился к шефу.

Хаммар поздравил его с первым результатом и выразил пожелание, чтобы как можно скорее он поехал осмотреть судно. Колльберг и Меландер тем временем займутся списком пассажиров.

Меландер не пришел в восторг, узнав, что ему придется добывать адреса шестидесяти семи неизвестных людей со всего мира. Он сидел в кабинете Мартина Бека, держал в руке копию списка и подсчитывал:

– Пятнадцать шведов, в том числе пять Андерсонов, три Юхансона и три Петерсена. Это выглядит многообещающе. Двадцать один американец. Теперь уже без «один». Двенадцать немцев, четыре датчанина, четыре англичанина, один шотландец, два француза, два южноафриканца (тут придется бить в тамтамы), пять голландцев и два турка.

Он вытряхнул трубку в корзинку для мусора и сунул бумагу в карман.

– Турки. На Гёта-канале, – пробормотал он и исчез за дверью. Мартин Бек позвонил в судовую компанию. «Диана» зимовала в Бохусе, на реке Гёта-Эльв, примерно в двадцати километрах от Гётеборга. Они пришлют туда кого-нибудь из гётеборгского управления, чтобы ему показали судно.

Он позвонил Ольбергу и сказал ему, что приедет в Муталу дневным поездом.

Выехать договорились на следующий день в семь, чобы быть в Бохусе около десяти.

На этот раз Мартин Бек возвращался домой не в час пик, и вагон метро был полупустым.

Его жена уже начала понимать, каким тяжелым камнем лежит у него на сердце это дело, и протестовала не так решительно, как раньше, когда он сказал, что должен уехать. Чемодан она собрала в гробовой тишине, но Мартин Бек делал вид, будто вовсе не замечает ее раздражения. Он рассеянно поцеловал ее в щеку и ушел из дому почти за час до отправления поезда.

– Я не хотел заказывать тебе номер в гостинице, – сказал Ольберг, который ждал его на вокзале с машиной. – У нас дома хорошая кушетка, ты на ней прекрасно выспишься.

Вечером они долго разговаривали и потому, когда утром зазвонил будильник, совершенно не выспались. Ольберг позвонил в Гётеборг, в технический отдел криминальной полиции, и им пообещали прислать в Бохус двух человек. Они спустились к автомобилю.

Было холодное, серое утро; они успели проехать всего несколько метров, как начался моросящий дождь.

– Ты допросил рулевого и механика? – спросил Мартин Бек, когда они уже выехали за город.

– Только механика, – ответил Ольберг. – Ужасный тип, из него нужно было вытягивать каждое слово. С пассажирами он совершенно не общался. Ничего, что могло бы иметь отношение к убийству, не видел и не слышал. Кроме того, именно в том рейсе у него было полно работы, потому что что-то случилось с мотором… то есть с машиной, извини. Он начал злиться сразу, едва лишь я упомянул о том рейсе. Однако сказал, что у него было два помощника, и, насколько ему известно, сейчас они на каком-то грузовом судне, которое плавает в немецкие и английские порты. Они перешли туда сразу же после последнего рейса «Дианы» в конце лета.

– Гм, – пробормотал Мартин Бек, – их мы быстро найдем. Надо справиться в судовых компаниях.

Дождь все усиливался, и когда они доехали до Бохуса, переднее стекло заливал сплошной водяной поток. Из-за сильного дождя они не могли как следует рассмотреть город, но он смахивал на обычную провинциальную дыру с несколькими заводиками и домами вдоль реки. Им удалось съехать к воде, но пришлось тащиться почти шагом, прежде чем, наконец, показались суда, которые производили впечатление брошенных и пугающих. Лишь подъехав поближе, почти вплотную, удалось прочесть названия, написанные большими черными буквами под капитанским мостиком.

Они остались сидеть в машине, надеясь увидеть кого-нибудь из судовой компании. Нигде не было ни души, но невдалеке стоял какой-то автомобиль. Подъехав к нему, они увидели, что за рулем сидит мужчина и смотрит в том направлении, откуда они приехали.

Мужчина за рулем что-то кричал, открыв окошко. Сквозь шум дождя они услышали свои имена. Мартин Бек кивнул и приоткрыл окно.

Мужчина представился и предложил, не обращая внимания на дождь, сразу же отправиться на судно.

Это был маленький, толстенький человечек, и когда он впереди них семенил к «Диане», казалось, словно он перекатывается. С заметными трудностями ему удалось перелезть через ограждение и укрыться под капитанским мостиком, где он ждал Мартина Бека и Ольберга, лезущих за ним через перила.

Мужчина открыл дверь по правому борту и все оказались в каком-то гардеробе. В противоположной стене была точно такая же дверь, ведущая на прогулочную палубу, а между дверями висело большое зеркало. Прямо перед зеркалом находился крутой трап вниз на нижнюю палубу. Они сошли вниз, а потом еще ниже по второму трапу. Там были четыре большие каюты и салон с плюшевыми диванами у стен. Мужчина продемонстрировал им, как можно отделить друг от друга диваны с помощью занавесок.

– Когда у нас есть пассажиры без кают – мы называем их палубными, – обычно они спят здесь, – объяснил он.

Они вернулись по трапу на палубу, где находились каюты для пассажиров и экипажа, туалеты и ванные. Столовая располагалась в межпалубном пространстве. Там было шесть круглых столов, у каждого стола по шесть стульев, у задней стенки буфетная стойка и маленькая подсобка с лифтом на кухню, расположенную ниже. С другой стороны гардероба была читальня и библиотека с большими окнами и видом на носовую часть.

Когда они вышли на прогулочную палубу и перебрались на корму, дождь уже почти кончился. Справа были три двери, первая – в подсобку, две другие – в каюты. С кормы крутой трап вел на самую верхнюю палубу и капитанский мостик. У трапа была каюта Розанны Макгроу.

Дверь каюты выходила прямо на корму. Мужчина открыл ее; Мартин Бек с Ольбергом вошли внутрь. Каюта была крошечная, наверняка не больше чем три метра на полтора, без иллюминатора. Спинку койки можно было поднять и использовать в качестве дополнительной, верхней койки. Кроме койки, в каюте был еще туалетный столик со столешницей из красного дерева над умывальником. Над столиком на стене висело зеркало с полочкой для туалетных принадлежностей. Пол был покрыт жестким ковром, прибитым гвоздиками, под койкой – пространство для чемоданов. В ногах постели оставалось свободное место, а над ним на стене имелось несколько крючков.

Три человека помещались в каюте с трудом. Мужчина из судовой компании быстро это сообразил. Он вышел наружу, уселся на ящик со спасательными поясами и грустно уставился на свои грязные ботинки, висящие высоко над полом.

Мартин Бек и Ольберг осматривали малюсенькую каюту. Они вовсе не надеялись обнаружить там следы Розанны, так как знали, что с тех пор как она здесь жила, каюту убирали бессчетное количество раз. Ольберг осторожно прилег на койку и заметил, что просторной эту постель для взрослого человека не назовешь.

Дверь в каюту они оставили открытой настежь, вышли наружу и сели на ящик со спасательными поясами рядом с мужчиной из судовой компании.

Несколько минут они сидели молча и смотрели на каюту. На берегу появился большой черный автомобиль. Это приехали специалисты из Гётеборга. Они принесли огромный чемодан и сразу принялись за работу.

Ольберг толкнул Мартина Бека в бок, кивнул в сторону трапа, и они вскарабкались на верхнюю палубу. Там были две спасательных шлюпки по обе стороны трубы, несколько ящиков с шезлонгами и одеялами; если не считать их, палуба была пустой. На следующей палубе находились две каюты для пассажиров, один склад и, сразу за рулевой рубкой, каюта капитана.

Под трапом Мартин Бек остановился и достал план кают, полученный от судовой компании. С планом в руках они еще раз обошли все судно. Когда они вернулись на корму в межпалубное пространство, мужчина по-прежнему сидел на ящике и меланхолично наблюдал, как два специалиста из Гётеборга ползают по каюте на коленках и вытаскивают гвоздики из коврика.

Было два часа дня, когда большой черный полицейский автомобиль, выбрасывая из-под колес фонтаны грязи, исчез в направлении гётеборгского шоссе. Техники увезли из каюты все, что можно было оттуда вынести, но этого было не так уж и много. Результаты исследования будут готовы быстро.

Мартин Бек и Ольберг поблагодарили мужчину из судовой компании, который с чрезмерным энтузиазмом жал им руки, наверняка счастливый, что наконец-то может исчезнуть.

Когда его автомобиль скрылся за ближайшим поворотом, Ольберг сказал:

– Я устал и голоден, как волк. Давай поедем в Гётеборг и заночуем там, что скажешь?

Через полчаса они уже сняли два одноместных номера в гостинице на Постгатан, отдохнули часок и пошли ужинать.

За ужином Мартин Бек рассказывал о парусниках, Ольберг – о поездке на Фарерские острова.

Ни один, ни другой ни словом не обмолвились о Розанне Макгроу.

XI

Из Гётеборга в Муталу нужно ехать на восток по шоссе № 40 через Бурое и Ульрисехамн до Йёнчёпинга, там свернуть на шоссе ЕЗ и ехать по нему на север до Эдесхёга, затем по шоссе № 50 вокруг озера Токерн и Вадстены, вот и все. Это примерно двести километров, и Ольбергу понадобилось чуть больше трех часов, чтобы преодолеть такое расстояние.

Они выехали в половине шестого; едва начинало светать, и по чистым сверкающим улицам ползли моечные машины, шли почтальоны с газетами, там-сям встречались одиночные полицейские. Автомобиль проглотил довольно большой кусок прямого, не радующего глаз шоссе, когда они нарушили тишину, царящую в машине. Проехав Хиндос, Ольберг откашлялся и сказал:

– Ты думаешь, это в самом деле произошло там? В той крошечной каютке?

– Где же еще это могло случиться?

– Но… там ведь рядом кто-то жил… не более чем в полуметре от них, прямо за стенкой, в соседней каюте?

– За переборкой.

– Что?

– За переборкой, а не за стенкой.

– Грмм, – произнес Ольберг.

Через семь километров Мартин Бек сказал:

– Возможно, именно поэтому.

– Гм. В том случае, если она не кричала.

– Именно.

– Но как он мог помешать ей кричать? Ведь он должен был… Ведь это должно было длиться очень долго.

Мартин Бек ничего не сказал. Оба мысленно представляли себе крошечную каюту со спартанской обстановкой. Ни один, ни другой не могли приказать воображению, чтобы оно не работало, и обоих охватывало чувство беспомощного, засасывающего отвращения. Оба порылись в карманах и молча выкурили по сигарете.

Мартин Бек глядел на озеро Осунден и думал о Стене Стуре[7], о том, как он упал и лежал здесь на носилках, как над ним свистел ветер, снег засыпал ему раны, а он изрекал бессмертные афоризмы о смерти. Бледный, как мел, и слабый от потери крови.

Когда они въехали в Ульрисехамн, Мартин Бек сказал:

– Раны и ушибы она могла терпеть, если уже была мертва или без сознания. Результаты вскрытия ничего не говорят о том, что так не могло быть. Скорее, напротив.

Ольберг кивнул. Больше они об этом не говорили, но оба знали, что лишь благодаря этой версии им дышится чуть полегче.

В Йёнчёпинге они остановились у закусочной самообслуживания, чтобы выпить кофе. Мартину Беку от кофе стало, как всегда, плохо, но одновременно у него появилось чувство, что кофе немного поставил его на ноги.

В Гренне Ольберг сказал то, о чем они думали уже целый час:

– Все равно мы по-прежнему ее не знаем.

– Нет, – кивнул Мартин Бек, глядя на покрытый туманом, но все же красивый остров Висингсё на озере Веттерн.

– Мы не знаем, какой она была. Я хочу сказать… – Он замолчал.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– Разве я не прав? Как она жила, как себя вела, какая была в отношениях с другими людьми… именно это.

– Да.

Ольберг прав, именно так оно и было.

У женщины, лежавшей на расстеленной клеенке, появились имя, адрес и профессия. Но больше пока ничего.

– Как ты думаешь, ребята из Гётеборга что-нибудь обнаружат?

– Будем надеяться.

Ольберг бросил на него быстрый взгляд. Нет, это не просто фраза. Единственный разумный результат, которого они могли ждать от технической группы, состоял в том, что не будет опровергнута их версия, а именно, что каюта А7 является местом, где совершилось преступление. С тех пор, когда на борту парохода была женщина из Линкольна, «Диана» выполнила двадцать четыре рейса по Гёта-каналу. Это означает, что почти столько же раз там проводили генеральную уборку, что постельное белье, полотенца и другие вещи, которые были в каюте, многократно прошли через прачечную и безнадежно перемешались с вещами из других кают. Это также означало, что в каюте после Розанны Макгроу проживали примерно тридцать-сорок человек. Все они, естественно, оставили там следы.

– Скоро прибудут показания свидетелей, – добавил Колльберг.

– Да.

Восемьдесят пять человек, из которых один, возможно, преступник, а остальные вероятные свидетели, и каждый из них маленький кирпичик в огромной головоломке. Восемьдесят пять человек с четырех сторон света. Один только поиск всех этих людей – сизифов труд. Он даже не решался подумать о том, как сделать так, чтобы все были допрошены и при этом не дать завалить се6я следственным материалом.

– И Розанна Макгроу, – вслух подумал Ольберг.

– Да, – ответил Мартин Бек и добавил через минуту: – Насколько я понимаю, у нас есть единственная надежда.

– Тот парень в Америке?

– Да.

– Как его зовут?

– Кафка.

– Странное имя. Он на что-нибудь способен?

Мартин Бек вспомнил гротескный телефонный разговор несколько дней назад и впервые за этот пасмурный день улыбнулся.

– Трудно сказать, – ответил он.

На полпути между Вадстеной и Муталой Мартин Бек сказал, как бы размышляя вслух:

– Багаж. Одежда. Туалетные принадлежности, зубная щетка. Сувениры, которые она купила. Деньги. Дорожные чеки.

Ольберг сжал руль и не сводил яростного взгляда с огромного трейлера, за которым они ехали уже четырнадцать километров.

– Я прочешу канал, – сказал он. – В первую очередь, между Буренсхультом и пристанью. Потом с другой стороны. Шлюзовые камеры мы уже осмотрели, но…

– Озеро Веттерн?

– Вот именно. А там шансов у нас нет. Если, конечно, эта чертова землечерпалка не похоронила все на дне озера Бурен. Мне иногда снится эта кошмарная машина, проснусь ночью, сажусь на постели и начинаю ругаться. Жена уже думает, что я рехнулся. Бедняжка, – сказал он и затормозил у полицейского участка.

Мартин Бек посмотрел на него со смешанным чувством зависти, недоверия и уважения, которое исчезло так же быстро, как и появилось.

Десятью минутами позже Ольберг сидел за своим письменным столом и разговаривал по телефону с Гётеборгом. Посреди разговора в кабинет вошел Ларссон, пожал им руки и с любопытством поднял брови. Ольберг положил трубку.

– Несколько пятен крови на матраце и ковре. Всего четырнадцать. Они как раз делают анализ.

Не будь там этих нескольких капель крови, им пришлось бы считать свою версию о каюте А7 опровергнутой. Комиссар не заметил их облегчения. Длина волны, на которой они обменивались мыслями, была для него чужой. Он снова приподнял брови и сказал:

– И это все?

– Есть еще какие-то старые отпечатки пальцев, – ответил Ольберг. – Больше ничего. Там слишком хорошо убирают.

– К нам едет окружной начальник, – сказал Ларссон.

– Добро пожаловать, – хмуро произнес Ольберг.

– Ну да, только этого нам здесь не хватало, – с угрожающим видом сказал Ларссон.

Мартин Бек уехал в 17.20 через Мьёльбю. Поездка заняла у него четыре с половиной часа, и все это время он работал над письмом в Америку. Когда он приехал в Стокгольм, текст уже был готов. Собственно, текстом он был не очень доволен, но подумал, что все равно лучше не придумает. Для экономии времени он взял такси и подъехал к ближайшему полицейскому участку. Попросил предоставить ему свободный кабинет для допросов и там начисто напечатал письмо на пишущей машинке. Перечитывая письмо, он слышал, как где-то рядом ругаются пьяные, а какой-то полицейский говорит им:

– Спокойно, ребята, только спокойно.

Впервые за долгие годы он вспомнил времена, когда служил патрульным и ощутил, какое отвращение у него вызывала регулярная субботняя криминальная хроника.

В четверть одиннадцатого он стоял у главпочтамта на Вазагатан. Крышка ящика для писем металлически звякнула.

Бредя под мелким дождем, он прошел мимо гостиницы «Континенталь» и нового огромного универмага. Спускаясь эскалатором на станцию метро, он снова подумал о Кафке – он подумал о том, сможет ли человек, которого он совсем не знает, действительно понять, что же, собственно, ему нужно.

Мартин Бек устал и заснул уже после второй остановки в полной уверенности, что свою не проспит, потому что выходить ему нужно было на конечной.

XII

Через десять дней рано утром ответ из Америки лежал на столе Мартина Бека. Он увидел письмо сразу, еще не успев закрыть за собой дверь. Вешая плащ на крючок, он увидел в зеркале у двери свое лицо. Оно было бледным и пепельным, с темными кругами под глазами, но уже не от гриппа, а от хронического недосыпания. Мартин Бек нетерпеливо разорвал большой коричневый конверт и вынул оттуда два протокола допросов, напечатанное на машинке письмо и листок бумаги с биографическими данными. Он с любопытством пролистал бумаги, но подавил в себе желание сразу же на них наброситься. Вместо этого он отнес их в секретариат и попросил сразу же перевести и напечатать в трех экземплярах. Выйдя из секретариата, Бек поднялся этажом выше, открыл дверь и оказался у Колльберга и Меландера. Они сидели каждый за своим столом, спиной друг к другу, и работали.

– Вы что, переставили столы?

– Это было единственным решением, чтобы мы могли выдерживать друг друга.

Так же как и Мартин Бек, Колльберг казался бледным, глаза у него были красные. Сфинкс Меландер выглядел как обычно.

Перед Колльбергом лежала желтая копия какого-то заявления. Он несколько секунд поводил по строчкам пальцем и сказал:

– Как заявляет фру Лиза-Лотта Йенсен, возраст шестьдесят один год, датской полиции в Вайле, это была сказочная экскурсия; шведский стол тоже был сказочный, один день и всю ночь шел дождь, пароход немного опоздал, а фру Йенсен немного страдала от морской болезни в ту ночь, когда шел дождь. Они как раз плыли по какому-то большому озеру; это была вторая ночь рейса. Путешествие было просто сказочным, а все пассажиры – бесконечно милыми людьми. Эту милую девушку на фотографии она не помнит. Наверняка не сидела с ней за одним столом, но капитан был исключительно милым, а муж говорит, что еда была великолепная и давали ее столько, что невозможно было все съесть, и они даже не смогли всего перепробовать. Погода была сказочная, конечно, когда не шел дождь. Они даже не подозревали, что Швеция такая красивая страна. О Господи, – прокомментировал Колльберг, – я тоже об этом не подозревал. Бóльшую часть времени они играли в бридж с теми милейшими супругами из Южной Африки, мистером и миссис Хойт из Дурбана. Разве только постели показались им несколько маловаты, а на второй вечер они нашли в одной из постелей огромного волосатого паука и ее мужу пришлось приложить немало усилий, чтобы прогнать его из каюты.

Датчане просто прелесть. Ничего не видели, не слышали, ничего особенного не заметили. В заключение следователь сержант Тофт из Вайле сообщает, что из допроса этой игривой парочки, вероятно, не удастся извлечь ничего, что могло бы пролить хоть какой-нибудь свет на это дело. Его логика просто убийственна.

– Так, момент, момент, – бормотал Меландер.

– Да здравствует наш братский северный народ! – воскликнул Колльберг и потянулся за дыроколом.

Мартин Бек стоял у противоположного края стола и рылся в бумагах. Он что-то чуть слышно бормотал. После десятидневной работы им удалось найти две трети лиц, пребывавших тогда на борту «Дианы». С помощью самых разных способов они связались с сорока из них и в двадцати трех случаях получили протоколы подробных допросов. Однако результат был мизерный. Из всех до сих пор допрошенных свидетелей о Розанне Макгроу никто ничего не помнил, разве что где-то видели ее мельком па пароходе.

Меландер вынул трубку изо рта и сказал:

– Карл-Оке Эриксон, член команды. Его вы уже нашли?

Колльберг заглянул в один из своих блокнотов.

– Кочегар. Нет, не нашли, но кое-что о нем знаем. Три недели назад он обратился в управление морского пароходства в Гётеборге и нанялся на финское грузовое судно.

– Гм, – сказал Меландер. – А ему уже исполнилось двадцать два года?

– Да. А что должно означать это «гм»?

– Его имя мне кое о чем напоминает. Тебе бы тоже следовало его помнить. Но тогда он называл себя немого иначе.

– Если оно тебе о чем-то напоминает, значит, ты наверняка прав, – сдался Колльберг. – У этого чудовища память, как у циркового слона, – обратился он к Мартину Беку. – Впечатление такое, словно сидишь в кабинете вместе с арифмометром.

– Я знаю.

– Который курит самый вонючий табак в мире, – добавил Колльберг.

– Погоди немного, сейчас начну, – заверил его Меландер.

– Не сомневаюсь. Господи, ну и устал же я, – сказал Колльберг.

– Ты мало спишь, – упрекнул его Меландер.

– Это точно.

– Тебе нужно как следует выспаться. Я сплю каждую ночь восемь часов. Засыпаю, как только касаюсь головой подушки.

– И что на это говорит твоя жена?

– Ничего. Она засыпает еще быстрее, иногда мы даже не успеваем выключить свет.

– Счастливчики. О себе этого сказать не могу.

– Почему?

– Не знаю. Просто не могу уснуть.

– И что же ты делаешь?

– Лежу на спине и размышляю о том, что ты за фрукт.

Колльберг углубился в почту. Меландер вытряхнул трубку и уставился в потолок. Мартин Бек знал его и понял, что в данный момент он начал пополнять новыми подробностями свою бесценную картотеку памяти, которая находилась у него в голове и в которой он накапливал все, что видел, читал или слышал в жизни.

Через полчаса после обеда девушка из секретариата принесла готовый перевод.

Мартин Бек снял пиджак, закрыл дверь и принялся за чтение.

Сначала письмо. Кафка писал:

«Дорогой Мартин,

Мне кажется, я знаю, о чем ты думаешь. Протоколы двух допросов, которые я высылаю, являются дословной записью с магнитофонной ленты. Я ничего в них не изменил и ничего не сократил. Если тебе понадобится, я смогу найти и других людей, которые ее знали, но думаю, что эти двое знали ее лучше всех. Надеюсь, вы схватите того подонка, который это сделал. Когда поймаешь этого мерзавца, не забудь приложить ему на память и от меня. Высылаю тебе также биографические данные, которые мне удалось наскрести, и краткий комментарий к протоколам допросов.

Искренне твой Элмер»

Мартин Бек отложил в сторону письмо и придвинул к себе протоколы. На первом было написано:

«Допрос Эдгара М. Малвени в прокуратуре г. Омаха, штат Небраска, 11 октября 1964 года. Следователь: детектив-лейтенант Кафка. Присутствует при допросе: сержант Ромни».

«Кафка: Вы Эдгар Монкур Малвени, вам тридцать три года, проживаете в Омахе на Двенадцатой Ист-стрит, по образованию инженер, уже год работаете заместителем заведующего отделом в „Нортен Электрикал Корпорейшн“ в Омахе. Верно?

Малвени: Да, верно.

К.: Вы допрашиваетесь не под присягой, и ваши ответы не будут регистрироваться гражданским нотариусом. Некоторые вопросы, которые я стану вам задавать, будут касаться интимных подробностей вашей частной жизни и могут оказаться для вас неприятными. Вас допрашивают для того, чтобы получить необходимую информацию, и ничто из того, что вы скажете, не будет опубликовано или использовано против вас. Я не могу заставить вас отвечать, но хотел бы сказать следующее: если вы ответите на все вопросы правдиво и как можно подробнее, это может в значительной степени помочь найти и арестовать лицо или лиц, виновных в убийстве Розанны Макгроу.

М.: Я сделаю все, что будет в моих силах.

К.: Одиннадцать месяцев назад вы еще проживали в Линкольне. Вы там и работали?

М.: Да, я работал инженерам в городском управлении, в отделе городского освещения.

К.: Где вы проживали?

М.: В меблированных номерах на Гриноук-стрит, восемьдесят три. Мы жили вдвоем с одним коллегой, оба были холосты.

К.: Когда вы познакомились с Розанной Макгроу?

М.: Почти два года назад.

К.: Другими словами, осенью шестьдесят второго года.

М.: Да, в ноябре.

К.: При каких обстоятельствах вы познакомились?

М.: Мы познакомились на вечеринке у одного моего коллеги. Джонни Матсона.

К.: Значит, в компании?

М.: Да.

К.: Этот Матсон встречался с Розанной Макгроу?

М.: Вряд ли. Он устраивал что-то вроде вечеров открытых дверей, там собиралось много народу, одни входили, другие выходили. Джонни был знаком с ней поверхностно, по библиотеке, где она работала. Он приглашал много самых разных людей. Бог знает, где он их находил.

К.: Как получилось, что вы познакомились с Розаннной Макгроу?

М.: Не знаю – просто мы там встретились.

К.: Вы шли на вечеринку с намерением познакомиться там с какой-нибудь женщиной?

(Молчание.)

К.: Вы можете ответить на мой вопрос?

М.: Я пытаюсь вспомнить, как это было. Да, возможно, потому что тогда у меня не было постоянной подруги. Но, скорее всего, я пошел туда лишь потому, что мне нечего было делать.

К.: И что же там произошло?

М.: Я уже говорил, что мы с Розанной познакомились чисто случайно. Немного поболтали, потом танцевали.

К.: Сколько раз?

М.: Два первых танца, вечеринка еще не была в разгаре.

К.: Так, значит, вы познакомились в самом начале?

М.: Да, именно так и было.

К.: А потом?

М.: Потом я предложил, чтобы мы ушли.

К.: После того, как вы два раза потанцевали?

М.: Точнее говоря, когда мы танцевали второй раз.

К.: А почему вы ей это предложили?

М.: Я действительно должен отвечать на такие вопросы?

К.: В противном случае весь наш разговор станет бессмысленным.

М.: Ну, хорошо. Я заметил во время танца, что она возбуждена.

К.: Возбуждена? В каком смысле? Вы имеете в виду – сексуально возбуждена?

М.: Да, что-то вроде этого.

К.: Как вы это определили?

М.: Этого я не могу (молчание) точно объяснить. Но было очень заметно. Если судить по тому, как она себя вела. Точнее сказать не могу.

К.: А вы сами? Вы тоже испытывали сексуальное возбуждение?

М.: Да.

К.: И что же вам ответила мисс Макгроу?

М.: Она сказала: „Хорошо, идем“.

К.: Вот так просто?

М.: Да.

К.: Вы что-нибудь пили?

М.: Максимум один мартини.

К.: А мисс Макгроу?

М.: Розанна никогда не пила.

К.: Так, значит, вы вместе ушли с вечеринки. Что было дальше?

М.: Я был без машины, поэтому мы взяли такси и поехали к ней домой. На Вторую Саут-стрит, номер сто шестнадцать. Она до сих пор там живет, я хотел сказать, жила.

К.: И вот так просто она разрешила вам подняться к ней?

М.: Ну, мы сказали друг другу несколько глупостей, сами знаете, как обычно говорят. Я не помню точно, о чем мы разговаривали. И так было видно, что она скучает.

К.: Происходило ли что-нибудь в такси?

М.: Мы целовались.

К.: Она сопротивлялась?

М.: Не особенно. Я же говорю, мы целовались. (Молчание.)

К.: Кто расплатился с шофером?

М.: Розанна. Я не успел ей помешать.

К.: Что было потом?

М.: Ну, потом мы пошли к ней в квартиру. Там было красиво. Помню, меня это удивило. У нее было много книг.

К.: Что вы делали потом?

М.: Ну…

К.: Вы вступили друг с другом в половые сношения?

М.: Да.

К.: Когда?

М.: Почти сразу.

К.: Вы можете попытаться описать, как это происходило?

М.: Простите, не понимаю, зачем это нужно. Вы что же, проводите частное исследование для профессора Кинси?[8]

К.: Мне очень жаль, но я вынужден вам напомнить то, о чем говорил в самом начале нашей беседы. Это может иметь определенное значение. (Молчание.) Вы не можете вспомнить?

М.: О Господи, конечно же могу! Еще как! (Молчание.) У меня такое чувство, словно я предаю человека, который мне ничего плохого не сделал и которого к тому же уже нет в живых.

К.: Я очень хорошо понимаю ваши чувства. И если так настаиваю, то лишь потому, что нам необходима ваша помощь.

М.: Ну, ладно, спрашивайте.

К.: Вы вошли в квартиру. Что было дальше?

М.: Она разулась.

К.: Дальше.

М.: Мы целовались.

К.: Дальше.

М.: Она пошла в спальню.

К.: А вы?

М.: Я пошел с ней. Вы хотите услышать подробности?

К.: Да.

М.: Она разделась и легла.

К.: Легла на постель?

М.: Нет, в постель и прикрылась.

К.: Она полностью разделась?

М.: Да.

К.: Создалось ли у вас впечатление, что она стесняется?

М.: Вовсе нет.

К.: Она погасила свет?

М.: Нет.

К.: А вы? Что делали вы?

М.: Ну, а как по-вашему?

К.: Вы вступили друг с другом в половую связь?

М.: Черт возьми, а чем же мы еще занимались? Щелкали орешки? Извините, но…

К.: Вы долго там оставались?

М.: Точно не помню, примерно до одного-двух часов ночи. Потом пошел домой.

К.: В тот раз вы впервые увидели мисс Макгроу?

М.: Да, впервые.

К.: Что вы о ней думали, когда оттуда уходили? И на следующий день? (Молчание.)

М.: Я думал… сначала я думал, что она обычная шлюха, хотя она не производила такого впечатления. Позже решил, что она нимфоманка. И то и другое было неправдой. Теперь… теперь, когда ее уже нет в живых, я понимаю, было чистейшим безумием, что нечто подобное могло прийти мне в голову. (Молчание.)

К.: Послушайте. Я хотел бы вас заверить, что мне так же неловко задавать вам такие вопросы, как и вам на них отвечать. Я бы никогда не позволил себе ничего подобного, если бы при этом не преследовал определенной цели. И, к сожалению, это только начало.

М.: Не злитесь, что я только что вышел из себя. Я просто не привык к такой обстановке. Я сам себе кажусь сумасшедшим, сидящим в этой стеклянной клетке и рассказывающим о Розанне такие вещи, каких никогда никому не рассказывал, и при этом снаружи бегают полицейские, крутится магнитофон, а в углу сидит сержант и не сводит с меня взгляда. К сожалению, я недостаточно циничен, особенно, когда речь идет о…

К.: Джек, пожалуйста, опусти шторы на этой стеклянной стене. И подожди снаружи.

(Молчание.)

Ромни: До свидания.

М.: Пожалуйста, извините меня.

К.: Вам не за что извиняться. Так что же произошло между вами и мисс Макгроу? После вашей первой встречи?

М.: Через два дня я позвонил ей. На этот раз ей не хотелось со мной встречаться, она прямо мне об этом сказала, но если у меня возникнет желание, я должен ей позвонить. Когда я позвонил вторично, примерно через неделю, она сказала, чтобы я пришел.

К.: И вы…

М.: Да, я пришел. Так мы начали встречаться. Иногда раз в неделю, иногда два раза. Мы всегда встречались в квартире Розанны. Часто в субботу, в таких случаях, я оставался у нее и на воскресенье, когда ни мне, ни ей нечего было делать.

К.: Как долго продолжалась ваша связь?

М.: Восемь месяцев.

К.: Почему она закончилась?

М.: Потому что я в нее влюбился.

К.: Сожалею, но я вас совершенно не понимаю.

М.: Все очень просто. По правде говоря, я уже давно был в нее влюблен. Она мне очень нравилась. Но мы никогда не говорили о любви, и я не хотел ей в этом признаваться.

К.: Почему же?

М.: Потому, что не хотел ее потерять. А когда однажды я сказал ей об этом… ну, все сразу было кончено.

К.: Как это произошло?

М.: Вы должны понять, что Розанна была самой рациональной женщиной из всех, кого я когда-либо знал. Я нравился ей, а главное, она с удовольствием со мной спала. Но жить со мной она не хотела и никогда этого не скрывала. Мы оба очень хорошо знали, почему встречаемся друг с другом.

К.: Как она отреагировала, когда вы сказали, что любите ее?

М.: Ей это не понравилось, потом она сказала: „Сегодня напоследок побудем вместе, завтра уйдешь и все. Мы больше не будем встречаться“.

К.: И вы согласились без всякого сопротивления?

М.: Да. Если бы вы знали ее так же хорошо, как я, то поняли бы, что ничего другого не остается делать.

К.: Когда это было?

М.: Третьего июля прошлого года.

К.: И всякие контакты между вами прекратились?

М.: Да.

К.: У нее были какие-нибудь мужчины, кроме вас, в тот период, когда вы встречались?

М.: И да, и нет.

К.: Другими словами, у вас создалось впечатление, что иногда у нее что-то было и с другими?

М.: Дело не в том, какое у меня создалось впечатление. Я это знал. В марте я был в четырехнедельной технической школе в Филадельфии. Еще до моего отъезда она сказала, что мне не следует рассчитывать на то, что она сможет… может так долго сохранять мне верность. Вернувшись, я спросил ее об этом. Она ответила, что сделала это один раз – через три недели.

К.: Она вступила в интимную связь с другим?

М.: Да. Это отвратительное выражение. А я оказался таким болваном, что спросил, кто это был.

К.: Что же она вам ответила?

М.: Что это не мое дело. Что ж, возможно, это и правда, с её точки зрения.

К.: В течение этих восьми месяцев у вас были регулярные интим… вы регулярно спали вместе, если я вас правильно понял?

М.: Да.

К.: А в те вечера, когда вы не встречались, чем она занималась?

М.: Сидела одна. Ей очень нравилось быть одной. Она читала невероятное количество книг. Кроме того, по вечерам она работала. Все время что-то писала, не знаю что. Никогда мне об этом не рассказывала. У Розанны был ужасно самостоятельный характер. Кроме того, у нас не было никаких общих увлечений. Разве что одно. Но нам было хорошо вдвоем. Правда.

К.: Откуда у вас такая уверенность, что она сидела одна, если вас там не было?

М.: Я… иногда меня охватывала ревность и несколько раз, когда она не хотела меня видеть, я шел к ней и ходил возле ее дома. Два раза я стоял там с той минуты, когда она пришла домой, и до тех пор, когда она утром ушла.

К.: Вы давали ей деньги?

М.: Никогда.

К.: Почему?

М.: Ей не нужны были мои деньги, она сказала это в самом начале. Когда мы иногда куда-нибудь ходили вдвоем, она всегда за себя платила.

К.: Что она делала потом, когда вы перестали встречаться?

М.: Не знаю. Я больше никогда ее не видел. Вскоре я нашел другое место и переехал в Омаху.

К.: Какой у нее, по-вашему, был характер?

М.: Я уже сказал, она была очень самостоятельная. Порядочная. И очень естественная – во всех отношениях. Например, никогда не пользовалась косметикой и не носила драгоценностей. Она производила впечатление спокойной, терпеливой, но однажды сказала, что не хочет видеть меня слишком часто, потому что знает, что я начну действовать ей на нервы. Вроде бы у нее это так со всеми, но она не хочет, чтобы так произошло между нами.

(Молчание.)

К.: Теперь я задам вам несколько вопросов весьма интимного характера.

М.: Спрашивайте. Теперь уже я готов отвечать на все вопросы.

К.: Имеете ли вы приблизительное представление о том, сколько раз вы были вместе?

М.: Да. Сорок восемь.

К.: Вы это знаете настолько точно?

М.: Да. Могу вам даже сказать почему. Каждый раз, когда мы были вместе, я ставил красный кружок в рабочем календаре. Прежде чем его выбросить, я их сосчитал.

К.: Как вы считаете, ее сексуальное поведение было нормальным?

М.: Она была очень сладострастная.

К.: У вас было достаточно опыта, чтобы судить об этом?

М.: Мне был тридцать один год, когда я с ней познакомился. У меня уже имелся кое-какой опыт.

К.: Она испытывала оргазм во время полового акта?

М.: Да, каждый раз.

К.: Вы совершали половые акты несколько раз подряд?

М.: Нет. Никогда. В этом не было необходимости.

К.: Вы пользовались противозачаточными средствами?

М.: У Розанны были какие-то таблетки. Она каждый раз принимала одну.

К.: У вас была привычка обсуждать сексуальные проблемы?

М.: Никогда. Мы знали все, что нам нужно было знать.

К.: Она вам рассказывала о своем предыдущем опыте?

М.: Никогда.

К.: А вы?

М.: Только один раз. Мне показалось, что это ее абсолютно не интересует и больше я на эту тему не говорил.

К.: А о чем вы вообще разговаривали?

М.: О чем угодно. Большей частью о самых обыкновенных вещах.

К.: С кем она встречалась кроме вас?

М.: Ни с кем. У нее была подруга, коллега по библиотеке, но в нерабочее время они виделись очень редко. Я уже говорил, что Розанна была самым настоящим затворником.

К.: Но на ту вечеринку, где вы познакомились, она пошла.

М.: Да, чтобы найти там кого-нибудь, с кем бы она могла переспать. Она до этого… у нее долго никого не было.

К.: Как долго?

М.: Больше шести недель.

К.: Откуда вы об этом знаете?

М.: Она мне сказала.

К.: Ее было трудно успокаивать?

М.: Для меня – нет.

К.: Она была капризная?

М.: Она требовала лишь то, что требует любая нормальная женщина. Чтобы мужчина отдавал ей себя всего без остатка. Надеюсь, вы меня понимаете.

К.: У нее были какие-нибудь странные привычки?

М.: Вы имеете в виду в постели?

К.: Да.

М.: А закон Гаррисона в Небраске действует?

К.: Нет, насчет этого здесь вы можете не опасаться.

М.: Ну, ладно, уже все равно. У нее была одна довольно странная привычка. Она царапалась.

К.: Когда?

М.: Почти непрерывно. Но в основном во время оргазма.

К.: Как?

М.: Как?

К.: Да, как именно она царапалась?

М.: Ну, двумя руками и всеми пальцами. Как когтями. По спине, по бокам и даже по затылку. У меня после этого до сих пор шрамы. Я уже от них не избавлюсь.

К.: В своей сексуальной игре она использовала много вариаций?

М.: Ну и выражения у вас. Нет – она лежала каждый раз совершенно одинаково. На спине, под ягодицы подкладывала подушку, ноги широко разводила в стороны и высоко поднимала. Она была абсолютно естественной, рациональной и реалистичной в этом так же, как и во всем остальном. Ей хотелось делать это основательно и каждый раз как можно дольше, без отклонений и выдумок, тем единственным способом, который для нее являлся естественным.

К.: Да, понимаю.

М.: Трудно было бы теперь не понять.

(Молчание.)

К.: И еще одно. Из того, что вы мне рассказали, следует, что в течение всего того времени, когда вы встречались, первым вступали с ней в контакт именно вы. Вы ей звонили, и она отвечала, приходить вам или же ей не хочется, и вы должны позвонить в другой раз. Приходить вам или нет, каждый раз решала она?

М.: Да, именно так и было.

К.: Случалось ли иногда, чтобы она позвонила сама и попросила вас прийти?

М.: Да, четыре или пять раз.

(Молчание.)

К.: Вам без нее было тяжело?

М.: Да.

К.: Вы были весьма искренни и очень нам помогли. Благодарю вас.

М.: Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами. На Рождество я познакомился с одной девушкой и в феврале женился на ней.

К.: Само собой. Я ведь сказал об этом в самом начале.

М.: Хорошо, можете теперь уже выключить этот магнитофон.

К.: Да».

Мартин Бек отодвинул в сторону листы протокола и задумчиво вытер платком пот со лба и ладоней. Прежде чем снова приняться за чтение, он пошел в туалет, ополоснул лицо и выпил стакан воды.

XIII

Второй протокол был намного короче первого. Кроме того, тон у него был совершенно иной.

«Допрос Мэри Джейн Питерсон в полицейском управлении Линкольна, Небраска, 10 октября 1964 года. Допрос проводит: детектив-лейтенант Кафка. Присутствует: сержант Ромни».

«Ромни: Это Мэри Джейн Питерсон. Не замужем, возраст двадцать восемь лет, адрес: Вторая Саут-стрит, шестьдесят два. Работает в городской библиотеке Линкольна.

Кафка: Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Питерсон.

Питерсон: Спасибо. Что вам от меня нужно?

К.: Несколько вопросов.

П.: О Розанне Макгроу?

К.: Да.

П.: Все, что знала, я уже сказала. Я получила от нее открытку. Это все. Вы что, притащили меня сюда в рабочее время, чтобы еще раз это услышать?

К.: Вы дружили с мисс Макгроу?

П.: Да.

К.: Вы жили вместе до того, как мисс Макгроу нашла себе квартиру?

П.: Да. Год и два месяца. Она приехала из Денвера, ей негде было жить, и я сказала, что она может пожить у меня.

К.: Расходы на ведение домашнего хозяйства вы делили поровну?

П.: Естественно.

К.: Когда она переехала от вас?

П.: Примерно два года назад, весной шестьдесят второго.

К.: Вы продолжали с ней видеться?

П.: Мы виделись ежедневно в библиотеке.

К.: Вы проводили вместе вечера?

П.: Не очень часто. У нас было много работы.

К.: Какой, по вашему мнению, был характер у мисс Макгроу?

П.: «De mortuis nil nisi bene».

К.: Джек, ты можешь продолжить? Я вернусь через минуту.

Р. : Лейтенант Кафка спросил, какой, по вашему мнению, характер у мисс Макгроу.

П.: Я услышала и ответила: «De mortuis nil nisi bene». Это по латыни и означает: „О мертвых ничего, кроме хорошего“.

Р.: Вопрос звучал следующим образом: какой у нее был характер?

П.: Об этом можете спросить кого-нибудь другого. Я уже могу идти?

Р.: Можете попытаться и увидите, что получится.

П.: Вы дерзкий хам. Вам об этом еще никто не говорил?

Р. : Если бы я был на вашем месте – упаси меня Господь от этого, – то воздержался бы от таких слов.

П.: С чего бы это?

Р. : Потому что мне это могло бы не понравиться.

П.: Ха-ха-ха.

Р. : Какой был характер у мисс Макгроу?

П.: Спросите об этом кого-нибудь другого, тупица.

К.: О'кей, Джек. Мисс Питерсон!

П.: Да, что еще?

К.: Почему вы перестали жить вместе с мисс Макгроу?

П.: Нам там было тесно. Кроме того, не понимаю, какое вам до этого дело?

К.: Но вы ведь были хорошими подругами, разве не так?

П.: Да, сами знаете.

К.: Вот передо мной лежит донесение, составленное в третьем полицейском округе 8 апреля 1962 года. Ночью, без десяти час, жильцы дома номер шестьдесят два по Второй Саут-стрит сообщили, что из квартиры на четвертом этаже доносятся крики, звуки ссоры и громкий шум. Когда через десять минут приехал патруль, полицейские Флинн и Ричардсон, жильцы данной квартиры отказались открыть дверь, в связи с чем патруль потребовал, чтобы домовладелец обеспечил им доступ в квартиру, открыв дверь своим универсальным ключом. В квартире находились вы и мисс Макгроу. Мисс Макгроу была в халате, а вы – в туфлях на высоких каблуках и том, что Флинн назвал белым вечерним платьем. У мисс Макгроу шла кровь из раны на лбу. В квартире царил беспорядок. Ни одна, ни другая не захотела сообщить, что произошло, и после того, как было восстановлено спокойствие, – как говорится в этом донесении – патруль покинул вашу квартиру.

П.: Зачем вам понадобилось вспоминать эту старую историю?

К.: На следующий день мисс Макгроу переехала в гостиницу, а еще через неделю нашла себе квартиру на той же улице, в нескольких кварталах дальше.

П.: Повторяю: зачем вам понадобилось вспоминать эту старую скандальную историю? Вряд ли она теперь может мне каким-то образом навредить.

К.: Я просто пытаюсь вас убедить, что на наши вопросы нужно отвечать. Кроме того, самое разумное – всегда говорить правду.

П.: Ну, ладно, как вам угодно. Я выгнала ее. Ну и что? Это была моя квартира.

К.: А почему вы ее выгнали?

П.: Какое теперь это имеет значение? Кого может интересовать ссора трехлетней давности между двумя подругами?

К.: Нас интересует все, что имеет отношение к Розанне Макгроу. Как вам известно из газет, пока что о ней написано не очень много.

П.: Вы хотите сказать, что можете всю эту историю опубликовать в газете?

К.: Ведь это не секретный документ.

П.: В таком случае не понимаю, как газетчики еще все не раскопали?

К.: Возможно, частично потому, что сержант Ромни оказался там раньше, чем репортеры. Когда он отправит этот документ обратно в городской архив, любой желающий сможет там ознакомиться с донесением.

П.: А если он не отправит?

К.: В этом случае дело будет обстоять несколько иначе.

П.: А этот протокол тоже не секретный документ?

К.: Секретный.

П.: Это точно?

К.: Да.

П.: Ладно. Что вас интересует? Только побыстрее, чтобы я успела уйти до того, как на меня нападет истерика.

К.: Почему вы заставили мисс Макгроу переехать?

П.: Потому, что она выставила меня на посмешище.

К.: Каким образом?

П.: Розанна была шлюхой. Она была самой настоящей проституткой. Я ей так и сказала.

К.: И что же она ответила?

П.: Послушайте, лейтенант, на такие вульгарные, грубые слова Розанна ничего не ответила, она была выше этого. Она просто лежала голая в постели, как обычно, и читала какое-то философское сочинение. А меня окинула непонимающим и высокомерным взглядом.

К.: Она была темпераментная?

П.: Вовсе нет.

К.: Что же послужило причиной столь резкого решения?

П.: Попробуйте сами догадаться. В конце концов, на это у вас должно хватить воображения.

К.: Какой-нибудь мужчина?

П.: Один бедняга, с которым ей внезапно захотелось переспать. А я в это время ждала его в ресторане в тридцати милях оттуда. Он не понял, как мы договорились, – тоже был тупицей – и решил, что должен прийти ко мне домой. Когда он явился, я уже ушла. Розаннна же была дома. Она все время сидела дома. Ну, а потом случилось то, что случилось. Слава Богу, этот болван исчез до того, как я вернулась. Потому что в противном случае я бы сейчас клеила пакеты в тюрьме, в Сиу-сити.

К.: Откуда вы узнали, что за время вашего отсутствия что-то произошло?

П.: Она мне сказала. Розанна всегда говорила правду. „Зачем же ты это сделала?“ – спросила я. „Моя милая Мэри Джейн, мне захотелось“. Кроме того, ей нельзя было отказать в логике. „Вот видишь, моя милая Мэри Джейн, он тебя недостоин“.

К.: Вы по-прежнему утверждаете, что были подругами с мисс Макгроу?

П.: Как ни странно, были. Если Розанна вообще имела какого-нибудь друга, то им была я. Когда она переехала, стало лучше: мы не должны были теперь смотреть друг на друга с утра до вечера. Когда она приехала после окончания университета, то уже была сиротой. Незадолго до этого в Денвере умерли ее родители, почти в один и тот же день. Сестер и братьев или родственников у нее не было, я уж не говорю о друзьях. Кроме того, у нее не было ни цента в карманах. Возникли какие-то осложнения с наследством, и прошло несколько лет, прежде чем она получила деньги. Это произошло вскоре после того, как она нашла себе новую квартиру.

К.: Какой у нее был характер?

П.: Мне кажется, у нее был какой-то комплекс самостоятельности; из-за него с ней происходили невероятные вещи. Ею владела навязчивая идея, что она не должна хорошо одеваться. Считала достоинством ходить как пугало. В лучшем случае носила вытертые джинсы и бесформенные свитера. Ей стоило больших усилий надевать платье, когда она шла на работу. У нее была куча странных замашек. Бюстгальтер она почти никогда не надевала, хотя он ей был нужен больше, чем многим другим. Не ходила в туфлях. Всегда говорила, что вообще не переносит одежды. По выходным могла ходить целый день голая. Ночной рубашки или пижамы для нее словно не существовало. Меня это ужасно нервировало.

К.: Она была неаккуратная?

П.: К своей внешности она относилась так, словно делала кому-то назло. Будто бы и не слыхала, что существует косметика, парикмахер или колготки. Но в других делах доходила до педантизма, особенно если речь шла о книгах.

К.: Какие у нее были интересы?

П.: Много читала. И много писала, только не спрашивайте меня что, потому что я этого не знаю. Летом проводила целые часы на природе. Утверждала, что ужасно любит гулять. Кто хочет, может это проверить. Ну и, конечно, мужчины. Других интересов у нее не было.

К.: Мисс Макгроу была привлекательной женщиной?

П.: Ни в малейшей степени. Неужели вы не поняли этого из того, что я рассказывала? Конечно, если вообще меня слушали. Но по мужчинам она сходила с ума, хотя при этом ставила их гораздо ниже женщин.

К.: У нее был постоянный приятель?

П.: После того, как она от меня переехала, она некоторое время встречалась с каким-то мужчиной, который работал в отделе городского освещения. Примерно полгода, пару раз я их видела. Одному Богу известно, сколько раз она ему изменила, наверняка раз сто.

К.: Когда вы жили вместе, она часто приводила домой мужчин?

П.: Да.

К.: Как вы понимаете слово „часто“?

П.: А что под ним подразумеваете вы?

К.: Это случалось несколько раз в неделю?

П.: Ну уж нет, этого она себе позволить не могла.

К.: Как часто это случалось? Отвечайте.

П.: Я прощаю вам этот ваш тон.

К.: Я разговариваю таким тоном, какой считаю нужным. Она часто приводила с собой домой мужчин?

П.: Раза два в месяц.

К.: И каждый раз это был кто-то другой?

П.: Не знаю. Каждый раз я не видела. Только иногда. Она почти всегда сидела дома и приводила мужчин, когда я уходила на танцы или еще куда-нибудь.

К.: Мисс Макгроу никогда не ходила с вами?

П.: Никогда. Я даже не знаю, умела ли она вообще танцевать.

К.: Вы можете назвать имена некоторых мужчин, с которыми она встречалась?

П.: Ну, например, один немецкий студент, мы познакомились с ним в библиотеке. Я их познакомила. Помню, его звали Милденбергер. Ули Милденбергер. Она приводила его домой раза три-четыре.

К.: За какой период времени?

П.: За месяц, может быть, за пять недель. Но он звонил ей ежедневно, так что они встречались еще где-то. Он жил здесь, в Линкольне, несколько лет, но в этом году весной вернулся в Европу.

К.: Как он выглядел?

П.: Эффектно. Высокий, широкоплечий блондин.

К.: Вы с этим Милденбергером тоже находились в интимной связи?

П.: Послушайте, какое вам до этого дело?

К.: Сколько мужчин, по вашему мнению, она привела домой за то время, что вы жили вместе?

П.: Ну… примерно шесть-семь.

К.: Мисс Макгроу привлекали мужчины какого-то определенного типа?

П.: В этом отношении она была совершенно нормальной. Достаточно, чтобы мужчина был не совсем уродом и порядочным человеком.

К.: Что вам известно о ее поездке?

П.: Только то, что она давно ее планировала. Хотела отправиться в Европу на пароходе, путешествовать там около месяца и посмотреть как можно больше. Потом она хотела остаться там еще на один месяц и где-нибудь просто пожить. В Париже, Риме или в каком-нибудь другом месте. А почему вы меня об этом расспрашиваете? Ведь их полиция застрелила того убийцу, разве не так?

К.: К сожалению, это была неточная информация. Недоразумение.

П.: Ну, так я могу идти? В отличие от некоторых, у меня работы хватает.

К.: Как вы отреагировали, когда узнали, что случилось с мисс Макгроу?

П.: Я была потрясена, но должна сказать, что меня это не очень удивило.

К.: Отчего же?

П.: И вы еще спрашиваете? При таком образе жизни?

К.: Благодарю вас, мисс Питерсон. Это все.

П.: Вы не забыли, что обещали мне?

К.: Я вам ничего не обещал. Джек, можешь выключить магнитофон».

Мартин Бек откинулся на стуле, поднес левую руку ко рту и принялся грызть ноготь на указательном пальце.

Потом он взял последний лист бандероли из Линкольна и рассеянно прочел комментарий Кафки.

«Розанна Беатриса Макгроу, родилась 18.05.1937 в Денвере, Колорадо. Отец – фермер, ферма в двадцати милях от Денвера. Образование: школа в Денвере, потом три года в Колорадском университете. Родители умерли осенью 1960 года. Наследство в сумме около 20.000 долларов было выплачено в июле 1962 года. Мисс Макгроу умерла, не оставив завещания, и, насколько известно, наследников у нее нет.

Что касается степени надежности свидетелей, то, по моему мнению, Мэри Джейн Питерсон умышленно исказила некоторые факты и не упомянула о таких подробностях, которые, в ее глазах, могли бы неблагоприятно отразиться на ее репутации. Если же говорить о показаниях Малвени, то у меня была возможность проверить кое-какие пункты. Информация о том, что в период с ноября 1962 года по июль 1963 года у Р. М. был только один мужчина, подтвердилась. Это следует из дневника, который я нашел в ее квартире. Было это 22 марта, его инициалы У. М. (Ули Милденбергер?). Своих знакомых она всегда записывала именно так: дата и инициалы. В показаниях Малвени я не обнаружил неточностей или лжи.

Свидетели. Малвени, рост 185 см, крепкого телосложения, глаза синие, волосы темно-русые. Производит впечатление открытого и немного наивного. Мэри Джейн Питерсон – та еще штучка. Одета очень элегантно. Стройная, с великолепной фигурой. В нашей картотеке ни он, ни она не числятся, если не считать того смешного дела о нарушении тишины в доме в 1962 году.

Кафка».

Мартин Бек надел пиджак и снял с предохранителя дверной замок. Потом вернулся к столу. Разложил перед собой бумаги Кафки и остался неподвижно сидеть на стуле, положив локти на стол и обхватив голову руками.

XIV

Мартин Бек поднял голову от протоколов допросов, когда в кабинет без стука ворвался Меландер. На него это было непохоже.

– Карл-Оке Эриксон-Стольт, – воскликнул Меландер, – помнишь его?

Мартин Бек на секундочку задумался.

– Ты имеешь в виду кочегара с «Дианы»? Это его так звали?

– Сейчас его зовут Эриксон. А два с половиной года назад его звали Эриксон-Стольт. Ему дали год за растление несовершеннолетней, девушке ещё не было тринадцати. Ну, вспомнил? Такой волосатый нахал, отвратительный тип.

– Погоди, кажется, вспоминаю. Ты уверен, что это он?

– Я проверил в главном управлении регистрации моряков. Это он, на все сто процентов.

– Я уже точно не помню, что в тот раз произошло. Он жил в Сундбюберге?

– В Хагалунде, у мамочки. Это произошло, когда мать была на работе. Сам он не работал. Пригласил к себе в квартиру дочь домовладельца. Ей еще не было тринадцати, а позднее оказалось, что у нее к тому же замедленное умственное развитие. Заставил ее пить алкоголь, думаю, смешал коньяк с соком. Когда она опьянела, пытался ее растлить.

– А ее родители об этом заявили, так?

– Да, и я этим занимался. На допросе он пытался оправдываться, утверждал, что думал, будто девушка уже взрослая и она сама хотела. В лучшем случае, она выглядела лет на одиннадцать, и для своего возраста была совершеннейшим ребенком. Мы отправили ее на обследование, и доктор сказал, что шок может оставить следы; чем все это для нее закончилось, не знаю. Эриксон получил год принудительных работ.

Мартин Бек похолодел внутри при мысли, что этот человек был на борту вместе с Розанной.

– Где он теперь?

На одном финском грузовом судне, под названием «Калайоки». Я выясню, где оно сейчас находится.

Как только за Меландером закрылась дверь, Мартин Бек поднял телефонную трубку и позвонил в Муталу.

– Надо на него поглядеть, – заявил Ольберг. – Позвони мне, как только узнаешь что-нибудь в судовой компании. Я приведу его даже в том случае, если мне лично придется за ним плыть. Второй кочегар тоже на каком-то судне, но я быстро его найду. Кроме того, надо будет еще раз побеседовать с механиком. Он уже не плавает, а работает в «Электролюксе».

Разговор закончился. Мартин Бек сидел, сложив руки на коленях, и раздумывал над тем, что нужно предпринять дальше. Наконец он вскочил и быстро поднялся по лестнице на верхний этаж.

Когда он вошел, Меландер как раз клал телефонную трубку. Колльберга в кабинете не было.

– Это судно, «Калайоки», сейчас идет из Хольмсунда. Послезавтра ночью будет в Сёдерхамне. Судовая компания подтвердила, что Эриксон находится на судне.

Мартин Бек вернулся в свой кабинет и снова позвонил в Муталу.

– Я возьму с собой еще одного человека и заеду за ним, – сказал Ольберг. – Позвоню тебе, как только мы вернемся.

Несколько секунд было тихо. Потом Ольберг сказал:

– Думаешь, это он?

– Не знаю. Это может быть обыкновенная случайность. Я видел его только один раз, причем было это больше двух лет назад – до того, как его осудили. Гнусный субъект.

Остаток рабочего дня Мартин Бек провел в кабинете. Он чувствовал, что совершенно не способен чем-либо заниматься, но, несмотря на это, ему удалось немного разобраться с текущими делами, накопившимися у него на столе. Он непрерывно думал о финском судне, идущем в Сёдерхамн. И о Розанне Макгроу.

Придя домой, он попробовал работать над своей моделью, но уже через минуту остался сидеть неподвижно, положив локти на стол и сцепив руки. Ему хотелось дождаться утреннего звонка Ольберга, но спать он все же пошел; спал он беспокойно и около пяти уже был на ногах.

Когда сквозь щель в двери с шуршанием упала утренняя газета, он уже успел побриться и одеться. Мартин Бек добрался до спортивной страницы, когда позвонил Ольберг.

– Ну, так мы его взяли. Строит из себя героя и не хочет говорить ни слова. Не могу утверждать, что он мне чересчур понравился. Да, я разговаривал с начальником. Он сказал, что, если возникнет необходимость, я могу спросить тебя, не будешь ли ты столь любезен приехать и провести допрос. Думаю, такая необходимость есть.

Мартин Бек посмотрел на часы. Расписание поездов он знал уже почти наизусть.

– Хорошо, я еще успею на поезд в половине восьмого. До свидания.

Таксисту он велел ехать через Кристинеберг, а в кабинете взял с собой в дорогу папку с протоколами допросов и личными данными. За пять минут до отправления поезда он уже сидел в купе.

Карл-Оке Эриксон-Стольт родился в стокгольмском районе Катарина двадцать восемь лет назад. Отец умер, когда ему было шесть лет, а через год они с матерью переехали в Хагалунд. Сестер и братьев у него не было. Мать работала швеей-надомницей для фабрики пошива одежды. Воспитанием сына-школьника не занималась. Учителя о нем отзывались так: поведение посредственное, хулиган, неуправляем. Окончив школу, работал в самых разных местах, чаще всего посыльным и грузчиком. Когда ему исполнилось восемнадцать, ушел юнгой в море, потом работал кочегаром. Начальству о нем сказать нечего. Через год снова переехал к матери и жил у нее на иждивении, но в следующем году государство взяло его на свое обеспечение. В апреле прошлого года его выпустили из лонгхольменской тюрьмы.

Мартин Бек проштудировал протоколы допросов еще вчера, но сейчас снова внимательно их прочел. В папке также находилось заключение судебного психиатра. Заключение было заумным и, в основном, изобиловало словами: неуравновешенность, заторможенность, угнетенность. Кроме того, Эриксон-Стольт имел психопатические наклонности и высокоразвитую сексуальность: комбинация этих двух элементов могла стать причиной ненормальных поступков.

С вокзала Мартин Бек сразу отправился в полицейское управление и без десяти одиннадцать постучал в дверь кабинета Ольберга. У Ольберга сидел старший комиссар Ларссон, оба выглядели уставшими, измученными и, очевидно, почувствовали облегчение от того, что теперь могут передать это дело кому-то другому. Им не удалось вытянуть из Эриксона ни единого слова, кроме вялых ругательств.

Ольберг прочел личные данные. Когда он закрыл папку, Мартин Бек сказал:

– Второго кочегара ты нашел?

– И да, и нет. Он на немецком судне, которое сейчас находится в Голландии. Сегодня утром я звонил в Амстердам и беседовал с каким-то комиссаром, который немного знает немецкий. Ты бы только послушал, на каком немецком я с ним объяснялся. Если я правильно понял, у них в Гааге есть человек, который немного знает датский и кое-как сможет его допросить. Конечно, если они меня поняли. Рассчитываю, что завтра утром они дадут о себе знать.

Ольберг позвонил и попросил принести кофе. Выпив кофе, Мартин Бек встал и сказал:

– Ну, так я бы хотел сразу им заняться. Куда вы нас посадите?

– Можешь занять соседний кабинет. Там есть магнитофон и прочие необходимые вещи.

Эриксон выглядел примерно таким, каким его помнил Мартин Бек. Ростом сантиметров сто восемьдесят, худой, одни руки и ноги. Вытянутое лицо, синие глаза у самой переносицы, над ними длинные ресницы и прямые, густые брови. Длинный, прямой нос, маленький рот с узкими губами, выступающий вперед подбородок. Черные волосы сзади свисают через воротник, впереди надо лбом могучий кок. Длинные бакенбарды и узенькие черные усики, которых, если Мартин Бек не ошибался, раньше не было. Выглядел он вялым, голову втянул в плечи и сутулился. На нем были обтрепанные джинсы, синий шерстяной свитер, черная кожаная куртка и черные туфли с острыми носами.

– Присаживайтесь, – сказал Мартин Бек и кивнул в направлении стула у противоположного края стола. – Сигарету?

Эриксон взял сигарету, закурил и сел. Передвинул сигарету в угол рта, откинулся на стуле и перебросил правую ногу через левую. Пальцы засунул за пояс и, покачивая ногой, уставился на стенку над головой Мартина Бека.

Мартин Бек с минуту наблюдал за ним, потом включил магнитофон, стоящий рядом на низком столике, и начал читать вслух документ из скоросшивателя.

– Эриксон, Карл-Оке, родился двадцать третьего одиннадцатого тысяча девятьсот сорок первого. Моряк, последнее место работы – финский грузовой пароход «Калайоки». Адрес: Хагалунд, Сольна. Правильно?

Эриксон едва заметно кивнул.

– Я спросил: правильно? Данные верны? Отвечайте: да или нет.

Э.: Ну, да.

Б.: Когда вы нанялись на «Калайоки»?

Э.: Примерно четыре недели назад.

Б.: Что вы делали до этого?

Э.: Ничего особенного.

Б.: Где вы это делали?

Э.: Что?

Б.: Где вы жили, когда нанялись на финское судно?

Э.: У одного приятеля в Гётеборге.

Б.: Долго?

Э.: Пару дней. Максимум неделю.

Б.: А до этого?

Э.: У мамы.

Б.: Вы работали в то время?

Э.: Нет, я был болен.

Б.: Что с вами было?

Э.: Просто был болен. Вялость, температура.

Б.: Где вы работали до того, как заболели?

Э.: На одном судне.

Б.: Как оно называлось?

Э.: «Диана».

Б.: В чем заключались ваши обязанности на борту «Дианы»?

Э.: Я был там кочегаром.

Б.: Вы долго работали на «Диане»?

Э.: Все лето.

Б.: С?..

Э.: С первого июля до середины сентября. Этот пароход плавает только летом. С глупыми туристами. Скучища. Я бы оттуда сбежал, но приятель хотел остаться, да и деньги нам были нужны.

После этой тирады Эриксон еще больше откинулся на стуле, очевидно, до смерти измученный.

Б.: А кто он такой, ваш приятель? Что он делал на «Диане»?

Э.: Тоже был кочегаром. Нас было трое в машинном отделении: приятель, я и механик.

Б.: Вы были знакомы с другими членами команды?

Эриксон подался вперед и смял сигарету в пепельнице.

Э.: Послушайте, что это за перекрестный допрос? – небрежно обронил он и снова откинулся. – Я ничего не сделал. Человек находит приличное место, все в полном порядке, как вдруг приходит пара легавых…

Б.: Будете отвечать только на мои вопросы. Вы были знакомы с другими членами экипажа?

Э.: Сначала нет. Я знал только своего приятеля. Но потом кое с кем познакомился. Был там один парень что надо, работал на верхней палубе.

Б.: А с какими-нибудь девушками во время рейса вы знакомились?

Э.: Там была только одна, которая годилась для этого дела, но она спала с поваром. Все остальные были старухи.

Б.: А среди пассажиров?

Э.: Их мы не видели. Я вообще ни одной женщины там не видел.

Б.: В машинном отделении вас было трое. Вы работали посменно?

Э.: Да.

Б.: Не припоминаете, на пароходе летом происходило что-нибудь необычное?

Э.: Нет, а что там могло произойти?

Б.: Может быть, один из рейсов был не таким, как все? Возможно, у вас в машинном отделении были какие-то неполадки?

Э.: Ну да, правда. Лопнул паропровод. Пришлось причалить в Сёдерчёпинге и ремонтировать. Это заняло чертовски много времени. Но я не виноват.

Б.: Вы можете вспомнить, когда это случилось?

Э.: Если не ошибаюсь, где-то за Стегеборгом.

Б.: Я имею в виду, в какой день.

Э.: Бог его знает. Послушайте, что вам, собственно, нужно? Что это за болтовня? Может, вы считаете, я виноват в том, что у нас произошла авария? Ну так в тот день я не работал, лежал себе в постели и спал.

Б.: Но когда отправлялись из Сёдерчёпинга, вы ведь уже заступили на вахту, так?

Э.: Ну да, и до этого тоже. Нам пришлось пахать, как волам, всем троим, чтобы эта старая посудина могла плыть дальше. Мы всю ночь ее ремонтировали, а мне пришлось работать еще и на следующий день. Механику и мне.

Б.: Когда у вас был выходной?

Э.: На следующий день вечером, после того как мы отплыли из Сёдерчёпинга.

Б.: Что вы делали, когда у вас был выходной?

Эриксон устремил на Мартина Бека ничего не выражающий взгляд и молчал.

Б.: Что вы делали после того, как закончили в тот день работу?

Э.: Ничего.

Б.: Но ведь что-то вы должны были делать. Что же именно?

И снова пустой, наглый взгляд.

Б.: Где находился пароход, когда у вас был выходной?

Э.: Не имею понятия. Где-то на озере Роксен.

Б.: Что вы делали после работы?

Э.: Ничего, я ведь уже сказал.

Б.: Но ведь что-то вы должны были делать? Вы находились в чьем-то обществе?

Эриксон пригладил сальные волосы на затылке. Вид у него был такой, словно он умирает от скуки.

Б.: Подумайте. Что вы делали?

Э.: О Господи, да что все это значит? Неужели вы думаете, что на таком дурацком пароходе можно что-то делать? Играть в футбол, что ли? Да ведь мы же были посреди озера. Да на этой посудине не оставалось ничего делать, кроме как жрать и спать.

Б.: В тот день вы были не один?

Э.: Ага, с Брижит Бардо. Черт возьми, откуда мне знать, был я один или нет? Как я могу это помнить через столько месяцев?

Б.: Ну, хорошо, начнем сначала. Когда летом вы работали на пароходе «Диана», познакомились ли вы с каким-нибудь пассажиром или пассажирами?

Э.: Ни с какими пассажирами я не разговаривал. Кстати, команда не имеет права вступать в контакт с пассажирами. Но дело не в этом, мне просто не хотелось. Банда спесивых туристов. Чихать я на них хотел.

Б.: Как зовут вашего приятеля, который работал с вами на «Диане»?

Э.: А зачем вам? В чем, собственно, дело? Мы ведь ничего не сделали.

Б.: Как его зовут?

Э.: Роффе.

Б.: Имя и фамилия?

Э.: Роффе Шёберг.

Б.: Где он сейчас?

Э.: На каком-то немецком судне. А где оно, не знаю. По мне, так оно может быть хоть в Куала-Лумпуре.

Мартин Бек сдался. Он выключил магнитофон и встал. Эриксон медленно, с трудом начал подниматься со стула.

Сидеть! – гаркнул на него Мартин Бек. – Будете сидеть до тех пор, пока я не разрешу вам встать.

Он позвонил Ольбергу, и через пять секунд тот появился в дверях.

– Встаньте! – сказал Мартин Бек и вышел из кабинета.

Когда Ольберг вернулся к себе, Мартин Бек сидел за столом. Он посмотрел на Ольберга и пожал плечами.

– Пойду поем, – сказал он. – Потом сделаю еще одну попытку.

XV

На следующий день в половине девятого утра Мартин Бек распорядился привести Эриксона в третий раз. Допрос длился два часа, и результат был таким же ничтожным, как после двух попыток накануне.

Когда Эриксон вышел из кабинета, подгоняемый молоденьким полицейским, Мартин Бек переключил магнитофон на воспроизведение и позвал Ольберга. Запись они прослушали молча, лишь иногда Мартин Бек нарушал молчание краткими междометиями.

Спустя несколько часов они снова сидели в кабинете Ольберга.

– Это не он, – сказал Мартин Бек. – Я в этом почти уверен. Во-первых, он не настолько ловок, чтобы притворяться. Он просто-напросто не понимает, что нам нужно. Думаю, что он нас не обманывает.

– Возможно, ты окажешься прав, – сказал Ольберг.

– И во-вторых, кое-что мне подсказывает так называемый здравый смысл и есть то, в чем я убежден. Мы ведь уже немного знаем о Розанне, так?

Ольберг кивнул.

– Так вот, я не могу себе представить, что она по собственной воле согласилась иметь что-то с Карл-Оке Эриксоном.

– Да, ты прав. Ей это нравилось, но далеко не с каждым. Но кто сказал, что она сделала это по своей воле?

– Я говорю. Так должно было произойти. Просто она там с кем-то познакомилась и ей захотелось с ним переспать, а когда потом она поняла, что сделала ошибку, было уже поздно. Но это был не Карл-Оке Эриксон.

– Так-то оно так, но ведь все могло быть иначе, – задиристо возразил Ольберг.

– Но как? В той маленькой каютке? Думаешь, кто-то туда ворвался и бросился на нее? Она бы сопротивлялась, кричала от страха, кто-нибудь должен был ее услышать.

– Он мог угрожать ей. Ножом или пистолетом.

Мартин Бек посмотрел на Ольберга и кивнул, затем быстро встал и подошел к окну. Ольберг не сводил с него взгляда.

– Что будем делать с ним? – спросил Ольберг. – Долго держать его здесь я не могу.

– Поговорю с ним еще раз. Думаю, он действительно не знает, почему находится здесь. Но теперь он об этом узнает.

Ольберг встал, надел пиджак и вышел.

Мартин Бек несколько минут сидел в задумчивости, потом позвонил, чтобы к нему привели Эриксона, взял папку и перебрался в соседний кабинет.

– О Господи, так что же все это значит? – начал Эриксон. – Я ничего не сделал. Вы не имеете права меня здесь держать, если я ничего не сделал. Черт бы…

– Молчите, покуда я не разрешу вам говорить. Будете отвечать на мои вопросы и больше ничего, – оборвал его Мартин Бек.

Он взял отретушированное фото Розанны Макгроу и показал его Эриксону.

– Вы знаете эту женщину?

– Нет, – заявил Эриксон. – А что это за кошечка?

– Хорошенько посмотрите на фотографию, прежде чем ответить. Вы когда-нибудь видели эту женщину?

– Нет.

– Вы в этом абсолютно уверены? Эриксон облокотился на спинку стула и теребил указательным пальцем верхнюю губу.

– Да. Никогда в жизни ее не видел.

– Розанна Макгроу. Вам говорит что-нибудь это имя?

– Ну и имя. Наверное, какая-то актрисочка, а?

– Вы слышали когда-нибудь имя Розанна Макгроу?

– Нет.

– Ну так я вам кое-что расскажу. Женщину на этой фотографии зовут Розанна Макгроу. Она была американкой и путешествовала на борту парохода «Диана» рейсом третьего июля текущего года из Стокгольма. В этом рейсе у «Дианы» был почти целый день опоздании, сначала из-за тумана к югу от Окселёсунда, а потом из-за поломки в машине. Когда пароход «Диана» почти с десятичасовым опозданием пришел в Гётеборг, Розанны Макгроу на борту не было. В ночь с четвертого на пятое июля она была убита, а через три дня ее тело обнаружили у причала вблизи буренсхультских шлюзов.

Эриксон внезапно выпрямился на стуле, словно его ударили. Он судорожно сжимал спинку стула, левый уголок рта у него дергался.

– Так вот почему? Вы думаете, что я… Он зажал ладони между колен и подался вперед так, что его подбородок оказался почти на столе. Мартин Бек видел, что у него побелел кончик носа.

– Я никого не убивал! Я никогда в жизни ее не видел! Клянусь!

Мартин Бек ничего не говорил. Он не сводил взгляда с лица сидящего перед ним мужчины и видел, как у того в тупых, выпученных глазах растут неуверенность и ужас.

Когда он заговорил, его голос звучал сухо и бесцветно.

– Где вы были и что делали вечером четвертого июля и в ночь с четвертого на пятое июля?

– Я был в своей каюте. Клянусь! Лежал и спал! Я ничего не сделал! Эту девушку я никогда в жизни не видел. Не видел!

Голос его сбился на фальцет, он безвольно откинулся на спинку стула, взметнул правую руку к губам и принялся грызть сустав указательного пальца, не сводя при этом глаз с фотографии перед собой. Он сдвинул брови, в его голосе было напряжение и истерика.

– Вы хотите меня подловить. Думаете, я не способен сообразить? Этой девушкой вы хотите меня запутать. Вы говорили с Роффе, и он вам сказал, что это сделал я, вот свинья. Выдал меня, свинья. Но это сделал он, а я не виноват. Правда. Я ничего не сделал. Роффе вам сказал, что это был я? Он это сказал?

Мартин Бек по-прежнему упрямо смотрел ему в лицо.

– Дьявол, это он сорвал замок и обчистил ту кассу. Он подался вперед и начал говорить торопливо и сбивчиво. Слова лились из него водопадом.

– Он заставил меня пойти с ним. Он это и раньше делал. Он все придумал сам, он и только он. Я не хотел. Я сказал ему об этом. Это подсудное дело, сказал я, не пойду. Но он заставил меня, гнида. А теперь донес, свинья…

– Ну, хорошо, – сказал Мартин Бек. – Роффе донес. Теперь я хочу услышать об этом от тебя.

Спустя час он уже прослушивал запись вместе с Ларссоном и Ольбергом. Это было прекрасное описание кражи со взломом, которую Карл-Оке Эриксон и Роффе Шёберг совершили в одной автомастерской в Гётеборге несколько недель назад.

Когда Ларссон пошел звонить в гётеборгскую полицию, Ольберг сказал:

– По крайней мере, какое-то время будем знать, где он находится. – Он молча барабанил пальцами по столу. – Итак, остается допросить всего лишь пятьдесят человек, – сказал он. – Конечно, если придерживаться версии, что преступника нужно искать среди пассажиров.

– Некоторых можно сразу исключить. Над этим сейчас работают Колльберг с Меландером. Они буквально завалены материалами. Меландер объявляет себя сторонником метода исключения и подозревает всех, включая маленьких детей и древних старушек.

Мартин Бек замолчал и посмотрел на Ольберга, который сидел перед ним понурив голову и изучал собственные ногти. Он выглядел таким же удрученным, каким был Мартин Бек, когда понял, что допрос Эриксона ничего не даст.

– Ты разочарован? – спросил он.

– Честно говоря, да. Я уже было подумал, что мы в конце пути, а оказалось, что до финиша по-прежнему далеко.

– На один шажок вперед мы все же продвинулись. Благодаря Кафке.

Зазвонил телефон, Ольберг взял трубку. Он долго прижимал ее к уху и ничего не говорил. Потом вдруг закричал:

– Ja, ja, ich bin hier. Ahlberg hier.[9] Амстердам, – сказал он Мартину Беку; тот деликатно вышел и тихонько прикрыл за собой дверь.

Он мыл руки и приговаривал: „An, auf, ausser, hinter, in, neben, uber, unter, vor, zwischen”.[10] Это вызывало у него воспоминания о сладковатом воздухе в классе много лет назад, о круглом столе с зеленой скатертью и старой учительнице с потрепанной немецкой грамматикой в пухлых руках. Когда он вернулся, Ольберг как раз закончил разговор.

– Неприятное дело, – объявил он. – Шёберга нет на судне. Он нанялся в Гётеборге, но на судно не явился. Сообщим в Гётеборг, пусть они им займутся.

В поезде Мартин Бек уснул. Проснулся он только тогда, когда поезд остановился на Главном вокзале, но окончательно пришел в себя дома в Багармуссене, улегшись в постель.

XVI

Без десяти пять Меландер затюкал в дверь. Он стучал пять секунд, потом в дверях появилось его вытянутое, узкое, меланхоличное лицо со словами:

– Ну, так я пойду домой. Можно?

Вопрос был совершенно лишним, тем не менее эта процедура повторялась ежедневно. Впрочем, ему ни разу не пришло в голову доложить утром, что он пришел.

– Ты ведь знаешь, что можно, – сказал Мартин Бек. – До свидания. – И через мгновение добавил: – Спасибо.

Мартин Бек сидел за столом и слушал, как постепенно затихает рабочий день. Сначала умолкли телефоны, потом пишущие машинки, понемногу исчезали голоса и звуки шагов в коридорах.

В половине шестого он позвонил домой.

– Нам подождать с ужином?

– Нет, нет, ешьте.

– Ты придешь позже?

– Не знаю, наверное.

– Ты уже целую вечность не видел детей.

Несомненно, с тех пор как он их видел и слышал, прошло не больше девяти часов и она знает это так же хорошо, как он.

– Мартин?

– Да?

– У тебя грустный голос. Какие-то неприятности?

– Нет, нет. Просто много работы.

– И больше ничего?

– Нет.

Она была такой, как всегда. Несколько банальных фраз, и разговор закончен. Он рассеянно сидел с трубкой в руке и слышал, как она положила свою. Щелчок, абсолютная тишина, словно она внезапно оказалась в тысяче миль от него. Уже много лет они толком не разговаривали.

Он наморщил лоб, тяжело вздохнул и окинул взглядом бумаги на столе. Каждая из них рассказывала ему что-нибудь о Розанне Макгроу, о последних днях ее жизни. В этом он был уверен, хотя они вообще ничего не говорили.

Бессмысленно было перечитывать их еще раз, но именно это он сейчас сделает. Через минуту этим займется.

Мартин Бек протянул руку за сигаретой, но пачка была пуста. Он бросил ее в корзину для бумаг и порылся в карманах в поисках другой. Последние недели он курил вдвое больше чем обычно. Очевидно, все запасы уже кончились, потому что в кармане он нашел единственный предмет и сразу не смог вспомнить, что это такое.

Этим посторонним предметом была открытка, которую он купил в Мутале, в табачной лавке. На ней был вид на буренсхультские шлюзы сверху. На заднем плане виднелось озеро и волнолом, а прямо перед объективом двое мужчин открывали ворота шлюза пароходу, переходящему в верхний шлюз. Вероятно, это была старая фотография, потому что пароход, изображенный на ней, уже не существовал. Он назывался «Астрея» и наверняка давно был принесен в жертву пилам и автогену, превратившись в лом.

Безусловно, специалист по фотографическим открыткам фирмы «Алмквистер и Кестер» посетил Муталу летом. Мартин Бек внезапно вспомнил свежий, кисловатый аромат цветов и запах влажной травы.

Он выдвинул ящик и взял лупу, похожую на совок, с батарейками в рукоятке. Нажал кнопку, и открытку осветила лампочка в два с половиной ватта. Фотография была качественная, он четко различил капитана на мостике в кормовой части палубы и нескольких пассажиров, стоящих у борта. В передней части судна громоздилась куча товара – еще один штрих, свидетельствующий, что фотография сделана давно.

Он как раз передвинул поле зрения на полсантиметра вправо, когда Колльберг бухнул кулаком в дверь и ввалился неожиданно, как гром на рождество.

– Ага, испугался?

– До смерти, – сказал Мартин Бек и почувствовал, что сердце у него никак не хочет войти в нормальный ритм.

– Ты еще не ушел?

– Конечно, ушел. Сижу на втором этаже в Багармуссене и ем сосиску.

– Кстати, известно ли тебе, как ребята из полиции нравов называют эту вещицу? – спросил Колльберг и показал на лупу с ручкой.

– Нет.

– Детектор невинности Мария-Луиза.

– Гм.

– А почему бы и нет? Точно так же ее можно назвать лопаточкой для тортов «Юхан» или еще как угодно. Слышал последние новости торговли?

– Нет.

– При покупке машинки для подсчета банкнот «Маркус» вы получите дополнительно апельсиновое пирожное «Аякс».

– Так купи ее, черт возьми.

– Для того, чтобы сосчитать те десять крон, которые у меня остались? Кстати, когда у нас будет зарплата?

– Наверное, завтра. По крайней мере, надеюсь.

Колльберг бухнулся в кресло для посетителей.

– А лошадка все едет и едет, – вздохнул он.

– И никуда не доедет, – закончил Мартин Бек. Они немного посидели молча. Фразами они обменялись чисто автоматически, при этом ни один, ни другой даже не пытались делать вид, что их это развлекает. Наконец Колльберг сказал:

– Так значит, тот негодяй, которого ты ездил допрашивать, здесь ни при чем?

– Это был не он.

– У тебя есть доказательства?

– Нет.

– Стало быть, интуиция?

– Да.

– Мне этого достаточно. В конце концов есть же какая-то разница между растлением пьяной двенадцатилетней девочки и убийством на сексуальной почве взрослой женщины.

– Есть.

– Кроме того, Эриксон никогда бы не смог ей понравиться. Конечно, если я правильно понял Кафку.

– Да, – подтвердил Мартин Бек, – она не стала бы с ним этим заниматься.

– А тот, в Мутале? Разочарован?

– Ольберг? Да, немножко. Но он упрямый. Кстати, что сказал Меландер?

– Ничего. Я этого психа знаю еще с тех пор, когда мы были в оперативной службе, и за все это время его прорвало лишь однажды, когда ввели карточки на табак.

Колльберг достал блокнот в черном переплете и глубокомысленно пролистал его.

– Когда ты уехал, я прочел все материалы еще раз и решился сделать такое маленькое резюме.

– Да…

– Я, например, задал себе вопрос, который завтра нам наверняка задаст Хаммар: что, собственно, нам известно?

– И что же ты ответил?

– Секундочку. Будет лучше, если ответишь ты. Что мы знаем о Розанне Макгроу?

– Многое – благодаря Кафке.

– Верно. Я бы даже решился сказать, что мы знаем о ней все. Далее: что нам известно об убийстве?

– Мы знаем, когда было совершено преступление. Более или менее знаем, где и как это произошло.

– Мы действительно знаем, где это произошло?

Мартин Бек забарабанил пальцами по столу, потом сказал:

– Да. На экскурсионном пароходе «Диана» в каюте номер А7.

– Группа крови действительно совпадает, но для ареста этого недостаточно.

– Нет, но мы это знаем, – уверенно сказал Мартин Бек.

– Хорошо. Предположим, мы это знаем. Когда же это произошло?

– Вечером четвертого июля. Когда стемнело. В любом случае, после ужина, а он закончился в восемь часов. Примерно между девятью и двенадцатью.

– Как? Ну, об этом мы можем судить по результатам вскрытия. Можем также исходить из того, что она разделась сама. Добровольно. Либо, возможно, под угрозой насилия, но это не слишком правдоподобно.

– Нет.

– И наконец: что мы знаем о преступнике?

Через двадцать секунд Колльберг ответил сам:

– То, что он садист и сексуальный маньяк.

– То, что он мужчина, – добавил Мартин Бек.

– Да, почти наверняка. И то, что он сильный. Розанна Макгроу вовсе не была карликом. Мы знаем, что он был на «Диане».

– Да, если, конечно, исходить из того, что все наши предположения верны.

– И что он должен относиться к одной из двух категорий: пассажир или кто-то из команды.

– Мы это точно знаем?

В кабинете стало тихо. Мартин Бек кончиками пальцев перебирал волосы. Наконец он сказал:

– В противном случае это было бы невозможно.

– В самом деле невозможно?

– Нет.

– Ну, хорошо, скажем, мы это знаем. С другой стороны, мы не имеем ни малейшего понятия о том, как он выглядит и где живет. У нас нет отпечатков пальцев, нет вообще ничего, что могло бы иметь отношение к этому убийству. Нам неизвестно, был ли он знаком с Розанной Макгроу раньше, и, естественно, неизвестно, откуда он приехал, что с ним случилось потом и где он находится в настоящий момент. – Все это Колльберг уже говорил серьезным тоном. – Мы знаем чертовски мало, Мартин, – продолжал он. – Разве мы можем быть уверены на сто процентов, что Розанна Макгроу не доехала в полном порядке до Гётеборга? Тебе не приходило в голову, что так могло быть? Что кто-то убил ее позже, тот, кто знал, откуда она приехала, и кто потом отвез труп обратно в Муталу и бросил его в озеро?

– Я тоже об этом думал. Но это бессмысленно, так не бывает.

– Покуда у нас не будет купонов на питание за весь рейс, мы должны учитывать и такую теоретическую возможность. Даже если это противоречит здравому смыслу. И даже если бы нам удалось доказать, что до Гётеборга она действительно не доехала, остается все же еще одна возможность, а именно: в Буренсхульте она сошла на берег, когда пароход стоял в шлюзовой камере, и на нее напал какой-то сумасшедший, который прятался в кустах.

– В таком случае мы там наверняка что-нибудь обнаружили бы.

– Наверняка, наверняка, не знаю. В этом деле столько материалов, что можно рехнуться. Черт возьми, ну как эта женщина могла исчезнуть посреди рейса и никто ничего не заметил? Даже горничная или официантка в столовой?

– Тот, кто ее убил, наверняка был на пароходе. Он убрал каюту, и там все выглядело нормально. В конце концов, речь шла только об одной ночи.

– А куда исчезло покрывало? А одеяло? Да ведь все это должно было быть залито кровью. Не мог же он, черт побери, там стирать. А если все бросил в воду, то где взял чистое постельное белье?

– Много крови там не было, по крайней мере, так утверждал прозектор. А если убийца ориентировался на судне, он мог очень легко принести со склада чистое белье.

– Ты считаешь, что пассажир может настолько хорошо ориентироваться на пароходе? И что при этом никто ничего не заметил?

– Это неудивительно. Ты когда-нибудь был на таком пароходе ночью?

– Нет.

– Все спят. Абсолютно тихо и пусто, нигде ни души. Практически все не заперто. Когда пароход проплывал по озеру Веттерн между полуночью и рассветом, на борту бодрствовали лишь три человека, причем они несли вахту – двое в рулевой рубке и один в машинном отделении.

– Но ведь должен же был кто-нибудь заметить, что в Гётеборге она не сошла на берег!

– После прибытия можно не соблюдать никаких формальностей. Пароход еще только приближается к порту, а пассажиры уже собирают свой багаж и толпятся у выхода, и, как только судно причалит, стремглав бегут на берег. Не забывай, что пароход опоздал, так что все спешили. Кроме того, они причалили, когда еще было темно.

Мартин Бек договорил и молча глядел в стену.

– Больше всего меня поражает то, что пассажиры и соседней каюте ничего не заметили.

– Ну, это я могу тебе объяснить. Я узнал об этом меньше двух часов назад. В каюте A3 находилась какая-то супружеская пара из Голландии. Им обоим за семьдесят и оба они глухие, как пни.

Колльберг полистал блокнот и взъерошил волосы.

– Наша так называемая версия того, как произошло преступление, основана главным образом на логических предположениях и психологических заключениях. С убедительными доказательствами дело обстоит хуже. Пока придется придерживаться этой версии, какой бы она ни была, потому что другой у нас нет. А сейчас давай посмотрим, что у нас получается со статистикой, не возражаешь?

Мартин Бек откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

– Давай, – кивнул он.

– У нас имеются фамилии восьмидесяти шести человек, которые находились на пароходе. Шестьдесят восемь пассажиров и восемнадцать членов команды. Далее, нам удалось выяснить местожительство или разными способами вступить в контакт со всеми, кроме одиннадцати человек. Но даже у этих одиннадцати нам известна национальность, пол, а у троих и возраст. Воспользуемся теперь методом исключения: во-первых, исключим Розанну Макгроу. Остается восемьдесят пять. Далее, все женщины, восемь из команды и тридцать семь пассажирок. Остается сорок, в том числе четыре ребенка до десяти лет и семь стариков за семьдесят. Остается двадцать девять. Далее, капитан и член команды, стоящий в ту ночь у руля. Они несли вахту с двадцати ноль-ноль до полуночи и имеют алиби. Трудно предположить, что у них было время прогуляться по пароходу и от нечего делать совершить убийство. Если же говорить о персонале машинного отделения, то такой уверенности нет. Ну, в любом случае имеем минус два. Остается двадцать семь мужчин в возрасте от четырнадцати до шестидесяти восьми лет. Двенадцать шведов, в том числе семь членов команды, пять американцев, три немца, один датчанин, один южноафриканец, один француз, один англичанин, один шотландец, один турок и один голландец.

География просто ужасает. Один из американцев живет в Орегоне, другой – в Техасе, англичанин из Нассау на Багамских островах, южноафриканец живет в Дурбане, а турок – в Анкаре. Тот, кто будет их допрашивать, получит истинное наслаждение. Адреса четырех из этих двадцати семи пока установить не удалось: одного датчанина и трех шведов. Нам также не удалось выяснить, был ли кто-либо из пассажиров на пароходе не в первый раз, хотя Меландер проштудировал списки пассажиров за последние двадцать пять лет. По моему личному мнению, никто из них не был там повторно.

В одноместных каютах жили только четверо, остальные были более или менее на виду у тех, с кем делили каюту. Никто из них не знал судно настолько хорошо, чтобы это проделать. Теперь у нас остается восемь членов команды, рулевой, те два кочегара, повар и один матрос. Механика мы исключили: он относится к старшей возрастной группе. По моему мнению, никто из них этого не делал. В команде друг о друге все хорошо знают, кроме того, по-видимому, их возможности сблизиться с пассажирами весьма ограничены.

Значит, по моей версии, никто не убивал Розанну Макгроу. А это, конечно, не так. Мои версии всегда никуда не годятся. Сплошные неприятности от того, что человек слишком много думает. – Колльберг немного помолчал и добавил: – Если, конечно, этот отвратительный Эриксон… просто счастье, что тебе удалось его хотя бы на чем-то взять. Эй, да ты вообще-то слушаешь меня? Ты понял, что я тебе здесь излагал?

– Понял, – с отсутствующим видом ответил Мартин Бек. – Да, ты ведь знаешь.

Это была правда. Он действительно слушал. Но последние десять минут голос Колльберга удалялся от него все дальше и дальше. В голове у него промелькнули две совершенно разные мысли. Одна из них ассоциировалась с чем-то давно слышанным, она тут же упала на самое дно его памяти, где лежали забытые или не до конца обдуманные мысли. Другая мысль… Это была совершенно конкретная идея нового и, как ему показалось, реального плана дальнейших действий.

– Она должна была познакомиться с кем-нибудь на пароходе, – пробормотал он, как бы про себя.

– Если, конечно, это не было самоубийство, – произнес Колльберг со слабой претензией на иронию.

– С кем-нибудь, кто вообще не собирался ее убивать, по крайней мере, не с самого начала, и у кого вовсе не было поэтому необходимости прятаться…

– Конечно, мы ведь так и думали, но к чему это нам, если…

У Мартина Бека стояла перед глазами картинка яркого солнечного июльского дня в Мутале. Отталкивающая «Юнона», подплывающая к причалу у шлюзов.

Он выпрямил спину, взял в руки старую открытку и посмотрел на нее.

– Леннарт, – сказал он, – сколько фотоаппаратов щелкало там тогда, как ты думаешь? Не меньше двадцати пяти, а скорее всего, тридцать или сорок. В каждой шлюзовой камере кто-нибудь сходил на берег и фотографировал пароход и оставшихся пассажиров. Теперь эти фотографии уже находятся в двадцати-тридцати семейных альбомах. Самые разнообразные фотографии, первые, сделанные на набережной в Стокгольме перед отплытием, последние, вероятно, в Гётеборге. Ну, пусть примерно двадцать человек сделали за те три дня по тридцать снимков. Если мы угадали, получается по одной пленке на человека. Кроме того, там, наверняка, некоторые снимали кинофильмы. Леннарт, должно быть около шестисот фотографий… понимаешь! Шестьсот фотоснимков, а возможно, и тысяча.

– Да, – не сразу ответил Колльберг. – Я понял.

XVII

– Нам предстоит кошмарная работа, – сказал Мартин Бек.

– Хуже того, что мы делали до сих пор, быть не может, – заявил Колльберг.

– Возможно, это идея глупая. Может, я ошибаюсь и это совершеннейшая чушь.

В подобную игру они уже играли много раз. Мартин Бек сомневался и нуждался в чьей-либо поддержке. Он наперед знал, что услышит в ответ, а также знал, что Колльбергу известно, что он это знает. И все же ритуал каждый раз неуклонно соблюдался.

– Нам это обязательно что-нибудь даст, – упрямо твердил Колльберг. Подумал и добавил: – Кроме того, скоро мы станем частично безработными, так как уже установили всех, кроме нескольких человек, и с большинством вступили в контакт.

Убеждать Колльберг умел. В этом деле он был специалистом.

– Который час? – спросил Мартин Бек.

– Десять минут восьмого.

– Кто-нибудь из них живет поблизости?

Колльберг углубился в свой блокнот.

– Ближе чем ты думаешь, – заявил он. – На Нормеларстранд, какой-то полковник в отставке с супругой.

– Кто у них был? Ты?

– Нет, Меландер. Сказал, достойные люди.

– И больше ничего?

– Нет.

Асфальт был влажный, блестящий и скользкий. Колльберг со злостью выругался, когда задние колеса занесло при круговом движении по Линдхагенсплан. Через три минуты они уже приехали.

Им открыла супруга полковника.

– Аксель, два господина из полиции, – крикнула она в направлении комнаты.

– Пусть войдут, – прогремел господин полковник. – Или ты думаешь, я выйду к ним в коридор?

Мартин Бек стряхнул дождевые капли со шляпы и проскользнул внутрь. Колльберг с показной тщательностью вытирал подошвы на коврике.

– Прекрасная погода для маневров, – загрохотал полковник. – Надеюсь, вы извините, если я не буду вставать.

На столике перед ним лежали костяшки домино, стояли пузатенький коньячный бокал и бутылка «Реми Мартен». В двух метрах дальше светился экран телевизора, по комнате разносились оглушительные звуки какого-то эпизода многосерийного телефильма о повседневной жизни семейства Джетсонов, который и при нормальном звуке нелегко было вынести.

– Погода для маневров, ха-ха! Коньяк, господа? Лучшее лекарство.

– Я за рулем, – похоронным голосом произнес Колльберг, не сводя глаз с бутылки.

Прошло секунд десять, прежде чем в Мартине Беке победило чувство солидарности. Он вышел из оцепенения и отрицательно покачал головой.

– Говори ты, – пробормотал он Колльбергу.

– Ну? – зарычал полковник.

Мартин Бек ухитрился выдавить из себя улыбку и сделал оправдательный жест. Попытка вступить в разговор вывела бы из строя его голосовые связки минимум на неделю, в этом он не сомневался. Беседа продолжалась.

– Фотографии? Нет, мы уже не фотографируем. Я плохо вижу, а Аксель каждый раз забывает перевести кадр. Тот воспитанный юноша, который был здесь две недели назад, тоже нас об этом спрашивал. Очень милый молодой человек.

Мартин Бек и Колльберг быстро обменялись взглядами, причем не только потому, что удивились как супруга полковника описала Меландера.

– Просто удивительно, – гремел полковник. – Майор Йенш… ах, да, вы ведь не знаете, кто такой майор Йенш. Во время рейса мы сидели с ним и с его супругой за одним столом. Он офицер-интендант, прекрасный человек. Мы одного возраста, но неудачный конец восточной кампании испортил ему карьеру. Сами знаете, во время войны у них от продовольственных запасов буквально полки ломились, но после войны им, беднягам, пришлось трудно. Ну, конечно, Йеншу было не так уж и плохо, ведь он служил в интендантстве, а такие люди во время восстановления экономики на вес золота. Он стал управляющим продовольственной фирмы в Оснабрюке, если мне не изменяет память. Так что нам было о чем поговорить – столько общего, время пролетало просто незаметно. Майор Йенш во время войны много повидал. Да, много. Девять месяцев или одиннадцать он был офицером связи в Голубой дивизии. Голубая дивизия – знаете? Испанские элитные войска, которые Франко послал против большевиков. Должен сказать, что мы здесь у нас привыкли смотреть на итальянцев, испанцев, греков… гм, смотреть немного свысока, но должен сказать, ребята из Голубой дивизии свое дело знали…

Мартин Бек повернулся и с отчаянием уставился на экран телевизора, где в этот момент показывали репортаж как минимум месячной давности об уборке сахарной свеклы в Сконе. Внимание супруги полковника тоже было приковано к экрану, казалось, эта достойная женщина забыла обо всем, что происходит вокруг.

– Да, конечно, – прокричал Колльберг. Потом он глубоко вздохнул и продолжил с удивительной силой и целенаправленностью:

Господин полковник, вы только что упомянули о фотографировании. Просто удивительно…

Примерно минуту длилась уборка сахарной свеклы в Сконе. Она прекрасно успокаивала нервы.

– Простите? Ах, да, я хотел сказать: просто удивительно, но майор Йенш был настоящим гением в области фотографии. Хотя видит и слышит ненамного лучше нас. Он фотографировал с утра до вечера, а пару дней назад прислал нам бандероль с фотографиями, сделанными во время путешествия. Очень любезно с его стороны, наверняка ему пришлось заплатить несколько марок. Красивые фотографии. Такие же прекрасные, как и воспоминания, да.

Мартин Бек встал и приглушил звук телевизора. Он сделал это рефлекторно, для самозащиты, и сразу даже не сообразил, что делает. Фру полковник с недоумением посмотрела на него.

– Простите? Ах, да, естественно. Котик, принеси, пожалуйста, фотографии, которые мы получили из Германии. Я хочу показать их господам.

Мартин Бек хмуро наблюдал, как женщина по имени Котик с трудом поднимается из кресла у телевизора.

Фотографии были цветные, размерами 12х12. Они лежали в пакете, всего штук пятнадцать. Полковник сидел на диване и придерживал их большим и уаазательным пальцами левой руки. Мартин Бек и Колльберг заглядывали ему через плечо, каждый со своей стороны.

– Вот это мы, вот это фрау Йенш, это моя жена… а это я. Это снимок капитанского мостика. Видите, я разговариваю с капитаном. А это… к сожалению, глаза никуда не годятся… будь добра, подай мне лупу.

Полковник долго и тщательно протирал лупу, прежде чем продолжить.

– Ага, верно, это майор Йенш, это я с женой… этот снимок, наверное, делала фрау Йенш, поэтому он немного не в фокусе. Это снова мы, но с другой точки, если не ошибаюсь. Ага… момент… вот дама, с которой я разговариваю, ее звали фрау Либенайнер, тоже немка. Она сидела с нами за столом, очень симпатичная и достойная дама, но, к сожалению, уже в возрасте. У нее погиб муж под Эль-Аламейном.

Мартин Бек прищурился и увидел пожилую толстую женщину в цветастом платье и розовой шляпе. Она стояла выпрямившись и высоко вскинув голову у одной из спасательных шлюпок, с чашечкой кофе в одной руке и с куском торта в другой.

Просмотр продолжался. Сюжеты были несколько однообразные. У Мартина Бека начала болеть поясница. Как выглядит фрау Йенш из Оснабрюка он уже знал до мельчайших подробностей.

На столешнице из красного дерева перед полковником лежала последняя фотография. Это был один из тех снимков, наличие которых предсказывал Мартин Бек: «Диана» с кормы у Риддархольменской набережной в Стокгольме, на заднем плане контролеры и два такси, которые, очевидно, только что остановились у трапа.

Снимок, вероятно, сделали в последние минуты перед отплытием, потому что на палубе уже было много народу. На корме у первой спасательной шлюпки позировала фрау майорша Йенш из Оснабрюка. Прямо под ней стояла Розанна Макгроу. Она наклонилась вперед, облокотилась на поручни и слегка расставила ноги. На ней было широкое желтое платье на бретельках, босоножки и темные очки. Мартин Бек подался вперед и попытался различить, кто стоит рядом с ней. Одновременно он услышал, как Колльберг тихонько присвистнул.

– Да, да, да, – невозмутимо продолжал господин полковник. – Это пароход на острове Риддархольмен, это башня ратуши, ну да. А на верхней палубе Хильдегард Йенш. Тогда мы еще не были знакомы. Ах, да, просто удивительно, вот эта девушка несколько раз сидела за нашим столом. Думаю, она была из Голландии или Англии. Потом ее пересадили за другой стол, чтобы нам, старикам, было просторнее.

Могучий указательный палец с белыми волосками, кажущимися огромными под лупой, остановился на женщине в босоножках и мешковидном желтом платье.

Мартин Бек набрал воздуха в легкие и хотел что-то сказать, но Колльберг опередил его.

– Простите? – сказал полковник. – Уверен ли я в этом? Конечно, уверен. Она четыре-пять раз сидела за нашим столом. Насколько я помню, она ни разу не произнесла ни слова.

– Но…

– Да, ваш коллега уже показывал мне какие-то фотографии, но, понимаете, я не запомнил ее лица. Скорее, платье. Честно говоря, я запомнил даже не платье, да.

Он повернулся к Мартину Беку и больно ткнул его могучим указательным пальцем в грудь.

– Скорее, декольте, – сказал он громоподобным шепотом.

XVIII

Было четверть двенадцатого, когда они снова сидели в управлении, в Кристинеберге. Ветер усилился, струи дождя били прямо по оконным стеклам.

Перед Мартином Беком лежало двадцать фотографий. Девятнадцать он отодвинул в сторону и теперь уже, наверное, в пятнадцатый раз рассматривал при свете лупы Розанну Макгроу. Она выглядела точно так, как он всегда ее себе представлял. Она выглядела живой и здоровой, ленивой и беззаботной, смотрела вверх, очевидно, на шпиль риддархольменской кирхи. Ей оставалось жить тридцать шесть часов. Слева от нее была открыта дверь в каюту А7, но о том, что было внутри, фотография ничего не говорила.

– Ты понимаешь, что нам сегодня повезло? – сказал Колльбсрг. – Впервые за все время, пока мы занимаемся этим делом. Раньше или позже человеку всегда должно везти. Правда, на этот раз повезло немного поздновато.

– И все-таки нам не повезло.

– Потому что ее сунули за стол к двум глухим дедам и трем полуслепым старухам? Это не невезение, это закон подлости. А я иду спать. Отвезу тебя домой. Или, может, ты предпочитаешь общественный транспорт?

– Прежде всего мы должны послать телеграмму Кафке. Письма можно оставить до утра.

Через полчаса они уже были готовы. Колльберг вел машину сквозь сильный дождь быстро, рывками, но Мартин Бек не реагировал, хотя обычно ему становилось нехорошо в автомобиле. За всю дорогу они и словом не обмолвились, только перед входом у дома в Багармуссене Колльберг встрепенулся и заметил:

– Ну вот, сейчас ляжем и будем об этом думать. Спокойной ночи.

В квартире было темно и тихо, но, проходя мимо комнаты дочери, Мартин Бек услышал приглушенный звук ночного радиоконцерта поп-музыки. Наверное, лежит с приемником под подушкой. Сам он в этом возрасте читал романы обо всем, что имело какое-то отношение к морю и кораблям, и подсвечивал себе под одеялом карманным фонариком.

На кухонном столе был хлеб, масло и сыр. Он намазал маслом горбушку и поискал в холодильнике пиво. Пива не было. Свой скромный ужин он съел стоя у кухонного стола и запил половинкой стакана молока.

После ужина он перебрался в спальню и очень осторожно лег. Жена наполовину проснулась и попыталась что-то сказать. Он тихо лежал на спине, задержав дыхание, и, дождавшись пока она снова начала мерно посапывать, расслабился, закрыл глаза, стал думать.

Розанна Макгроу была уже на первых стокгольмских снимках. Кроме нее, на фотографиях можно было опознать еще пять человек: два офицера в отставке, их жены и вдова Либенайнер. Можно наверняка рассчитывать, что им пришлют двадцать пять-тридцать серий фотоснимков, многие из них будут большего размера, чем те, которые он только что видел. Нужно будет просмотреть все негативы и попросить каждого фотографа указать всех, кого на фотоснимках он знает. Они должны это сделать, и в результате смогут составить картографию последнего путешествия Розанны Макгроу. И увидят ее перед собой, как в кино.

Многое будет зависеть от Кафки, от того, что ему удастся выжать из пяти семей, разбросанных по всей Северной Америке. Ведь американцы прямо-таки помешаны на фотографировании. Кроме того, если с Розанной вступал в контакт еще кто-нибудь, кроме убийцы, то, вероятнее всего, это был ее соотечественник. Возможно, не совсем бессмысленно искать убийцу среди ее соотечественников? Возможно, однажды он будет стоять с телефонной трубкой в руке и сквозь шум эфира расслышит голос Кафки: «О'кей, я застрелил подонка».

С этой мыслью Мартин Бек уснул; так быстро и легко он давно не засыпал.

Дождь шел и на следующий день. Последние пожелтевшие листья грустно прилипали к стенам и окнам. Ночные мысли Мартина Бека словно каким-то образом долетели до Кафки, и из Америки пришла лаконичная телеграмма-молния: «Пришлите максимум материалов».

Еще через два дня Меландер, который никогда и ничего не забывал, вынул изо рта трубку и спокойно сообщил:

– Ули Милденбергер находится в Гейдельберге. Он был там все лето. Хочешь допросить его?

Мартин Бек задумался.

– Нет.

Правда, хотел добавить: «Займись им сам, ведь у нас есть его адрес», – но в последний момент передумал, пожал плечами и спустился к себе в кабинет.

Теперь ему все чаще и чаще нечего было делать. Расследование вступило в такую фазу, когда шло, как говорится, само собой и охватывало весь мир, как сюжет какого-то старинного дамского романа. От Ольберга в Мутале ниточка тянулась прямо к нему в полицейское управление в Кристинеберге, а потом веером расходилось во множество точек на карте мира, от Нордкапа на севере до Дурбана на юге и Анкары на востоке. Самая важная связующая нить вела в кабинет Кафки в Линкольне, находящийся на западе на расстоянии почти десять тысяч километров. Оттуда она разветвлялась в несколько городов на американском континенте.

Можно ли было, располагая таким огромным аппаратом, не выследить и не схватить убийцу? Логичным ответом на этот вопрос было: «К сожалению, да». У Мартина Бека остались горькие воспоминания от расследования другого убийства на сексуальной почве. Совершено оно было в подвале одного дома в пригороде Стокгольма, труп нашли почти сразу же, не прошло и часа, как полиция приехала на место преступления. Убийцу видели несколько человек, все подробно его описали. Убийца оставил после себя следы, окурки сигарет, спички, даже кое-что потерял. Кроме того, судя по тому, как он поступил с жертвой, он являлся сексуальным маньяком. И, несмотря на это, поймать его не смогли. Оптимизм постепенно уступил место беспомощности, все следы вели в никуда. Спустя семь лет преступник совершил попытку изнасилования в другой стране и был задержан на месте преступления. Во время следствия он внезапно сломался и признался в старом убийстве в подвале.

Для Мартина Бека это преступление и его расследование спустя много лет осталось лишь едва заметной пометкой на полях, но для одного из его старших коллег оно стало роковым. Он слишком хорошо помнил, как этот человек месяц за месяцем и год за годом, когда это дело уже было закрыто и положено под сукно как неразрешимое, до глубокой ночи просиживал в своем кабинете и в пятисотый или тысячный раз снова и снова перечитывал протоколы всех допросов и свидетельские показания. Сколько раз он натыкался на этого человека в самых неожиданных местах, в его выходные дни и отпуск, человека, который непрерывно и, не зная усталости, вел погоню за новыми доказательствами в деле, ставшем трагедией его жизни. Потом он от всего этого неожиданно заболел, ушел на инвалидную пенсию, но тем не менее не сдавался. Наконец для него пришел час освобождения, когда другой человек, который никогда раньше не задерживался и которого никто в этом преступлении не подозревал, неожиданно расплакался и признался следователю в совершении убийства семилетней давности. Объяснились все те случайности и упущения, из-за которых полиция сразу не смогла напасть на след убийцы. Иногда Мартин Бек спрашивал себя, принесла ли эта запоздалая развязка облегчение и спокойствие тому старому полицейскому.

Мартина Бека тоже могло ожидать такое. К тому же женщина в подвале относилась, как принято говорить, к антиобщественным элементам, а Розанна Макгроу была совсем другой. Он часто думал об этом в ожидании, когда что-нибудь начнет происходить.

В Мутале у Ольберга было полно работы, он вызывал раздражение у городских властей тем, что упорно настаивал, чтобы водолазы и аквалангисты обследовали каждый квадратный сантиметр русла канала и каждый доступный сантиметр дна озера. С Мартином Беком он связывался теперь изредка, но каждую минуту ждал телефонного звонка.

По прошествии недели пришла очередная телеграмма от Кафки. Текст был непонятный и удивительный: «Скоро вы сможете отдохнуть».

Мартин Бек позвонил Ольбергу:

– Он пишет, что скоро это дело расследует.

– Наверное, хочет немного поднять нам настроение, – сказал Ольберг.

Коллъберг придерживался иного мнения.

– У него точно с головой не в порядке. Он страдает распространенной болезнью под названием интуиция.

Меландер не сказал ни слова.

В течение десяти дней они получили пятьдесят фотоснимков, и втрое больше негативов находилось в работе. Многие снимки были плохого качества, а Розанну Макгроу они нашли только на двух. Оба были сделаны на риддархольменской набережной в Стокгольме. Розанна по-прежнему стояла одна на кормовой палубе А, в двух метрах от своей каюты. На одном снимке она наклонилась и чесала подъем ноги, но это было все. Кроме того, они идентифицировали еще двадцать три пассажира, а всего уже двадцать восемь человек.

Меландер внимательно посмотрел снимки и передал их Колльбергу, который пытался расположить их по времени съемки. Мартин Бек часами молча изучал всю эту гору фотографий, но ничего не говорил. На следующий день пришло еще несколько десятков снимков, но Розанны Макгроу ни на одном из них не было.

Зато пришло, наконец, письмо от турецкой полиции. Оно лежало у Мартина Бека на столе утром тринадцатого дня – по их новому летосчислению, – но лишь через два дня посольству удалось перевести его на английский язык. Вопреки ожиданиям, это письмо помогло продвинуться на шажок вперед, и впервые за долгое время их паруса наполнились слабым ветерком.

Один из пассажиров, двадцатидвухлетний студент-медик Гюнеш Фратт подтвердил, что женщину на фотографии знает, но ему неизвестно, как ее зовут и из какой она страны. В результате «усиленного допроса», который проводил большой полицейский начальник с очень длинной фамилией, состоящей в основном из букв u, ö и z, студент в конце концов признался, что нашел ее привлекательной и в первый же день путешествия дважды пытался «вступить с ней в устный контакт» с помощью английского языка, однако безуспешно. Другими словами, женщина вообще ничего ему не ответила. Он припоминает, что позже видел ее в обществе какого-то мужчины и пришел к выводу, что она замужем и лишь случайно и по недомыслию (?) раньше появлялась на палубе в одиночестве. Относительно внешности того мужчины свидетель помнит лишь, что «роста он был скорее всего выше среднего». В конце путешествия свидетель эту женщину больше не видел. Дядюшка Гюнеша Фратта, которого полицейский со сложной фамилией допросил «чисто информативно», подтвердил, что в течение всего рейса следовал за своим племянником и не оставлял его одного больше чем на десять минут.

Посольство дополнило письмо собственным комментарием, что оба пассажира из богатой семьи, пользующейся всеобщим уважением.

Мартина Бека это письмо как бы подстегнуло. Словно он знал, что рано или поздно такое сообщение получит. Что ж, еще один шаг вперед. Он набрал номер в Мутале, размышляя, что такое «усиленный допрос» по-турецки.

Этажом выше Колльберг воспринял это сообщение с олимпийским спокойствием.

– Турки? Конечно, обратил внимание. Они есть на многих фотографиях.

Он покопался в своих бумагах.

– Фото номер 23, 38, 102, 109…

– Достаточно.

Мартин Бек порылся в фотоснимках и нашел тот, на котором двое мужчин были изображены четко, крупным планом. С минуту он глядел на седоватые усы дядюшки, потом перевел взгляд на Гюнеша Фратта, маленького, но элегантного, с узкими черными усиками и правильными чертами лица. Выглядел он не худшим образом.

К сожалению, у Розанны Макгроу, очевидно, было другое мнение.

Шел уже пятнадцатый день работы по новому плану, и они уверенно установили личности сорока одного пассажира, изображенных на одной и более фотографиях. Кроме того, коллекция увеличилась еще на два снимка женщины из Линкольна, сделанных вблизи Сёдертелье. На одном, который был не в фокусе, Розанна Макгроу повернулась спиной к фотографу, на другом она была снята в профиль у борта; на заднем плане виднелся железнодорожный мост. На три часа ближе к смерти. Розанна Макгроу сняла темные очки и щурилась на солнышко. Ветер трепал ее темные волосы, рот она приоткрыла, словно как раз собиралась что-то сказать или зевнула. Мартин Бек долго изучал ее сквозь лупу. Наконец он сказал:

– Кто делал этот снимок?

– Одна датчанка, – ответил Меландер, – Вибеке Амдал из Копенгагена. Она путешествовала одна и жила в одноместной каюте.

– Собери о ней побольше информации.

Через полчаса произошел взрыв бомбы.

– Телеграмма-молния из США, – монотонным голосом сказала телеграфистка. – Прочесть ее вам? – Она прочла текст по-английски. – Нужно перевести?

– Будьте так любезны.

– «Вчера вечером напал на золотое дно. Десять кассет с восьмимиллиметровой цветной кинопленкой и сто пятьдесят фотографий. Много изображений Розанны Макгроу. Похоже на то, что она там с каким-то неизвестным мужчиной. „Пан-Американ“ гарантирует доставку в Стокгольм в четверг. Подпись: Кафка».

Мартин Бек опустился на стул. Он вытирал лоб и смотрел на настольный календарь.

Среда, 25 ноября 1964 года.

За окнами лил дождь, ледяной и колючий. Скоро выпадет снег.

XIX

Кинопленки просматривали в лаборатории, напротив товарной станции. В просмотровом зале было мало места, и даже в такой момент Мартину Беку стоило больших усилий преодолеть свое отвращение к тесноте.

Здесь присутствовали шеф, окружной начальник из Линчёпинга, советник полиции, Ларссон и Ольберг, которые приехали из Муталы на машине. Кроме них были Колльберг, Стенстрём и Меландер.

Даже Хаммар, который за свою жизнь видел преступников больше, чем все остальные вместе взятые, был в напряжении, он молчал и терпеливо ждал.

Свет погас. Проекционный аппарат застрекотал.

– Ох-хо-хо.

Колльбергу, как обычно, было трудно сидеть молча хотя бы минуту.

Смотр королевской гвардии. Густав-Адольфторг. Справа мост к королевскому дворцу. Камера запечатлели фасад стокгольмской оперы.

Отвратительный стиль, – подал голос Колльберг. – Похож на ампир.

– Тс-с-с, – приложил палец к губам начальник.

Поднятый со дна на поверхность королевский фрегат «Ваза» в окружении фонтанных струй. Красивые шведские девушки с высокими прическами, в дождевиках на ступеньках перед концертным залом. Современные высотные дома на Хёторгет. Лапландец, позирующий туристам перед своим лапландским чумом в «Скансене»[11]. Замок Грипсхольм и народные танцы на переднем плане. Пожилая американка с фиолетовыми губами, в очках, украшенных искусственным жемчугом. Рейсен, причал, корма судна «Свеа Ярл», юргорденский паром, большая частная яхта, входящая в порт, моторные лодки.

– Что это за яхта? – спросил окружной начальник.

– Из Бразилии, фирма «Мур-Маккормик», – мгновенно ответил Мартин Бек. – Приплывает сюда каждое лето.

Мыс Вальдемара, женщина с фиолетовыми губами, Данвикская лечебница.

– Что это за здание? – спросил окружной начальник.

– Дом престарелых, – ответил Колльберг. – Хайле Селассие[12] приказал выстрелить перед ним в знак приветствия, когда был здесь до войны. Подумал, что это королевский дворец.

Чайка, ловко покачивающаяся на волнах, спортивный комплекс в Фарсте, очередь перед голубым автобусом с прозрачной крышей, рыбаки с длинными удочками, бросающие в сторону кинокамеры хмурые взгляды.

– Как зовут этого фотографа? – спросил окружной начальник.

– Уилфред С. Беллами младший, он из Кламат-Фоллс в штате Орегон, – ответил Мартин Бек.

– Не знаю такого, – объявил окружной начальник.

Брункебергсторг, переэкспонировано.

– Внимание! – предупредил окружной начальник.

«Диана» у Риддархольменской набережной. Сбоку и сзади. Розанна Макгроу в хорошо знакомой позе, с устремленным вверх взглядом.

– Это она, – объявил окружной начальник.

– О Господи, – пробормотал Колльберг.

Женщина с фиолетовыми губами слева, ослепительная улыбка, сплошные зубы. Темновато, виден только вымпел частной судовой компании и башня ратуши. Панорама набережной. Белые точки. Мигание. Красно-коричневые тени. Темнота.

Зажегся свет, открылась дверь, и появился мужчина в белом халате.

– Одну секундочку, прошу прощения. Небольшая неисправность в кинопроекторе.

Ольберг повернулся и посмотрел на Мартина Бека.

– Проектор взорвался, а вся пленка сгорела ясным пламенем, – сказал старший криминальный ассистент Леннарт Колльберг, очевидно, умеющий читать чужие мысли.

В этот момент свет снова погас.

– Так, ребята, а теперь смотрите в оба, – сказал окружной начальник.

Столовая, спины туристов. Западный мост через залив озера Меларен, капитанский мостик. Пенный бурун позади парохода, шведский флаг. Длинный эпизод: миссис Беллами, закрыв глаза, загорает в шезлонге.

– Смотрите на задний план, – сказал окружной начальник.

Мартин Бек узнал на заднем плане несколько человек. Розанны Макгроу среди них не было.

Шлюзы в Сёдертелье, шоссейный мост, железнодорожный мост. Мачта, снятая снизу вверх, вымпел судовой компании на фоне голубого неба. Моторная лодка с грузом металлических бочек, машущий матрос. Та же моторная лодка сзади; в правом углу морщинистый профиль миссис Беллами.

Вид на Окселёсунд с моря, шпиль модернистской кирхи на фоне неба, металлургический завод с дымящимися трубами, пароход в порту. Изображение медленно то опускалось, то поднималось, когда пароход мягко покачивался, и было окрашено в зеленоватый цвет.

– Погода ухудшилась, – заметил окружной начальник.

Часть палубы, нос пустой, если не считать одной спины в блестящем клеенчатом плаще. Вымпел города Гётеборга, промокший и обвисший на носовом флагштоке. Съемка рулевого, он спускается в межпалубное пространство и старается держать поднос в горизонтальном положении. Весь кадр светло-серый.

– Где это они теперь? – спросил окружной начальник

– Недалеко от Хевринги, – сказал Мартин Бек, – примерно через пять-шесть часов. Остановились из-за тумана.

Корма, средняя палуба, пустые шезлонги, серо, влажно. Нигде ни души.

Камера повернула вправо и тут же быстро вернулась обратно. Розанна Макгроу на трапе палубы А, все еще в босоножках, но поверх платья наброшен прозрачный плащ с капюшоном. Возле спасательной шлюпки, смотрит прямо в объектив, взгляд равнодушный, лицо спокойное, исчезает в правом углу кадра. Быстрая смена плана. Розанна Макгроу на корме, облокотилась на поручни, перенесла вес тела на правую ногу, на носок, чешет левую лодыжку.

Меньше двадцати четырех часов до смерти. Мартин Бек затаил дыхание. Никто ничего не говорил. Женщина из Линкольна исчезла, экран заполнился белыми точками. Пленка кончилась.

Туман растаял. Искусственная фиолетовая улыбка. Пожилая пара в шезлонгах с пледами на ногах. Облачно, дождя нет.

– Кто это? – спросил окружной начальник.

– Двое американцев, – сказал Колльберг. – Их фамилия Андерсон.

Пароход в шлюзовой камере. Съемка носа с капитанского мостика, много спин. Буфера между бортом парохода и стенкой шлюза, вид сверху. Длинные сгнившие щепки в черной воде. Один из членов команды на берегу, наклонился, держится за рычаг, который открывает и закрывает ворота шлюзовой камеры. Снова нос, открываются ворота камеры. Морщинистый двойной подбородок миссис Беллами снизу вверх, на фоне капитанского мостика и названия парохода.

Еще одна съемка с капитанского мостика. Следующая шлюзовая камера. Толпа пассажиров на носу. Новый кадр: мужчина в панамке что-то говорит.

– Корнфилд, американец, путешествовал один, – обронил Колльберг.

Мартин Бек подумал, заметил ли Розанну Макгроу на предыдущем кадре кто-либо, кроме него. Она стояла, как обычно, облокотившись о поручень на правом борту, но на этот раз на ней были джинсы и темный свитер.

Съемка шлюзов продолжалась, но она больше не появилась.

– Где это могло быть? – поинтересовался окружной начальник.

– Карлсборг, – ответил Ольберг. – Но не тот, что на озере Всттерн, есть еще один Карлсборг, недалеко от Сёдсрчёпинга. Из Сёдерчёпинга они отплыли в три четверти десятого. Значит, время этой съемки – около одиннадцати.

Следующий шлюз, следующий кадр: носовая палуба. На этот раз она была там. Черный свитер. Вокруг нее стояло много людей. Она повернулась лицом к объективу и, судя по всему, смеялась. Внезапный конец съемки. Бурун за кормой. Очень долго: миссис Беллами и супруги Андерсон. Перед кинокамерой на какую-то долю секунды промелькнул воинственный полковник с Нормеларстранд.

У Мартина Бека вспотел затылок. Еще десять часов жизни. Она смеялась?

Короткая съемка носовой палубы, три-четыре человека. Пароход посреди какого-то озера. Белые точки. Конец пленки.

Окружной начальник заерзал:

– Это озеро Роксен?

– Асплунген, – отрезал Ольберг.

Разводной мост. Здания на берегу. Люди с берега смотрят и машут.

– Норсхольм, – сказал Ольберг. – Теперь четверть четвертого.

Объектив упрямо смотрел на берег и только на берег. По тропинке вдоль канала шла девочка лет семи-восьми. Голубое летнее платьице, косички и деревянные башмаки. Кто-то с парохода бросил на тропинку монетку. Девочка подняла ее и смущенно поклонилась. Монетки посыпались дождем, девочка их собирала. Она пробежала несколько шагов вперед, чтобы пароход не уплыл от нее. Женская рука с блестящим полудолларом в двух толстых пальцах с красными ногтями. Камера отъехала немного назад. Миссис Беллами с экзальтированным выражением лица бросает монетку. Девочка на берегу с ладошкой, полной монет, смущенный, недоумевающий взгляд голубых глаз.

Мартин Бек этого не видел. Он услышал, как Ольберг шумно задышал, а Колльберг выпрямился в кресле.

Позади благотворительной дамы из Кламат-Фоллс в штате Орегон прошла слева направо Розанна Макгроу. Она была не одна. Слева от нее шел еще кто-то. Мужчина в кепочке. Он был на голову выше нее, и на десятую долю секунды на светлом фоне мелькнул его профиль.

Это заметили все.

– Остановите пленку! – закричал окружной начальник.

– Нет, нет, – запротестовал Ольберг.

Кинокамера никак не возвращалась на пароход. На берегу медленно уплывали декоративные зеленые луга. Трава, листья, заросли камыша, колышущиеся в вихре пароходного винта, и, наконец, летний пейзаж сменился белыми точками.

Мартин Бек вытирал платком затылок.

Картинка, которая сейчас появилась на экране, была новой и неожиданной. Перед ними был канал, они смотрели на него сверху. Вода и аллея деревьев по обоим берегам выглядели живописно и мягко искривлялись в объективе. По левой стороне тянулась тропинка и подходила группа людей, а в левом верхнем углу кадра за живой изгородью паслось несколько лошадей.

Ольберг опередил окружного начальника.

– Это к западу от озера Роксен. Пароход прошел через шлюзы в Берге, кинолюбитель обогнал его и остановился на мосту в Люнге. Это последний шлюз перед озером Бурен. Сейчас около семи вечера.

Вдали появился белый нос с вымпелом Гётеборга. Люди на тропинке приближались.

– Ну, Господи, – выдохнул Ольберг.

Лишь Мартин Бек знал почему. Кинооператор мог заниматься совсем другим. Он мог пойти с экскурсоводом, который воспользовался остановкой в шлюзе, чтобы показать туристам монастырскую кирху во Врете.

Пароход уже был виден целиком, он лениво покачивался под снежно-белым облачком пара, от которого отражался быстро убывающий вечерний свет.

Но на пароход в маленьком просмотровом зале никто не обращал внимания. Растянувшаяся по тропинке группа пассажиров уже приблизилась настолько, что можно было различать детали. Мартин Бек узнал Гюнеша Фратта, двадцатидвухлетнего медика из Анкары. Он шел впереди всех, размахивал руками и что-то рассказывал человеку, шедшему рядом с ним.

Потом Мартин Бек увидел ее.

Метрах в пятнадцати позади большой группы были видны еще две фигуры. Одной из них была Розанна Макгроу, по-прежнему в светлых джинсах и черном свитере. Рядом с ней широко шагал мужчина в кепочке.

Они были еще далеко.

Лишь бы только эта съемка продолжалась, подумал Мартин Бек.

Они приближались. Камера продолжала снимать.

Можно ли уже опознать лицо?

Он видел, как высокий мужчина берет ее за руку, словно хочет помочь ей перепрыгнуть через лужу на тропинке.

Он видел, как они останавливаются и смотрят на пароход, который как раз проплывает мимо и бросает на них тень. Потом они исчезли. Однако мистер Беллами из Кламат-Фоллс был упрямее, чем кто-либо другой и продолжал съемку в том же направлении. Парохода уже не было. Розанна Макгроу снова появилась на тропинке. Она остановилась, вскинула голову и протянула левую руку тому неизвестному, которого все еще не было видно, но который вот-вот должен был появиться. Сейчас.

Смена плана привела всех в шоковое состояние. Крупно: рычаг, управляющий воротами шлюза, на заднем плане ноги зрителей. Мартину Беку показалось, что он видит светлые джинсы, босоножки и рядом пару мужских туфель.

Картинка исчезла. На экране замелькали полосы. Несколько человек в помещении облегченно вздохнули. Мартин Бек сжал платок в руке.

Однако это было еще не все. Экран заполнило слегка переэкспонированное лицо с фиолетовыми губами, в очках, покрытых жемчугом, и исчезло справа. На левой стороне палубы «А» появилась официантка в светлой блузке и ударила в гонг. Вслед за ней из столовой вышла Розанна Макгроу, она прищурилась, посмотрела на небо, засмеялась и повернулась к кому-то, кого не было видно. Мелькнул лишь рукав из толстого твида и часть плеча. Потом снова появились белые точки, после чего картинка исчезла в бездонной серой глубине.

Она смеялась. В этом он был уверен. Четвертого июля в семь часов вечера. Десять минут назад она ужина: бифштекс, молодой картофель, клубника со сливками, а в это время за столом один шведский полковник и один немецкий майор громко обменивались мнениями о Сталинградской битве.

Экран снова засветился. Еще шлюзы. Голубое небо с плывущими по нему облаками. Капитан с рукой на машинном телеграфе.

– Шёторп, – сказал Ольберг. – Полдень следующих суток. Сейчас будет озеро Венерн.

Мартин Бек помнил все. Час назад кончился дождь. Розанна Макгроу была мертва. Уже двенадцать часов ее тело лежало, погребенное в иле у буренсхультского мола, голое и истерзанное.

На палубе экскурсионного парохода люди прогуливались, сидели в шезлонгах, разговаривали, смеялись и щурились от солнышка. Морщинистая дама из высшего общества Кламат-Фоллс бросала в объектив фиолетовые улыбки.

Огромное водное зеркало. Озеро Венерн. Люди, слоняющиеся по судну. Отталкивающий юнец, знакомый по допросу в Мутале, высыпает в озеро мешок с золой и шлаком. Лицо у него черное, перемазанное, он бросает на камеру кислые взгляды.

Женщины в черном свитере, джинсах и босоножках нигде нет.

Высокого мужчины в твидовом пиджаке и кепочке тоже не видно.

Они просматривали пленку за пленкой. Венерсборг в вечернем солнце. «Диана», пришвартованная у берега. Видно, как на берег сходит матрос. Трольхеттан.

– На носу стоит мопед, – заметил Ольберг.

Пароход, причаливший в Гётеборге у набережной в ярком утреннем солнце, у кормы трехмачтовика «Викинг». Нос, люди, сходящие по трапу на берег. Мопеда на носу уже нет.

Мигание. Конец. Свет в зале.

Секунд пятнадцать было тихо, потом старший комиссар Хаммар встал и перевел взгляд с окружного начальника на советника полиции, а с советника на Ларссона.

– Так, господа, пойдем обедать. За наш счет.

Ничего не выражающим взглядом он посмотрел на остальных и сказал.

– Думаю, еще на какое-то время вы здесь останетесь:

Стенстрём тоже ушел. Он сейчас занимался каким-то другим делом.

Колльберг с любопытством посмотрел на Меландера.

– Нет, никогда его не видел.

Ольберг провел правой рукой по лицу.

– Палубный пассажир без каюты, – вздохнул он, повернулся и посмотрел на Мартина Бека.

– Помнишь того человека, который водил нас по судну в Бохусе? И ту занавеску, которую можно задернуть, если палубный пассажир без каюты хочет спать на диванчике?

Мартин Бек кивнул.

– Мопеда сначала там не было. Впервые я увидел его в шлюзе за Сёдерчёпингом, – сказал Меландер.

Он вынул трубку и щелкнул по ней пальцем.

– Тот, в кепочке, там уже появился, – добавил он. – На одном из кадров, на заднем плане.

Просмотрев пленку еще раз, они убедились, что он был прав.

XX

На дворе падал первый зимний снег. За окном кружились гигантские влажные снежинки, они падали на стекло, мгновенно таяли и стекали вниз. В желобах шумела вода, по карнизу стучали тяжелые капли.

Несмотря на дневное время, в кабинете было так темно, что Мартину Беку пришлось включить настольную лампу. Она бросала приятный, мягкий свет на письменный стол и открытую папку, лежащую на столешнице.

Мартин Бек смял последнюю сигарету, поднял пепельницу и сдул со стола пепел.

Он проголодался и жалел, что не пошел в столовую вместе с Колльбергом и Меландером.

С тех пор, как они смотрели пленки Кафки, прошло десять дней, но они по-прежнему чего-то ждали. Как уже было раньше при расследования этого дела, самый свежий след затерялся в джунглях вопросов, сомнений и неуверенности. Допросами теперь занимался исключительно Ольберг, а его коллеги энергично набросились на свою работу, но результат был ничтожным. Единственный результат заключался в том, что ничто не опровергало их версию, будто бы кто-то сел на пароход в Меме, Сёдерчёпинге или Норсхольме и ехал до самого Гётеборга. Ничто не противоречило тому, что этим пассажиром был мужчина нормального телосложения и ростом выше среднего, одетый в серый твидовый пиджак, серые габардиновые брюки, коричневые туфли и кепку. А также, что у него был синий мопед марки «Монарк».

Рулевой, который дал самые важные показания, припоминал, что продавал билет человеку, похожему на мужчину с кинопленки. Но он не помнил, когда это было, и даже не был уверен, что это произошло в нынешнем году. Возможно, даже в прошлом сезоне. Тем не менее он смутно помнил, что у того мужчины, если, конечно, вообще речь идет о мужчине, который им нужен, был с собой мопед, а кроме того, возможно, еще удочки и прочие снасти, из чего следует, что он ехал на рыбалку.

Допрашивал его лично Ольберг и старался выжать все, что можно. Протокол этого допроса лежал в папке перед Мартином Беком.

Ольберг: Вы часто берете по пути палубных пассажиров?

Свидетель: Раньше это было чаще, но и теперь желающие находятся.

О.: Где они обычно садятся?

С.: Везде, где пароход причаливает или проходит шлюзы.

О.: На каком отрезке они садятся чаще всего?

С.: Они могут сесть где угодно. С нами часто ездят пешие туристы или велосипедисты из Муталы или Вадстены, которые хотят перебраться через озеро Веттерн.

О.: И все же..?

С.: Ну, как вам сказать? Раньше мы брали туристов от Стокгольма до Окселёсунда и от Линчёпинга до Венерсборга. Но теперь уже этого не делаем.

О.: Почему?

С.: Нет мест. Пассажиры в каютах заплатили, к тому же приличную сумму. Так что они не захотят тесниться ради кучи мамаш с ревущими детьми, термосами и пакетами снеди.

О.: Имелась ли какая-нибудь причина, по которой пассажир не мог сесть в Сёдерчёпинге?

С.: Никакой. Сесть он мог где угодно. Например, возле какого-нибудь шлюза. Всего их шестьдесят пять. Кроме того, пароход каждую минуту где-то пристает.

О.: Сколько палубных пассажиров вы обычно берете?

С.: За один раз? Сейчас не больше десяти. А в основном два-три.

О.: Что это за люди? Только шведы?

С.: Куда там, часто бывают и иностранцы. Это может быть кто угодно, но в основном люди, которым нравится плавать на пароходе и они даже выискивают нас в расписании.

О.: А в список пассажиров их не вносят?

С.: Нет.

О.: Палубные пассажиры имеют возможность питаться на пароходе?

С.: Конечно, они могут питаться, как и все остальные, если захотят. Обычно после двух смен в столовой устраивают еще одну. Еда там тоже есть, согласно меню.

О.: Ранее вы сказали, что эту женщину из фильма не помните, а теперь говорите, что у вас такое чувство, словно мужчину узнаете. На пароходе нет для этой цели специального служащего, так что забота о пассажирах входит в ваши обязанности, так?

С.: Я компостирую билеты, когда они садятся, здороваюсь и больше с ними дела не имею. Я на этом пароходе не для того, чтобы каждую минуту развлекать туристов. Для этого есть другие.

О.: Вам не кажется странным, что вы не узнаете этих людей? Ведь вы провели вместе с ними три дня и три ночи.

С.: Для меня все пассажиры на одно лицо. Кроме того, каждое лето я вижу их две тысячи. Стало быть, двадцать тысяч за десять лет. А во время работы я на мостике. Нас двое, так что несем вахту по двенадцать часов.

О.: Но ведь этот рейс был не совсем обычным. Тогда произошли события, которые при нормальных обстоятельствах у вас не происходят.

С.: Я стоял двенадцать часов на мостике. Кроме того, со мной была жена.

О.: В списке пассажиров ее нет.

С.: Нет, а зачем? Члены команды имеют право брать с собой родственников.

О.: Значит, данные о том, что во время этого рейса на пароходе было восемьдесят шесть человек, недостоверны. А если прибавить сюда палубных пассажиров и родственников, то их могло быть и все сто, так?

С.: Да.

О.: Гм, а тот мужчина с мопедом где сошел?

С.: Послушайте, да как же я могу это точно знать? Я вообще его не видел, так откуда мне знать, где он сошел? Многие пассажиры спешили на поезд или самолет и сошли сразу же в три часа ночи, когда мы пришли в Гётеборг. Остальные спали и сошли на берег до полудня.

О.: Где села на судно ваша жена?

С.: В Мутале. Мы ведь здесь живем.

О.: В Мутале? Поздно ночью?

С.: Нет, пятью днями раньше, когда мы возвращались в Стокгольм. А сошла, когда мы возвращались вторично, восьмого июля в шестнадцать ноль ноль. Понятно?

О.: О чем вы думаете, когда вспоминаете, что случилось во время этого рейса?

С.: Я не верю, что так могло произойти.

О.: Почему?

С.: Ведь кто-то должен был заметить. Извините, но человек на таком суденышке, тридцать метров на пять. А каюта, как мышеловка.

О.: Вступали ли вы в какой-нибудь контакт, кроме чисто служебного, с кем-либо из пассажиров?

С.: Ага. Со своей женой.

Мартин Бек вынул из кармана три фотографии. Две были отпечатаны с кадров кинофильма, третья представляла собой увеличенный любительский снимок из бандероли Кафки. На них запечатлелся высокий мужчина в твидовом пиджаке и кепочке; они были очень плохого качества.

Сотни полицейских в Стокгольме, Гётеборге, Сёдерчёпинге и Линчёпинге уже имели при себе экземпляры этих трех фотографий. Кроме того, фотографии находились в кабинетах всех окружных начальников и в большинстве полицейских участков от Каресуандо на севере до Смюге на южном полуострове Сконе. И во многих городах за границей.

Они действительно были очень плохие, но тот, кто был знаком с мужчиной, сразу же опознал бы его. Возможно.

На последнем совещании Хаммар заявил:

– Мне кажется, он похож на Меландера.

Кроме того, он сказал:

– Это уже не имеет ничего общего с полицейским следованием, а скорее смахивает на конкурс для любителей загадочных картинок. Что-нибудь говорит о том, он швед?

– Мопед.

– Мы ведь не знаем даже, принадлежал ли мопед ему.

– Нет.

– И это все.

– Да.

Мартин Бек положил фотографии в карман. Он снова взял протокол допроса, который проводил Ольберг, быстро скользнул по нему взглядом и нашел то, что искал:

С.: Конечно, они могут питаться как и все остальные, если захотят. Обычно после двух смен в столовой устраивают еще одну…

Он порылся в бумагах и нашел список экипажей экскурсионных судов за последние пять лет. Прочел список, взял карандаш и поставил крестик возле одной из фамилий. Там было написано:

«Изаксон Гёта, официантка, адрес: Полхемсгатан,7, Стокгольм. С 15 сентября 1964 года работает в ресторане „СХТ“. „Диана“ 1959–1961, „Юнона“ 1962, „Диана“ 1963, „Юнона“ 1964».

Рядом с фамилией не было никакой пометки, говорящей о том, что Колльберг или Меландер ее допросили.

Все номера службы вызова такси были заняты, он надел шляпу и плащ, поднял воротник и по размокшему снегу направился к станции метро.

Метрдотель в ресторане «СХТ» был хмур и замкнут, но подвел его к одному из столиков, которые обслуживала фрекен Гёта, рядом с кухонными дверями. Мартин Бек сел на стул под стенкой и взял меню. Изучив его, он принялся рассматривать зал.

Большинство столиков были заняты; почти ни одной женщины. За несколькими столиками сидели одинокие мужчины в возрасте за пятьдесят. По тому, как они доверительно разговаривали с официантками, чувствовалось, что это постоянные посетители.

Мартин Бек наблюдал, как официантки носятся на кухню и обратно. Он пытался угадать, кто из них фрекен Гёта, и прошло почти двадцать минут до того, как он об этом узнал.

У нее было круглое милое лицо, большие редкие зубы и короткие, растрепанные волосы, цвет которых Мартин Бек определил как льняной.

Он заказал хлеб, мясо по-морскому и пиво, ел медленно и ждал, когда закончится полуденный час пик. Когда он доел и выпил два кофе, у фрекен Гёты ушли последние посетители и она подошла к его столу.

Он объяснил, зачем пришел, и показал ей фотографию. Она взглянула на нее и сняла с себя прилегающий белый жакетик.

– Да, – сказала она, – я хорошо его помню. Не знаю, кто он, но на пароходе он ездил часто. По крайней мере, на «Юноне» и «Диане».

Мартин Бек снова показал ей фото.

– Вы в этом уверены? – спросил он. – Снимок очень нерезкий. Может быть, это не он?

– Нет, нет, это точно он. Он всегда был так одет. Я помню этот пиджак и кепку.

– Вспомните, может быть, вы видели его прошлым летом? Вы ведь тогда работали на «Юноне»?

– Секундочку, мне нужно подумать. Честно говоря, не помню. Там всегда много народу. Но летом прошлого года, я, помнится, пару раз его видела. Тогда я плавала на «Диане» и моя коллега, вторая официантка, была с ним знакома. Помню, они разговаривали. Мне кажется, у него не было каюты и он всегда проезжал только часть пути. Он был палубным пассажиром, припоминаю, приходил в столовую во вторую или третью смену, но нерегулярно. Может, я ошибаюсь, однако мне кажется, что он ездил до Гётеборга.

– А где живет ваша подруга?

– Я бы не сказала «подруга», просто мы вместе работали. Где она живет, не знаю, но помню, что после окончания сезона она всегда уезжала в Векшё.

Фрекен Гёта перенесла вес тела на другую ногу, скрестила руки на животе и устремила сосредоточенный взгляд в потолок.

– Да, точно. Векшё. Наверное, она там живет.

– Как вы думаете, она хорошо знала этого мужчину?

– Нет, я действительно этого не знаю. Но думаю, что он ей немножко нравился. Наверное, она с ним встречалась, когда отдыхала после работы, хотя экипажу запрещено вступать в контакт с пассажирами. Выглядел он неплохо. В нем было что-то притягивающее…

– Вы можете описать, как он выглядел? Я имею в виду волосы, глаза, рост, возраст и так далее.

– Ну, думаю, он был довольно высокий. Выше вас. Ни худой, ни толстый, среднего телосложения, очень широкие плечи. Глаза, кажется, голубые. Светлые волосы, немного светлее, чем у меня. Впрочем, он все время ходил в кепке, так что волосы я как следует не могла рассмотреть. Зубы у него были красивые, это я точно помню. Глаза круглые, кажется, немного навыкате. Но вообще-то он был очень красивый. А возраст – примерно сорок-пятьдесят.

Мартин Бек задал ей еще несколько вопросов, но ничего дополнительного не узнал. Вернувшись в кабинет, он снова просмотрел список и быстро нашел нужное имя. Адреса не было, упоминалось только, что она работала на «Диане» с 1960 по 1963 годы.

Он быстро нашел ее в телефонном справочнике Векшё, а когда набрал номер, пришлось долго ждать. Она согласилась его принять, но, как ему показалось, сделала это крайне неохотно.

Мартин Бек отправился ночным поездом и приехал в Векшё в половине седьмого. Еще не рассвело, туман в воздухе, сырость. Он ходил по улицам и смотрел, как просыпается город. Без четверти восемь вернулся на вокзал. Галоши надеть он забыл и чувствовал, как влага проникает сквозь тонкие подошвы. Купил в киоске газету и прочел ее в зале ожидания, положив ноги на радиатор. Потом вышел на улицу, и после коротких поисков ему посчастливилось найти кафе, которое уже было открыто; он пил кофе и ждал.

В десять часов встал, расплатился и через четыре минуты уже стоял перед дверью ее квартиры. «Фрекен Ларссон» гласила металлическая табличка, над ней была визитная карточка, на которой красивым почерком было написано «Сив Свенсон».

Дверь открыла могучая женщина в голубом халате.

– Могу ли я поговорить с фрекен Ларссон? – спросил Мартин Бек.

Женщина захихикала и исчезла, через минуту где-то в квартире раздался ее голос:

– Карин, тебя спрашивает какой-то господин.

Ответа он не слышал, но могучая женщина вернулась и попросила его пройти. После чего снова исчезла.

Он стоял в темной прихожей, держа шляпу в руке. Прошла вечность, прежде чем где-то раздвинулась портьера и чей-то голос пригласил его пройти дальше.

– Я не думала, что вы придете так быстро, – сказала женщина, которая ждала его там.

Черные волосы она кое-как зачесала наверх. Лицо у нее было узким и маленьким для ее комплекции. Черты лица правильные и красивые, но кожа серая, блеклая; она еще не успела накраситься. Глаза карие и чуть раскосые, под глазами остатки грима. Зеленое платье из джерси обтягивало грудь и широкие бедра.

– Я заканчиваю работу поздно ночью и привыкла утром спать, – недовольно сказала она.

– Прошу прощения, – поклонился Мартин Бек. – Я пришел, потому что хочу попросить вас помочь нам в одном деле, которое связано с вашей работой на пароходе «Диана». В этом году вы тоже работали на «Диане»?

– Нет, в этом году я работала на пароходе, который ходил в Ленинград.

Она стояла в центре комнаты и выжидательно смотрела на Мартина Бека. Он сел в цветастое кресло, дал ей фотографии. Она взяла их в руки и просмотрела. На какую-то долю секунды выражение ее лица чуть заметно изменилось, но когда она возвратила ему фотографии, оно снова было упрямым и недовольным.

– Ну?..

– Вы знаете этого человека?

– Нет, – ответила она без малейшего колебания. Перешла на противоположную сторону комнаты и взяла сигарету из стеклянной коробочки на столике у окна. Закурила, уселась в кресло напротив Мартина Бека.

– Нет, никогда его не видела. А почему вы спрашиваете?

Она говорила спокойно. Мартин Бек с минуту смотрел на нее, потом сказал:

– Мне известно, что вы с ним знакомы. Летом прошлого года вы встречались с ним на «Диане».

– Нет, я никогда его не видела. А теперь уходите. Мне нужно выспаться.

– Почему вы лжете?

– Что это вы себе позволяете! Врываетесь в квартиру и еще хамите! Я уже сказала: уходите.

– Фрекен Ларссон, почему вы не хотите признаться, что знакомы с ним? Мне известно, что вы говорите неправду. Если вы сейчас не ответите, то потом у вас могут быть большие неприятности.

– Я его не знаю.

– Будет лучше, если вы скажете правду, потому что я могу доказать, что с этим человеком вы были несколько раз вместе. У меня есть свидетели. Я хочу знать, кто этот мужчина, и вы можете мне это сказать. Будьте, благоразумны.

– Это какая-то ошибка. Вас явно ввели в заблуждение. Я не знаю, кто это. Убирайтесь и оставьте меня в покое!

В течение всего этого разговора Мартин Бек упрямо не отводил взгляд от сидящей перед ним женщины, Она примостилась на самом краешке кресла и непрерывно постукивала кончиком указательного пальца по сигарете, хотя с нее нечего было стряхивать. Лицо у нее напряглось, он видел, как едва заметно подрагивает нижняя челюсть.

Она боялась.

Он продолжал сидеть в цветастом кресле и пытался призвать ее к благоразумию. Но теперь она уже вообще ничего не говорила, только напряженно сидела на краю кресла и скалывала оранжевый лак с ногтей. Наконец она встала и начала ходить по комнате. Вскоре поднялся Мартин Бек, он взял шляпу и попрощался. Она не ответила и повернулась к нему напряженно застывшей спиной.

– Я еще позвоню, – сказал он.

Уходя, он положил на столик свою визитную карточку.

Когда он приехал в Стокгольм, был уже вечер. Он сразу спустился в метро и поехал домой.

Утром он позвонил Гёте Изаксон. Она сегодня работает днем, так что он может придти, когда захочет. Через час он уже сидел в ее квартирке на Кунгсхольме недалеко от полицейского управления. В микроскопической кухоньке она сварила кофе, принесла его в комнату и села напротив. Мартин Бек вздохнул:

– Я был в Векшё и беседовал с вашей коллегой. Она утверждала, что не знает его. У меня создалось впечатление, что она боится. Как вы думаете, почему она не хочет признаться, что знакома с ним?

– Не имею понятия. Я вообще о ней знаю очень мало. Она была не слишком разговорчивой. Мы работали вместе три сезона, но она о себе почти ничего не рассказала.

– Не помните, она говорила о мужчинах, когда вы вместе работали?

– Только об одном. Говорила, что на пароходе познакомилась с каким-то красивым мужчиной. По-моему, это было во второй наш совместный сезон.

Она наклонила голову в сторону и подсчитала в уме.

– Да. Это было летом шестьдесят первого года.

– Она часто о нем говорила?

– Иногда упоминала. Мне показалось, что они иногда встречаются. Либо он ездил с нами несколько раз, либо встречался с ней в Стокгольме или Гётеборге. Может, он был обычным пассажиром, а может, ездил ради нее, не знаю.

– А вы никогда его не видели?

– Нет. Я даже никогда об этом не вспоминала, пока вы не пришли и не стали меня расспрашивать. Это мог быть именно тот мужчина с фотографии, хотя сначала я думала, что она познакомилась с ним двумя годами позже. Но больше она ничего о нем не рассказывала.

– А что она говорила о нем в первое лето? В шестьдесят первом году?

– Ну, так, ничего особенного, кроме того, что он очень красивый. Насколько я помню, говорила, что он прекрасный человек, воспитанный, порядочный и что-то в таком роде. Можно подумать, обыкновенный мужчина для нее недостаточно хорош. А потом она перестала о нем говорить. Думаю, все просто само собой кончилось, или между ними что-то произошло, потому что в то лето какое-то время она была ужасно подавленной.

– А на следующий год летом вы тоже работали вместе?

– Нет, я перешла на «Юнону», а она осталась на «Диане». Мы пару раз виделись в Вадстене. Да, думаю, это было там. Суда там встречаются, но мы с ней никогда не разговаривали. Хотите еще кофе?

Мартин Бек чувствовал, что его желудок начинает протестовать, но не решился отказаться.

– А почему вы о ней расспрашиваете? Она что-то сделала?

– Нет-нет, – быстро заверил ее Мартин Бек, – она ничего не сделала, но нам нужно найти того человека с фотографии. Не помните, летом прошлого года она говорила или делала что-нибудь такое, что могло бы иметь какое-то отношение к нему?

– Нет, ничего такого я не помню. Мы жили в одной каюте, но иногда ночью она отсутствовала. Наверное, встречалась с каким-то мужчиной, но я не из тех, кто сует нос в чужие дела. Знаю только, что она не была слишком счастливой. Понимаете, если бы она в кого-то влюбилась, то должна была бы быть счастливой, ведь так? А она скорее была печальной и все время нервничала. Если не ошибаюсь, работу она бросила за месяц до конца сезона. Однажды утром просто исчезла, и мне пришлось работать за двоих, пока не удалось найти замену. Вроде бы ее отвезли в больницу, но никто не знал, что, собственно, с ней случилось. На судно в тот год она уже не вернулась. И с тех пор я ее не видела.

Она кормила Мартина Бека печеньем и болтала о работе, коллегах и пассажирах, которые остались у нее в памяти. Ему пришлось сидеть еще целый час, прежде чем удалось вырваться.

Погода улучшилась. На улицах было почти сухо, с безоблачного неба светило солнышко. От кофе Мартину Беку стало плохо, поэтому он отправился в управление округа Кристенеберг пешком. Шел вдоль залива по Нормеларстранд и думал о том, что же, собственно, узнал от двух официанток.

Из Карин Ларссон он вообще ничего не вытянул, но тем не менее визит в Векшё убедил его в том, что мужчину она знает, но боится это сказать.

От Гёты Изаксон он узнал следующее:

Карин Ларссон летом 1961 года познакомилась на борту «Дианы» с каким-то мужчиной. Очевидно, это был палубный пассажир, который в течение лета ездил на этом пароходе, вероятно, несколько раз.

Двумя годами позже, летом 1963 года, познакомилась с каким-то мужчиной, очевидно, палубным пассажиром, который иногда там ездил. По мнению Гёты Изаксон, этот мужчина мог быть тем, кто изображен на фотографии.

В то лето она нервничала и была в плохом настроении; бросила работу за месяц до окончания сезона; другими словами, в начале августа была в больнице.

Почему она там была, он не знал. Не знал он также, в какой больнице она лежала и как долго. Однако у него была возможность это узнать – нужно просто спросить у нее об этом.

Едва войдя в кабинет, он набрал номер в Векшё, но никто не подошел к телефону. Наверное, спит или поменялась на утреннюю смену. Днем он звонил еще несколько раз, вечером тоже.

Когда он звонил в седьмой раз, на следующий день после обеда, ответил чей-то голос, вероятно, принадлежащий могучей женщине в халате:

– Ее нет. Она уехала.

– Когда?

– Позавчера вечером. А кто это звонит?

– Я ее близкий друг. Куда она уехала?

– Она не сказала. Но я слышала, как она звонит в справочную и спрашивает, когда отправляется ближайший поезд до Гётеборга.

– А больше вы ничего не слышали?

– Она говорила, что хочет наняться на какое-нибудь судно.

– А когда она решила уехать?

– Ну, очень быстро. Позавчера утром у нее тут был какой-то мужчина, а потом она сразу решила уехать. Очень разнервничалась.

– А на каком судне она собралась работать, не знаете?

– Нет, этого я не слышала.

– Не знаете, она долго будет отсутствовать?

– Об этом она ничего не говорила. Передать от вас привет, если она даст о себе знать?

– Нет, спасибо.

Значит, она удрала куда глаза глядят. Ему стало ясно, что она уже находится на каком-то судне и плывет туда, где он не сможет ее достать. А то, о чем Мартин Бек раньше только догадывался, теперь он знал совершенно точно.

Она кого-то или чего-то смертельно боялась, и он должен выяснить, почему.

XXI

В картотеке больницы города Векшё, судя по всему, был порядок.

– Карин Ларссон, да, верно, лежала у нас в гинекологическом отделении с девятого восьмого до первого десятого прошлого года. В связи с чем? Об этом вам следует поговорить с заведующим.

Заведующий гинекологическим отделением сказал:

– Уже не помню. Я посмотрю историю болезни и позвоню вам.

Мартин Бек ждал, смотрел на фото и перечитывал описание мужчины, которое составил после беседы с Гётой Изаксон. Оно было довольно куцее, но намного лучше, чем пару часов назад.

Рост: примерно 186 см. Телосложение: нормальное. Цвет волос: светлый. Глаза: вероятнее всего, голубые (зеленые, серые), круглые, немного навыкате. Зубы: белые, здоровые.

Звонок раздался только через час. Заведующий отделением нашел нужную историю болезни.

– Да, я так и думал. Она пришла по собственной инициативе девятого августа. Помню, я уже собрался идти домой, когда мне сказали, чтобы я ее осмотрел. Ее сразу же отправили на обследование, потому что у нее было сильное кровотечение. Оно, очевидно, уже продолжалось какое-то время, потому что она потеряла много крови и очень ослабела. Однако не до такой степени, чтобы это угрожало ее жизни. Когда я спросил у нее, что произошло, она отказалась ответить. Такие вещи у нас в отделении случаются довольно часто, пациентки не хотят говорить, отчего началось кровотечение. Приходится самим догадываться, что случилось, но в конце концов рано или поздно мы об этом узнаем. Однако эта пациентка вначале ничего не сказала, а позже лгала. Вам прочитать историю болезни или изложить своими вашими, попроще?

– Спасибо, лучше просто расскажите, – сказал Мартин Бек. – В латыни я всегда был слаб.

– Я тоже, но это так, между нами, – сказал доктор.

Он был южанином и говорил спокойно, понятно и методично.

– Как я уже сказал, у нее было сильное кровотечение и боли, поэтому мы сделали ей укол. Кровотечение было из матки и рваных ран во влагалище. На шейке матки и задней стенке влагалища имелись раны, нанесенные, по-видимому, каким-то острым твердым предметом. В мышечной ткани вокруг входа во влагалище были глубокие царапины, по которым можно судить, что предмет был большим. Внутренние ранения довольно часто встречаются у женщин, которые попадают в руки к неловкому или жестокому мужчине, или у тех женщин, которые пытаются самостоятельно сделать аборт, но должен вам сказать, что ничего подобного я еще не видел. Думаю, совершенно исключено, что она это сделала сама.

– А что она говорила? Что сделала это сама?

– Когда в конце концов она заговорила, то сказала именно так. Я уговаривал ее сказать нам, как такое могло произойти, но она лишь повторяла, что сделала это сама. Я ей не верил, и она знала, что не верю, но даже не попыталась придумать что-нибудь более убедительное, лишь повторяла одно и то же вранье: я сделала это сама, – словно заело граммофонную пластинку. Странно то, что беременной она не была. Матка у нее была повреждена, но если бы она и была беременна, то лишь на столь ранней стадии, что просто не могла об этом знать.

– А как, по-вашему, это могло произойти?

– Это, должно быть, сделал ей какой-то сексуальный маньяк. Возможно, это прозвучит бессмысленно, но мне показалось, что она хочет от кого-то спрятаться. Я за нее немного опасался, поэтому мы оставили ее до первого октября, хотя спокойно могли выписать и раньше. Кроме того, я не терял надежды узнать от нее правду. Но она твердо стояла на своем, и в конце концов пришлось отпустить ее домой. Ничего другого мне не оставалось делать. Я все же сообщил об этом нескольким моим знакомым в полиции, думаю, они пытались что-то выяснить, но безрезультатно.

Мартин Бек молчал.

– Точно я не могу вам сказать, как это могло произойти, – продолжал доктор. – Но наверняка это был какой-то предмет, хотя трудно сказать, что именно. Вероятнее всего, какая-то бутылка. С ней что-нибудь училось?

– Нет, я только хотел поговорить с ней.

– Это будет нелегко.

– Да, нелегко, – сказал Мартин Бек. – Спасибо за помощь.

Он положил в карман карандаш, которым не сделал ни одной пометки.

Мартин Бек кончиками пальцев растирал лоб и смотрел на фотографию мужчины в кепке.

Он думал о женщине из Векшё, которую страх заставил скрывать правду настолько упрямо, что в конце концов она просто удрала от дальнейших вопросов. Он смотрел на фотографию, тихонько бормотал: «Почему?» и знал, что на этот вопрос имеется лишь один ответ.

Зазвонил телефон. Это был заведующий отделением.

– Я забыл упомянуть кое о чем, что могло бы вас интересовать. Эта пациентка уже была у нас раньше, в конце декабря шестьдесят второго года. Я забыл об этом, потому что в то время был в отпуске и к тому же она лежала в другом отделении. Я только прочел историю болезни. В прошлый раз у нее были сломаны два пальца на левой руке, указательный и средний, сломаны в первом суставе у самой ладони. В тот раз она тоже не хотела сказать, как это произошло. Ее спросили, может быть, она упала с лестницы, и она подтвердила, но мой коллега, у которого она лежала, сказал, что такое вряд ли возможно. Перелом у нее действительно был такой, как при падении на руку, но кроме этого не было никаких ушибов или синяков, ничего. Лечили ее как обычно, нашили гипс и так далее, кости срослись нормально.

Мартин Бек поблагодарил, положил трубку, тут же снял ее и набрал номер ресторана «СХТ». Он слышал грохот рассыпавшихся столовых приборов и шум в кухне, кто-то кричал, казалось, прямо в трубку: «Бифштекс, три раза!». Продолжалось это несколько минут, потом трубку взяла Гёта Изаксон.

– У нас тут ужасная спешка, – сказала она. – Где мы были, когда она заболела? Конечно, помню, это было в Гётеборге. Когда мы отплывали утрем, ее не было, а замена подоспела только в Тёребуде.

– Где вы жили в Гётеборге?

– Я обычно спала в приюте Армии спасения, а куда ходила она, не знаю. Наверное, оставалась на судне или ночевала в гостинице, не знаю. К сожалению, мне нужно бежать, посетители ждут.

Мартин Бек позвонил в Муталу; Ольберг выслушал его молча.

– Это значит, что она уехала из Гётеборга и отправилась прямо в Векшё, в больницу, – сказал он наконец. – Нужно выяснить, где она провела ночь с восьмого на девятое августа. Именно в ту ночь это и случилось.

– Она очень ослабела, – сказал Мартин Бек. – Странно, что в таком состоянии она поехала в Векшё.

– Тот, кто это ей сделал, мог быть из Гётеборга – в таком случае всё, по-видимому, произошло у него дома. – Он немного помолчал и сказал:

– Если он сделает это еще раз, мы его схватим. Нам просто не повезло, что она не захотела сказать, как его зовут, потому что ей прекрасно известно, кто он.

– Она боялась, – сказал Мартин Бек. – Она перепугалась до смерти.

– Думаешь, уже слишком поздно и мы до нее не доберемся?

– Конечно, – сказал Мартин Бек. – Когда она удирала, то знала, что делает. Теперь она уже много лет здесь не появится. Причем мы знаем, почему она это сделала.

– Почему же?

– Потому что речь шла о ее жизни, – сказал Мартин Бек.

XXII

На улицах и крышах лежит толстый слой размокшего снега, а с больших золотистых рождественских звезд, развешенных над Регерингсгатан в Стокгольме, капает вода. Звезды развешены здесь уже несколько недель, хотя до рождества остается еще почти месяц.

На тротуаре множество спешащих людей, а по проезжей части плотным потоком несется городской транспорт. Каждую минуту какой-нибудь автомобиль прибавляет газу и втискивается на свободное место в веренице машин, выбрасывая из-под колес грязную слякоть.

Патрульный полицейский Лундберг наверняка единственный, кто никуда не спешит. Заложив руки за спину, он медленно шагает по Регерингсгатан мимо рождественских витрин. Тающий на крышах снег тяжелыми каплями стучит по его форменной фуражке, а ботинки шлепают по снежной слякоти. Возле универмага «НК» он сворачивает на Смоландсгатан, где меньше автомобилей и нет такой толкучки. Медленно спускается с горы, чтобы не поскользнуться, останавливается и стряхивает с фуражки капли воды перед зданием, где когда-то находился полицейский участок округа Якоб. Лундберг молод, на службе он еще новичок, поэтому не может помнить старый полицейский участок, который уже много лет закрыт, а его район теперь относится к полицейскому участку округа Клара.

Патрульный Лундберг служит в участке округа Клара, и на Смоландсгатан он по служебным делам. На углу Норландсгатан есть кондитерская. Он входит туда. У него есть приказ взять у одной из продавщиц, которая обслуживает несколько столиков, конверт с неизвестным ему содержимым. Он ждет ее, облокотившись на стойку со сладостями, и глазеет вокруг.

Сейчас десять часов утра и кондитерская почти пуста.

За столиком прямо напротив него сидит мужчина с чашечкой кофе. Лундбергу мужчина кажется знакомым, и он начинает рыться в памяти. Мужчина сует руку в карман за деньгами и рассеянным взглядом скользит по патрульному.

Лундберг чувствует, как у него на затылке шевелятся волосы.

Мужчина с Гёта-канала!

Лундберг почти уверен, что это он. Много раз в полицейском участке патрульный подробно изучал его фото и хорошо его запомнил. В азарте он чуть не забывает о конверте, который продавщица подает как раз в тот момент, когда мужчина встает и кладет на столик несколько монеток. Он с непокрытой головой и без плаща, а когда он идет к двери, Лундберг отмечает, что рост, телосложение и цвет волос соответствуют описанию.

Через застекленную дверь Лундберг видит, как мужчина поворачивает направо. Быстро прощается с продавщицей и бежит за ним. В двух шагах впереди него мужчина входит в дом, и Лундберг успевает заметить, как за ним закрывается дверь, ведущая в широкий подъезд. На двери табличка: «И.А. ЭРИКСОН, ПЕРЕВОЗКА МЕБЕЛИ, КОНТОРА». Верхняя часть двери застеклена. Лундберг осторожно входит в подъезд. Проходя мимо двери, он пытается заглянуть внутрь, но ему удается выяснить лишь, что в правом углу за дверью имеется еще одна стеклянная перегородка. Во дворе стоят два грузовика, а на дверцах у них написано белыми буквами «ЭРИКСОН. ПЕРЕВОЗКА МЕБЕЛИ».

Он снова проходит мимо двери в контору. На этот раз еще медленнее, вытягивает шею и изо всех сил пытается заглянуть внутрь. За стеклянными перегородками имеются еще две или три комнатки, двери которых выходят в коридор. На ближайшей двери, которая ведет в самый маленький кабинет, он замечает надпись «КАССА». На следующей двери написано «ДИСПЕТЧЕР Ф. БЕНГТССОН».

Высокий мужчина стоит у стола и разговаривает по телефону. Он повернулся спиной к Лундбергу и смотрит в наполовину выкрашенное белой краской окно, выходящее на улицу. Пиджак он снял и надел черный рабочий халат, одну руку держит в кармане. В последнюю дверь в конце коридора входит мужчина в синем комбинезоне и шапочке. В руке он держит какие-то бумаги. Открывая дверь в диспетчерскую, он бросает взгляд в сторону входной двери, и Лундберг спокойно, медленно снова выходит на улицу.

Он только что успешно закончил свою первую слежку.

– В таком случае, я идиот, – заявил Колльберг. – Нужно постучать по дереву.

– В двенадцать часов у него обед, – сказал Мартин Бек, – так что если поторопишься, вполне успеешь. Замечательный парень этот Лундберг, если, конечно, он прав. Надеюсь на это. Если все будет нормально, позвони днем, Стенстрём тебя сменит.

– Думаю, до конца дня меня хватит. Пусть подменит меня вечером.

Без четверти двенадцать Колльберг был на месте. Он сел у окна в маленьком ресторанчике напротив здания транспортного агентства. На столике перед ним стояли кофе и маленькая красная вазочка с чуть увядшим тюльпаном, еловой веткой и пыльной фигуркой из пластмассы. Он медленно пил кофе и наблюдал за подъездом на противоположной стороне. Прикинул, что пять окон слева от входа принадлежат фирме по перевозкам, но за ними ничего не видно, потому что они наполовину выкрашены снизу белой краской.

Когда из ворот выехал грузовик с названием фирмы на дверцах, Колльберг взглянул на часы. Без трех двенадцать. Через две минуты открылась дверь конторы и вышел высокий мужчина в темно-сером плаще и черной шляпе. Колльберг положил на стол деньги, встал, надел шляпу и при этом непрерывно наблюдал за мужчиной, который тем временем сошел с тротуара, пересек улицу и проходил мимо ресторана. Когда Колльберг вышел на улицу, мужчина как раз поворачивал на Норландсгатан. Колльберг направился за ним. В двадцати метрах за углом был ресторан самообслуживания. Мужчина вошел туда.

У стойки была очередь, и мужчина терпеливо ждал. Подойдя к стойке, он взял поднос, поставил на него бутылочку молока, хлеб и масло, у окошка что-то заказал, расплатился и уселся за свободный столик спиной к Колльбергу.

Когда кассирша выкрикнула: «Жареная форель!», он встал и взял тарелку с едой. Ел он медленно и сосредоточенно, смотрел прямо перед собой только тогда, когда подносил к губам стакан с молоком. Колльберг взял себе кофе и сел так, чтобы видеть лицо мужчины. Он все сильнее и сильнее убеждался в том, что перед ним действительно мужчина с кинопленок Кафки.

Мужчина не брал себе кофе и не стал курить. Окончив есть, он лишь тщательно вытер губы, надел плащ, шляпу и вышел. Колльберг следовал за ним до Рёрстрандгатан, там он перешел на противоположную сторону улицы и направился к Королевскому саду. Мужчина шел довольно быстро, и Колльберг, идя за ним по аллеям сада, держался метрах в двадцати позади. У Молин-фонтана мужчина свернул вправо, обошел фонтан, наполовину наполненный грязно-серым полурастаявшим снегом, и продолжил путь по аллее. Колльберг шагал за ним мимо кафе «Бланш», мимо универмага на противоположной стороне улицы, вниз по Рёрстрандгатан до Смоландсгатан, где мужчина пересек улицу и исчез в подъезде.

Ну и ну, подумал Колльберг, ничего себе приключение.

Он посмотрел на часы. Обед и прогулка длились ровно сорок пять минут.

Днем ничего особенного не происходило. Вернулся пустой грузовик, в ворота входили и выходили люди, уехал пикап и вскоре вернулся, уехали два грузовика, а когда один из них возвратился, он едва не столкнулся с пикапом, который как раз выезжал из ворот.

Без пяти минут пять из ворот вышел шофер одного из грузовиков с какой-то толстой седовласой женщиной. Через пять минут ушел другой шофер; третий с машиной еще не вернулся. Сразу вслед за ним появились еще трое мужчин и быстро перешли улицу. Они ввалились в ресторан, громко заказали три пива и молча принялись медленно пить его.

В пять минут шестого появился долговязый. Он вынул из кармана связку ключей и запер дверь. Положил ключи в карман, подергал дверь, чтобы убедиться в том, что она закрыта, и зашагал по тротуару.

Одеваясь, Колльберг услышал, как один из трех любителей пива говорит:

– А Фольке идет домой.

Другой добавил:

– И чего он так бежит домой, не пойму, словно его кто-то заставляет. Не знает своего счастья. Вы бы только послушали мою старуху, когда я вчера пришел домой… такой скандал устроила, и все из-за того, что человек после работы выпил пару бокалов пива. Черт возьми, имеет же право человек…

Что он говорил дальше, Колльберг не слышал. Так, значит, долговязого зовут Фольке Бенгтссон, и в настоящий момент Колльберг потерял его из виду, но тут же обнаружил на Норландсгатан. Он продирался сквозь толпу в направлении Рёрстрандгатан, где стал дожидаться автобуса на остановке напротив универмага «НК».

Когда Колльберг подоспел туда, между ним и Бенгтссоном оказалось в очереди четыре человека. Он надеялся, что автобус придет не переполненный, и они оба сядут. Бенгтссон непрерывно смотрел прямо перед собой. Казалось, он рассматривает рождественскую витрину универмага. Когда пришел автобус, он быстро вскочил на подножку, а Колльбергу лишь с большими усилиями удалось протиснуться в дверь, которая тут же зашипела и захлопнулась.

На Санкт-Эриксплан мужчина сошел. Машины ехали сплошным потоком, он дождался зеленого света и пересек площадь. На Рёрстрандгатан он вошел в универсам.

Потом он направился дальше по Рёрстрандгатан, свернул на Беркгатан, сразу же пересек ее и вошел в дом. Через минуту к дому подошел Колльберг и прочитал список жильцов. В доме было две лестницы, одна выходила во двор, другая на улицу. Колльберг поздравил себя с удачей, выяснив, что Бенгтссон живет на третьем этаже, а вход в парадное с улицы.

Он укрылся напротив, в подъезде дома и смотрел на третий этаж. На четырех окнах были видны белые тюлевые гардины с кистями и множество цветочных вазончиков. Благодаря любителям пива в ресторане, Колльберг знал, что Бенгтссон старый холостяк, и посчитал маловероятным, что это окна его квартиры. Он сосредоточился на оставшихся двух окнах. Одно было приоткрыто. Пока он за ним наблюдал, засветилось второе окно, очевидно, кухонное. Виден был потолок и верхняя часть стен, выкрашенных белой краской. Он несколько раз заметил, что за окном кто-то двигается, но видно было недостаточно четко, чтобы утверждать, что это в самом деле Бенгтссон.

Через двадцать минут свет в кухне погас и зажегся в соседнем окне, через несколько секунд в окне появился Бенгтссон. Он открыл окно настежь и выглянул наружу. Потом закрыл окно на крючок, опустил штору. Она была желтая и прозрачная. Колльберг видел, как силуэт Бенгтссона исчезает где-то в глубине комнаты. Гардин у него, очевидно, не было, потому что по обе стороны шторы пробивались довольно широкие полосы света. Колльберг позвонил Стенстрёму.

– Он дома. Если до девяти я тебе не позвоню, придешь меня сменить.

В восемь минут десятого прибыл Стенстрём. Это произошло после того, как в восемь часов погас свет и через минуту в щелях по обе стороны шторы появился слабый холодный голубоватый отсвет.

У Стенстрёма была с собой вечерняя газета, они прочли, что по телевизору сейчас идет американский фильм.

– Фильм так себе, – сказал Колльберг. – Я видел его лет десять-пятнадцать назад. Лучше всего там конец: все умирают, кроме одной девушки. Ну, я побегу, еще успею посмотреть конец. Если до шести мне не позвонишь, я приду.

Утро было морозным, на небе ярко сверкали звездочки, когда спустя девять часов Стенстрём направлялся к Санкт-Эриксплан. Свет в комнате на третьем этаже погас в половине одиннадцатого, и с тех пор больше ничего не происходило.

– Смотри, не замерзни, – сказал перед уходом Стенстрём.

Когда наконец открылась входная дверь и появился долговязый, Колльберг вознес благодарность небесам, что теперь появилась возможность хотя бы немного двигаться.

Бенгтссон был в том же самом плаще, что и накануне, шляпу он сменил на серую каракулевую шапку. Шагал он быстро, дыхание вырывалось у него изо рта белым паром. На Санкт-Эриксплан он сел в автобус в сторону Рёрстрандгатан, и за несколько минут до восьми Колльберг увидел, как он входит в дом, где находится транспортная фирма.

Через два часа он снова появился, зашел в кондитерскую-автомат в соседнем доме, выпил кофе и съел два бутерброда. В двенадцать отправился в ресторан самообслуживания, после обеда пошел пройтись и снова вернулся в контору. В две минуты шестого запер дверь, поехал автобусом на Санкт-Эриксплан, купил в пекарне хлеба и пошел домой.

Без двадцати восемь он вышел из дома. На Санкт-Эриксгатан он свернул направо, через мост вышел на Флеминггатан, повернул на Кунгсхольмсгатан и там вошел в один дом. Колльберг остановился перед входом, над которым большими красными буквами было написано «КЕГЕЛЬБАН». Он открыл дверь и тоже вошел.

В кегельбане было семь дорожек, а сбоку, за декоративной решеткой, находился бар с маленькими круглыми столиками и табуретками, обтянутыми кожей. Здесь было шумно и весело, время от времени раздавался гул катящихся шаров и стук падающих кеглей.

Колльберг сразу не увидел Бенгтссона. Зато мгновенно обнаружил двух из трех мужчин, которые накануне были в ресторане. Они сидели за столиком в баре, и Колльберг тут же отпрянул к двери, чтобы его случайно не узнали. Через минуту к столу подошел третий с Бенгтссоном. Когда они начали играть, Колльберг вышел наружу.

Через два часа игроки в кегли расстались на остановке трамвая на Санкт-Эриксгатан, а Бенгтссон вернулся домой пешком тем же путем, что и пришел.

В одиннадцать часов в квартире Бенгтссона погас свет, но в это время Колльберг уже лежал дома в постели, а его коллега, предусмотрительно надев толстую дубленку, прогуливался взад-вперед по Беркгатан. Стенстрёма мучила простуда.

На следующий день была среда, она прошла в принципе так же, как и вторник. Стенстрём не поддался простуде и провел бóльшую часть дня в ресторане на Смогландсгатан.

Вечером Бенгтссон отправился в кино. На пять рядов позади него тихо страдал Колльберг, а в это время на экране светловолосый полуобнаженный Мистер Америка голыми руками расправлялся с допотопными чудищами кинематографических размеров.

Следующие два дня прошли как близнецы. Стенстрём и Колльберг поочередно сменяли друг друга и изучали скучную и тщательно организованную жизнь этого человека. Колльберг еще раз посетил кегельбан и убедился в том, что Бенгтссон хорошо играет, а также узнал, что ходит он туда с незапамятных времен каждый вторник со своими коллегами.

На седьмой день было воскресенье, и, по мнению Стенстрёма, за все это время произошло лишь одно достойное внимания событие: состоялся хоккейный матч Швеция-Чехословакия, на котором присутствовали он, Бенгтссон и еще десять тысяч зрителей. В ночь с воскресенья на понедельник Колльберг нашел на Беркгатан другой дом, в парадном которого ему удалось спрятаться.

Когда в следующую субботу он увидел, как Бенгтссон входит и закрывает дверь в две минуты первого и идет в направлении Регерингсгатан, то подумал: «Ага, значит, мы идем выпить пивка». Когда же Бенгтссон открывал дверь немецкой пивной «Левёнброй», Колльберг стоял на углу Дроттнинггатан и тихо ненавидел его.

Вечером он сидел в своем кабинете в Кристинеберге и разглядывал фотографии, отпечатанные с кинопленки. Он уже сбился со счета, сколько раз это делал.

Каждую фотографию он изучал долго и тщательно, и хотя ему не хотелось в это поверить, видел перед собой все время одного и того же человека, за чьей размеренной жизнью следил вот уже четырнадцать дней.

XXIII

– Конечно, мы на ложном пути. Это не он, – сказал Колльберг.

– Тебя это начинает утомлять?

– Ты неправильно меня понял. Я ничего не имею против того, чтобы дежурить по ночам на Беркгатан, но…

– Но..?

Десять дней из четырнадцати это выглядело следующим образом: в семь часов он поднимает штору. В одну минуту восьмого открывает окно. Без двадцати пяти восемь прикрывает окно на крючок, чтобы оно оставалось полуоткрытым. Без двадцати восемь выходит из дома, отправляется на Санкт-Эриксплан и автобусом номер пятьдесят шесть едет до перекрестка Регерингсгатан и Рёрстрандгатан, там сходит и идет в контору; дверь открывает за тридцать секунд до восьми. В десять часов идет в кондитерскую-автомат «Сити», где пьет кофе и завтракает бутербродом с сыром. В одну минуту первого отправляется в один из двух ресторанов самообслуживания, находящихся неподалеку. Ест он…

– Вот-вот, что, собственно, он ест? – спросил Мартин Бек.

– Рыбу или жареное мясо. В двадцать минут первого заканчивает обед и совершает короткую быструю прогулку до Королевского сада или до Нормальмсторг, после чего возвращается на работу. В пять минут шестого закрывает контору и идет домой. Если погода плохая, едет на пятьдесят шестом. В противном случае идет домой пешком по Регерингсгатан, Кунгсгатан, Дроттнинггатан, Уппландгатан, проходит через Ваза-парк, пересекает Санкт-Эриксплан и выходит на Беркгатан. По пути делает покупки в каком-нибудь универсаме, где меньше народа. Ежедневно покупает молоко и бисквиты, хлеб покупает регулярно, масло, сыр и консервы тоже.

Восемь вечеров из четырнадцати торчал дома и смотрел телевизор. В первую и вторую среду ходил вечером в кинотеатр «Лорри». Один фильм был хуже другого, и мне, естественно, пришлось их смотреть. По дороге домой покупает в киоске и съедает сосиску с горчицей. В первое и второе воскресенье ездил трамваем на зимний стадион и смотрел хоккей. Эти матчи, естественно, видел Стенстрём. В первый и второй вторник ходил в кегельбан на Кунгсхольмсгатан и два часа играл в кегли с тремя коллегами. В субботу работает до двенадцати. Потом идет в пивную «Левёнброй», где выпивает один бокал пива и съедает порцию рыбного салата. Потом бредет домой. На улице на девушек не обращает внимания, но иногда рассматривает киноафиши и витрины, главным образом, скобяных товаров и спортивных принадлежностей.

Газет не покупает и не выписывает. Впрочем, покупает два еженедельника – «Рекорд» и какой-то журнал для рыболовов, забыл его название. С моей стороны преступная небрежность. В подвале дома, где он живет, нет синего мопеда марки «Монарк», зато есть красный мопед марки «Свален». Принадлежит ему. Почту получает редко. С соседями отношений не поддерживает, но вежливо здоровается при встрече.

– Какой он?

– Откуда, черт возьми, мне это знать? Стенстрём утверждает, что он болеет за «Юргорден».

– Нет, я серьезно.

– Производит впечатление здорового, энергичного, спокойного, сильного и скучного человека. Спит с открытым окном. Ходит легко, одевается нормально, не нервничает. Никогда не спешит, но и не лодырничает. Ему бы следовало курить трубку, но он не курит.

– Он знает о вас?

– Думаю, нет. По крайней мере, обо мне нет.

Они несколько секунд сидели и молча наблюдали, как кружатся большие влажные снежинки.

– Понимаешь, – снова начал Колльберг, – у меня такое предчувствие, что в подобном духе мы будем продолжать до лета, когда он пойдет в отпуск. Это весьма занимательный театр, но его жертвой могут стать две работоспособных единицы… – Он замолчал. – Да, между прочим, работоспособных, а сегодня ночью на меня разорался какой-то пьяница, когда я там спал стоя. Со мной чуть инфаркт не случился.

– Так это он?

– На того, из кинофильма, он похож как две капли воды.

Мартин Бек покачался на стуле.

– Ладно, доставим его сюда.

– Сейчас?

– Да.

– Кто?

– Ты. Когда он закончит работу. Чтобы у него не получился прогул. Возьми его к себе наверх и запиши личные данные. Когда закончишь, позови меня.

– Так, чтобы его не спугнуть?

– Естественно.

Уже четырнадцатое декабря. Вчера был день Святой Люции, и Мартину Беку пришлось вынести полицейский вариант традиционного праздника: девушки из управления в белых одеждах, жирные пончики и два стаканчика абсолютно безалкогольного грога.

Он позвонил окружному начальнику в Линчёпинг, Ольбергу в Муталу и был немного удивлен, когда оба тут же заявили, что приедут.

Прибыли они около трех. Окружной начальник ехал через Муталу и захватил Ольберга с собой; он обменялся парой фраз с Мартином Беком и отправился к Хаммару.

Ольберг сидел в кресле для посетителей два часа, но за это время они обменялись лишь несколькими замечаниями. Ольберг сказал:

– Думаешь, это он?

– Не знаю.

– Это должен быть он.

– Гм.

Через пять минут кто-то постучал в дверь. Это были окружной начальник и Хаммар.

– Я убежден, что ты прав, – сказал начальник. – Можешь сам решить, как тебе действовать.

Мартин Бек кивнул.

Без двадцати шесть зазвонил телефон.

– Послушай, – сказал Колльберг, – ты не мог бы зайти на минутку ко мне? У меня тут господин Фольке Бенгтссон.

Мартин Бек положил трубку и встал. В дверях он обернулся и посмотрел на Ольберга. Они ничего не сказали друг другу.

Он медленно поднимался по лестнице. У него было какое-то необычное чувство пустоты в животе и левой стороне груди, хотя допросы он проводил уже тысячу раз.

Колльберг, без пиджака, облокотился на стол, он казался спокойным и доброжелательным. Меландер сидел к нему спиной и невозмутимо рылся в своих бумагах.

– Это тот самый господин Фольке Бенгтссон, – сказал Колльберг и встал.

– Бек.

– Бенгтссон.

Обычное рукопожатие. Колльберг надел пиджак.

– Ну, так я пойду. Пока.

– Пока.

Мартин Бек сел. В пишущую машинку Колльберга был вставлен лист бумаги. Он повернул валик и прочел: Фольке Леннарт Бенгтссон, служащий, родился 6.8.1926 в Стокгольме. Холост.

Он посмотрел на сидящего перед ним мужчину. Голубые глаза, обычное лицо. Кое-где седые пряди в волосах. Ни малейших следов нервозности. На первый взгляд все нормально.

– Вы знаете, почему мы попросили вас прийти к нам?

– Нет, этого я не знаю.

– Мне кажется, вы могли бы кое в чем нам помочь.

– В чем же?

Мартин Бек посмотрел в окно и сказал:

– Ну и метет, да?

– Да.

– Где вы были летом в первую неделю июля? Можете вспомнить?

– Могу, потому что у меня был отпуск. Фирма предоставляет нам ежегодный отпуск в последнюю неделю июня и три первых недели июля.

– Да, слушаю вас…

– Во время отпуска я был в нескольких местах, почти четырнадцать дней провел на западном побережье. Во время отпуска я езжу ловить рыбу. Зимой тоже, хотя бы раз в неделю.

– Как вы туда добирались? На автомобиле?

Мужчина улыбнулся.

– Нет, у меня нет автомобиля. И даже нет водительского удостоверения. Я ехал на мопеде.

Мартин Бек немного помолчал.

– Хорошее дело, у меня самого несколько лет назад был мопед. А какая у вас марка?

– Тогда у меня был «Монарк», но осенью я купил новый мопед.

– Вы помните, как провели отпуск?

– Да. Вначале я был неделю в Меме, это на восточном побережье, там, где начинается Гёта-канал. Потом поехал в Гётеборг и лен[13] Гётеборг-Бохус.

Мартин Бек встал и подошел к графину с водой, стоящему на картотечном ящике у двери. Посмотрел на Меландера. Вернулся. Открыл крышку магнитофона и подсоединил магнитофон. Меландер сунул трубку в карман и вышел. Мужчина посмотрел на магнитофон.

– Вы плыли на пароходе от Мема до Гётеборга?

– Нет, я плыл из Сёдерчёпинга.

– Как назывался пароход?

– «Диана».

– Когда вы сели на пароход?

– Точное число я не помню. В начале июля.

– По пути случилось что-нибудь необычное?

– Насколько я помню, нет.

– Вы точно это помните? Подумайте.

– Ах да, вспомнил. У парохода была какая-то авария в машинном отделении, но это произошло еще до того, как я сел. Пароход опоздал. В противном случае я бы на него не успел.

– А что вы делали, когда приехали в Гётеборг?

– Мы пристали рано утром. Я отправился в один маленький городок, он называется Хамбургсунд. У меня там был заказан ночлег.

– Как долго вы там были?

– Четырнадцать дней.

– Чем вы занимались эти четырнадцать дней?

– Ловил рыбу. Погода была отвратительная.

Мартин Бек выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда три фотографии Розанны Макгроу.

– Вы знаете эту женщину?

Мужчина брал снимки один за другим и рассматривал их. Он не повел и бровью.

– У меня такое впечатление, что это лицо мне знакомо, – сказал он. – Кто это?

– Она тоже плыла на «Диане».

– Ага, вот почему мне кажется, что она мне знакома, – равнодушно сказал он.

Он еще раз посмотрел на фотографии.

– Хотя я в этом не уверен. Как ее зовут?

– Розанна Макгроу. Она была американка.

– Ага, уже вспоминаю, вы правы. Она была там. Я пару раз с ней разговаривал. Так, о том, о сем.

– И с тех пор вы ее имени не видели и не слышали?

– Нет, не слышал, вплоть до этой минуты.

Мартин Бек. перехватил взгляд мужчины. Он был холодный, спокойный и любопытный.

– Вы не знаете, что Розанна Макгроу как раз во время этого рейса была убита?

Выражение его лица незначительно изменилось.

– Нет, – сказал он наконец, – нет, я в самом деле об этом не знал.

Он нахмурился.

– Это правда? – внезапно спросил он.

– Очень странно, что вы об этом ничего не слышали. Честно говоря, я вам просто не верю.

Мартин Бек понял, что мужчина совершенно его не слушает.

– Понятно. Теперь я уже знаю, зачем вы меня вызвали.

– Вы слышали, что я сказал? Очень странно, что вы ничего не читали об этом случае, ведь о нем столько писали. Я просто не могу вам поверить.

– Если бы я об этом знал, то явился бы сам.

– Явился сам?

– Ну да, как свидетель.

– Свидетель чего?

– Я бы вам сказал, что видел ее. Где это случилось? В Гётеборге?

– Нет. По пути, на пароходе, у нее в каюте. Вы тоже тогда были там.

– Невероятно.

– Почему?

– Кто-нибудь ведь должен был слышать, что-то заметить. Ведь все каюты были заняты.

– Еще более невероятно, как вы могли об этом ничего не знать. Не станете же вы требовать, чтобы я в это поверил.

– Но это легко объяснить. Дело в том, что я не читаю газеты.

– Об этом убийстве говорили и по радио, и по телевидению. Эти фотографии несколько раз показывали по телевизору. Разве у вас нет телевизора?

– Есть. Но я смотрю только передачи о природе и фильмы.

Мартин Бек ничего не ответил и в упор посмотрел на сидящего перед ним мужчину. Когда прошла целая минута, он сказал:

– Почему вы не читаете газеты?

– В них нет ничего, что бы меня интересовало. Только политика и… ну, именно такие вещи, о которых вы говорили: убийства, несчастья и прочий ужас.

– Значит, вы вообще никогда ничего не читаете?

– Нет, почему же. Читаю разные журналы. Спортивные, о рыбной ловле, природе. Иногда какой-нибудь развлекательный роман.

– Какие именно журналы?

– «Спорт», покупаю почти каждый номер, потом «Оллспорт», «Рекорд» и еще «Карманное чтение», ну, это я читаю еще с тех времен, когда учился в школе. Иногда также покупаю американские журналы о спортивном рыболовстве.

– Со своими коллегами вы никогда не обсуждаете никаких событий?

– Нет, они знают, что такие вещи меня не интересуют. Конечно, между собой они что-то обсуждают, но я почти никогда не прислушиваюсь. В самом деле, это так и есть.

Мартин Бек ничего не говорил.

– Я понимаю, вам это кажется немного странным. Но могу лишь повторить, это так и есть. Вам придется мне поверить на слово.

– Вы верующий?

– Нет. Почему вы спрашиваете?

Мартин Бек взял сигарету и протянул пачку мужчине.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Алкоголь употребляете?

– Мне нравится пиво. В субботу после работы я обычно выпиваю один-два бокала. Но более крепких напитков не употребляю.

Мартин Бек смотрел на него в упор. Мужчина не пытался отвести взгляд.

– Главное, мы вас, наконец-то, нашли.

– Да. Но как вам это удалось? Я имею в виду, как вы узнали, что я тоже был на пароходе?

– Да так, совершенно случайно. Вас просто кое-кто опознал. Но сейчас дело вот в чем: из всех людей, кого мы знаем, вы единственный разговаривали с той женщиной. Как это произошло?

– Думаю, что… погодите, уже припоминаю. Она случайно оказалась рядом со мной и о чем-то меня спросила.

– И?..

– И я ответил. Кое-как. Английский я знаю слабовато.

– Но ведь вы читаете американские журналы?

– Да, и поэтому использую каждую возможность поговорить с американцами или англичанами. Для тренировки. Но разговариваю я редко. Раз в неделю хожу смотреть американские фильмы, все равно какие. А по телевизору часто смотрю детективы без перевода, даже если сюжет меня не особенно интересует.

– Так значит, с Розанной Макгроу вы разговаривали? О чем?

– Ну…

– Попытайтесь вспомнить. Это может быть очень важно.

– Она рассказывала о себе.

– Что же, например?

– Откуда она, но я уже забыл.

– Из Нью-Йорка?

– Нет, она называла какой-то американский штат. Может, Невада… Нет, я в самом деле не помню.

– А еще?

– Говорила, что работает в библиотеке. Это я помню хорошо. И что была на Нордкапе и в Лапландии. Что видела северное сияние. Меня она тоже о многом расспрашивала.

– Вы много раз встречались?

– Нет, я бы не сказал. Я с ней разговаривал раза три-четыре.

– Когда именно? На каком отрезке пути?

Он ответил только через минуту.

– Это было сразу же в первый день. Помню, мы шли вместе между Бергом и мостом в Люнге, там пассажиры обычно проходят часть пути пешком, когда пароход находится в шлюзе.

– Вы знаете канал и его окрестности?

– Очень хорошо.

– Вы раньше ездили по этому маршруту?

– Да, много раз. Обычно часть пути я плыву на пароходе, если это не противоречит моим планам. Таких старых пароходов уже мало осталось, а путешествовать на них одно удовольствие.

– Сколько раз?

– Так вот, сразу, я не могу сказать. Мне надо минутку подумать. Ну, примерно десять за последние годы. Разные отрезки пути. Однажды я проехал весь маршрут от Гётеборга до Стокгольма.

– Палубным пассажиром?

– Да. Места в каютах продают задолго до начала рейса. Кроме того, для меня слишком дорого ехать как туристу, с каютой.

– Наверное, не очень приятно, если у человека нет каюты?

– Я бы не сказал. Если захочется, можно спать на диванчике в салоне. А я не неженка.

– Так значит, с Розанной Макгроу вы разговаривали. Помните, что шли пешком вместе с ней в Люнге. А что было позже, может, тоже помните?

– По-моему, я говорил с ней еще раз. Так, на ходу.

– Когда?

– Этого я уже не помню.

– Вы видели ее на последнем отрезке пути?

– Насколько я помню, нет.

– Знаете, где находилась ее каюта?

Ответа не последовало.

– Вы слышали вопрос? Где находилась ее каюта?

– Я пытаюсь припомнить. Нет, по-моему, я никогда этого не знал.

– Значит, у нее в каюте вы не были?

– Нет, я там действительно не был. Там очень маленькие каюты, и к тому же в них по два пассажира.

– Всегда?

– Нет, там есть и одноместные каюты, но их мало. Они слишком дорогие.

– Не знаете, Розанна Макгроу путешествовала одна?

– Об этом я никогда не думал. Насколько я помню, она ничего об этом не говорила.

– И вы никогда не провожали ее до каюты?

– Нет.

– О чем вы разговаривали в Люнге?

– Мне кажется, я спросил, не хочет ли она посмотреть на монастырскую кирху во Врете, это недалеко. Но она не захотела. Я вообще не уверен, поняла ли она, что я сказал.

– О чем вы еще говорили?

– Честно говоря, уже не помню. Так, ни о чем особенном. Мы как раз проходили часть пути по берегу канала. Там многие пассажиры шли пешком.

– Вы видели ее с другими людьми?

Мужчина сидел молча и тупо смотрел в окно.

– Это очень важный вопрос.

– Да, понимаю. Я пытаюсь вспомнить. Да, она с кем-то разговаривала, когда я стоял рядом с ней, с каким-то американцем или англичанином. Но я его не запомнил.

Мартин Бек встал и подошел к графину с водой.

– Хотите пить?

– Нет, спасибо, я не испытываю жажды.

Мартин Бек выпил воды и вернулся к столу. Нажал кнопку под столом. Перемотал пленку и выключил магнитофон.

Через минуту вошел Меландер и направился к своему столу.

– Пожалуйста, приложи это к документам.

Меландер взял катушку с пленкой и вышел.

Мужчина, которого звали Фольке Бенгтссон, напряженно и прямо сидел на стуле и смотрел на Мартина Бека ничего не выражающими голубыми глазами.

– Как я уже сказал, из всех, кого мы знаем, вы единственный, кто ее помнит или признается, что с ней разговаривал.

– Да.

– Может быть, это вы ее убили?

– Нет, не я. А вы думаете, что это я?

– Кто-то ведь должен был это сделать.

– Но ведь я даже не знал, что она мертва. И не знал, как ее зовут. Не думаете же вы, что я…

– Если бы я ждал, что вы признаетесь, то не задавал бы вам этот вопрос таким тоном, – сказал Мартин Бек.

– Да, да, в таком случае я понимаю… или думаю, что понимаю. Вы шутили?

– Нет.

Мужчина молчал.

– А если бы я вам сказал, что нам точно известно, что вы были у той женщины в ее каюте, как бы вы к этому отнеслись?

Прошло десять секунд, прежде чем прозвучал ответ.

– Я бы так сказал, что вы ошиблись, не знаю как, но вы должны были ошибиться. Вы ведь ничего такого не сказали бы, если бы не были в этом уверены, так?

Мартин Бек ничего не говорил.

– В таком случае я сказал бы, что там был, но не отдавал себе в этом отчета.

– Вы всегда отдаете себе отчет о том, что делаете?

Мужчина приподнял брови.

– Можете не сомневаться, отдаю, – сказал он и решительно добавил: – Я там не был.

– Поймите, – сказал Мартин Бек, – это очень запутанное дело.

Слава Богу, что этого нет на магнитофонной ленте, подумал он.

– Это я могу себе представить.

Мартин Бек закурил.

– Вы не женаты?

– Нет.

– Регулярно встречаетесь с какой-нибудь женщиной?

– Нет. Мне нравится холостяцкая жизнь, я привык быть один.

– У вас есть родные братья или сестры?

– Нет, я один.

– Вас воспитывали родители?

– Мать. Отец умер, когда мне было шесть лет. Я его почти не помню.

– Вы никогда не вступаете в сношения с женщинами?

– У меня, естественно, имеется некоторый опыт. Мне уже почти сорок лет.

Мартин Бек глядел на него в упор.

– Когда у вас возникает потребность в женщине, вы обращаетесь к проституткам?

– Нет, никогда.

– Вы можете назвать мне имя какой-нибудь женщины, с которой поддерживали регулярные отношения какое-то время?

– Могу, но не хочу.

Мартин Бек выдвинул ящик сантиметров на пятнадцать и заглянул туда, теребя при этом указательным пальцем нижнюю губу.

– Было бы очень хорошо, если бы вы смогли кого-нибудь назвать, – в растерянности вздохнул он.

– Самая последняя… я встречался с ней дольше, чем с другими… она уже замужем и мы не встречаемся. Это могло бы поставить ее в неловкое положение.

– И все-таки было бы хорошо, если бы вы мне сказали, – повторил Мартин Бек, глядя в ящик.

– Мне бы не хотелось причинить ей неприятности.

– Никаких неприятностей у нее не будет. Как ее зовут?

– Вы можете мне гарантировать… хорошо, ее зовут Сив Линдберг. Но я хочу вас попросить…

– Где она живет?

– На острове Лидингё. Ее муж инженер. Адрес я не знаю, кажется, где-то в Будале.

Мартин Бек бросил последний взгляд на фотографию женщины из Векшё. Задвинул ящик и сказал:

– Благодарю вас. Мне неприятно, что я вынужден расспрашивать вас о подобных вещах. Но, к сожалению, у нас такая работа.

Вошел Меландер и уселся за свой стол.

– Будьте добры, подождите меня минутку, – сказал Мартин Бек.

В кабинете этажом ниже из магнитофона как раз раздавались последние фразы. Мартин Бек прислонился к стене и слушал.

– Хотите пить?

– Нет, спасибо, я не испытываю жажды.

Первым нарушил тишину окружной начальник.

– Ну?..

– Отправим его домой.

Окружной начальник уставился в потолок, Колльберг в пол, а Ольберг посмотрел на Мартина Бека.

– К стенке ты его не очень-то и припер, – сказал окружной начальник. – Это был короткий допрос.

– Да.

– Если мы оставим его здесь… – произнес окружной начальник.

– В четверг его все равно придется отпустить, – закончил за него Хаммар.

– Мы не можем так поступить.

– Да, – сказал Хаммар, – не можем.

– Ну, хорошо, – сказал окружной начальник.

Мартин Бек кивнул. Он вышел из кабинета и поднялся наверх, по-прежнему чувствуя пустоту в животе и с левой стороны груди. Меландер и мужчина, которого звали Фольке Бенгтссон, очевидно, даже не пошевелились за время его отсутствия, и ничто не свидетельствовало о том, что они обменялись хотя бы словом.

– Сожалею, что пришлось вас побеспокоить. Если хотите, мы отвезем вас домой.

– Спасибо, я поеду в метро.

– Возможно, так даже будет быстрее.

– Да.

Мартин Бек, как обычно, проводил посетителя.

– До свидания.

– До свидания.

Обычное рукопожатие.

Колльберг и Ольберг сидели без движения и смотрели на магнитофон.

– Будем следить за ним дальше? – спросил Колльберг.

– Нет.

– Думаешь, это он? – спросил Ольберг.

Мартин Бек остановился в центре комнаты и посмотрел на своего помощника.

– Да, – сказал он. – Конечно, это он.

XXIV

Дом был очень похож на его собственный дом в Багармуссене. Неуютная лестничная клетка, на дверях стандартные таблички с именами и на каждом этаже лючок мусоропровода. Мартин Бек находился на Фрегатгатан в Будале, он приехал сюда пригородным поездом.

Время визита он выбрал очень тщательно. В четверть второго трудолюбивый шведский служащий сидит в своем кабинете, а вероятный грудной ребенок спит после обеда. Хозяйка приглушила поп-музыку по радио и попивает кофе.

Женщина, открывшая ему дверь, была маленькой голубоглазой блондинкой. Очень красивая. Еще нет тридцати. Она нервничала и держала дверную ручку, словно собиралась захлопнуть дверь перед его носом.

– Полиция… что-то случилось? Муж…

Лицо ее было растерянным и испуганным. И очень красивым, подумал Мартин Бек. Он показал ей удостоверение; это, как ему показалось, немного ее успокоило.

– Пожалуйста, проходите, но я совсем не понимаю, в чем могу вам помочь.

Обстановка в комнате приличная, но какая-то скучная, впрочем, вид из окна прекрасный. Прямо под окном залив Лилла Вертан, отделяющий остров от центра Стокгольма, два буксира у противоположного берега толкают большое грузовое судно к причалу. Он бы охотно поменялся с ней квартирами.

– У вас есть дети? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– Да, дочь, ей десять месяцев. Я только что уложила ее.

Он вынул фото.

– Вы знаете этого мужчину?

Она мгновенно покраснела, глаза у нее забегали, она неуверенно кивнула.

– Да, я знала его. Но… прошло уже много лет. Что он сделал?

Мартин Бек не отвечал.

– Для меня это очень неприятно. Понимаете, муж… Она, очевидно, не знала, как продолжить.

– Может, мы присядем? – сказал Мартин Бек. – Не сердитесь, что я предлагаю это сам.

– Да. Нет. Конечно.

Она присела на краешек тахты и напряженно выпрямилась.

– Вам не нужно бояться и нервничать. Все очень просто: этот человек нас интересует как свидетель. К вам это дело не имеет никакого отношения. Нам нужна всего лишь общая информация о его характере, а ее мы можем получить только от того, с кем он был близок.

Она еще больше разнервничалась.

– Мне очень неловко, – сказала она. – Понимаете… муж… я уже два года как замужем, а он не знает… ничего о Фольке, я никогда ему об этом человеке не рассказывала… да, конечно, он знает, что у меня кто-то был… до него… – Она еще сильнее покраснела и совсем запуталась. – Мы об этих вещах никогда не говорим, – добавила она.

– Не волнуйтесь. Я хочу, чтобы вы всего лишь ответили на несколько вопросов. Ваш муж не узнает, что вы мне ответили, об этом больше никто не узнает. Никто из ваших знакомых.

Она кивнула, но смотрела куда-то в сторону.

– Так вы знаете Фольке Бенгтссона?

– Да.

– Когда и где вы с ним познакомились?

– Я… мы познакомились… четыре года назад… Мы оба работали в одной фирме.

– Транспортная фирма Эриксона?

– Да. Я работала там кассиром.

– И вступили с ним в интимную связь?

Она кивнула, не поворачивая к нему головы.

– Она долго длилась?

– Год, – прошептала она.

– Вам было хорошо вдвоем?

Она быстро и неуверенно взглянула на него и беспомощно развела руками.

Мартин Бек смотрел через ее плечо в окно, за которым было хмурое серое зимнее небо.

– Как это началось?

– Ну… мы… виделись ежедневно и начали вместе ходить на завтрак, а потом и на обед. А… он… несколько раз провожал меня домой.

– Где вы жили?

– В районе Ваза. На Уппландгатан.

– Вы жили одна?

– Нет, с родителями.

– Он иногда заходил к вам в квартиру?

Она энергично покачала головой, по-прежнему не глядя на него.

– А что было дальше?

– Он несколько раз приглашал меня в кино. А потом… ну, потом он пригласил меня на ужин.

– К себе домой?

– Нет… сначала нет.

– Когда же?

– В октябре.

– А сколько вы до этого встречались?

– Несколько месяцев.

– А потом вы вступили в интимную связь?

Она долго сидела молча. Наконец сказала:

– Я должна обязательно ответить на этот вопрос?

– Да, это в самом деле важно. Будет лучше, если вы ответите сейчас. Этим вы избавите себя от возможных неприятностей.

– Что же вы хотите знать? Что я должна ответить?

– Вы вступили в интимную связь, так?

Она кивнула.

– Когда это началось? Когда вы там были впервые?

– Нет… в четвертый или пятый раз. Кажется, в пятый.

– И это повторялось, так?

Она беспомощно посмотрела на него.

– Как часто?

– Не очень часто, насколько я помню.

– Каждый раз, когда вы приходили к нему?

– Что вы, вовсе нет.

– Чем вы еще занимались, когда были вместе?

– Ну… разным: ели, разговаривали, смотрели телевизор, наблюдали за рыбками.

– За рыбками?

– У него был большой аквариум.

Мартин Бек сделал глухой вдох.

– Вы были с ним счастливы?

– Я…

– Попытайтесь ответить.

– Но вы… это очень тяжелые вопросы. Да, думаю, что да.

– Он обращался с вами жестоко?

– Я вас не понимаю.

– Я имею в виду, когда вы были вдвоем. Он бил вас?

– Нет-нет.

– Оскорблял?

– Нет.

– Никогда?

– Нет, никогда, вовсе нет. А зачем ему нужно было это делать?

– Вы говорили о том, что поженитесь и будете жить вместе?

– Нет.

– Почему?

– Он о таких вещах никогда не заговаривал… как-то не получалось.

– Вы не боялись забеременеть?

– Да… боялась. Но мы всегда были очень осторожными.

Мартин Бек посмотрел на нее. Она по-прежнему сидела на самом краешке тахты, выпрямившись и сжав колени, мышцы ног у нее были напряжены. У нее покраснело не только лицо, но и шея и даже та часть плеч, которая видна. На лбу, где начинались волосы, выступили маленькие капельки пота. Он сделал еще одну попытку.

– Что вы можете сказать о нем как о мужчине? Сексуальной стороны.

Вопрос ее ошеломил. Она нервно стискивала руки. Наконец сказала:

– Он был милый.

– Что вы имеете в виду?

– Он… мне кажется, он очень нуждался в нежности. А я… я… я тоже.

Хотя он сидел не далее чем в полутора метрах от нее, ему пришлось напрягаться, чтобы ее расслышать.

– Вы его любили?

– Думаю, да.

– Он вас удовлетворял?

– Не знаю.

– Почему вы перестали встречаться?

– Не знаю. Просто это кончилось.

– И еще одно. Причем на этот вопрос вы должны ответить обязательно. Когда вы с ним вступали в интимную связь, инициативу каждый раз проявлял он?

– Ну… как вам сказать… скорее всего, да. Но я против этого никогда ничего не имела.

– Сколько раз вы вступали в интимную связь с ним за все это время?

– Пять раз, – прошептала она.

Мартин Бек сидел напротив и разглядывал ее. Ему еще хотелось спросить: «Он был вашим первым мужчиной? Вы каждый раз раздевались донага? Вы оставляли свет включенным? Случалось ли иногда, что…»

– До свидания, – сказал он наконец и встал. – Не сердитесь, что я вас побеспокоил.

Он сам за собой закрыл дверь. Последние ее слова были:

– Не сердитесь, но я чуточку стыдлива.

Мартин Бек ждал поезда и прохаживался по слякотной платформе, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись и фальшиво насвистывая. Наконец-то он знал, что нужно делать.

XXV

Хаммар слушал и рисовал на промокашке одного маленького человечка за другим. Говорили, что это хороший признак. Наконец он сказал:

– Где ты ее возьмешь?

– Возьмем кого-нибудь из наших сотрудниц.

– В таком случае нужно подыскать ее как можно быстрее.

Спустя десять минут спросил и Колльберг:

– Где ты ее возьмешь?

– Кто из нас двоих вот уже восемнадцать лет просиживает задницу на письменных столах наших женщин? Разве это я?

– Для этого дела любая не подойдет.

– Кто подходит для такого дела, не знает никто лучше тебя.

– Ну-ну. В любом случае мне нужно немножко подумать.

– Так думай.

Меландер не проявил к разговору, как казалось, ни малейшего интереса. Не повернувшись к ним и не вынув трубки изо рта, он сказал:

– Вибеке Амдал живет на Таможенной улице, ей пятьдесят девять, она вдова пивовара. Не помнит, чтобы видела Розанну Макгроу еще где-либо, кроме фотоснимка, который сделала на острове Риддархольмен. Карин Ларссон сбежала с судна в Роттердаме. Но полиция сообщает, что там ее уже нет, она, очевидно, уплыла на каком-то другом судне с фальшивыми документами.

– Как иностранка, естественно, – сказал Колльберг. – Мы найдем ее не раньше, чем через год. Или через пять лет. И все равно она ничего нам не скажет. Кафка еще но ответил?

– Нет.

Мартин Бек спустился на нижний этаж и позвонил в Муталу.

– Да, – спокойно сказал Ольберг. – Это единственная возможность. Но где ты найдешь эту девушку?

– Рассчитываю на какую-нибудь коллегу. Например, у вас.

– Нет. У нас такой нет.

Мартин Бек положил трубку. Телефон зазвонил. Это был один из тайных агентов с участка в округе Клара.

– Мы сделали точно так, как ты хотел.

– Ну и..?

– Парень выглядит самоуверенно, но ясно, что он насторожился. Напряжен, оглядывается и часто останавливается. Теперь уже будет трудно за ним следить так, чтобы он не заметил.

– Он мог обнаружить кого-либо из вас?

– Нет. Нас было трое, мы не ходили за ним, стояли месте и ждали, пока он пройдет. Кроме того, мы в этом деле специалисты. Он нас не обнаружит. Мы можем для тебя еще что-то сделать?

– Пока не нужно.

Следующий звонок был из округа Адольф-Фредерик.

– Это Хансон из пятого. Я наблюдал за ним на Броваллгатан утром и сейчас, когда он шел домой.

– Как он себя вел?

– Спокойно, но у меня такое впечатление, что он настороже.

– Он ничего не заметил?

– У него не было никаких шансов. Утром я сидел в автомобиле, а вечером везде толпы народу. Я только раз приблизился к нему, у газетного киоска на Санкт-Эриксплан, стоял в очереди за два человека от него.

– Что он покупал?

– Газеты.

– Какие?

– Разные. Четыре утренних и две вечерних сплетницы.

Меландер затюкал в дверь, как дятел, и заглянул.

– Ну так я пойду. Ты не имеешь ничего против? Иду покупать рождественские подарки, – объяснил он.

Мартин Бек кивнул, положил трубку и вдруг вспомнил: «О Господи, рождественские подарки!», но тут же забыл об этом.

Домой он ехал поздно, но избежать неприятной давки не удалось. Рождественская толкотня была в разгаре, и магазины закрывались позже чем обычно.

Дома жена сказала, что у него отсутствующий вид, но он ее не слушал и поэтому на замечание не отреагировал.

Утром за завтраком она спросила:

– У тебя на праздники будет выходной?

До четверти пятого ничего не происходило, как вдруг шумно ввалился Колльберг и объявил:

– Думаю, я нашел то, что нам нужно.

– У нас?

– Она работает в полицейском участке на Бергсгатан. Завтра в половине десятого придет тебе показаться. Если она подойдет, Хаммар договорится, чтобы ее к нам откомандировали.

– Как она выглядит?

– Я тебе уже говорил, немного похожа на Розанну. Фигура у нее получше, она красивее и, думаю, более ловкая.

– Что она умеет?

– Пару лет уже служит. Спокойная, здоровая и сильная.

– Ты настолько хорошо ее знаешь?

– Я почти ее не знаю.

– А она не замужем?

Колльберг вынул из нагрудного кармана лист бумаги с машинописным текстом.

– Здесь все, что тебе нужно знать. А я иду покупать рождественские подарки.

Рождественские подарки, подумал Мартин Бек и посмотрел на часы. Половина пятого. Тут же ему в голову пришла какая-то мысль, он придвинул к себе телефон и позвонил женщине в Будале.

– Ах, это вы. Послушайте…

– Я звоню не вовремя?

– Нет, дело не в этом… муж придет только без четверти шесть.

– Я хочу вас спросить еще об одной вещи. Тот мужчина, о котором мы говорили, получил от вас какой-нибудь подарок? Что-нибудь на память или просто так?

– Нет, мы никогда не дарили друг другу подарков. Понимаете, он был…

– Скупой?

– Нет, скорее экономный. Я тоже. Разве только…

Тихо. Он почти слышал, как она краснеет.

– Что вы ему дали?

– Такой… такой талисман… или медальон… очень дешевый.

– Когда это было?

– Когда мы расставались… хотел, чтобы я ему дала его… я его никогда не снимала.

– Он снял его сам?

– Но я с радостью его отдала ему. Человеку всегда приятно получить что-нибудь на память… даже если… я имею в виду воспоминания о тех временах…

– Огромное вам спасибо. До свидания.

Потом он позвонил Ольбергу.

– Я разговаривал с Ларссоном и советником. Начальник болен.

– Что они сказали?

– Одобрили. Им ясно, что другого выхода нет. Метод несколько неортодоксальный, но…

– Его уже использовали многократно, даже у нас в Швеции. Я хотел тебе предложить кое-что значительно более неортодоксальное.

– Это звучит многообещающе.

– Дай в газеты сообщение, что расследование близится к завершению.

– Сейчас?

– Да, сегодня же. Ты понимаешь мой замысел?

– Да, это был иностранец.

– Вот именно. Что-то в таком роде: мы получили сообщение, что американская полиция арестовала человека, которого уже длительное время разыскивал Интерпол в связи с убийством Розанны Макгроу.

– И мы все это время знали, что преступник находится не в Швеции?

– Что-то похожее. Главное, чтобы это было как можно быстрее.

– Ясно, понимаю.

– А лучше всего, если ты сам приедешь.

– Тоже как можно быстрее?

– Желательно.

В кабинет вошла курьерша. Мартин Бек прижал трубку к уху левым плечом и раскрыл телеграмму. Она была от Кафки.

– Что он пишет? – спросил Ольберг.

– Всего два слова: «Ставьте капкан».

XXVI

Служащая уголовной полиции Соня Хансон действительно немного напоминала Розанну Макгроу. Колльберг был прав.

Она сидела у Мартина Бека в кресле для посетителей, сложив руки на коленях, и смотрела на него спокойными серыми глазами. Ее темные волосы были подстрижены под мальчика, челка чуть прикрывала левую бровь. Лицо ее было свежим и открытым, казалось, она не пользуется косметикой. Выглядела она лет на двадцать пять, но Мартин Бек знал, что ей двадцать девять.

– Во-первых, – а это самое главное – я хочу, чтобы ты поняла, что это дело добровольное, – сказал он. – Так что можешь спокойно отказаться, если тебе не захочется. Мы выбрали тебя, потому что ты больше других подходишь для выполнения этой задачи. Прежде всего благодаря тому, как ты выглядишь.

Девушка в кресле отбросила челку со лба и с любопытством посмотрела на Мартина Бека.

– Во-вторых, – продолжил он, – ты живешь в центре и у тебя нет мужа и, насколько мне известно, друга, как это сейчас называется.

Девушка покачала головой.

– Надеюсь, что смогу вам помочь, – сказала она. – Но что плохого в том, как я выгляжу?

– Помнишь Розанну Макгроу, ту девушку из Америки, которую летом кто-то убил на Гёта-канале?

– Еще бы не помнить! Я занимаюсь у нас пропавшими женщинами, так что над этим делом тоже какое-то время работала.

– Мы знаем, кто ее убил, этот человек здесь, в городе. Я допросил его, он признается, что был на пароходе, когда это случилось, но утверждает, что об убийстве вообще ничего не слышал.

– Но ведь такое исключено. Об этом убийстве писали многие газеты.

– Он не читает газеты. Допрос зашел в тупик, он выглядит вполне заслуживающим доверия, а на все вопросы отвечает вроде бы честно. Задерживать его мы не могли, а теперь и следить прекратили. У нас есть единственная надежда, что он попытается сделать это снова. Именно поэтому ты нам и нужна. Конечно, если сама захочешь и если уверена, что справишься. Ты должна стать его следующей жертвой.

– Приятная перспектива, – сказала Соня Хансон и вытащила из кармана сигарету.

– Ты похожа на Розанну, и поэтому мы хотим попросить, чтобы ты побыла в роли подсадной утки. Это может выглядеть примерно так. Он работает диспетчером в транспортной фирме на Смоландсгатан. Ты пойдешь туда и сделаешь заказ на перевозку, немного с ним пофлиртуешь и, главное, постараешься, чтобы он записал твой адрес и телефон. У него должен возникнуть интерес к тебе. Будем надеяться, он клюнет.

– Но ты ведь его допрашивал. У него не возникнет подозрений?

– Мы дали в газеты сообщение, которое его абсолютно успокоит.

– Другими словами, я должна его соблазнить. Надо обдумать, как это сделать. А что будет, если мне это удастся?

– Можешь ничего не бояться. Мы все время будем рядом. Но сначала ты должна все это дело тщательно изучить. Прочесать огромный материал, который у нас есть. Это очень важно. Ты должна быть Розанной Макгроу. Я имею в виду, быть похожей на нее.

– В школе я играла в любительском театре, но в основном исполняла роли ангелочков или мухоморов.

– Ну, ничего, это пригодится.

Мартин Бек помолчал и добавил:

– Это наш единственный шанс. Ему нужен лишь импульс, и этот импульс должны ему предоставить мы.

– Хорошо, я попытаюсь. Надеюсь, мне это удастся. Но это будет нелегко.

– Ты должна сейчас все изучить: протоколы, пленки, показания свидетелей, письма, фотографии. Потом поговорим.

– Сейчас?

– Да, еще сегодня. Хаммар договорится, чтобы тебя отпустили с работы, пока мы тут не закончим. И еще. Мы должны посмотреть твою квартиру, изготовить дубликаты ключей. Впрочем, это мы сделаем потом.

Через десять минут он усадил ее в кабинете рядом с Колльбергом и Меландером. Когда он выходил, она уже сидела, положив локти на стол, и читала первое донесение.

После обеда приехал Ольберг. Он еще не успел сесть как следует, когда примчался Колльберг и начал так энергично хлопать его по спине, что едва не сбросил с кресла для посетителей.

– Гуннар завтра возвращается домой, – сказал Мартин Бек. – Ему тоже стоило бы до отъезда взглянуть на Бенгтссона.

– Ладно, только очень осторожно, – сказал Колльберг. – Мы могли бы успеть прямо сейчас, когда он будет возвращаться после работы домой. Конечно, если поторопимся. Весь город и еще половина страны бегает по улицам и скупает рождественские подарки.

Ольбсрг щелкнул пальцами и шлепнул себя ладонью по лбу.

– О Господи! Рождественские подарки! Я совершенно об этом забыл.

– Я тоже, – сказал Мартин Бек. – Вернее, иногда я об этом вспоминаю, но тут же забываю.

Пробки на улицах были просто ужасные. Без двух минут пять они высадили Ольберга на Нормальмсторг и он исчез в толпе на Смоландсгатан.

Колльберг и Мартин Бек припарковали автомобиль у ресторана «Бернс Салонгер» и остались ждать, сидя в машине. Через двадцать пять минут Ольберг уселся на заднее сиденье и сказал:

– Конечно, это человек из фильма. Он уехал автобусом номер пятьдесят шесть.

– На Санкт-Эриксплан. Потом покупает молоко, масло, хлеб и идет домой. Поест, поглазеет в телевизор и отправляется в постельку, – молол языком Колльберг. – Куда вас отвезти?

– Останемся здесь. Последняя возможность купить рождественские подарки, – сказал Мартин Бек.

Через час Ольберг простонал в отделе игрушек:

– Колльберг ошибается. Вторая половина страны тоже здесь.

Они потратили почти три часа на покупки и еще час, чтобы добраться до Багармуссена.

На следующий день Ольберг впервые увидел женщину, которая должна была играть роль подсадной утки. Она успела прочесть лишь малую часть материалов дела.

XXVII

Это было скучное рождество. Мужчина по имени Фольке Бенгтссон провел его в тишине и спокойствии у своей матери в Сёдертелье. Мартин Бек думал о нем непрерывно, даже в кирхе, и тогда, когда обливался потом под маской усатого деда-мороза, раздающего подарки. Колльберг объелся и провел три дня в больнице. Ольберг, чуточку пьяный, позвонил в день Святого Стефана[14]. В газетах появилось несколько не очень ловко сформулированных сообщений, из которых следовало, что в Америке близки к раскрытию убийства на шведском канале и шведская полиция может больше не заниматься этим делом.

Традиционное новогоднее убийство на этот раз произошло в Гётеборге и было расследовано менее чем за двадцать четыре часа. От Кафки пришла поздравительная открытка гигантского размера, изображающая оленя в лучах заходящего солнца на отвратительном фиолетовом фоне.

Седьмое января было обычным январским днем. На улицах толпились бледноватые, замерзшие люди, не имеющие ни кроны в кармане. Начинались дешевые распродажи, но в магазинах еще почти не появились покупатели. Кроме того, стояли туманные холодные дни.

Седьмое января было днем X.

Утром Хаммар устроил смотр боевых сил. Потом сказал:

– Как долго будет продолжаться этот эксперимент?

– Пока успешно не закончится, – быстро ответил Ольберг.

Хаммар представил себе возможные ситуации, в которых он может оказаться. Ну, например, Мартин Бек и Колльберг могут понадобиться и для других дел. Это касается Меландера и Стенстрёма, которые иногда также вынуждены заниматься этим делом. Кроме того, вскоре начнет скандалить третий полицейский участок и требовать возвращения своей сотрудницы.

– Ну, ни пуха ни пера, ребята, – сказал он наконец.

Через минуту там осталась одна Соня Хансон. У нее была простуда, она сидела в кресле для посетителей и сморкалась. Мартин Бек смотрел на нее: серый свитер, спортивные брюки и бесформенные сапоги.

– Хорошо же ты нарядилась, – произнес он без особого энтузиазма.

– Не волнуйся, я пойду домой и переоденусь. Но мне бы хотелось обратить твое внимание на одну вещь. Третьего июля было лето, а сейчас у нас зима. Наверное, покажется несколько странным, если я заявлюсь в фирму по перевозкам в бикини и темных очках и спрошу, могут ли они перевезти комод.

– Тебе нужно приложить все силы. Главное, чтобы ты поняла, что именно от тебя требуется. – Он несколько секунд сидел молча, а потом добавил. – Если, конечно, я сам это понимаю.

Женщина неуверенно смотрела на него.

– Думаю, в общем я это поняла, – сказала она. – Я прочла каждое слово о ней, перечитывала снова и снова. Фильм я смотрела по меньшей мере раз десять. Подобрала себе одежду и часами тренировалась перед зеркалом. Но легко это не получится, потому что она была совсем не такая, как я, у нее был другой характер и другие привычки. Я не жила так, как она, и никогда так жить не буду. Но я сделаю все, что в моих силах.

– Отлично, – сказал Мартин Бек.

Она выглядела неприступной, и он чувствовал себя с ней не очень умным. О ее личной жизни он знал лишь то, что у нее есть пятилетняя дочь, которая живет в деревне у ее родителей. По-видимому, замужем она никогда не была. И все же, хотя он как следует ее не знал, она ему нравилась. Она умная и деловая девушка и к работе относится добросовестно. А это главное.

Она позвонила в четыре.

– Я там уже была. Оттуда пошла прямо домой, надеюсь, ты ничего не имеешь против.

– В любом случае он вот так сразу не примчится. Как все прошло?

– Думаю, хорошо. Вряд ли можно было ожидать большего. Комод привезут завтра.

– Ты ему понравилась?

– Не знаю, хотя мне показалось, что какая-то искорка у него в глазах промелькнула. Впрочем мне трудно судить, потому что я не знаю, как он ведет себя обычно.

– Это было нелегко?

– Вовсе нет. Мне показалось, что он выглядит вполне приятно. Он в самом деле привлекательный мужчина. Думаешь, это действительно он? Я вообще-то не очень часто имела дело с убийцами, но как-то не могу себе представить, что это именно он убил Розанну.

– Я абсолютно уверен, что это он. Что он говорил? У него есть твой телефон?

– Да, он записал мой адрес и телефон на листке бумаги. Кроме того, я сказала ему, что у меня есть домофон, но я не отзываюсь, если никого не жду, поэтому пусть предварительно позвонит мне и скажет, когда они приедут. В общем-то он немногословен.

– Вы были в кабинете вдвоем?

– Да. За стеклянной перегородкой сидела какая-то толстая женщина, но она не могла нас слышать. Она как раз разговаривала по телефону, и я ее не слышала.

– Ты пыталась поговорить с ним еще о чем-нибудь, кроме комода?

– Да, я сказала, что погода отвратительная, он согласился. Тогда я сказала, как хорошо, что рождество уже закончилось, он ответил, что у него такое же чувство. Потом я сказала, что когда человек так одинок, как я, то рождество вовсе не кажется веселым.

– Что же он на это ответил?

– Что тоже одинок, что рождество его особенно не развлекает, тем более что он проводит его у мамочки.

– Отлично, – сказал Мартин Бек. – Вы говорили еще о чем-нибудь?

– Нет, кажется, нет. – Несколько секунд в трубке была тишина, потом она добавила: – Да, еще. Я попросила его написать имя и адрес фирмы, чтобы мне не нужно было искать в телефонном справочнике. Он дал мне визитную карточку.

– И после этого ты ушла?

– Да. Не могла же я стоять там вечно и болтать с ним, но я и не особенно торопилась. Плащ я расстегнула, чтобы он видел, какой у меня облегающий свитер. Кстати, чуть не забыла, я еще сказала ему, что если комод привезут вечером, это не страшно, я по вечерам сижу дома одна и жду, чтобы мне хоть кто-нибудь позвонил. Но он ответил, что они приедут в первой половине дня.

– Прекрасно. Я уже тебе говорил, что сегодня вечером надо устроить генеральную репетицию. Мы будем в полицейском участке округа Клара. Стенстрём сыграет роль Бенгтссона и позвонит тебе. Как только положишь трубку, сразу же позвонишь мне в участок, мы приедем к тебе и подождем Стенстрёма. Понятно?

– Вполне. Я позвоню тебе сразу после того, как закончу разговор со Стенстрёмом. Когда это будет?

– Этого я тебе не скажу. Ты ведь знаешь, когда позвонит Бенгтссон?

– Ты прав. Послушай, Мартин…

– Да?

– Он в самом деле довольно милый человек. Вовсе не неприятный или странный. Наверное, Розанне он тоже казался таким.

Кабинет в полицейском участке пятого округа на Регерингсгатан был уютным, но расположились они там с трудом.

Было без четверти девять, Мартин Бек уже дважды с начала до конца прочел вечернюю газету, за исключением спорта и объявлений. Ольберг и Колльберг два часа разыгрывали шахматную партию и не обращали внимания на то, что происходит вокруг. Стенстрём сидел в кресле у двери и спал с открытым ртом. Никто его не упрекал, потому что всю прошлую ночь он занимался каким-то другим делом. Кроме того, ему предстояло сыграть роль злодея и он мог не находиться в полной готовности.

Время от времени сюда входили полицейские в форме, чтобы посидеть у телевизора. Некоторые с любопытством посматривали на людей из уголовного розыска.

В восемь минут десятого Мартин Бек встал, подошел к Стенстрёму и взял его за плечо.

– Начинаем.

Стенстрём проснулся, подошел к телефону и набрал номер.

– Привет, – сказал он. – Можно придти? Отлично.

Он вернулся в свое кресло и мгновенно задремал.

Мартин Бек смотрел на часы. Через пятьдесят секунд зазвонил телефон. Для этой цели им выделили одну прямую линию, которую никто не мог занимать.

– Бек слушает.

– Привет, это Соня. Он только что звонил. Будет здесь через полчаса.

– Хорошо.

Он положил трубку.

– Так, ребята, выходим.

– Ты уже можешь спокойно сдаться, – сказал Ольберг.

– Ладно, – кивнул Колльберг. – Один ноль в твою пользу.

Стенстрём приоткрыл один глаз.

– С какой стороны мне подойти?

– Это мы оставляем на твое усмотрение.

Они спустились к автомобилю, стоявшему во дворе полицейского участка. Это был личный автомобиль Колльберга, он же и сел за руль. Когда они выехали на Регерингсгатан, он сказал:

– Я буду стоять в гардеробе.

– Еще чего, это место Ольберга.

– Почему?

– Потому что он единственный из нас, кого Бенгтссон не узнает, если случайно встретит в доме.

Соня Хансон жила на третьем этаже на углу Рунебергсгатан и Эриксбергсплан.

Колльберг запарковал автомобиль между театром и Тегнергатан. Они разошлись в разные стороны. Мартин Бек пересек улицу, вошел в сквер и укрылся за бюстом Карла Стаафа.[15] Отсюда хорошо просматривались дом, Эриксбергсплан и начальные участки улиц, выходящих на площадь. Он видел, как по правой стороне Рунебергсгатан с беззаботным видом неторопливо приближается Колльберг. Ольберг сразу же направился к входной двери дома, открыл ее и исчез внутри. Он делал вид, что является обычным жильцом и сейчас возвращается домой. Через сорок пять секунд Ольберг должен был уже войти в квартиру, а Колльбергу следовало занять свой пост в подъезде на Эриксбергсгатан. Мартин Бек остановил секундомер. Прошло точно пять минут и десять секунд с того момента, когда он положил трубку после разговора с Соней Хансон.

Мартин Бек поднял воротник, чтобы защититься от пронизывающего холода, и грозно отогнал пьяного, пытавшегося выпросить сигаретку.

Стенстрём к своей роли отнесся серьезно: он пришел на двенадцать минут раньше и к тому же вовсе не с той стороны, откуда его ждали. Он вынырнул из-за угла и смешался с толпой, которая валила из кинотеатра. Мартин Бек заметил его только тогда, когда Стенстрём подкрадывался к дому.

Колльберг тоже, очевидно, его проворонил, потому что столкнулся к Мартином Беком прямо у входа в дом.

Они одновременно вошли в дом и открыли внутреннюю, стеклянную, дверь. Колльберг начал подниматься по лестнице. Он должен был остановиться на полэтажа ниже и дальше действовать только по условному сигналу. Мартин Бек нажал кнопку вызова лифта, однако лифт не работал. Он побежал наверх по лестнице и на первом этаже обогнал изумленного Колльберга. Естественно, лифт стоял на третьем этаже. Стенстрём неплотно прикрыл дверь шахты и вывел лифт из строя. Тем самым ему удалось нарушить ту часть плана, по которой Мартин Бек должен был подняться лифтом на четвертый этаж и спускаться сверху.

В квартире все еще было тихо, но Стенстрём, очевидно, не терял времени даром, потому что уже через тридцать секунд внутри раздался приглушенный крик и звук удара. Мартин Бек заранее держал ключ в руке наготове и через десять секунд уже стоял в спальне у Сони Хансон.

Девушка сидела на постели. Стенстрём стоял в центре комнаты и зевал, а Ольберг держал его, завернув руку за спину.

Мартин Бек свистнул, и Колльберг, как скорый поезд, ворвался в квартиру. В спешке он опрокинул столик в прихожей. Ему не нужно было тратить время на то, чтобы открывать дверь.

Мартин Бек потер нос и посмотрел на девушку.

– Отлично, – сказал он, – отлично.

Она избрала реалистический стиль исполнения, на который он и надеялся. Она была босиком, без чулок, в тоненьком летнем хлопчатобумажном платье, из-под которого виднелись колени. Под платьем на ней наверняка больше ничего не было.

– Я только немножко оденусь и сразу сделаю кофе, – сказала она.

Они вышли в другую комнату. Она появилась очень быстро, теперь на ней были джинсы, коричневый свитер и шлепанцы. Уже через минуту на столе стоял кофе.

– Тот ключ, который вы мне дали, нужно немного подогнать, – сказал Ольберг. – Мне пришлось повоевать с замком, прежде чем удалось открыть дверь.

– Это не страшно, – сказал Мартин Бек. – Ты намного сильнее нас.

– Я слышал твои шаги на лестнице, – заметил Стенстрём, – в тот момент, когда Соня открывала дверь.

– Резиновые подошвы, – объявил Колльберг.

– Щель в шкафу превосходная, – сказал Ольберг. – Я видел тебя почти постоянно.

– В следующий раз вытащи ключ из двери, – заметил Стенстрём. – У меня было огромное желание закрыть тебя там.

Зазвонил телефон. Все замолчали. Девушка взяла трубку.

– Алло… да, привет… нет, сегодня вечером нет… ну, в ближайшие дни, у меня сейчас очень мало времени… познакомилась ли я с каким-то мужчиной… ну, это можно и так назвать.

Она положила трубку и посмотрела на них.

– Обычные дела, – сказала она.

XXVIII

Соня Хансон полоскала белье в ванной. Она закрыла воду и услышала телефонный звонок. Выбежала из ванной, бросилась к телефону, даже не вытерев рук.

Это был Бенгтссон.

– Комод уже повезли, – сказал он. – Они могут быть у вас минут через пятнадцать.

– Благодарю, очень любезно с вашей стороны, что вы позвонили. Я уже вам говорила, что не открываю никому, кто предварительно не позвонит, но я не рассчитывала, что вы так быстро его привезете. Мне нужно прийти заплатить к вам в контору или…

– Можете расплатиться с шофером, у него счет с собой.

– Хорошо, я расплачусь с ним. Вы очень любезны, большое вам спасибо, господин…

– Бенгтссон. Надеюсь, вы останетесь нами довольны, фрекен Хансон. Через пятнадцать минут вам его доставят. Спасибо и до свидания.

Когда он положил трубку, она набрала номер Мартина Бека.

– Комод будет здесь через четверть часа. Он только что звонил. Я просто чудом услышала этот телефонный звонок. Мне совершенно не пришло в голову, что когда в ванной включена вода, телефон совсем не слышно.

– Теперь тебе какое-то время нельзя будет принимать ванну, – сказал Мартин Бек. – Придется все время сидеть возле телефона. Не выходи на улицу и в прачечную, ну, в общем, в те места, куда ты обычно ходишь.

– Да, понятно. Мне идти туда сразу же после того, как привезут комод?

– Да. А потом позвони мне.

Он сидел в своем кабинете вместе с Ольбергом, который с любопытством вскинул брови, когда Мартин Бек положил трубку.

– Она пойдет туда через полчаса, – сказал Мартин Бек.

– В таком случае, нам остается только ждать. Хорошая девушка, она мне очень нравится.

После двух часов ожидания Ольберг сказал:

– Может быть, с ней что-то случилось?

– Спокойствие, – сказал Мартин Бек. – Она позвонит.

Через полчаса телефон наконец зазвонил.

– Что случилось? – спросил Мартин Бек и закашлялся.

– Начну с самого начала. Через двадцать минут после его звонка пришли два грузчика с комодом. Я на него как следует не посмотрела, только сказала, куда поставить. После их ухода выяснила, что это не мой комод, тут же собралась и пошла к ним жаловаться.

– Ты была там довольно долго.

– Да, там уже был какой-то клиент, когда я пришла. Я стояла за стеклом и ждала, а он каждую минуту на меня поглядывал, и мне казалось, что он хочет побыстрее спровадить того клиента. Он был очень расстроен, но я сказала, что за такую ошибку фирма не отвечает; мы даже поспорили, кто за что должен отвечать. Потом он попытался найти кого-нибудь, кто бы привез мне мой комод еще сегодня вечером.

– Ну и?

– Он никого не нашел. Обещал, что его обязательно привезут завтра утром. Сказал, что с удовольствием бы привез этот комод сам, а я ответила, что такого, естественно, не могу от него требовать, хотя с его стороны это очень мило.

– Гм. А потом ты ушла?

– Куда там, вцепилась в него, как клещ.

– С ним трудно разговаривать?

– Вовсе нет. Он выглядит немножко несмелым.

– О чем вы говорили?

– О том, что вокруг полно автомобилей, что раньше Стокгольм был намного приятнее. Я сказала, что если человек одинок, ему в этом городе не слишком весело, и он искренне согласился, но тем не менее утверждал, что лично ему хорошо, хотя он и одинокий.

– Как ты думаешь, ему было приятно с тобой разговаривать?

– Думаю, да. Но я не могла, естественно, сидеть там целую вечность. Он говорил, что иногда с удовольствием ходит в кино, но в компаниях не бывает. Потом я ушла. Он проводил меня до выхода и вообще был очень любезен. Что будем делать дальше?

– Ничего. Ждать.

Через два дня Соня Хансон еще раз пришла в контору.

– Я хотела поблагодарить вас за помощь и сказать, что комод довезли в полном порядке. Сожалею, что доставила вам столько хлопот.

– Ну, какие там хлопоты, фрекен Хансон, – сказал Фольке Бенгтссон. – Мы рады вас видеть в любое время. Всегда к вашим услугам.

В этот момент в кабинет вошел какой-то мужчина, судя по всему, начальник Бенгтссона, и их разговор прервался.

Выходя, она заметила, что Бенгтссон на нее смотрит. Когда она закрывала входную дверь, их взгляды встретились.

Медленно протекла скучная неделя, и они повторили попытку. На этот раз в качестве предлога снова использовали перевозку. Квартира на Рунебергсгатан была у нее недавно, и она еще не успела доставить туда все вещи, мебель и прочее.

Через пять дней она снова пришла в агентство, за несколько минут до пяти, просто так, шла мимо и решила зайти и посмотреть на него.

Она позвонила совершенно подавленная.

– Он по-прежнему не реагирует?

– Почти. Я думаю, что это не он.

– Почему?

– Он ужасно стесняется. И вообще не проявляет интереса. В предыдущий раз и сегодня я пустила в ход тяжелую артиллерию, явно ему навязывалась. Семь мужчин из десяти уже неделю сидели бы перед моей дверью и выли, как мартовские коты. По-моему, я его абсолютно не привлекаю. Что нам делать?

– Продолжать.

– Может быть, вам лучше найти кого-нибудь другого?

– Ты должна продолжать.

Продолжать. Как долго? Взгляд Хаммара с каждым днем выражал все большее любопытство, а лицо, которое смотрело на Мартина Бека из зеркала, становилось все более бледным и измученным.

Электрические настенные часы в полицейском участке района Клара отбили три часа бесконечной и бесплодной ночи. С тех пор, как они провели генеральную репетицию, прошло три недели. План уточнили до мельчайших деталей, но ничто не свидетельствовало о том, что его когда-нибудь удастся осуществить. Совершенно ничего не происходило. Мужчина по имени Фольке Бенгтссон жил своей спокойной и размеренной жизнью, пил кефир, работал и спал свои десять часов каждую ночь. Все остальные уже начинали понемногу терять контакт с нормальной жизнью и окружающим миром. Все смертельно устали, но пользы от всего этого не было. Странная ситуация, думал Мартин Бек.

Он с ненавистью смотрел на черный телефон, который за эти три недели так ни разу и не звякнул. Женщина в квартире на Рунебергсгатан имела право воспользоваться им лишь в единственном случае. Для контроля ей звонили дважды каждый вечер, в шесть и в двенадцать. Кроме этого, вообще ничего не происходило.

Дома обстановка была напряженной. Жена ничего не говорила, но взгляд ее становился все более недоверчивым. Она уже давно перестала верить в это странное дело, которое никак не закончится и из-за которого мужа почти каждую ночь не бывает дома. А он не мог и не хотел ничего ей объяснять.

Колльбергу было полегче. Каждую третью ночь его сменяли Меландер или Стенстрём. Это страшно не нравилось Ольбергу, потому что он должен был играть в шахматы сам с собой. Как он выражался, решать шахматные задачи. Все темы для разговоров давно уже были исчерпаны.

Мартин Бек окончательно запутался в газетной статье и перестал делать вид, что читает ее. Он зевал и глядел на своих сонных коллег, сидящих понурив головы. Он посмотрел на часы. Без пяти десять. Снова зевнул, поднялся со стула и неверным шагом медленно направился в туалет. Помыл руки и ополоснул лицо ледяной водой. Пошел обратно.

За три шага до двери он услышал, как звонит телефон.

Колльберг уже закончил разговор и собирался положить трубку.

– Он в…

– Нет, – сказал Колльберг. – Он стоит на улице под окнами.

В течение последующих трех минут Мартин Бек еще раз успел повторить весь план до мельчайших подробностей. Этот ход был довольно неожиданным, но в плане ничего не изменялось. Он не попадет в дом, а если даже и попадет, едва ли доберется до лестницы раньше, чем туда подоспеют они.

– Действуйте осторожно.

– Да, – сказал Колльберг.

Он затормозил у театра. Они разделились.

Мартин Бек стоял в сквере. Он видел, как Ольберг входит в дом. Посмотрел на часы. Прошло четыре минуты с того момента, когда она звонила. Он думал об одинокой женщине на третьем этаже. Мужчины по имени Фольке Бенгтссон нигде не было видно.

Через тридцать секунд появился свет на третьем этаже. Кто-то подошел к окну и тут же исчез. Свет погас. Ольберг был на месте.

Они молча ждали у окна в спальне. Здесь было темно, но в окно пробивалась полоска света. В гостиной горел свет, чтобы было видно, что она дома. Окно гостиной выходило на улицу, из спальни была видна Эриксбергсплан, нижняя часть парка, часть Биргер-Ярлсгатан, Регерингсгатан, Тегнергатан и прямо под ними нацело Рунебергсгатан.

Бенгтссон стоял на автобусной остановке напротив дома и смотрел вверх на ее окна. На остановке он был один; он немного постоял там, потом огляделся по сторонам, медленно подошел к углу улицы и исчез за телефонной кабиной.

– Вот он, – прошептал Ольберг и сделал в темноте движение рукой.

Они видели, как от остановки отъехал автобус и на противоположной стороне площади свернул на Тегнергатан, а Бенгтссона нигде не было. Возможно, он стоял в телефонной кабине; они ждали, что вот-вот зазвонит телефон, и Ольберг держал руку на трубке.

Телефон упорно молчал, а через несколько минут Бенгтссон снова перешел на противоположную сторону улицы.

Вдоль тротуара тянулась каменная стена, которая заканчивалась у самого дома, прямо под окнами. За стеной поднимался травянистый склон, у его подножия были два общественных туалета, с дверьми, вмонтированными в стену.

Мужчина остановился на тротуаре и снова посмотрел вверх, на окна. Потом медленно направился ко входу в дом.

Он исчез из виду, и Ольберг долго напрягал зрение, прежде чем разглядел Мартина Бека, который неподвижно подпирал ствол дерева в сквере. Его на несколько секунд закрыл трамвай, появившийся на Биргер-Ярлсгатан, а когда трамвай проехал, Бека уже не было.

Через пять минут они снова увидели Бенгтссона.

Он шел так близко к стенке, что они заметили его только тогда, когда он пересек улицу и направился к остановке трамвая посреди площади. Остановился у киоска и купил сосиску. Стоял и, не торопясь, ел сосиску, при этом смотрел вверх, на окна. Потом начал прохаживаться взад-вперед по остановке, держа руки в карманах.

Спустя четверть часа Мартин Бек по-прежнему стоял у того же дерева.

Движение стало более оживленным, возле парка и по улице повалила толпа. Закончились сеансы в кинотеатрах.

Они на пару минут потеряли Бенгтссона из виду, но быстро разглядели его в группке людей, возвращающихся из кинотеатра. Он направился к телефонной кабине, но в двух метрах от нее остановился. Потом внезапно быстро зашагал к скверику. Мартин Бек повернулся к Бенгтссону спиной и предусмотрительно удалился.

Бенгтссон обогнул сквер, прошел мимо ресторана и исчез на Тегнергатан. Через несколько минут он снова появился на противоположном тротуаре и принялся ходить вокруг Эриксбергсплан.

– Как ты думаешь, он уже здесь когда-нибудь был? – спросила женщина в хлопчатобумажном летнем платье. – Ведь я… я заметила его только сегодня вечером, да и то чисто случайно.

Ольберг курил, прислонившись к стене у окна, и смотрел на нее. Она стояла лицом к окну, чуть расставив ноги и засунув руки в карманы платья, и ее глаза в слабом свете, падающем с улицы, казались темными впадинами на бледном лице.

– Может, он ходит здесь каждый вечер, – сказала она.

Когда мужчина пересек Тегнергатан и закончил четвертый круг по площади, она сказала:

– Если он будет так бродить вокруг всю ночь, я сойду с ума, а Леннарт с Мартином замерзнут.

Без пяти час он, все более ускоряясь, совершил уже восемь кругов по площади. У подножия лестницы в парк остановился, посмотрел вверх на окна и потом медленно перешел на противоположную сторону улицы.

К тротуару подъехал и остановился автобус, а когда он тронулся, Фольке Бенгтссона там уже не было.

– Смотри! Вон там Мартин! – сказала Соня Хансон. Услышав ее голос, Ольберг вздрогнул. До сих пор они только шептались, и впервые за два часа она заговорила нормальным голосом.

Он видел, как Мартин Бек мчится по улице и вскакивает в автомобиль, как и раньше стоящий у театра. Автомобиль рванул с места еще до того, как Мартин Бек успел захлопнуть за собой дверь, и поехал вслед за автобусом.

– Спасибо за компанию, – сказала Соня Хансон. – Я иду спать.

– Это мудро с твоей стороны, – похвалил ее Ольберг.

Сам он тоже охотнее всего отправился бы спать, но уже спустя десять минут входил в полицейский участок района Клара. Еще через минуту явился Колльберг.

Они успели сделать пять ходов до того, как вернулся Мартин Бек.

– Он поехал на автобусе до Санкт-Эриксплан и пошел домой. Свет погас почти сразу же. Наверняка он уже спит.

– Она заметила его случайно, – сказал Ольберг. – Наверное, он уже был здесь несколько раз.

– Даже если и был, это ничего не доказывает.

– Неужели?

– Колльберг прав, – сказал Мартин Бек.

– Естественно, я прав. Я тоже, бывало, бродил, как мартовский кот, возле домов, где жили приветливые девушки.

Ольберг пожал плечами.

– Конечно, тогда я был моложе. Причем намного.

Мартин Бек ничего не говорил. Его коллеги предприняли вялую попытку закончить шахматную партию. Через минуту Колльберг начал повторять ходы и партия закончилась вничью, хотя у него были шансы на выигрыш.

– Черт возьми, – сказал он. – Из-за этого субъекта я потерял нить игры. Какое у тебя уже преимущество?

– Четыре очка, – ответил Ольберг с важным видом. – Двенадцать с половиной на восемь с половиной.

Колльберг встал и принялся кружить по комнате.

– Вызовем его снова, сделаем тщательный обыск в квартире и как следует припрем к стенке, – сказал он.

Никто ему не ответил.

– Нужно снова начать следить за ним и привлечь для этого свежие силы.

– Нет, – сказал Ольберг.

Мартин Бек сидел, не говоря ни слова, и грыз сустав указательного пальца. Через минуту он сказал:

– Девушка начинает бояться?

– Я бы не сказал, – ответил Ольберг. – Ее нелегко так вот сразу вывести из равновесия.

Розанну Макгроу тоже нелегко было вывести из равновесия, подумал Мартин Бек.

Больше они об этом не разговаривали, но все уже пришли в себя, когда по усиливающемуся шуму транспорта на Регерингсгатан поняли, что рабочий день у них закончился – а у других он только начинался.

Следующие двадцать четыре часа прошли точно так же, как и предыдущие. Ольберг увеличил счет еще на одно очко. Но это было все.

На следующий день была пятница. Только три дня оставалось до конца первого месяца года, было тепло, серо и влажно. А вечером опустился туман.

В десять минут десятого тишину взорвал телефонный звонок. Мартин Бек взял трубку.

– Он уже здесь. На автобусной остановке.

На этот раз они приехали на пятнадцать секунд раньше, потому что Колльберг припарковался на Биргер-Ярлсгатан. Прошло еще полминуты, и Ольберг подал сигнал, что он уже на месте.

Дальше все повторилось. Мужчина по имени Фольке Бенгтссон продержался на Эриксбергсплан четыре часа. Четыре или пять раз он в нерешительности останавливался у телефонной кабины, съел одну сосиску. Потом уехал домой. Вслед за ним отправился Колльберг.

Мартин Бек ужасно замерз. Он быстро шел по Регерингсгатан, держа руки в карманах и глядя в землю.

Колльберг вернулся через полчаса.

– На Рёрстрандгатан все спокойно.

– Он тебя видел?

– Он шел, как лунатик. Думаю, он не заметил бы и бегемота в двух метрах перед собой.

Мартин Бек набрал номер служащей уголовной полиции Сони Хансон. У него было такое ощущение, что он вряд ли выдержал бы все это, если бы не думал о ней как о коллеге.

– Завтра суббота, вернее, уже сегодня. Он работает до двенадцати. Когда он будет уходить с работы, ты должна проходить мимо. Пробеги мимо него, словно куда-то спешишь, тронь его за рукав и скажи: «Добрый день, а я думала, что вы ко мне зайдете. Почему вы мне не звоните?» В общем, что-нибудь в таком духе. Больше ничего. И сразу исчезни. И постарайся не очень много на себя надевать. – Он помолчал. – Эта встреча должна быть решающей.

Он закончил разговор. Коллеги уставились на него.

– Кто у нас лучший специалист по слежке? – рассеянно спросил он.

– Стенстрём.

– Хорошо, с той минуты, когда он утром откроет дверь, будем за ним следить. Пусть Стенстрём этим займется. Будет докладывать о каждом его движении. По другой линии: у телефона будем находиться постоянно вдвоем, из комнаты может выйти только один.

Ольберг и Колльберг продолжали на него смотреть, но он этого не замечал.

В семь тридцать восемь открылась дверь на Рёрстрандгатан и Стенстрём приступил к выполнению своего задания. Он все время держался поблизости от конторы на Смоландсгатан, а без четверти двенадцать зашел в ресторан и сел у окна.

Без пяти двенадцать на углу Норландсгатан появилась Соня Хансон.

Она была в тонком синем твидовом жакете с большим вырезом в виде буквы «V» и с поясом, который как следует затянула на талии. Под жакетом был надет черный тонкий свитер; она была с непокрытой головой, в перчатках, но без сумочки. Колготки и черные туфельки для этого времени года выглядели чересчур субтильно.

Она перешла на другую сторону улицы и исчезла из поля зрения Стенстрёма.

Сотрудники транспортной фирмы уже начали появляться в подъезде, последним, как всегда, вышел мужчина по фамилии Бенгтссон и запер дверь в контору. Он пересек тротуар и уже был в метре от проезжей части, когда мимо него пробежала Соня Хансон. Она остановилась, взяла его за рукав и что-то сказала ему, глядя прямо в лицо. Тут же его отпустила, продолжая что-то говорить, отошла на пару шагов, повернулась и побежала дальше.

Стенстрём видел ее лицо, в нем были радость, страсть и призыв. Он мысленно аплодировал тому, как она играла свою роль.

Мужчина стоял и смотрел ей вслед. Он сделал неуверенное движение, словно хотел броситься за ней, но передумал, засунул руки в карманы и пошел дальше, наклонив голову.

Стенстрём надел шляпу, расплатился у стойки и осторожно высунул голову за дверь. Когда Бенгтссон исчез за углом, он закрыл за собой дверь и направился за ним.

Мартин Бек сидел в полицейском участке округа Клара и мрачно смотрел на телефон. Ольберг и Колльберг уже прекратили играть в шахматы и молча прятались за газетами. Колльберг сражался с кроссвордом и в азарте грыз карандаш.

Когда телефон наконец зазвонил, Колльберг так укусил карандаш, что сломал его.

Мартин Бек схватил трубку еще до того, как закончился первый звонок.

– Привет, это Соня. По-моему, все получилось хорошо. Я сделала так, как ты сказал.

– Хорошо. Стенстрёма ты видела?

– Нет, но он наверняка был где-то поблизости. Я боялась обернуться и бежала до угла, до универмага.

– Ты волнуешься?

– Нет. Вовсе нет.

Было уже четверть второго, когда телефон зазвонил вторично.

– Я возле табачной лавки на Йернторгет, – сообщил Стенстрём. – Соня просто чудо. Ты бы только видел, как она вскружила ему голову. Мы погуляли по Кунгсгатан, перешли через мост и теперь бродим по Старому Городу.

– Ты только не спугни его.

– Можешь не опасаться. Он ходит, как лунатик, не видит и не слышит ничего, что происходит вокруг. Ну, я побегу, а то еще потеряю его.

Ольберг ходил по комнате.

– Для нее это занятие приятным не назовешь, – наконец сказал он.

– Она справится с ним одной левой, – заверил его Колльберг, – запросто. Все будет в полном порядке, лишь бы Стенстрём не напортил. – Он подумал и добавил: – Нет, Стенстрём в таких делах гений.

Мартин Бек ничего не говорил.

Настенные часы показывали две минуты третьего, когда Стенстрём снова позвонил.

– Мы на Фолькунгсгатан. Он идет куда глаза глядят, не останавливается, не смотрит по сторонам. Выглядит каким-то апатичным.

– Продолжай, – сказал Мартин Бек.

Мартина Бека трудно было вывести из себя, но после сорокапятиминутного ожидания в абсолютной тишине, он вскочил и выбежал из комнаты.

Ольберг и Колльберг посмотрели друг на друга. Колльберг пожал плечами и начал расставлять шахматные фигуры.

Мартин Бек ополоснул лицо и руки холодной водой, тщательно вытерся полотенцем. Когда он шел по коридору, открылась дверь и полицейский с засученными рукавами крикнул, что ему звонят. Это была его жена.

– Я не видела тебя уже целую вечность и к тому же теперь даже не могу до тебя дозвониться. Что, собственно, происходит? Когда ты придешь домой?

– Не знаю, – устало сказал он. Она начала снова, голос у нее сорвался и стал визгливым. Он перебил ее на полуслове.

– У меня сейчас нет времени, – разозлился он. – До свидания. Не звони мне больше.

Ему стало стыдно за свой тон, но он только пожал плечами и пошел к двум своим шахматистам.

В третий раз Стенстрём позвонил с Шепсброн. Было без двадцати пять.

– Только что он зашел в ресторан. Сидит один в уголке и пьет пиво. Мы излазили весь Сёдермальм. Он по-прежнему странно выглядит.

Спазм в желудке напомнил Мартину Беку, что целый день у него не было ни крошки во рту. Он послал за едой в автомат напротив полицейского участка. После того, как они поели, Колльберг уснул, скрючившись в кресле, и начал храпеть. Когда зазвонил телефон, он вздрогнул и проснулся. Было семь часов.

– Он все время сидел там и выпил четыре бокала пива. Теперь возвращается в центр. Идет еще быстрее, чем раньше. Как только появится возможность, я позвоню.

Стенстрём говорил запыхавшись, словно ему пришлось бежать, и положил трубку раньше, чем Мартин Бек успел хоть что-то сказать.

– Он идет туда, – заявил Колльберг.

Следующий разговор состоялся в половине восьмого, он был еще короче и такой же односторонний.

– Энгельбректсплан. Идет по Биргер-Ярлсгатан все быстрее и быстрее.

Они ждали. Переводили глаза с часов на телефон. Пять минут девятого. В голосе Стенстрёма звучало разочарование.

– Он повернул на Эриксбергсгатан и перешел через виадук. Мы идем сейчас по Оденгатан в направлении Оденплан. Похоже на то, что он направляется домой и уже не спешит.

– А черт! Позвони, когда он придет домой.

Не прошло и получаса, как Стенстрём снова позвонил.

– Он пошел не домой, а дальше, по Уппландгатан. По-моему, он вообще не знает, что такое усталость. Просто идет вперед и вперед. Я уже ног под собой не чувствую.

– Откуда ты звонишь?

– С Северного вокзала. Он сейчас проходит мимо Городского театра.

Мартин Бек думал о мужчине, который сейчас шел мимо театра. О чем он думает? Думает ли вообще, или просто ходит и ходит, подгоняемый каким-то темным импульсом? Что он чувствует? Уже более восьми часов он бродит по городу, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, погруженный в себя, сосредоточенный на какой-то мысли или на созревающем решении.

В течение следующих трех часов Стенстрём звонил четырежды из разных мест. Бенгтссон держался поблизости от Эриксбергсплан, но ни разу не подошел к дому.

В половине третьего Стенстрём сообщил с Рёрстрандгатан, что Фольке Бенгтссон наконец пошел домой и свет в его квартире сразу же погас.

Мартин Бек велел Колльбергу сменить своего коллегу.

В воскресенье, в восемь часов утра Колльберг вернулся, разбудил Ольберга, который спал на кушетке, свалился на нее сам и мгновенно заснул.

Ольберг подошел к Мартину Беку, сторожившему телефон.

– Колльберг вернулся? – спросил Мартин Бек и посмотрел на Ольберга красными глазами.

– Спит. Свалился, как сноп. Теперь там Стенстрём.

Первого сообщения они ждали всего лишь два часа.

– Он уже на улице. Идет в направлении моста на Кунгсхольмен.

– Как он выглядит?

– Как всегда. Одет точно так же, черт его знает, может, он вообще не раздевался.

– Быстро идет?

– Нет, нормально.

– Ты выспался?

Немного. Но, конечно, не могу сказать, что чувствую себя, как супермен.

– Хорошо.

Стенстрём звонил примерно один раз в час вплоть до четырех дня. Фольке Бенгтссон гулял уже шесть часов и сделал только две коротких остановки, когда на минутку заходил в закусочные-автоматы. Он бродил по Кунгсхольмену, Сёдермальму и Старому Городу. К дому Сони Хансон он вообще не приближался.

В половине шестого Мартин Бек заснул у телефона. Через четверть часа Стенстрём его разбудил.

– Нормальмсторг. Идет в направлении Страндвеген и выглядит теперь совершенно иначе.

– Как?

– Словно проснулся и ожил. Он как-то странно возбужден.

Через полчаса.

– Приходится быть осторожнее. Он как раз повернул с Оденгатан на Свеавеген. Смотрит на девушек.

Половина десятого.

– Он на перекрестке Карл-Стуре. Медленно идет к Стуреплан. Еще больше успокоился и по-прежнему разглядывает девушек.

– Действуй осторожнее, – сказал Мартин Бек.

Наконец-то ему было хорошо, он чувствовал себя свежим, несмотря на то, что два дня и две ночи почти не сомкнул глаз.

Он встал и глянул на карту, по которой Колльберг красным карандашом пытался следить за метаниями Бенгтссона. Зазвонил телефон.

– Это сегодня уже десятый раз, – сказал Колльберг.

Мартин Бек поднял трубку и взглянул на настенные часы. Без одной минуты одиннадцать.

Он услышал голос Сони Хансон, хриплый и немного взволнованный.

– Мартин! Он уже здесь.

Он сжал трубку в руке.

– Мы едем к тебе, – сказал он.

Соня Хансон положила трубку и посмотрела на часы. 23.01. Через четыре минуты в квартиру войдет Ольберг и освободит ее от неприятного чувства беспомощности, которое усиливалось, когда она вспоминала, что живет одна.

У нее потели ладони, она вытирала их о хлопчатобумажное платье. При этом ткань натягивалась на бедрах.

Она пошла в темную спальню и посмотрела в окно. Босиком на паркетном полу было холодно стоять, она поднялась на цыпочки, рукой оперлась на оконную раму и осторожно отодвинула тоненькую занавеску. Внизу было много людей, в основном перед рестораном напротив дома. Она обнаружила его только через полторы минуты. Он шел по Рунебергсгатан прямо к дому, медленно миновал низкую стенку и продолжил путь в направлении Биргер-Ярлсгатан. Дойдя до трамвайных рельсов, повернул направо. Через тридцать секунд исчез из виду. Передвигался он быстро, плавным шагом, устремив взгляд прямо перед собой, словно не обращал внимания на происходящее вокруг или ни о чем не думал.

Она вернулась в гостиную, где было тепло и светло. Закурила и жадно вдохнула дым. Она уже знала, чего ему нужно, но каждый раз чувствовала облегчение, когда он исчезал и оставлял в покое телефонную кабину. Слишком долго она ждала этого пронзительного телефонного звонка, который должен был уничтожить покой в ее душе и принести в ее дом нечто иррациональное и тревожное. Теперь она надеялась, что до этого дело вообще не дойдет. Что все это лишь глупая ошибка, что она наконец сможет вернуться к своим привычным служебным делам и больше никогда не должна будет помнить об этом мужчине.

Она взяла свитер, который вязала уже третью неделю. Подошла к зеркалу и приложила свитер к себе. Он был уже почти готов. Она снова посмотрела на часы. Ольберг опаздывал почти на десять секунд. Сегодня он не сможет побить свой собственный рекорд. Она улыбнулась, потому что знала, что он будет злиться. Увидела в зеркале свою спокойную улыбку и заметила, что на лбу у самых волос появилось несколько маленьких капелек пота.

Соня Хансон пошла в ванную. Она слегка расставила ноги на холодных плитках, наклонилась вперед и сполоснула лицо и руки холодной водой.

Закрыв кран, она услыхала, как у двери возится Ольберг. У него уже было больше минуты опоздания.

С полотенцем в руке она выбежала в прихожую, сняла цепочку и открыла дверь.

– Слава Богу, хорошо, что ты уже здесь, – сказала она.

Это был не Ольберг.

Она все еще улыбалась и при этом пятилась от двери.

Мужчина по имени Фольке Бенгтссон не спускал с нее глаз, когда захлопывал за собой дверь и закрывал ее на цепочку.

XXIX

Мартин Бек выходил последним. Он уже стоял в дверях, когда зазвонил телефон.

– Я звоню из холла отеля «Амбасадор», – сказал Стенстрём. – Он исчез в толпе на улице, это было максимум четыре-пять минут назад.

– Он уже на Рунебергсгатан. Мчись туда как можно быстрее!

Он бросил трубку и побежал по лестнице вслед за остальными. Втиснулся на заднее сиденье. На переднем всегда сидел Ольберг, чтобы иметь возможность выйти первым.

Колльберг включил скорость, но тут же вынужден был выжать сцепление и пропустить во двор серый полицейский автобус. Потом он выехал на улицу и ухитрился втиснуться между зеленым «вольво» и бежевой «шкодой». Мартин Бек сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на моросящий холодный дождь. Он ощущал огромное напряжение, но вместе с тем чувствовал себя спокойным и хорошо подготовленным. Как спортсмен в пике формы, готовящийся установить рекорд.

Через десять секунд зеленый «вольво» столкнулся с пикапом, который выехал на перекресток с запрещенного направления. Перед столкновением водитель «вольво» вывернул вправо и Колльберг мгновенно повторил его маневр. Он среагировал вовремя и даже не прикоснулся к переднему автомобилю, но теперь они стояли gараллельно, вплотную друг к другу. Колльберг начал сдавать назад, но в этот момент в их правую дверь с оглушительным жестяным звуком врезалась бежевая «шкода». Водитель резко затормозил, что при таком состоянии проезжей части было грубой ошибкой.

В общем-то ничего страшного не произошло. Через десять минут явится дорожная полиция. Запишет фамилии и номера, проверит водительские удостоверения, справки о техническом осмотре и квитанции об уплате страховки. Впишет в протокол что-то о поврежденных кузовах, пожмет плечами и уедет. Если ни от кого из участников дорожного происшествия не будет за десять шагов нести алкоголем, люди, которые сейчас гневно кричат и в ярости размахивают руками за окнами, снова усядутся в свои разбитые жестяные божества и разъедутся кто куда.

Ольберг выругался. Только через десять секунд Мартин Бек понял, почему он это сделал. Они не могли выйти из автомобиля. Обе двери были заблокированы так основательно, словно кто-то их заварил.

В тот момент, когда Колльберг предпринял отчаянную попытку выбраться из этой кучи, сзади остановился автобус номер пятьдесят пять. Они потеряли последнюю возможность выбраться. Мужчина из бежевой «шкоды» выбежал под дождь. Его нигде не было видно, вероятно, он ругался где-то сбоку от двух заклиненных автомобилей.

Ольберг уперся в дверь обеими ногами и толкал изо всей силы, но у «шкоды» была включена первая передача и ее невозможно было сдвинуть с места.

Три или четыре минуты пронеслись, как ночной кошмар. Ольберг ругался и жестикулировал. Заднее стекло под дождем мгновенно затянуло серой пеленой. Снаружи неясно просматривались блестящие контуры полицейского в черном резиновом плаще.

Наконец несколько зевак поняли, в чем дело, и начали откатывать бежевую «шкоду». Они делали это медленно и неуклюже. Полицейский пытался им в этом помешать, но через минуту начал помогать. Между машинами уже был метровый зазор, однако дверные петли, очевидно, согнуло и дверь не поддавалась. Ольберг ругался и дергал дверь. Мартин Бек чувствовал, как у него с затылка под воротник течет пот и стекает на спину в холодную ложбинку между лопатками.

Медленно и со скрипом дверь открылась.

Ольберг вылетел наружу. Мартин Бек и Колльберг попытались пролезть в дверь одновременно, и каким-то чудом им это удалось.

Полицейский стоял наготове с блокнотом в руке.

– Что здесь произошло?

– Заткнись! – заорал Колльберг. Полицейский тут же его узнал.

– Бежим! – закричал Ольберг, имея уже фору в пять метров.

Несколько неуверенных рук пытались их задержать. Колльберг врезался в перепуганного продавца сосисок.

Четыреста пятьдесят метров, подумал Мартин Бек. Тренированный спортсмен преодолеет их за минуту. Но они не тренированные спортсмены. И бежали они не по гаревой дорожке, а по асфальту под ледяным дождем. После ста метров Мартин Бек почувствовал, что у него вот-вот разорвется грудная клетка. Ольберг бежал в пяти метрах впереди, но на пригорке поскользнулся и едва не упал. Это стоило ему форы, теперь они бежали рядом к Эриксбергсплан. У Мартина Бека перед глазами мигали жгучие точки. Он слышал, как сзади тяжело сопит Колльберг.

Они прибежали на угол, повернули и мчались по парку. Все трое одновременно увидели слабый прямоугольник света на третьем этаже дома на Рунебергсгатан. Он означал, что в спальне горит свет и опущена штора.

Точки перед глазами исчезли, боль в груди тоже прошла. Пробегая по Биргер-Ярлсгатан, Мартин Бек подумал, что ни разу в жизни так быстро не бегал, но, тем не менее, Ольберг был в трех метрах перед ним, а Колльберг рядом. Когда они добежали до дома, Ольберг уже открыл дверь.

Лифта внизу не было, но никто о нем и не вспомнил. На первой лестничной площадке Мартин Бек понял, что, во-первых, он не может отдышаться, а во-вторых, Колльберг куда-то исчез. План работает, этот чертов план, думал он, преодолевая последние ступеньки с ключом в вытянутой руке.

Он вставил ключ в замок, повернул, толкнул дверь, она приоткрылась на десять сантиметров. Он видел, как в щели натягивается цепочка. Из квартиры не доносилось никаких звуков, кроме непрерывного, дребезжащего звона домофона. Время остановилось, он видел в прихожей узор ковра, полотенце и одну туфлю.

– Пригнись, – хрипло, но, к удивлению Мартина Бека, спокойно сказал Ольберг.

Раздался грохот, словно весь мир разлетался на кусочки. Ольберг выстрелил в цепочку, и Мартин Бек скорее ввалился, а не вбежал в прихожую и гостиную.

Картина была нереальной и неподвижной, как в музее восковых фигур. Она производила такое же впечатление, как недоэкспонированная фотография, залитая беловатым светом, на которой Мартин Бек различал самые незначительные смертельные детали.

Мужчина все еще был в плаще. Коричневая шляпа лежала на полу, наполовину прикрытая разорванным платьем из голубого хлопка.

Это был мужчина, который убил Розанну Макгроу. Он склонился над постелью, левой ногой он стоял на полу, коленом правой упирался в левое бедро женщины. Большая загорелая рука закрывала ей рот, а два пальца сжимали нос. Это была левая рука. Правая находилась ниже, она искала горло и почти его нащупала.

Женщина лежала на спине. Между растопыренными пальцами были видны вышедшие из орбит глаза. По ее лицу стекала тонкая струйка крови. Правую ногу она согнула и ступней упиралась ему в грудь. Двумя руками судорожно держала его правое запястье. Она была голая. Каждая ее мышца напряглась, сухожилия были видны, как в учебнике анатомии.

Сотой доли секунды хватило, чтобы все эти мельчайшие подробности глубоко и надолго врезались в его память. Мужчина в плаще ослабил захват, встал на обе ноги, восстановил равновесие и обернулся; все это он сделал мгновенно.

Мартин Бек впервые увидел человека, которого искал шесть месяцев и девятнадцать дней. Человека по имени Фольке Бенгтссон, так не похожего на мужчину, с которым однажды утром незадолго до рождества он беседовал в кабинете Колльберга.

Лицо его было каменным и без всякого выражения, зрачки сужены, глаза бегали, как у куницы, готовящейся напасть. Он стоял наклонившись и согнув колени, а тело его ритмично покачивалось.

Это длилось лишь десятую долю секунды, потом он бросился вперед, придушенно всхлипнув. Мартин Бек рубанул его ребром правой ладони по ключице, а Ольберг бросился на него сзади и попытался схватить за руки.

Ольбергу мешал пистолет, а Мартина Бека застала врасплох быстрота прыжка, потому что он не мог думать ни о чем, кроме того, что женщина на постели должна шевелиться, а не лежать неподвижно с чуть открытым ртом и закрытыми глазами.

Мужчина ударил его головой в живот с неожиданной силой, так, что Мартин Бек отлетел к стенке. Одновременно безумец вырвался от Ольберга и большими прыжками помчался к двери, все еще в полуприседе, его руки и ноги мелькали с быстротой, которая была такой же нереальной, как и вся эта абсурдная картина.

Непрерывно продолжал звонить домофон.

Мартин Бек отставал от него на половину лестничного марша, и это расстояние увеличивалось.

Мартин Бек слышал его шумное дыхание, но увидел его только тогда, когда выбежал в вестибюль на первом этаже. Он уже миновал внутреннюю стеклянную дверь И быстро приближался к относительной свободе на улице.

Колльберг отпустил кнопку домофона и отклеился от стены. Мужчина в плаще быстро размахнулся, целясь Колльбергу прямо в лицо.

В этот момент Мартин Бек понял, что все наконец-то кончилось, и через долю секунды действительно услышал короткий, болезненный вой, когда Колльберг перехватил руку мужчины и быстрым жестоким рывком завернул ее за спину. Мужчина в плаще беспомощно лежал на полу.

Мартин Бек прислонился к стене и слушал, как, казалось, сразу со всех сторон приближается звук сирены. Полицейский автомобиль уже приехал и на тротуаре патрульные отгоняли зевак.

Он смотрел на мужчину по имени Фольке Бенгтссон, который лежал там, где упал, лицом к стене, и по лицу у него текли слезы.

– Скорая помощь уже приехала, – сказал Стенстрём.

Мартин Бек поднялся лифтом на третий этаж. Соня сидела в кресле, на ней были вельветовые джинсы и шерстяной свитер. Он посмотрел на нее с виноватым видом.

– Приехала скорая. Они сейчас поднимутся.

– Я могу идти сама, – бесцветным голосом ответила она.

В лифте она сказала:

– Не смотри так печально. Не нужно. Со мной в общем-то ничего не случилось.

Он не смотрел ей в глаза.

Если бы он попытался меня изнасиловать, я бы, возможно, сумела с ним справиться. Но ему нужно было вовсе не это. У меня попросту не было шансов, абсолютно никаких. Она вздрогнула.

– Еще какие-нибудь десять-пятнадцать секунд и… или если бы не вспомнили о домофоне там, внизу: это его напугало. Словно перетерлась изоляция. Бр-р-р. Это было ужасно.

Когда они подходили к скорой помощи, она сказала:

– Бедняга.

– Кто?

– Он.

Через четверть часа перед домом на Рунебергсгатан остались только Колльберг и Стенстрём.

– Я приехал как раз вовремя и видел, как ты его скрутил. Я стоял прямо напротив дома. Где ты этому научился?

– Понимаешь, я старый десантник. Пользуюсь этим иногда.

– Дьявольская штука. Я такого еще никогда не видел. Таким приемом кого угодно можно скрутить.

– В августе шакал родился, в сентябре первый дождик пролился, я такого потопа никогда не видал, сразу же завыл шакал.

– Что это?

– Цитата, – ответил Колльберг. – Это написал некто Киплинг.

XXX

Мартин Бек смотрел на сидящего перед ним с угрюмым видом мужчину, с рукой на перевязи. Он наклонил голову и упорно разглядывал пол.

Этой минуты Мартин Бек ждал шесть с половиной месяцев. Он подался вперед и включил магнитофон.

– Вас зовут Фольке Леннарт Бенгтссон, вы родились в Стокгольме шестого августа 1926 года, живете на Рёрстрандгатан в Стокгольме. Правильно?

Мужчина едва заметно кивнул.

– Вы должны отвечать вслух, – сказал Мартин Бек.

– Да, – ответил мужчина по имени Фольке Бенгтссон. – Да, правильно.

– Вы признаете себя виновным в убийстве на сексуальной почве американской гражданки Розанны Макгроу и в том, что совершили это убийство в ночь с четвертого на пятое июля прошлого года?

– Я никого не убивал, – прошептал Фольке Бенгтссон.

– Говорите громко.

– Не признаю.

– Вы уже признались, что познакомились с Розанной Макгроу четвертого июля прошлого года на экскурсионном пароходе «Диана». Правильно?

– Нет. Я не знал, как ее зовут.

– У нас есть доказательства, что вы были с ней четвертого июля. Ночью у нее в каюте вы убили ее и бросили труп в воду.

– Нет, это неправда!

– Вы убили ее тем же способом, которым пытались убить женщину на Рунебергсгатан?

– Я не хотел ее убивать.

– Кого вы не хотели убивать?

– Эту девушку. Она ходила за мной. Приглашала к себе домой. Она говорила со мной несерьезно. Хотела только унизить меня.

– Розанна Макгроу тоже хотела вас унизить? Поэтому вы ее убили?

– Не знаю.

– Вы были у нее в каюте?

– Не помню. Может, и был. Не знаю.

Мартин Бек молча смотрел на него. Наконец спросил:

– Вы очень устали?

– Нет, не очень. Я совсем не устал.

– Рука болит?

– Уже нет. В больнице мне сделали укол.

– Когда вчера вечером вы увидели эту женщину, то вспомнили о другой, в прошлом году на пароходе?

– Это были не женщины.

– Как вы сказали? Да нет же, это были женщины.

– Нет… они были как животные.

– Не понимаю.

– Они как зверь… во власти… во власти…

– Чьей? Вашей власти?

– Господи, вы смеетесь надо мной. Во власти своего распутства. Они обе жертвы своего бесстыдства.

Тридцать секунд тишины.

– Вы действительно так думаете?

– Так думаю я и все порядочные люди, кроме развратников и дегенератов.

– Вам не нравились эти женщины? Розанна Макгроу и девушка с Рунебергсгатан, как же ее зовут…

– Соня Хансон. – Он буквально выплюнул из себя это имя.

– Правильно. Она не нравилась вам?

– Я ненавижу ее. Ту, другую, я тоже ненавидел. Я уже ее хорошо не помню. Разве вы не видите, как они себя ведут? Разве не понимаете, что значит быть мужчиной?

Он говорил торопливо и жадно.

– Нет. Что, собственно, вы имеете в виду?

– Бр-р-р. Они гнусные. Ходят по земле высокомерные и развратные, каждому навязываются и надоедают.

– Вы иногда ходите к проституткам?

– Проститутки совсем не такие отвратительные и бесстыдные. Кроме того, они за это берут деньги, у них остались хотя бы остатки целомудрия.

– Вы помните, что ответили, когда я задал вам этот вопрос в прошлый раз?

– Нет…

– Вы не помните, как я вас спрашивал, ходите ли вы к проституткам?

– Нет, вы в самом деле меня об этом спрашивали?

Мартин Бек молчал и тер кончик носа.

– Я могу вам помочь, – сказал он наконец.

– Как вы сказали? Помочь? Как вы можете мне помочь? Теперь? После всего того…

– Я хочу помочь вам вспомнить.

– Ага.

– Но вы тоже должны пытаться.

– Да.

– Попытайтесь вспомнить, что происходило, когда вы в Сёдертелье сели на «Диану». Вы были с мопедом и везли с собой рыболовные снасти; пароход намного опоздал.

– Да, это я помню. Была прекрасная погода.

– Что вы делали, когда сели на пароход?

– Наверное, пошел завтракать. Помню, я был голоден и рассчитывал поесть на пароходе.

– Вы разговаривали с людьми, которые сидели с вами за столом?

– Нет, я был один. Остальные уже поели.

– А потом? После завтрака.

– Я вышел на палубу. Была прекрасная погода.

– Вы с кем-нибудь разговаривали?

– Нет, я в одиночестве стоял на носу. Потом был обед.

– За обедом вы тоже сидели один?

– Нет, за столом сидели еще какие-то люди, но я с ними не разговаривал.

– Розанна Макгроу сидела за вашим столом?

– Не помню. Я не обратил внимания, кто сидит со мной за столом.

– Вы помните, как с ней встретились?

– Нет, не помню.

– В прошлый раз вы сказали, что она вас о чем-то спросила и вы разговорились.

– Да, уже вспоминаю. Она спросила, как называется город, мимо которого мы как раз проплывали.

– И как же он назывался?

– По-моему, Норсхольм.

– А потом она осталась стоять рядом с вами и вы разговаривали?

– Да. Но я уже не помню, о чем мы говорили.

– Она была вам несимпатична сразу, с самого начала?

– Да.

– Почему же вы с ней разговаривали?

– Она мне навязалась. Стояла рядом, болтала и смеялась. Она была такая же, как и все остальные. Бесстыдная.

– Что вы делали потом?

– Потом?

– Да, вы сходили вместе на берег?

– Она шла за мной, когда я спустился на берег.

– О чем вы говорили?

– Не помню. О том, о сем. Я еще подумал, что теперь, по крайней мере, потренируюсь в английском.

– Что вы делали, когда вернулись на пароход?

– Не знаю. Наверное, пошли ужинать.

– На этот раз вы сидели за одним столом?

– По-моему, нет. Не помню.

– Попытайтесь вспомнить.

– Нет, я в самом деле не знаю.

– А вечером вы с ней снова встретились?

– Помню, я стоял на носу, когда стемнело. Но я был один.

– Вы встречались с ней вечером? Постарайтесь вспомнить.

– Думаю, да. Я не уверен, но мне кажется, что мы сидели на корме, на скамеечке и разговаривали. Я предпочел бы, чтобы она оставила меня в покое, но она навязалась мне.

– Она пригласила вас к себе в каюту?

– Нет.

– Позднее в этот вечер вы ее убили, да?

– Нет. Я ничего похожего не делал.

– Вы в самом деле не помните, что убили ее?

– Нет. Я говорю правду.

– Да. Я знаю, что вы ее убили.

– Зачем вы мучите меня? Зачем все время повторяете это слово? Я ничего не сделал.

– Я не хочу вас мучить.

Действительно не хочет? Мартин Бек не знал. Зато он знал, что мужчина, сидящий перед ним, ушел в защиту, что уже начинает срабатывать инстинкт самосохранения и что чем дальше, тем труднее будет одержать победу.

– Мне вовсе это не нужно.

Взгляд мужчины стал тупым, глаза испуганно забегали.

– Вы меня не понимаете, – сдавленно сказал он.

– Я пытаюсь. Понимаю: многие люди вам не нравятся. Они вызывают у вас отвращение.

– Вас это удивляет? Люди умеют быть гнусными.

– Да, я понимаю. Особенно вам не по душе одна категория людей – женщины, которых вы называете бесстыдными. Правильно?

Мужчина ничего не отвечал.

– Вы верующий?

– Нет.

– Почему?

Он неопределенно пожал плечами.

– Вы читаете иногда религиозные книги или журналы?

– Я читал Библию.

– Вы верите в нее?

– Нет, там много такого, что нельзя объяснить и даже невозможно читать.

– Например?

– Там слишком много грешного.

– Вы хотите сказать, что такие женщины, как Розанна Макгроу и фрекен Хансон, тоже грешные?

– Да. Вы, конечно, с этим не согласны? Посмотрите, сколько гнусных дел творится вокруг. В конце года несколько недель читал газеты и каждый день в них появлялись все новые и новые мерзости. Как вы думаете, почему это происходит?

– И с этими грешными людьми вы не хотите иметь ничего общего?

– Нет.

У него на мгновение перехватило дыхание, потом он добавил:

– Ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо. Предположим, они вам не нравятся. Но все же разве такие женщины, как Розанна Макгроу и Соня Хансон, не притягивают вас? Вам не хочется на них смотреть и прикасаться к ним? Прикасаться к их телу?

– Вы не имеете права говорить мне подобные вещи.

– Смотреть на их ноги и руки? Прикасаться к их коже?

– Зачем вы все это мне говорите?

– Вам не хочется прикасаться к ним? Раздевать их? Видеть их голыми?

– Нет, нет, только не это.

– Вам не хочется ощущать их руки на своем теле? Вам не хочется, чтобы они к вам прикасались?

– Замолчите! – закричал мужчина и попытался встать.

Он сделал слишком резкое движение, застонал и закусил губы. Очевидно, у него заболела раненая рука.

– Но ведь в этом нет ничего странного. Более того, это совершенно нормально. У меня тоже мелькают в голове похожие мысли, когда я вижу женщин определенного типа.

Мужчина смотрел на него.

– Значит, вы утверждаете, что я ненормальный?

Мартин Бек не ответил.

– Вы хотите сказать, что я ненормальный, потому что во мне есть немного стыда?

Молчание.

– Я имею право жить своей собственной жизнью.

– Конечно, но вы не имеете права отнимать ее у других. Сегодня вечером я видел собственными глазами, как вы едва не убили женщину.

– Вы ничего не видели. Я ничего не сделал.

– Я никогда не говорю того, чего не знаю наверняка. Вы пытались ее убить. Если бы мы не пришли вовремя, на вашей совести была бы сейчас человеческая жизнь. Вы были бы убийцей.

Он странно отреагировал. Долго шевелил губами и наконец прошептал, почти беззвучно:

– Она это заслужила. В этом была ее вина, а не моя.

– Как вы сказали? Извините, но я вас не понял.

Тишина.

– Пожалуйста, повторите то, что вы только что сказали.

Мужчина упорно молчал, глядя в пол. Наконец Мартин Бек сказал:

– Вы мне лжете.

Мужчина покачал головой.

– Вы утверждаете, что покупаете только журналы о спорте и рыбной ловле. Но в то же самое время покупаете также журналы с фотографиями голых женщин.

– Это неправда.

– Вы забываете, что я никогда не обманываю.

Тихо.

– Дома, в печи, у вас лежит сотня таких журналов.

Он отреагировал очень быстро:

– Откуда вы знаете?

– Наши люди сейчас делают у вас обыск. В печи они нашли эти журналы. Они нашли и много других вещей, например, темные очки, которые принадлежали Розанне Макгроу.

– Вы ворвались ко мне в квартиру, суете нос в мою личную жизнь. Зачем все это?

Через несколько секунд он повторил свой вопрос. Потом добавил:

– Я не хочу с вами разговаривать. Вы отвратительны.

– Но послушайте, смотреть на фотографии не запрещено, – сказал Мартин Бек. – Вовсе нет. В этом нет ничего плохого. Женщины в этих журналах выглядят точно так же, как и все другие женщины. Особей разницы между ними нет. Если бы на этих фотографиях была Розанна Макгроу, Соня Хансон или Сив Линдберг…

– Замолчите! – закричал мужчина. – Вы не смеете так говорить! Вы не смеете упоминать это имя!

– Почему же? Что бы вы сделали, если бы я вам сказал, что в одном из таких журналов были фотографии Сив Линдберг?

– Ты лжешь, негодяй!

– Вспомните, что я вам говорил. Что бы вы сделали?

– Я бы покарал… я бы убил и вас за то, что вы это сказали…

– Меня вы убить не можете. Что бы вы сделали с той женщиной, как же ее зовут… ах, да, Сив…

– Я бы покарал ее… я бы ее…

– Да, я слушаю.

Мужчина сжимал и разжимал кулаки.

– Да, я бы это сделал, – сказал он.

– Убили ее?

– Да.

– Почему?

Тишина.

– Вы не смеете говорить о таких вещах, – сказал мужчина. По его левой щеке стекала слеза.

– Вы испортили много журнальных фотографий, – тихо сказал Мартин Бек. – Вы прокалывали их ножом. Зачем вы это делали?

– В моей собственной квартире… вы были в моей квартире… следили и вынюхивали…

– Зачем вы прокалывали эти фотографии?

Мужчина нервно огляделся по сторонам.

– Зачем все это? – прошептал он. – Как человеку жить, если каждый…

– Зачем вы прокалывали эти фотографии? – громко спросил Мартин Бек.

– Какое вам дело до этого, – истерически завыл мужчина. – Вы негодяй… Свинья…

– Зачем?

– Я бы покарал… вас бы тоже покарал.

Две минуты тишины. Мартин Бек мягко произнес:

– Вы убили ту женщину на пароходе. Вы этого не помните, но я помогу вам вспомнить. Каюта была маленькая, узкая, света мало… Пароход как раз плыл по какому-то озеру, так?

– По озеру Бурен.

– А вы были у нее в каюте и там ее раздевали.

– Нет. Она сама начала раздеваться. Хотела осквернить меня своей греховностью. Она была гнусная.

– Вы покарали ее? – мягки спросил Мартин Бек.

– Да. Я покарал ее. Разве вы не понимаете? Я вынужден был ее покарать, она была развратной и бесстыдной.

– Как вы ее покарали? Вы убили ее, да?

– Она заслужила смерть. Иначе она осквернила бы и меня. Она выставляла свое бесстыдство на обозрение. Неужели вы не понимаете, – вдруг завыл он, – что я вынужден был ее убить? Я должен был убить ее греховное тело.

– Вы не боялись, что вас кто-нибудь увидит в иллюминатор?

– Там не было никакого иллюминатора. Я не испытывал страха. Знал, что поступаю правильно. Она сама виновата. Она заслужила это.

– Вы убили ее. Что вы делали потом?

Мужчина скрючился на стуле и начал бормотать:

– Перестаньте меня мучить. Почему вы все время об этом говорите? Я уже ничего не помню.

– Вы вышли из каюты, когда она была мертва?

Мартин Бек говорил мягко, успокаивающим голосом.

– Нет. Да. Не знаю, не помню.

– Она лежала на койке голая, да? И вы ее убили. Вы остались в каюте?

– Нет. Я ушел. Не знаю.

– Где именно на пароходе находилась ее каюта?

– Не помню.

– Под палубой?

– Нет, на корме.

– Что вы сделали с той женщиной, когда она была мертва?

– Перестаньте меня наконец расспрашивать об этом, – сказал он плаксиво, как малое дитя. – Я ни в чем не виноват. Она сама виновата.

– Я знаю, что вы ее убили, вы сами только что об этом сказали. Что вы с ней сделали потом? – мягко спросил Мартин Бек.

– Я бросил ее в воду, я все бросил в воду, я не мог больше на это смотреть, – закричал мужчина.

Мартин Бек спокойно глядел на него.

– Где в этот момент находился пароход?

– Не знаю. Я просто бросил ее в воду.

Он согнулся и заплакал.

– Я не мог на нее смотреть, я не мог на нее смотреть, – монотонно повторял он, по его щекам текли слезы.

Мартин Бек выключил магнитофон и вызвал конвой.

Мужчину, который убил Розанну Макгроу, увели. Мартин Бек закурил. Он неподвижно сидел и смотрел прямо перед собой.

Глаза у него горели огнем, он помассировал их пальцами.

Потом взял из стаканчика на столе карандаш и начал писать по-английски: «МЫ АРЕСТОВАЛИ ЕГО. СОЗНАЛСЯ ПОЧТИ…». Хотел написать: «НЕМЕДЛЕННО», – но забыл, как это будет по-английски. Положил карандаш, смял лист бумаги и выбросил его в корзинку. Решил, что лучше выспится, а потом позвонит Кафке.

Мартин Бек надел шляпу, плащ и вышел. Около двух начался снегопад и теперь все было покрыто тридцатисантиметровым слоем снега. Снежинки были большие и влажные. Они медленно кружились в воздухе, пушистые и красивые, приглушая все звуки. Весь мир казался далеким и таинственным. Началась настоящая зима.

Розанна Макгроу поехала в Европу. Недалеко от Норсхольма она встретилась с мужчиной, который направлялся в лен Гётеборг-Бохус, чтобы ловить рыбу. Она бы не встретила его, если бы у парохода не случилась поломка в машине и если бы официантки в столовой не пересадили ее за другой стол. Судьбе было угодно, чтобы он ее убил. Точно так же она могла попасть под машину на Кунгсгатан в Стокгольме или упасть с лестницы в гостинице и сломать себе позвоночник. А женщина по имени Соня Хансон, возможно, уже никогда не сможет полностью расслабиться и спать глубоким и спокойным сном, засунув руки между колен, как спала она с тех пор, когда была еще маленькой девочкой. А ведь ко всему этому она не имела никакого отношения. И они в Мутале, в Кристинеберге и Линкольне, штат Небраска, расследовали это дело таким способом, что теперь оно уже никогда не будет подлежать оглашению. Они не забудут об этом деле до самой смерти, но, вспоминая о нем, не почувствуют большой гордости.

Мартин Бек шагал сквозь метель, чуть сутулился и тихонько насвистывал. Он направлялся к станции метро. Те, кто видел его, изумились бы, узнав, о чем он сейчас думает.

Мартин Бек шагает сквозь метель, на его шляпу падает снежок, все отлично, все прекрасно, друзья, хейя! Под ногами поскрипывает снег, прекрасная зимняя ночь, хейя! Стоит только пожелать, и мы поедем солнышко встречать. Городским общественным транспортом. В Багармуссен и Вантёр.

Он шел домой.

Швед, который исчез

I

Комната была маленькая и бедная. Окно без занавесок, за ним грязно-серый брандмауэр с торчащей металлической арматурой и рекламой маргарина «Пеллерин». Среднее стекло в левой створке окна отсутствовало, его заменял кусок картона. Цветастые обои отсырели, и их покрывал такой слой сажи, что узора почти не было видно. Местами обои начали отслаиваться от штукатурки; их пытались подлатать с помощью клейкой ленты и кусков оберточной бумаги.

В комнате была печь, шесть предметов мебели и одна картина. У печи стоял картонный ящик с пеплом и пузатый кофейник. Кровать располагалась изножьем к печи, а постельное белье состояло из десятисантиметрового слоя старых газет, истрепанного стеганого одеяла и канифасовой подушки. На картине была изображена обнаженная светловолосая женщина, опирающаяся на мраморную балюстраду; картина висела справа от печи, так, чтобы тот, кто лежал в постели, видел ее перед тем как заснуть и сразу после пробуждения. Казалось, кто-то пытался немного подправить картину карандашом.

В другой части комнаты, ближе к окну, стоял круглый стол и два гнутых стула, один без спинки. На столе среди прочего можно было видеть три пустые бутылки из-под вермута, одну из-под лимонада и две кофейные чашки. Пепельница была перевернута вверх дном, и среди окурков, пивных пробок и сгоревших спичек валялось несколько грязных кусков сахара, открытый перочинный нож и кусок сосиски. Осколки третьей чашки находились на полу. На затоптанном потертом линолеуме между столом и постелью лежал на боку мертвый мужчина.

Вероятнее всего, это был именно тот человек, который дорисовывал картину и пытался залатать обои с помощью клейкой ленты и оберточной бумаги. Он лежал, поджав под себя ноги, прижав локти к бокам и прикрыв руками голову, словно хотел защитить ее от удара. На нем были майка и истрепанные брюки, на ногах — толстые дырявые шерстяные носки. Голова и верхняя часть туловища были скрыты под большим упавшим буфетом. Третий стул валялся возле трупа. Сиденье было окровавлено, а на спинке отчетливо виднелись отпечатки пальцев. Пол был усыпан множеством осколков. Часть из них была от застекленной дверцы буфета, а остальные — от наполовину разбитой винной бутылки, валявшейся на куче грязного белья у стены. То, что осталось от бутылки, было покрыто слоем засохшей крови. Кто-то поставил на нем пальцем белый кружок.

Фотография была по-своему почти безупречной, потому что ее сделали при помощи лучшего полицейского широкоугольного объектива, и каждая деталь вырисовывалась, как на гравюре.

Мартин Бек отложил в сторону фотографию и увеличительное стекло и подошел к окну. На дворе в разгаре было шведское лето, и, более того, было даже тепло. На газоне Кристинебергского парка загорали несколько девушек в бикини. Они лежали на спине, раскинув руки и ноги. Девушки были молодые и худенькие, или скорее, как говорят, стройные; они могли себе позволить лежать вот так, что даже было привлекательно. Присмотревшись к ним повнимательнее, он наконец узнал их. Это были две машинистки из его собственного отдела. Следовательно, уже перевалило за двенадцать. Утром они надевали купальники, летние платья и босоножки и отправлялись на работу. В обеденный перерыв снимали платья и выбегали в парк загорать. Весьма практично.

Он слышал, как у него за спиной кто-то открыл дверь и вошел в кабинет. Он, не оглядываясь, узнал, кто это. Стенстрём. Стенстрём по-прежнему оставался в отделе самым младшим, а после него, очевидно, придет целое поколение криминальных ассистентов, которые не будут догадываться, что нужно стучать в дверь, подумал Мартин Бек.

— Ну как продвигается дело? — спросил он.

— Не очень хорошо, — сказал Стенстрём. — Когда я был там четверть часа назад, он по-прежнему все отрицал.

Мартин Бек повернулся, возвратился к столу и еще раз посмотрел на фотографию. На потолке над постелью с газетами, разорванным стеганым одеялом и канифасовой подушкой виднелись контуры какого-то старого пятна от лопнувшей трубы. Оно смахивало на морского конька, а при желании его можно было принять за русалку. Он подумал, приходили ли подобные фантазии в голову мужчине, лежащему на полу.

— Но это ничего не значит, — с усердием поспешно добавил Стенстрём, — все равно их присоединят к техническим вещественным доказательствам.

Мартин Бек не ответил. Вместо этого он показал на подшивку документов, которые Стенстрём положил ему на стол, и сказал:

— Что это?

— Протоколы допросов. Из округа Сундбюберг.

— Отнеси их обратно. Я с завтрашнего дня в отпуске. Отдай Колльбергу. Отдай кому хочешь.

Мартин Бек убрал фотографию и поднялся этажом выше. Он открыл дверь и оказался у Колльберга и Меландера.

Здесь было намного жарче, чем у него в кабинете, поскольку окна у них были закрыты и шторы задернуты. Колльберг и подозреваемый молча сидели за столом друг против друга. Долговязый Меландер стоял у окна с трубкой в зубах, скрестив руки на груди. Он внимательно смотрел на подозреваемого. На стуле у двери сидел полицейский в форменных брюках и светло-синей рубашке. Фуражка покачивалась у него на правом колене. Никто ничего не говорил, и единственным звуком было шуршание магнитофонной ленты. Мартин Бек встал сбоку за спиной у Колльберга и присоединился к общему молчанию. Они слышали, как в окно снаружи бьется оса. Колльберг был без пиджака и с расстегнутым воротничком, но, несмотря на это, рубашка у него между лопатками совершенно промокла. Влажное пятно постепенно меняло форму, сползая широкой полосой вниз по позвоночнику.

Мужчина по другую сторону стола был маленький и уже начал лысеть. Одет небрежно, пальцы, сжимавшие поручни кресла, неухоженные, с грязными обломанными ногтями. Исхудавшее, нездоровое лицо, казалось, выражало готовность просить прощения по любому поводу. Подбородок у него дрожал, глаза бегали. Мужчина начал всхлипывать, по его щекам скатились две слезинки.

— Ага, — строго сказал Колльберг, — ты так молотил его по голове бутылкой, что она разбилась у тебя в руке.

Мужчина кивнул.

— А потом, когда он уже лежал на полу, колотил по нему стулом. Сколько раз ты его ударил?

— Не знаю. Не много. Не много, но сильно.

— Вот именно. А потом повалил на него буфет и ушел. А что в это время делал третий из вашей компании — Рагнар Ларссон? Он не пытался как-то вмешаться, я имею в виду, воспрепятствовать тебе в этом?

— Нет, он ничего не делал. Ни во что не вмешивался.

— Не начинай снова лгать.

— Он спал. Он был пьян.

— Пожалуйста, говори чуточку громче.

— Он лежал на постели и спал. Он ничего не видел.

— Несомненно, пока не проснулся, а потом взял и пошел в полицию. Так мы узнали об этом. Однако кое-что мне непонятно до сих пор. Почему вы подрались? Вы ведь никогда в жизни не видели друг друга до тех пор, пока не встретились в том притоне. Разве не так?

— Он сказал, что я тупой фашист.

— Это слышит любой полицейский несколько раз в неделю. Меня уже сотни людей называли фашистом, гестаповцем и еще гораздо хуже, однако я из-за этого никого не убил.

— Он сидел напротив меня и все время повторял, что я тупой фашист, тупой фашист, тьфу. Он вообще больше ничего не говорил. А потом он начал петь.

— Петь?

— Да, чтобы поиздеваться и разозлить меня. Песни про Гитлера.

— Ага. А ты дал ему для этого какой-то повод?

— Я сказал, что моя мама была немка. Но это было до того.

— До того как вы начали пить?

— Да… Я сказал лишь, что не имеет значения, кто у человека мама.

— И когда он хотел пойти в кухню, ты схватил бутылку и ударил его сзади по голове?

— Да…

— Он упал?

— Как подкошенный. У него потекла кровь. И я сказал: ты нацистская свинья, я сейчас покажу тебе.

— И ты продолжил избивать его?

— Я… я испугался. Он был сильнее меня и… Вы не понимаете… все словно кружится вокруг, все видится в красном цвете… Я вообще не соображал, что, собственно, делаю.

У него затряслись плечи.

— Пока достаточно, — сказал Колльберг и выключил магнитофон. — Покормите его и спросите у доктора, можно ли дать ему какое-нибудь снотворное.

Полицейский у двери медленно встал, надел фуражку, взял убийцу за руку и вывел из кабинета.

— Ну, пока. Увидимся завтра, — рассеянно бросил Колльберг.

И так же механически записал на листе бумаги, лежащем перед ним: признание сопровождалось плачем.

— Приятный молодой человек, — сказал он.

— Пять раз осужден за преступления, связанные с насилием, — сухо произнес Меландер. — И каждый раз упорно все отрицал. Я очень хорошо его помню.

— Ты настоящая живая картотека, — заметил Колльберг.

Он тяжело встал и устремил взгляд на Мартина Бека.

— Что ты здесь, собственно, делаешь? — спросил он. — Собирайся и уезжай в отпуск, а заботы о преступности в нижних слоях общества переложи на нас. Куда ты, собственно, намерен поехать? На острова?

Мартин Бек кивнул.

— Ты прекрасно поступаешь, — сказал Колльберг. — Наш брат сперва отправляется в Мамаю и там поджаривается. Потом возвращается домой и здесь варится. Жизнь — нелегкая штука. А телефон там есть, а?

— Нет.

— Сенсация. Ну, я иду принимать душ. А тебе лучше исчезнуть как можно скорее.

Мартин Бек задумался. У предложения Колльберга решительно были свои преимущества. Кроме всего прочего, ему удалось бы уехать на день раньше. Он пожал плечами.

— Хорошо, в таком случае, я ухожу. Пока, ребята. Увидимся через месяц.

II

Отпуска у большинства людей уже закончились, и раскаленные августовские улицы Стокгольма снова начали заполнять неудачники, проведшие дождливый июль в палатках, кемпинговых прицепчиках и пансионатах. В последнее время метро снова было набито битком, однако на этот раз Мартин Бек ехал посреди рабочего дня и оказался в вагоне почти в одиночестве. Он сидел у окна, смотрел на пыльные зеленые листья снаружи и радовался, что у него тоже наконец-то начинается отпуск.

Его семья уже почти целый месяц отдыхала на островах. В этом году им повезло, так как удалось поселиться в домике, стоящем особняком на маленьком островке посреди архипелага в морском заливе к востоку от Стокгольма. Домик принадлежал какой-то дальней родственнице его жены, а поскольку родственница уехала на лето за границу, они могли оставаться в нем до начала школьного учебного года.

Мартин Бек вошел в пустую квартиру, сразу же направился в кухню, достал из холодильника бутылку пива, выключил холодильник и положил формочку со льдом в мойку. Он выпил пива, не отходя от мойки, и взял бутылку с собой в спальню. Разделся и в нижнем белье вышел на балкон. Уселся на солнышке, положил ноги на перила, и медленно допил остаток пива из бутылки. Жара стояла почти невыносимая, и, опорожнив бутылку, он встал и вернулся в относительную прохладу квартиры.

Он взглянул на часы. Пароход отплывает через два часа. Островок находился в центральной части архипелага, и сообщение с городом обеспечивал один из последних, доживающих свой век, пароходиков. Мартин Бек считал, что во всем отпуске это наибольший выигрыш.

Он пошел в кухню и поставил пивную бутылку на пол в кладовке. Он уже отнес туда все, что могло испортиться, и на всякий случай еще раз осмотрел кладовку, не забыл ли чего, а потом закрыл дверь. Вытер воду, натекшую из холодильника, еще раз оглядел кухню и пошел в спальню укладывать багаж.

Бóльшую часть вещей он уже отвез на островок в прошлую субботу. Жена дала ему список вещей, которые он должен был взять для нее и детей, и когда он все уложил, у него были две полные большие сумки. Кроме того, ему еще предстояло получить в универсаме внушительный пакет с едой, поэтому он решил поехать в порт на такси.

На пароходе было мало пассажиров. Мартин Бек поставил сумки и пакет с едой и вышел посидеть на палубе.

Над городом дрожало марево, ветра почти не было. Зелень на площади Карла XII немного увяла, а вымпел на флагштоке Гранд-отеля обвис и не шевелился. Мартин Бек смотрел на часы и нетерпеливо ждал, когда команда затащит на борт выдвижной трап.

Почувствовав, как задрожала палуба под ногами, он встал и перешел на корму. Пароходик медленно отваливал от набережной. Мартин Бек перегнулся через перила и смотрел, как винты взбивают бело-зеленую водяную пену. Хрипло взревела сирена, а когда пароходик направил свой вздрагивающий корпус в залив Сальтшен, Мартин Бек уже стоял, облокотившись на поручень на носу, и подставлял лицо слабому ветерку. У него было ощущение беззаботной свободы, и на мгновение его охватили те же чувства, как тогда, когда он был школьником и у него начинались каникулы.

В пароходном ресторане он пообедал и снова устроился на палубе. До того, как пароходик начал медленно причаливать к пристани, где Мартин Бек должен был сойти, он миновал их островок, и Мартин Бек увидел домик и несколько пестрых шезлонгов, а внизу у воды — свою жену. Она сидела на корточках у самого края воды и — в этом он был уверен — чистила картошку. Он встал и помахал ей, но вряд ли его было видно на таком большом расстоянии, против низкого послеполуденного солнца.

Дети приплыли за ним на лодке. Мартин Бек очень любил грести и, вопреки протестам сына, завладел веслами и сам отвез детей через пролив между причалом и островком. Девочку звали Ингрид, но все называли ее Малышкой, хотя ей уже исполнилось пятнадцать; сейчас она сидела на корме и рассказывала о вечеринке с танцами в каком-то амбаре. Рольфу было тринадцать, он презирал девчонок и рассказывал о том, какую большую щуку ему удалось поймать. Мартин Бек рассеянно слушал и с удовольствием медленно греб.

Сбросив наконец городскую одежду, он нырнул в воду и несколько минут плавал возле мостков, потом надел рабочие брюки и старый свитер. После ужина они сидели с женой перед домиком, разговаривали и смотрели, как на противоположной стороне зеркально блестящего пролива садится солнце. Потом он пошел прилечь, но до этого они с сыном поставили в воду несколько сетей.

Впервые за долгое время он уснул мгновенно.

Когда он проснулся, солнце стояло еще низко, а на траве блестела роса. Он тихонько выскользнул наружу и уселся на скале перед домиком. Похоже, что день будет таким же прекрасным, как предыдущий, однако солнце еще не начало пригревать, так что долго он так не высидел и через несколько минут пошел сварить кофе, а потом расположился на веранде. В семь он оделся и отправился будить сына; тот было запротестовал, но все же встал. Они сели в лодку и поплыли проверять сети. В сетях не оказалось ничего, кроме водорослей. Когда они вернулись, все уже были на ногах, а завтрак стоял на столе.

После завтрака Мартин Бек пошел в сарайчик и принялся развешивать и чистить сети. Это занятие требовало большого терпения, и он решил, что заботы о снабжении семьи рыбой на будущее предоставит сыну.

Он уже почти закончил чистить последнюю сеть, когда услышал за спиной стук мотора, оглянулся и увидел, что мыс огибает рыбацкая лодка и направляется прямо к нему. Он тут же узнал мужчину в лодке. Его звали Нюгрен, на соседнем островке у него была маленькая верфь, и он являлся их ближайшим соседом. Поскольку у них на островке не было пресной воды, то за водой они ездили к нему. Кроме того, он имел телефон.

Нюгрен выключил мотор и крикнул:

— Вам кто-то звонил. Вы должны позвонить как можно скорее. Я записал номер на листке бумаги возле телефона.

— Не знаете, кто это был? — спросил Мартин Бек, хотя это ему уже было ясно.

— Это я тоже записал. Мне сейчас нужно в Шерхольм, а Эльза ушла собирать землянику, но дверь в кухню открыта.

Нюгрен снова запустил мотор и, стоя на корме, направил лодку в широкий пролив. Он помахал рукой перед тем, как скрыться за мысом.

Мартин Бек некоторое время смотрел ему вслед. Потом пошел на причал, отвязал лодку и поплыл к причалу Нюгрена. Он греб и думал, проклиная все на свете, что в этом весь Колльберг: едва только забудешь о его существовании, он тут как тут.

На листке бумаги под настенным телефоном в кухне у Нюгрена было неразборчиво нацарапано: Хаммар 54-00-00.

Мартин Бек набрал номер и, пока ждал соединения, у него впервые появилось предчувствие, что его предали.

— Хаммар, — сказал Хаммар.

— Это Бек. Что случилось?

— Послушай, Мартин, мне ужасно неприятно, но, к сожалению, я вынужден попросить тебя вернуться как можно скорее. Возможно, тебе не удастся отгулять отпуск до конца.

Хаммар несколько секунд помолчал.

— Я имею в виду, если ты, конечно, захочешь.

— Не удастся отгулять отпуск до конца? Я практически еще и одного дня не пробыл в отпуске.

— Мне действительно очень неприятно, Мартин, но я не стал бы просить тебя, если бы в этом не было крайней необходимости. Ты можешь приехать еще сегодня?

— Сегодня? А что, собственно, случилось?

— Было бы хорошо, если бы ты успел приехать еще сегодня. Дело в том, что это очень важно. Ты обо всем узнаешь, когда приедешь.

— Пароход отправляется через час, — сказал Мартин Бек и посмотрел в засиженное мухами окно на сверкающую под солнцем водную гладь. — Неужели это в самом деле так важно? Разве Колльберг или, например, Меландер…

— Нет. За это должен будешь взяться ты. Похоже на то, что кое-кто исчез.

III

Когда Мартин Бек открывал дверь в кабинет шефа, было без десяти час и он пробыл в отпуске ровно двадцать четыре часа.

Старший криминальный комиссар Хаммар был коренастый мужчина с бычьей шеей и густыми седоватыми волосами. Он неподвижно сидел в своем вращающемся кресле, положив руки на стол, и сосредоточенно занимался тем, что — как утверждали злые языки — было его самым любимым занятием, другими словами, ничегонеделанием.

— А, это ты, — кисло сказал он. — Самое время. Через полчаса тебе нужно быть в МИДе.

— В министерстве иностранных дел?

— Именно так. У тебя встреча вот с ним.

Хаммар брезгливо держал визитную карточку за один уголок кончиками указательного и большого пальцев, словно это был лист салата с толстым червем. Мартин Бек прочел фамилию. Она абсолютно ничего ему не говорила.

— Высокопоставленная особа, — произнес Хаммар, — утверждают, что он в очень близких отношениях с министром.

Он помолчал и добавил:

— Я о нем тоже никогда в жизни не слышал.

Хаммару было пятьдесят девять лет, и в полиции он служил с 1927 года. Политиков он недолюбливал.

— Ты не выглядишь таким обиженным, каким мог бы выглядеть, — сказал Хаммар.

Мартин Бек с минуту поразмышлял над его словами и пришел к выводу, что слишком сбит с толку для того, чтобы разъяриться.

— А в чем, собственно, дело?

— Об этом мы поговорим после того, как ты вернешься от этого господина.

— Ты сказал, что кто-то исчез.

Хаммар с измученным выражением лица посмотрел в окно, потом пожал плечами и сказал:

— Все это совершеннейшая чушь. Честно говоря, я получил приказ… приказано не давать тебе подробной информации, пока ты не побываешь в министерстве иностранных дел.

— Так, значит, мы теперь выполняем их приказы тоже?

— Существует, как известно, целый ряд министерств… — задумчиво произнес Хаммар.

На минутку его взгляд затерялся в летней зелени. Потом он продолжил:

— С той поры, когда я начинал, у нас было множество министров внутренних дел и министров социальных проблем. Бóльшая часть из них знала о полиции столько же, сколько мне известно о колорадском жуке. Другими словами, только то, что она существует. Ну, до свидания, — ни с того, ни с сего попрощался он.

— До свидания, — сказал Мартин Бек.

Когда он уже был в дверях, Хаммар словно очнулся и сказал:

— Мартин.

— Да.

— Одну вещь я все же должен тебе сказать. Можешь не браться за это дело, если не захочешь.

Мужчина, который был близок к министру, оказался высоким, угловатым и рыжим. Он посмотрел на Мартина Бека водянистыми глазами, потом вскочил и, вытянув вперед правую руку, и церемонно вышел из-за стола.

— Рад, — заявил он, — рад, что вы нашли время.

Они долго и от души трясли друг другу руки. Мартин Бек ничего не говорил.

Государственный деятель вернулся к своему вращающемуся креслу, схватил погасшую трубку и впился в мундштук большими желтыми лошадиными зубами. Потом упал в кресло, откинулся в нем, прикрыл пальцем чубук трубки, чиркнул спичкой и холодным испытующим взглядом посмотрел на посетителя сквозь клуб дыма.

— Будем на «ты», а? — наконец объявил он. — Важный разговор я всегда начинаю с этого первого шага. Он способствует прямоте и откровенности. Потом все идет намного лучше. Меня зовут Мартин.

— Меня тоже, — тихо сказал Мартин Бек и добавил: — К сожалению. Если только это не усложнит нам жизнь.

Государственный деятель оцепенел. Он строго посмотрел на Мартина Бека, словно подозревал, что тот над ним насмехается. Потом расхохотался.

— Да, конечно. Это шутка. Ха-ха-ха!

Он осекся и бросился к телефону. Нервно нажимал на кнопки и бормотал:

— Да, да, ужасно смешная шутка.

В его голосе не было ни искорки веселья.

— Принесите мне документы по делу Альфа Матссона, — прорычал он в трубку.

Вошла дама среднего возраста с папкой в руке. Она подошла к нему и положила папку на стол перед ним. Он не удостоил ее ни единым взглядом. Когда дама закрыла за собой дверь, он устремил на Мартина Бека холодные, лишенные всякой индивидуальности рыбьи глаза и одновременно медленно открыл папку. В ней был всего один лист бумаги, исчерченный какими-то карандашными пометками.

— Речь идет об очень деликатном и чертовски неприятном деле, — наконец сказал он.

— Ага, — произнес Мартин Бек. — Каком?

— Вы знаете Альфа Матссона?

Мартин Бек покачал головой.

— Нет? А ведь он довольно известен. Журналист. Главным образом пишет в еженедельниках. А также для телевидения. И для кино. Талантливый автор. Прошу.

Он выдвинул ящик и принялся копаться в нем, потом обшарил другой ящик, а затем поднял бумагу, покрывавшую столешницу, и нашел то, что искал.

— Не выношу беспорядка, — заявил он и бросил злой взгляд в сторону двери.

Мартин Бек изучал найденный предмет, который, как выяснилось, оказался красиво заполненным формуляром с некоторыми данными о человеке по имени Альф Матссон. Он действительно был журналистом, работающим в крупном еженедельнике, одном из тех, которые сам Мартин Бек никогда не читал, но которые с тихим отвращением и чувством несправедливости видел в руках у своих детей. Кроме того, он узнал, что Альф Сикстен Матссон родился в Гётеборге в 1934 году. На формуляре была обычная фотография для паспорта.

Мартин Бек наклонил голову набок и смотрел на молодого мужчину с усами, короткой ухоженной темной бородкой и круглыми очками в металлической оправе. Лицо настолько было лишено всякого выражения, что казалось, будто оно принадлежит роботу, а фотографию, очевидно, сделали в каком-то автомате. Мартин Бек отложил картотечный формуляр в сторону и вопросительно посмотрел на рыжего мужчину перед собой.

— Альф Матссон исчез, — делая ударение на каждом слове, сказал тот.

— Ага. И поиски оказались безрезультатными?

— Его не искали и искать не будут, — заявил государственный деятель и уставился куда-то в пустоту.

Мартин Бек только теперь понял, что водянистый взгляд должен заключать в себе стальную решимость, И наморщил лоб.

— Как давно он исчез?

— Десять дней назад.

Ответ вовсе не удивил его. Если бы мужчина, сидящий перед ним, сказал: «десять минут» или «десять лет», это тоже не произвело бы на него никакого впечатления. Единственное, что сейчас удивляло Мартина Бека, так это то, почему он, собственно, сидит здесь, а не на веслах в своей лодке возле островка. Он взглянул на часы. Возможно, ему повезет и он еще успеет на вечерний пароход, отплывающий обратно.

— Десять дней — не слишком долгий срок, — спокойно заметил он.

Из соседней комнаты пришел еще один чиновник и с ходу вступил в разговор. Очевидно, он подслушивал под дверью, подумал Мартин Бек, или здесь есть какое-нибудь окошечко.

— В данном случае этого более чем достаточно, — заявил вновь пришедший. — Дело в том, что обстоятельства его исчезновения в высшей степени странны. Альф Матссон улетел 22 июля в Будапешт. Его отправила туда редакция, чтобы он написал репортаж. В понедельник он должен был позвонить в редакцию, сюда в Стокгольм, и продиктовать свою еженедельную статью на актуальную тему. Он не позвонил. Кстати, необходимо подчеркнуть, что Альф Матссон, как говорят журналисты, надежный поставщик. Другими словами, он всегда придерживается сроков и все рукописи представляет согласно договоренности. Через два дня из редакции позвонили в Будапешт и им сообщили, что он действительно там живет, но именно в эту минуту его нет на месте. Секретарь редакции попросил оставить ему записку, чтобы он немедленно, как только вернется, позвонил в Стокгольм. Они подождали еще два дня. И снова в понедельник он должен был позвонить в редакцию, сюда, в Стокгольме. Жена о нем тоже ничего не знала. Впрочем, в этом нет ничего необычного, так как они в данный момент разводятся. В субботу главный редактор журнала позвонил нам. Они еще раз переговорили с гостиницей и узнали, что после их прошлого разговора Матссона никто не видел, но его вещи по-прежнему находятся у него в номере, а паспорт — в бюро регистрации. В понедельник, первого августа, мы связались с нашим посольством в Венгрии. О Матссоне им ничего не было известно, но они якобы «вступили в контакт» с венгерской полицией, которая, по их мнению, «не проявила интереса к этому делу». Во вторник нас навестил герр главный редактор. Это был очень неприятный разговор.

Рыжий явно хотел играть главную роль. Он с кислым видом вцепился зубами в трубку и сказал:

— Да. Чертовски неприятный.

И тут же добавил для ясности:

— Это мой секретарь.

— Так вот, — сказал секретарь, — результатом этой беседы было то, что мы вступили в неофициальный контакт с управлением полиции и поэтому сегодня вы находитесь здесь. Позвольте мне тоже вас поприветствовать.

Они подали друг другу руки. Мартин Бек по-прежнему не до конца все понимал. Он задумчиво тер основание носа.

— Не сердитесь, но я, к сожалению, по-прежнему не понимаю, — сказал он. — Почему из редакции об этом просто не сообщили в полицию?

— Вы все поймете через минуту. Главный редактор, он же ответственный редактор, не хочет сообщать об этом деле в полицию и не хочет требовать официального розыска, потому что тогда об этом деле сразу станет известно другим еженедельникам и газетам. Матссон является корреспондентом этого еженедельника и, хотя он исчез в зарубежной командировке, в редакции считают — другой вопрос, правы они или нет, — что это их внутреннее дело. Главный редактор, по-видимому, немного обеспокоен, поскольку не знает, что с Матссоном, однако, с другой стороны, он вовсе не скрывал, что надеется заполучить бомбу, как они выражаются, — мы бы назвали это сенсацией — другими словами, материал, который поможет журналу увеличить тираж тысяч на сто. Если вы знакомы со стилем этого журнала, то наверняка знаете, что… что у них попросту нет корреспондентов. А то, что произошло в Венгрии, естественно, очень интересно.

— За железным занавесом, — гробовым тоном произнес рыжий.

— Такими выражениями мы не пользуемся, — сказал секретарь. — Надеюсь, теперь уже вам в основном понятно, о чем идет речь. Если все это дело попадет в газеты и о нем узнает публика, это будет плохо, даже если, с другой стороны, можно было бы ожидать, что эту историю не раздуют и она разрешится относительно простым способом. Однако если все это еженедельник оставит для себя и использует в рекламных или пропагандистских целях, один Господь Бог знает, что… ну, в общем, это могло бы нанести вред нашим важным контактам, на установление которых мы, как и другая сторона, потратили много времени и энергии. У главного редактора был при себе экземпляр готовой статьи, когда он навещал нас здесь в понедельник. Это вовсе не развлекательное чтиво. Если бы они напечатали статью, это означало бы, в определенном смысле, катастрофу. Честно говоря, они решили напечатать статью уже на этой неделе. Нам пришлось прибегнуть к вершинам красноречия и попытаться апеллировать к их этике, чтобы воспрепятствовать публикации статьи. В конце концов все закончилось тем, что главный редактор предъявил нам ультиматум. Если Матссон не даст знать о себе сам или если мы в течение недели не найдем его… бомба взорвется.

Мартин Бек почесывал в волосах надо лбом.

— Очевидно, редакция все же ведет розыск собственными силами? — сказал он.

Секретарь без всякого выражения посмотрел на своего начальника, который в настоящий момент был полностью поглощен тем, что пускал клубы дыма к потолку.

— У меня создалось впечатление, что редакция не проявляет особого рвения в этом вопросе. Что какие-либо дальнейшие шаги в этом направлении впоследствии предприниматься не будут. У них нет ни малейшего сомнения в том, где находится Матссон.

— Значит, несмотря на большие сомнения, этот человек, по-видимому, исчез, — сказал Мартин Бек.

— Вот именно. И это очень беспокоит.

— Но ведь он не мог вот так взять и испариться, — вмешался в разговор рыжий.

Мартин Бек оперся левым локтем на стол, сжал кулак и суставами пальцев тер основание носа. Пароходик, остров и маленький причал с каждой минутой все отдалялись, превращаясь в мираж.

— А какое отношение все это имеет ко мне? — спросил он.

— Ну, это была наша идея, но мы, естественно, не знали, что это будете именно вы. Мы это дело объяснить не сможем, а о десятидневной отсрочке я уже вообще не говорю. Что бы ни случилось, если этот человек прячется по какой-либо причине, если он что-то сделал, если с ним что-то произошло… или еще что-нибудь — в любом случае это дело полиции. Очевидно, вас кто-то порекомендовал. Теперь речь идет только о том, согласитесь ли вы взяться за это дело. То, что вы сегодня пришли к нам сюда, уже само по себе означает, что можно будет освободить вас от всех остальных ваших служебных обязанностей.

Мартину Беку с трудом удалось подавить приступ смеха. Оба министерских чиновника смотрели на него строгими глазами. Очевидно, они считали его поведение не соответствующим серьезности момента.

— Да, конечно, освободить, — сказал он и вспомнил о сетях и весельной лодке. — Но что, по вашему мнению, я могу сделать?

Государственные деятели пожали плечами.

— Очевидно, вам нужно поехать туда и выяснить все на месте. Найти его. Если хотите, можете отправиться завтра. По нашей линии мы все уладили. Затраты мы вам компенсируем, но никакой официальной миссии у вас не будет. Естественно, мы окажем вам максимально возможную помощь. Там вы можете связаться с местной полицией, если захотите; это на ваше усмотрение, можете и не входить в контакт с ней. Причем вы можете уехать уже завтра, как я говорил.

Мартин Бек задумался.

— Нет, не раньше чем послезавтра.

— Это тоже возможно.

— В течение дня я сообщу вам о своем решении.

— Постарайтесь не размышлять слишком долго.

— До часу я позвоню вам. До свидания.

Рыжий вскочил и побежал вокруг стола. Левой рукой он хлопнул Мартина Бека по спине, а правой пожал ему руку.

— Ну, в таком случае, пока, Мартин. Прояви все, на что ты способен. Это важное дело.

— Да, важное, — сказал секретарь.

— Да, — добавил рыжий, — чтобы у нас на шее не оказалось еще одного дела Валленберга о шпионаже.[16]

— Это именно те слова, которые здесь нельзя произносить, — заметил секретарь с усталым отчаянием в голосе.

Мартин Бек кивнул и вышел из кабинета.

— Значит, ты хочешь туда отправиться? — сказал Хаммар.

— Еще не знаю. Я не знаю венгерского.

— Его в полиции никто не знает. Это мы тоже учитывали. Но говорят, что там вполне можно объясниться по-немецки и по-английски.

— Это какая-то странная история.

— Дурацкая, — заявил Хаммар. — Но мне известно нечто такое, о чем в министерстве иностранных дел не знают. Он числится в нашей картотеке.

— Матссон?

— Да. В бывшем третьем отделе, в секретном хранилище.

— Контрразведка?

— Вот именно. Отдел безопасности государственной полиции. Три месяца назад они немного присматривали за Матссоном.

Раздался громкий стук в дверь, и в кабинет заглянул Колльберг. Он в изумлении вытаращил глаза на Мартина Бека.

— Что ты здесь делаешь?

— Наслаждаюсь отпуском.

— О чем же в таком случае вы тут шепчетесь? Мне уйти? Так же тихонечко и незаметно, как я пришел?

— Да, — сказал Хаммар. — Вернее, нет. Я этими тайнами уже сыт по горло. Входи и закрой за собой дверь.

Он вытащил из ящика стола толстую папку со скоросшивателем.

— Это была всего лишь обычная проверка, — сказал он, — никаких других мер не предпринимали. Однако для того, кто должен заниматься этим делом, здесь найдется кое-что интересное.

— Черт возьми, чем это вы здесь занимаетесь? — спросил Колльберг. — Вы что, стали тайными агентами?

— Если не замолчишь, придется тебя выставить отсюда, — сказал Мартин Бек. — Почему Матссоном занималась контрразведка?

— У паспортной полиции имеются свои методы. Так, например, в аэропорту Арланда они записывают имена людей, путешествующих в европейские страны, где требуются визы. А какая-то сообразительная голова заглянула в их списки и удивилась тому, что этот Матссон путешествует слишком часто. Варшава, Прага, Будапешт, София, Бухарест, Констанца, Белград. Ему часто требовался паспорт. Поэтому отдел безопасности тихонечко провел маленькое расследование. Например, они отправились в редакцию того еженедельника, где он работает, и задали там кое-какие вопросы.

— И что же в редакции ответили?

— Конечно, в редакции ответили, что все в полном порядке. Альфу Матссону часто требуется паспорт. А почему бы и нет? Это наш эксперт по вопросам Восточной Европы. Таков был результат — ничего, достойного внимания. Однако все же что-то здесь не в порядке. Возьми и прочти это сам. Можешь остаться с этой папкой у меня в кабинете, потому что я ухожу домой. А вечером я иду в кино на фильм о Джеймсе Бонде. Ведите здесь себя хорошо.

Мартин Бек открыл папку и начал читать. Дочитав первую страницу до конца, он подвинул ее к Колльбергу, тот взял лист бумаги кончиками пальцев и развернул его к себе. Мартин Бек вопросительно посмотрел на него.

— Я ужасно потею, — сказал Колльберг. — Боюсь испачкать эти их сверхсекретные документы.

Мартин Бек кивнул. Сам он потел только тогда, когда у него был насморк.

В последующие полчаса они молчали.

В общем-то картотека не содержала ничего достойного внимания, но была составлена с необычайной тщательностью. Альф Матссон родился не в Гётеборге и не в 1934 году, а в Мёльндале в 1933 году. Начинал он журналистом в провинциальной газете в 1952 году и работал репортером в разных провинциальных изданиях, пока не попал в Стокгольм в качестве спортивного журналиста в 1955 году. В этом качестве он предпринял ряд поездок за границу, среди прочих на олимпиады в Мельбурне в 1956 году и в Риме в 1960 году. Ряд его бывших шефов подтвердил, что он талантливый журналист «с быстрым и свежим пером». Из ежедневной прессы он ушел в 1961 году в еженедельник, где и работал до последнего времени. В последние четыре года специализировался, главным образом, на зарубежных репортажах с разнообразной тематикой, от политики и экономики до спорта и идолов поп-музыки. Образование среднее, бегло говорит по-английски и по-немецки, кое-как по-испански и немножко знает французский и русский. Заработная плата составляет около сорока тысяч в год. Женат дважды, первый раз в 1954 году, развод в следующем году, вторично в 1961 году. Двое детей, девочка от первого брака, мальчик от второго.

С похвальным старанием автор картотечных данных описал кое-какие теневые стороны жизни герра редактора. Несколько раз тот забывал уплатить алименты на содержание своего старшего ребенка. Первая жена характеризовала его как «пьянчугу и жестокого насильника». Замечание в скобках гласило, что свидетельница не производила впечатления человека, которому вполне можно доверять. Намеков на то, что Матссон пьет, там, впрочем, было много, и среди прочих замечание одного его бывшего коллеги, который заявил, что «он мировой парень, но когда напьется, становится неприятным». Лишь один из этих намеков удалось подтвердить документально. 6 января 1966 года полицейский патруль в Мальмё отвез его в муниципальную больницу с колотой раной в руке. Рану он получил в драке с неким Бенгтом Йёнсоном, к которому случайно зашел в гости. Этим делом занималась также криминальная полиция, однако обвинение предъявлено не было, так как Матссон не захотел писать заявление в полицию. Два полицейских, Кристианссон и Квант, заявили, что Матссона и Йёнсона задержали в пьяном виде, поэтому дело было зарегистрировано в отделе по борьбе с пьянством.

Его нынешний шеф, некий редактор Эриксон, высказывался осторожно. Матссон у них является «специалистом по восточноевропейским проблемам» (зачем еженедельнику такого калибра понадобился подобный специалист, это уже, очевидно, другое дело), и редакция не видит никаких причин, по которым она должна излагать полиции подробности о работе своего отдела репортажей. Матссон, как было написано ниже в отзыве, «очень интересуется восточноевропейскими проблемами и хорошо разбирается в них, часто проявляет инициативу и обращается с собственными предложениями, а несколько раз проявил честолюбивое желание пожертвовать своим свободным временем без требования финансового возмещения и написать репортажи, которые ему кажутся особенно интересными».

Какой-то предыдущий читатель досье тоже проявил честолюбие и последнюю фразу подчеркнул красным карандашом. Вряд ли это сделал Хаммар. Он с уважением относился к тому, что написали другие люди.

Список опубликованных статей Матссона, как оказалось, состоит почти исключительно из интервью с известными спортсменами, спортивных репортажей, заметок о кинозвездах и о самых разнообразных областях индустрии развлечений.

В досье излагались и другие факты в том же духе. Дочитав его до конца, Колльберг сказал:

— На редкость неинтересный человек.

— Если не считать одной странной подробности.

— Ты имеешь в виду то, что он исчез?

— Вот именно, — ответил Мартин Бек.

Он потянулся к телефону, набрал номер министерства иностранных дел, и Колльберг с изумлением услышал, как он говорит:

— Это Мартин? Привет, Мартин, это Мартин.

Мартин Бек долго слушал с выражением невероятного страдания на лице. Потом он сказал:

— Да, я еду.

IV

Дом был старый, без лифта. Фамилия «Матссон» значилась в списке жильцов в самом верху, и когда Мартин Бек вскарабкался по крутой лестнице на пятый этаж, он запыхался и у него колотилось сердце. Он минуту подождал и потом позвонил.

Дверь открыла маленькая светловолосая женщина с упрямым ртом. На ней были брюки и шерстяной свитер. По оценке Мартина Бека, ей было около тридцати.

— Входите, — сказала она и придержала дверь. Он узнал ее голос по телефонному разговору, который состоялся у них около часа назад. Из кухни выбежал мальчик лет двух-трех. В руке он держал недоеденный пирожок. Мальчик подошел к Мартину Беку и протянул к нему измазанную маслом пухленькую ручку.

— Привет, — сказал он.

Потом повернулся и убежал в комнату. Женщина пошла вслед за малышом и подняла его из единственного удобного кресла, куда он уже успел усесться и блаженно мурлыкал какую-то песенку. Как только она подняла его, он немедленно начал верещать; она унесла его в соседнюю комнату и закрыла дверь. Потом села на диван и закурила сигарету.

— Вы хотели спросить меня об Альфе. Что-нибудь случилось?

Мартин Бек несколько мгновений колебался, потом сел в кресло.

— Насколько нам известно, нет. Просто дело в том, что вот уже некоторое время он не дает о себе знать. Ни в редакцию, ни вам, если я хорошо вас понял. Вы случайно не знаете, где он может находиться?

— Не имею понятия. В конце концов, в том, что он не позвонил мне, нет ничего странного. В последний раз он был здесь четыре недели назад, а до этого не давал знать о себе целый месяц.

Мартин Бек посмотрел на закрытую дверь.

— А как же малыш? Он не…

— С тех пор как мы разъехались, он не проявляет слишком большого интереса к своему сыну, — с некоторой горечью сказала она. — Ежемесячно высылает нам деньги. Но разве можно требовать от человека большего, не так ли?

— Он прилично зарабатывает?

— Да. Точную сумму я вам не назову, но денег у него всегда хватает. К тому же он вовсе не скряга. Мне никогда не приходилось экономить, хотя сам он тоже тратил кучу денег. На рестораны, автомобили и так далее. Я теперь нашла место, так что сама тоже кое-что зарабатываю.

— Как давно вы находитесь в разводе?

— Мы не разведены. Развод официально еще не оформлен. Но вот уже почти восемь месяцев, как он переехал. Нашел себе квартиру. Впрочем, раньше его тоже так часто не было дома, что особой разницы в этом нет.

— Вам, конечно, известны его привычки. Вы наверняка знаете, с кем он встречается и где обычно бывает.

— Теперь уже нет. Честно говоря, теперь я вообще не знаю, чем он занимается. Раньше он встречался, главным образом, со своими коллегами. С журналистами и так далее. Они часто захаживали в один ресторан, который называется «У кружки». Но теперь я уже не знаю. Может, он нашел что-нибудь другое. Говорят, этот ресторан недавно закрыли или он куда-то переехал.

Она смяла сигарету в пепельнице, подошла к двери и несколько секунд прислушивалась. Потом открыла дверь и вышла в соседнюю комнату. Через минуту она вернулась и так же осторожно снова прикрыла за собой дверь.

— Спит.

— Замечательный мальчуган, — сказал Мартин Бек.

— Ничего, нормальный.

Они немного помолчали, потом она сказала:

— Но ведь Альф уехал в Будапешт, чтобы подготовить какой-то репортаж. По крайней мере я где-то слышала об этом. Он не мог застрять там? Или уехать куда-нибудь в другое место?

— У него была такая привычка? Когда он выезжал в командировки?

— Да нет, — медленно сказала она. — Нет, этого он никогда не делал. Он не очень порядочный и к тому же много пьет, но к работе, по крайней мере тогда, когда мы жили вместе, относился как следует. Например, всегда сдавал рукописи точно в срок. Когда он жил здесь, то часто засиживался до глубокой ночи и писал, чтобы подготовить материал вовремя.

Она посмотрела на Мартина Бека. Впервые за время беседы он заметил в ее глазах некоторое беспокойство.

— Это странно. То, что он не дал знать о себе в редакцию. А что, если с ним в самом деле что-то случилось?

— Вы не имеете ни малейшего представления, что могло с ним приключиться?

Она покачала головой.

— Нет. Не имею понятия.

— Вы говорили, что он пьет. Много?

— Да, по крайней мере тогда. В последнее время, перед тем как переехать, он часто приходил домой пьяный. Если вообще приходил домой.

В уголках ее рта снова появились горькие складки.

— А на его работу это не влияло?

— Как ни странно, нет. По крайней мере, не очень. Когда он начал работать в этом еженедельнике, ему часто давали особые задания. Репортажи и тому подобное. Но в промежутках у него было немного работы и нередко он вообще ничего не делал. В редакцию ему тоже не нужно было часто ходить. Именно поэтому он и начал пить. Иногда просиживал в ресторане по нескольку дней подряд.

— Понимаю, — сказал Мартин Бек. — Вы не могли бы назвать мне имена тех людей, с которыми он обычно встречался?

Она назвала ему имена трех журналистов. Мартин Бек не знал их и записал имена на квитанции такси, которую нашарил в кармане. Она посмотрела на него и сказала:

— Я всегда думала, что у полицейских есть такие маленькие черные блокнотики и они туда все записывают. Но так бывает, наверное, только в книжках и в кино.

Мартин Бек встал.

— Если он даст вам знать о себе, может, вы будете так любезны и позвоните мне? — сказала она.

— Естественно, — ответил Мартин Бек.

В прихожей он спросил:

— Так где, вы сказали, он живет?

— На Флеминггатан. Номер тридцать четвертый. Но я этого не говорила.

— У вас есть ключ от этой квартиры?

— Ну что вы. Я вообще никогда там не была.

На куске картона, прикрепленном к двери, было написано черными чернилами: «Матссон». Замок был обычной конструкции, и Мартину Беку не составило абсолютно никакого труда справиться с ним. На коврике за дверью накопилась куча почты, состоящая из рекламных объявлений, открытки из Мадрида, которую подписала какая-то особа по имени Биббан, английского журнала для автомобилистов и счета за электричество на сумму двадцать восемь крон и двадцать пять эре.

Квартира была из двух комнат, кухни, прихожей и туалета. Ванная отсутствовала, но зато имелись два больших шкафа, встроенные в стену. Воздух был тяжелый и спертый.

В большей комнате, окна которой выходили на улицу, были постель, ночной столик, книжный шкаф, низкий круглый столик со столешницей из матового стекла, несколько кресел, письменный стол и два стула. На ночном столике стоял проигрыватель, а на полке под столиком было множество долгоиграющих пластинок. На конверте первой пластинки Мартин Бек прочел: «Блю Монк». Название ничего ему не говорило. На письменном столе лежала писчая бумага обычного формата, утренняя газета за 20 июля, квитанция такси на шесть крон и пятьдесят эре, датированная восемнадцатым июля, немецко-шведский словарь, увеличительное стекло и отпечатанный на ротаторе устав какого-то молодежного клуба. Кроме того, здесь были телефон, телефонный справочник и две пепельницы. В ящиках стола лежали старые номера газет, репортажные фотоснимки, квитанции, несколько писем и открыток, а также множество копий самых разнообразных рукописей.

В комнате с окнами во двор не было ничего, кроме узкого дивана с выцветшим красным покрывалом, стула и подставки для ног, выполняющей функции ночного столика. Занавески на окнах отсутствовали.

Мартин Бек открыл дверки двух встроенных шкафов. В одном лежал только мешок для грязного белья, а на полках — рубашки и нижнее белье, по большей части еще в пакетах из прачечной. В другом шкафу висели три твидовых пиджака, один темно-коричневый фланелевый костюм, три пары брюк и одно зимнее пальто. Три вешалки были пустые. На полу стояла пара крепких коричневых ботинок с резиновыми подошвами, одна пара легких черных туфель, одна пара сапог и еще одна пара сапог с высокими голенищами. На антресолях шкафа лежал большой чемодан, на антресолях другого шкафа было пусто.

Мартин Бек пошел в кухню. Он не увидел грязной посуды, но в сушилке стояла одна пол-литровая бутылки и два вымытых бокала. В кладовке было пусто, за исключением нескольких пустых винных бутылок и банок консервов. Мартин Бек вспомнил свою собственную кладовку, в которую он, очевидно, убрал все совершенно зря.

Он еще раз прошелся по квартире. Постель была застелена, пепельницы пусты, в ящиках письменного стола никаких ценностей не оказалось — ни паспорта, ни денег, ни сберегательных книжек, ничего. Все это вместе отнюдь не свидетельствовало о том, что Альф Матссон был дома с тех пор, как четырнадцать дней назад вышел из квартиры и уехал в Будапешт.

Мартин Бек вышел из квартиры Матссона и несколько минут ждал на безлюдной остановке такси на Флеминггатан, но, как обычно, в обеденное время не было ни одного свободного такси, и он в конце концов уехал с Санкт-Эриксгатан на трамвае.

Уже был второй час дня, когда он вошел в ресторан «У кружки». Все столики были заняты, а загнанные официантки вообще не обращали на него никакого внимания.

Метрдотеля нигде не было видно. Мартин Бек вышел из обеденного зала и направился в буфет в противоположном конце коридора. В углу у двери как раз вставал из за круглого столика какой-то толстый господин в твидовом пиджаке и складывал газету. Мартин Бек тут же сел за этот столик. Здесь тоже все столики были заняты, но некоторые посетители уже расплачивались.

Он сделал заказ и спросил метрдотеля, нет ли здесь случайно кого-либо из трех журналистов, имена которых ему удалось узнать.

— Вон там сидит герр редактор Молин, а остальных я сегодня еще не видел. Но они наверняка придут.

Мартин Бек посмотрел на стол, на который указал взглядом метрдотель, и увидел пятерых мужчин среднего возраста, которые разговаривали и выпивали.

— А кто из этих господ редактор Молин?

— Вон тот, с усами и бородой, — сказал метрдотель и ушел.

Мартин Бек озабоченно смотрел на компанию за столом. Усы и борода были у троих.

Официантка принесла ему еду и пиво, он воспользовался возможностью и спросил у нее:

— Простите, вы не знаете, кто из этих господ напротив герр редактор Молин?

— Конечно знаю. Вот тот, с усами и бородой.

Она увидела отчаяние в его взгляде и добавила:

— Тот, что у окна.

Мартин Бек ел очень медленно. Мужчина по фамилии Молин заказал еще одно пиво. Мартин Бек ждал. Заведение начало пустеть. Молин вскоре допил пиво и принялся за следующий бокал. Мартин Бек закончил есть, заказал кофе и ждал.

Наконец мужчина с усами и бородой встал со своего места у окна и направился к выходу. Когда он проходил мимо столика Мартина Бека, тот произнес:

— Герр редактор Молин?

Мужчина остановился.

— Момент, — извинился он и вышел из буфета в коридор.

Через минуту он вернулся, тяжело и сыто засопел и спросил Мартина Бека:

— Мы знакомы?

— Нет, еще нет. Но, может, вы не откажетесь немного посидеть здесь и выпить со мной пива. Я бы хотел спросить вас кое о чем.

Он сам понимал, что выразился неудачно, что от его слов за километр несло полицией. Однако это подействовало. Молин сел. У него были светлые редкие волосы, зачесанные на лысину. Усы и борода светло-рыжие, ухоженные. Он выглядел лет на тридцать пять и уже начал толстеть. Редактор помахал официантке.

— Душенька! Принеси мне один особый.

Официантка кивнула и посмотрела на Мартина Бека.

— Мне тоже, — сказал он.

Оказалось, что «особый» — это пузатый бокал, намного больше кружки, из которой Мартин Бек пил за едой.

Молин сделал большой глоток и вытер усы платком.

— Ну? — сказал он. — Так о чем вы хотели поговорить со мной? О том, что у кого-то нечиста совесть?

— Об Альфе Матссоне, — ответил Мартин Бек. — Вы ведь друзья?

Это тоже прозвучало не лучшем образом, он попытался исправиться и сказал:

— Во всяком случае, коллеги?

— Да. А что с ним? Он задолжал вам деньги?

Молин бросил подозрительный и надменный взгляд ни Мартина Бека.

— В таком случае вынужден предупредить вас, что я вовсе не банк, оплачивающий чужие долги.

По-видимому, нужно выражаться осторожнее и не забывать, что имеешь дело с журналистом, подумал Мартин Бек.

— Ну что вы, вовсе нет, — заверил он Молина.

— Так что же вам нужно от Альфа?

— Мы с Альфом знакомы уже довольно давно. Мы вместе были… когда-то мы вместе работали. И вот несколько недель назад я случайно встретил его и он обещал, что поможет мне найти место, однако с тех пор так и не дал о себе знать. Он очень хорошо отзывался о вас, поэтому я подумал, что вы, вероятно, знаете, где я мог бы найти его.

Немного устав от этого ораторского пассажа, Мартин Бек склонился над своим «особым». Молин последовал его примеру.

— Черт побери! Так ты, значит, старый коллега Альфа! Вот оно что! А я уж было начал ломать себе голову. Наверное, он все еще в Венгрии. В городе его точно нет. Он бы показался здесь.

— В Венгрии? А что он там делает?

— Поехал туда в командировку от своего журнала. Но ему уже, собственно, следовало бы вернуться. Он говорил, что едет дня на три, не больше.

— Ты с ним разговаривал перед отъездом?

— Да. Накануне вечером. Мы целый день просидели здесь, а вечером заглянули еще в парочку заведений.

— Вдвоем?

— С нами были и другие, но я уже точно не помню, кто именно. Думаю, Пелле Кронквист и Стикан Лунд, эти двое наверняка. Мы здорово надрались. Да, Оке и Пиа тоже были с нами. Знаешь Оке?

Мартин Бек подумал, что этот разговор совершенно ничего ему не дает.

— Оке… Оке… не знаю. Какой Оке?

— Оке Гюннарссон, — сказал Молин и повернулся к столику, за которым сидел раньше. Двое из его бывших соседей но столу воспользовались удобным случаем и исчезли. Теперь там остались только двое, оба сидели молча, каждый со своим пивом.

— Он сидит вон там, напротив, — сказал Молин. — Вон тот, с бородой и усами.

Один из компаньонов с усами и бородой ушел, так что не оставалось сомнений в том, кто из них Гюннарссон. Он выглядел вполне приятно.

— Нет, — сказал Мартин Бек. — По-моему, я его не знаю. Где он работает?

Молин назвал какой-то журнал, о котором Мартин Бек никогда в жизни не слышал, но, по-видимому, этот журнал имел какое-то отношение к автолюбителям.

— Оке — парень что надо. Помню, он в тот вечер тоже порядочно надрался. Но вообще-то он редко напивается, знает меру.

— И с тех пор ты уже больше не видел Альфа?

— Черт возьми, это самый настоящий допрос. Кстати, случайно не хочешь спросить, как я себя чувствую?

— Естественно. Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Отвратительное похмелье. Нечистая совесть.

Полное лицо Молина нахмурилось. Он влил в себя одним глотком остаток из своего особого бокала, словно хотел покончить со всеми остатками радости на этом свете. Потом вытащил из кармана платок и с хмурым видом тщательно вытер усы, потому что на них остались клочья пены.

— Для усатых им следовало бы завести специальные бокалы, — пробурчал он. — Вот оно, нынешнее обслуживание, человека и в упор не видят.

Через минуту он добавил:

— Нет, с тех пор как Альф уехал, я его не видел. Помню, как в последний вечер он лил виски с содовой на одну красотку в ресторане «Операкелларен». Ну, а утром он уехал в Будапешт, бедняжка. Это не шутки, сидеть в самолете и тащиться через пол-Европы, когда у человека похмелье. Может, ему хоть чуточку повезло и он не летел в самолете авиакомпании САС.

— И с тех пор он не давал о себе знать?

— Мы не имеем привычки писать письма, когда делаем репортаж, — с достоинством ответил Молин. — А ты, собственно, чем занимаешься, где ты работаешь? В Вестнике детских садиков? Ну так как, выпьем еще по одному особому?

Спустя полчаса и после двух особых Мартину Беку удалось вырваться от герра редактора Молина, но перед этим ему пришлось одолжить тому десять крон. Уходи, он услышал за спиной голос:

— Душенька, иди-ка сюда! Принеси мне еще один особый.

V

Турбовинтовой «Ил-18», принадлежащий Чехословацким авиалиниям, круто взмыл вверх над Копенгагеном, островом Сальтхольм и серебристым Эресунном.

Мартин Бек сидел у иллюминатора и видел внизу остров Вен с холмиками, кирхой и миниатюрным портом. До того, как самолет повернул на юг, он еще успел заметить, как мимо мола проплывает буксир.

Он любил путешествовать, но на этот раз радость от путешествия совершенно заглушило раздражение из-за сорвавшегося отпуска. К тому же его жена, очевидно, не понимала, что в общем-то выбора у него не было. Он позвонил ей позавчера вечером и попытался объяснить это, однако попытка оказалась не очень удачной.

— Тебе совершенно безразличны дети и я, — сказала она.

И тут же добавила:

— Наверное, есть и другие полицейские, кроме тебя, разве не так? Почему все должен делать только ты?

Он пытался убедить ее, что предпочел бы оказаться на островке, однако она вела себя совершенно неразумно. Кроме того, несколько раз она продемонстрировала, что ей не хватает элементарной логики.

— Значит, ты едешь развлекаться в Будапешт, а я с детьми буду торчать в одиночестве на этом острове?

— Я не еду развлекаться.

— Ах, прошу тебя, прекрати!

В конце концов она с грохотом швырнула трубку, оборвав его на полуфразе. Он знал, что она постепенно успокоится, но не решился позвонить еще раз.

Теперь он находился на высоте пять тысяч метров. Он откинул спинку кресла назад, закурил, и мысли об островке и семье начали медленно падать на дно его сознания.

Пока они ждали в Шёнефельде, он выпил пива в зале для транзитных пассажиров. Обратил внимание, что пиво называется «Радебергер». Пиво оказалось прекрасным, но он подумал, что вряд ли ему представится возможность запомнить это название. Официант развлекал его берлинским произношением. Мартин Бек плохо понимал официанта и удрученно думал о том, как это будет выглядеть в Будапеште.

В проволочной корзинке у двери лежали какие-то брошюрки на немецком языке. Он наугад вытащил одну из них, чтобы ему было что читать во время ожидания. Кроме того, он чувствовал, что ему нужно освежить немецкий.

Брошюрку издал союз журналистов, и она рассказывала о концерне Шпрингера, одном из самых больших издательств газет и журналов в Западной Германии, и о его шефе, Акселе Шпрингере, который когда-то писал для Геббельса. В брошюрке приводились примеры фашистской и агрессивной политики издательства, а также имена ведущих сотрудников издательства с нацистским прошлым.

Когда объявили его рейс, Мартин Бек констатировал, что прочел уже почти всю брошюрку и что это не составило для него никакого труда. Он сунул ее в карман и пошел к самолету.

После часового пребывания в воздухе самолет снова совершил промежуточную посадку, на этот раз в Праге, городе, в котором Мартин Бек давно хотел побывать. Теперь ему пришлось довольствоваться мимолетным взглядом на множество башен, мосты и Влтаву с высоты птичьего полета. Остановка была короткой, так что он даже не успел бы доехать из аэропорта в город.

Его рыжий тезка из министерства иностранных дел принес извинения за то, что это не самый короткий маршрут в Будапешт, но Мартин Бек не возражал против промежуточных посадок, хотя на пути от Берлина до Праги не видел ничего, кроме зданий аэропортов и залов для транзитных пассажиров.

В Будапеште Мартин Бек никогда не был и, когда самолет снова взлетел, прочел несколько брошюрок, которые ему дал секретарь рыжего. Одна рассказывала о географии Венгрии, и он узнал из нее, что в Будапеште два миллиона жителей. Как он может найти Альфа Матссона, если тому вздумалось исчезнуть в таком большом городе?

Он обдумывал, что ему, собственно, известно об Альфе Матссоне. Немного, однако он решил, что в самом деле больше ничего узнать о нем не мог, потому что больше ничего и не было. Он вспомнил замечание Колльбсрга: «На редкость неинтересный человек». Почему такому человеку, как Альф Матссон, внезапно захотелось исчезнуть? В том случае, конечно, если он исчез добровольно. Какая-нибудь женщина? Трудно поверить, что ему захотелось ради чего-то подобного пожертвовать хорошо оплачиваемым местом и работой, которая ему, судя по всему, нравилась. Правда, он еще женат, но может делать все, что ему захочется. У него есть квартира, работа, деньги и друзья. В самом деле, трудно представить себе какую-нибудь разумную причину, по которой он добровольно отказывался от всего этого.

Мартин Бек вытащил копию досье, составленного в отделе безопасности. Полиция заинтересовалась Альфом Матссоном только из-за его частых поездок в страны Восточной Европы. «За железный занавес», как сказал рыжий. В конце концов, он был журналистом и, если ему нравится делать репортажи о странах Восточной Европы, в этом нет ничего странного. Но даже если у него и было что-то на совести, почему ему понадобилось немедленно исчезнуть? Отдел безопасности изучил все это дело и положил его в архив. «Еще одно дело Валленберга», — сказал человек в министерстве иностранных дел и, несомненно, имел в виду: «Его ликвидировали коммунисты». «Он слишком часто ходит смотреть фильмы о Джеймсе Бонде», — сказал бы Колльберг, если бы присутствовал при этом.

Мартин Бек сложил копию и положил ее в портфель. Он посмотрел в иллюминатор. Уже совсем стемнело, но было ясно, светили звезды, а далеко внизу под ними виднелись огоньки деревень и хуторов, а также жемчужные нитки уличного освещения в городах.

Возможно, Матссон где-то пьянствует и чихать хотел на газеты и все остальное, а когда протрезвеет, окажется на мели, будет каяться и, вероятно, даст о себе знать. Однако это тоже было не очень правдоподобно. Да, верно, иногда он напивается, но никогда не доводит себя до такого состояния, чтобы не соображать, что делает, и никогда не забывает о своей работе.

Возможно, он совершил самоубийство или с ним случилось какое-то несчастье; может, он упал в Дунай и утонул или на него напал грабитель и убийца. Можно ли считаться с такой возможностью? Вряд ли. Мартин Бек вспомнил, как где-то прочел, что уровень преступности в Будапеште ниже, чем в любом другом большом городе мира.

Возможно, он сейчас сидит в гостиничном ресторане и преспокойно ужинает, а Мартин Бек сможет следующим рейсом вернуться домой и продолжить отпуск.

Загорелась надпись на английском и русском языках: «Не курить. Пожалуйста пристегните ремни».

Когда самолет произвел посадку, Мартин Бек взял портфель и направился к находящемуся неподалеку зданию аэропорта. Воздух был влажный и теплый, несмотря на поздний вечер.

Ему довольно долго пришлось ждать свой единственный чемодан, но паспортные и таможенные формальности были улажены в мгновение ока. Он пересек огромный зал с рядами магазинов по обе стороны и вышел на ступеньки перед зданием. Похоже было, что аэропорт находится довольно далеко от города. Мартин Бек нигде не видел никаких огней, кроме огней аэропорта. Пока он стоял перед зданием и оглядывался по сторонам, две пожилые дамы завладели одним-единственным такси на стоянке у входа.

Прошло довольно много времени, прежде чем появилось еще одно такси, и когда они проезжали через пригород мимо темных фабричных зданий, Мартин Бек почувствовал, что он проголодался. О гостинице, где ему предстояло жить, он не знал ничего, кроме того, что там жил Альф Матссон до того, как исчез, однако надеялся, что ему удастся там перекусить.

Автомобиль, судя по всему, уже въезжал в центральную часть города. Они ехали по широким улицам и пересекали большие открытые площади. Людей было мало, улицы по большей части были пустынными и очень темными. Некоторое время они ехали по широкому проспекту с освещенными витринами магазинов, а потом снова оказались на узких и темных улочках. Мартин Бек не имел понятия, в какой части города он находится, но все это время видел реку.

Автомобиль остановился перед освещенным входом в гостиницу. Мартин Бек подался вперед и посмотрел на таксометр, потом расплатился. Казалось, что это очень дорого, больше сотни в венгерской валюте. Он забыл, какое соотношение между форинтом и шведской кроной, но подумал, что довольно большое.

Пожилой мужчина с седыми усами и в зеленой униформе открыл дверцу такси и взял чемодан. Мартин Бек двинулся вслед за ним к вращающейся двери. Вестибюль был большой и высокий. Бюро регистрации находилось в левом углу, по диагонали. Ночной портье говорил по-английски. Мартин Бек дал ему паспорт и спросил, где здесь можно поужинать. Портье показал на застекленную дверь в тыльной части вестибюля и сказал, что ресторан открыт до двенадцати часов. Потом дал ключ от номера ожидающему лифтеру, тот взял чемодан Мартина Бека и направился впереди него к лифту. Медленно и с громким скрипом лифт поднялся на второй этаж. Лифтер был такой же старый, как и лифт, если не старше, и Мартин Бек безуспешно попытался отобрать у него свой чемодан. Они шли по длиннющему коридору и дважды повернули налево. Старик отпер огромную двустворчатую дверь и поставил чемодан внутрь.

Номер был очень большой. До потолка как минимум четыре метра. Здесь стояла темная тяжелая мебель из красного дерева. Ванная была просторная, с огромными старомодными кранами и переносным душем.

На высоких окнах, изнутри снабженных жалюзи, висели тяжелые белые кружевные занавески. Мартин Бек открыл жалюзи на одном из окон и посмотрел наружу. Прямо под ним светил желто-зеленым светом газоразрядный уличный фонарь. Далеко впереди он видел какие-то огни, но только спустя несколько секунд понял, что между ним и огоньками течет река.

Он открыл окно и выглянул наружу. Внизу, перед каменной балюстрадой с цветочными горшками, стояли столики и стулья. Из ресторана падала полоса света на уличное кафе, и он слышал, как оркестр играет какой-то вальс Штрауса. Между рекой и гостиницей тянулась аллея с газоразрядными фонарями и трамвайными рельсами, а за аллеей находилась широкая набережная со скамейками и большими цветочными вазами. Через реку были переброшены два моста, один слева и один справа.

Он оставил окно открытым и пошел вниз поесть. Открыл застекленную дверь в вестибюле и вошел в салон. Глубокие кресла, низкие столики, а вдоль одной стены сплошной ряд зеркал. Несколько ступенек вели в ресторан; где-то в дальнем конце располагался оркестр, который он слышал из своего номера на втором этаже.

Зал ресторана был огромен. Два тяжелых массивных столба из красного дерева подпирали балкон, который с трех сторон тянулся вдоль стен где-то высоко под потолком. У двери стояли три официанта в красно-коричневых пиджаках с черными лацканами. Все они начали кланяться и здороваться, а четвертый официант уже мчался к нему и подвел его к столику у окна и недалеко от оркестра.

Мартин Бек долго смотрел в меню, прежде чем обнаружил листок с текстом по-немецки, и начал читать. Через некоторое время седоватый официант с ласковым лицом боксера наклонился к нему и сказал:

— Вери гут фишзупе, джентльмен.

Мартин Бек сразу решил, что уху он закажет.

— Палинки? — спросил официант.

— Что это? — сказал Мартин Бек по-немецки, а потом по-английски.

— Вери гут аперитиф, — объяснил официант.

Мартин Бек выпил аперитив.

— Палинка, — объяснил официант, — это венгерская абрикосовая водка.

Он съел уху, красную, очень наперченную, в самом деле чудесную.

Потом съел телячью отбивную с острым перечным соусом и картофелем и выпил чешского пива.

Выпив очень крепкий кофе и еще палинки, он почувствовал себя очень сонным и направился прямиком к себе в помер.

Он закрыл окно и жалюзи и забрался в постель. Она скрипела. Ему казалось, что она скрипит приветливо, и он мгновенно уснул.

VI

Мартина Бека разбудил хриплый протяжный трубный звук. Он беспомощно глядел по сторонам и пытался сориентироваться в полутьме, а звук тем временем дважды повторился. Мартин Бек перевернулся на бок и взял с ночного столика свои часы. Было уже без десяти минут девять. Огромная постель приветливо скрипела. Возможно, подумал он, так же величественно она когда-то скрипела под Конрадом фон Гётцендорфом.[17] Сквозь высокие жалюзи внутрь пытался проникнуть дневной свет. В номере было уже довольно жарко.

Он встал, пошел в ванную и долго откашливался, как всегда по утрам. Выпил минеральной воды, надел халат, открыл жалюзи и окно. Контраст между полутьмой в номере и ярким ослепительным солнечным светом снаружи был поразительным. Так же как и вид из окна.

Перед ним спокойно и тихо с севера на юг тек Дунай, вовсе не голубой, но зато широкий, могучий и, несомненно, очень красивый. На противоположном берегу реки возвышались два холма с закругленными вершинами, на которых стояли статуя и замок, обнесенный крепостной стеной. Городская застройка карабкалась вверх по пологим склонам холмов очень нерешительно, однако вдали синели другие склоны, усеянные домиками. Так, значит, это и есть та самая знаменитая Буда; теперь он действительно находится почти в самом сердце среднеевропейской культуры. Мартин Бек окидывал взглядом панораму и рассеянно слушал, как вокруг него шумит своими крыльями история. Здесь заложили римляне могучую крепость Аквинкум, отсюда стреляла артиллерия Габсбургов по Пешту во время освободительной революции в 1849 году. Здесь весной 1945 года целый месяц оборонялись фашисты Салаши и эсэсовские части группенфюрера Пфеффер-Вильденбруха с бессмысленным, катастрофическим героизмом, о котором старые фашисты — Мартин Бек иногда встречал их в Швеции — вспоминали с огромной гордостью.

Прямо под ним стоял на якоре у набережной белый колесный пароход. Красно-сине-белый чехословацкий флаг висел в безветренной духоте, а на палубе лежали в шезлонгах туристы и загорали. Он увидел нечто такое, что привело его в волнение. Это был югославский колесный буксир, медленно идущий против течения. Он был большой и старый, с двумя косыми асимметричными трубами, и тащил за собой шесть доверху нагруженных барж. На последней барже между рулевой рубкой и грузовой лебедкой была натянута веревка. Молодая женщина в голубой спецовке и с платком на голове спокойно вынимала белье из корзины, тщательно развешивала его на веревке и совершенно не обращала внимания на красоту на обоих берегах. Слева возвышалась элегантная и легкая длинная арка моста. Казалось, она ведет прямо к холму со статуей стройной бронзовой женщины с пальмовыми листьями над головой. На мосту было полно автомобилей, трамваев и пешеходов. Справа, в северном направлении, буксир уже подошел к другому мосту и снова трижды хрипло протрубил, чтобы предупредить о том, сколько барж он тащит, наклонил обе трубы, одну вперед, другую назад, и проскользнул под низкой мостовой аркой. Прямо под окнами поворачивал к берегу маленький пароходик, пятьдесят метров он шел боком по течению и закончил маневр идеальной швартовкой у понтона. Из пароходика выплеснулось невероятное множество народу, и такое же множество тут же поднялось на борт.

Воздух был сухой и теплый. Солнце уже стояло высоко. Мартин Бек выглянул из окна, несколько минут переводил взгляд с севера на юг и обратно и вспоминал, что он прочел о городе в брошюрке, которую изучал в самолете.

«Будапешт — главный город Венгерской народной республики. Официальной датой основания города является 1872 год, когда объединились города Буда, Пешт и Обуда, однако археологи обнаружили здесь поселение, которому несколько тысяч лет. На месте современного Будапешта находился также главный город римской провинции Паннония Аквинкум. Сейчас в городе почти два миллиона жителей, и он разделен на двадцать три района».

Несомненно, большой город. Мартин Бек вспомнил ставшее почти классическим замечание легендарного Густава Лидберга, когда он причалил в Нью-Йорке в 1899 году в погоне за фальшивомонетчиком Скогом: «В этом муравейнике находится господин Кто, адрес Где?»

Ну, Нью-Йорк теперь уже гораздо больше этого города; впрочем, с другой стороны, шеф тайной полиции располагал неограниченным временем. А у него в распоряжении всего одна неделя.

Мартин Бек оставил в покое историю и пошел принять душ. Потом он надел светло-серые териленовые[18] брюки, летнюю рубашку навыпуск и сандалеты. Он критически изучал этот отнюдь не официальный костюм в зеркале на дверце огромного шкафа, когда дверцы из красного дерева ни с того ни с сего с ужасным скрипом медленно и угрожающе открылись, как в каком-нибудь старом фильме Арне Матссона. У него еще громко билось сердце, когда коротко и яростно зазвонил телефон.

— Тут один господин хочет поговорить с вами. Он ждет внизу в салоне. Это господин из Швеции.

— Это мистер Матссон?

— Конечно, — мило ответила девушка из бюро приема.

Естественно, это он, думал Мартин Бек, когда шел вниз по лестнице. Что ж, это будет достойное завершение странной истории.

Это был не Альф Матссон, а какой-то молодой человек из посольства, одетый исключительно корректно: темный костюм, черные полуботинки, белая рубашка и светло-серый галстук. Он скользнул взглядом по Мартину Беку. На мгновение в его глазах промелькнуло удивление, но, действительно, всего лишь промелькнуло.

— Вы, конечно, понимаете, что нам сообщили о характере вашего задания. Вероятно, нам нужно поговорить об этом деле.

Они уселись в салоне и начали разговаривать об этом деле.

— Здесь есть гостиницы получше этой, — сказал молодой человек из посольства.

— В самом деле?

— Да, более современные. Более изысканные. С бассейном.

— Гм.

— Это ночное заведение тоже не представляет собой ничего особенного.

— Гм.

— Если же говорить об этом… об Альфе Матссоне…

Молодой человек понизил голос и оглядел салон, где было совершенно пустынно, если не считать какого-то африканца, дремлющего в дальнем углу.

— Он дал знать вам о себе?

— Нет, вовсе нет. Нам наверняка известно только то, что двадцать второго вечером он прошел паспортный контроль в Ферихедь, это будапештский аэропорт. Ночь он провел в одной молодежной гостинице на противоположном берегу реки в Буде, она называется «Ифьюшаг».[19] Утром он переехал сюда. Через полчаса ушел и унес с собой ключ от номера. С тех пор его никто не видел.

— Что говорит полиция?

— Ничего.

— Ничего?

— Она не проявляет интереса к этому делу. С формальной точки зрения их позиция понятна. У Матссона была виза, и он зарегистрировался в гостинице. У полиции нет оснований заниматься им до его отъезда, если он, конечно, не превысит разрешенный срок пребывания в стране.

— Уехать из Венгрии он не мог?

— Совершенно исключено. Даже если бы ему удалось пересечь границу нелегально — куда бы он поехал? Без паспорта? Кроме того, мы запросили наши посольства в Праге, Белграде, Бухаресте и Вене. И даже, на всякий случай, в Москве. Нигде ничего не знают.

— Его шеф утверждал, что цель поездки — интервью с боксером Ласло Паппом и визит в будапештский еврейский музей.

— Его не было ни там, ни там. Мы незаметно провели небольшое расследование. Он написал письмо директору музея доктору Шошу, однако не навестил его. Мы также разговаривали с матерью Паппа. Она никогда в жизни не слышала фамилии Матссон, и к тому же Паппа вообще нет в Будапеште.

— Багаж по-прежнему находится у него в номере?

— Его вещи все еще в гостинице. Однако они не в номере. Он заказал номер на три ночи. Администрация гостиницы по нашей просьбе придерживала номер, но потом багаж вынесли в канцелярию. Это напротив бюро регистрации. Он даже не распаковал багаж. Счет мы оплатили.

Он немного помолчал, словно о чем-то размышлял. Потом со смертельно серьезным видом сказал:

— Мы, естественно, будем требовать частичной компенсации у работодателя.

— Либо у наследников умершего, — сказал Мартин Бек.

— Да, если бы оказалось, что дело зашло так далеко.

— Где его паспорт?

— У меня, — сказал молодой человек из посольства. Он расстегнул молнию «дипломата», достал паспорт, дал его Мартину Беку и вынул авторучку из нагрудного кармана.

— Пожалуйста. Будьте добры, подтвердите, что вы взяли паспорт.

Мартин Бек расписался. Молодой человек взял у него квитанцию и авторучку.

— Так значит, с этим все. Что же еще? Ах да, гостиничный счет. Пусть это вас не волнует. Мы получили распоряжение возместить вам все затраты. Это несколько неортодоксально, по моему мнению. Вы будете получать суточные согласно инструкции. Ну, а если вам понадобятся наличные, вы сможете получить их по первому требованию в нашем консульском отделе.

— Благодарю.

— Ну, теперь все. Вы можете осмотреть его вещи. Я отдал необходимые распоряжения.

Молодой человек встал.

— Кстати, вы живете в номере Матссона, — как бы между прочим заметил он. — Сто пятый, да? Если бы мы не настояли на том, чтобы придержать номер на имя Матссона, вам пришлось бы жить где-нибудь в другом месте. Сейчас пик туристического сезона.

Перед тем как расстаться, Мартин Бек спросил:

— А какое у вас личное мнение об этом деле? Куда он подевался?

Молодой человек из посольства посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Каким бы ни было мое личное мнение, я предпочитаю держать его при себе.

И через секунду добавил:

— Это очень неприятно.

Мартин Бек вернулся в номер. Там уже сделали уборку. Он огляделся. Так, значит, Альф Матссон жил здесь. Максимум один час. Вряд ли можно ожидать, что за такое короткое время он оставил после себя какие-то следы.

Чем занимался Альф Матссон в течение этого часа? Стоял так, как стоит сейчас он, и смотрел на суда? Возможно. Заметил что-то или кого-то и ушел из гостиницы настолько быстро, что даже забыл положить ключ на стойку в бюро регистрации? Не исключено. Но что же это могло быть? Это уже невозможно выяснить. Если бы на улице на него наехала машина, кто-нибудь тут же сообщил бы об этом. Если бы он решил броситься в реку, ему пришлось бы подождать, пока стемнеет. Если бы он попытался вылечиться от похмелья с помощью абрикосовки и снова упился бы до чертиков, до сегодняшнего дня у него было шестнадцать суток для того, чтобы протрезветь. Этого вполне должно было хватить. Кроме того, он не имел привычки пить, когда работал. Он журналист современного типа, как написано в одном месте в досье отдела безопасности, шустрый, сообразительный и ловкий. Это тот тип, который вначале заканчивает работу и только потом позволяет себе отключиться.

Неприятно. Очень неприятно. В высшей степени неприятно. Чертовски неприятно. Дьявольски неприятно. И даже досадно.

Мартин Бек прилег на постель. Она с достоинством заскрипела. Так на чем он оборвал свою мысль? На Конраде фон Гётцендорфе! Она скрипела под Альфом Матссоном? Очевидно, да. Разве есть человек, который приходит в гостиничный номер и сразу же не попробует постель? Значит, Матссон лежал здесь и смотрел в высокий потолок. Потом ушел, даже не распаковав багаж и не сдав ключ. Исчез. Зазвонил телефон? Он получил какую-то неожиданную записку?

Мартин Бек разложил перед собой план Будапешта, а затем долго и тщательно изучал его. В нем окрепло желание что-нибудь предпринять. Он встал, засунул план и паспорт в задний карман брюк и отправился поглядеть на багаж.

Портье был пожилой толстяк, приятный, почтенный и исключительно корректный.

Нет, мистеру Матссону никто не звонил, когда мистер Матссон был в гостинице. Позднее, когда мистер Матссон уже ушел, ему несколько раз звонили. Это повторялось и в последующие несколько дней. Одна ли и та же особа звонила? Нет, напротив, разные особы, в этом персонал уверен. Мужчины? Мужчины и женщины, по крайней мере одна женщина точно. Просили ли они оставить какие-нибудь записки или какие-нибудь телефонные номера? Нет, никаких записок никто оставить не просил. Позднее звонили из Стокгольма и шведского посольства. Да, эти господа действительно просили оставить записки и номера телефонов. Они еще здесь. Желает ли мистер Бек видеть их? Нет, мистер Бек не желает их видеть.

Багаж в самом деле находился в канцелярии за стойкой портье. Он был довольно компактный: переносная пишущая машинка марки «Эрика» и желто-коричневый чемодан из свиной кожи, с ремешком. В футлярчик на ручке была вставлена визитная карточка: «Альф Матссон, журналист, Флеминггатан, 34, Стокгольм». Ключ находился в замке.

Мартин Бек вынул машинку из чемоданчика и долго ее осматривал. Он пришел к выводу, что это переносная пишущая машинка марки «Эрика», и занялся чемоданом.

Чемодан был тщательно и аккуратно уложен, но тем не менее у Мартина Бека появилось ощущение, что кто-то умелой рукой уже изучил содержимое багажа и потом положил все точно на место. Содержимое состояло из одной клетчатой рубашки, одной коричневой рубашки, носимой навыпуск, одной белой поплиновой рубашки, одной пары отутюженных синих брюк, одного галстука того же цвета, трех носовых платков, четырех пар носков, двух комплектов цветного нижнего белья, одной сетчатой майки и одной пары светлых замшевых мокасин. Все чистое и нетронутое. Кроме того, маленькая сумочка с туалетными принадлежностями, пачка бумаги формата А4, лента для пишущей машинки, электрическая бритва, одна книга и один синий кошелек из пластмассы, из тех, что бюро путешествий раздают бесплатно и в которые никогда не удается засунуть билет на самолет. В сумочке с туалетными принадлежностями были лосьон после бритья, присыпка, нераспечатанное мыло, начатый тюбик зубной пасты, зубная щетка и коробочка с порошками против головной боли. В синем кошельке из пластмассы находились пятьсот долларов и шестьсот шведских крон в сотенных банкнотах. Странный переносной сейф, но Альф Матссон привык жить, ни в чем себе не отказывая.

Мартин Бек тщательно уложил все на место и вернулся в бюро регистрации. Уже двенадцать часов, самое время выйти на свежий воздух. Учитывая то, что он вообще не знал, что должен делать, он мог с таким же успехом заниматься этим на свежем воздухе, например, на солнечной набережной. Он вытащил из кармана ключ от номера и посмотрел на него. Ключ выглядел так же солидно и достойно, как и вся гостиница. Мартин Бек положил ключ на стойку. Портье тут же протянул к ключу руку.

— Это запасной ключ, да?

— Простите, не понимаю, — сказал портье.

— Я имел в виду, что мой предшественник унес ключ с собой.

— Да, верно. Однако на следующий день нам вернули его.

— Вернули? Кто?

— Полиция, сэр.

— Полиция? Какая полиция?

Портье непонимающе пожал плечами.

— Естественно, обычная полиция. Кто же еще? Попросту пришел полицейский и отдал ключ швейцару. Очевидно, мистер Матссон где-то потерял его.

— Где?

— К сожалению, не знаю, сэр.

Мартин Бек задал ему еще один вопрос.

— Багаж мистера Матссона кто-нибудь уже осматривал до меня?

Портье на мгновение заколебался, прежде чем ответить.

— Думаю, нет, сэр.

Мартин Бек вышел через вращающуюся дверь. Швейцар в ливрее и с седыми усами стоял в тени навеса над входом абсолютно неподвижно, заложив руки за спину, словно, какой-нибудь живой памятник Эмиля Яннингса.[20]

— Вы не помните, как четырнадцать дней назад полицейский отдал вам ключ от гостиничного номера?

Старик вопросительно посмотрел на него.

— Конечно помню.

— Это был полицейский в форме?

— Да, конечно. Перед гостиницей остановился патрульный автомобиль, один из полицейских вышел из машины и отдал ключ мне.

— Что он сказал?

Старик на минутку задумался.

— Он сказал лишь: «Бюро находок». По-моему, больше ничего он не сказал.

Мартин Бек повернулся, сделал три шага и вернулся, потому что вспомнил, что не дал чаевые. Он положил на ладонь старику несколько непривычно легких монет. Швейцар взял правой рукой под козырек и сказал:

— Премного благодарен, но это вовсе не обязательно.

— Вы прекрасно говорите по-немецки, — сказал Мартин Бек.

И подумал: «Решительно намного лучше, чем я».

— Я выучил немецкий язык на фронте, на Изонцо[21] в шестнадцатом году.

Мартин Бек пересек улицу, достал план города и посмотрел на него. Потом направился, все еще с картой-схемой в руке, к набережной. Против течения медленно плыл белый колесный пароход с двумя трубами. Мартин Бек посмотрел на него без всякого интереса.

Что-то здесь явно было не в порядке. Что-то здесь наверняка было не так. Однако он не мог понять, что именно.

VII

Было воскресенье, и стояла страшная жара. Над холмами дрожала легкая дымка. На набережной было полно людей, они прогуливались взад-вперед или сидели на ступеньках у воды и загорали. На маленьких пароходиках и катерах, которые обеспечивали регулярное сообщение на реке, толпились по-летнему одетые люди, направляющиеся на пляж или за город. У причала ждали длинные очереди.

Мартин Бек забыл, что сегодня воскресенье, и толпы людей его до некоторой степени напугали. Он влился в прогуливающуюся по набережной вдоль реки толпу и наблюдал за оживленным движением на воде. Сперва он думал начать день с прогулки на остров Маргит, но теперь отказался от этого замысла, так как сообразил, что в такое воскресенье там будет полно народу.

Давка начала раздражать его, а вид спокойных воскресных обывателей пробудил в нем желание действовать. Надо заглянуть в гостиницу, где Альф Матссон провел свою первую и, возможно, единственную ночь в Будапеште. Молодежная гостиница в Буде на противоположном берегу реки, сказал молодой человек из посольства.

Мартин Бек протолкался сквозь толпу и вышел на улицу у набережной. Он встал в тени жилого дома и принялся изучать план города. Изучал он его долго, однако никакой гостиницы «Ифьюшаг» не нашел. Он сунул план в карман и зашагал в направлении моста, ведущего через остров в Буду. Огляделся в поисках полицейского, однако ему не удалось обнаружить ни одного. У моста на остановке такси стоял единственный автомобиль. Судя по всему, он был свободен.

Шофер говорил только по-венгерски и не понимал ни слова, пока Мартин Бек не показал ему листок с названием гостиницы.

Они проехали по мосту — между деревьев на зеленом острове Мартин Бек увидел высокий фонтан — продолжили путь по какому-то проспекту с множеством магазинов, потом попетляли по узким крутым улочкам и выехали на площадь со сквериком и модернистской бронзовой скульптурой, изображающей мужчину и женщину, которые сидели и смотрели друг на друга.

Здесь автомобиль остановился, и Мартин Бек расплатился, причем дал, очевидно, слишком много, потому что шофер принялся горячо благодарить на своем непонятном языке.

Гостиница была низкая и тянулась вдоль одной стороны площади, представляющей собой, собственно, расширенную улицу со сквериком и автостоянкой. По сравнению с остальными домами на площади гостиница выглядела совершенно новой. У нее была современная архитектура, а фасад украшали ряды балконов. Ко входу в гостиницу вела широкая и низкая лестница.

За стеклянной дверью находился светлый и просторный вестибюль. Мартин Бек увидел закрытый сувенирный киоск, несколько столиков с удобными креслами вокруг них, дверь лифта и стойку портье. За стойкой никого не было, да и во всем вестибюле было пустынно.

Из вестибюля дверь вела в большой салон с диванчиками и столиками и большими окнами в дальней стене. Там тоже никого не было.

Мартин Бек подошел к ближнему большому окну в салоне и посмотрел наружу. На газоне загорало несколько молодых людей в купальных костюмах.

Гостиница стояла на холме, и из нее открывался вид на Пешт. Дома на склоне между гостиницей и рекой были старые и полуразвалившиеся.

Он снова выглянул в вестибюль, который по-прежнему зиял пустотой, и уселся в кресло в салоне. От визита в «Ифьюшаг» он много не ожидал. Альф Матссон жил здесь одну-единственную ночь. Летом в гостиницах туго с местами, и по чистой случайности именно в этой гостинице оказался свободный номер. Вряд ли кто-то запомнил гостя, который появился поздно вечером, а на следующее утро съехал — в самый разгар сезона.

Он погасил свою последнюю сигарету и удрученно посмотрел на загорающих молодых людей на газоне. Ему внезапно показалось совершеннейшей глупостью то, что пришлось лететь в Будапешт и разыскивать какого-то человека, который ему абсолютно безразличен. Он не мог вспомнить, было ли у него вообще когда-нибудь настолько безнадежное и бессмысленное задание.

В вестибюле раздались шаги. Мартин Бек встал и вышел в вестибюль. За стойкой стоял молодой человек с телефонной трубкой в руке. Он глядел в потолок, слушал и при этом грыз ноготь. Потом начал говорить, и Мартин Бек вначале решил, что он говорит по-фински, но тут же вспомнил, что финский и венгерский родственные языки.

Молодой человек положил трубку и вопросительно посмотрел на Мартина Бека, который колебался и никак не мог решить, на каком языке, собственно, начать говорить с ним.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил молодой человек, и Мартин Бек с облегчением вздохнул, когда услышал, что он прекрасно говорит по-английски.

— Меня интересует гость, который жил у вас в гостинице одну ночь, с двадцать второго на двадцать третье июля. Вы случайно не знаете, кто тогда дежурил в ночную смену?

Портье посмотрел на настенный календарь.

— Не помню, — медленно сказал он, — ведь уже прошло четырнадцать дней. Момент, я посмотрю.

Он с минуту покопался в полочке за стойкой, нашел маленькую черную книжечку и перелистал ее. Потом сказал:

— Оказывается, это я тогда дежурил. Да, в ночь с пятницы на субботу. А кто это? Он жил здесь только одну ночь?

— Насколько мне известно, да, — сказал Мартин Бек. — Впрочем, возможно, он жил здесь и после этого, позднее. Это шведский журналист, его зовут Альф Матссон.

Молодой человек уставился в потолок и принялся грызть ноготь. Потом покачал головой.

— Нет, никакого шведа я не помню. У нас здесь мало шведов. Как он выглядел?

Мартин Бек показал ему паспортную фотографию Альфа Матссона. Молодой человек несколько секунд смотрел на нее и потом беспомощно развел руками.

— Я в самом деле не знаю. Возможно, я видел его. Но я действительно не помню.

— У вас есть какая-нибудь регистрационная книга? Какой-нибудь список гостей?

Молодой человек выдвинул ящик с картотекой и принялся перебирать карточки. Мартин Бек ждал. Ему хотелось курить, он пошарил в карманах, но сигарет там, конечно, не было.

— Нашел, — объявил портье и вытащил из ящика карточку. — Альф Матссон, Швеция. Действительно, он жил здесь одну ночь с двадцать второго на двадцать третье, так, как вы и говорили.

— И с тех пор он здесь не был?

— Нет, не был. Но он жил здесь также несколько дней в конце мая. Меня здесь тогда еще не было, я в это время как раз сдавал экзамены.

— А кто работал в тот раз?

Молодой человек задумался. Потом сказал:

— Думаю, Штефи. Или тот, который был здесь до меня, не помню, как его зовут.

— Штефи, — сказал Мартин Бек. — А он здесь еще работает?

— Она, — поправил его молодой человек. — Это девушка, Стефания. Мы подменяем друг друга.

— А когда она придет?

— Она наверняка где-то здесь. Думаю, у себя в номере. Она живет здесь, в гостинице. На этой неделе она работает в ночную смену и сейчас, наверное, спит.

— Я могу заглянуть туда? — спросил Мартин Бек. — Если она не спит, я бы хотел поговорить с ней.

Молодой человек взял трубку и набрал короткий номер. Через минуту положил трубку.

— Она не подходит.

Он поднял барьерчик в стойке и вышел из-за нее.

— Я гляну, у себя ли она, — сказал он. — Момент.

Он вошел в лифт, и Мартин Бек определил по светящемуся табло, что лифт остановился на втором этаже.

Через минуту портье вернулся.

— Ее соседка по номеру сказала, что она загорает во дворе. Подождите, я схожу за ней.

Он исчез в салоне и вскоре вернулся с молоденькой пухленькой девушкой маленького роста. На ногах у нее были босоножки, а поверх бикини клетчатое хлопчатобумажное платье-халат, которое она застегивала на ходу.

— Не сердитесь, что я вас потревожил, — сказал Мартин Бек.

— Ничего, — ответила девушка, которую звали Штефи. — Чем я могу быть вам полезна?

Мартин Бек спросил, была ли она в гостинице в соответствующие дни в конце мая. Она прошла за стойку, заглянула в черную книжку и кивнула.

— Да, — сказала она, — причем только в эти дни.

Мартин Бек показал ей паспорт Альфа Матссона.

— Швед? — спросила она, внимательно глядя на фотографию.

— Да, — ответил Марин Бек. — Журналист.

Он смотрел на нее и ждал. Она наклонила голову набок и изучала фотографию.

— Да-а, — медленно и задумчиво сказала она. — Да, мне кажется, я его помню. Вначале он получил на себя одного трехместный номер, но потом приехала советская группа, мне понадобился номер и пришлось его переселить. Он ужасно разозлился из-за того, что в том номере, который я дала ему, нет телефона. Дело в том, что у нас здесь телефоны имеются не во всех номерах. Он поднял такой шум из-за этого телефона, что мне пришлось устроить ему обмен номерами с одним из гостей, которому телефон не был нужен.

Она закрыла паспорт и положила его на стойку.

— Конечно, если это был он, — добавила она. — Тут не очень хорошая фотография.

— Вы не помните, к нему кто-нибудь приходил? — спросил Мартин Бек.

— Нет, — ответила она. — Кажется, нет. По крайней мере, насколько я помню.

— Он часто звонил по телефону? А может, ему кто-то звонил, не помните?

— По-моему, он несколько раз звонил какой-то женщине, но я в этом не уверена.

Мартин Бек на минуту задумался. Потом сказал:

— Может, вы еще что-нибудь помните?

Девушка покачала головой.

— По-моему, у него была пишущая машинка. Еще я припоминаю, что он был хорошо одет. Кроме этого, ничего особенного мне не запомнилось.

Мартин Бек положил паспорт в карман и вспомнил, что у него кончились сигареты.

— У вас здесь можно купить сигареты? — спросил он.

Девушка наклонилась и заглянула в какой-то ящик.

— Можно. — Она подняла голову. — Но у нас только венгерские.

— Подходит, — сказал Мартин Бек и получил серую мягкую пачку, на которой была изображена какая-то фабрика с высокими трубами. Он расплатился купюрой и не взял сдачу. Потом придвинул к себе по стойке шариковую авторучку и блокнотик и написал на верхнем листке свое имя и название гостиницы, где он остановился. Вырвал листок из блокнота и подал его Штефи.

— Если еще что-нибудь вспомните, может, вы будете столь любезны и позвоните мне?

Штефи взглянула на листок и нахмурила брови.

— Знаете, когда вы записывали адрес в этом блокнотике, я кое-что вспомнила, — сказала она. — По-моему, этот швед спрашивал, как ему попасть по одному адресу в Уйпеште. Впрочем, возможно, это был не обязательно он, я в этом не очень уверена. Может, это был кто-то другой. Я начертила ему что-то вроде небольшого плана.

Она замолчала. Мартин Бек терпеливо ждал.

— Я помню улицу, о которой он спрашивал, но номер дома уже забыла. У меня на этой улице живет тетя, поэтому я запомнила.

Мартин Бек придвинул к ней блокнот.

— Вы не могли бы написать название этой улицы?

Выйдя из гостиницы, Мартин Бек посмотрел на листок, вырванный из блокнота.

Venetianer ut.

Он засунул листок в карман, закурил сигарету и медленно направился вниз к реке.

VIII

В понедельник, восьмого августа, Мартина Бека разбудил утром телефонный звонок. Он спросонок оперся на локоть и несколько секунд шарил рукой в поисках трубки. Он услышал, как телефонистка что-то говорит, что именно, он не понял, а потом хорошо знакомый голос сказал:

— Да. Алло?

Мартин Бек так изумился, что забыл ответить.

— Алло, есть там кто-нибудь?

Колльберга было слышно так отчетливо, словно он находился в соседнем номере.

— Где ты?

— В кабинете, где же еще. У нас сейчас четверть десятого. Не говори мне, что ты еще валяешься в постели.

— Какая там у вас пого…

Мартин Бек осекся, сообразив, насколько глуп его вопрос.

— Идет дождь, — доверительно сказал Колльберг, — но я звоню не для того, чтобы сообщить тебе об этом. С тобой ничего не случилось?

Мартину Беку удалось сесть на спинку кровати и закурить непривычную венгерскую сигарету из серой пачки с изображением фабрики.

— Нет, нет. А в чем дело?

— Я тут немножко кое-что разузнал. Послушай, этот твой Матссон — та еще штучка.

— Как это?

— Ну, у меня создалось такое впечатление. Порядочный негодяй, по крайней мере, мне так кажется.

— И ты звонишь для того, чтобы сообщить мне об этом?

— Не совсем так. Я подумал, что тебе следует знать кое о чем. В субботу у меня совершенно не было работы и я пошел посидеть в ресторане «У кружки».

— Послушай, не хватало, чтобы ты во что-то впутался! Официально тебе об этом деле ничего неизвестно. Кроме того, ты не знаешь, что я здесь.

В голосе Колльберга прозвучала обида.

— Ты считаешь меня болтуном?

— Только иногда, — доброжелательно ответил Мартин Бек.

— Я ни с кем не разговаривал. Всего лишь сидел за столиком возле этой компании и слушал, о чем они говорят. Пять часов. Эти ребята умеют надираться, я тебе точно говорю.

В беседу вмешалась телефонистка и сказала что-то непонятное.

— Ты подорвешь государственный бюджет, — сказал Мартин Бек. — Ну, так какие там у тебя новости?

— Они несколько раз говорили о нем, об Аффе, как они его называют. Это такие субъекты, которые при каждом удобном случае начинают сплетничать друг о друге. Стоит одному ввести мяч в игру, как тут же все мчатся за этим мячом.

— Пожалуйста, не так медленно.

— Этот Молин, похоже, хуже их всех. Он-то и начал сплетничать о том, из-за чего я сейчас звоню тебе. Жаль будет, если это окажется сплошной ложью.

— Леннарт, прошу тебя, ближе к делу.

— Ну, так я и приближаюсь. Ну вот, короче говоря, речь шла о том, что Матссон регулярно ездит в Венгрию, потому что у него там имеется какая-то кошечка. Какая-то спортсменка. Он познакомился с ней в Стокгольме на каких-то международных соревнованиях или на чем-то в этом роде, когда был еще спортивным журналистом. Тогда он еще жил с женой.

— Гм.

— Они еще говорили, что он ездит и в другие места, возможно, в Прагу и в Берлин, когда знает, что эта девушка тоже едет туда на какие-нибудь спортивные соревнования, чтобы иметь возможность встретиться с ней.

— Мне кажется, это звучит не очень правдоподобно. Со спортсменками обычно не поддерживают длительных связей.

— За что купил, за то и продаю.

— Спасибо тебе, — без особого энтузиазма сказал Мартин Бек. — Спасибо и до свидания.

— Подожди. Я еще не закончил. Они не говорили, как эту девушку зовут, думаю, они вообще этого не знают. Но они сказали достаточно, чтобы я смог… Кстати, вчера тоже шел дождь.

— Леннарт! — в отчаянии воскликнул Мартин Бек.

— Мне удалось попасть в городскую библиотеку, и я целый день изучал спортивные колонки газет. После того как я все сопоставил, речь может идти только об одной спортсменке. Ее зовут… я лучше произнесу тебе по буквам.

Мартин Бек включил лампу на ночном столике и записал буквы на краешке плана города Будапешта. А-Р-И Б-Ё-К-К.

— Записал? — спросил Колльберг.

— Да.

— Вроде бы она по происхождению немка, но у нее венгерское гражданство. Я не знаю, где она живет, и, кроме того, не знаю, правильное ли это имя. Она не очень известна, с мая прошлого года я нигде не нашел ни одного имени, которое хотя бы немного походило на ее. Наверное, они брали ее с собой в качестве запасной.

— Гм. Теперь уже все?

— Еще одно. Его автомобиль стоит там, где и должен находиться. На стоянке в аэропорту Арланда. Это «опель-рекорд». Ничего заслуживающего внимания в нем нет.

— Хорошо. Но теперь-то уже все?

— Да.

— Ну, пока.

— Пока.

Мартин Бек равнодушно посмотрел на буквы, написанные им на плане города. Ари Бёкк. Это вовсе не походило на имя человека. Наверное, они исказили имя в газетах и эта информация совершенно бесполезна.

Он встал, открыл жалюзи и впустил в комнату лето. Вид на реку и на Буду на противоположном берегу был таким же изумительным, как и двадцать четыре часа назад. Чехословацкий колесный пароход уже уплыл, а на том месте, где он стоял на якоре, теперь покачивался теплоход с двумя низкими, близко поставленными друг к другу трубами. Он тоже был чехословацкий и назывался «Дружба». В ресторане на тротуаре сидели легко одетые люди и завтракали. Была половина десятого. Мартин Бек чувствовал, что от него нет никакой пользы и что он пренебрегает своими обязанностями. Он быстро умылся и побрился, взял с собой план города и торопливо направился в вестибюль. В вестибюле он в нерешительности остановился. Нет смысла спешить, если человек не знает, что должен делать, кроме как ходить туда-сюда. Он немного поразмышлял об этой бесспорной реальности, потом пошел в ресторан, сел у открытого окна и заказал завтрак. По воде проплывали плавучие средства разного типа и размеров. Против течения медленно шел советский буксир, таща за собой три баржи с нефтью. Наверное, из Батуми. Такая даль. Капитан был в белой фуражке. Официанты бегали вокруг столика Мартина Бека, словно он был как минимум Рокфеллером. На улице мальчишки играли в футбол. Какой-то большой пес тоже захотел принять участие в игре и едва не повалил пожилую разряженную даму, держащую его на поводке. Ей пришлось быстро ухватиться за каменный столбик балюстрады, чтобы не упасть. Наконец она отпустила столбик, но продолжала судорожно сжимать поводок и, резко наклонившись, позволила псу затащить себя между футболистов. Уже стояла заметная жара. Река блестела.

Недостаток конструктивных идей прямо-таки налицо. Мартин Бек обернулся и увидел, что на него кто-то смотрит. Загорелый мужчина его возраста: чуть тронутые сединой волосы, прямой нос, карие глаза; в сером костюме, черных туфлях, белой рубашке, с большим перстнем с печаткой; на столике перед ним лежала зеленая шляпа с узкими полями и маленьким легким перышком, воткнутым за ленту тульи. Мужчина быстро вернулся к своему двойному кофе.

Мартин Бек перевел взгляд дальше и увидел женщину, которая тоже смотрела на него. Это была африканка, маленькая и очень красивая, с правильными чертами лица, большими ясными глазами, белыми зубами, длинными стройными ногами с высоким подъемом. На ней было облегающее светло-синее платье из какой-то блестящей ткани, а на ногах серебристые босоножки.

Наверное, они оба смотрят на него потому, что он большой красавчик; мужчина завидует ему, а женщина тщетно пытается скрыть страстное желание, овладевшее ею.

Мартин Бек чихнул, и трое официантов пожелали ему доброго здоровья. Он поблагодарил, вышел в вестибюль, вынул из кармана план города и показал портье имя, которое записал на нем.

— Вы знаете кого-нибудь, кого так зовут?

— Нет, сэр.

— Это должен быть кто-то известный. Очевидно, имеет отношение к спорту.

— К спорту? — Портье проявил вежливый интерес. Гость, естественно, прав. — Наверное, это кто-то из новеньких, сэр.

— Это мужское или женское имя?

— Ари — женское имя, уменьшительное. Так зовут детей вместо Аранка.

Портье наклонил голову и изучил нацарапанные буквы.

— Однако фамилия, сэр? Это правильная фамилия?

— Вы можете дать мне телефонный справочник?

Там, естественно, не было никого по фамилии Бёкк, по крайней мере, именно в таком написании. Однако он так легко не сдастся. Впрочем, это пустое дело, если человек не имеет понятия, что должен предпринять. Он проверил еще несколько вариантов. В результате получилось: ВОЕСК ESZTER penzio. XII. Venetianer ut 6. 292–173.

Ему пришла в голову первая полезная мысль в этот день, и он полез в карман за листочком, который ему дала девушка в молодежной гостинице. Venetianer ut. Вряд ли это случайность.

В бюро регистрации между тем достойного портье заменила молодая дама.

— Простите, что это означает?

— Penzio? Это пансионат. Хотите, чтобы я позвонила туда?

Он покачал головой.

— Где эта улица?

— В двенадцатом районе. Это Уйпешт.

— А как мне добраться туда?

— Быстрее всего, естественно, в такси. Можно также трамваем, тройкой с площади Маркса. Но удобнее поплыть на пароходе, причал прямо перед гостиницей. Это вверх по течению.

Пароход назывался «Уттере»[22] и радовал глаз. Маленький пароходик, работающий на угле, с длинной вертикальной трубой и открытыми палубами. Пуская пар, он упорно и спокойно плыл против течения мимо парламента и зеленого острова Маргит. Мартин Бек стоял, опершись на ограждение, и философствовал о проклятых моторах. Он подошел к трапу, ведущему в котельную, и посмотрел внутрь. Снизу столбом поднималась жара. Кочегар был в одних плавках. Его мускулистая спина блестела от пота. Лопата с грохотом загребала уголь. О чем думает этот человек в такой адской жаре? Очевидно, о благословенных моторах, наверное, Представляет себе, как он спокойно и удобно сидит возле дизеля и читает газету, а на расстоянии вытянутой руки стоит масленка и лежит ветошь. Мартин Бек снова принялся разглядывать пароход, однако после того, как он увидел кочегара, наслаждение было уже совсем не то. И так во всем. Жареная курица не снесет яйца.

Пароходик проплывал мимо длинных пляжей и парков, сквозь скопления байдарок и яхт, прошел под несколькими мостами и продолжил путь по короткому проливу в узкий рукав реки. Он торжественно и хрипло загудел и причалил в Уйпеште.

Этот район выглядел совсем не так, как другие районы Будапешта, с которыми Мартин Бек уже познакомился. Он пересек большую пустынную площадь, пару раз попытался расспросить, как пройти по нужному адресу, однако его никто не понимал. Хотя у него в руке был план города, он заблудился и оказался на заднем дворе какой-то синагоги, где, вероятно, находился еврейский дом престарелых. Из плетеных кресел в узкой полоске тени под стеной ему ободряюще кивали дряхлые остатки тех, кому посчастливилось пережить время большого зла.

Спустя пять минут он стоял перед домом номер шесть на Venetianer ut. Дом был двухэтажный, и ничто в его внешнем виде не свидетельствовало о том, что это пансионат, однако на улице перед домом стояло несколько автомобилей с иностранными номерами. На хозяйку пансионата Мартин Бек натолкнулся уже в холле.

— Фрау Бок?

— Да. К сожалению, у нас нет свободных мест.

Это была могучая женщина лет пятидесяти. По-немецки она говорила, как оказалось, совершенно свободно.

— Я разыскиваю даму, которую зовут Ари Бок.

— Это моя племянница. Она живет на втором этаже. Вторая дверь направо, — сказала она и ушла.

Все, таким образом, оказалось очень просто. Мартин Бек на минутку остановился перед белой дверью и послушал, как внутри кто-то ходит. Потом тихонько постучал. Дверь мгновенно открылась.

— Фрейлейн Бок?

У девушки был изумленный вид. Она явно кого-то ждала. На ней был темно-синий купальный костюм из двух частей, а в правой руке она держала маску для подводного плавания из зеленой резины с дыхательной трубкой. Она стояла, расставив ноги, и левой рукой держалась за дверную ручку, в полном оцепенении, словно в столбняке. У нее были черные коротко остриженные волосы и выразительные черты лица. Густые черные брови, прямой широкий нос и пухлые губы. Зубы здоровые, но чуточку неправильной формы. Рот она приоткрыла и кончиком языка упиралась в нижние зубы, словно хотела что-то сказать. Ростом она была не выше ста пятидесяти пяти сантиметров, но с гармонически развитой фигурой, красивыми развернутыми плечами, широкими бедрами и тонкой талией. Ноги мускулистые, стопы маленькие и широкие, пальцы на ногах прямые. Она хорошо загорела, коричневая кожа была нежная и гладкая, особенно на груди и животе. Подмышки выбриты. Большая грудь и выпуклый живот с нежным пушком, который на загорелой коже казался очень светлым. Ей могло быть максимум двадцать два-двадцать три года. Она не была красивой в обычном смысле слова, однако являлась в высшей степени функциональным экземпляром человеческой расы.

Она вопросительно смотрела своими темно-карими глазами. Наконец сказала:

— Да, это я. Вы разыскиваете меня?

По-немецки она не говорила так свободно, как тетя, но разница была небольшой.

— Я разыскиваю Альфа Матссона.

— Кто это?

Из-за того, что все это время она выглядела, как ребенок, который только что перенес нервное потрясение, он не смог оценить, как она отреагировала на это имя. Было вполне возможно, что она никогда в жизни не слышала его.

— Шведский журналист. Из Стокгольма.

— И он должен жить здесь? У нас сейчас нет никаких шведов. Вы, наверное, перепутали.

Она нахмурилась и ненадолго задумалась.

— А откуда вам известно мое имя?

Комната у нее за спиной была обычной комнатой в пансионате. Повсюду была разбросана одежда. Насколько он видел, что была лишь женская одежда.

— Он сам дал мне этот адрес. Матссон мой друг.

Она подозрительно посмотрела на него и сказала:

— Это как-то странно.

Он вытащил из заднего кармана брюк паспорт и открыл его на странице, где была фотография Матссона. Она внимательно посмотрела на фото.

— Нет. Я никогда в жизни не видела его.

Через несколько секунд она спросила:

— Вы с ним потеряли друг друга?

До того, как Мартин Бек успел ответить, он услышал за спиной легкие шаги и отступил в сторону. В комнату мимо него вошел мужчина лет тридцати. Это был мускулистый блондин небольшого роста, в одних плавках и такой же загорелый, как и девушка. Он встал чуть сбоку у нее за спиной и с любопытством заглянул в паспорт.

— Кто это? — спросил он по-немецки.

— Не знаю. Этот господин потерял его. Подумал, что он переехал сюда.

— Потерял, — сказал блондин. — Это плохо. Особенно, когда при себе нет паспорта. Я это знаю, это бывает неприятно. Я работаю в этой области.

Он небрежно засунул палец под резиновый поясок плавок девушки, оттянул его как можно дальше и отпустил. Раздался громкий шлепок. Девушка бросила на него злой взгляд.

— Ну, так мы идем купаться? — сказал мужчина.

— Идем, я готова.

— Ари Бок, — медленно произнес Мартин Бек. — Это имя мне что-то говорит. Вы пловчиха?

У нее впервые забегали глаза.

— Я уже закончила выступления.

— А в Швеции вы плавали?

— Да. Один раз. Два года назад. Я финишировала последней. Странно, что он дал вам мой адрес.

Блондин вопросительно посмотрел на нее. Никто ничего не говорил. Мартин Бек взял паспорт.

— Ну что ж, до свидания. И не сердитесь, что я вас побеспокоил.

— До свидания, — сказала девушка и впервые улыбнулась.

— Надеюсь, вы найдете вашего друга, — сказал блондин. — А вы пытались искать его в кемпинге и в купальне? Это здесь, в этой части города, на противоположном берегу. Там всегда много народу. Вы можете поплыть туда на пароходе.

— Вы немец, да?

— Да, я из Гамбурга.

Мужчина взъерошил девушке короткие черные волосы. Ребром левой ладони она слегка ударила его по пальцам. Мартин Бек повернулся и пошел к выходу.

В холле было пусто. На полочке за столом, который использовали в качестве стойки портье, лежала кипа заграничных паспортов. Сверху находился финский паспорт, а под ним — два паспорта характерного зеленого цвета. Словно машинально, Мартин Бек протянул руку и вытащил один из них. Он открыл паспорт, и на него устремил стальной взгляд мужчина, с которым он только что встретился в дверях комнаты Ари Бок. Тетц Радебергер, служащий (бюро путешествий), Гамбург, 1935 года рождения. Похоже, никто здесь не стал ему лгать.

На пути домой ему не повезло: он ехал в быстром современном катере с крытой палубой и рычащим дизелем. Пассажиров было мало, ближе всех к нему сидели несколько женщин в пестрых платьях и цветастых платках. У них с собой были большие белые узлы, и приехали они, очевидно, из провинции; Чуть дальше, в салоне, сидел важный мужчина среднего возраста, на голове у него была коричневая плюшевая шляпа, в руке — портфель, а на лице — серьезное выражение. Долговязый молодой человек в синем костюме лениво обстругивал палку. У самого выхода стоял полицейский в форме. Он ел бублики, которые вынимал из бумажного пакета, и время от времени обменивался фразами с маленьким, очень хорошо одетым лысоватым мужчиной с редкими седоватыми усами. Компанию дополняла молодая пара с детьми, похожими на больших кукол.

Мартин Бек удрученно смотрел на попутчиков. Поездка не удалась. Ничто не свидетельствовало о том, что Ари Бок говорила неправду.

Он проклинал тот странный импульс, который заставил его взяться за это бессмысленное задание. Возможности решить проблему ему казались чем дальше, тем ничтожнее. Он был один, и ему не приходила в голову ни одна идея. А если бы даже и пришла, все равно он не располагал никакими средствами, чтобы свою идею осуществить.

Причем хуже всего было то, что в глубине души он знал, что действовал вовсе не импульсивно. Это начала действовать его полицейская душа или что там еще. Та же сила, которая заставила Колльберга пожертвовать своим свободным временем. Какое-то профессиональное заболевание, заставляющее браться за любое задание и делать все, что в его силах, чтобы выполнить это задание.

Когда он вернулся в гостиницу, было четверть пятого и ресторан был закрыт. Он забыл, что нужно пообедать. Пошел в номер, принял душ и надел халат. Выпил виски из бутылки, которую купил в самолете, однако оно показалось ему резким и неприятным на вкус и он пошел почистить зубы. Потом выглянул из окна, поставил локти на широкий подоконник и наблюдал за судами. Однако даже это не развлекло его. Прямо под ним в кафетерии на тротуаре сидел один из пассажиров теплохода, мужчина в синем костюме. Перед ним стоял бокал пива, и он по-прежнему обстругивал палку.

Мартин Бек наморщил лоб и пошел прилечь на скрипящую кровать. Он снова обдумал сложившуюся ситуацию. Раньше или позже ему придется связаться с полицией. Ему сразу стало ясно, что это ошибочный шаг, за который его никто не похвалит, даже он сам.

Остаток времени до ужина он провел, сидя в кресле салона и скучая. В противоположном конце мужчина с перстнем с печаткой читал венгерскую газету. Это был тот мужчина, который глазел на него в ресторане за завтраком. Мартин Бек долго смотрел на него, однако мужчина спокойно пил кофе и, казалось, совершенно не обращал внимания на окружающих.

За ужином Мартин Бек ел окуня из озера Балатон с шампиньонами и запивал белым вином. Оркестр играл мелодии Листа, Штрауса и другие изысканные вещи. Ужин был прекрасный, однако настроения ему не улучшил, и официанты носились вокруг мрачного гостя, словно медицинские светила вокруг приболевшего диктатора.

Кофе и коньяк он отправился пить в салон. Мужчина с перстнем по-прежнему читал газету в противоположном конце салона. Перед ним стояла очередная чашечка кофе. Спустя несколько минут мужчина посмотрел на часы, бросил мимолетный взгляд на Мартина Бека, сложил газету, встал и направился в его сторону.

У Мартина Бека не возникнет проблем, как войти в контакт с полицией. Полиция сама идет к нему. Благодаря двадцатитрехлетнему опыту он научился узнавать полицейского по походке.

IX

Мужчина в сером костюме вытащил из нагрудного кармана визитную карточку и положил ее на край стола. Мартин Бек взглянул на нее и встал. Всего лишь имя и фамилия. Вильмош Слука.

— Вы позволите присесть?

Он говорил по-английски. Мартин Бек кивнул.

— Я из полиции.

— Я тоже, — сказал Мартин Бек.

— Это я понял. Кофе?

Мартин Бек кивнул. Мужчина из полиции поднял два пальца, и практически мгновенно примчался официант с двумя чашечками. Венгры явно такой народ, который питает слабость к кофе.

— Кроме того, я понял, что вы находитесь здесь с заданием провести определенное расследование.

Мартин Бек ответил не сразу. Он тер основание носа и размышлял. Сейчас наступила та самая подходящая минута, чтобы заявить: ничего подобного, я здесь всего лишь в качестве туриста, но пытаюсь разыскать одного друга, с которым я бы с удовольствием встретился. Очевидно, от него ожидали что-нибудь именно в таком роде.

Казалось, Слука никуда не спешит. Он с явным наслаждением выпил свой двойной кофе-экспресс, не обращая внимание на то, сколько чашечек уже опорожнил до этого. Мартин Бек видел, как он пил кофе уже по меньшей мере трижды в течение одного дня. Он вел себя вежливо, сдержанно. Взгляд у него был приветливый, но весьма решительный.

Мартин Бек все еще размышлял. Да, верно, он полицейский, но насколько ему известно, нигде на свете нет законов, которые предписывали бы гражданам говорить полиции правду. К сожалению.

— Да, — сказал Мартин Бек, — верно.

— А не было бы более логичным в таком случае прежде всего обратиться к нам?

Мартин Бек предпочел не отвечать. После краткой паузы его собеседник развил свой вопрос.

— В том случае, если действительно случилось нечто такое, что требовало расследования.

— У меня нет никаких официальных полномочий.

— Нас никто ни о чем не предупреждал. У нас создалось всего лишь смутное впечатление. Другими словами, нам казалось, что кое-что случилось.

Мартин Бек сделал глоточек кофе, который оказался очень крепким. Похоже, разговор будет неприятнее, чем он ожидал вначале. Однако так или иначе, почему бы ему в гостиничном салоне не поставить на место полицейского, который даже не сделал попытки предъявить ему свое служебное удостоверение.

— И тем не менее полиция все же решила, что необходимо осмотреть багаж Альфа Матссона, — сказал он.

Это было замечание наобум, однако оно попало в цель.

— Об этом мне ничего не известно, — сухо произнес Слука. — Кстати, вы можете предъявить служебное удостоверение?

— А вы?

В карих глазах появилось новое выражение. Этот человек решительно не был невинным младенцем.

Слука полез в карман, достал бумажник. затем ловко и небрежно открыл его. Мартин Бек, не глядя на него, вытащил свой полицейский жетон, который он носил на колечке с ключами.

— Это недействительный документ, — сказал Слука. — Такие жетоны самого разнообразного вида у нас можно купить в магазине детских игрушек.

Замечание все же имело под собой какие-то основания, а Мартин Бек не испытывал желания ссориться по пустякам. Он вытащил служебное удостоверение.

— Пожалуйста. Мой паспорт у портье, в бюро регистрации.

Мужчина долго и внимательно разглядывал удостоверение. Возвращая его Мартину Беку, он спросил:

— Как долго вы намерены здесь задержаться?

— Моя виза действительна до конца месяца.

Впервые за время их разговора Слука улыбнулся. Искренней эту улыбку назвать было нельзя и трудно было определить, что она означает. Он допил кофе, застегнул пиджак и сказал:

— Я не стану препятствовать вам, хотя, естественно, мог бы это сделать. Если я правильно вас понял, ваше задание более или менее частного характера. Хочу надеяться, что оно и дальше будет иметь такой же характер, и при его выполнении вы не станете наносить ущерб интересам нашего государства или его отдельных граждан.

— Вы ведь всегда можете продолжать следить за мной.

Слука не ответил. Он смотрел холодно и неприязненно.

— Послушайте, что вы, собственно, имеете в виду? Чем вы здесь занимаетесь? — спросил он.

— А по вашему мнению, чем?

— Не знаю. Ведь ничего не случилось.

— Кроме того, что исчез человек.

— Кто это утверждает?

— Я.

— В таком случае вам следовало бы обратиться в соответствующее учреждение и потребовать, чтобы это дело расследовали обычным образом, — сухо заявил Слука.

Мартин Бек барабанил пальцами по столу.

— Этот человек, несмотря на все сомнения, исчез, — сказал он.

Его собеседник явно собрался уходить. Он сидел выпрямившись в кресле и держался правой рукой за поручень.

— Этим утверждением вы в действительности хотите сказать — насколько я вас понял, — что этот человек в последние четырнадцать дней не появлялся в гостинице. У него имеется разрешение на пребывание здесь, и он может свободно передвигаться по всей стране. В данный момент в стране около ста тысяч туристов, многие из них ночуют в палатках или в собственных автомобилях. Мужчина, которого вы разыскиваете, может быть в Дебрецене или Сегеде. Он мог отправиться на озеро Балатон: он ведь в отпуске и поехал искупаться.

— Альф Матссон приехал сюда не для того, чтобы искупаться.

— Неужели? Но ведь он приехал по туристической визе. Зачем же ему понадобилось исчезать, как вы сказали? Он, например, заказал место в самолете на обратный рейс?

Это был не такой уже и праздный вопрос. А тон, каким задал его собеседник, говорил о том, что он знает ответ. Слука встал.

— Секундочку, — сказал Мартин Бек. — Я бы хотел спросить вас кое о чем.

— Пожалуйста. Что вы хотите знать?

— Когда Альф Матссон ушел из гостиницы, он унес с собой ключ от номера. На следующий день этот ключ вернул полицейский в форме. Каким образом этот ключ попал в полицию?

Слука около пятнадцати секунд смотрел на него очень злым взглядом. Потом сказал:

— К сожалению, на этот вопрос я не могу дать вам ответ. До свидания.

Он быстро пересек вестибюль, остановился у гардероба, где получил свою зеленую шляпу с пером, и остался стоять со шляпой в руке, словно о чем-то размышлял. Потом повернулся и направился обратно к столику, за которым сидел Мартин Бек.

— Вот ваш паспорт. Прошу вас.

— Спасибо.

— Как видите, он находился не в бюро регистрации, как вы полагали. Вы сделали, как говорится, ложный вывод.

— Да, — сказал Мартин Бек.

Ему вовсе не казалось, что в этом есть что-то смешное. Слука стоял, возвышаясь над ним.

— Как вам кофе?

— Здесь его хорошо варят.

— Рад слышать.

Венгр сказал это таким тоном, словно в самом деле был рад. Мартин Бек поднял голову и посмотрел на него.

— Поймите, — добавил Слука, словно хотел объяснить, — у нас уже совершенно не происходят большие и драматические события; здесь все вовсе не так, как у вас, или в Лондоне, или в Нью-Йорке.

Это сочетание показалось ему несколько странным.

— Раньше таких дел у нас было по горло, — серьезно говорил Слука. — Теперь нам хочется жить спокойно и интересоваться другими вещами. Возможно, едой. Я, например, сегодня съел за завтраком четыре куска шпика и два яйца. А за обедом — уху и жареного карпа. И на десерт — яблочный штрудель.

Он немного помолчал, а потом задумчиво добавил:

— Дети, конечно, шпик не любят, они обычно едят, перед тем, как отправиться в школу, какао и булочку с маслом.

— Ага.

— Ну вот. А вечером я съем телячью отбивную с паприкой и рисом. Это тоже пойдет мне на пользу. Кстати, вы уже попробовали здесь уху?

— Нет.

Уху он ел уже в первый вечер, но подумал, что венгерской полиции нет до этого никакого дела.

— В таком случае вы должны отведать ее. Это что-то исключительное. Но еще лучше ее готовят у Матияша, это недалеко отсюда. Вам стоит заглянуть туда, почти все иностранцы туда ходят.

— В таком случае я зайду туда.

— Но я должен сказать вам, что знаю еще одно заведение, а у них уха еще лучше. Самая лучшая во всем Будапеште. Это такой маленький ресторанчик на улице Лайош наверху, на холме. Туристы туда забредают лишь изредка. Подобную уху можно отведать еще только в Сегеде.

— Ага.

Эта кулинарная лекция, очевидно, взбодрила Слуку. Казалось, он начинает испытывать какую-то тревогу. Каждую минуту он поглядывал на часы. Вероятно, размышлял о телячьей отбивной.

— Вы уже немного познакомились с Будапештом?

— Только немного. Красивый город.

— Ну? А в купальне «Палатинус» вы уже побывали?

— Нет.

— Вам обязательно нужно побывать там. Я подумал: что, если отправиться туда завтра. Вы не хотите составить мне компанию?

— Почему бы и нет?

Мартин Бек остался сидеть и размышлял об их разговоре. Разговор был неприятный и тревожный. Внезапная перемена в поведении Слуки в конце разговора уже не могла исправить впечатление. Мартин Бек чем дальше, тем сильнее чувствовал, что здесь что-то не так. И вместе с тем еще сильнее, чем когда-либо, понимал, насколько он бессилен.

Около половины двенадцатого салон и ресторан стали пустеть и Мартин Бек ушел наверх, к себе в номер. Раздевшись, он подошел к открытому окну и несколько минут дышал влажным ночным воздухом. По реке неслышно скользил колесный пароходик, ярко освещенный гирляндами красных, зеленых и желтых лампочек. На корме танцевали, и музыка нерегулярными волнами разносилась над водой.

В кафетерии на тротуаре перед гостиницей еще сидело много людей. Среди них был и высокий мужчина лет тридцати с темными вьющимися волосами. Перед ним стоял бокал пива, и он, очевидно, дома переоделся: на нем теперь был не синий костюм, а светло-серый.

Мартин Бек закрыл окно и лег. Он лежал в темноте и думал, что полиция действительно не проявляет особого интереса к Альфу Матссону, но зато гораздо больше интересуется Мартином Беком.

Прошло довольно много времени, прежде чем ему удалось уснуть.

X

Мартин Бек сидел у каменной балюстрады в тени перед гостиницей и довольно поздно завтракал. В Будапеште он уже находился третьи сутки. Казалось, день обещает быть таким же теплым и погожим, как и первые два.

Завтрак приближался к концу, кроме него и парочки, молча сидящей за столиком чуть дальше, в ресторане никого не осталось. На улице и набережной было много народу, в основном мамы с детьми и низкими обтекаемыми колясками аэродинамических форм, похожими на маленькие танки.

Высокого черноволосого мужчину с палкой он нигде не видел, что, однако, вовсе не означало, что за ним уже перестали следить. У полиции хватает людей, и они могли следить за ним по очереди.

Официант начал убирать со стола.

— Завтрак не хорошо?

Он озабоченно смотрел на нетронутую тарелку с салями.

Мартин Бек заверил его, что завтрак превосходный. Когда официант исчез, он вытащил из кармана открытку, которую купил в гостиничном киоске. На ней был изображен колесный пароходик, плывущий против течения по Дунаю, а на заднем плане — один из будапештских мостов. Продавщица в киоске наклеила ему на открытку марку, и теперь Мартин Бек ломал себе голову над тем, кому послать эту открытку. В конце концов он написал на ней адрес: Гуннар Ольберг, управление полиции, Мутала, Швеция; на другой стороне открытки написал приветствие и снова засунул открытку в карман.

С Ольбергом он познакомился два года назад, когда в Гёта-канале обнаружили труп женщины. Им понадобилось полгода, чтобы закончить это дело; за время расследования они подружились и с той поры иногда переписывались и поддерживали какие-то контакты.

Расследование и розыск убийцы тогда длились долго, и для Мартина Бека это стало его личным делом. И не только полицейский в нем запрещал ему думать о чем-либо другом, кроме этого дела.

Теперь он сидел в Будапеште и у него было задание, к которому он при всем своем желании не мог заставить себя проявить хотя бы малейший интерес.

Он сам себе казался совершенно бесполезным. До встречи со Слукой еще оставалось несколько часов, и единственный конструктивный поступок, пришедший ему и голову, состоял в том, что он мог бросить в почтовый ящик открытку Ольбергу. Его тревожило то, что Слука спросил, установил ли он, что Матссон заказывал билет на обратный рейс, раньше чем он сам сообразил это. Он вытащил из кармана план города и нашел центральное бюро авиапутешествий на какой-то площади в центре. Он встал, вышел из ресторана и вестибюля и бросил открытку в красный ящик перед гостиницей. Потом направился в город.

Площадь была большая, с магазинами, бюро путешествий и оживленным движением. В уличном кафетерии уже было полно людей, пьющих кофе за миниатюрными столиками. Он увидел, что перед кафетерием под землю ведет какая-то лестница. Над лестницей висела надпись «Фельдалатти»[23] и Мартин Бек решил, что это должно означать туалеты. Он вспотел, и ему было жарко, поэтому он решил зайти туда и ополоснуть руки перед тем, как пойти в бюро авиапутешествий. Он пересек проезжую часть и вслед за несколькими господами с портфелями спустился под землю.

Он оказался в самом маленьком метро, какое когда-либо видел в жизни. На перроне стоял маленький бело-зеленый деревянный киоск с большими стеклами. Низкую крышу поддерживали декоративные чугунные столбики. Поезд у перрона выглядел скорее как лилипутские тележки в детском парке, а не как реальное транспортное средство. Он вспомнил, что это самое старое метро в Европе.

В киоске он купил билет и уселся в маленький лакированный деревянный вагончик, в котором преспокойно мог ехать император Франц-Иосиф, открывавший во второй половине прошлого столетия это метро. Когда через минуту двери закрылись и поезд тронулся, вагон уже был полон.

В проходе посреди вагона стояли трое мужчин и одна женщина. Они были глухонемые и вели разговор, оживленно жестикулируя. Когда поезд остановился в третий раз, они вышли и продолжали азартно жестикулировать. До того, как проход снова заполнился, Мартину Беку на какое-то мгновение стал виден мужчина, сидящий в противоположном конце вагона, боком к нему.

Мужчина был темноволосый, загорелый, и Мартин Бек тут же узнал его. Вместо серого костюма на нем теперь была зеленая рубашка с открытым воротом. От палки, которую он вчера обстругивал, уже, очевидно, ничего не осталось.

Поезд внезапно выехал из туннеля и замедлил ход. Они въехали в зеленый парк с большим прудом, водная поверхность которого блестела на солнце. Поезд остановился и вагон опустел. Очевидно, это была конечная станция.

Мартин Бек вышел последним и огляделся в поисках темноволосого мужчины. Того нигде не было.

В парк вела широкая аллея, которая, как казалось, манила холодком. Однако Мартин Бек решил отказаться от дальнейших экскурсий. Он изучил расписание поездов на перроне и пришел к выводу, что отрезок между площадью, где он сел, и парком — единственная линия этого метро, и что через четверть часа поезд поедет обратно.

Была половина двенадцатого, когда он вошел в зал авиакомпании «Малев». Пять девушек за стойкой были полностью заняты клиентами; Мартин Бек сел у окна, выходящего на улицу, и принялся ждать.

На обратном пути из парка ему не удалось обнаружить темноволосого мужчину, но он подумал, что тот наверняка где-то поблизости. Неужели он станет следить за ним, когда Мартин Бек будет в обществе Слуки?

У стойки освободился один из стульев, и Мартин Бек уселся на него. У черноволосой девушки за стойкой прическа представляла собой произведение искусства: вся голова — в локонах. Вид у нее был деловой, и она курила сигарету с огненно-красным фильтром.

Мартин Бек сказал ей, о чем идет речь. Зарезервировал ли шведский журналист Альф Матссон место в самолете до Стокгольма или куда-либо в другое место в период до двадцать третьего июля?

Девушка предложила ему сигарету и принялась рыться в своих документах. Через минуту она сняла трубку телефона, побеседовала с кем-то, покачала головой, положила трубку и ушла поговорить с одной из своих коллег.

Когда все пять девушек за стойкой просмотрели все списки, было уже после двенадцати. Девушка с локонами сообщила ему, что никакой Альф Матссон билет из Будапешта не заказывал.

Вернувшись, Мартин Бек решил, что не будет обедать, и прошел наверх, к себе в номер. Он открыл окно и посмотрел на людей, обедающих внизу на тротуаре. Никакого долговязого мужчины в зеленой рубашке среди них не было.

За одним из столиков сидели шесть мужчин в возрасте около тридцати лет и пили пиво. Внезапно Мартину Беку пришла в голову одна мысль, он подошел к телефону и заказал разговор со Стокгольмом. Потом улегся на постель и принялся ждать.

Через четверть часа телефон зазвонил и Мартин Бек услышал голос Колльберга:

— Привет. Как дела?

— Отвратительно.

— Ты нашел эту девушку? Бёкк?

— Нашел, но это ничего не дало. Она вообще с ним не знакома и не знает, кто он такой. Рядом с ней стоял мускулистый блондин с видом собственника.

— Так, значит, этот Матссон всего лишь хвастал. Судя по тому, что говорили его так называемые друзья, он не делал почти ничего, кроме как хвастался.

— У тебя много работы?

— Да нет. Могу еще кое-что разузнать, если захочешь.

— Кое-что ты мог бы для меня сделать. Выясни, как зовут этих людей из ресторана «У кружки» и что они собой представляют.

— Хорошо. Еще что-нибудь?

— Будь осторожен. Не забывай, что все они журналисты. Ну ладно, пока. Я иду купаться с человеком по имени Слука.

— Ну и имена у этих венгров! Послушай, Мартин, ты выяснил, у него был заказан обратный билет?

— Пока, — сказал Мартин Бек и положил трубку.

Он достал из чемодана плавки, завернул их в гостиничное полотенце и пошел на причал.

Теплоход назывался «Обуда», он был из разряда скучных, с закрытой палубой. Однако времени у Мартина Бека имелось мало, а этот теплоход обладал по меньшей мере тем преимуществом, что был быстроходнее пароходиков, работающих на угле.

Он сошел на берег у большой гостиницы на острове Маргит. От реки к центру острова он торопливо шел по аллее, в тени деревьев вдоль большого покрытого сочной зеленью газона, теннисных кортов, и — оказался на месте.

Слука стоял у входа с портфелем в руке и ждал. Одет он был так же, как и накануне.

— Мне очень неприятно, что я заставил вас ждать, — извинился Мартин Бек.

— Я только что пришел, — сказал Слука.

Они купили билеты и вошли в гардероб. Лысый старик в белой майке поздоровался со Слукой и открыл им два шкафчика. Слука достал из портфеля черные плавки, быстро разделся, тщательно и аккуратно повесил одежду на плечики. Плавки они натянули почти одновременно, хотя одежды на Мартине Беке было гораздо меньше.

Слука взял портфель и первым вышел из гардероба. Мартин Бек последовал за ним, держа в руке скатанное полотенце.

В купальне было полно загорелых людей. Посередине прямо перед гардеробом находился круглый бассейн с фонтаном, из которого брызгали вертикально вверх высокие струи воды. Под падающий каскад вбегали визжащие дети и тут же выбегали обратно. Сбоку от бассейна с фонтаном находился прямоугольный бассейн меньшего размера со ступеньками на одной из коротких стенок. С другой стороны был большой бассейн с прозрачной зеленой водой, чуть более темной посредине. В нем плавали и резвились множество людей самого разного возраста. Площадка между бассейнами и газоном была выложена каменными плитами.

Мартин Бек шел за Слукой по бортику большого бассейна. Чуть дальше впереди них виднелась высокая крытая галерея, к ней, очевидно, и направлялся Слука.

Из громкоговорителя прозвучало какое-то объявление, и толпы людей немедленно помчались к маленькому бассейну со ступеньками. Они едва не сбили с ног Мартина Бека, он быстро последовал примеру Слуки и отступил в сторону. Потом вопросительно посмотрел на Слуку, и тот сказал:

— Бассейн с прибоем.

Мартин Бек смотрел, как маленький бассейн быстро наполнился до такой степени, что люди стояли в нем сжатые, как сардины в банке. Потом два огромных насоса начали приводить воду в колебательное движение. Вода билась о высокие края бассейна, а стиснутые люди с восторженным ревом и визгом качались на высоких волнах.

— Может, вы тоже хотите покачаться? — спросил Слука.

Мартин Бек посмотрел на него. Слука казался совершенно серьезным.

— Нет, спасибо, — ответил он.

— Я обычно хожу к серному источнику, — объяснил ему Слука. — Это очень успокаивает.

Источник вытекал из какого-то каменистого холмика посреди мелкого овального бассейна, одним краем доходившего до крытой галереи. Бассейн был устроен как лабиринт, с низкими стенками, которые торчали на пару десятков сантиметров над водой. Стенки образовывали спинки неких подводных кресел, где люди сидели по самый подбородок в воде.

Слука спустился в бассейн и начал бродить между рядами купальщиков. Портфель он по-прежнему держал в руке. Мартин Бек подумал, что Слука, возможно, так привык носить портфель с собой, что забыл оставить его, однако он ничего не сказал, тоже спрыгнул в бассейн и побрел по пятам за Слукой.

Вода была теплая, в испарениях ощущалась сера. Слука добрел до самой галереи, там положил портфель на стенку и сел в воду. Мартин Бек уселся рядом с ним. Ему хорошо сиделось в просторном кресле, тем более, что в двадцати сантиметрах под поверхностью воды были широкие поручни, на которые можно было удобно положить руки.

Слука прислонился головой к стенке и задремал. Мартин Бек ничего не говорил и оглядывался вокруг.

Чуть наискосок напротив него сидел исхудавший бледный мужчина и качал на коленях толстую блондинку. Оба серьезными отсутствующими глазами наблюдали за маленькой девочкой, которая перед ними плескалась и воде с автомобильной камерой вокруг туловища.

Бледный веснушчатый мальчик в белых плавках лениво брел мимо них. Он слегка придерживал за пальцы ноги мускулистого юношу и тащил его за собой. Юноша лежал на спине в воде и глядел в небо, а руки сложил на животе.

На краю бассейна стоял высокий загорелый мужчина с темными вьющимися волосами. На нем были светло-синие плавки, такие свободные, что смахивали на трусы. Мартин Бек подозревал, что это в самом деле трусы. Ему следовало предупредить свой «хвост», что он собирается идти купаться, чтобы тот тоже захватил с собой плавки.

Внезапно Слука сказал, не открывая глаз:

— Ключ лежал на ступеньках перед входом в управление полиции. Его нашел там дежурный.

Мартин Бек в изумлении посмотрел на Слуку и увидел, что тот лежит рядом абсолютно спокойный и расслабленный. Волосы на загорелой груди у него медленно развевались в зеленоватой воде, как водоросли.

— Как он туда попал?

Слука повернул голову и посмотрел на Мартина Бека полузакрытыми глазами.

— Вы мне, естественно, не поверите, но я действительно этого не знаю.

В бассейне с прибоем раздался одноголосый долгий вскрик, в котором явственно слышалось разочарование. Волны перестали плескать, и большой бассейн снова начал наполняться людьми.

— Вчера вы не хотели мне сказать, как к вам попал этот ключ. Почему вы говорите это мне сейчас? — спросил Мартин Бек.

— Потому что вы истолковываете все иначе, а также потому, что эту информацию вы могли раздобыть и в другом месте, и я подумал, что будет лучше всего, если я сам скажу вам это.

Через минуту Мартин Бек спросил:

— Почему вы приказываете следить за мной?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Слука.

— Что вы ели за обедом?

— Уху и карпа, — сказал Слука.

— А яблочный штрудель?

— Нет, землянику с сахаром и взбитыми сливками, — ответил Слука. — Деликатес.

Мартин Бек огляделся по сторонам. Мужчина в трусах был на прежнем месте.

— Когда он нашел ключ? — спросил он.

— Накануне того дня, когда его отдали в гостиницу. Двадцать третьего июля, днем.

— Значит, в тот день, когда исчез Матссон.

Слука выпрямился и посмотрел на Мартина Бека. Потом повернулся, взял портфель, открыл его, вытащил полотенце и вытер руки. Затем вынул из портфеля картонную папку и открыл ее.

— Мы провели лишь поверхностное расследование, — сказал он. — Дело в том, что к нам никто не обращался с официальной просьбой, чтобы мы занялись этим делом.

Он достал из папки лист бумаги и продолжил:

— Вы к этому делу относитесь серьезнее, чем оно того заслуживает, по моему мнению. Он какая-то важная персона, этот Альф Матссон?

— Просто он необъяснимо исчез. По нашему мнению, этого достаточно, чтобы мы посчитали нужным и важным выяснить, что с ним случилось.

— А разве что-нибудь вообще свидетельствует о том, что с ним что-то случилось?

— Нет. Однако то, что он исчез, это неоспоримый факт.

Слука заглянул в свои бумаги.

— По данным управления паспортов и виз до двадцать второго июля шведский гражданин по имени Альф Матссон не выезжал из Венгрии. Более того, он оставил свой паспорт в гостинице, а без паспорта вряд ли выбрался бы из страны. Ни один человек, известный или неизвестный, которым мог быть этот ваш Матссон, в соответствующий период времени не попадал в венгерские больницы. Кроме того, не было сообщений о чьей-либо смерти, которые могли бы иметь отношение к этому делу. Без паспорта Матссон также не мог поселиться ни в одной другой гостинице во всей Венгрии. Судя по всему, ваш соотечественник решил остаться у нас еще на какое-то время.

Слука положил лист бумаги обратно в папку и закрыл портфель.

— Он ведь уже здесь бывал и раньше. Возможно, у него здесь есть какие-то друзья и он переехал к ним, — сказал он и снова сел поудобнее.

— Это вовсе не причина для того, чтобы вдруг исчезать из гостиницы и совершенно не давать о себе нить, — через минуту сказал Мартин Бек.

Слука встал и взял портфель.

— Как я уже сказал, до тех пор, пока у него действительна виза, я в этом деле ничего не могу предпринять, — заявил он.

Мартин Бек тоже встал.

— Оставайтесь, — сказал Слука, — а мне, к сожалению, нужно уйти. Но, возможно, мы еще увидимся. До свидания.

Они обменялись рукопожатием, и Мартин Бек смотрел, как Слука бредет в воде, с портфелем в руке. По нему не было видно, что он ест за завтраком четыре ломтика шпика.

Когда Слука скрылся из виду, Мартин Бек подошел к большому бассейну. Из-за теплой воды и серных испарений он чувствовал сонливость. Он довольно долго плавал в чистой прохладной воде, а потом встал на краю бассейна, чтобы обсохнуть. Некоторое время Мартин Бек наблюдал за двумя смертельно серьезными мужчинами средних лет; они стояли в бассейне на мелководье и бросали в воду большой красный мяч.

Потом он пошел одеваться. Что делать дальше, он не знал. После встречи со Слукой он вовсе не стал мудрее.

XI

После купания жара уже не была такой невыносимой. Мартин Бек не ощущал потребности развить какую-нибудь бурную деятельность. Он медленно брел по дорожкам обширного парка, часто останавливался и оглядывался по сторонам. Никакого следа «хвоста». Наверное, они пришли к выводу, что он действительно безвреден, и прекратили мероприятие. Впрочем, подумал он, на острове так много народу, что довольно трудно заметить в этой толпе кого-то выделяющегося, тем более, если вообще неизвестно, как этот некто выглядит. Он спустился к воде на восточной стороне острова и пошел по набережной к причалу, где приставали все суда, на которых он до сих пор плавал. Наконец он вспомнил, как называется пристань: Касино.

На крутом берегу у пристани стоял ряд скамеек, на которых сидели немногочисленные люди, ожидающие судов. На одной из них сидел человек из тех немногих людей в Будапеште, которых он знал. Девушка из пансионата в Уйпеште. Чуточку испугавшаяся Ари Бок, В темных очках, босоножках и белом платье с бретельками. Она читала какой-то немецкий роман; на скамейке рядом с ней лежала нейлоновая сетка. Сначала он решил пройти мимо, однако тут же отбросил эту мысль, остановился и поздоровался:

— Добрый день.

Она подняла голову над книгой и недоуменно посмотрела на него. Потом, очевидно, узнала его и улыбнулась.

— Ой, это вы? Вы уже нашли своего друга?

— Нет, еще нет.

— Вчера я размышляла об этом, когда вы ушли. Я в самом деле не понимаю, как он мог дать вам мой адрес.

— Я тоже не понимаю.

— Я ломала себе голову над этим и потом, вечером, — сказала она и наморщила лоб. — Я даже не могла уснуть.

— Да, все это очень странно.

(Вовсе нет, моя милая. Это можно объяснить самым естественным образом. Во-первых, он никому никакого адреса не давал. Во-вторых, все это получилось так: он увидел тебя в Стокгольме на соревнованиях и подумал: черт возьми, такая красивая кошечка, я бы мог… ну, примерно, так. А потом, когда он приехал сюда через полгода, ему удалось узнать твой адрес, ему даже объяснили, где находится эта улица, но у него не было времени сходить туда.)

— Вы не хотите присесть? Сегодня слишком жарко, чтобы стоять вот так, по стойке смирно.

Он сел, отодвинув в сторону нейлоновую сетку. В ней были два предмета, которые он узнал. Темно-синий купальник и маска для подводного плавания из зеленой резины. Кроме того, там находилось еще скатанное полотенце И флакончик с маслом для загара.

(Мартин Бек — прирожденный детектив и первоклассный наблюдатель, неустанно занимающийся бессмысленными наблюдениями, результаты которых накапливаются и будут использованы в будущем; его даже не пугают случайные совпадения, потому что во всем этом хламе они просто неизбежны.)

— Вы тоже ждете пароход?

— Да, — ответил он, — но мы едем каждый в своем направлении.

— У меня нет никаких особенных планов. Просто я решила поехать домой.

— Вы купались?

(Мастер логических выводов.)

— Да. А почему вы спрашиваете?

(Действительно, почему.)

— А куда вы сегодня дели вашего парня?

(Черт возьми, какое мне до этого дело? Ну, ничего, это всего лишь техника полицейского допроса.)

— Тетца? Он уже уехал. Кроме того, он вовсе не мой парень.

— В таком случае прошу прощения.

(Весьма одухотворенно.)

— Это просто мой знакомый. Иногда живет у нас в пансионате. Он мировой парень.

Она пожала плечами. Он снова смотрел на ее ноги. Ступни у нее были маленькие, широкие, с прямыми пальцами.

(Мартин Бек Неподкупный, в женщинах его интересует исключительно размер обуви и больше ничего.)

— Ага. А теперь вы едете домой.

(Тактический маневр: изнурить противника.)

— Да, я хотела ехать домой. Летом мне совершенно нечего делать. А у вас какие планы?

— Не знаю.

(Наконец-то, по крайней мере, одно правдивое слово.)

— Вы уже были на горе Геллерт, смотрели, какой вид открывается оттуда? От памятника Освобождения?

— Нет.

— Оттуда весь город виден как на ладони.

— Гм.

— Может, съездим туда? Возможно, там даже будет небольшой ветерок.

— Почему бы и нет? — сказал Мартин Бек.

(Необходимо использовать для наблюдения любую возможность.)

— В таком случае поплывем на том пароходе, который сейчас причаливает. Вы бы все равно поплыли на нем.

Пароход назывался «Ифьюгарда», и построили его наверняка по тем же чертежам, что и тот, на котором он ехал вчера. Однако у этого имелись винты, а труба была сдвинута чуть дальше к корме.

Они стояли у ограждения. Пароход быстро скользил по течению к мосту Маргит. Когда они были под мостовой аркой, она спросила:

— А как тебя, собственно, зовут?

— Мартин.

— А меня Ари. Впрочем, ты уже это знал, хотя и непонятно, откуда.

На это он ничего не ответил, но через минуту спросил:

— Что означает это название, «Ифьюгарда»?

— «Молодая гвардия».

Вид от памятника Освобождения дал все, что она обещала, и даже еще больше. И там действительно был легкий ветерок. Они доехали на пароходе до конечной остановки, до знаменитой гостиницы «Геллерт», немного прошли пешком до холма по улице, названной в честь Белы Бартока, и наконец сели в автобус, который, рыча мотором, медленно отвез их на вершину холма.

Теперь они стояли на зубце крепостной стены наискосок от памятника. Под ними лежал город, и сотни тысяч окон блестели на позднем дневном солнце. Они стояли так близко друг к другу, что он почувствовал легкое мимолетное прикосновение, когда она пошевелилась. Он поймал себя на том, что впервые за пять дней способен думать о чем-то другом, кроме Альфа Матссона.

— Там внизу музей, в котором я работаю, — сказала она. — Летом он закрыт.

— Ага.

Вниз они шли пешком по крутым дорожкам, серпантином спускающимся к реке, прошли по большому новому мосту и оказались недалеко от его гостиницы. Солнце скользнуло за холм на северо-западе, и над рекой опустились мягкие теплые сумерки.

— Ну, это мы сделали, а что теперь? — сказала Ари Бок.

Они шли по набережной. Она слегка взяла его под руку и беззаботно покачивалась при ходьбе.

— Мы можем поговорить об Альфе Матссоне, — предложил Мартин Бек.

Она бросила на него укоризненный взгляд, но тут же рассмеялась и сказала:

— Что ж, почему бы и нет? Какой он? Понравился бы он мне, если бы я с ним встретилась?

— Вряд ли, — ответил Мартин Бек.

— Почему ты его ищешь? Вы действительно такие друзья?

— Нет, нет. Я… я просто ищу его.

Теперь уже он был почти убежден, что она не лжет ему, и что неясное предчувствие, приведшее его в дом в Уйпеште, было ложным следом. Однако все плохое заканчивается чем-нибудь хорошим, подумал Мартин Бек.

Она слегка держала его под руку и пошла чуть вихляющей походкой, покачивая взад-вперед всем телом.

Они миновали гостиницу и подошли к большому пароходу с разноцветным освещением, который Мартин Бек видел на реке вчера вечером. Пассажиры как раз поднимались на борт.

— Что это за пароход? — спросил Мартин Бек.

— Прогулки при луне. Он плывет отсюда против течения, огибает остров Маргит и потом возвращается. Путешествие длится около часа и стоит очень дешево. Поедем?

Они сели на пароход. Через минуту судне отчалило и едва заметно закачалось на темной воде. Из всех до сих пор сконструированных механических плавучих средств ни одно не движется так мягко, как колесный пароход.

Они стояли над колесом и смотрели, как мимо них проплывают берега. Она прижалась к нему, очень легко, и он теперь убедился в том, что уже заметил раньше. Что под платьем у нее нет бюстгальтера.

На корме играл маленький оркестр и довольно много людей танцевали.

— Хочешь потанцевать? — спросила она.

— Нет, — ответил Мартин Бек.

— Это хорошо. Я тоже не хочу. — Через минуту она добавила: — Но я умею, когда это нужно.

— Я тоже, — сказал Мартин Бек.

Пароход проплыл мимо острова Маргит и Уйпешта, потом развернулся и неслышно заскользил обратно вниз по течению. Они стояли недалеко от трубы и смотрели в открытый люк в межпалубное пространство. Машина ритмично пульсировала, медные трубопроводы блестели, и наверх поднимался поток теплого воздуха, перемешанного с парами масла.

— Ты уже когда-нибудь ездила на этом пароходе? — спросил он.

— Много раз. В хороший теплый вечер это лучшее, что можно предпринять в этом городе.

Он подумал, что не знает, кто, собственно, эта женщина и как к ней относиться. Это изматывало его еще больше, чем все остальное.

Пароход проплыл мимо гигантского здания парламента, где над средним куполом горела яркая красная звезда; наклонив трубу, проскользнул под мостом с большими каменными львами и пришвартовался к тому же причалу, откуда отплыл.

Когда они шли по трапу на берег, Мартин Бек оглядел набережную. Высокий мужчина с темными зачесанными назад волосами стоял возле кассы. Он снова был в темно-синем костюме и смотрел прямо на них. Через несколько секунд он повернулся и быстро исчез за павильоном с залом ожидания. Девушка следила за взглядом Мартина Бека и внезапно очень осторожно положила левую ладонь на его правую руку.

— Ты видела этого мужчину? — спросил он.

— Да, — кивнула она.

— Знаешь, кто это?

Она покачала головой.

— Нет. А ты знаешь?

— Нет, еще нет.

Мартин Бек почувствовал, что он голоден. Днем он поел, а теперь, пожалуй, было поздновато и для ужина.

— Ты не хочешь поужинать со мной? — сказал он.

— Где?

— В гостинице.

— А туда можно идти в этом платье?

— Думаю, можно.

Он чуть не добавил:

— Мы ведь не в Швеции.

В ресторане и снаружи перед открытыми окнами еще сидело много людей. Вокруг ламп танцевал рой мошек.

— Маленькие комарики, — сказала она. — Они не кусаются. А когда они исчезнут, лето закончится. Ты знал это?

Еда была прекрасная, как всегда, вино тоже. Она явно проголодалась и ела со здоровым молодым аппетитом. Потом сидела молча и слушала музыку. За кофе они закурили и пили какой-то вишневый ликер, который имел привкус шоколада. Погасив сигарету в пепельнице, она как бы случайно провела кончиками пальцев по его руке. Через минуту повторила маневр, и сразу после этого он почувствовал, как она под столом поставила стопу ему на подъем ноги. Босоножки она, очевидно, сняла.

Вскоре она убрала руку и ногу и пошла в туалет.

Мартин Бек задумчиво тер лоб пальцами правой руки. Потом потянулся через стол и взял в руку нейлоновую сетку, которую она положила на соседний стул. Он засунул руку в сетку, вытащил купальник и потрогал его. Купальник оказался совершенно сухим, даже вдоль швов и под резиновым пояском. Настолько сухим, что за последние двадцать четыре часа вряд ли мог приходить в соприкосновение с водой. Он сложил купальник и аккуратно положил сетку на место. Задумчиво грыз сустав указательного пальца. Естественно, это может ничего не означать. Кроме того, что он продолжает вести себя, как абсолютный тупица.

Она вернулась, села, улыбнулась ему, закинула ногу на ногу, закурила и слушала венские мелодии.

— Как прекрасно, — вздохнула она.

Он кивнул.

Ресторан начинал понемногу пустеть, официанты стояли группками и весело разговаривали о чем-то. Оркестр завершил вечернюю программу «Дунайскими волнами». Она взглянула на часы.

— Мне, пожалуй, уже пора идти, — сказала она.

Он размышлял. На первом этаже был бар с музыкой, что-то вроде ночного клуба, но заведения подобного сорта вызывали у него такое отвращение, что он заставлял себя входить в них лишь по неотложной служебной обязанности. Можно ли считать, что это тот самый случай?

— Как ты доберешься домой? — спросил он. — На пароходе?

— Нет, последний пароход уже ушел. Я поеду трамваем от гостиницы. Так даже будет быстрее.

Он все еще размышлял. Ситуация, несмотря на кажущуюся простоту, была довольно сложной. Почему, этого он, конечно, не знал.

Он выбрал возможность вообще ничего не говорить и ничего не делать. Музыканты сдержанно кланялись и исчезали по одному. Она снова взглянула на часы.

— Ну, так я уже пойду, — сказала она.

В вестибюле им поклонился ночной портье. Швейцар предупредительно придержал им дверь.

Они стояли на тротуаре, одни в теплом ночном воздухе. Она сделала полшага вперед, остановилась чуть наискосок от него и поставила правую ногу между его ног. Приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Сквозь платье он явственно ощущал ее грудь, живот, колени и бедра. Она едва дотянулась до него.

— Ну ты и верзила, — сказала она.

Она пружинисто и легко опустилась и осталась стоять в нескольких сантиметрах от него.

— Спасибо за компанию, — сказала она. — Скоро увидимся. Пока.

И она ушла. Повернула голову, посмотрела на него и помахала правой рукой. Сетка с купальником колотилась об ее ногу.

— Спокойной ночи, — сказал Мартин Бек.

Он вернулся в вестибюль, взял ключ и пошел в номер. Там был тяжелый воздух, и он сразу же открыл окно. Снял рубашку, туфли и пошел в ванную ополоснуться холодной водой. Больше чем когда-либо он чувствовал себя абсолютным тупицей.

«У меня с головой что-то не в порядке, — подумал он. — Просто повезло, что меня никто не видит».

В этот момент раздался тихий стук в дверь. Ручка повернулась, и в номер вошла она.

— Я прокралась, — сказала она. — Меня никто не видел.

Она быстро и тихо закрыла за собой дверь, сделала два шага в номер, бросила на пол сетку и сняла босоножки. Он смотрел на нее. У нее был совершенно другой взгляд, глаза затуманены, словно их покрывала какая-то пленка. Она наклонилась со скрещенными руками, ухватилась за подол платья и одним быстрым гибким движением потянула его через голову. Под платьем на ней ничего не было. Собственно, во всем этом не было ничего удивительного. Очевидно, она имела привычку загорать всегда в одном и том же купальнике, потому что по груди и ниже живота тянулись резко очерченные полосы, которые на фоне темно-коричневой кожи казались белыми, как мел. Она была похожа на цветную геометрическую пирамиду.

Унылые годы в полиции нравов выработали у Мартина Бека иммунитет против провокаций такого рода. И хотя это, возможно, вовсе не была провокация в буквальном смысле слова, он знал, что с такой ситуацией справится намного легче, чем с той, которая полчаса назад раздражала его в ресторане. Еще до того, как она успела снять платье через голову, он положил руку ей на плечо и сказал:

— Секундочку.

Она опустила платье чуть ниже и посмотрела на него из-за подола затуманенными карими глазами, которые ничего не видели и ничего не понимали. Ей уже удалось высвободить из платья левую руку. Она протянула руку к нему и схватила его за правое запястье.

Мартин Бек вырвал руку, подошел к двери в коридор, открыл ее и на своем самом лучшем школьном немецком языке сказал:

— Пожалуйста, оденьтесь.

Она испуганно замерла, как тогда, когда он постучал в ее дверь в Уйпеште. Потом послушалась.

Он надел рубашку, сунул ноги в туфли, поднял с пола сетку, мягко взял ее за руку чуть повыше локтя и вывел в вестибюль.

— Вызовите такси, — сказал он ночному портье.

Машина приехала почти мгновенно. Он открыл дверцу, но когда хотел помочь ей сесть, она в ярости выдернула свою руку.

— Я расплачусь, — сказал он.

Она посмотрела на него. Мутная пленка уже исчезла. Пациент выздоровел. Взгляд был ясный, мрачный и ненавидящий.

— Черта с два ты расплатишься, — прошипела она. — Поезжайте.

Она захлопнула дверцу, и автомобиль уехал. Мартин Бек огляделся вокруг. Уже было далеко за полночь. Он побрел по набережной вниз по течению реки и вышел на новый мост, который был совершенно пуст, если не считать ночного трамвая. Посередине моста он остановился и облокотился на балюстраду. Он смотрел на темную, тихо текущую воду. Было тепло, пустынно и тихо. Идеальные условия, чтобы поразмышлять, если бы только человек знал, о чем он должен, собственно, размышлять. Через минуту он вышел из задумчивости и вернулся в гостиницу. Ари Бок уронила в номере сигарету с красным фильтром. Он поднял ее с пола и закурил. Она оказалась отвратительной, и он выбросил ее в окно.

XII

Когда зазвонил телефон, Мартин Бек лежал в ванне.

Утром он проснулся так поздно, что ему уже не хватило завтрака, а перед обедом отправился ненадолго прогуляться по набережной. Солнце пекло еще сильнее, чем в прошлые дни, и даже внизу у реки воздух был абсолютно неподвижным. Вернувшись в гостиницу, он решил, что гораздо более еды ему требуется срочно выкупаться и что обед может подождать. Теперь он лежал в тепловатой воде и слушал, как телефон коротко и раздраженно трезвонит.

Он вылез из ванны, завернулся в банную простыню и взял трубку.

— Герр Бек?

— Да.

— Не сердитесь, что я не называю по телефону вашу должность. Вы, конечно, понимаете, что это исключительно… так сказать… меры предосторожности.

Звонил молодой человек из посольства. Мартин Бек подумал, ради кого, собственно, принимаются меры предосторожности, если и в гостинице, и Слуке известно, что он из полиции, однако ответил:

— Да, конечно.

— Как ваши успехи? Есть положительные сдвиги?

Мартин Бек сбросил банную простыню на пол и сел на спинку кровати.

— Нет, — ответил он.

— Вы вообще не обнаружили никаких следов?

— Нет, — сказал Мартин Бек.

Минуту было тихо, потом он добавил:

— Я разговаривал с их полицией.

— По моему мнению, это был очень неразумный шаг, — заявил человек из посольства.

— Возможно, — сказал Мартин Бек. — Но я не мог избежать этого. Дело в том, что меня сам разыскал господин, которого зовут Вильмош Слука.

— Майор Слука? Что ему было нужно?

— Ничего. В принципе, он сказал мне абсолютно то же самое, что уже до этого сказал вам. Что не видит причины, по которой он должен заниматься этим делом.

— Да, понимаю. Что вы намерены предпринять теперь?

— Пойти пообедать, — ответил Мартин Бек.

— Я имел в виду — предпринять по этому делу.

— Этого я не знаю.

Наступила пауза. Потом молодой человек сказал:

— Ну, ладно, если что-нибудь случится, вы знаете, куда нужно позвонить.

— Да.

— Тогда до свидания.

— До свидания.

Мартин Бек положил трубку, пошел в ванную и вывернул пробку из ванны. Потом оделся, спустился на первый этаж и уселся под маркизой на тротуаре, где заказал обед.

Даже в тени под маркизой стояла невыносимая жара. Он ел медленно и большими глотками пил холодное пиво. Его охватывало неприятное чувство, что за ним постоянно кто-то наблюдает. Темноволосого дылды он нигде не видел, но все же у него было ощущение, что его все время кто-то где-то подкарауливает.

Он оглядел людей вокруг себя. Это были обычные дневные посетители, в основном, такие же иностранцы, как и он, и люди, живущие в гостинице. Он слышал обрывки разговоров, главным образом, по-немецки и по-венгерски, а также по-английски и еще на каком-то языке, который он не смог определить.

Внезапно он услышал, как у него за спиной кто-то говорит: «Knäckebröd».[24] Он обернулся и у открытого окна в ресторане увидел двух дам, вне всяких сомнений, шведок.

Он услышал, как одна из них говорит:

— Ну да, это я тоже всегда вожу с собой. И туалетную бумагу. Иностранная бумага бывает такая скверная. Если она вообще у них есть.

— Да, действительно, — сказала другая дама. — Я припоминаю, как мы однажды в Испании…

Мартин Бек не испытывал ни малейшего желания слушать эту типично шведскую беседу и предпочел сосредоточиться на том, чтобы установить, кто из его окружения получил теперь задание следить за ним.

Он долго подозревал какого-то пожилого мужчину, который сидел недалеко спиной к нему и время от времени посматривал в его сторону. Однако мужчина вскоре встал, поставил на тротуар маленького мохнатого песика, которого до этого держал на коленях, и исчез за углом гостиницы. Песик семенил за ним.

Когда Мартин Бек поел и выпил чашечку местного крепкого кофе, был уже почти полдень. Несмотря на духоту и жару, он прошел часть пути в город пешком и старался все время держаться в тени. Он выяснил, что управление полиции находится всего лишь в нескольких кварталах от гостиницы, и ему не составило ни малейшего труда отыскать его.

На ступеньках, где, по словам Слуки, нашли ключ от гостиничного номера, стоял полицейский в серо-синей униформе и вытирал пот со лба.

Мартин Бек прошел мимо здания и вернулся другой дорогой. У него все время было неприятное чувство, что кто-то наблюдает за ним.

Для него это было что-то совершенно новое. За те двадцать три года, что он служил в полиции, ему уже бессчетное количество раз приходилось следить и наблюдать за подозрительными особами. Но только теперь он впервые ясно понял, что это значит, когда за тобой следят. Знать, что ты находишься под непрерывным надзором, что кто-то наблюдает за каждым твоим движением, что кто-то постоянно держит тебя в поле зрения и следит за каждым твоим шагом.

Мартин Бек пошел в свой гостиничный номер и оставался там в относительной прохладе до конца дня. Он сидел за столом, перед ним лежал лист бумаги, и он старался отметить все, что знает о деле Альфа Матссона.

В конце концов он разорвал бумагу на мелкие кусочки и смыл ее в унитазе. Он знал об этом так ничтожно мало, что просто смешно было пытаться это записывать. Ему вовсе не составит никакого труда удержать это в памяти. Мартин Бек подумал, что в самом деле знает не больше, чем мог бы вместить мозг креветки.

Солнце садилось и окрашивало реку в красный цвет, короткие сумерки незаметно перешли в мягкую бархатную темноту, а с темнотой пришли первые слабые порывы прохлады от холмов над рекой.

Мартин Бек стоял у окна и смотрел, как легкий вечерний ветерок вызывает рябь на водной глади реки. Под деревом наискосок от его окна стоял какой-то мужчина. В слабом огоньке прикуриваемой сигареты Мартину Беку показалось, что он узнает темноволосого верзилу. Он почувствовал облегчение оттого, что видит его там, и оттого, что теперь у него уже нет неясного подсознательного чувства, что темноволосый где-то поблизости.

Он переоделся и спустился в ресторан поужинать. Он старался есть как можно медленнее, потом еще дважды заказал палинки и только после этого встал и пошел обратно в номер.

Вечерний ветерок затих, река была черная и гладкая, а жара снаружи угнетала так же, как и внутри, в номере.

Мартин Бек оставил жалюзи и окно открытыми и раздвинул занавески. Потом разделся и лег в скрипящую постель.

XIII

На самом деле духота и жара становятся еще невыносимее после захода солнца. Тот, кто привычен к жаре и знает, как от нее защищаться, закрывает окна и задергивает занавески. Как и большинство северян, Мартин Бек не имел об этом ни малейшего понятия. Он раздвинул занавески, распахнул окна настежь, лежал в темноте и ждал, когда придет ночная прохлада. Прохлада не приходила. Он включил лампу на ночном столике и попытался читать. Это тоже не особенно получалось. У него, впрочем, в ванной была коробочка со снотворным, однако ему не хотелось прибегать к чему-то подобному. Прошел целый день, а он не совершил ни одного положительного поступка, так что теперь необходимо было попытаться взбодриться и придумать что-нибудь полезное, чем он мог бы заполнить следующий день. Если принять снотворное, то будешь ходить как в дурмане все утро до полудня; это он знал по собственному опыту.

Он встал и подошел к открытому окну. Никакой разницы он не почувствовал. Воздух был неподвижен, не доносилось даже ни одного порыва раскаленного воздуха из пушты,[25] где бы она ни была. Город словно не мог перевести дыхание, впал в кому, потерял сознание от жары. Через пару минут на противоположном берегу реки появился одинокий желтый трамвай. Он медленно ехал по мосту Эржебет, грохот колес по рельсам ширился и усиливался под мостовыми арками и медленно-медленно исчезал над водой. Даже с такого большого расстояния он видел, что трамвай пуст. Двадцать четыре часа назад он стоял на мосту и размышлял о своем удивительном приключении с женщиной из Уйпешта. Тогда он потратил время не напрасно.

Он надел брюки и тенниску и вышел из номера. За стойкой с ключами никого не было. На улице тронулась с места зеленая «шкода» и неохотно, медленно повернула за угол. Влюбленные в автомобилях повсюду одинаковы. Он медленно шел по набережной мимо нескольких спящих пароходов, миновал памятник Петефи и вышел на мост. Там было тихо и пустынно, как и прошлой ночью, и, в отличие от многих улиц в городе, мост был ярко освещен. Он снова остановился посредине моста, облокотился на ограждение и принялся смотреть на воду. Под ним медленно проплыл буксир. На значительном расстоянии за ним следовали четыре баржи, которые буксир тащил в сцепке по две; баржи тихо скользили по воде, все огни на них были погашены, и они выделялись чуть более темными силуэтами на фоне ночи.

Пройдя еще несколько метров, он услышал на тихом мосту эхо своих собственных шагов. Он прошел еще немного и снова услышал эхо. Ему показалось, что звук длится слишком долго. Он некоторое время стоял без движения и прислушивался, однако ничего не услышал. Потом быстро прошел еще около двадцати метров и резко остановился. Он снова услышал звук, и теперь ему показалось, что звук раздался слишком поздно для настоящего эха. Он как можно тише пересек проезжую часть моста и оглянулся. Было абсолютно тихо. Никакого движения. На мост со стороны Пешта въехал трамвай и сделал невозможным дальнейшее наблюдение. Мартин Бек продолжил свой путь по мосту. Наверное, у него мания преследования. Если у кого-то хватает энергии и средств, чтобы следить за ним в столь позднее ночное время, это наверняка не кто иной, как полиция. На этом он посчитал проблему решенной. Если, конечно…

Мартин Бек был уже почти в самом конце моста у подножья горы Геллерт, когда мимо него прогрохотал трамвай. К одному окну прислонился единственный пассажир, спящий с открытым ртом.

Он дошел до лестницы, ведущей с этой стороны моста на набережную, и начал спускаться по ней. Ему казалось, что на фоне медленно стихающего грохота трамвая он услышал, как где-то поблизости останавливается автомобиль, но на каком расстоянии и в каком направлении, не смог определить.

Мартин Бек спустился на набережную. Он быстро и тихо шел вниз по течению реки от моста и остановился, когда мост уже не был виден. Он обернулся, стоял и прислушивался. Ничего не увидел и не услышал. На мосту, вероятнее всего, никого не было, однако это не было решающим. Если кто-то следил за ним с противоположного берега, этот кто-то преспокойно мог перейти через мост и спуститься по лестнице с другой стороны. Он был уверен, что по лестнице с его стороны не спустился никто, кроме него.

Те немногочисленные звуки, которые он слышал теперь, принадлежали автомобилям, проезжающим по улицам где-то очень далеко. В непосредственной близости от него было абсолютно тихо. Он улыбнулся в темноте. Теперь он уже убедился, что за ним никто не следил, однако игра начинала его развлекать и в глубине души ему хотелось, чтобы с другой стороны моста на этом берегу стоял какой-нибудь человек. Он в совершенстве знал эту работу, и ему было ясно, что тот, кто, возможно, спустился по лестнице на другую сторону моста, не может рисковать и подниматься наверх, чтобы пересечь проезжую часть моста и спуститься по лестнице с другой стороны.

Под мостом вдоль набережной тянулись параллельно друг другу две проезжие части. Внутренняя возвышалась приблизительно на полтора метра над набережной, с которой вели ступеньки к воде. Между двумя проезжими частями стоял низкий каменный барьерчик. Кроме того, чуть выше в мостовом быке был еще проход для пешеходов. Однако ни одним из этих путей его вероятный «хвост» не мог воспользоваться, если, конечно, хорошо знал свое дело. Если бы он попытался пройти под мостом, у него за спиной оказался бы свет, в котором его сразу же можно было увидеть. Следовательно, у него оставался один выход: обогнуть по широкой дуге все предмостье, пересечь все подъездные рампы и спуститься на набережную как можно ниже по течению реки. Конечно, это заняло бы у него очень много времени и если бы он рискнул и побежал, то преследуемый, в данном случае старший криминальный ассистент Мартин Бек из Стокгольма, мог бы тем временем спокойно исчезнуть, в принципе, в каком угодно направлении.

Конечно, было очень неправдоподобно, что за ним вообще кто-то следит, а кроме того, все это время Мартин Бек намеревался пойти вдоль воды против течения и вернуться к гостинице по другому мосту. Он оставил свой наблюдательный пост в темноте и направился в среднем темпе против течения. Он шел по тротуару на внутренней стороне улицы, прошел под мостом и продолжил путь вдоль барьерчика в двух метрах над уровнем набережной. Гостиница стояла на противоположном берегу, она была совершенно темна, если не считать двух освещенных прямоугольников — окон его собственного номера. Он сел на низкий каменный барьерчик и закурил сигарету.

На улице стояли большие жилые дома, построенные еще в начале века. Перед ними были припаркованы автомобили. Жалюзи на окнах домов были опущены и везде темно. Мартин Бек сидел и прислушивался к тишине вокруг. Он по-прежнему был настороже, хотя и не осознавал этого.

На противоположной стороне улицы заработал мотор автомобиля. Мартин Бек пробежал взглядом по веренице стоящих автомобилей, однако не смог точно определить, где именно раздался звук мотора. Мотор тихо стучал на холостом ходу. Это длилось около тридцати секунд. Потом он услышал, как водитель включает передачу. Загорелись габаритные огни. В пятидесяти метрах от него из тени выехал автомобиль. Он ехал навстречу Мартину Беку, но не по противоположной стороне улицы, и ехал очень медленно. Это была темно-зеленая «шкода», и ему показалось, что он ее уже где-то видел. Автомобиль приближался. Мартин Бек сидел на барьерчике и смотрел на него. Недалеко от него автомобиль начал поворачивать влево, словно водитель хотел развернуться. Однако разворот он не закончил, автомобиль ехал еще медленнее чем раньше и приближался к Мартину Беку. Наверное, кто-то хочет поговорить с ним. Однако избранный им для этого способ казался в высшей степени странным. Вряд ли водитель хочет наехать на него, при такой скорости это сделать не удастся, и, кроме того, он всегда успеет перепрыгнуть через барьерчик и спрятаться, если в этом возникнет необходимость. В автомобиле был только один человек, если, конечно, кто-нибудь не прятался на заднем сиденье.

Мартин Бек погасил сигарету. Он совершенно не испытывал страха, но ему было очень любопытно, что произойдет дальше.

Зеленая «шкода» чиркнула правым передним колесом о бордюр тротуара метрах в трех от Мартина Бека и остановилась; мотор продолжал работать. Водитель переключил фары, и все утонуло в море света. Это продолжалось всего лишь несколько секунд, потом фары погасли. Открылась дверца, и водитель вышел на тротуар.

Мартин Бек видел его достаточно часто и тут же узнал, несмотря на фокус со светом. Верзила с темными зачесанными назад волосами. В руках у него ничего не было. Он сделал шаг в направлении Мартина Бека. Мотор тихо гудел.

Мартин Бек кое-что заметил. Это была не тень, не какой-то звук, а всего лишь ничтожное движение где-то наискосок у него за спиной. Настолько ничтожное, что он почувствовал его только благодаря ночной тишине.

Мартин Бек знал, что на барьерчике он уже не один, что автомобиль отвлек его внимание, а тем временем к нему кто-то потихоньку приблизился снизу по набережной и прыгнул на барьерчик прямо за ним.

И в это мгновение он впервые совершенно ясно понял, что это вовсе не слежка, не игра и что это серьезно. И даже более того. Что это смерть и что на этот раз она пришла за ним. И что это не случайность, а хладнокровный замысел.

Мартин Бек вовсе не умел драться, но обладал удивительной быстротой реакции. Почувствовав у себя за спиной легкое движение воздуха, он мгновенно втянул голову в плечи, уперся правой ногой в барьерчик, оттолкнулся, повернулся и бросился назад, и все это сделал одним молниеносным движением. Рука, которая собиралась обхватить его за шею, ударила его по переносице, бровям и лбу. На лице он почувствовал горячее сбивчивое дыхание и краешком глаза заметил, как в воздухе блеснуло лезвие ножа, который не поразил цель. Он упал на спину на набережную, ударился левым плечом о каменные плиты и перекатился, чтобы тут же вскочить на ноги и занять устойчивую позицию. На фоне звездного неба он увидел две фигуры на каменном барьерчике. Потом там осталась только одна фигура. Он еще стоял на коленях на каменных плитах набережной, а тот, другой, с ножом снова шел на него. Левая рука у него онемела от падения на набережную, но зато у него была более выгодная позиция, так как он находился ниже и в темноте, а контуры нападавшего четко вырисовывались на светлом фоне. Человек с ножом снова промахнулся, и Мартину Беку удалось схватить его за правое запястье. Он схватил его не очень крепко, и запястье оказалось невероятно сильным, однако он держал нападавшего изо всех сил, потому что понимал, что это его единственная надежда. Они стояли друг против друга какую-то десятую долю секунды, но Мартин Бек заметил, что нападавший меньше него, но с гораздо более широкими плечами. Он автоматически провел старый-старый захват, разученный еще в полицейской школе, и ему удалось повалить противника. Ошибка состояла в том, что он не решался отпустить руку с ножом и поэтому противник увлек его на землю вместе с собой. Они перекатились и оказались очень близко к краю набережной, где начиналась лестница, ведущая вниз к воде. Левая рука обрела способность кое-как двигаться, и Мартину Беку удалось схватить противника и за другое запястье. Однако нападавший был сильнее него и постепенно получал преимущество. Сильный пинок в голову напомнил Мартину Беку, что он слабее не только физически, но также и арифметически. Он лежал на спине, а лестница была так близко, что он уже ощущал ногами первую ступеньку. Мужчина с ножом сопел ему в лицо. От мужчины пахло потом, лосьоном после бритья и мятными конфетами. Он медленно и неумолимо выкручивал правую руку, чтобы вырвать ее из захвата.

А Мартин Бек чувствовал, что ему пришел конец или вот-вот придет. Перед глазами у него пульсировали, как в тумане, цветные круги, сердце в груди становилось все больше и больше: словно сине-красная опухоль, готовая лопнуть в любую минуту. В голове у него грохотало так, словно там находилась камнедробилка. Ему казалось, что он слышит ужасный рев, выстрелы, пронзительный вой и видит, как мир исчезает в ослепительном белоснежном сиянии, уничтожающем все формы жизни. Его последней сознательной мыслью было, что он умрет здесь, на набережной, в чужом городе, наверное, точно так же, как умер Альф Матссон, и не будет знать почему.

Последним рефлекторным движением Мартин Бек захватил обеими руками правое запястье противника, одновременно оттолкнулся ногой и перекатил себя и его через край набережной. Ударился головой о вторую ступеньку и потерял сознание.

Мартин Бек открыл глаза, и ему показалось, что прошла целая вечность или, по крайней мере, очень много времени. Все было залито белым светом. Он лежал на спине, повернув голову, правым ухом на каменной плите. Первое, что он увидел, была пара начищенных до зеркального блеска черных туфель, которые закрывали ему обзор. Он повернул голову и устремил взгляд вверх.

Слука, в сером костюме и по-прежнему в смешной охотничьей шляпе на голове, сказал:

— Добрый вечер.

Мартин Бек оперся на локоть и приподнялся. Море света давали два полицейских автомобиля, один из которых стоял на набережной, а другой подъехал вплотную к каменному барьерчику на улице над набережной. В трех шагах позади Слуки стоял полицейский в фуражке, черных высоких ботинках и серо-синей униформе. В правой руке он держал черную резиновую дубинку и задумчиво смотрел на человека, лежащего у его ног. Это был Тетц Радебергер, блондин, который щелкнул резинкой купальника Ари Бок в пансионате в Уйпеште. Теперь он лежал на спине, без сознания, а лицо и волосы у него были в крови.

— А тот, другой, — спросил Мартин Бек, — где он?

— Чуть дальше, — ответил Слука. — Нам пришлось стрелять. Аккуратно. Ему попали в икру.

В жилых домах были открыты окна и люди с любопытством глазели на набережную.

— Лежите спокойно, — сказал Слука, — машина скорой помощи сейчас приедет.

— В этом нет необходимости, — сказал Мартин Бек и начал вставать.

Прошло ровно три минуты и пятнадцать секунд с того момента, как он, сидя на барьерчике, почувствовал движение воздуха у себя за головой.

XIV

Автомобиль был сине-белой «варшавой» модели 1962 года с синей мигалкой на крыше и сиреной, которая сдержанно и жалостно ревела на пустынных ночных улицах. На широкой белой полосе на передних дверцах большими буквами было написано «REND ŎRSEG». По-венгерски это значит «полиция».

Мартин Бек сидел на заднем сиденье рядом с полицейским в униформе. Слука находился впереди рядом с водителем.

— Вы прилично орудовали, — сказал Слука. — Это довольно опасные субъекты.

— Кто обезвредил Радебергера?

— Тот, кто сидит рядом с вами, — ответил Слука.

Мартин Бек посмотрел на своего соседа. У полицейского были узенькие черные усики, карие глаза и участливый взгляд.

— Он говорит только по-венгерски, — добавил Слука.

— Как его зовут?

— Фоти.

Мартин Бек протянул руку.

— Спасибо, Фоти.

— Ему пришлось немного поднажать, — улыбнулся Слука. — Времени было не так уж и много.

— Просто счастье, что вы подоспели вовремя.

— Мы всегда поспеваем вовремя, — сказал Слука. — Мы опаздываем только в анекдотах и кинокомедиях.

Они подъехали к управлению полиции на площади Ференца Деака.[26]

Автомобиль въехал в бетонированный двор и остановился. Мартин Бек пошел со Слукой наверх к нему в кабинет. Кабинет оказался очень просторным, одну стену полностью закрывал огромный план Будапешта, а в остальном он напоминал его собственный кабинет дома, в Стокгольме. Слука повесил охотничью шляпу на крючок и показал на стул. Он открыл рот, однако прежде чем успел сказать что-нибудь, зазвонил телефон. Слука подошел к письменному столу и взял трубку. Мартину Беку казалось, что он слышит быстрый поток слов. Он продолжался довольно долго. Слука время от времени отвечал односложными словами. Через минуту он взглянул на часы, вспылил, быстро, словно пулемет, выпалил несколько слов и положил трубку.

— Жена, — пояснил он.

Он подошел к плану и, стоя спиной к Мартину Беку, принялся изучать северную часть города.

— Быть полицейским — это не занятие, — сказал Слука. — Это даже не профессия. Это скорее проклятие.

Через несколько секунд он повернулся к Мартину Беку и сказал:

— Я, конечно, говорил не всерьез. Просто иногда я так выражаюсь. Вы женаты?

— Да, женат.

— В таком случае вы меня понимаете.

Вошел полицейский в униформе, держа в руке поднос с двумя чашечками кофе. Они пили. Слука поглядывал на часы.

— Сейчас мы производим там домашний обыск. Мы уже должны были вот-вот закончить это дело.

— Как вам удалось поспеть вовремя? — спросил Мартин Бек.

Слука ответил то же, что и в автомобиле:

— Мы всегда поспеваем вовремя.

Потом улыбнулся и добавил:

— Вы говорили, что мы следим за вами. Естественно, за вами следили не мы. Зачем нам было это делать?

Мартин Бек с виноватым видом тер нос.

— У людей буйное воображение, — сказал Слука. — Но только не у полицейских. Мы начали наблюдать за тем мужчиной, который следил за вами. Американцы называют это «backtailing»,[27] если мне не изменяет память. Ну, а сегодня — вернее, уже вчера — днем наш человек установил, что за вами следят двое. Ему показалось это странным, и он забил тревогу. Вот и все.

Мартин Бек кивнул. Слука задумчиво смотрел на него.

— Однако события все же развивались так динамично, что нам пришлось поторопиться, чтобы успеть.

Он сделал глоточек кофе и осторожно поставил чашечку на стол.

— Backtailing, — медленно повторил он, словно смаковал это слово. — Вы бывали когда-нибудь в Америке?

— Нет.

— Я тоже.

— Я сотрудничал с ними при расследовании одного дела два года назад. С неким Кафкой.

— Это похоже на чешскую фамилию.

— В Швеции убили одну американскую туристку. Отвратительное преступление. Дело было очень запутанное.

Слука долго ничего не говорил. Потом вдруг спросил:

— И как оно закончилось?

— Хорошо, — ответил Мартин Бек.

— Об американской полиции я только читал. У них там странная организация. Почти непонятная.

Мартин Бек кивнул.

— Кроме того, у них куча работы, — продолжил Слука. — В Нью-Йорке за один день совершают столько убийств, сколько у нас их бывает во всей стране за целый год.

В кабинет вошел полицейский в униформе с двумя звездочками на погонах. Он о чем-то посовещался со Слукой, потом отдал честь Мартину Беку и вышел. В тот момент, когда он открыл дверь, мимо прошла по коридору Ари Бок в сопровождении полицейского. На ней было то же самое белое платье и босоножки, что и накануне, но через плечо был переброшен шарф. Она бросила на Мартина Бека пустой мимолетный взгляд.

— В Уйпеште ничего интересного, — сказал Слука. — Теперь они разбирают автомобиль. Когда Радебергер придет в сознание, а тому, другому, перевяжут раненую ногу, я взгляну на них. Я по-прежнему кое-что не понимаю.

Он молчал и казался беспомощным.

— Но все это быстро выяснится, — добавил он.

Зазвонил телефон, и какое-то время Слука был занят. Мартин Бек не понимал ничего из того, что он говорил, лишь время от времени слышал слова «свед» и «Сведорсадь», что, как он знал, означало «шведский» и «Швеция». Слука положил трубку и сказал:

— Это дело должно быть как-то связано с этим вашим соотечественником, Матссоном.

— Да, понятно.

— Кстати, девушка вам солгала. Она не учится в вузе и не работает ни в каком музее. Похоже, она вообще ничего не делает. К соревнованиям по плаванию ее не допускали, потому что она плохо себя вела.

— Какая-то связь здесь должна быть.

— Гм… но какая? Ладно, поглядим.

Слука пожал плечами. Мартин Бек ерзал на стуле, пытаясь поудобнее устроить свое разбитое тело. У него болели плечи и руки, да и голова что-то не очень хорошо соображала. Он чувствовал ужасную усталость и мог думать лишь с большими усилиями, однако не хотел возвращаться в гостиничный номер и ложиться спать.

Телефон снова зазвонил. Слука слушал, нахмурив брови, потом просиял.

— Это дело начинает проясняться, — сказал он. — Мы кое-что нашли. Кроме того, одного из них уже можно допросить. Кстати, его фамилия Фрёбе. Что ж, поговорим с ним. Пойдете со мной?

Мартин Бек начал с трудом подниматься.

— Может, вам лучше немного отдохнуть?

— Нет, спасибо, — сказал Мартин Бек.

XV

Слука сел за письменный стол и положил руки на столешницу. У его правого локтя лежал зеленый паспорт.

У высокого мужчины, сидящего на стуле напротив Слуки, были темные круги под глазами. Мартин Бек знал, что в последние дни этот человек не имел возможности как следует выспаться. Он сидел выпрямившись и смотрел на свои руки, сложенные на коленях.

Слука кивнул стенографу и начал допрос.

— Ваше имя?

Мужчина поднял глаза и посмотрел на Слуку.

— Теодор Фрёбе.

С.: Когда и где родились?

Ф.: Двадцать первого апреля одна тысяча девятьсот тридцать шестого года в Гамбурге.

С.: Вы западногерманский подданный. Где вы живете?

Ф.: В Гамбурге. Германштрассе, 12.

С.: Ваше занятие?

Ф.: Экскурсовод. Вернее — служащий туристического бюро.

С.: Какого именно?

Ф.: Винклербюро.

С.: Где вы проживаете в Будапеште?

Ф.: В одном пансионате в Уйпеште. Венетианер ут, шесть.

С.: С какой целью вы находитесь в Будапеште?

Ф.: Я представляю здесь свое туристическое бюро и обслуживаю экскурсионные группы, которые приезжают сюда.

С.: Сегодня ночью вас и мужчину по имени Тетц Радебергер задержали на месте преступления, когда вы на набережной Петру Гроза[28] напали на человека. Вы оба были вооружены и, что совершенно очевидно, намеревались нанести этому человеку телесные повреждения или убить его. Вы знаете этого человека?

Ф.: Нет.

С.: Вы уже когда-нибудь видели его?

Молчание.

С.: Отвечайте.

Ф.: Нет.

С.: Вы знаете, кто он?

Ф.: Нет.

С.: Вы не знаете его, никогда не видели его и вам неизвестно, кто он такой. Почему вы напали на него?

Молчание.

С.: Объясните, почему вы напали на него.

Ф.: Мы… нам нужны были деньги и…

С.: И..?

Ф.: Мы заметили его там, на этой набережной и…

С.: Вы лжете. Будьте столь любезны и прекратите мне лгать, это ничего вам не даст. Вы запланировали это нападение и были вооружены. Кроме того, вы лжете, что никогда раньше не видели его. Вы следили за ним уже более двух дней. Почему? Отвечайте!

Ф.: Мы думали, что это кое-кто другой.

С.: Кто?

Ф.: Кое-кто, кто… кое-кто, кто…

С.: Кое-кто, кто..?

Ф.: Кто должен нам деньги.

С.: И поэтому вы следили за ним, а потом напали на него?

Ф.: Да.

С.: Я уже один раз предупреждал вас. Лгать с вашей стороны очень неразумно. Я прекрасно знаю, когда вы лжете. Вы знаете шведского подданного по имени Альф Матссон?

Ф.: Нет.

С.: Ваши приятели Радебергер и Бок уже показали, что вы его знали.

Ф.: Я плохо его знаю. Забыл, как его звали.

С.: Когда вы видели Альфа Матссона последний раз?

Ф.: Кажется, в мае.

С.: Где вы с ним встретились?

Ф.: Здесь, в Будапеште.

С.: И с тех пор вы его не видели?

Ф.: Нет.

С.: Три дня назад этот господин был у вас в пансионате и спрашивал об Альфе Матссоне. После этого вы следили за ним, а сегодня ночью попытались его убить. Почему?

Ф.: Нет, нет, только не убить!

С.: Почему?

Ф.: Мы не пытались его убить!

С.: Однако вы напали на него. Разве не так? Причем вы были вооружены ножами.

Ф.: Да, но все это произошло по ошибке. К тому же с ним ведь ничего не случилось. Никто ведь не нанес ему повреждений. Вы не имеете права допрашивать меня здесь в таком тоне.

С.: Как давно вы знакомы с Альфом Матссоном?

Ф.: Около года. Точно не помню.

С.: А как вы познакомились?

Ф.: У одной общей знакомой здесь, в Будапеште.

С.: Как зовут вашу знакомую?

Ф.: Ари Бок.

С.: С тех пор вы часто встречались с ним?

Ф.: Несколько раз. Не очень часто.

С.: Вы встречались каждый раз здесь, в Будапеште?

Ф.: Мы также встречались в Праге. И в Варшаве.

С.: И в Братиславе?

Ф.: Да.

С.: И в Констанце?

Молчание.

С.: Ну?

Ф.: Да.

С.: Как это объяснить? То, что вы встречались во всех больших городах, где никто из вас не живет.

Ф.: Я много путешествую. У меня такая работа. Он тоже много путешествовал. Ну, вот мы и встречались.

С.: С какой целью вы встречались?

Ф.: Просто так, встречались, и все. Мы хорошие друзья.

С.: Сейчас вы мне говорите, что уже год встречаетесь По меньшей мере в пяти разных городах, потому что вы хорошие друзья. Минуту назад вы утверждали, что знаете его очень плохо. Почему вы не хотели сказать, что знаете его?

Ф.: Я разнервничался оттого, что вы допрашиваете меня. Кроме того, я ужасно устал. И к тому же у меня болит нога.

С.: Ага. Так значит, вы ужасно устали. Тетц Радебергер присутствовал при ваших встречах с Альфом Матссоном в разных городах?

Ф.: Да, мы работаем в одной фирме и ездим вдвоем.

С.: Как по-вашему, почему Радебергер тоже не хотел сразу признаваться, что знаком с Альфом Матссоном? Он что, тоже ужасно устал?

Ф.: Об этом мне ничего не известно.

С.: Вы знаете, где Альф Матссон находится в данный момент?

Ф.: Нет, не имею понятия.

С.: Вам хотелось бы, чтобы я сказал вам об этом?

Ф.: Да.

С.: Однако я этого не сделаю. Как давно вы работаете в бюро путешествий «Винклер»?

Ф.: Шесть лет.

С.: Это хорошо оплачиваемое место?

Ф.: Не слишком. Но когда я бываю в разъездах, мне возмещают все расходы на жилье, питание и проезд.

С.: Однако заработная плата у вас не очень большая?

Ф.: Нет. Но мне хватает.

С.: Похоже на то. У вас имеется достаточно, чтобы вам хватало.

Ф.: Что вы имеете в виду?

С.: У вас нашли ровно пять тысяч долларов, восемьсот тридцать фунтов и десять тысяч западногерманских марок. Это большие деньги. Откуда они у вас?

Ф.: Какое вам дело до этого?

С.: Я прощаю вам этот тон. Отвечайте на мой вопрос.

Ф.: Вам нет никакого дела до того, откуда у меня мои деньги.

С.: Возможно. Однако мне кажется, вы вовсе не столь сообразительны, как я думал, хотя даже самый примитивный ум мог бы подсказать вам, что вы поступите лучше всего, если будете отвечать на мои вопросы. Итак, откуда у вас эти деньги?

Ф.: У меня были разные дополнительные заработки, и я долго экономил.

С.: Какие заработки у вас были?

Ф.: Разные.

Слука посмотрел на Фрёбе и открыл ящик письменного стола. Он вытащил оттуда пакет, завернутый в пластиковую фольгу. Пакет имел двадцать сантиметров в длину, десять в ширину и был заклеен клейкой лентой. Слука положил пакет на стол между собой и Фрёбе. При этом Слука неотрывно смотрел на Фрёбе, а у того бегали глаза, и он старался изо всех сил не смотреть на пакет. Слука пристально наблюдал за ним, и Фрёбе принялся вытирать пот, мелкие капли которого появились у переносицы. Потом Слука сказал:

— Конечно, разные. Например, контрабанда и торговля гашишем. Исключительно прибыльное занятие, однако ненадолго, герр Фрёбе.

Ф.: Я не понимаю, о чем вы говорите.

С.: Неужели? А этот пакет тоже не узнаете?

Ф.: Нет, не узнаю. Откуда мне его знать?

С.: А о тех пятнадцати пакетах, точно таких же, как этот, спрятанных в дверцах и под обивкой автомобиля Радебергера, вы тоже ничего не знаете?

Молчание.

С.: В таком пакете помещается достаточно много гашиша. Мы здесь к таким вещам не очень привычны, поэтому я не знаю, какой сейчас курс. На сколько бы вы увеличили свой капиталец, если бы продали эти припасы?

Ф.: Я по-прежнему не совсем понимаю, о чем вы говорите.

С.: Судя по вашему паспорту, вы часто ездите в Турцию. Только в этом году вы были там уже семь раз.

Ф.: Бюро «Винклер» организует поездки в Турцию. В качестве экскурсовода я очень часто бываю там по делам службы.

С.: Да, и это вас вполне устраивает, не так ли? В Турции гашиш довольно дешев и там его легко можно раздобыть. Я прав, герр Фрёбе?

Молчание.

С.: Своим молчанием вы вредите себе и только себе. У нас уже имеются все необходимые доказательства и, кроме того, имеется один свидетель.

Ф.: Так, значит, это он нас заложил, свинья!

С.: Вот именно.

Ф.: Проклятая шведская свинья.

С.: Надеюсь, теперь вы понимаете, что нет смысла продолжать запираться. Вам лучше признаться, Фрёбе. Спокойно, по порядку, я хочу услышать все, что вы вспомните, имена, даты, номера. Лучше всего начать с того, как вы занялись контрабандой наркотиков.

Фрёбе закрыл глаза и свалился со стула на пол. Мартин Бек заметил, как он для смягчения удара подставил под себя руку и потом остался совершенно неподвижно лежать на полу.

Слука встал и кивнул стенографу, тот закрыл блокнот и быстро ушел.

Слука смотрел на мужчину, лежащего на полу.

— Симулирует, — сказал Мартин Бек. — Он вовсе не упал в обморок.

— Знаю, — сказал Слука. — Но я позволю ему немного отдохнуть, прежде чем мы продолжим.

Он подошел к Фрёбе и толкнул его носком туфли.

— Вставайте, Фрёбе.

Фрёбе не двигался, но веки у него подергивались. Слука подошел к двери, открыл ее и что-то крикнул в коридор. Вошел полицейский, и Слука что-то сказал ему. Полицейский взял Фрёбе за локоть, а Слука сказал:

— Вставайте, Фрёбе, здесь нельзя валяться. Окажетесь на нарах, там это будет намного удобнее.

Фрёбе встал и обиженно посмотрел на Слуку. Потом заковылял за полицейским. Мартин Бек смотрел ему вслед.

— Что у него с ногой? — спросил он.

— Никакой опасности, — заявил Слука. — Пуля прошла навылет. Мы стреляем не очень часто, но если дело доходит до этого, стреляем четко.

— Вот, значит, в чем состоял его бизнес. Контрабанде гашиша, — сказал Мартин Бек. — Меня очень интересует, что они с ним сделали.

— С Альфом Матссоном? Мы это вытянем из них. Но лучше подождать, пока они немного отдохнут. Вы, должно быть, тоже порядком устали, — сказал Слука и уселся за письменный стол.

Мартин Бек почувствовал, что он действительно очень устал. Было уже утро. Все тело у него болело, его словно пропустили через мясорубку.

— Поезжайте в гостиницу и полежите пару часов, — сказал Слука. — Я вам потом позвоню. Спускайтесь к выходу, я вызову для вас машину.

Мартин Бек не стал возражать. Он пожал Слуке руку и вышел из кабинета. Закрывая за собой дверь, он слышал, как Слука куда-то звонит.

Когда он спустился к выходу, автомобиль уже ждал его.

XVI

В его отсутствие горничная погасила свет в номере и закрыла окна и жалюзи. Ему не хотелось снова их открывать.

Он знал, что теперь уже под окнами не будет стоять темноволосый верзила и смотреть наверх.

Мартин Бек включил верхний свет и разделся. В голове у него шумело, левая рука болела. Он посмотрел на себя в большое зеркало на дверце шкафа. Над правым коленом был огромный синяк, левое плечо опухло и окрасилось в сине-черный цвет. Он провел ладонью по голове и нащупал на затылке большую шишку. Других повреждений вроде бы не было.

Постель казалась мягкой, прохладной и ласковой. Он погасил свет и забрался под одеяло. Минуту лежал на спине, смотрел в темноту и пытался думать. Потом повернулся на бок и уснул.

Было два часа, когда его разбудил телефонный звонок. Это был Слука.

— Вы спали?

— Да.

— Это хорошо. Можете сюда прийти?

— Конечно. Сейчас?

— Я отправлю за вами машину, она подъедет через полчаса. Устраивает?

— Да. Через полчаса я буду внизу.

Он принял душ, оделся и открыл окна. Все было залито солнечным светом, таким ярким, что он почувствовал резь в глазах. Он посмотрел на набережную на противоположном берегу реки. Ночь казалась ему далекой и нереальной.

Автомобиль уже ждал, это был тот же водитель, что и утром. К Слуке Мартин Бек попал уже самостоятельно, он подошел к кабинету, постучал и вошел.

Слука был один. Он сидел за письменным столом, перед ним лежала куча бумаг и стояла обязательная чашечка. Он кивнул Мартину Беку и показал на стул, где утром сидел Фрёбе. Потом взял телефонную трубку, что-то сказал и положил ее.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он и посмотрел на Мартина Бека.

— Спасибо, хорошо, я выспался. А вы? Как ваши успехи?

Вошел полицейский с двумя чашечками кофе. Поставил их на стол, взял пустую чашечку Слуки и вышел.

— Все уже прояснилось. Вот протоколы, — сказал Слука и взял в руку кипу бумаг на столе.

— А Альф Матссон? — спросил Мартин Бек.

— Нет, — ответил Слука, — это единственная неясность. Здесь из них ничего не удалось вытянуть. Утверждают, что не имеют понятия, где он может быть.

— Но он был связан с ними?

— Да, в определенном смысле. Он являлся одним из их перекупщиков. Все дело организовали Фрёбе и Радебергер. Девушку они использовали в качестве диспетчера. Бок, как там у нее записано в метрике…

Слука рылся в бумагах.

— Ари, — сказал Мартин Бек. — Аранка.

— Да, Ари Бок. Фрёбе и Радебергер уже довольно долго занимались контрабандой гашиша из Турции, когда познакомились с ней. Похоже, оба состояли или состоят с ней в интимной связи. Спустя некоторое время они, очевидно, поняли, что могли бы использовать ее также по-другому и рассказали ей о торговле наркотиками. Она не имела ничего против и начала с ними сотрудничать. Потом они всегда жили у нее, когда она переехала в Уйпешт. Она, очевидно, чуточку легкомысленная.

— Да, — согласился Мартин Бек, — очевидно.

— Радебергер и Фрёбе ездили в Турцию как экскурсоводы. Там они запасались гашишем, потому что в Турции он дешев и его легко можно раздобыть, и контрабандой ввозили его в Венгрию. Они абсолютно ничем не рисковали, главным образом, потому, что были экскурсоводами и на них всегда возлагались заботы о багаже туристической группы. Ари Бок поддерживала связь с перекупщиками и продавала им товар здесь, в Будапеште. Радебергер и Фрёбе ездили также в другие страны, главным образом, в Польшу, Чехословакию, Румынию и Болгарию и возили туда гашиш своим продавцам.

— А Альф Матссон был одним из них? — дополнил его Мартин Бек.

— Да, Альф Матссон был одним из их продавцов. У них были и другие, которые приезжали из Англии, Германии и Голландии либо сюда, либо в какую-нибудь восточноевропейскую страну и там встречались с Радебергером и Фрёбе. Они всегда расплачивались западной валютой: фунтами, долларами или марками. Потом получали товар, увозили его домой и продавали там.

— Значит, все набивали карман, кроме тех, кто покупал для собственного употребления, — сказал Мартин Бек. — Странно, что им удавалось так долго заниматься этим и не вызывать ни у кого подозрения.

Слука встал и подошел к окну. Он немного постоял там, заложив руки за спину и глядя в окно. Потом вернулся к столу и снова сел.

— Да нет, — сказал он, — в этом вообще нет ничего странного. До тех пор, пока они продавали товар перекупщикам здесь или в какой-нибудь другой социалистической стране, у них у всех были довольно большие шансы, что никто об этом не догадается. В капиталистических же странах, о которых я упоминал, придерживаются мнения, что из восточноевропейских стран нечего ввозить контрабандой и таможенный контроль для приезжающих из этих стран практически равен нулю. Если бы они попытались найти для своего товара рынок сбыта здесь, их бы очень быстро разоблачили. Однако это бы не окупилось, поскольку их интересовала западная валюта.

— Должно быть, они зарабатывали большие деньги?

— Да, конечно, — подтвердил Слука. — Однако перекупщики тоже зарабатывали прилично. Все это было действительно талантливо организовано. Если бы вы не приехали разыскивать Альфа Матссона, это могло бы длиться еще очень долго, прежде чем мы стали бы их подозревать.

— А что они говорят об Альфе Матссоне?

— Признались, что он был их продавцом в Швеции. Покупал у них в течение года, причем покупал много. Однако они утверждают, что не видели его с мая, когда он был здесь последний раз и увез товар. Он не получил тогда столько, сколько хотел, и снова быстро связался с Ари Бок. Они говорят, что должны были встретиться с ним здесь, в Будапеште, три недели назад, однако он так и не появился. Утверждают, что часть того, что мы нашли в автомобиле, предназначалась для него.

Мартин Бек помолчал и потом сказал:

— Он мог по какой-нибудь причине поссориться с ними и угрожать, что донесет на них. Они, очевидно, испугались и быстро избавились от него. Так же, как ночью попытались избавиться от меня.

Слука ничего не говорил. Через минуту Мартин Бек тихо добавил, словно про себя:

— Наверное, так оно и было.

Слука встал и принялся ходить взад-вперед. Потом сказал:

— Я тоже думал, что так оно и было.

Он замолчал и остановился у плана города.

— А теперь что вы думаете? — спросил Мартин Бек.

Слука повернулся и посмотрел на него.

— Я и сам не знаю, — медленно сказал он. — Я подумал, что вам, возможно, стоит поговорить с одним из них. Например, с Радебергером, с тем, кто дрался с вами ночью. Он болтлив, и у меня сложилось впечатление, что он слишком простодушен для того, чтобы суметь хорошо лгать. Вы не хотите побеседовать с ним? Может, вам повезет больше чем мне.

— Да, спасибо, — кивнул Мартин Бек. — Я бы очень хотел поговорить с ним.

XVII

Тетц Радебергер вошел в кабинет. На нем, как и вчера вечером, был обтягивающий тонкий джемпер, тонкие териленовые брюки с резинкой, вшитой в пояс, и кожаные ботинки на резиновой подошве. Экипировка убийцы. В дверях он остановился и поклонился. Конвоир легонько подтолкнул его в спину.

Мартин Бек показал на стул по другую сторону стола, и немец сел. Его холодные синие глаза смотрели выжидательно и неуверенно. На лбу у него был пластырь, а выше, там, где начинались светлые волосы, — синяя шишка. В целом же он выглядел отдохнувшим, сильным и совершенно невредимым.

— Мы поговорим об Альфе Матссоне, — сказал Мартин Бек.

— Я не знаю, где он, — мгновенно заявил Радебергер.

— Возможно. Но мы все равно поговорим о нем.

Слука снабдил его магнитофоном. Магнитофон стоял справа на столе, Мартин Бек протянул руку и включил его. Немец внимательно следил за каждым движением Мартина Бека.

— Когда вы впервые встретились с Альфом Матссоном?

— Два года назад.

— Где?

— Здесь, в Будапеште, В «Ифьюшаге», это такая молодежная гостиница.

— Как вы с ним познакомились?

— Через Ари Бок. Она там подрабатывала. Это было давно, еще до ее переезда в Уйпешт.

— Что происходило дальше?

— Ничего особенного. Тео и я тогда только что вернулись из Турции. Мы ездили туда с туристическими группами, а также на приморские курорты в Румынию и Болгарию. Из Стамбула мы везли с собой партию курева.

— Тогда вы уже начали заниматься контрабандой наркотика?

— Понемножку. Так сказать, для собственных нужд. Однако слишком часто мы не употребляли. А теперь и вовсе бросили.

Он помолчал и потом добавил:

— Ведь это вредно для здоровья.

— Зачем же вы его привозили?

— Ну, для девушек и так далее. На девушек это хорошо действует. Они после этого… становятся любезнее.

— А как с этим был связан Матссон?

— Мы предложили ему курево. Однако он не проявил интереса, его скорее привлекала выпивка.

Он снова замолчал на несколько секунд. Потом наивно сказал:

— Это все-таки вредно для здоровья.

— В тот раз вы продали Матссону хотя бы немного наркотика?

— Ну, немножко мы ему дали. У нас тогда было мало товара. Он заинтересовался только тогда, когда мы сказали ему, что в Турции это легко можно достать.

— Вы уже планировали тогда заняться контрабандой по-крупному?

— Мы говорили об этом. Трудности состояли в том, как доставить товар туда, где его можно выгодно продать.

— Где же, например?

— В Скандинавии, в Голландии, дома в Германии. Там таможенники осматривают очень внимательно, особенно, когда видят, что вы возвращаетесь из Турции. То же самое, если человек едет из Испании или Северной Африки.

— Матссон сказал вам, что он будет продавать наркотик?

— Да, он сказал, что когда человек приезжает из Восточной Европы, таможенники не проявляют к нему интереса и не суют свой нос к нему в багаж, особенно, если он летит самолетом. Возить товар из Турции, например, сюда не составляло никакого труда. К тому же мы ведь были экскурсоводами. Однако потом все шло не так гладко и стало очень рискованным делом. А здесь товар продавать нельзя. Нас сразу бы арестовали, и, кроме того, здесь это невыгодно.

Он минуту поразмышлял.

— Мы не хотели попасть на нары, — добавил он.

— Это я понимаю. Значит, вы договорились с Матссоном?

— Да. Ему пришла в голову хорошая идея, что мы будем встречаться в разных городах, так, чтобы было удобно мне и Тео. Когда нужно было встретиться, мы всегда сообщали ему, и он приезжал туда делать репортаж. Это был хороший предлог, потому что он выглядел абсолютно невинно.

— Как он расплачивался с вами?

— Долларами, причем наличными. Это был превосходный план, и тем же летом мы все организовали. Мы нашли и других продавцов, одного голландца, с которым познакомились в Праге, и…

Это совпадало с данными Слуки. Мартин Бек перебил Радебергера:

— Где вы встретились с Матссоном второй раз?

— В Констанце, в Румынии, это было спустя три недели. Все шло как по маслу.

— А фрейлейн Бок тоже была с вами?

— Ари? Нет, зачем нам нужно было таскать с собой еще и ее?

— Но она знала, чем вы занимаетесь?

— Да, по крайней мере, отчасти.

— Сколько всего раз вы встречались с Матссоном?

— Ну, раз десять-пятнадцать. Все срабатывало отлично. Он расплачивался каждый раз, когда мы требовали, и наверняка сам на этом тоже прилично зарабатывал.

— Сколько, по вашей оценке?

— Не знаю, но денег у него всегда хватало.

— Где он сейчас?

— Этого я не знаю.

— В самом деле?

— Серьезно, не знаю. Мы с ним встретились здесь в мае, когда Ари переехала в Уйпешт. Он жил в той молодежной гостинице. Тогда он получил последнюю партию товара. Сказал, что у него огромный сбыт, и мы договорились встретиться здесь снова двадцать третьего июля.

— И что же дальше?

— Мы приехали двадцать первого, во вторник. Однако он не появился.

— Он был здесь, в Будапеште, приехал двадцать второго вечером. Двадцать третьего утром ушел из гостиницы. Где вы должны были встретиться?

— В Уйпеште. У Ари.

— Так, значит, он приехал туда двадцать третьего утром?

— Да я же вам говорю, что нет! Он вообще не появился. Мы его ждали, но он не пришел. Потом мы позвонили в гостиницу, но там его тоже не было.

— Кто именно звонил?

— Я, Тео и Ари. По очереди.

— Вы звонили из Уйпешта?

— Нет, из разных мест. Говорю вам, он вообще не появился. Мы торчали там и ждали его.

— Значит, вы утверждаете, что не встречались с ним, когда он был в Будапеште последний раз.

— Да.

— Предположим, я вам верю. Вы не встретились с Матссоном. Но это не означает, что с ним не могли встретиться Фрёбе или фрейлейн Бок. Верно?

— Нет, я знаю, что они его не видели.

— Откуда вам это известно?

Видно было, что Радебергер начинает приходить в отчаяние. Он сильно потел. В кабинете было жарко.

— Послушайте, — сказал он, — я не знаю, что об этом думаете вы, но тот, другой, кто меня допрашивал, очевидно, полагает, что мы убрали Матссона. Но вы сами подумайте, зачем нам нужно было это делать? Ведь мы с его помощью зарабатывали деньги, причем большие деньги.

— Вы давали деньги также фрейлейн Бок?

— Конечно. Она помогала нам и получала свою долю. Достаточно для того, чтобы она могла не работать.

Мартин Бек внимательно смотрел на него. Наконец спросил:

— Вы убили его?

— Нет, ведь я же вам говорю! Неужели вы думаете, что мы хотели остаться торчать здесь с целым складом товара, если бы убрали его?

Он весь напрягся, голос у него начал срываться.

— Вы недолюбливали Альфа Матссона?

У него забегали глаза.

— Вы должны отвечать, когда я вас о чем-то спрашиваю, — с серьезным видом сказал Мартин Бек.

— Да, конечно.

— По-моему, фрейлейн Бок на допросе заявила, что и вы, и Фрёбе недолюбливали Матссона.

— Он становился неприятным, когда напивался… Он… он презирал нас за то, что мы немцы.

Он устремил умоляющий взгляд на Мартина Бека и сказал:

— Но ведь это несправедливо.

Минуту было тихо. Это не нравилось Тетцу Радебергеру. Он вертелся, поворачивался в разные стороны и нервно заламывал пальцы.

— Мы никого не убили, — сказал он. — Мы совсем не такие.

— Ночью вы пытались убить меня.

— Это было совсем другое.

Он сказал это так тихо, что его едва было слышно.

— Как вас понимать?

— Это была наша единственная надежда.

— На что? На виселицу? Или на пожизненное заключение?

Немец затравленно посмотрел на него.

— Оно так или иначе, очевидно, ждет вас, — спокойно сказал Мартин Бек. — Вы уже когда-нибудь сидели?

— Да. Дома.

— Ну, так что же вы имели в виду, когда сказали, что это была ваша единственная надежда — убить меня?

— Неужели вы не понимаете? Когда вы пришли в Пансионат в Уйпеште и у вас оказался паспорт Матссона, мы вначале подумали, что он не смог приехать сам и прислал вас вместо себя. Но вы ничего не сказали и, кроме того, вы человек другого типа. Поэтому мы решили, что Матссон в тюрьме и все разболтал. Мы ведь не знали, кто вы такой. Мы находились здесь почти три недели, мы были вынуждены держать здесь целый склад и начали нервничать. А через три недели нужно обращаться с просьбой о продлении визы. Поэтому, когда вы ушли, Тео отправился вслед за вами и…

— Ну, продолжайте.

— А я разобрал автомобиль и спрятал в нем товар. Тео не удалось выяснить, кто вы такой, и мы решили, что это должна установить Ари. На следующий день Тео следил за вами, когда вы отправились в купальню. Оттуда он позвонил Ари, чтобы она подождала вас там и завязала разговор. Тео видел, как вы там купались с этим субъектом. Когда он ушел, Тео проследил за ним и увидел, как он входит в управление полиции. Все было ясно. Мы ждали весь день и весь вечер, но ничего не происходило. Мы пришли к выводу, что вы еще ни о чем не сообщили, иначе за нами давно бы уже пришла полиция. Поздно ночью вернулась Ари.

— Что же она выяснила?

— Не знаю, но что-то ей не понравилось. Она лишь сказала: «Это свинья, позаботьтесь, чтобы он как можно скорее исчез». У нее был какой-то затравленный вид. Она сразу же ушла к себе в комнату и хлопнула дверью.

— А дальше?

— На следующий день мы подкарауливали вас с самого утра. Мы должны были заставить вас замолчать до того, как вы пойдете в полицию. Однако удобный случай нам не представлялся и мы уже почти отказались от своего замысла, но тут вы наконец вышли поздно вечером. Тео шел за вами по мосту, а я проехал на автомобиле по другому мосту, по Цепному. Потом мы поменялись местами. Тео боялся. А я сильнее, поддерживаю форму.

Он помолчал и через минуту сказал, словно оправдывался:

— Понимаете, мы ведь не знали, что вы из полиции.

Мартин Бек не ответил.

— Вы из полиции?

— Да. А теперь вернемся к Альфу Матссону. Вы сказали, что познакомились с ним через фрейлейн Бок. Вы давно ее знаете?

— Некоторое время. Ари ездила в Швецию на какие-то соревнования по плаванию и там с ним познакомилась. Потом ее уже не допускали к соревнованиям, но он пришел к ней, когда был здесь.

— Матссон и фрейлейн Бок хорошие друзья?

— Да.

— Они поддерживают интимную связь?

— Вы имеете в виду, спят ли они друг с другом? Думаю, да.

— А вы тоже спите с фрейлейн Бок?

— Да. Когда у меня есть желание. Тео тоже. Ари хорошая.

— Хорошая?

— Ну, она делает все, что мы скажем. Достаточно лишь иногда с ней переспать. Я уже не занимаюсь этим часто. Заниматься этим часто вредно для здоровья. Но Тео регулярно спит с ней. Он всегда после этого такой измученный, что вообще ни на что не способен.

— Вы никогда не ссорились с Матссоном?

— Из-за Ари? Из-за нее не стоит ни с кем ссориться.

— А по другим причинам?

— Если говорить о бизнесе, то нет. Тут на него можно было положиться.

— А еще из-за чего-нибудь?

— Ну, однажды у меня с ним возникли затруднения, Пришлось врезать ему разок. Естественно, он был пьян. Ари потом позаботилась о нем, она успокоила его. Это было уже давно.

— Как вы думаете, где сейчас Матссон?

Радебергер бессильно покачал головой.

— Не знаю. Наверное, где-то здесь.

— Он встречался здесь с кем-нибудь еще?

— Он всегда приезжал, получал товар и расплачивался. А потом писал какой-нибудь репортаж в журнал, чтобы иметь железное алиби. Ну, а дня через три-четыре уезжал домой.

Мартин Бек молча смотрел на мужчину, который пытался его убить.

— Думаю, этого достаточно, — сказал он и выключил магнитофон.

У немца, очевидно, на сердце было что-то еще.

— Послушайте, это… вчера. Вы можете меня простить?

— Нет. Не могу. До свидания.

Он кивнул конвоиру, тот встал, взял арестованного за локоть и повел к двери. Мартин Бек задумчиво глядел вслед белокурому тевтонцу, а потом сказал:

— Момент, герр Радебергер. Речь сейчас идет не обо мне лично. Вчера вы пытались убить человека, чтобы спасти собственную шкуру. Вы запланировали убийство с большим умением и не ваша вина, что у вас ничего не вышло. Это было не просто правонарушение, а еще и преступление, направленное против определенных жизненных правил и важных жизненных принципов. Вот почему это нельзя простить. Вот что я хотел вам сказать. Подумайте об этом.

Мартин Бек перемотал магнитофонную ленту, снял катушку, вложил ее в коробку и пошел к Слуке.

— Наверное, вы правы. Возможно, они в самом деле не убивали его.

— А я что вам говорил? — сказал Слука. — Думаю, дело было не так. Теперь мы разыскиваем его всеми средствами, имеющимися в нашем распоряжении.

— Мы тоже.

— Ваше задание теперь уже официальное?

— Насколько мне известно, нет.

Слука почесал в затылке.

— Странно, — пробормотал он.

— Что?

— То, что мы не можем его найти.

Через полчаса Мартин Бек уже был в гостинице. Время было ужинать. Над Дунаем опускались сумерки; на другом берегу реки Мартин Бек видел набережную, каменный барьерчик и лестницу.

XVIII

Мартин Бек переоделся и уже собрался направиться в ресторан, как вдруг зазвонил телефон.

— На линии Стокгольм, — сказала телефонистка. — С вами хочет говорить редактор Эриксон.

Фамилию он знал, это был шеф Альфа Матссона, руководитель напористого и честолюбивого еженедельника.

В ухе у него раздался независимый голос:

— Я говорю с герром комиссаром Беком? Это главный редактор Эриксон.

— Я старший криминальный ассистент.

Герр редактор проигнорировал это уточнение.

— Как видите, герр комиссар, мне все сообщили о вашем задании. В конце концов именно я навел вас на след. Кроме того, у меня также очень хорошие связи в министерстве.

Так значит, его тезка, как он и ожидал, не сумел держать рот на замке.

— Вы меня слушаете?

— Слушаю.

— Нам следует выражаться осторожно, вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Прежде всего я бы хотел спросить вас о следующем. Вы встретились с человеком, которого разыскиваете?

— С Матссоном? Нет, еще нет.

— Вышли на какой-нибудь след?

— Нет.

— Но это просто неслыханно.

— Да.

— Ну, в таком случае, как бы это сказать… какая там атмосфера?

— Жарко. По утрам небольшой туман.

— Простите? По утрам небольшой туман. Да, думаю, вас понимаю. Да, конечно. Однако здесь у нас ситуация такова, что мы уже не можем больше скрывать все это дело, если хотим, чтобы нам доверяли читатели. Ведь в случившееся просто невозможно поверить, а если взвесить все последствия, то из них вытекают неблагоприятные перспективы. Кроме того, мы чувствуем личную ответственность за судьбу Матссона. Он один из наших лучших сотрудников, замечательный человек, абсолютно честный и преданный. Он работает у меня в штабе уже много лет, и я знаю, что говорю.

— Где?

— Простите?

— Где, вы сказали, он работает?

— А, у меня в штабе. Понимаете, мы так выражаемся, называем редакцию штабом. Так вот, как я сказал, я знаю, что говорю. Я могу поручиться за этого человека, и это лишь усиливает мою личную ответственность.

Мартин Бек стоял у столика, держа в руке трубку, и думал о другом. Он попытался представить себе, как выглядит герр редактор. Очевидно, он толстый, спесивый, с поросячьими глазками, рыжими усами и бородкой.

— Поэтому сегодня я принял решение напечатать первую статью из серии об Альфе Матссоне уже в следуем выпуске моего журнала, то есть на будущей неделе. В понедельник заканчивается отсрочка. Настал момент, когда необходимо привлечь внимание всей общественности к этому делу. Как я уже сказал, я хотел выяснить, напали ли вы на его след.

— Мне кажется, что вам следовало бы взять эту вашу статью и… — В последний момент Мартин Бек выкрутился и добавил: — …выбросить ее в корзину.

— Простите? Как вы сказали? Я вас не понял.

— Читайте завтра газеты, — сказал Мартин Бек и положил трубку.

После этого разговора он совершенно потерял аппетит. Достал бутылку и налил себе немного виски. Потом сел и принялся размышлять. Настроение у него было скверное, голова болела и, кроме того, он повел себя невежливо. Однако голова у него болела не от этого.

Альф Матссон приехал в Будапешт двадцать второго июля. Его видел персонал паспортного контроля. В такси он поехал в гостиницу «Ифьюшаг» и переночевал там. В бюро регистрации кто-нибудь должен был видеть его и разговаривать с ним. Двадцать третьего июля, утром, он переехал — снова на такси — в гостиницу «Дунай» и провел здесь всего полчаса. Около десяти часов утра он ушел. Персонал в бюро регистрации обратил на него внимание.

Выходит, что с этого момента с Альфом Матссоном никто не разговаривал и не видел его. Он оставил после себя единственный след. Ключ от гостиничного номера, который, по словам Слуки, нашли на ступеньках у входа в управление полиции.

Если Фрёбе и Радебергер говорят правду, то он не явился на встречу в Уйпешт, и в таком случае его не могли ни похитить, ни убить.

Следовательно, Альф Матссон просто-напросто испарился, неизвестно каким образом.

Он располагал ничтожным количеством материала, однако это было единственное, с чем можно было работать.

На венгерской территории в контакт с Матссоном вступило как минимум пять человек, которых можно считать свидетелями.

Сотрудник паспортного контроля, два таксиста и два портье.

Если с ним произошло что-то неожиданное, например, если кто-то напал на него или похитил, если он внезапно потерял рассудок или погиб в результате какого то несчастного случая, свидетельские показания ничего не стоят. Однако, если он каким-то образом исчез по своей доброй воле, кто-то из этих пяти человек мог заметить, как он выглядел или как вел себя, какие-нибудь подробности, которые могли бы оказаться важными для разрешения этой проблемы.

Мартин Бек уже разговаривал с двумя из этих пяти гипотетических свидетелей. Однако из-за языковых трудностей он не был уверен, удалось ли ему на самом деле узнать у них все, что ему было нужно. Двух таксистов и сотрудника паспортного контроля он не нашел, а если бы даже и нашел, все равно не смог бы с ними объясниться.

Единственным существенным материалом, находящимся в распоряжении Мартина Бека, были багаж Матссона и его паспорт. Ни то, ни другое почти ни о чем не говорили.

Таков был итог дела Альфа Матссона. В высшей степени удручающий, поскольку доказывал, вне всяких сомнений, что Мартин Бек, если говорить о разрешении данной проблемы, явно оказался в затруднительном положении. Если к исчезновению Матссона действительно причастна шайка контрабандистов — едва ли это не так — раньше или позже Слука все объяснит. Сам Мартин Бек может оказать максимальную помощь венгерской полиции, если вернется домой, подключит к работе над этим делом специалистов из отдела по борьбе с наркотиками и попытается расследовать шведскую сторону этого запутанного дела.

Мартин Бек принял решение, и в результате этого решения состоялись два телефонных разговора.

Сначала со строго одетым молодым человеком из посольства.

— Вам удалось его разыскать?

— Нет.

— Значит, другими словами, ничего нового?

— Матссон занимался контрабандой наркотиков. Его разыскивает венгерская полиция. Нам нужно объявить розыск через Интерпол.

— Это очень неприятно.

— Да.

— И что же из этого следует для вас?

— Я возвращаюсь домой. Завтра же, если удастся. Это единственное, в чем я хотел бы попросить вашей помощи.

— Это будет нелегко, но я сделаю все, что в моих силах.

— Буду вам весьма признателен. Для меня это очень важно.

— Я позвоню вам завтра утром.

— Спасибо.

— До свидания. Надеюсь, что вы, по крайней мере, хорошо провели здесь эти несколько дней.

— Да, очень хорошо. До свидания.

Потом он позвонил Слуке. Тот был на месте, в управлении полиции.

— Завтра я возвращаюсь в Швецию.

— Ага. Счастливого пути.

— Результаты нашего расследования вы получите, как только они окажутся в моем распоряжении.

— Вы тоже. Матссона мы еще не нашли.

— Вас это удивляет?

— Весьма. Скажу вам откровенно, такого дела у меня еще не было. Но мы его найдем, нам для этого не понадобится много времени.

— Кемпинги вы уже проверили?

— Сейчас я как раз над этим работаю. Время не ждет. Кстати, Фрёбе пытался совершить самоубийство.

— Чем это кончилось?

— Естественно, ему ничего не удалось. Он бросился головой на стенку. Набил себе шишку. Я разрешил перевести его в психиатрическое отделение. Врачи говорят, что у него маниакально-депрессивный психоз. Не знаю, может, стоит отправить туда вслед за ним и эту девушку.

— А Радебергер?

— Этот хорошо держится. Спросил, есть ли в тюрьме гимнастический зал. Есть.

— Я хотел попросить вас кое о чем.

— Пожалуйста.

— Мы знаем, что Матссон разговаривал в Будапеште с вечера пятницы до субботнего утра с пятью людьми.

— Два портье и два таксиста. Откуда вы взяли пятого?

— Паспортный контроль.

— Мое единственное оправдание в том, что я тридцать шесть часов не был дома. Вы хотите, чтобы его допросили?

— Окажите мне такую любезность. Пусть расскажет все, что помнит. Что Матссон говорил, как вел себя, во что был одет.

— Понятно.

— Вы сможете перевести это на немецкий или английский язык и отправить авиапочтой в Швецию?

— Телетайпом будет быстрее. Может, мы успеем еще до вашего отъезда.

— Вряд ли. Я уеду около одиннадцати.

— Наша быстрота уже вошла в поговорку. Год назад на «Непштадионе» один карманник украл сумочку у жены министра торговли. Она села в такси и поехала сюда заявить о краже. А когда приехала, получила свою сумочку у дежурного. Такая уж у нас работа. Ну, поглядим.

— Большое спасибо. До свидания.

— До свидания. Жаль, что у нас не было возможности поговорить также немножечко неформально.

Мартин Бек минуту размышлял. Потом заказал Стокгольм. Его соединили через десять минут.

— Леннарт куда-то уехал, — сказала фру Колльберг. — Как обычно, не сообщил куда. Служебная командировка, вернусь в воскресенье, веди себя хорошо. Он уехал на автомобиле. Быть замужем за полицейским — это вам не шутка.

Он позвонил Меландеру. На этот раз ему пришлось ждать всего лишь пять минут.

— Привет. Я помешал?

— Я только что лег в постель.

Меландер был знаменит тем, что обладал феноменальной памятью, спал ежедневно по десять часов и имел странную привычку оказываться в любое время дня в туалете.

— Ты тоже занимаешься делом Альфа Матссона?

— Да, конечно.

— Попытайся выяснить, что он делал в тот вечер, когда уехал. Подробно. Как вел себя, что говорил, во что был одет.

— Прямо сейчас.

— Можно завтра.

— Хорошо.

— Ну, пока.

— Пока.

Мартин Бек положил трубку. Потом взял авторучку и бумагу и пошел вниз.

Багаж Альфа Матссона по-прежнему находился в канцелярии за стойкой портье.

Мартин Бек взял пишущую машинку, открыл чемоданчик, вставил в машинку лист бумаги и напечатал:

«Пишущая машинка „Эрика“ с чемоданчиком.

Желто-коричневый чемодан из свиной кожи, с ремнем, новый».

Он открыл чемодан и положил содержимое на стол. Продолжил печатать:

«Рубашка клетчатая, серо-черная.

Рубашка летняя, коричневая.

Рубашка белая, поплиновая, свежевыстиранная. Прачечная „Метрон“, Хагагатан.

Светло-серые габардиновые брюки, выглаженные.

Три носовых платка, белые.

Четыре пары носков: коричневые, темно-синие, светло-серые, бордовые.

Две пары цветных трусов, в зеленую клетку.

Одна сетчатая майка.

Одна пара светло-коричневых замшевых мокасин».

Он мрачно смотрел на какой-то странный предмет одежды, не похожий на пиджак, потом взял его в руку и пошел к девушке в бюро регистрации. Она была очень красива, приятна и естественна. Маленькая, с прекрасной фигурой, у нее были длинные пальцы, красивые икры, высокий подъем, на ногах редкие черные волоски, под юбкой длинные бедра. Никаких колец. Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

— Как это называется? — спросил он.

— Блейзер из джерси, — ответила она.

Он стоял и о чем-то размышлял. Девушка покраснела. Она перешла на другой конец стойки, одернула платье, провела по нему руками, проверяя, в порядке ли у нее бюстгальтер и пояс для чулок. Мартин Бек не понял, почему она это сделала. Он пошел обратно, уселся за пишущую машинку и напечатал:

«Темно-синий блейзер из джерси.

58 листов писчей бумаги, формат А4.

Лента для пишущей машинки.

Электрическая бритва „Ремингтон“.

„Ночной странник“ Курта Саломонссона.

Туалетные принадлежности в футляре.

Содержимое футляра:

Лосьон после бритья „Табак“.

Тюбик зубной пасты „Скуибб“, начатый.

Зубная щетка.

Вода для полоскания рта „Вадемекум“.

Коробочка с кодеином, оригинальной формы, не начатая.

Темно-синий кошелек из пластмассы.

500 долларов в двадцатидолларовых банкнотах.

600 шведских крон в банкнотах по сто крон, нового образца.

Напечатано на пишущей машинке Альфа Матссона.»

Он все упаковал, сложил список и вышел из канцелярии. Девушка за стойкой в бюро приема сконфуженно смотрела на него. Она выглядела еще красивее, чем раньше.

Мартин Бек пошел в ресторан и запоздало поужинал. Он ел с тем же отсутствующим выражением.

Официант поставил на стол перед ним шведский флажок. Скрипач притащился к его столику и заиграл прямо ему в ухо «О, мой прекрасный Вермланд».[29] Мартин Бек делал вид, что не замечает этого. Кофе он выпил одним глотком; не дожидаясь счета, положил на стол красную банкноту в сто форинтов и пошел спать.

XIX

Сразу после девяти позвонил молодой человек из посольства.

— Вам повезло, — произнес он. — Мне удалось получить для вас место в самолете, который улетает в двенадцать часов. В час пятьдесят вы прилетите в Прагу и у вас будет пять минут, чтобы успеть на рейс САС в Копенгаген.

— Спасибо, — сказал Мартин Бек.

— Было нелегко устроить это в такой спешке. Вы можете сами получить билет в «Малеве». С оплатой я все уладил, речь идёт только о том, чтобы взять его.

— Естественно, — заверил его Мартин Бек. — До свидания.

Билет действительно лежал у черноволосой красотки с локонами, с которой он разговаривал три дня назад.

Он вернулся в гостиницу, упаковал вещи и сел у окна. Курил и смотрел на реку. Потом вышел из номера, где он жил пять дней, а Альф Матссон полчаса, спустился в бюро регистрации и попросил вызвать ему такси. Выйдя на ступеньки перед гостиницей, он увидел, как по улице с бешеной скоростью мчится сине-белый полицейский автомобиль. Автомобиль остановился перед гостиницей, из него выскочил полицейский в униформе, которого Мартин Бек еще не видел, и через вращающуюся дверь вбежал в гостиницу. Мартин Бек успел заметить, что полицейский держит в руке конверт.

Подъехало такси и остановилось за полицейским автомобилем. Седоусый швейцар открыл ему заднюю дверцу. Мартин Бек попросил швейцара немного подождать и пошел во вращающуюся дверь, куда в этот же момент с другой стороны влетел полицейский, за которым по пятам следовал портье. Увидев Мартина Бека, портье помахал ему рукой и показал на полицейского. После того, как они сделали несколько кругов в двери, им удалось встретиться снаружи, на ступеньках, и Мартин Бек получил свой конверт. Он сел в такси, однако перед этим разделил между портье и швейцаром остаток венгерской мелочи.

В самолете рядом с ним оказался хвастливый и крикливый англичанин, который надоедал ему, брызгал слюной в лицо и рассказывал истории из своей совершенно неинтересной жизни коммивояжера.

В Праге Мартин Бек успел промчаться через зал для транзитных пассажиров и ворваться в следующий самолет до того, как убрали трап. К своему огромному облегчению, он увидел, что брызгающего слюной англичанина там нет, и когда самолет взлетел, он открыл конверт.

Слука и его сотрудники действительно сделали все, чтобы подтвердить свою репутацию быстрых людей. Они допросили шестерых свидетелей и написали резюме на английском языке. Мартин Бек читал:

«Резюме допроса полицией известных лиц, вступавших в контакт с пропавшим шведским подданным Альфом Матссоном с момента его прилета в Будапешт в аэропорт Ферихедь 22 июля 1966 года в 22.15 по среднеевропейскому времени и до его ухода из гостиницы „Дунай“ в Будапеште в неустановленное точно время между 10.00 и 11.00 по среднеевропейскому времени 23 июля с. г.

Служащий паспортного контроля Ференц Хаваш, дежуривший в единственном числе в аэропорту Ферихедь в ночь с 22 на 23 июля 1966 года, показывает, что совершенно не помнит, чтобы он видел Альфа Матссона.

Водитель такси Янош Лукач показывает, что помнит, как в ночь с 22 на 23 вез пассажира из аэропорта Ферихедь в гостиницу „Ифьюшаг“. Этот пассажир, как показал Лукач, был в возрасте от 25 до 30 лет, с усами и бородой, и говорил по-немецки. Лукач не владеет немецким и понял лишь, что клиент хочет, чтобы его отвезли в гостиницу „Ифьюшаг“. Лукач полагает, что у пассажира была ручная кладь, которую тот поставил возле себя на заднее сиденье автомобиля.

Студент-медик Лео Сабо, ночной портье в гостинице „Ифьюшаг“, дежурил в ночь с 22 на 23. Он помнит мужчину, который пришел в гостиницу поздно вечером в период времени между 17 и 24 июля. Все свидетельствует о том, что этим мужчиной был Альф Матссон, хотя Сабо не помнит ни точной даты его прихода, ни его имени или гражданства. По словам Сабо, мужчина был в возрасте от 30 до 35 лет, с бородой и усами, и хорошо говорил по-английски. На нем были светлые брюки, синий пиджак, предположительно белая рубашка и галстук. У него имелся небольшой багаж, один или два предмета. Сабо полагает, что видел мужчину только один раз, когда тот пришел.

Водитель такси Бела Петер вез Альфа Матссона из гостиницы „Ифьюшаг“ в гостиницу „Дунай“ утром 23 июля. Он помнит молодого мужчину с темной бородой и усами и в очках. Его багаж состоял из одного большого и одного маленького чемодана; в маленьком чемоданчике находилась, очевидно, пишущая машинка.

Портье гостиницы „Дунай“ Бела Ковач принял 23 июля утром паспорт от Матссона и выдал ему ключ от 105-го номера. По словам Ковача, на Матссоне были светло-серые брюки, белая рубашка, синий пиджак и однотонный галстук. Через руку он перебросил светлый плащ.

Ева Петрович, служащая бюро регистрации той же гостиницы, видела Матссона, когда он пришел около десяти часов утра 23 июля и когда спустя полчаса он ушел. Из всех свидетелей она дала самое точное описание Матссона и утверждает, что абсолютно уверена во всех подробностях, кроме цвета галстука. По словам мисс Петрович, на Матссоне была одна и та же одежда, когда он пришел и ушел. Матссон, по словам мисс Петрович, среднего роста, у него синие глаза, темно-каштановые волосы, бородка и усы; он был в очках с металлической оправой. На нем были светло-серые брюки, темно-синий летний блейзер, белая рубашка, синий или красный галстук, бежевые мокасины. Через руку у него был переброшен бежевый поплиновый плащ».

Слука сделал приписку:

«Как видите, нам не удалось выяснить больше того, о чем мы уже знали. Никто из свидетелей не помнил, чтобы Матссон делал или говорил что-нибудь необычное. Описание одежды, в которой он ушел из гостиницы, я дал в качестве дополнения к описанию, которое мы разослали по всей территории Венгрии. Если узнаю что-нибудь новое, тут же позвоню. Счастливого пути!

Вильмош Слука»

Мартин Бек еще раз прочел сообщение Слуки. Может, Ева Петрович — та девушка, которая сказала ему, как называется странный предмет одежды в чемодане Матссона.

На обратной стороне резюме Слуки он написал:

Светло-серые брюки.

Белая рубашка.

Темно-синий блейзер.

Красный или синий галстук.

Бежевые мокасины.

Поплиновый плащ.

Потом он вытащил список содержимого чемодана Матссона, который составил в Будапеште, и прочел его. После этого все сложил, положил в портфель и закрыл его.

Он откинулся на спинку кресла и задремал. Он не спал, но сидел так до той минуты, когда самолет начал снижаться в слабую облачность над Копенгагеном.

В аэропорту Каструп все было как всегда. Ему пришлось ждать в бесконечной очереди, прежде чем он попал в зал для транзитных пассажиров, где перед многочисленными стойками толпились люди самых разных национальностей. В баре он выпил одну бутылку «туборга», чтобы собраться с силами и запастись терпением перед трудной задачей получения багажа.

Прошло уже более трех часов, когда он наконец вышел с чемоданом на открытую площадку перед зданием аэропорта. На стоянке вереницей выстроились свободные такси. Мартин Бек положил чемодан в первое из них, сел рядом с водителем и попросил отвезти его в порт Драгор.

Паром, который стоял в порту и уже, очевидно, приготовился к отплытию, назывался «Дрогден» и был невероятно уродлив. Мартин Бек оставил чемодан и портфель в гардеробе и вышел на палубу поглядеть, как паром выходит из порта и направляется в сторону шведского берега.

После жарких дней в Будапеште морской ветерок показался ему холодноватым, и вскоре он ушел в судовой ресторан. Паром был полон; большинство пассажиров составляли домохозяйки, которые приезжали в Драгор закупить продукты на целую неделю.

Менее чем через час они уже были на противоположном берегу, и в Лимхамне он сразу взял такси и поехал в Мальмё. Водитель попался болтливый и говорил на южном диалекте, который звучал так же непонятно, как и венгерский язык.

XX

Такси остановилось перед управлением полиции на Давидхалторг. Мартин Бек вышел из машины, поднялся по широкой каменной лестнице и оставил чемодан в застекленной дежурке в вестибюле. Он не был здесь уже несколько лет, и его снова поразила массивная и величественная строгость здания, помпезный вестибюль и широченные коридоры. На втором этаже он остановился перед дверью, на которой было написано «Комиссар», постучал и проскользнул внутрь. Кто-то сказал, что Мартин Бек обладает умением войти в комнату, закрыть за собой дверь и одновременно снаружи постучать в нее. В общем-то, в этом была доля правды.

— Мое почтение, — сказал он.

В кабинете были два человека. Один стоял, прислонившись к оконной раме, и жевал зубочистку. Он был сильный и крупный. Другой, долговязый, худощавый, с зачесанными назад волосами и живыми глазами, сидел за столом. Оба были в штатском. Мужчина за столом окинул Мартина Бека критическим хмурым взглядом и сказал:

— Пятнадцать минут назад я прочел в газете, что ты за границей и ведешь упорный бой с международной шайкой, занимающейся контрабандой наркотиков. А спустя несколько минут ты входишь собственной персоной и говоришь: «Мое почтение». Что это за манеры? Тебе от нас что-нибудь нужно?

— Помнишь небольшую поножовщину в начале января? Некоего Матссона?

— Нет. С чего бы мне его помнить?

— Я это помню, — мрачно сказал мужчина, стоящий у окна.

— Это Монссон, — сказал комиссар. — Он занимается… послушай, что, собственно, ты сейчас делаешь?

— Ничего. Я сказал, что ухожу домой.

— Вот именно, ничего не делает и говорит, что уходит домой. Так что же помнит герр коллега Монссон?

— Я уже забыл.

— И все-таки, не мог бы ты оказать нам такую услугу?

— Только в понедельник. Теперь у меня уже закончился рабочий день.

— Послушай, ты что, обязательно должен так чавкать?

— Я отвыкаю от курения.

— Что ты помнишь об этой драке?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Нет. Этим занимался Баклунд.

— А что об этом думает он?

— Не знаю. Он старательно расследовал это дело несколько дней. Но он был само молчание.

— Значит, тебе везет, — сказал Мартину Беку мужчина за столом.

— Что ты имеешь в виду?

— Разговор с Баклундом — это сплошное удовольствие, — пробормотал Монссон.

— Вот именно. Это наш любимчик, он пользуется огромной популярностью. Он будет здесь через каких-нибудь полчаса, так что извольте стоять по стойке смирно.

— Спасибо.

— Матссон — это тот, кого вы разыскиваете?

— Да.

— И он сейчас в Мальмё?

— Думаю, что нет.

— Это вовсе не развлечение, — удрученно произнес Монссон.

— Что?

— Эти зубочистки.

— Так закури, черт возьми! Кто тебя заставляет грызть зубочистки?

— Говорят, есть какие-то зубочистки с привкусом, — сказал Монссон.

Каким доверительно знакомым казался Мартину Беку этот жаргон! Очевидно, кто-то испортил им день. Звонили жены, предупреждали, что остынет еда, и интересовались, есть ли на свете другие полицейские, кроме них.

Он предоставил им самим заниматься собственными проблемами и отправился в буфет выпить чашку чаю. Вытащил из кармана письмо Слуки и снова прочел скупые показания свидетелей. Где-то у себя за спиной он слышал следующий разговор:

— Не сердитесь, что я спрашиваю, но это действительно пончик?

— А что же еще?

— Ну, может, это какой-то ценный памятник культуры. Жаль было бы его уничтожать. Им наверняка заинтересовался бы музей пекарного дела.

— Если вам здесь не нравится, вы ведь можете пойти куда-нибудь в другое место. Верно?

— Да, я могу спуститься на два этажа и заявить на вас за продажу опасного для жизни оружия. Я прошу пончик, а вы даете мне окаменевший брак, какой человеку не предложили бы даже на государственной железной дороге, потому что локомотиву пришлось бы краснеть. Я чувствительный человек и…

— Чувствительный! Да вы ведь сами взяли его!

Мартин Бек обернулся и посмотрел на Колльберга.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Ни один, ни другой, казалось, не были особенно удивлены. Колльберг отодвинул от себя смертоносное кондитерское изделие и сказал:

— Когда ты приехал?

— Только что. Что ты здесь делаешь?

— Пришел поговорить с неким Баклундом.

— Я тоже.

— В общем-то я приехал сюда по другим делам, — как бы оправдываясь, сказал Колльберг.

Через десять минут, в пять часов, они вместе вышли из буфета. Баклунд оказался пожилым, он выглядел приветливо и обыкновенно. Он подал им руку и сказал:

— Вы только посмотрите! Какие выдающиеся гости! Из самого Стокгольма!

Он придвинул к ним стулья, сам тоже сел и сказал:

— Чем обязан подобной чести?

— У тебя здесь была поножовщина в начале января, — сказал Колльберг. — Некий Матссон.

— Да, верно. Припоминаю. Дело закрыто, потому что прокурор решил не подавать иск.

— Что, собственно, произошло? — спросил Мартин Бек.

— Ну, что произошло, то и произошло. Момент, я схожу за протоколом.

Мужчина по фамилии Баклунд ушел и вернулся через десять минут с переплетенным протоколом, выглядевшим весьма объемисто. Он несколько секунд полистал протокол. Видно было, что протокол нравится Баклунду и что он до сих пор гордится им. Наконец он сказал:

— Лучше всего будет, если мы начнем с самого начала.

— Мы хотим получить всего лишь некоторое представление о том, как это произошло, — сказал Колльберг.

— Да, я понимаю. Шестого января текущего года в один час двадцать три минуты экипаж патрульного автомобиля, который в это время как раз проезжал но Линнегатан в Мальмё, в составе полицейского Кристианссона и полицейского Кванта получил приказ по рации отправиться по адресу Свеагатан, двадцать шесть, в Лимхамне, где один гражданин получил колотую ножевую рану. Кристианссон и Квант немедленно отправились в указанное место, куда прибыли в один час двадцать девять минут. По указанному адресу они обнаружили раненого, который сообщил, что он Альф Сикстен Матссон, журналист, проживает в Стокгольме по адресу: Флеминггатан, тридцать четыре. Матссон показал, что на него напал и ударил ножом Бенгт Эйлерт Йёнсон, журналист, проживающий в Мальмё по адресу: Свеагатан, двадцать шесть. У Матссона была рваная рана пяти сантиметров в длину на левой руке, и полицейские Кристианссон и Квант доставили его с целью оказания медицинской помощи в амбулаторию муниципальной больницы. Бенгта Эйлерта Иёнсона задержали и доставили в криминальную полицию Мальмё полицейские Элофссон и Борглюнд, которых позвали на помощь полицейские Кристианссон и Квант. Оба находились под действием алкоголя.

— Кристианссон и Квант?

Баклунд укоризненно посмотрел на Колльберга и продолжил:

— После оказания медицинской помощи в амбулатории муниципальной больницы Матссона также доставили в криминальную полицию в Мальмё с целью получения свидетельских показаний. Матссон показал о себе, что он родился пятого августа одна тысяча девятьсот тридцать третьего года в Мёльндале и что он постоянно проживает…

— Момент, — остановил его Мартин Бек. — Нам не нужны такие подробности.

— Гм. Должен сказать, что человеку трудно составите себе ясное представление, если он не будет знать всего.

— А этот протокол дает ясное представление?

— На этот вопрос я могу ответить: и да и нет. Показания противоречат друг другу. По времени тоже не все сходится. Показания очень неуверенные. Именно поэтому прокурор решил не вносить иск.

— Кто допрашивал Матссона?

— Я. Я допрашивал его лично и очень подробно.

— Он был пьян?

Баклунд полистал протокол.

— Секундочку. Ага, нашел. Он признался, что употреблял алкоголь, но утверждал, что не имеет привычки напиваться сверх меры.

— Как он вел себя?

— Об этом у меня здесь ничего не написано. Но Кристианссон сообщил, что — секундочку, ага, вот — что он неуверенно стоял на ногах, что он говорил спокойно, но время от времени у него заплетался язык.

Мартин Бек сдался. Колльберг оказался упрямее.

— Как он выглядел?

— Об этом в протоколе ничего не написано. Но я припоминаю, что он был одет аккуратно.

— А каким образом он получил рану?

— Должен сказать, что весьма трудно составить себе ясное представление о том, как, собственно, это произошло. Показания очень противоречивы. Если не ошибаюсь — да, вот, пожалуйста — Матссон показал, что его ранили около полуночи. Йёнсон же сообщил, что это произошло после часа ночи. Было ужасно трудно объяснить подобное несоответствие.

— Но тот, другой, вообще напал на него или нет?

— Вот показания Иёнсона. Бенгт Эйлерт Иёнсон показывает, что Матссона, с которым он познакомился при выполнении служебных заданий, знает почти три года и что случайно встретил его пятого января утром. Матссон жил в гостинице «Савой» и, поскольку он был один, Йёнсон пригласил его к себе на ужин в…

— Хорошо, хорошо. А что он говорил об этом нападении?

Баклунд начинал немного раздражаться. Он перелистал несколько страниц вперед.

— Йёнсон отрицает, что намеренно напал на него; он признает, что около одного часа пятнадцати минут толкнул Матссона, в результате чего тот упал и порезал себе руку бокалом, который держал в ней.

— Но ведь он пырнул его ножом?

— Ну да, об этом в протоколе говорится чуть раньше. Сейчас я посмотрю. Ага, вот. Матссон сообщает, что незадолго до полуночи подрался с Бенгтом Йёнсоном и во время этой драки тот пырнул его ножом, который, как полагает, он до этого видел в квартире Иёнсона. Вот видите! До полуночи! В час пятнадцать! Это разница в один час и двадцать минут! Здесь также имеется заключение врача из муниципальной больницы. По его описанию, рана поверхностная, пяти сантиметров в длину, сильно кровоточила. Края раны…

Колльберг подался вперед и проницательно посмотрел на мужчину с протоколом.

— Это нас не интересует. Что ты сам об этом думаешь? Ведь что-то произошло. Почему? И как?

Баклунд уже не мог скрыть своего раздражения. Он снял очки и принялся лихорадочно протирать стекла.

— Ну-ну, — сказал он. — Что произошло, то и произошло. Все записано здесь, в протоколе. Если я не могу как следует объяснить, что имеется в протоколе, не понимаю, как смогу объяснить все это дело. Если хотите, можете сами его прочесть, все материалы в вашем распоряжении.

Он положил протокол на край стола. Мартин Бек равнодушно перелистал дело и потом посмотрел, на последних страницах этого сочинения, на фотографии, сделанные на месте происшествия. На фотографиях были кухня, гостиная и каменная лестница. Все в образцовом порядке, чистое и красивое. На лестнице было несколько маленьких пятнышек, величиной с булавочную головку. Не будь они обозначены белыми стрелками, никто бы их и не заметил. Он передал документ Колльбергу, с минуту барабанил пальцами по подлокотнику и потом спросил:

— Матссона ты допрашивал здесь?

— Да, в этом кабинете.

— Вы, наверное, долго разговаривали.

— Да, он был вынужден дать самые подробные показания.

— Какое впечатление он на тебя произвел? Я имею в виду, как человек.

Баклунд уже был настолько раздражен, что не мог сидеть спокойно. Он непрерывно перекладывал с места на место предметы на полированной столешнице и, наконец, вернул все в первоначальное, образцовое состояние.

— Какое произвел, такое и произвел, — заявил он. — Обо всем до мельчайших подробностей сообщается в протоколе. Я уже это говорил. Кроме того, драка произошла на личной почве и Матссон, в конце концов, не хотел делать заявление. Не понимаю, что вы хотите знать.

Колльберг вообще не заглянул в протокол и отодвинул его в сторону. Потом предпринял последнюю отчаянную попытку.

— Мы хотим знать твое личное мнение об Альфе Матссоне.

— У меня нет никакого личного мнения, — сказал Баклунд.

Когда они выходили, он сидел за столом и читал протокол. Взгляд у него был упрямый и решительный.

— О Боже! — воскликнул Колльберг в лифте.

У Бенгта Иёнсона был одноэтажный домик с открытой верандой и палисадником. Калитка была открыта, на дорожке сидел на корточках у детского велосипеда светловолосый загорелый мужчина. Руки у него были испачканы маслом, он пытался надеть на колесо соскочившую цепь. Рядом с ним стоял мальчуган лет пяти с гаечным ключом в руке и с интересом наблюдал за тем, что он делает.

Когда Колльберг и Мартин Бек вошли в открытую калитку, мужчина встал и вытер руки о штанины брюк. Ему было около тридцати, он был в клетчатой рубашке, грязных брюках цвета хаки и деревянных башмаках.

— Бенгт Йёнсон? — спросил Колльберг.

— Да, это я.

Он недоверчиво смотрел на них.

— Мы из стокгольмской криминальной полиции, — сказал Мартин Бек. — Мы пришли, чтобы попросить вас предоставить нам кое-какую информацию об одном вашем друге, Альфе Матссоне.

— Друге, — покачал головой блондин. — Я бы этого не сказал. Вас интересует то, что произошло здесь зимой? Я думал, что об этом уже давно забыли и сдали дело в архив.

— Да, конечно. Дело закрыто, и никто уже не будет им заниматься. Нас интересует в этой истории не ваша роль, а роль Альфа Матссона, — сказал Мартин Бек.

— Я читал в газете, что он исчез, — сказал Бенгт Йёнсон. — Что он вроде бы состоял в какой-то шайке контрабандистов и ввозил сюда наркотики. Я не знал, что он употребляет наркотики.

— Он не употреблял их. Он продавал их.

— Тьфу! — сказал Бенгт Йёнсон. — Что вы хотите сказать? Об этих наркотиках мне ничего не известно.

— Вы могли бы нам помочь, чтобы мы составили о нем более ясное представление, — сказал Мартин Бек.

— Что вы хотите знать? — спросил блондин.

— Все, что вы знаете об Альфе Матссоне, — объяснил Колльберг.

— Мне известно немного, — сказал Йёнсон. — Я не знал о нем почти ничего, хотя был знаком с ним три года. Вплоть до этой драки я видел его всего пару раз. Я тоже журналист, и мы, как правило, встречались, когда где-нибудь делали одинаковую работу.

— Вы могли бы сказать, что, собственно, произошло зимой? — спросил Мартин Бек.

— Давайте присядем, — сказал Йёнсон и пошел на веранду.

Мартин Бек с Колльбергом последовали за ним. На веранде стоял столик и четыре плетеных стула. Мартин Бек сел и предложил Йёнсону сигарету. Колльберг несколько секунд подозрительно смотрел на свой стул и потом осторожно сел. Стул под его весом тревожно заскрипел.

— Видите ли, то, что вы нам расскажите, интересует нас только как свидетельство о характере Альфа Матссона. Что же касается той драки, ни у нас, ни у полиции Мальмё нет вообще никаких оснований еще раз копаться в этом, — сказал Мартин Бек. — Как это произошло?

— Я чисто случайно столкнулся с Матссоном на улице. Он жил в Мальмё, в гостинице, и я пригласил его к нам на ужин. Нельзя сказать, чтобы я особенно любил его, но он был здесь один и предложил мне пойти с ним в ресторан, поэтому я подумал, что будет лучше, если он придет к нам. Он приехал на такси и, по-моему, был трезвый. Или почти трезвый. Потом мы ужинали, я поставил на стол и кое-что покрепче, так что мы оба достаточно выпили. После ужина мы слушали пластинки, пили шотландское писки и разговаривали. Он очень быстро опьянел и стал неприятным. У моей жены в гостях тогда была одна подруга, и Аффе ни с того ни с сего сказал ей: «Я бы переспал с тобой, конфетка!».

Бенгт Йёнсон замолчал. Мартин Бек кивнул и сказал:

— Продолжайте.

— Он действительно так сказал. Подруга моей жены смутилась, потому что не привыкла к такому обращению. А жена разозлилась и сказала Аффе, что он грубиян и мерзавец. Он обозвал мою жену шлюхой и вообще вел себя как свинья. Тут уж я пришел в ярость и сказал ему, чтобы он вел себя прилично. Ну, а женщины ушли в соседнюю комнату.

Он снова замолчал, и Колльберг спросил:

— Он всегда был таким неприятным, когда напивался?

— Не знаю. Я до этого никогда не видел его пьяным.

— А что произошло потом? — спросил Мартин Бек.

— Ну, мы сидели и пили виски. Я пил мало, и мне казалось, что я почти трезвый. Но Аффе чем дальше, тем больше пьянел. Он ерзал в кресле, икал и отрыгивал, а потом у него внезапно началась рвота. Мне удалось вытащить его в туалет, потом он немного пришел и себя и выглядел более трезвым. Когда я сказал, что нам придется убрать после него, он ответил мне: «Это что, не может сделать твоя шлюха?». Меня окончательно допекло, и я сказал ему, чтобы он немедленно убирался, что я не хочу, чтобы он оставался у меня в доме хотя бы минуту. Но он только хохотал, продолжал спокойно сидеть, как ни в чем не бывало, и икал. Я сказал, что вызову ему такси, но он заявил, что останется здесь, потому что намерен переспать с моей женой. Тут я ему врезал, но когда он поднялся, то начал говорить всякие гадости о моей жене, и тогда я врезал ему еще раз. Он перекатился через стол и разбил кое-что из посуды. Я пытался выставить его вон, но он отказывался уйти. В конце концов жена позвонила в полицию, потому что было похоже, что иначе мы от него никак не избавимся.

— У него была ранена рука, да? — сказал Колльберг. — Как это произошло?

— Я видел, что у него течет кровь, но думал, что у него там нет ничего серьезного. Кроме того, я так разъярился, что мне на все было наплевать. Он порезал себе руку бокалом, когда падал через стол. Он потом утверждал, что я шел на него с ножом, но это ложь. У меня вообще не было никакого ножа. Ну, а потом меня до утра допрашивали в полиции. Веселенькая вечеринка, доложу я вам.

— После этого вы видели Альфа Матссона? — спросил Колльберг.

— Тьфу, тут и спрашивать нечего. Последний раз я видел его утром в полиции. Он сидел в коридоре, когда вышел из кабинета того лягав… пардон, того полицейского, который меня допрашивал. И у него еще хватило наглости сказать мне: «Послушай, там у тебя дома еще осталось немного выпивки, давай потом поедем к тебе и допьем». Я не ответил ему и с тех пор, слава Богу, не видел его.

Бенгт Йёнсон встал и пошел к мальчугану, который стоял рядом с велосипедом и колотил гаечным ключом по цепи. Он сел на корточки и снова занялся цепью.

— Больше ничего об этом я вам сказать не могу. — Он посмотрел через плечо. — Именно так все и было.

Мартин Бек и Колльберг встали, он кивнул им на прощанье, когда они выходили из палисадника на улицу.

По пути в Мальмё Колльберг сказал:

— Милый человек этот наш Матссон, не так ли? Сдается мне, что человечество не понесет большой потери, если с ним действительно что-то случилось. Одного мне жаль: того, что у тебя испорчен отпуск.

XXI

Колльберг жил в гостинице «Санкт-Иёрген» на Густав-Адольфторг, и они, забрав чемодан Мартина Бека из управления полиции, поехали в гостиницу. Там все места были заняты, но Колльберг пустил в ход свое испытанное красноречие и вскоре свободный номер нашелся.

Мартину Беку не хотелось распаковывать вещи. Может, позвонить жене на остров? Он взглянул на часы и решил, что уже слишком поздно. Очевидно, ей не доставило бы большой радости, если бы пришлось дважды плыть на веслах через пролив, для того, чтобы услышать, как он говорит ей, что не знает, когда вернется.

Он разделся и пошел в ванную. Он принимал душ, когда услышал типичный громкий стук Колльберга в дверь. Открывая номер, Мартин Бек забыл ключ снаружи в двери, поэтому через секунду Колльберг ввалился внутрь и начал его звать.

Мартин Бек выключил душ, завернулся в банную простыню и вышел к Колльбергу.

— Мне пришла в голову ужасная мысль, — сказал Колльберг. — Вот уже пять дней, как в этом году открылся сезон раков, а ты еще наверняка не съел ни одного рака. Или, может, у них в Венгрии тоже есть раки?

— Если даже и есть, мне об этом неизвестно, — ответил Мартин Бек. — По крайней мере, я ни одного не видел.

— Оденься. Я уже заказал столик.

В ресторане было много народу, но для них в уголке был зарезервирован столик с соответствующими аксессуарами для поедания раков. У каждого на тарелке лежала бумажная шапочка и бумажная салфетка с отпечатанным красной краской стишком. Они сели, и Мартин Бек хмуро посмотрел на свою шапочку из синей гофрированной бумаги. У нее на козырьке из блестящего картона золотыми буквами было написано слово «Полиция».

Раки были исключительные, поэтому за едой Мартин Бек и Колльберг говорили мало. Когда они все уплели, Колльберг остался голоден, потому что он всегда был голоден, и заказал еще жаркое из вырезки. Они ждали, когда его принесут, и Колльберг сказал:

— Там было четверо мужчин и одна женщина в тот вечер, когда он уехал. Я написал тебе список. Он у меня наверху в номере.

— Отлично, — сказал Мартин Бек. — Это было трудно?

— Да нет. Мне помог Меландер.

— Ты смотри, Меландер. Сколько времени?

— Половина десятого.

Мартин Бек встал и оставил Колльберга наедине с жарким из вырезки.

Меландер, понятно, уже находился в постели, и Мартин Бек терпеливо слушал телефонные гудки, пока на другом конце не раздался знакомый голос.

— Ты уже спал?

— Да, но это неважно. Ты уже дома?

— Нет, я в Мальмё. Что ты узнал об Альфе Матссоне?

— Я сделал все, о чем ты просил. Хочешь услышать прямо сейчас?

— Спасибо, хотелось бы.

— В таком случае, подожди минутку.

Меландер пропал, но вскоре снова появился.

— Я все это записал, но оставил записи в служебном кабинете. Попытаюсь, если смогу, восстановить по памяти, — сказал он.

— Чтоб ты да не смог, — сказал Мартин Бек.

— Речь идет о вторнике, двадцать первого июля. Утром Матссон зашел в редакцию, где взял у секретарши билет на самолет, а в кассе получил четыреста крон наличными. Потом поехал в венгерское посольство за паспортом и визой, а оттуда — домой на Флеминггатан, где уже, возможно, уложил чемодан. Наверняка переоделся. Утром на нем были серые брюки, серый блузон из джерси, синий трикотажный блейзер без лацканов и бежевые мокасины. Днем и вечером на нем были летний серо-синий костюм, белая рубашка, черный галстук, черные полуботинки и бежевый поплиновый плащ.

В телефонной кабине было душно. Мартину Беку удалось нашарить в кармане какой-то обрывок бумаги, и теперь по ходу доклада Меландера он царапал кое-какие пометки.

— Да, продолжай, только медленнее, — сказал он.

— В четверть первого он поехал на такси с Флеминггатан в ресторан «У кружки», где пообедал в обществе Свена Эрика Молина, Пера Кронквиста и Пиа Больт. Ее имя Ингрид, но все называют ее Пиа. За едой и после выпил много пива. Пиа Больт ушла в три часа, они остались втроем. Через час, около четырех, пришли Стиг Лунд и Оке Гюннарссон и подсели к их столику. Тут уж они принялись за напитки покрепче. Альф Матссон пил шотландское виски со льдом и водой. За столом разговаривали на обычном журналистском жаргоне, но официантка припоминает, что Матссон говорил о своей командировке. Куда он должен был ехать, она не знает.

— Он был пьян? — спросил Мартин Бек.

— Ну, наверное, немножко пьян, но не так, чтобы по нему это было видно. По крайней мере не тогда. Ты можешь минутку подождать?

Меландер опять исчез. Мартин Бек распахнул дверь телефонной кабины и за то время, что ждал Меландера, впустил внутрь немного воздуха. Меландер вернулся.

— Я только ходил надеть халат. Так на чем мы остановились? Да, «У кружки». В шесть часов компания, то есть Кронквист, Лунд, Гюннарссон, Молин и Матссон, ушла и на такси поехала в ресторан «Уютное местечко», где они ужинали и пили. Разговоры в основном шли об общих знакомых, женщинах и выпивке. Альф Матссон уже прилично опьянел и очень громко комментировал достоинства и недостатки разных гостей женского пола в ресторане. В половине десятого все пятеро сообща поехали на автомобиле в ресторан «Опера-келларен». Там пьянка продолжилась. Альф Матссон пил виски. Пиа Больт, которая уже была в «Опера-келларен», подсела к Матссону и четырем остальным. Около двенадцати из ресторана ушли Кронквист и Лунд, а около часа ночи Пиа Больт вместе с Молином. Все были пьяны. Матссон и Гюннарссон оставались там вплоть до закрытия и оба были очень пьяны. Матссон едва держался на ногах и приставал к женщинам, находящимся среди гостей. Мне не удалось выяснить, что происходило дальше, но, очевидно, он уехал домой в такси.

— Никто не видел, как он уезжал?

— Нет, из тех людей, с которыми я беседовал, никто. Большинство гостей, которые тогда разъезжались, были в разной степени опьянения, а персонал спешил домой.

— Большое тебе спасибо, — сказал Мартин Бек. — Ты мог бы сделать для меня кое-что еще? Зайди завтра утром в квартиру Матссона и посмотри, нет ли там серо-синего костюма, в котором он был в тот вечер.

— А разве ты не был там? — спросил Меландер. — Еще до своего отъезда.

— Да, был, — сказал Мартин Бек, — но у меня нет такой феноменальной памяти, как у тебя. Ну ладно, иди спать. Я позвоню тебе завтра утром.

Он вернулся к Колльбергу, который уже успел проглотить свое жаркое из вырезки и какое-то пирожное, от которого на тарелке, стоящей перед ним, остались липкие розовые полосы.

— Обнаружил что-нибудь? — спросил Колльберг.

— Не знаю, — пробормотал Мартин Бек. — Возможно.

Они пили кофе, и Мартин Бек рассказывал о Будапеште, Слуке, Ари Бок и ее немецких дружках. Потом они поднялись лифтом наверх и Мартин Бек зашел к Колльбергу, чтобы взять отпечатанный на машинке список. Затем пошел к себе в номер.

Он разделся, включил лампу на ночном столике и погасил верхний свет. Лег и начал читать:

«Ингрид (Пиа) Больт, родилась в 1939 году в Норчёпинге, не замужем, секретарь, проживает в собственной квартире по адресу: Стриндберггатан, 51.

Состоит в той же компании, что и Матссон, однако недолюбливает его и, очевидно, они никогда не были друг с другом в интимной связи. Около года жила со Стигом Лундом, вплоть до последнего времени. Теперь, по-видимому, ходит с Молином. Секретарша в доме моделей в „Студио 45“.

Пер Кронквист, родился в 1936 году в Лулео, разведен, репортер вечерней газеты. Проживает совместно с Лундом: Свеавеген, 88.

Состоит в компании, но с Матссоном не очень дружен. Разведен в Лулео в 1963 году, с тех пор живет в Стокгольме. Много пьет, нервный, рассеянный. Выглядит глуповато, но довольно мило. Сидел в мае 1965 года за управление автомобилем в нетрезвом состоянии.

Стиг Лунд, родился в 1932 году в Гётеборге, холост, фотограф в той же газете, что и Кронквист. Квартира на Свеавеген принадлежит редакции.

Приехал в Стокгольм в 1960 году и с Матссоном знаком с того времени. Раньше они часто выпивали вместе, но в последние два года встречаются лишь постольку, поскольку ходят в одни и те же рестораны. Неразговорчивый, тихий, много пьет и, когда напивается, как правило, засыпает за столом. Бывший спортсмен, в 1945–1951 годах участвовал в соревнованиях по легкой атлетике, специализировался в беге на длинные дистанции.

Оке Гюннарссон, родился в 1932 году в Якобстаде в Финляндии. Холост, журналист, специализируется по автомотоспорту. Проживает в собственной квартире по адресу: Свартенгатан, 6.

В Швецию приехал в 1950 году. С 1959 года пишет для разных журналов, предназначенных для автомотолюбителей, а также пишет для ежедневной прессы. Кроме того, работал в разных местах, среди прочего был автомехаником. В квартиру на Свартенгатан переехал 1 июля этого года, раньше жил в Хагалунде. В начале сентября должен жениться на какой-то девушке из Упсалы, которая не принадлежит к этой компании. С Матссоном поддерживает отношения не более близкие, чем все вышеупомянутые. Пьет много, но когда он пьян, по нему этого не видно. Производит впечатление очень умного человека.

Свен-Эрик Молин, родился в 1933 году в Стокгольме, разведен, журналист, дом в Энскеде.

„Лучший друг“ Альфа Матссона, по крайней мере утверждает, что является его лучшим другом, но за спиной у него говорит о нем все, что угодно. Разведен в Стокгольме четыре года назад, платит алименты и иногда гуляет с ребенком. Независимый, спесивый, особенно, когда пьян, а это бывает часто. Дважды осужден в Стокгольме за правонарушения в пьяном виде (1963 и 1965 годы). Интимная связь с Пиа Больт для него не является чем-то серьезным.

В компанию входит и ряд других: Кристер Шёберг, художник, Брор Форсгрен, рекламный агент, Лена Ротзен, журналистка, Бенгт Форс, журналист, Джек Мередит, кинооператор, и еще несколько более или менее случайных людей. Никто из них не участвовал в этих посиделках».

Мартин Бек встал и принес обрывок бумаги, на которой делал пометки, когда разговаривал с Меландером.

Он взял этот обрывок с собой в постель.

Прежде чем погасить свет, он еще раз все прочел список Колльберга и свои торопливо нацарапанные строчки.

XXII

В субботу, тринадцатого августа, было облачно и ветрено, и двухмоторный «Конвэйр Метрополитан», летящий в Стокгольм против ветра, опаздывал.

Привкус раков во рту на следующий день — штука не очень приятная, а бумажный стаканчик отвратительного кофе, которым пассажиров потчевала авиакомпания, дела вовсе не улучшил. Мартин Бек прислонил голову к дребезжащему иллюминатору и смотрел на облака.

Он попытался курить, но привкус был ужасным. Колльберг читал «Сюдсвенска дагбладет» и с отвращением поглядывал на сигарету. Очевидно, он чувствовал себя ненамного лучше.

Если говорить об Альфе Матссоне, то прошло почти три недели с тех пор, как персонал последний раз видел его в вестибюле гостиницы «Дунай» в Будапеште.

Пилот объявил, что впереди сплошная облачность и что в Стокгольме моросит дождь и температура пятнадцать градусов. Мартин Бек погасил сигарету в пепельнице и спросил:

— То убийство, которым ты занимался десять дней назад, уже расследовано?

— Да.

— Ничего неясного?

— Нет. Если ты имеешь в виду психологическую сторону, то это совершенно неинтересно. Оба надрались сверх всякой меры. Тот, кто жил в этой квартире, поддевал другого, пока у того не лопнуло терпение и он не ударил того, первого, бутылкой. Потом перепугался и нанес ему еще двадцать ударов. Впрочем, ты ведь это уже знаешь.

— А что было потом? Он не пытался спастись?

— Да. Пошел домой и завернул в бумагу свою окровавленную одежду. Потом взял пол-литра денатурата и отправился под мост Сканстулсброн. Достаточно было подъехать туда и спокойно забрать его. Какое-то время он все отрицал, а потом начал хныкать.

Он помолчал и потом добавил, по-прежнему не отрываясь от газеты:

— У него просто не все дома. Сканстулсброн! Он вроде бы думал, что полиция не будет искать его там. В общем, поступил просто как умел.

Колльберг опустил газету и посмотрел на Мартина Бека.

— Вот именно, — сказал он. — Поступил просто как умел.

И снова углубился в газету.

Мартин Бек наморщил лоб, вытащил список, полученный от Колльберга, и снова прочел его. Он перечитывал его снова и снова до тех пор, пока они не оказались над Стокгольмом. Мартин Бек сложил бумаги и пристегнул ремень. Потом наступили обычные неприятные минуты, когда самолет швыряло порывами ветра и он скользил по невидимой горке. Палисадники и крыши, два прыжка по асфальту, и, наконец, Мартин Бек мог облегченно вздохнуть.

Ожидая багаж в зале, они обменялись несколькими фразами.

— Вечером уедешь из города?

— Нет, еще немного подожду.

— Странно все-таки с этим Матссоном.

— Да.

— Меня это раздражает.

Посреди Транебергсброн Колльберг сказал:

— А еще больше меня раздражает то, что я по-прежнему должен думать об этом дурацком деле. Матссон был мерзавцем. Если он действительно исчез, то человечество от этого только выиграло. Если он куда-нибудь смылся, его кто-нибудь рано или поздно схватит. Это не наше дело. А если с ним в этой Венгрии действительно что-то произошло, то это тоже нас не касается. Разве я не прав?

— Конечно прав.

— А что, если он теперь действительно исчезнет, словно под землю провалится. Это значит, что придется ломать себе голову над этим десять лет. Черт возьми, ну и работенка.

— Ты не очень силен в логике.

— Нет. Вот именно, — сказал Колльберг.

В управлении полиции было непривычно тихо и спокойно, ведь сегодня была суббота и, несмотря ни на что все-таки лето. У Мартина Бека на столе лежало несколько неинтересных писем и записка от Меландера:

«В квартире пара черных полуботинок. Старых. Давно не ношенных. Вообще ни одного костюма».

За окном ветер раскачивал кроны деревьев и бросал в стекла мелкие капли дождя. Мартин Бек думал о Дунае, пароходиках и порывах ветра с раскаленных холмов. О венских вальсах. О теплом нежном ночном воздухе. О мосте. О набережной. Мартин Бек осторожно ощупал шишку на затылке, вернулся к столу и сел.

Вошел Колльберг, посмотрел на записку Меланлера, почесал живот и сказал:

— Очевидно, это все-таки наше дело.

— Похоже на то.

Мартин Бек немного поразмышлял. Потом сказал:

— Ты отдавал где-нибудь паспорт, когда был в Румынии?

— Да, полиция забрала его у меня прямо в аэропорту. Я получил его обратно в гостинице приблизительно через неделю. Я видел, что он лежал в ячейке для писем несколько дней, прежде чем они отдали его мне. Это была большая гостиница. Полиция ежедневно привозила кучу паспортов.

Мартин Бек придвинул к себе телефон.

— Будапешт, 29-83-17, частный разговор, майор Вильмош Слука. Да, майор С-Л-У-К-А. Нет, в Венгрии.

Он снова подошел к окну и молча смотрел на дождь. Колльберг сидел в кресле для посетителей и разглядывал светлые полумесяцы на ногтях правой руки. До той минуты, когда зазвонил телефон, ни одни, ни другой не пошевелились и не произнесли ни слова.

Кто-то сказал на ломаном немецком языке:

— Да, майор Слука сейчас подойдет.

Звук шагов в управлении полиции на площади Ференца Деака. Потом раздался голос Слуки:

— Добрый день. Как у вас там, в Стокгольме?

— Дождь и ветер. И холодно.

— А у нас сегодня больше тридцати градусов, это уже многовато. Я только что подумал, не сходить ли мне в купальню «Палатинус». Есть что-нибудь новенькое?

— Еще нет.

— У нас тоже нет. Мы еще не нашли его. Могу вам чем-нибудь помочь?

— Сейчас, в туристический сезон, иногда случается, что иностранцы теряют паспорта?

— К сожалению, да. У нас всегда с этим хлопоты. К счастью, этим занимается не мой отдел.

— Вы могли бы оказать мне любезность и выяснить, заявлял ли какой-нибудь иностранец после двадцать первого июля об утере паспорта в «Ифьюшаге» или «Дунае»?

— Конечно, с удовольствием. Но как я уже сказал, этим занимается не мой отдел. Вас устроит, если я сообщу вам об этом до пяти часов?

— Можете звонить в любое время. И еще кое-что.

— Да?

— Если кто-то заявил об утере, как вы думаете, можно будет получить хотя бы какое-нибудь приблизительное описание этого человека? Хотя бы в общих чертах, как он выглядел?

— Я позвоню в пять. До свидания.

— До свидания. Надеюсь, вы еще успеете в купальню.

Он положил трубку. Колльберг подозрительно смотрел на него.

— В купальню? Слушай, в какую купальню?

— Серная ванна — сидишь в таких мраморных креслах под водой.

— Ага.

Минуту было тихо. Колльберг чесал в волосах и наконец сказал:

— Значит, в Будапеште на нем были синий блейзер, серые брюки и коричневые туфли.

— Да. И еще плащ.

— А в чемодане был синий блейзер?

— Да.

— И серые брюки?

— Да.

— И коричневые туфли?

— Да.

— А вечером перед отъездом на нем были темный костюм и черные туфли?

— Да. И плащ.

— И в квартире нет ни туфель, ни костюма?

— Нет.

— А, черт, — в сердцах сказал Колльберг.

— Вот именно.

Атмосфера в кабинете словно разрядилась, она уже не была такой напряженной. Мартин Бек порылся в ящике письменного стола, нашел высушенную старую сигарету «Флорида» и закурил. Так же как и его коллега из Мальмё, он пытался отвыкнуть от курения, однако не делал это с такой же решительностью.

Колльберг зевнул и взглянул на часы.

— Может, сходим куда-нибудь поедим?

— Почему бы и нет?

— В ресторан «У кружки»?

— Я тоже так думаю.

XXIII

Ветер стих, в Ваза-парке частые капли дождя тихо падали на двойной ряд киосков по продаже лотерейных билетов, карусель и двух полицейских в черных дождевиках. Карусель вращалась, и на одной из жестяных лошадок одиноко сидела девочка в красном пластиковом дождевике и платочке. Она ездила по кругу под сильным дождем и с важным видом смотрела прямо перед собой. Чуть в сторонке стояли под зонтиком ее родители и удрученно наблюдали за этим зрелищем. Из парка доносился свежий запах листьев и мокрой травы. Был субботний день и, несмотря ни на что, все-таки лето.

В ресторане чуть наискосок напротив парка было почти пусто. Тишину в заведении нарушало лишь слабое успокаивающее шуршание дневных газет в руках нескольких постоянных посетителей и приглушенный звук стрел, которые бросали в мишени в игровом зале по соседству. Мартин Бек и Колльберг сидели в буфете, в нескольких шагах от столика, где всегда заседал Альф Матссон со своими коллегами. Теперь за столом никто не сидел, но в центре стоял бокал с красной табличкой «ЗАНЯТО». Очевидно, она была там всегда.

— Обеденное время пик уже прошло, — сказал Колльберг. — Через час понемножку начнет снова заполняться, вечером здесь будет такая давка, что люди станут лить пиво друг другу по спине и не смогут пошевелиться.

Обстановка не располагала к глубокомысленным рассуждениям. Поздний обед они съели молча. На дворе журчало шведское лето. Колльберг допил пиво, сложил салфетку, вытер губы и сказал:

— Трудно попасть туда через границу без паспорта?

— Очень трудно. Говорят, границы очень хорошо охраняют. Иностранцу, незнакомому с порядками, это вряд ли удалось бы.

— А если уезжаешь обычным способом, необходимы паспорт и виза?

— Да, и, кроме того, так называемый вкладыш. Это такой листок бумаги, получаешь его после приезда, кладешь в паспорт, а когда уезжаешь, паспортный контроль забирает его у тебя. Кроме того, перед отъездом тебе ставят штамп в паспорт, на ту страницу, где у тебя виза. Посмотри.

Мартин Бек вытащил паспорт и положил его на стол. Колльберг долго изучал все штампы. Потом сказал:

— А если у тебя есть виза и этот вкладыш, ты можешь ехать, куда захочешь? Через любую границу?

— Да. Можешь ехать в пять стран: Чехословакию, Советский Союз, Румынию, Югославию и Венгрию. Причем можешь ехать на автомобиле или в поезде, лететь самолетом или плыть на пароходе или теплоходе.

— На пароходе? Из Венгрии?

— Конечно, по Дунаю. Из Будапешта на «Ракете» за пару часов можно добраться до Братиславы или Вены.

— Кроме того, можно ехать на велосипеде, идти пешком, плыть, скакать на лошади или ползти, — сказал Колльберг.

— Да, пока не дойдешь до пограничного пункта.

— А в Австрию и Югославию можно ехать без визы?

— Это зависит от того, какой у тебя паспорт. Если он у тебя, например, шведский, или западногерманский, или итальянский, то виза тебе не нужна. С венгерским паспортом можно ехать без визы в Чехословакию или Югославию.

— Но он этого не сделал.

— Нет.

Им принесли кофе. Колльберг все еще изучал штампы в паспорте.

— Датчане не поставили тебе штамп, когда ты прилетел в Копенгаген, — сказал он.

— Нет.

— Следовательно, не существует никаких доказательств того, что ты вернулся в Швецию.

— Нет, — сказал Мартин Бек и спустя несколько секунд добавил: — Если не считать того, что я сижу здесь перед тобой.

За последние полчаса ресторан уже порядком заполнился и начало не хватать мест. Мимо них прошел мужчина лет тридцати пяти, сел за столик с табличкой «ЗАНЯТО», заказал пиво и без всякого интереса уставился в газету. Время от времени он нервно поглядывал в сторону двери, словно кого-то ждал. Он был с усами и бородой, в темных очках, на нем были коричневый узорчатый пиджак, белая рубашка, коричневые туфли.

— Кто это? — спросил Мартин Бек.

— Не знаю, они все выглядят одинаково. Кроме того, иногда тут появляются самые разные случайные люди, приходят на минутку и сразу же исчезают.

— Это не Молин, его я бы узнал.

Колльберг покосился на него.

— Может, Гюннарссон?

— Нет, того я тоже видел.

В ресторан вошла женщина. Рыжеволосая, довольно молодая, в кирпично-красном свитере, твидовой юбке и зеленых чулках. Она двигалась непринужденно, рыскала глазами по залу и при этом ковырялась в носу. Потом присела за заказанный столик и сказала:

— Мое почтение, Пелле.

— Мое почтение.

— Пелле, — сказал Колльберг, — значит, это Кронквист. А эта женщина — Пиа Больт.

— Почему у них у всех усы и борода?

Мартин Бек произнес это в глубокой задумчивости, словно это была проблема, над которой он уже долго ломает себе голову.

— Наверное, это фальшивые усы и борода, — совершенно серьезно ответил Колльберг.

Он взглянул на часы.

— Только для того, чтобы нас раздражать, — добавил он.

— Нам уже пора возвращаться, — сказал Мартин Бек. — Ты сказал Стенстрёму, чтобы он пришел?

Колльберг кивнул. Уходя, они услышали, как мужчина по имени Пер Кронквист подзывает официантку:

— Поскорее дорогая! Я умираю от жажды!

Несколько человек рассмеялось.

В управлении полиции было тихо, как в кирхе. Стенстрём сидел в кабинете и раскладывал пасьянс.

Колльберг окинул его критическим взглядом и сказал:

— Что-то ты рано начинаешь. Что будешь делать, когда состаришься?

— Сидеть и говорить то же самое, что и сейчас: «Почему я здесь сижу?».

— Проверишь несколько алиби, — сказал Мартин Бек. — Леннарт, дай ему список.

Стенстрём взял список и бегло просмотрел его.

— Сейчас?

— Да, еще сегодня вечером.

— Молин, Лунд, Кронквист, Гюннарссон, Бенгтфорс, Пиа Больт. Кто это такой, Бенгтфорс?

— Это опечатка, — хмуро сказал Колльберг. — Там, естественно, должно быть Бенгт Форс.

— Девушку тоже проверять?

— Да, если это тебя развлечет, — сказал Мартин Бек. — Она сидит в ресторане «У кружки».

— Я могу говорить непосредственно с ними?

— Конечно. Почему бы и нет? Обычный опрос в связи с делом Альфа Матссона. Теперь уже все знают, о чем идет речь. Кстати, как там дела у ребят из отдела по борьбе с наркотиками?

— Я разговаривал с Якобсоном, — сказал Стенстрём. — Они уже набрали почти полные сети. Когда разнеслось, что Матссон в этом замешан, у всех развязались языки. Кстати, мне пришла в голову одна идея. Матссон продавал среди прочих нескольким полным развалинам и вытягивал из них неплохие деньги.

Он замолчал.

— Так какая же идея пришла тебе в голову? — спросил Колльберг.

— Возможно, один из этих бедняг, которых он обдирал, какой-нибудь его клиент уже был сыт по горло, если можно так выразиться?

— Ну, такое возможно, — с серьезным видом сказал Мартин Бек.

— Особенно в кинофильмах, — дополнил Колльберг. — Американских.

Стенстрём сунул список в карман и встал. В дверях он остановился и обиженно сказал:

— У нас иногда тоже так бывает.

— Возможно, — согласился Колльберг. — Но ты забыл, что Матссон исчез в Венгрии, куда поехал за товаром для этих своих бедняг. Ну, тебе уже пора уходить.

Стенстрём ушел.

— Ну, ты и ехидный, — заметил Мартин Бек.

— Он что, не может подумать, прежде чем говорить? — сказал Колльберг.

— Вот именно, он подумал.

— Ну да!

Мартин Бек вышел в коридор. Стенстрём как раз надевал пиджак.

— Посмотри каждому в паспорт.

Стенстрём кивнул.

— И не ходи один.

— Они опасны? — колюче спросил Стенстрём.

— Инструкция, — проворчал Мартин Бек.

Он вернулся к Колльбергу. Они сидели тихо, пока не зазвонил телефон. Мартин Бек взял трубку.

— Разговор с Будапештом состоится в семь часов, а не в пять, — сухо сообщила телефонистка.

Они немного поразмышляли над этим сообщением. Потом Колльберг сказал:

— Черт возьми. Это досадно.

— Гм, — сказал Мартин Бек. — Ты прав, ничего хорошего в этом нет.

— Два часа, — сказал Колльберг. — Может, поедем немножечко оглядимся?

— Почему бы и нет?

Они проехали через Вестерброн. Субботнее движение уже затихло, и на мосту почти не было машин. Посередине моста они обогнали немецкий автобус с туристами. Он ехал медленно, и Мартин Бек видел, как туристы встают и смотрят в окна на отливающую серебром воду залива и дождливую панораму города на заднем плане.

— Молин — единственный из них, кто живет не в центре, — сказал Колльберг. — Начнем с него.

Они продолжили путь через Лильехольмсброн, проехали по Орстаплан, где клубился густой туман, и повернули в аллею на Сокенвеген. Колльберг свернул с главного шоссе и немного попетлял по узким улочкам, застроенным частными домиками, пока не нашел нужный. Он медленно ехал вдоль живых изгородей и читал таблички на калитках.

— Здесь, — сказал он. — Молин живет слева. Эти ступеньки ведут к нему. Раньше в доме жила одна семья, но теперь его разделили. Второй вход сзади.

— Кто живет в другой половине дома? — спросил Мартин Бек.

— Какой-то таможенник на пенсии, с женой.

Сад перед домом был большой, заросший искривленными яблонями и густыми кустами смородины и крыжовника. Живая изгородь была аккуратно подстрижена, а белая калитка казалась свежевыкрашенной.

— Большой сад, — сказал Колльберг. — И должным образом защищен от любопытных. Хочешь как следует все это осмотреть?

— Нет, поезжай дальше.

— Ну, тогда поедем на Свартенгатан, — сказал Колльберг, — к Гюннарссону.

Они поехали по Нюнесвеген в Сёдермальм и припарковали автомобиль на Мосебакеторг.

Дом номер шесть по Свартенгатан находился почти на самой площади. Это был старый жилой дом с большим мощеным двором. Гюннарссон жил на третьем этаже, окна его квартиры выходили на улицу.

— Он живет здесь не очень давно, — через минуту сказал Мартин Бек.

— С первого июля.

— А до этого жил в Хагалунде. Знаешь где?

Колльберг остановился перед красным светофором возле кирхи Святого Якоба и кивнул в направлении большого углового окна ресторана «Опера-келларен».

— Может, они все как раз там сидят, — сказал он. — Кроме Матссона. В Хагалунде? Да, знаю.

— Ну, так мы потом туда тоже съездим, — сказал Мартин Бек. — Поезжай вдоль воды, чтобы я мог посмотреть на суда.

Они ехали по Страндвеген, и Мартин Бек смотрел на суда. У Блазиехольмстранд стояла на якоре огромная белая яхта с американским флагом на корме, а между двумя аландскими[30] баржами у Юргордсброн втиснулся польский катер. Перед входом в дом Пиа Больт на Стриндберггатан маленький мальчик в пестром дождевичке и моряцкой зюйдвестке вез по первой ступеньке красный двухэтажный автобус из пластмассы и громко рычал, изображая звук мотора. Он зарычал еще громче, когда остановил автобус, чтобы дать возможность Колльбергу и Мартину Беку проскользнуть внутрь.

В коридоре стоял Стенстрём и хмуро изучал список Колльберга.

— Чего ты здесь стоишь? — спросил Колльберг.

— Ее нет дома. И в ресторане «У кружки» ее не было. Вот я стою здесь и размышляю, куда мне пойти теперь. Но если вы хотите меня сменить, то я могу идти домой.

— Попытайся сходить в «Опера-келларен», — посоветовал ему Колльберг.

— Кстати, почему ты один? — поинтересовался Мартин Бек.

— Я был с Рённом, он сейчас придет. Он заскочил к своей маме с букетом цветов. У нее сегодня день рождения, и она живет здесь за углом.

— А что ты узнал об остальных? — спросил Мартин Бек.

— Мы проверили Лунда и Кронквиста. Из «Опера-келларен» они ушли около полуночи и направились прямиком в пивную «Гамбург». Там встретили каких-то знакомых девушек и около трех поехали домой к одной из них.

Он посмотрел в список.

— Ее фамилия Свенсон, и она живет на Сагавеген на острове Лидингё. Там они остались до утра пятницы, аж до восьми часов, а потом поехали в такси на работу. В час дня пошли в ресторан «У кружки» и сидели там до пяти, а потом уехали в Карлстад делать репортаж. Остальных я еще не успел проверить.

— Это я понимаю, — сказал Мартин Бек. — Продолжай проверять. Мы будем в Кристинеберге в семь часов. Когда у тебя все будет готово, позвони.

Когда они ехали в Хагалунд, лило как из ведра. Колльберг остановился перед низким жилым домом, где еще два месяца назад жил Гюннарссон. Вода заливала лобовое стекло, а дождь стучал по металлической крыше так, что не было слышно собственного голоса.

Они подняли воротники и побежали через тротуар к дому. Он был трехэтажный и на двери одной квартиры на втором этаже была приколота кнопкой табличка. Имя на табличке значилось также и в списке в вестибюле, причем табличка выглядела белее и новее, чем все остальные.

Они вернулись в автомобиль, объехали дом и остановились с другой стороны. В квартире, где раньше жил Гюннарссон, было всего лишь два окна, и она, очевидно, была однокомнатная.

— Наверное, это малометражная квартира, — сказал Колльберг. — Теперь, когда у него квартира побольше, он женится.

Мартин Бек смотрел на дождь. Ему было холодно и хотелось курить. На противоположной стороне улицы было поле, а чуть дальше поросший лесом холм. На краю поля возвышался новенький многоэтажный дом, а рядом с ним строились другие. Очевидно, все поле хотят застроить рядами совершенно одинаковых многоэтажных домов. Из дома, где жил Гюннарссон, открывался спокойный, почти деревенский вид, но теперь он безнадежно погибнет.

Посреди поля были сгоревшие остатки какого-то дома.

— Что здесь горело? — спросил Мартин Бек и показал на обгоревшие развалины.

Колльберг подался вперед и прищурил глаза, вглядываясь в сильный дождь.

— Какая-то деревенская усадьба, — сказал он. — Помню, я видел ее здесь в прошлом году. Красивый деревянный домик, но там уже тогда никто не жил. Думаю, его сожгли пожарные. Сам знаешь, они используют такие дома для учений. Для учений поджигают, потом гасят, потом снова поджигают и гасят и так далее, пока от дома ничего не останется. Жаль, это был очень красивый домик. Тут, наверное, будут строить новый дом.

Он взглянул на часы и завел мотор.

— Придется поднажать, чтобы успеть до того, как соединят с Будапештом.

Дождь струился по стеклу, и Колльбергу пришлось вести машину осторожно. До кристинебергского управления они ехали молча. Вышли из автомобиля, когда было без пяти семь и уже стемнело.

Телефон зазвонил в семь с точностью, казавшейся сверхъестественной. Это действительно было сверхъестественно.

— Черт возьми, где там застрял Леннарт? — допытывалась жена Колльберга.

Мартин Бек передал трубку и попытался не слушать ответы Колльберга в следующем диалоге:

— Ну да, так я ведь уже скоро приду.

— Ну да, это уже долго не продлится, я ведь тебе говорю.

— Завтра? Ну, понимаешь, не сердись, но это будет трудно…

Мартин Бек сбежал в туалет и не возвращался, пока не услышал, что Колльберг положил трубку.

— Нам нужно завести детей, — заявил Колльберг. — Бедняжка, сидит там одна и ждет меня.

После их свадьбы прошло только полгода, так что со временем это дело можно поправить.

Через минуту дали Будапешт.

— Не сердитесь, что вам пришлось ждать, — сказал Слука, — но в субботу трудно кого-либо найти. Вы были правы.

— Относительно этого паспорта?

— Да. Один бельгийский студент потерял его в гостинице «Ифьюшаг».

— Когда?

— Точно мы это еще не установили. Он приехал в гостиницу двадцать второго утром. Альф Матссон приехал в тот же день вечером.

— В таком случае все, очевидно, сходится.

— Вы думаете? Трудность состоит в том, что этот студент, его фамилия Редер, в Венгрии впервые и совсем не знает, какие здесь порядки. Утверждает, что ему это вовсе не показалось странным, он отдал паспорт и полагал, что получит его, когда будет уезжать. Поскольку он приехал сюда на три недели, он все это время даже не вспоминал о паспорте и начал разыскивать его только в понедельник, другими словами, в тот день, когда мы с вами впервые встретились. Ему понадобился паспорт для того, чтобы проставить там болгарскую визу. Впрочем, это следует лишь из его собственных слов.

— Возможно, это правда.

— Да, возможно. В бюро регистрации мгновенно заявили, что Редер получил свой паспорт утром на следующий день после приезда, то есть двадцать третьего, в тот день, когда Матссон переехал из «Ифьюшага» в гостиницу «Дунай» и исчез. Редер клянется, что паспорт не получал, а в бюро регистрации так же непреклонно уверяют, что положили его паспорт в ячейку для ключа в пятницу вечером и что он, следовательно, должен был получить паспорт в субботу утром, когда спустился в вестибюль.

— Кто-нибудь помнит, что действительно давал ему паспорт в руки?

— Нет. Персонал получает ежедневно около пятидесяти паспортов и приблизительно столько же каждый день возвращает. Кроме того, вечером паспорта раскладывает по ячейкам один человек, а утром их выдает другой.

— Они видели этого Редера?

— Да. Он еще живет в гостинице, и посольство хлопочет, чтобы он мог уехать домой.

— А вы что на это скажете? Думаете, все сходится?

— У него есть усы и борода. В остальном они, правда, не похожи, по крайней мере на фотографии. Но люди, к сожалению, вообще на себя не похожи на старых фотографиях. Этот паспорт ночью кто-то преспокойно мог украсть. Нет ничего проще. Ночной портье дежурит один, иногда ему приходится поворачиваться спиной или вообще уходить. А у паспортного контроля нет времени на изучение лиц, когда границу в обоих направлениях пересекают толпы народу. Если этот ваш соотечественник прикарманил паспорт Редера, он мог по этому паспорту спокойно уехать из Венгрии.

Минуту было тихо. Потом Слука сказал:

— Кто-то ведь это сделал.

Мартин Бек выпрямился.

— Вы в этом уверены?

— Да. Мне сообщили это двадцать минут назад. Вкладыш Редера находится у нас. Паспортный контроль в Хедешхаломе получил его днем двадцать третьего июля. Его отдал пассажир скорого поезда Будапешт — Вена. А этим человеком не мог быть Редер, потому что он еще здесь.

Слука снова замолчал. Потом нерешительно произнес:

— Думаю, необходимо полагать, что Матссон все же из Венгрии уехал.

— Нет, — сказал Мартин Бек. — Его вообще там не было.

XXIV

Мартин Бек плохо спал и рано проснулся. Квартира в Багармуссене выглядела печально, словно после чьей-то смерти, все так знакомые ему вещи казались несущественными и безразличными. Он принял душ, потом побрился, достал из шкафа выглаженный темный костюм и тщательно оделся. Вышел на балкон. Дождь уже закончился. Термометр показывал шестнадцать градусов. Он вернулся в квартиру, приготовил себе спартанский завтрак — чай и сухарик — потом сел и принялся ждать.

Колльберг пришел в девять часов. У него в машине сидел Стенстрём. Они поехали в управление.

— Ну, как твои успехи?

— Так себе, — ответил Стенстрём.

Он полистал блокнот.

— Молин в субботу работал, это проверено. Он был в редакции с восьми часов утра. В пятницу, очевидно, отсыпался дома после пьянки. Насчет этого мы немного поспорили. Он сказал, что якобы не спал, а просто лежал. «Парень, ты не знаешь, что значит лежать, когда рядом с тобой на подушке сидит твоя собственная нечистая совесть. Это хорошо, ты просто создан быть полицейским, так как вообще не понимаешь, о чем идет речь». Это я записал дословно.

— Почему у него совесть нечиста? — спросил Колльберг.

— Непонятно. Мне показалось, что он сам не знает, а что делал в ночь с четверга на пятницу, якобы не помнит. Причем, якобы рад, что не помнит. Он был дерзок и надменен. Упаси меня Господь с такими встречаться.

— Продолжай, — сказал Мартин Бек.

— Так вот, вчера я, к сожалению, ошибся, когда сказал, что Лунд и Кронквист в полном порядке. Оказалось, что к тем девицам на остров Лидингё поехал не Кронквист, а Форс. Да, Кронквист поехал с Лундом в Карлстад, только не в пятницу, а в субботу. Это дело запутанное, но думаю, что Лунд не лгал, когда излагал мне первую версию. Скорее всего, он ничего не помнил. Он и Кронквист из всей компании, очевидно, были самыми пьяными. У Лунда в голове все перепуталось. У Форса память оказалась получше, и когда я наконец нашел его, все сразу выяснилось. Как только они приехали к тем девушкам, Лунд мгновенно вырубился, и в пятницу им уже не удалось поставить его на ноги. Только в субботу утром он позвонил Форсу, тот заехал за ним и они вместе пошли в ресторан, но не в ресторан «У кружки», как думал Лунд, а в «Опера-келларен». Когда Лунд поел и выпил пару кружек пива, он пришел в себя и поехал домой за Кронквистом и своим фотоснаряжением. Тогда Кронквист уже был дома.

— А что он делал до этого?

— Утверждает, что лежал дома, чувствовал себя мерзко и был ужасно одинок. Несомненно лишь то, что он был дома в половине пятого дня.

— Это проверено?

— Да. Вечером они приехали в гостиницу в Карлстаде. У Кронквиста якобы было страшное похмелье. Лунд сказал, что он был слишком пьян и поэтому не чувствовал никакого похмелья. Да, в конце концов у Лунда нет усов и бороды. Это я отметил.

— Ага.

— Ну вот, теперь Гюннарссон. Этот запомнил лучше. Он сидел в пятницу дома и писал. В субботу был в редакции, сначала утром, потом вечером и сдавал какие-то статьи.

— Это известно наверняка?

— Нет, утверждать не могу. Это большая редакция, и я не нашел там никого, кто бы уверенно помнил нечто подобное. Но несомненно, какую-то статью он сдал, хотя это могло быть с таким же успехом как вечером, так и утром.

— А что с паспортами?

— Сейчас скажу. Пиа Больт тоже была в полном сознании. Но где она была в ночь на пятницу, сообщить мне отказалась. У меня создалось впечатление, что она с кем-то спала, но не хочет сказать, кто это был.

— Это весьма вероятно, — заметил Колльберг. — Был четверг, и вообще.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Стенстрём.

— Да так, ничего. На этом вряд ли заслужишь признание.

— Продолжай, — сказал Мартин Бек.

— Так вот, в субботу она совершенно точно была с одиннадцати часов утра у матери. Я это деликатно проверил. А теперь, что касается паспортов. Молин отказался показать мне свои паспорт. Сказал, что в собственной квартире не обязан никому предъявлять документы. У Лунда паспорт почти новый. Он фотограф и много ездит. Последний штамп поставлен в стокгольмском аэропорту шестнадцатого июля. Он тогда вернулся из Израиля. Думаю, это сходится.

— Молин отказался показать тебе паспорт? — ужаснулся Колльберг. — И ты стерпел?

— Пиа Больт два года назад провела четырнадцать дней на Мальорке. Больше ничего. У Кронквиста паспорт старый, полнейшая неразбериха, сплошные отметки и обрывки бумаги и так далее. Последний штамп поставлен в мае в Гётеборге, он тогда вернулся из Англии. У Гюннарссона тоже старый паспорт, почти весь заполненный, но в более приличном состоянии. Последние штампы поставлены у нас в Арланде, выезд седьмого мая, приезд десятого мая. Говорит, был на заводе «Рено» в Булонь-Бийанкуре. Французы, очевидно, штампы не ставят.

— Не ставят, это сходится, — сказал Мартин Бек.

— Ну, тогда остальные. Я еще не успел всех обойти. Кристер Шёберг был дома с семьей, он живет в Эльвшё. Мередит — американец и к тому же негр.

— Этого можем исключить, — сказал Колльберг. — Мы все равно не смогли бы арестовать его, потому что волосатики линчевали бы нас.

— Ты снова проявил себя как тупица.

— А я и есть тупица. Кроме того, думаю, ты можешь не продолжать.

— Да, я тоже так думаю, — сказал Мартин Бек.

— Вы знаете, кто это? — спросил Стенстрём.

— По крайней мере, нам так кажется.

— И кто же?

Колльберг смерил Стенстрёма хмурым взглядом.

— Слушай, парень, учись все-таки немножко думать, — сказал он. — Во-первых, действительно ли в Будапеште был Матссон? Думаешь, он таскал бы с собой такие деньги, чтобы купить гашиш, а потом вдруг исчез, а деньги оставил в чемодане в гостинице? Думаешь, он оставил бы ключ от номера на ступеньках управления полиции? Он? Если он должен был обходить за сто шагов каждого полицейского в Венгрии? И вообще, зачем понадобилось Матссону исчезать и к тому же таким импровизированным способом?

— Ну конечно, это ясно.

— Почему Матссон поехал в Венгрию в синем блейзере, серых брюках и коричневых мокасинах, а в чемодане имел точно такую же одежду? Куда исчез серый костюм Матссона? Что было на нем в предпоследний вечер и чего не было в чемодане и нет в его квартире?

— Ну хорошо, значит, это был не Матссон. Но кто это был?

— Некто, у кого были очки Матссона и плащ, некто с бородой и усами. Кто видел Матссона последним? У кого нет до субботнего вечера никакого твердого алиби? Кто из всей этой компании был достаточно трезв и умен, чтобы до всего этого додуматься? Поразмышляй над этим.

Стенстрём задумался. Он не отвечал.

— Мне пришла в голову одна идея, — сказал Колльберг.

Он разложил на столе план Будапешта.

— Смотрите. Вот гостиница, а вот Главный вокзал или как он там называется.

— Будапешт-Нюгати.

— Возможно. Если бы я хотел пойти из гостиницы на вокзал, то я должен был бы идти этим путем, то есть мимо управления полиции.

— Верно, но только ты пришел бы на другой вокзал. Поезда в Вену отправляются отсюда, с бывшего вокзала Остбанхоф.

Мартин Бек вытащил копию плана округа Сольна и кивнул Стенстрёму:

— Поезжай в управление полиции Сольны, — сказал он, — и попроси их перекрыть этот район. Там есть сгоревший дом. Мы туда потом приедем.

— Прямо сейчас?

— Да.

Стенстрём ушел. Мартин Бек порылся в ящике, нашел там сигарету и закурил. Он молча курил и смотрел на Колльберга, сидящего совершенно неподвижно. Потом погасил сигарету и сказал:

— Наверное, нам пора ехать.

Колльберг быстро ехал по пустынным улицам и через минуту они уже были на Вестерброн. Солнце пробивалось сквозь низкие облака, гладь залива волновал легкий ветерок. Мартин Бек с отсутствующим видом смотрел на группу яхт, которые как раз огибали мысок в Роламб-парке.

Они ехали молча и поставили машину на том же месте, что и накануне. Колльберг показал на черную «ланчу», стоящую неподалеку.

— Это его автомобиль, — сказал он. — Следовательно, он наверняка дома.

Они пересекли Свартенгатан и открыли входную дверь. Воздух в коридоре был влажный и липкий. Они молча поднялись по истертой лестнице на четвертый этаж.

XXV

Дверь открылась мгновенно.

Мужчина, стоящий на пороге, был в халате и шлепанцах. Казалось, он невероятно изумлен.

— Извините, — сказал он. — Я думал, что это моя невеста.

Мартин Бек сразу узнал его. Этого человека показал ему Молин в ресторане «У кружки» за день до отъезда в Будапешт. Открытое приятное лицо. Спокойные синие глаза. Достаточно сильная фигура. С бородой и усами, среднего роста, но так же как и у бельгийского студента Редера, это было единственное, чем он походил на Альфа Матссона.

— Мы из полиции. Моя фамилия Бек. А это старший криминальный ассистент Колльберг.

Представление прошло официально и учтиво.

— Колльберг.

— Гюннарссон.

— Не могли бы мы войти ненадолго? — спросил Мартин Бек.

— Конечно. А в чем дело?

— Мы хотели бы поговорить с вами об Альфе Матссоне.

— Вчера здесь был какой-то полицейский и уже разговаривал со мной об этом.

— Мы знаем.

С той минуты, как Мартин Бек и Колльберг вошли и квартиру, они начали вести себя совсем по-другому. Они сделали это оба, причем ни один, ни другой совершенно не отдавали себе в этом отчета.

Какие-либо следы напряженности, неуверенности и подозрительности исчезли, и вместо этого наступило испытанное спокойствие и автоматическая решительность, которая подсказывала им, что произойдет и что они уже сталкивались с подобным раньше.

Они молча прошли по квартире. Она была светлая и просторная, тщательно и продуманно обставленная, однако по какой-то причине выглядела так, что казалось, будто в действительности здесь постоянно еще никто не жил. Бóльшая часть мебели была новая и выглядела так, словно все еще стояла за витриной мебельного магазина.

Окна обеих гостиных выходили на улицу, окна спальни и кухни — во двор. Дверь в ванную была открыта, и там горел свет. Очевидно, он был там, когда они позвонили. В спальне стояли две широкие супружеские кровати, в одной из них кто-то недавно лежал. На ночном столике у одной из кроватей стояла наполовину выпитая бутылка минеральной воды, бокалы, две коробочки со снотворным и фотография в рамке. Кроме того, здесь еще было кресло-качалка, два низких пуфика и туалетный столик с выдвижными ящиками и поворачивающимся зеркалом. На фотографии была изображена молодая светловолосая женщина. У нее были чистые свежие черты и большие светлые глаза. Никакой косметики, только на шее серебряная цепочка. Мартин Бек подарил своей жене шестнадцать лет назад точно такую же и знал, что она называется цепочка Бисмарка. Пройдя по квартире, они вернулись в кабинет.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Гюннарссон.

Мартин Бек кивнул и сел на плетеный стул у письменного стола с выдвижными ящиками с двух сторон и явно предназначенного для двоих. Мужчина в халате остался стоять и смотрел на Колльберга, который все еще ходил по квартире.

На столе лежали аккуратные стопки рукописей, книг и журналов. В пишущей машинке торчала начатая страница, а возле телефона стояла еще одна фотография в рамке. Мартин Бек сразу узнал девушку с серебряной цепочкой и светлыми глазами. На этой фотографии она была изображена где-то на природе. Она наклонила голову и улыбалась фотографу. Ветер трепал развевающиеся светлые волосы.

— Чем могу быть вам полезен? — вежливо сказал мужчина в халате.

Мартин Бек перехватил его взгляд. Его глаза по-прежнему были синими, спокойными и уверенными. В комнате было тихо. Слышно было, как Колльберг что-то делает в другом конце квартиры, очевидно, в ванной или кухне.

— Расскажите нам, что произошло, — сказал Мартин Бек.

— Когда?

— В ночь на двадцать третье июля, когда вы с Матссоном ушли из «Опера-келларен».

— Я уже один раз рассказывал это. На улице мы расстались. Я взял такси и поехал домой. Он ехал в другом направлении и подождал другое такси.

Мартин Бек уперся предплечьем в край письменного стола и смотрел на женщину, изображенную на фотографии.

— Вы не могли бы показать мне паспорт? — сказал он.

Мужчина обошел письменный стол, сел и выдвинул ящик. Плетеный стул приветливо заскрипел.

— Пожалуйста. — Мужчина подал ему паспорт.

Мартин Бек перелистал паспорт. Паспорт был старый, потрепанный, и последнее, что в нем было более или менее четко видно, действительно был въездной штамп, поставленный в Арланде десятого мая. На следующей странице, последней, было несколько пометок, несколько телефонных номеров и какое-то коротенькое стихотворение. Внутренняя сторона обложки тоже была густо покрыта пометками. В основном, это были данные об автомобилях или моторах, которые владелец паспорта быстро записал уже давно, чтобы не забыть. Стихотворение было написано по-английски зелеными чернилами, наискосок.

Мужчина с противоположной стороны стола следил за его взглядом и пояснил:

— Это такой детский стишок. Англичане называют это лимерик.

— Да, я вижу.

— Он об Уинстоне Черчилле. Он якобы даже сам написал этот лимерик. Я услышал его в самолете, когда летел из Парижа, и он мне так понравился, что я записал его.

Мартин Бек ничего не говорил. Он внимательно смотрел на стишок. Бумага в этом месте казалась чуть светлее и там стояло несколько маленьких зеленых точек, которым там неоткуда было взяться. Это мог, например, быть оттиск штампа с другой, предыдущей, страницы, однако там никакого штампа не было. Стенстрёму следовало бы обратить на это внимание.

— Если бы вы вышли из самолета в Копенгагене и поплыли в Швецию на пароме, вам не пришлось бы прилагать такие усилия.

— Я вас не понимаю.

Зазвонил телефон. Гюннарссон поднял трубку. В комнату вошел Колльберг.

— Это вас, — сказал Гюннарссон.

Колльберг взял трубку, несколько секунд слушал, а потом сказал:

— Ага. Принимайся за это. Да, только подожди нас там. Мы скоро приедем.

Он положил трубку.

— Это Стенстрём. Пожарные сожгли дом в понедельник.

— Наши люди осматривают пожарище в Хагалунде, — сказал Мартин Бек.

— Ну так как? — спросил Колльберг.

— Я по-прежнему не понимаю вас.

Он смотрел все так же уверенно и открыто. Несколько мгновений было тихо, потом Мартин Бек пожал плечами и сказал:

— Идите оденьтесь.

Гюннарссон, не говоря ни слова, направился к двери к спальню. Колльберг последовал за ним.

Мартин Бек остался сидеть. Он снова посмотрел на фотографию. И хотя, казалось, ему должно было быть совершенно безразлично, он почему-то расстроился оттого, что у этого дела такой конец. Он нащупал твердую почву под ногами, как только просмотрел паспорт, но идея с пожарищем была чистейшей догадкой и могла с полным успехом оказаться ошибочной. Конечно, придется попотеть, чтобы объяснить все это дело, особенно, если Гюннарссон и дальше сумеет сохранять такую уверенность. Однако не это было главной причиной, по которой он так расстроился.

Гюннарссон вернулся через пять минут, на нем был серый джемпер и коричневые брюки. Он взглянул на часы и сказал:

— Что ж, можем ехать. Ко мне вскоре должен прийти гость, и я был бы вам благодарен…

Он улыбнулся и не закончил фразу. Мартин Бек остался сидеть.

— Мы вовсе не спешим, — сказал он.

Колльберг вернулся из спальни.

— Брюки и синий блейзер висят в шкафу, — сказал он.

Мартин Бек кивнул. Гюннарссон ходил взад-вперед по комнате. Его движения уже стали более нервными, но лицо по-прежнему выражало невозмутимое спокойствие.

— Может, все это будет не таким страшным, как кажется, — сказал Колльберг. — Вам не стоит так опускать руки.

Мартин Бек быстро посмотрел на своего коллегу и снова перевел взгляд на Гюннарссона. Колльберг, естественно, был прав. Этот человек уже полностью капитулировал. Он знает, что проиграл, и знал это уже в тот момент, когда они вошли в квартиру. Очевидно, он был уверен в поражении и надел на себя какой-то панцирь. Он вовсе не такой уж неуязвимый. И все же предстояло очень неприятное дело.

Мартин Бек сидел на плетеном стуле и ждал. Колльберг тихо и неподвижно стоял в дверях спальни. Гюннарссон остановился в центре комнаты. Он снова взглянул на часы, но ничего не сказал.

Прошла минута. Две. Три. Он снова взглянул на часы. Было видно, что ему мешает это чисто рефлекторное движение. Уже спустя две минуты он снова взглянул на часы, но на этот раз попытался замаскировать маневр и провел по лицу тыльной стороной левой ладони и при этом покосился на запястье. Где-то внизу на улице хлопнула дверца автомобиля.

Он открыл рот и хотел что-то сказать. Это было только одно слово.

— Если…

Он сразу пожалел об этом, сделал несколько быстрых шагов к телефону и сказал:

— Извините, мне нужно позвонить.

Мартин Бек кивнул и внимательно смотрел на телефон. 018. Код Упсалы. Все сходится. Шесть цифр. После третьего гудка трубку подняли.

— Добрый день. Это Оке. Анна-Луиза уже уехала? Ага. Когда приблизительно?

Мартину Беку казалось, что он слышит, как женский голос говорит: «Четверть часа назад».

— Ага. Спасибо. До свидания.

Гюннарссон положил трубку, взглянул на часы и медленно произнес:

— Ну так как, отправимся в путь?

Никто не ответил. Прошли долгие десять минут. Потом Мартин Бек сказал:

— Сядьте.

Мужчина нерешительно подчинился. Хотя он старался сидеть спокойно, стул скрипел. Когда он через минуту снова взглянул на часы, Мартин Бек заметил, что у него дрожат руки.

Колльберг зевнул, чересчур открыто, возможно, из-за того, что нервничал. Трудно сказать почему. Когда прошло еще две минуты, мужчина по фамилии Гюннарссон сказал:

— Чего мы ждем?

Впервые в его голосе появились признаки неуверенности.

Мартин Бек смотрел на него, ничего не говорил и размышлял над тем, что бы произошло, если бы мужчина напротив него внезапно понял, что эта тишина заставляет нервничать не только его, но и их. Наверное, это ему не особенно помогло бы. В определенном смысле все они в одной лодке.

Гюннарссон взял со стола шариковую авторучку и тут же снова положил ее точно на то же место.

Мартин Бек перевел взгляд на фотографию. Потом взглянул на часы. С того момента, как Гюннарссон положил трубку, прошло двадцать минут. В худшем случае в их распоряжении еще около получаса.

Он снова посмотрел на Гюннарссона и поймал себя на том, что размышляет о том общем, что у них было. Огромная скрипящая кровать. Вид из окна. Пароходы. Ключ от номера. Влажная жара с реки.

Сам он уже поглядывал на часы совершенно открыто. Казалось, что мужчину, сидящего напротив, это очень раздражает, очевидно, потому что это напоминало ему об их общих интересах.

Впервые за полчаса Мартин Бек и Колльберг посмотрели друг на друга. Если они правы, развязка наступит вот-вот.

Развязка произошла через тридцать секунд. Гюннарссон перевел взгляд с одного на другого и сказал звонким голосом:

— Ну, хорошо. Что вы хотите знать?

Никто не ответил.

— Да. Вы, естественно, правы. Это был я.

— Что произошло?

— Об этом я не хочу говорить, — сказал он сдавленным голосом.

Теперь он упрямо уставился в столешницу. Колльберг, приподняв брови, наблюдал за ним, потом посмотрел на Мартина Бека и кивнул.

Мартин Бек сделал глубокий вдох.

— Вы должны понять, что раньше или позже мы все равно все выясним, — сказал он. — У нас имеются свидетели, которые вас опознают. Мы также найдем водителя такси, который вез вас. Он вспомнит, были вы один или нет. Специалисты осмотрят ваш автомобиль и вашу квартиру. То же самое относится к пожарищу в Хагалунде. Если там был труп, то от него наверняка достаточно осталось даже после пожара. Это не имеет значения. Что бы ни случилось с Альфом Матссоном и куда бы он ни исчез, мы найдем его. Вы не сумеете скрыть все это от нас. В любом случае не сможете скрыть главного.

Гюннарссон посмотрел ему в глаза и сказал:

— В таком случае, я не понимаю, к чему вся эта комедия.

Мартин Бек знал, что эту фразу запомнит надолго, возможно, на всю жизнь.

Положение спас Колльберг. Он сухо сказал:

— Наша обязанность сообщить вам, что вы подозреваетесь в убийстве. Во время официальных допросов вы будете, естественно, иметь право воспользоваться помощью адвоката.

— Альф Матссон поехал в такси со мной. Мы поехали сюда. Он знал, что у меня дома есть бутылка виски и уговаривал меня, чтобы мы поехали ее выпить.

— А потом?

— Мы уже достаточно надоели друг другу. Мы поссорились.

— Почему вы поссорились? — спросил Колльберг.

— Он… Я на него разозлился.

— Почему?

Вспышка в синих глазах. Странная и очень опасная.

— Он вел себя… ну, говорил кое-что… о моей невесте. Секундочку, я могу объяснить вам, как это началось. Если вы заглянете в верхний ящик слева… там есть несколько фотографий.

Мартин Бек выдвинул ящик и нашел фотографии. Он осторожно держал их за края кончиками пальцев. Снимки были сделаны где-то на пляже или в подобном месте, это были такие фотографии, какие молодые люди делают на пляже, когда знают, что их наверняка никто не потревожит. Он быстро перебрал фотографии, почти не глядя на них. Последняя фотография была помята и разорвана. Молодая женщина с ясным взглядом улыбалась фотографу.

— Я был в туалете. Когда вернулся, он стоял у стола и рылся у меня в ящиках. Нашел… нашел эти фотографии, попытался одну из них украсть. Я уже и так разозлился на него, но тут я действительно… меня охватила ярость.

Он немного помолчал и сказал, словно оправдывался:

— К сожалению, я плохо помню все эти подробности.

Мартин Бек кивнул.

— Фотографии я забрал у него, хотя он и не хотел отдавать их мне. Потом он начал говорить всякие гадости об… ну, об Анне-Луизе. Я знал, что все это ложь, но не мог его слушать. Он говорил ужасно громко, почти кричал. Мне кажется, я также боялся, что он разбудит соседей.

Мужчина опустил глаза еще ниже. Он посмотрел на собственные руки. Потом сказал:

— Нет, так далеко я не хотел заходить. Наверное, капля переполнила чашу терпения, не знаю. Я хочу вам рассказать…

— Подробности оставим на потом, — сказал Колльберг. — Что произошло?

Гюннарссон не отрываясь смотрел на свои руки.

— Я задушил его.

Мартин Бек подождал десять секунд. Потом потер указательным пальцем основание носа и сказал:

— А потом?

— Я внезапно совершенно протрезвел или по крайней мере думал, что протрезвел. Он лежал здесь на полу. Мертвый. Было почти два часа ночи. Конечно, мне следовало позвонить в полицию. Однако в ту минуту мне это было не так очевидно.

Он немного подумал.

— Пожалуй, это все.

Мартин Бек кивнул и взглянул на часы. Это снова побудило Гюннарссона продолжить.

— Ну вот, я тоже тогда сидел здесь приблизительно четверть часа и обдумывал, что и как. Вот на этом стуле. Я вовсе не хотел примириться с тем, что ситуация безнадежна. Все произошло так… ни с того ни с сего. Мне все это казалось бессмысленным. Я никак не мог осознать, что это сделал я, что внезапно… ну, об этом мы можем поговорить позднее.

— Вы знали, что Матссон должен ехать в Будапешт? — спросил Колльберг.

— Да. У него при себе был паспорт и билет на самолет. Он только хотел заехать домой за чемоданом. Думаю, эта идея пришла мне в голову, когда я увидел его очки. Они упали и лежали на полу, они были какие-то особенные, без них он выглядел совсем иначе. А потом я вспомнил об этой развалюхе там, у нас. До того как переехать, я иногда сиживал на балконе и смотрел, как пожарные приезжают туда на учения; они каждый раз поджигали дом и снова гасили огонь. Каждый понедельник. Они никогда ничего особенно не осматривали, прежде чем поджечь. Я знал, что те остатки, которые там еще торчали, они быстро сожгут дотла. Наверное, это дешевле, чем сносить дом обычным способом.

Гюннарссон быстро посмотрел на Мартина Бека отчаявшимися глазами и торопливо продолжил:

— Потом я взял паспорт, авиабилет, ключ от автомобиля и ключи от его квартиры. Потом…

Он вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Потом я перенес его вниз в автомобиль, это было самым трудным, но мне… я уже хотел было сказать, что мне повезло. Я поехал в Хагалунд.

— К тому дому, который должны были снести?

— Да, там нигде не было ни души, словно все вымерли. Я затащил Аффе на чердак, это было трудно, потому что от лестницы уже почти ничего не осталось. Там я положил его за перегородку под кучу какого-то хлама, чтобы его никто не нашел. Он ведь уже был мертвый. Ему, собственно, было все равно. По крайней мере мне так казалось.

Мартин Бек беспокойно покосился на часы.

— Продолжайте, — сказал он.

— Начало светать. Я поехал на Флеминггатан за чемоданом, он был уложен, и я положил его в автомобиль Матссона. Потом вернулся сюда, немного прибрал здесь и взял его очки и плащ, который он повесил в прихожей. И тут же поехал обратно. Мне было страшно, хотелось остаться здесь и ждать. Потом я взял его автомобиль, поехал в Арланду и припарковался там.

Мужчина посмотрел на Мартина Бека просительным взглядом и сказал:

— Все шло как по маслу. Я надел очки, но плащ оказался мне маловат. Я перебросил его через руку и прошел паспортный контроль. Не особенно помню, как я добрался, но мне все казалось простым и легким.

— Как вы хотели сразу исчезнуть оттуда?

— Я думал, мне представится какая-нибудь возможность, как-нибудь это получится. Я думал, что лучше всего будет, если я поеду до венгерской границы на поезде, а там попытаюсь перейти нелегально. У меня ведь лежал в кармане мой собственный паспорт, и из Вены я мог вернуться домой по нему. Я там уже был несколько раз и знал, что австрийцы при выезде обычно штампы не ставят. Мне снова повезло. По крайней мере мне так казалось.

Мартин Бек кивнул.

— Там не было мест, но Аффе забронировал себе номера в двух гостиницах, причем в первой на одну ночь. Я уже не помню, как она называлась.

— «Ифьюшаг».

— Да, возможно. Я приехал туда вместе с какой-то группой туристов, они говорили по-французски. Рядом со мной стоял у регистрационной стойки какой-то молодой человек с бородой и усами. Я заметил, что портье положил его паспорт в самый низ, так что он оказался первым снизу в этой стопке паспортов. Я сдал паспорт Аффе, а когда портье повернулся ко мне спиной, мне удалось вытащить из стопки паспорт, принадлежащий тому, с бородой и усами. Он был бельгийский.

Мартин Бек осторожно взглянул на часы.

— А что произошло на следующий день утром?

— Я получил паспорт Аффе… Матссона и поехал в другую гостиницу. Она была большая и роскошная и называлась «Дунай». Я отдал портье паспорт Аффе и позволил отнести в номер его чемодан. Я пробыл там не более получаса. Потом ушел. У меня имелся план города, который я купил до этого, и я пошел на вокзал. По пути я обнаружил в кармане ключ от гостиничного номера. Он был большой и мешал мне, поэтому я бросил его на ступеньки управления полиции, когда проходил мимо. Мне казалось, что это хорошая идея.

— Еще бы, — заметил Колльберг.

Гюннарссон слабо улыбнулся.

— До Вены я ехал в международном экспрессе, это заняло только четыре часа. В первую очередь я снял очки Аффе и уложил его плащ. Теперь я уже ехал по бельгийскому паспорту, и все по-прежнему шло гладко. В поезде было полно пассажиров и у паспортного контроля было много работы. К тому же со мной в купе ехала какая-то девушка. В Вене на вокзале Остбанхоф я взял такси, поехал прямо в аэропорт и дневным самолетом прилетел в Стокгольм.

— Что вы сделали с паспортом Редера? — спросил Мартин Бек.

— Порвал и бросил в унитаз в туалете на вокзале Остбанхоф. Очки тоже. Стекла я разбил, а оправу поломал.

— А куда вы дели плащ?

— Повесил его в гардероб в привокзальном ресторане.

— И вечером вы уже снова были здесь?

— Да, я пошел в редакцию сдать кое-какие статьи, которые написал до этого.

В комнате было тихо. Наконец Мартин Бек сказал:

— Вы пробовали постель?

— Где?

— В гостинице «Дунай».

— Пробовал. Она скрипела.

Гюннарссон снова посмотрел на свои руки. Потом очень тихо сказал:

— Я был в ужасно тяжелом положении. Речь ведь шла не только обо мне.

Он быстро посмотрел на фотографию.

— Если бы… если бы не случилось ничего непредвиденного, у нас была бы на этой неделе свадьба. И…

— Да?

— Это ведь на самом деле был несчастный случай. Поймите…

— Да, — сказал Мартин Бек.

Колльберг за все время так ни разу и не пошевелился. Теперь он внезапно пожал плечами и раздраженно сказал:

— Достаточно, пойдем.

Мужчина, убивший Альфа Матссона, внезапно всхлипнул.

— Да, — сказал он сдавленным голосом. — Извините, я на минутку.

Он быстро встал и пошел в туалет. Двое остальных не пошевелились, но Мартин Бек с сожалением смотрел на закрытую дверь. Колльберг проследил за его взглядом и сказал:

— Там нет ничего, чем он мог бы нанести себе вред. Я забрал оттуда даже стаканчик для зубной щетки.

— На ночном столике у него была коробочка со снотворным. Там было по меньшей мере двадцать пять таблеток.

Колльберг пошел в спальню и тут же вернулся.

— Снотворного нет, — сказал он.

Он посмотрел на закрытую дверь.

— Может быть, нам следует..?

— Нет, — сказал Мартин Бек. — Подождем.

Они ждали не больше тридцати секунд. Оке Гюннарссон вышел сам. Он улыбнулся и сказал:

— Так мы идем?

Никто не ответил. Колльберг пошел в туалет, встал на унитаз, поднял крышку сливного бачка, засунул туда руку и выловил пустую коробочку из-под снотворного. Он вернулся в кабинет и прочел этикетку.

— Веспаракс, — сказал он. — Это опасное средство.

Он посмотрел на Гюннарссона и устало заметил:

— Вам все же не следовало этого делать. Теперь нам придется отвезти вас в больницу. Там на вас наденут длинный фартук аж до самых ног, а в горло засунут резиновую кишку. Завтра вы не будете в состоянии ни говорить, ни есть.

Мартин Бек вызвал по телефону патрульный автомобиль.

Они быстро спустились по лестнице, всех их подгоняло одинаковое желание убраться отсюда как можно скорее.

Патрульный автомобиль уже стоял перед домом.

— Сделать промывание, — сказал Колльберг. — И поскорее. Мы приедем позже.

Когда Гюннарссон уже сидел в автомобиле, Колльберг что-то вспомнил. Он приоткрыл дверцу и спросил:

— Когда вы ушли из гостиницы на вокзал, вы вначале попали на другой вокзал?

Мужчина, убивший Альфа Матссона, посмотрел на него глазами, которые уже начали заволакиваться туманом и приобретать неестественное выражение.

— Да. Откуда вам это известно?

Колльберг захлопнул дверцу. Водитель патрульного автомобиля включил сирену уже на первом же перекрестке.

По пожарищу в Хагалунде между куч пепла и обгоревших балок осторожно передвигались полицейские в серых комбинезонах. За веревочным ограждением собралась небольшая толпа зевак, главным образом воскресных семеек с детскими колясками и пакетами из кондитерской. Было уже больше четырех часов.

Как только Мартин Бек и Колльберг вышли из автомобиля, от группы полицейских отделился Стенстрём и подошел к ним.

— Вы были правы, — сказал он. — Матссон лежит там, но от него уже мало что осталось.

Не прошло и часа, как они снова возвращались в город. Когда они проезжали мимо бывшего налогового управления в Нормальме, Колльберг сказал:

— Через неделю строительная фирма уже сравняла бы там все бульдозером.

Мартин Бек кивнул.

— Он сделал все, что было в его силах, — философски заметил Колльберг. — И сделал немало. Если бы он знал о Матссоне чуточку больше и не поленился посмотреть, что в этом чемодане, и если бы он вышел из самолета в Копенгагене, вместо того чтобы с риском, что кто-то заметит, орудовать ластиком в паспорте…

Он не закончил фразу. Мартин Бек посмотрел на него.

— Ну и что? Думаешь, он выкрутился бы?

— Нет, — сказал Колльберг. — Понятно, что нет.

У Ванадисского плавательного бассейна, где, несмотря на плохую погоду, людей было как мух, Колльберг кашлянул и сказал:

— Не знаю, зачем тебе теперь заниматься этим делом. У тебя ведь в конце концов отпуск.

Мартин Бек взглянул на часы. Сегодня он уже не успеет на островок.

— Высади меня на углу Оденгатан, — сказал он.

Колльберг остановился на углу перед кинотеатром.

— Ну, пока, — сказал он.

— Пока.

Они не подали друг другу руки. Мартин Бек остался стоять на тротуаре и смотрел вслед автомобилю. Потом перешел на противоположную сторону, повернул за угол и вошел в ресторан «Метрополь». Свет в баре был приглушенным и приятным, за одним угловым столиком какие-то люди тихо разговаривали. Кроме них, здесь больше никого не было.

Он уселся за стойку бара.

— Шотландское виски, — сказал он.

Бармен был мускулистым верзилой со спокойными глазами и быстрыми движениями. На нем был белоснежный пиджак.

— Со льдом?

— Почему бы и нет?

— Конечно, — сказал бармен. — Это отличная вещь. Дневное виски со льдом. Это что-то исключительное.

Мартин Бек просидел в баре четыре часа. Он ни разу не заговорил, лишь время от времени показывал на бокал. Мужчина в белом пиджаке тоже ничего не говорил. Так было лучше всего.

Мартин Бек смотрел на свое лицо в дымчатом зеркале за рядами бутылок. Когда картинка стала расплываться, он взял такси и поехал домой. Раздеваться он начал уже в прихожей.

XXVI

Мартин Бек вздрогнул и проснулся. Он спал крепко, без сновидений. Он раскрылся, и ему было холодно. Когда он встал, чтобы закрыть дверь на балкон, у него потемнело в глазах. В висках стучало, в горле пересохло. Он пошел в ванную и, пересилив себя, проглотил две таблетки аспирина и запил их стаканом воды. Потом снова лег, накрылся и попытался уснуть. Он спал пару часов, и его мучили кошмары. Потом он встал, долго принимал душ и медленно одевался. Вышел на балкон, облокотился на перила и подпер подбородок ладонями.

Небо было высокое и ясное, в холодном утреннем воздухе уже чувствовалась осень. Он немножко понаблюдал за толстенькой таксой, которая лениво ковыляла между деревьев в редком леске перед домом. Этот лесок назывался зеленым поясом, но своего названия он решительно не заслуживал. Между елями земля была покрыта хвоей, поверх которой валялся самый разнообразный мусор, а редкую травку, пробившуюся в начале лета, уже давно вытоптали.

Мартин Бек вернулся в спальню и застелил постель. Потом какое-то время беспокойно походил по квартире, положил в портфель несколько книг и всякие мелочи и вышел из дому.

В город он поехал в метро. Пароход отплывал только через час, и Мартин Бек медленно шел по набережной к Стрёмброн. У Блазиехольмстранд стоял его пароход с переброшенным на причал трапом. Несколько матросов носили на корму какие-то ящики.

Мартин Бек пошел дальше на Шепсхольмен. В ресторане на палубе старого парусника, используемого шведским туристическим союзом под гостиницу, он заказал чай, после которого ему стало еще хуже.

За четверть часа до отплытия он поднялся на судно; котлы уже разогревали и из трубы шел белый пар. Он пошел на палубу и сел на то же место, где сидел почти четырнадцать дней назад, когда у него начался отпуск… Подумал, что теперь уже ничто не помешает ему воспользоваться отпуском, однако мысль о праздной жизни на островке теперь уже не вызывала у него ни радости, ни энтузиазма.

Машина заработала, пароход дал гудок и отошел от набережной. Мартин Бек перегнулся через ограждение и смотрел на пенистые буруны. Ощущение летнего отпуска исчезло, и теперь ему все было совершенно безразлично.

Через пару минут он пошел в буфет и выпил бутылку минеральной воды. Когда он вернулся на палубу, на его месте сидел краснощекий мужчина в спортивном костюме и с беретом на голове. Прежде чем Мартин Бек успел незаметно отойти, толстяк уже представился и начал извергать потоки восторженных излияний о красоте залива и островов. Мартин Бек покорно слушал его, а мужчина показывал на один островок за другим и называл те, мимо которых они проплывали. Наконец Мартину Беку удалось прервать этот монолог и сбежать от знатока стокгольмского архипелага в салон на корме.

Остаток пути он провел в полутемном салоне на твердом плюшевом диванчике и смотрел, как в луче света, падающем из иллюминатора, кружится пыль.

Нюгрен сидел в лодке у причала и ждал его. Когда они приблизились к островку, он заглушил мотор и медленно проплыл вдоль причальных мостков, чтобы Мартин Бек мог выпрыгнуть. Потом тут же завел мотор, помахал и исчез за мыском.

Мартин Бек пошел к домику. На подветренной стороне его жена голая лежала на одеяле и загорала.

— Привет.

— Привет. Я не слышала, как ты приехал.

— Где дети?

— Где-то катаются на лодке.

— Ага.

— Ну как там, в Будапеште?

— Очень красиво. Я послал вам открытку. Вы ее получили?

— Нет.

— Значит, она еще придет.

Он вошел в дом, выпил воды из ковшика и уставился в стенку прямо перед собой. Он думал о светловолосой женщине с цепочкой на шее. Возможно, она долго стояла там и звонила, а ей никто не открывал. А может, она пришла так поздно, что в квартире уже было полно полицейских с пинцетами и флакончиками со специальным порошком.

Он слышал, как вошла его жена.

— Как ты, собственно, себя чувствуешь?

— Не очень хорошо, — ответил Мартин Бек.

Человек на балконе

I

Без четверти три взошло солнце.

Полутора часами раньше поредело, а затем и почти сошло на нет уличное движение. Одновременно стих шум, который поднимали веселые посетители ресторанов и пивных, возвращающиеся домой. По улицам уже проехали уборочные машины, оставившие за собой на асфальте мокрые грязные полосы. По длинной прямой улице промчалась машина скорой помощи, завывая сиреной. Медленно и почти неслышно проехал черный автомобиль с белыми крыльями, антенной на крыше и большими буквами «ПОЛИЦИЯ» на дверцах. Спустя пять минут раздался тихий звон: рука в перчатке разбила стекло витрины, потом прозвучали легкие торопливые шаги и тут же на соседней улице, взревев, рванул с места автомобиль.

Мужчина на балконе видел все это. Балкон был обыкновенный, с железным решетчатым ограждением впереди и жестяными перегородками по бокам. Мужчина стоял, облокотившись на железные перила, и огонек его сигареты светился в темноте маленькой темно-красной точкой. Каждый раз, когда мужчина докуривал сигарету, он гасил ее, аккуратно извлекал сантиметровый окурок из деревянного мундштука и клал его рядом с остальными. Десять таких окурков уже аккуратно лежало друг возле дружки на тарелке, стоящей на маленьком садовом столике.

Было тихо, настолько тихо, насколько можно ожидать теплой ночью в начале лета в довольно большом городе. Еще какой-нибудь час, и по улицам начнут ходить разносчики газет с переделанными детскими колясками и приступят к работе дворники.

Холодный серый полумрак постепенно рассасывался, над крышами пяти– и шестиэтажных жилых домов появились первые нерешительные лучи утреннего солнца и начали заигрывать с телевизионными антеннами и круглыми трубочками, выступающими из широких кирпичных труб на крышах на противоположной стороне улицы. Потом свет упал на оцинкованное железо крыш, быстро передвинулся ниже и начал красться по желобам и побеленным кирпичным стенам с рядами окон. Большинство окон было закрыто опущенными шторами или жалюзи.

Мужчина на балконе перегнулся через перила и смотрел вниз на улицу. Она тянулась с севера на юг, была длинная и прямая, и мужчина видел ее отрезок длиной более двух километров. Когда-то это была величественная улица и город мог гордиться ею, однако с тех пор, как ее проложили и застроили, прошло уже сорок лет. Улице было ровно столько лет, сколько мужчине на балконе.

Прищурившись, мужчина различил вдали чью-то размытую фигуру. Наверное, полицейский. Впервые за несколько часов мужчина вошел в квартиру и прошел через комнату в кухню. Уже достаточно рассвело, так что ему не пришлось включать свет. Он вообще очень мало жег свет, даже зимой. Открыл буфет, достал оттуда эмалированный кофейник, налил в него полторы чашки воды, положил две ложечки крупно помолотого кофе, поставил кофейник на плиту, чиркнул спичкой и поджег газ. Потом провел кончиками пальцев по головке спички, чтобы убедиться, что она погасла, открыл дверцу шкафчика под раковиной и бросил обгоревшую спичку в бумажный пакет для мусора. Он подождал у плиты, пока закипит вода и сварится кофе, потом погасил конфорку под кофейником и, пока гуща отстаивалась, сходил в туалет. Он не слил воду, чтобы не разбудить соседей. Вернулся в кухню, осторожно налил кофе в чашку, из полупустой коробки на столе взял кусочек сахару, а из выдвижного ящика достал ложечку. Потом вынес чашку на балкон, поставил ее на лакированный деревянный столик и сел на складной стульчик.

Солнце уже стояло довольно высоко в небе и освещало фасады домов на противоположной стороне улицы, доставая до первого этажа. Мужчина вытащил из кармана табакерку, начал разминать окурки сигарет, пропуская крошки табака между пальцев в круглую жестяную коробочку, бумагу сминал в шарики величиной с горошину и складывал их на краю надтреснутой тарелки. Помешал кофе и принялся медленно пить.

Вдали снова взвыла сирена. Он встал и проводил взглядом машину скорой помощи, вой сирены усиливался, а потом быстро ослабел. Через минуту он уже видел лишь маленький белый прямоугольничек, который в верхнем конце улицы повернул налево и исчез у него из поля зрения. Он снова сел на складной стульчик и начал бесцельно перемешивать давно остывший кофе. Он сидел тихо и неподвижно и слушал, как вокруг него просыпается город, вначале нерешительно и нехотя.

Мужчина на балконе был среднего роста, нормального сложения, с обыкновенным лицом, большим носом и серо-голубыми глазами. На нем была белая рубашка без галстука, неглаженные коричневые габардиновые брюки, серые носки и черные полуботинки. Редеющие волосы он зачесывал назад.

Была половина шестого утра второго июня 1967 года. Город был Стокгольм.

Мужчина на балконе не чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Он вообще редко испытывал какие-нибудь чувства. Он думал о том, что через минуту пойдет на кухню и приготовит себе кашу из овсяных хлопьев.

Улица начинала оживать. Потоки автомобилей понемногу становились плотнее, и всякий раз, когда на перекрестке зажигался красный свет, вереница автомобилей перед светофором все удлинялась. Хлебный фургон разъяренно сигналил мотоциклисту, который, не оглядевшись по сторонам, выехал на его полосу. За ним резко затормозили еще два автомобиля.

Мужчина встал, облокотился на балконные перила и посмотрел на улицу. Мотоциклист испуганно стоял у тротуара и делал вид, что не слышит ругательств, которыми осыпал его водитель хлебного фургона.

Кое-где по тротуару торопилось несколько пешеходов. У бензозаправки под балконом собрались в дружеской беседе несколько женщин в светлых летних платьях, а под деревом неподалеку какой-то мужчина как раз прогуливал собаку. Он нетерпеливо дергал за поводок, но такса спокойно и безмятежно обнюхивала ствол.

Мужчина на балконе выпрямился, провел ладонью по редеющим волосам и засунул руки в карманы. Было без двадцати восемь, и солнце уже стояло высоко. Он посмотрел на небо; реактивный самолет чертил над крышами домов белую волнистую дугу. Потом он снова перевел взгляд на улицу и начал наблюдать за пожилой седовласой дамой в светло-синем плаще перед булочной прямо напротив. Она долго рылась в сумочке, наконец нашла ключ и отперла дверь. Он видел, как она вынимает ключ, вставляет его в замок изнутри и закрывает дверь за собой. За дверным стеклом была опущена белая штора с надписью «ЗАКРЫТО».

В тот момент, когда она закрыла дверь, распахнулась входная дверь дома по соседству с булочной и на солнышко вышла маленькая девочка. Мужчина на балконе отступил на шаг, вынул руки из карманов и остался неподвижно стоять. Его взгляд был прикован к девочке на улице.

Она выглядела лет на восемь или девять и держала в руке школьный портфель в красную клетку. На ней была синяя юбочка, полосатый джемпер и красный жакет с коротковатыми рукавами. Из-за черных деревянных башмаков ее тоненькие длинные ноги казались еще длиннее и тоньше. Она вышла из дома, повернула налево и, наклонив голову, медленно зашагала в школу.

Мужчина на балконе провожал ее глазами. Пройдя метров десять, она остановилась, приложила руку к груди и около минуты не двигалась с места. Девочка открыла портфель и начала в нем рыться, потом повернулась и так же медленно пошла обратно. Но через несколько секунд побежала и стремглав влетела в дом, даже не закрыв портфеля.

Мужчина на балконе замерев смотрел, как за ней закрывается дверь. Спустя несколько минут дверь снова отворилась и девочка вышла. Портфель она уже закрыла и шагала намного быстрее. Ее светлые волосы сзади были собраны в конский хвост, который подпрыгивал у нее на спине. Дойдя до конца квартала, она свернула за угол и исчезла.

Было без трех минут восемь. Мужчина повернулся, вошел в квартиру и направился в кухню. Напился воды, ополоснул стакан, поставил его вверх дном на сушилку возле раковины и снова пошел на балкон.

Он сел на складной стульчик и положил левую руку на перила. Закурив сигарету, он смотрел на улицу и пускал дым.

II

Электрические настенные часы показывали без пяти минут одиннадцать, а на календаре на письменном столе Гюнвальда Ларссона была пятница, второе июня 1967 года.

Мартин Бек заскочил сюда по пути, и то, что он оказался здесь именно в этот момент, было случайностью. Он только что вошел, поставил чемодан у двери, поздоровался и положил шляпу возле графина с водой на низкий металлический шкафчик. Потом взял с подноса стакан, налил в него воды, облокотился на шкафчик и собрался напиться. Мужчина за письменным столом кисло посмотрел на него и сказал:

– Тебя уже тоже прислали сюда? Чем мы провинились?

Мартин Бек напился и сказал:

– Ничем, насколько мне известно. Тебе не стоит волноваться. Я всего лишь пришел к Меландеру. Я кое о чем просил его. Где он?

– В туалете, как обычно.

Разговоры о странной способности Меландера непрерывно находиться в туалете были уже довольно затасканной остротой, однако несмотря на это – хотя в них была доля правды – Мартина Бека она раздражала.

Как обычно, свое раздражение он оставил при себе. Он спокойно и испытующе смотрел на мужчину за письменным столом, а потом сказал:

– Чем ты сейчас занимаешься?

– А чем, по-твоему? Естественно, этими грабежами. Вчера вечером в парке Ванадислунден произошел еще один.

– Я слышал.

– Ограбили пенсионера, который выгуливал собаку. Его ударили сзади. Сто сорок крон в кошельке. Сотрясение мозга. Он лежит в саббатсбергской больнице, ничего не видел и ничего не слышал.

Мартин Бек молчал.

– Уже восьмой случай за четырнадцать дней. В конце концов этот тип кого-нибудь убьет.

Мартин Бек допил воду и поставил стакан на шкафчик.

– Если его кто-нибудь очень быстро не схватит… – продолжил Гюнвальд Ларссон.

– Кто?

– Черт возьми, полиция, кто же еще. Мы. Наплевать, кто именно. Патрульные в штатском из девятого округа были там за четверть часа до того, как это произошло.

– А где они были, когда это произошло?

– Тогда они уже сидели в участке и пили кофе. И так каждый раз. Когда за каждым кустом в парке Ванадислунден сидит по полицейскому, это происходит в Ваза-парке, а когда по одному полицейскому сидит за каждым кустом и там, тогда это происходит у Совиного источника в лесу Лиль-Янскоген.

– А если и там за каждым кустом будет сидеть полицейский?

– Тогда демонстранты разгромят нам американский торговый центр и подожгут американское посольство. Это вовсе не повод для шуток, – отрезал Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек сказал, по-прежнему внимательно глядя на него:

– Я не шучу. Я всего лишь спрашиваю.

– Этот тип свое дело знает. Можно подумать, что у него в голове радар. Когда он идет на дело, вокруг и в помине нет ни одного полицейского.

Мартин Бек тер большим и указательным пальцем основание носа.

– Ты мог бы послать… – сказал он, но сидящий за столом сразу перебил его:

– Кого бы ты хотел, чтобы я послал? Полицейских собак? Чтобы эти бестии сожрали патруль, ведущий негласное наблюдение? Тот, кого там вчера вечером ограбили, в конце концов сам был с собакой и она вовсе не помогла ему.

– Что это была за собака?

– Откуда мне знать? Я что, должен допрашивать собаку? Должен приказать привести ее и загнать в туалет, чтобы Меландер мог ее допросить? – сказал Гюнвальд Ларссон совершенно серьезным тоном. Он хлопнул по столу ладонью и, делая ударение на каждом слове, заявил: – У нас здесь по парку бегает сумасшедший и нападает на людей, а ты мне начинаешь говорить о собаках.

– Но я ведь не…

Гюнвальд Ларссон мгновенно перебил его:

Кроме того, я уже один раз сказал тебе, что этот тип свое дело знает. Он нападает только на беззащитных людей, старичков, старушек и детей. И всегда сзади. На прошлой неделе кто-то сказал… погоди-ка, как же это было? Ах да, что он подкрался из-за куста, как пантера.

– Есть только один выход, – спокойно сказал Мартин Бек.

– Какой?

– Ты должен отправиться туда сам. Переодевшись беззащитным.

Мужчина за письменным столом повернул голову и окинул его яростным взглядом.

Гюнвальд Ларссон имел рост один метр девяносто два сантиметра и весил девяносто восемь килограммов. У него были плечи, как у штангиста-профессионала, и огромные руки, заросшие жесткими светлыми волосами. У него были светлые зачесанные назад волосы и светло-синие недовольные глаза.

Колльберг обычно дополнял это описание и говорил, что вид у него такой, словно он едет на мопеде.

В настоящую минуту светло-синие глаза устремляли на Мартина Бека невероятно критический взгляд.

Мартин Бек пожал плечами и сказал:

– Честно говоря…

Гюнвальд Ларссон мгновенно перебил его:

– Честно говоря, я действительно не понимаю, что в этом смешного. Я здесь по уши влез в отвратительнейшую серию ограблений, с какой никогда не сталкивался, а ты начинаешь мне излагать шуточки о собаках и Бог знает еще о чем.

Мартин Бек понял, что мужчина за столом в данную минуту – очевидно, вовсе не нарочно – уже почти достиг того, что мало кому удавалось, другими словами, разозлил его, Мартина Бека, до такой степени, что он вот-вот перестанет владеть собой. И хотя вся ситуация была совершенно понятна, он не смог удержаться, чтобы не поднять руку и не сказать:

– Ну, наверное, уже довольно!

К счастью именно в этот момент через боковую дверь, ведущую в соседний кабинет, вошел Меландер. У него были закатаны рукава, в зубах он сжимал трубку, а в руке держал открытый телефонный справочник.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – откликнулся Мартин Бек.

– Я вспомнил это имя, как только ты положил телефонную трубку, – сказал Меландер. – Арвин Ларссон. Я также нашел его в телефонном справочнике. Однако звонить смысла нет. Дело в том, что в апреле он умер. Апоплексический удар. Но бизнесом он занимался до самой последней минуты. У него был магазин по торговле подержанными вещами в Сёдермальме. Теперь магазин уже закрыт.

Мартин Бек взял телефонный справочник, заглянул в него и кивнул. Меландер вытащил из кармана спички и начал ритуал раскуривания трубки. Мартин Бек сделал два шага к столу и положил на него телефонный справочник. Потом снова отступил к низкому металлическому шкафчику.

– Что это у вас за дела? – подозрительно спросил Гюнвальд Ларссон.

– Ничего особенного, – сказал Меландер. – Мартин забыл, как звали одного перекупщика, которого двенадцать лет назад мы пытались засадить в тюрьму.

– И вам это удалось?

– Нет, – сказал Меландер.

– И тем не менее ты помнишь об этом?

– Да.

Гюнвальд Ларссон придвинул к себе телефонный справочник, полистал его и сказал:

– Не пойму, хоть убей, как кто-то может помнить двенадцать лет человека по фамилии Ларссон.

– Это вовсе не трудно, – с важным видом сказал Меландер.

Зазвонил телефон.

– Первый отдел слушает. Простите? Не понял… Что?.. Детектив ли я? Это старший криминальный ассистент Ларссон, первый отдел. Простите? Будьте добры, назовите фамилию еще раз.

Гюнвальд Ларссон вытащил из нагрудного кармана шариковую авторучку и нацарапал одно слово. Ручку он продолжал держать наготове.

– И что же вам угодно?.. Простите? Не понял… Что? Что?.. Какой морж?.. Морж на балконе?.. Ах, мужчина?.. Так значит, у вас на балконе какой-то мужчина?

Гюнвальд Ларссон отодвинул в сторону телефонный справочник и придвинул к себе блокнот. Написал несколько слов на бумаге.

– Да, да, я вас слушаю. Как он выглядит? Да, слышу. Редкие волосы, зачесанные назад. Большой нос. Понятно. Белая рубашка. Среднего роста, да. Коричневые брюки. Расстегнуто что? Ага, рубашка. Светло-синие глаза.

– Момент, фру, подождите секундочку. Кое-что не совсем понятно. Так значит, он стоит на своем собственном балконе?

Гюнвальд Ларссон посмотрел на Меландера, перевел взгляд на Мартина Бека и пожал плечами. Он принялся ковырять в ухе шариковой ручкой и при этом продолжал слушать другим ухом.

– Не сердитесь, фру, но ведь этот человек стоит на своем собственном балконе. И он вас каким-то образом беспокоит? – Ага. Не беспокоит. Простите? На противоположной стороне улицы? На своем собственном балконе?

– А как вы можете знать, что у него светло-синие глаза? Это, должно быть, какая-то очень узкая улица. Что? Что вы говорите?.. Момент, милая фру, подумайте сами. Этот мужчина всего лишь позволил себе стоять на своем собственном балконе. А что он еще делает? Смотрит вниз на улицу? А что происходит внизу на улице?.. Ничего? Что вы говорите? Автомобили? Там играют дети?.. И ночью? Дети там играют и ночью?.. Нет, не играют. Ага, он стоит на этом балконе и ночью. И что, по-вашему, я должен делать? Напустить на него полицейских собак?.. Послушайте, фру, у нас нет закона, который запрещал бы людям стоять на собственном балконе… Хотите заявить о подглядывании? Господи, милая фру, если бы нам каждый раз заявляли о таком подглядывании, нам пришлось бы приставить к каждому гражданину трех полицейских. Благодарен? Мы должны быть благодарны?..

– Грубый? Я грубый? Но послушайте, это уже…

Гюнвальд Ларссон замолчал и остался сидеть, держа трубку в десяти сантиметрах от уха.

– Она бросила трубку, – изумленно сказал он.

Спустя три секунды он сам швырнул трубку и сказал:

– Да пошла ты к черту, глупая баба!

Он вырвал из блокнота лист, на котором делал пометки и тщательно вытер ушную серу с шариковой ручки.

– Люди – сумасшедшие, – заявил он. – Что удивительного в том, что человек ничего не делает? Не понимаю, почему такой телефонный разговор не разъединяют на центральном пульте. Нам следовало бы завести себе какую-нибудь прямую линию с сумасшедшим домом.

– К таким вещам тебе следует привыкнуть, – сказал Меландер.

Он невозмутимо взял свой телефонный справочник, закрыл его и вернулся к себе в соседний кабинет.

Гюнвальд Ларссон закончил вытирать авторучку, смял лист бумаги и выбросил его в корзину. Кисло посмотрел на чемодан у двери и сказал:

– Всё в разъездах, всё в разъездах?

– Я всего лишь еду на несколько дней в Муталу, – сказал Мартин Бек. – Мне нужно выяснить там одно дело.

– Гм.

– Я буду отсутствовать максимум неделю. Но Колльберг сегодня уже возвращается. Он завтра приступит к работе. Так что можешь быть совершенно спокоен.

– Я и так совершенно спокоен.

– Если же говорить об этих грабежах…

– Ну?

– Да так, ничего.

– Если он сделает это еще дважды, мы его схватим, – заявил Меландер из соседнего кабинета.

– Несомненно, – сказал Мартин Бек. – Ну, пока.

– Пока, – сказал Гюнвальд Ларссон.

III

Мартин Бек приехал на Центральный вокзал за девятнадцать минут до отправления поезда и оставшееся время использовал для того, чтобы дважды позвонить.

Вначале домой.

– Ты еще не уехал? – спросила его жена. Он пропустил мимо ушей этот риторический вопрос и сказал:

– Я остановлюсь в гостинице «Палас». Говорю тебе, чтобы ты об этом знала.

– Надолго уезжаешь?

– На неделю.

– Откуда ты можешь знать это с такой точностью?

Вопрос был не в бровь, а в глаз. Что ж, она вовсе не глупа, подумал Мартин Бек и сказал:

– Передай привет детям.

Он немного подумал и потом добавил:

– И будь осторожна.

– Спасибо, – холодно ответила она.

Он повесил трубку и вытащил из кармана брюк еще одну монетку. У телефонных кабин была очередь, и люди у него за спиной устремили на него ненавидящие и подозрительные взгляды, когда он опустил в автомат монету и набрал номер управления полиции в Сёдермальме. Прошло несколько минут, прежде чем нашли Колльберга и позвали к телефону.

– Привет, я только хотел удостовериться, действительно ли ты уже вернулся.

– Трогательная забота, – сказал Колльберг. – Ты еще не уехал?

– Как там дела у Гюн?

– Хорошо. Разве что выглядит, как телефонная будка.

Гюн была жена Колльберга, и в конце августа или начале сентября она ждала ребенка.

– Через неделю я вернусь.

– Это я уже понял. Кроме того, я уже не буду работать здесь, когда ты приедешь.

Наступила короткая пауза, потом Колльберг сказал:

– Какие, собственно, дела у тебя в Мутале?

– Я еду из-за этого старика…

– Какого старика?

– Который торговал макулатурой и металлоломом. Вчера ночью он сгорел, ты еще не…

– Знаю, я прочел об этом в газетах. Ну, и зачем же тебе туда ехать?

– Ну, поеду посмотрю, что и как.

– У них что же, такие пустые головы, что они самостоятельно не могут разобраться даже с простым пожаром?

– Этого я не знаю, они просто попросили…

– Послушай, – оборвал его Колльберг. – Рассказывай об этом своей жене, может, она и клюнет на эту удочку, но я – нет. Я случайно слишком хорошо знаю, о чем попросили и кого попросили. Кто теперь шеф криминальной полиции в Мутале, а?

– Ольберг, но…

– Вот именно. И кроме того, мне случайно известно, что на следующей неделе ты берешь пять дней отпуска. Значит, ты едешь в Муталу, чтобы иметь возможность посидеть с Ольбергом в городской гостинице и выпить. Что скажешь?

– Это тоже, но…

– В таком случае, хорошо развлекайся, – любезно сказал Колльберг. – И будь осторожен.

– Спасибо.

Мартин Бек повесил трубку, и мужчина, стоящий за ним, полез в кабину, грубо толкнув его. Он пожал плечами и пошел в зал ожидания.

Колльберг отчасти был прав, что в принципе не играло никакой роли, но, тем не менее, Мартин Бек разозлился, что тот так быстро и легко раскусил его. Он и Колльберг познакомились с Ольбергом при расследовании одного убийства три года назад. Это было трудное дело, оно тянулось очень долго, и за это время они крепко подружились. Но вообще-то Ольберг нехотя обращался за помощью в главное управление, и, кроме того, ему никогда не пришло бы в голову уделять такому делу больше половины одного рабочего дня.

Судя по вокзальным часам, оба телефонных разговора длились ровно четыре минуты, так что до отъезда оставалось еще четверть часа. В зале ожидания, как всегда, было полным-полно народу, множество самых разных людей.

Он стоял там с чемоданом в руке, высокий мужчина с худощавым лицом, высоким лбом и упрямым подбородком, и ему было во всех отношениях неприятно. Бóльшая часть людей, которые на него смотрели, думали, что это какой-то неотесанный провинциал, которого только что захватил водоворот жизни столичного города.

– Ну так как, приятель? – услышал он хрипловатый голос.

Мартин Бек обернулся и посмотрел на человека, который к нему обратился. Это была девочка лет четырнадцати с растрепанными светлыми волосами, в коротеньком батистовом платьице. Она была босая и очень грязная, примерно такого же возраста, как его собственная дочь, и такая же развитая. В правой руке она держала полоску из четырех фотографий, которую сунула ему под самый нос.

Нетрудно было догадаться, откуда взялись эти фотографии. Девочка зашла в автомат для паспортных фотографий в подземном переходе вокзала, встала на колени на стульчик, задрала платье до подмышек и опустила в автомат четыре кроны мелочью.

Затворы фотоавтоматов располагались приблизительно на высоте колен, но в данном случае это явно не соответствовало действительности. Он смотрел на фотографии, и ему пришла в голову мысль, что теперь дети, очевидно, созревают быстрее. Кроме того, они не морочат себе голову нижним бельем. С технической точки зрения результат, впрочем, был неплохой.

– Двадцать пять крон, – сказал ребенок.

Мартин Бек раздраженно огляделся по сторонам и в противоположном конце зала увидел двух полицейских в униформе. Он подошел к ним. Один из них узнал его и отдал ему честь.

– Вы что, не в состоянии присмотреть здесь даже за детьми? – в бешенстве произнес Мартин Бек.

– Мы делаем все, что в наших силах, герр комиссар.

Ему ответил тот полицейский, который до этого отдал ему честь, совсем молодой мужчина с синими глазами и тщательно ухоженными светлыми усами и бородой.

Мартин Бек ничего не сказал, повернулся и пошел к застекленной двери на перрон. Девочка в батистовом платье стояла в сторонке и украдкой поглядывала на фотографию, словно опасалась, все ли в порядке у нее с анатомией.

Раньше или позже наверняка найдется какой-нибудь балбес, который купит у нее эти фотографии. Девочка отправится на Марияторгет или Хёторгет и на вырученные деньги купит таблетки прелюдина или марихуану. Или ЛСД.

Полицейский, узнавший его, был с усами и бородой. Двадцать четыре года назад, когда он сам начинал простым патрульным, полицейские не ходили с усами и бородой. И почему другой полицейский, без усов, не отдал ему честь? Потому что не узнал его? Двадцать четыре года назад полицейский отдавал честь любому, кто к нему обращался, даже если это и не был комиссар криминальной полиции. А может, его подводит память?

Тогда четырнадцатилетние девочки не фотографировались голые в автоматах и не пытались продать эти фотографии комиссарам криминальной полиции, чтобы заработать деньги на наркотики.

Кроме того, ему не нравилось новое звание, которое он получил к Новому году. Ему также не нравился его новый кабинет в управлении на Вестберга-Алле в шумном промышленном районе. А еще ему не нравилась его подозрительная жена и то, что такой человек, как Гюнвальд Ларссон, вообще смог стать старшим ассистентом криминальной полиции.

Мартин Бек сидел у окна в купе первого класса, и все эти мысли мелькали у него в голове.

Поезд выехал с вокзала, миновал ратушу и, до того как он нырнул в туннель в южном направлении, Мартин Бек успел еще заметить пароход «Мариефред», одно из последних судов этого типа в Швеции, и здание издательства Норстедта. Когда они вынырнули из темноты, он увидел перед собой свежую зелень парка Тантолунден, который для него скоро должен был превратиться в кошмар, и спустя минуту колеса вагона уже грохотали по железнодорожному мосту.

Когда они остановились в Сёдертелье, у него уже улучшилось настроение и у разносчика с металлической тележкой, которые в большинстве скорых поездов заменили нормальные вагоны-рестораны, он купил бутылку минеральной воды и черствый бутерброд с сыром.

IV

– Ну, – сказал Ольберг, – приблизительно так это и было. Ночь была довольно холодная, и он поставил у кровати старомодный электрический камин. Потом старик раскрылся, одеяло упало на камин и загорелось.

Мартин Бек кивнул.

– Это выглядит вполне правдоподобно, – продолжил Ольберг. – Заключение экспертов было готово сегодня утром. Я пытался тебе позвонить, но ты уже уехал.

Они стояли на пожарище в Буренсхульте. Между деревьев кое-где проглядывало озеро и шлюз, у которого три года назад они нашли в воде мертвую женщину. От сгоревшего дома остались, в принципе, только фундамент и труба. Пожарникам удалось спасти только маленький сарайчик неподалеку.

– Он хранил там какой-то краденый товар, – сказал Ольберг. – Старый Ларссон все же был перекупщиком. Он уже однажды сидел, так что меня это не удивляет. Мы собираемся разослать список обнаруженных здесь вещей.

Мартин Бек снова кивнул. Через минуту он произнес:

– Я проверил, как там было дело с его стокгольмским братом. Он умер в прошлом году весной. Тоже был перекупщиком.

– Наверное, это у них семейное, – заметил Ольберг.

– Тот, стокгольмский, никогда не сидел, но Меландер его запомнил.

– Меландер, ну как же, – сказал Ольберг. – Это тот, у которого феноменальная память, да? Но вы ведь уже не работаете вместе.

– Только иногда. Он теперь работает в управлении на Кунгсхольмсгатан. Кстати, Колльберг тоже, с сегодняшнего дня. Нас всех рассортировали.

Они повернулись к пожарищу спиной и молча пошли к автомобилю.

Спустя четверть часа Ольберг затормозил перед управлением полиции. Это было низкое желтое кирпичное здание на углу Престгатан и Кунгсгатан, прямо на центральной площади со статуей Балтазара фон Платена.[31]

Ольберг покосился на Мартина Бека и сказал:

– Раз уж ты приехал и у тебя есть несколько свободных дней, ты ведь мог бы остаться здесь на денек-другой, разве не так?

Мартин Бек кивнул.

– Мы можем покататься на катере, – предложил Ольберг.

Они поужинали в городской гостинице исключительным лососем из озера Веттерн. И немного выпили.

В субботу покатались на катере. В воскресенье тоже. В понедельник Мартин Бек одолжил катер. Во вторник снова. В среду он поехал в Вадстену посмотреть на замок.

В Мутале Мартин Бек жил в современной и комфортабельной гостинице. Ему было хорошо с Ольбергом. Он прочел роман Курта Саломонссона «Обман». Чувствовал он себя превосходно.

Он заслужил отдых. Зимой он все время торопился, о весне даже и говорить не стоит. По крайней мере, у него еще оставалась надежда на спокойное лето.

V

Против плохой погоды грабитель ничего не имел. Дождь начался сразу после обеда, сначала моросил, потом стал сильнее, а около семи прекратился. Однако облака нависали низко, небо оставалось свинцово-серым и было видно, что через минуту дождь начнется снова. Было девять часов, и под кронами деревьев тихо расползались сумерки. Оставалось еще немного времени до того, как на улицах зажгутся фонари.

Грабитель снял пластиковый дождевик и положил его возле себя на скамейку. На нем были теннисные туфли, брюки цвета хаки и красивый серый дралоновый[32] свитер с монограммой на кармашке. На шее небрежно повязан большой красный платок. Уже больше часа грабитель находился в парке или в непосредственной близости от него. За это время он видел в парке около десяти человек и всех их внимательно осмотрел и оценил. В двух случаях он изучал их с особенным интересом, и в обоих случаях это были пары, а не один человек. Первой парой были юноша и девушка. Оба были младше него, девушка в босоножках и коротеньком летнем платье с черно-белым узором, на юноше был элегантный синий блейзер и светло-серые брюки. Они уединились на самой темной дорожке в наиболее удаленной части парка. Там они остановились и начали обниматься, девушка прислонилась спиной к дереву. Через несколько секунд юноша засунул руку ей под юбку. Она мгновенно сказала: «О Боже, а если кто-нибудь сейчас придет?» Она сказала это совершенно автоматически, потому что тут же снова закрыла глаза и ногтями левой руки царапала аккуратно подстриженный затылок гоноши. Что было дальше, грабитель не видел, хотя стоял так близко от них, что заметил даже белые кружевные трусики.

Он прошел по траве вслед за парочкой неслышными шагами, а потом скорчился за кустом не далее чем в десяти метрах от них. Тщательно взвешивал все «за» и «против». Нападение на них вполне соответствовало его чувству юмора, однако, с другой стороны, у девушки не было даже сумочки и ему вряд ли удалось бы помешать ей закричать, что, несомненно, значительно усложнило бы его задачу. А парень оказался более высоким и широкоплечим, чем ему показалось вначале, и, кроме того, неизвестно, есть ли у этого парня вообще что-нибудь в бумажнике. Аргументы против нападения пересилили, и он ушел так же тихо, как и пришел. Подглядывать грабитель не стал: ему предстояли дела поважнее, а, кроме того, там не так уж и много было видно. Через несколько минут он увидел, как они оба уходят из парка, теперь уже на надлежащей дистанции друг от друга. Они пересекли улицу и вошли в жилой дом, фасад которого свидетельствовал о солидной буржуазной добродетели и строгой морали. В дверях девушка поправила трусики и бюстгальтер и, облизнув палец, провела им по бровям. Юноша причесался.

Была половина девятого, когда внимание грабителя привлекала еще одна пара. Перед скобяной лавкой на углу остановился красный «вольво». Впереди сидели двое мужчин. Один вышел из автомобиля и скрылся в парке. Он был без головного убора, в бежевом плаще. Через несколько минут вышел и другой и направился в парк по другой дорожке. На нем был твидовый пиджак, на голове кепка, плаща у него не было. Через четверть часа оба с разницей в несколько минут, каждый с другой стороны, вернулись к автомобилю. Грабитель стоял, повернувшись к ним спиной, и внимательно смотрел в витрину скобяной лавки, так что отчетливо слышал каждое слово.

– Ну?

– Ничего.

– И что теперь?

– Лес Лиль-Янскоген?

– В такую погоду?

– Да.

– Ну, хорошо. А потом сделаем перерыв.

– Хорошо.

Они захлопнули дверцы и уехали.

Время приближалось к девяти, он сидел на скамейке и ждал.

Он заметил ее, едва она вошла в парк, и мгновенно понял, куда она пойдет. Это была толстая женщина среднего возраста, в плаще, с зонтиком и большой сумкой. Она выглядела многообещающе. Наверное, продавщица из какого-нибудь киоска. Он встал, надел плащ, пересек газон и присел на корточки за кустом. Она медленно и спокойно приближалась по дорожке, уже была почти перед ним – в пяти, возможно, десяти секундах ходьбы. Левой рукой он натянул платок на лицо до самых глаз и одновременно надел кастет на пальцы правой руки. Он находился уже менее чем в четырех метрах от нее. По мокрой траве он передвигался быстро и почти неслышно.

Уже скоро. Грабитель находился приблизительно в метре от нее, когда она обернулась, обнаружила его, открыла рот и хотела закричать. Он, не раздумывая, изо всех сил ударил ее в губы. Женщина уронила зонтик и опустилась на колени, но двумя руками по-прежнему сжимала сумку, словно это был грудной ребенок, которого она хочет защитить.

Он ударил ее еще раз, на этот раз в нос. Она упала на спину, поджав под себя ноги. Не раздалось ни единого звука. Из нее обильно текла кровь, и, казалось, она без сознания, однако, несмотря на это, мужчина взял с дорожки горсть песка и сыпанул ей в глаза. В тот момент, когда он вырвал у нее сумку, ее голова упала набок, нижняя челюсть отвисла и у женщины началась рвота.

Кошелек, портмоне для мелочи, наручные часы. Он выбрал ее не зря.

Грабитель вышел из парка. Словно она держала грудного ребенка, подумал он. Каким прекрасным, порядочным и чистым это могло быть. Чертова баба.

Через четверть часа он уже был дома. Была половина десятого вечера, девятое июня, пятница. Через двадцать минут начался дождь.

VI

Дождь шел всю ночь, но в субботу утром снова появилось солнце и лишь время от времени пряталось за пушистыми белыми облачками, которые медленно плыли по ясному голубому небу. Было десятое июня, начинались время летних отпусков, и уже в пятницу вечером из города выезжали длинные вереницы автомобилей, направляющиеся в загородные домики, купальни и кемпинги. В городе, однако, оставалось еще много людей, и они в эти субботу и воскресенье, когда поначалу погода казалась очень неустойчивой, должны будут примириться с суррогатом природы, который предлагают городские парки и плавательные бассейны.

Была четверть десятого, и у кассы Ванадисского плавательного бассейна уже стояла очередь. Со Свеавеген к холму, где находился бассейн, валили толпы стокгольмцев, жаждущих солнца и стремящихся к воде.

Фрсйгатан переходили на красный свет две довольно дряхлые мужские фигуры. На одном из мужчин были джинсы и свитер, на другом – черные брюки и коричневый пиджачок, подозрительно вздувшийся на левой стороне груди. Они шли медленно и покрасневшими глазами щурились на солнце. Мужчина с объемистым предметом в нагрудном кармане споткнулся и едва не врезался в велосипедиста, моложавого джентльмена лет шестидесяти, в светло-сером спортивном костюме, с мокрыми плавками на багажнике. Велосипедист зашатался, и ему пришлось в конце концов остановиться и поставить ногу на землю.

– Дурак! – крикнул он и снова нажал на педали.

– Лысый старикашка! – сказал мужчина в пиджачке. – Спесивый интеллигентишка. Он ведь мог меня переехать. Мог сбить меня, и я бы, не дай Бог, раскокал бутылку.

Он с оскорбленным видом остановился на тротуаре и при одной лишь мысли о том, как близок он был к ужасной катастрофе, вздрогнул и полез в нагрудный карман.

– Думаешь, он заплатил бы нам за эту бутылку? – продолжил он. – Куда там, ни за что. Наверняка лопает ветчину в роскошной вилле, а в подвале у него штабеля шампанского, но заплатить за одну несчастную бутылку, которую он раскокал бедному человеку, ну уж нет, такому мерзавцу это даже и в голову не придет. Капиталистическая свинья!

– Так он ведь не разбил бутылку, – спокойно возразил другой.

Этот, другой, собутыльник был намного моложе. Он взял своего негодующего приятеля за руку и осторожно направил его в сторону парка. Они медленно подошли к подножию холма, однако не направились к плавательному бассейну, как все остальные, а прошли мимо входа и свернули на узкую дорожку, ведущую от кирхи Святого Стефана на вершину холма. Они с трудом, пыхтя, карабкались по крутому склону, и приблизительно на полпути младший сказал:

– Иногда в траве за водонапорной башней я нахожу деньги. Наверное, иногда там кто-то играет в покер по вечерам. Может, нам удастся насобирать еще на одну бутылку до того, как закроются магазины…

Была суббота, а государственные магазины, торгующие спиртным, закрываются в субботу в час дня.

– Ага, еще чего. Вчера шел дождь.

– Ага, – вздохнул младший.

Дорожка вела вдоль ограды бассейна, и с другой стороны толпились раздетые люди. Одни загорели дочерна, другие казались настоящими неграми, но большинство было цвета сыра после долгой зимы, во время которой они не провели даже одной-единственной недели на Канарских островах.

– Эй, погоди, – сказал младший. – Давай поглядим на девиц.

Старший продолжил идти дальше и бросил через плечо:

– На фиг они тебе сдались. Идем, у меня жажда, как у верблюда.

Они потащились дальше – к водонапорной башне в самом высоком месте парка, а когда обошли это мрачное строение, то с облегчением вздохнули, увидев, что пространство за башней принадлежит им и только им. Старший опустился на траву, вытащил бутылку из кармана и начал отвинчивать пробку. Младший прошел немного дальше к склону и красному забору перед ними. Он сказал:

– Эй, Йоке, давай лучше сядем здесь. На тот случай, если кто-нибудь придет.

Йоке засопел, с трудом встал и с бутылкой в руке потащился за младшим; тот уже тем временем спускался но склону.

– Здесь классно, – сказал он, – возле этих кустов…

Внезапно он замолчал и наклонился.

– Боже мой! – хрипло прошептал он.

Йоке заглянул ему через плечо, увидел девочку на земле, отвернулся и начал блевать.

Она лежала под кустом, ветки наполовину закрывали нижнюю часть тела, а вытянутые ноги лежали на мокром песке. Лицо посиневшее, повернуто в сторону, рот открыт. Согнутую правую руку она закинула за голову, а левую руку вытянула вдоль туловища и повернула ладонью вверх.

Не очень длинные светлые волосы закрывали ей лицо. Она была босиком, в юбочке и хлопчатобумажной блузочке в поперечную полоску, которая выбилась из юбочки, так что был виден животик.

Ей было лет девять.

И не оставалось ни малейших сомнений в том, что она мертва.

Без пяти минут десять Йоке и его приятель вошли в управление полиции девятого округа на Сурбрунгатан. Несвязно и испуганно они выдавливали из себя то, что видели в Ванадислундене, а дежурный, старший полицейский ассистент Гранлунд, терпеливо слушал. Спустя десять минут Гранлунд с четырьмя полицейскими уже был на месте.

Не более двенадцати часов назад двое из четырех полицейских были недалеко отсюда, в месте, где произошел очередной грабеж из серии нераскрытых преступлений. Поскольку между нападением и тем моментом, когда об этом заявили в полицию, прошел почти целый час, все исходили из того, что грабитель давно успел укрыться в безопасном месте. Как следствие, не произвели подробный осмотр окрестностей и теперь не могли с уверенностью сказать, лежал ли уже там в это время трупик ребенка или нет.

Все пятеро полицейских констатировали, что девочка мертва и, очевидно, – насколько они как неспециалисты сумели определить – она умерла в результате удушения; следовательно, вероятнее всего, девочка была убита. Больше ничего в этот момент они сказать не могли.

Теперь они ждали людей из криминальной полиции и экспертов, и их главная забота состояла в том, чтобы отгонять любопытных и зевак.

Гранлунд осмотрел место преступления и подумал, что криминалистам будет нелегко. После того, как труп оказался здесь, шел долгий и сильный дождь. Но зато он догадывался, кто эта девочка, и оттого, что знает это, не испытывал ни малейшей радости.

Дело в том, что вчера вечером в одиннадцать часов в управление полиции обратилась испуганная мать и потребовала, чтобы полиция нашла ее дочь. Девочке восемь с половиной лет. Около семи она ушла на улицу играть, и с тех пор ее никто не видел. Из девятого округа немедленно сообщили в криминальную полицию, и все патрули получили подробное описание девочки. Полиция проверила отделения скорой помощи во всех больницах города.

К сожалению, описание совпадало даже чересчур.

Насколько Гранлунд знал, пропавшую девочку никто не нашел. Кроме того, она жила на Свеавеген недалеко от Ванадислундена. Так что никаких сомнений не было.

Он думал о родителях девочки, представлял себе, как они сидят дома и тревожно ждут, и тихонько молил Бога, чтобы тем, кому придется сообщить им правду, был не он.

Когда наконец приехали люди из криминальной полиции, Гранлунду казалось, что он уже целую вечность стоит на солнцепеке возле мертвого детского тельца.

Как только эксперты начали работать, он ушел. Вернулся в управление девятого округа. Мертвая девочка по-прежнему была у него перед глазами.

VII

Когда Колльберг и Рённ приехали на место преступления в Ванадислундене, все пространство вокруг водонапорной башни уже было наглухо перекрыто. Фотограф закончил работу, а врач как раз проводил первый беглый осмотр трупа.

Земля была все еще влажной, единственные видимые следы возле трупа были свежими и, очевидно, принадлежали тем мужчинам, которые его обнаружили. Деревянные башмачки девочки валялись на склоне неподалеку, возле красного деревянного забора.

Когда врач закончил осмотр, Колльберг подошел к нему и сказал:

– Ну?

– Задушена, – ответил врач. – Нельзя исключить и другую форму насилия. Он пожал плечами.

– Когда?

– Очевидно, вчера вечером. Надо выяснить, когда она ела последний раз и что…

– Да, я знаю. Как ты думаешь, это произошло здесь?

– Не вижу ничего, что бы этому противоречило, – ответил врач.

– Да, – кивнул Колльберг. – Черт возьми, тогда, должно быть, лило как из ведра.

– Гм, – произнес врач и пошел к своему автомобилю.

Колльберг оставался там еще около получаса, а потом поехал на патрульной машине девятого округа в управление на Сурбрунгатан.

Комиссар сидел за письменным столом и изучал какое-то дело, когда к нему вошел Колльберг. Он поздоровался, отложил бумаги в сторону и показал на стул. Колльберг сел и сказал:

– Мерзкое дело.

– Да, – сказал комиссар. – Нашли что-нибудь?

– Насколько мне известно, пока ничего. Все смыл этот дождь.

– Когда, по-твоему, это произошло? Вчера вечером там было ограбление. Я как раз читал рапорт о нем.

Ну, этого я не знаю, – сказал Колльберг. – Очевидно, время смерти мы установим, когда сможем ее увезти.

– Думаешь, это мог сделать один и тот же человек? Может, девочка случайно что-то увидела или нечто в таком роде?

– Если она изнасилована, то это вряд ли сделал тот же самый человек. Грабитель, да еще к тому же сексуальный маньяк-убийца, это уже чересчур для одного человека, – неуверенно сказал Колльберг.

– Изнасилована? Это тебе сказал врач?

– Он не исключил такой возможности.

Колльберг вздохнул и потер подбородок.

– Те парни, которые везли меня сюда, сказали, что вы знаете, кто она, – пробормотал он.

– Да, – подтвердил комиссар, – похоже на то. Минуту назад здесь был Гранлунд, он опознал ее по фотографии, которую нам вчера принесла сюда ее мать.

Комиссар открыл папку и протянул Колльбергу любительский снимок. На фотографии стояла девочка, которая теперь лежала мертвая в Ванадислундене, она прислонилась к дереву и смеялась, щурясь на солнышко. Колльберг кивнул и возвратил снимок.

– Ее родители знают, что…

– Нет, – сказал комиссар.

Он вырвал из блокнота на столе верхний лист и протянул его Колльбергу.

– Фру Карин Карлсон, Свеавеген, 83, – вслух прочел Колльберг.

– Ее звали Ева, – сказал комиссар. – Лучше всего, если туда кто-нибудь… если ты туда зайдешь. Прямо сейчас. До того, как они узнают это из других источников, что было бы еще хуже.

– И без того уже достаточно плохо, – вздохнул Колльберг.

Комиссар серьезно посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Вообще-то я думал, что это твой округ, – сказал Колльберг, но тут же встал и добавил: – Ну, хорошо, хорошо, я уже иду. Кто-то ведь должен это сделать.

В дверях он обернулся и сказал:

– Меня вовсе не удивляет, что у нас в полиции не хватает людей. Надо быть чокнутым, чтобы решить поступить на службу в полицию.

Автомобиль он оставил возле кирхи Святого Стефана, поэтому решил пойти пешком на Свеавеген. Кроме того, ему все-таки нужно было время, чтобы собраться с силами, прежде чем встретиться с ее родителями.

Светило солнце, и после ночного дождя не осталось никаких следов. Колльбергу стало нехорошо при мысли о, мягко говоря, удручающем задании, которое ему предстояло выполнить. Ему не впервые приходилось выполнять подобную миссию, но когда дело касалось ребенка, он страдал еще больше чем всегда. Если бы здесь был Мартин, думал он, у Мартина такие вещи получаются намного лучше, чем у меня. Однако потом он вспомнил, как подавленно выглядит Мартин в ситуациях такого рода, и подумал: что ж, это для каждого одинаково тяжело.

Дом, в котором жила девочка, стоял чуть наискосок от Ванадислундена в квартале между Сурбрунгатан и Фрейгатан. Лифт не работал, и ему пришлось подниматься на пятый этаж пешком. Прежде чем позвонить, он минуту постоял, чтобы отдышаться.

Женщина открыла почти мгновенно. На ней было коричневое хлопчатобумажное платье-халат и босоножки. Светлые волосы растрепаны и взъерошены, словно она непрерывно теребила их руками. Когда она увидела Колльберга, на ее лице замелькали разочарование, надежда и страх.

Колльберг предъявил ей служебное удостоверение, и женщина посмотрела на него полным отчаяния вопросительным взглядом.

– Вы позволите войти?

Женщина придержала дверь и отступила в сторону.

– Вы не нашли ее? – спросила она.

Колльберг не ответил и прошел в квартиру. Квартира, очевидно, была двухкомнатная. В одной комнате стояла кровать, книжный шкаф, телевизор, комод и два кресла у низкого столика из темного дерева. Кровать была застелена. Очевидно, ночью на ней никто не спал. На синем покрывале лежал открытый чемодан, а возле него – приготовленные стопки аккуратно сложенного белья и одежды. На крышке чемодана висело несколько свежевыглаженных платьиц. Дверь в другую комнату была открыта, и он заметил там темный книжный шкаф с книгами и игрушками. На книжном шкафу восседал белый медвежонок.

– Может быть, мы присядем? – предложил Колльберг и сел в кресло.

Женщина осталась стоять и спросила:

– Что случилось? Вы нашли ее?

Колльберг увидел ужас в ее глазах и попытался вести себя абсолютно спокойно.

– Да, – сказал он. – Фру Карлсон, пожалуйста, сядьте. Где ваш муж?

Она села в кресло напротив Колльберга и ответила:

– У меня нет мужа. Мы в разводе. Где Ева? Что случилось?

– Фру Карлсон, – произнес Колльберг, – мне ужасно жаль, что я должен вам это сказать, но ваша дочь мертва.

Женщина пристально смотрела на него.

– Нет, – почти беззвучно сказала она. – Нет.

Колльберг встал и подошел к ней.

– У вас есть кто-нибудь, кто смог бы здесь побыть с вами… может, родители?

Женщина покачала головой.

– Это неправда, – сказала она.

Колльберг положил руку ей на плечо.

– Мне ужасно жаль, фру Карлсон, – пробормотал он.

– Но как это могло произойти, – сказала она, – ведь мы собирались ехать в деревню…

– Этого мы еще не знаем точно, – сказал Колльберг. – Мы предполагаем, что… что она, наверное, кого-то встретила.

– Ее кто-то убил? Ее убили?

Колльберг кивнул.

Женщина закрыла глаза и сидела совершенно неподвижно. Потом она открыла глаза и покачала головой.

– Это не Ева, – сказала она. – Это не Ева. Вы… вы не ошибаетесь?

– Нет, – ответил Колльберг, – мне очень неприятно, но, к сожалению, нет, фру Карлсон. Не мог бы я кому-нибудь позвонить, чтобы он сюда пришел? Вашим родителям или кому-нибудь другому?

– Нет, только не им. Мне никто здесь не нужен.

– В таком случае, может быть, вашему бывшему мужу?

– Он живет в Мальмё, по крайней мере, я так думаю.

Она была мертвенно бледна и смотрела ничего не выражающим взглядом. Колльберг знал, что она еще не полностью поняла, что, собственно, произошло, что внутри у нее вырос защитный барьер, который теперь не позволяет правде проникнуть туда. Он уже наблюдал такую реакцию раньше и знал, что как только ее покинут силы и она перестанет оказывать сопротивление, у нее начнется истерика.

– Фру Карлсон, как зовут вашего врача? – спросил Колльберг.

– Доктор Стрём. В среду мы были у него. У Евы несколько дней болел живот, а мы собирались ехать в деревню, и я подумала, что будет лучше…

Она осеклась и посмотрела на открытую дверь в соседнюю комнату.

– Вообще-то Ева никогда не болеет, – сказала она. – Это у нее тоже быстро прошло. Доктор сказал, что это, наверное, была какая-то инфекция. Кишечное воспаление.

Она минуту сидела молча и потом сказала таким тихим голосом, что Колльберг не разобрал почти ни одного слова:

– Но теперь ей уже снова хорошо.

Колльберг смотрел на нее, и ему казалось, что он ведет себя как самый последний болван. Он не знал, что должен делать или говорить. Она по-прежнему сидела неподвижно и смотрела на открытую дверь в детскую. Он лихорадочно пытался сообразить, что бы можно было сказать, но тут женщина встала, высоким звонким голосом выкрикнула имя девочки и побежала в другую комнату. Колльберг пошел за ней.

Комната была светлая и приятно обставленная. В углу был красный деревянный ящик, полный игрушек, а в ногах узкой кроватки стояла старомодная игрушечная комнатка для кукол. На письменном столе была куча учебников и тетрадей.

Женщина сидела на спинке кроватки, поставив локти на колени и закрыв руками лицо. Она раскачивалась взад-вперед, и Колльберг не слышал, плачет она или нет.

Он несколько секунд внимательно смотрел на нее, потом пошел в прихожую, где еще раньше заметил телефон. Возле телефона лежал список с домашними номерами, и в нем он быстро нашел номер доктора Стрёма.

Колльберг объяснил ему, что случилось, и доктор обещал приехать в течение пяти минут.

Колльберг вернулся к женщине, сидящей в той же позе. Она по-прежнему молчала. Колльберг сел рядом с ней и принялся ждать. Сначала он не знал, нужно ли прикоснуться к ней, но потом осторожно обнял ее за плечи. Казалось, она совершенно не замечает его присутствия.

Так они тихо сидели, пока не позвонил врач и не нарушил эту тишину.

VIII

На обратном пути в Ванадислунден Колльберг страшно потел, но не из-за быстрой ходьбы, влажной жары или его склонности к полноте. По крайней мере, не только поэтому.

Как и большинство тех, кому предстояло заниматься этим делом, он почувствовал себя уставшим сразу же после начала расследования. Он думал о том, какое это отвратительное преступление, и о людях, ставших жертвами его слепой бессмысленности. Он уже сталкивался с такими вещами, хотя не смог бы вот так с ходу сказать, сколько раз, и точно знал, как неприятно это может быть. И как тяжело.

Он размышлял также о том, как в обществе растет преступность, и думал, что ведь это общество, несмотря ни на что, создает он сам и другие люди, которые в нем живут и вносят свою долю в его зарождение. Он думал о том, как быстро выросла полиция за последний год, и с технической стороны, и количественно, и тем не менее, создается впечатление, что преступник по-прежнему имеет преимущество. Он думал о новых методах расследования и электронно-вычислительных машинах, благодаря которым человека, совершившего именно это преступление, они, возможно, задержат в течение нескольких часов, но он думал также и о том, какое маленькое утешение доставят эти фантастические технические достижения, например, женщине, от которой он только что ушел. Или ему. Или тем серьезным мужчинам, которые сейчас собрались вокруг мертвого тела в кустах между красным деревянным забором и вершиной холма.

Он видел труп лишь несколько мгновений и причем издалека, а во второй раз уже взглянуть не захотел, если можно было этого избежать. Однако он знал, что все напрасно. Образ ребенка в красной юбочке и блузочке в поперечную полоску врезался ему в подсознание и должен был остаться там навсегда, вместе со всеми другими образами, от которых он уже никогда не сможет избавиться. Он думал о деревянных башмачках на склоне неподалеку и о своем собственном, еще не родившемся, ребенке. Он думал о том, как будет выглядеть этот ребенок через девять лет, а также об ужасе и отвращении, которые вызывает такое преступление, и о том, как будут выглядеть первые страницы вечерних газет.

Все пространство вокруг мрачной, похожей на дот, водонапорной башни было перекрыто, включая крутой склон до самого подножья холма и лестницы на Ингемаргатан. Он прошел мимо автомобиля, остановился у ограды и посмотрел на пустую детскую площадку с песочницей, качелями и каруселью.

Он знал, что подобное уже происходило раньше и произойдет снова, и осознание этого давило на него, как невыносимо тяжелый груз. После того, как произошел последний случай, им дали электронно-вычислительные машины, а также больше людей и автомобилей. С тех пор как произошел последний случай, в парках улучшили освещение и убрали множество кустов. Когда произойдет следующий случай, у них будет еще больше автомобилей и электронно-вычислительных машин, а в парках останется еще меньше кустов. Все эти мысли мелькали в голове Колльберга, когда он вытирал лоб платком, который вполне можно было выжимать.

Журналисты и фотографы уже были на месте, но, к счастью, за это время сюда не проникло слишком много зевак. Журналисты и фотографы, как ни удивительно, с годами стали лучше, по меньшей мере, хоть это полиция должна считать благом. Зеваки никогда не станут лучше.

Несмотря на довольно большое количество людей в перекрытом пространстве, вокруг водонапорной башни парила странная тишина. Издалека доносились радостные выкрики и детский смех, очевидно, из плавательного бассейна или с детской площадки возле Свеавеген.

Колльберг остался стоять у ограждения. Он ничего не говорил, и к нему тоже никто не обращался.

Он знал, что в государственной комиссии по расследованию убийств и в отделе по расследованию преступлений, связанных с насилием, объявили тревогу, что расследование дела быстро стабилизируется, что на месте преступления работают эксперты-криминалисты, что к делу подключили полицию нравов, что будет организован центр по контактам с общественностью, что идут приготовления для того, чтобы обследовать один дом за другим, что объявлена тревога всем радиопатрулям и что никому не дадут передышки, в том числе и ему.

И все же, несмотря на это, он позволил себе на минутку остановиться и поразмышлять. Сейчас лето. Люди купаются. По городу бродят туристы со схемой города в руках. А в кустах между вершиной холма и красным деревянным забором лежит мертвый ребенок. Это было отвратительно. Но хуже всего было то, что это могло быть еще хуже.

На холм от кирхи Святого Стефана, рыча мотором, поднимался еще один автомобиль, наверное, уже девятый или десятый. Он выехал на вершину холма и остановился. Колльберг даже не повернул головы, но он видел, как из автомобиля выходит Гюнвальд Ларссон и приближается к нему.

– Что-нибудь выяснили?

– Не знаю.

– Чертов дождь. Лило всю ночь. Вероятно, это… – сказал Гюнвальд Ларссон и на этот раз оборвал сам себя. Через минуту он продолжил: – Если тут обнаружат какие-нибудь следы, то они, вероятно, окажутся моими. Вчера вечером я был здесь. Сразу после десяти.

– Гм.

– Из-за этого ограбления. Он напал на женщину не далее чем в пятидесяти шагах отсюда.

– Я слышал.

– Она только что закрыла свою фруктовую лавку и шла домой. Несла с собой всю выручку.

– Гм.

– Всю выручку. У людей с головой не в порядке, – сказал Гюнвальд Ларссон.

Он снова ненадолго замолчал. Потом кивнул головой в направлении вершины холма, красного деревянного забора и кустов и сказал:

– Тогда она там уже должна была лежать.

– Вероятно.

– Когда мы приехали, снова шел дождь. А патрульные в штатском из девятого округа были здесь за сорок пять минут до этого. Они тоже ничего не видели. А ведь тогда она уже должна была лежать здесь.

– Они искали грабителя, – сказал Колльберг.

– Да. А когда он орудовал здесь, они уже были в Лиль-Янскогене у Совиного источника. Это было после девяти.

– А как дела у той женщины?

– Машина скорой помощи отвезла ее прямиком в больницу. Шок, фрактура челюсти, выбито четыре зуба, сломан нос. Единственное, что она видела, было то, что это мужчина и что у него на лице красный платок. Потрясающее описание.

Гюнвальд Ларссон снова минутку помолчал и потом сказал:

– Если бы у меня были собаки…

– И что же?

– На прошлой неделе к нам зашел твой знаменитый коллега Мартин Бек и посоветовал, чтобы я пустил туда собак. Возможно, собака нашла бы…

Он снова кивнул в направлении вершины холма, словно не хотел говорить вслух то, о чем думал.

Колльберг недолюбливал Гюнвальда Ларссона, но сейчас понимал его.

– Гм, это возможно, – сказал он.

Гюнвальд Ларссон нерешительным голосом спросил:

– Это секс?

– Похоже на то.

– В таком случае, вряд ли это с тем будет иметь что-то общее.

– Вероятно.

Из-за веревочного ограждения к ним вышел Рённ, и Гюнвальд Ларссон мгновенно спросил:

– Это секс?

– Да, – ответил Рённ. – Похоже на то. Наверняка.

– В таком случае, вряд ли это с тем будет иметь что-то общее.

– С чем?

– С ограблением.

– Что-нибудь обнаружили? – спросил Колльберг.

– Почти ничего, – сказал Рённ. – Все следы смыл дождь. Она вся промокла.

– Тьфу, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Тьфу, это отвратительно. Два сумасшедших и словно сорвались с цепи на одном и том же месте. Причем один хуже другого.

Он быстро повернулся и пошел к автомобилю. Последнее, что они услышали от него, было:

– Черт возьми, ну и работенка.

Рённ несколько секунд смотрел ему вслед и потом тихо сказал:

– Может, ты подойдешь к нам туда на минутку?

Колльберг тяжело вздохнул и перешагнул через веревочное ограждение.

Мартин Бек вернулся в Стокгольм только в субботу к вечеру, за день до того, как должен был снова приступить к работе. Ольберг проводил его на вокзал.

В Халсберге у него была пересадка, и он купили там вечерние газеты. Засунул их в карман пиджака и вытащил только тогда, когда удобно сидел в гётеборгском экспрессе.

Он посмотрел на первую страницу и вздрогнул. Кошмар начался.

Для него на несколько часов позже, чем для всех остальных. Но только и всего.

IX

Есть минуты и ситуации, которых человек любой ценой хочет избежать, однако ему все же это не удается. Очевидно, полицейские попадают в такие ситуации чаще чем остальные люди и, вне всякого сомнения, с некоторыми полицейскими это происходит чаще чем с другими их коллегами.

Такой ситуацией являлся допрос женщины по имени Карин Карлсон, спустя менее двадцати четырех часов после того, как она узнала, что ее восьмилетнюю дочь задушил убийца-извращенец. Одинокую женщину, которая, несмотря на уколы и таблетки, совершенно не успела прийти в себя после потрясения и которая свою абсолютную апатию проявляла в том, что по-прежнему ходила в том же коричневом хлопчатобумажном платье-халате и тех же босоножках, которые были на ней, когда за сутки перед тем к ней в дверь позвонил толстый полицейский, которого она никогда раньше не видела и уже, наверное, никогда не увидит.

Этот человек – криминальный комиссар государственной комиссии по расследованию убийств, и он знает, что разговор нельзя отложить, и тем более он не может избежать этого разговора, потому что кроме этой единственной свидетельницы не существует ни единой зацепки, ни единой улики. Хотя протокол вскрытия еще не готов, но этот человек знает в общих чертах, что в нем будет написано.

Двадцать четыре часа назад Мартин Бек сидел на корме катера и вытаскивал сети, которые они с Ольбергом поставили рано утром. А теперь он стоял в кабинете управления полиции на Кунгсхольмсгатан, правым локтем опирался на металлический шкафчик и так скверно себя чувствовал, что ему даже не хотелось сесть.

Они договорились, что будет уместнее всего, если допрос проведет женщина, старший криминальный ассистент из отдела полиции нравов. Ей было лет сорок пять, звали ее Сильвия Гранберг, и для выполнения этой задачи она, в определенном смысле, очень хорошо подходила. Сидя напротив женщины в коричневом платье, она выглядела так же безучастно и невозмутимо, как и магнитофон, который она только что включила.

Когда она выключила магнитофон спустя сорок пять минут, в ней не было заметно никаких видимых изменений, а ее голос за все это время ни разу не дрогнул. Мартину Беку представилась возможность убедиться в этом еще раз, когда через несколько минут он с Колльбергом и несколькими другими сотрудниками прослушивал ленту.

ГРАНБЕРГ: Фру Карлсон, я знаю, что для вас это очень тяжело, но к сожалению, мы вынуждены задать вам несколько вопросов.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Да.

Г.: Вас зовут Карин Элизабет Карлсон.

С.: Да.

Г.: Когда вы родились?

С.: Седьмо… девять…

Г.: Пожалуйста, поворачивайте голову к микрофону, когда говорите. Хорошо?

С.: Седьмого апреля одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Г.: Гражданское состояние?

С.: Что… я…

Г.: Я имею в виду, вы незамужняя, замужем или в разводе.

С.: Я в разводе.

Г.: Как давно вы развелись?

С.: Шесть лет… почти семь.

Г.: Как зовут вашего бывшего мужа?

С.: Сигвард Эрик Бертил Карлсон.

Г.: Где он живет?

С.: В Мальмё… то есть я хочу сказать, он туда приписан… по крайней мере, я так думаю.

Г.: Думаете? Вы точно не знаете?

МАРТИН БЕК: Он моряк, плавает. Пока что нам не удалось его найти.

Г.: Ваш бывший муж платил алименты на свою дочь?

М. Б.: Естественно, но оказалось, что уже несколько лет он ничего не платил.

С.: Он не очень любил Еву.

Г.: Вашу дочь звали Ева Карлсон. Еще одного имени у нее не было?

С.: Нет.

Г.: Она родилась пятого февраля одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года?

С.: Да.

Г.: Пожалуйста, попытайтесь рассказать нам как можно точнее, что произошло в пятницу вечером.

С.: Что произошло… ничего не произошло. Ева… пошла на улицу.

Г.: В котором часу?

С.: Было чуть позже семи. Она смотрела телевизор, а потом мы ужинали…

Г.: В котором часу вы ужинали?

С.: В шесть. Мы всегда ели в шесть часов, когда я приходила домой. Я работаю на фабрике, где изготовляют абажуры… и захожу за Евой в группу продленного дня, когда иду домой. Она сама ходит туда после школы… а по дороге домой мы вместе делаем покупки.

Г.: Что она ела за ужином?

С.: Котлеты… можно, я выпью немного воды?

Г.: Конечно, пожалуйста.

С.: Спасибо. Котлеты и картофельное пюре. А потом мы ели мороженое.

Г.: А что она пила?

С.: Молоко.

Г.: Что вы делали потом?

С.: Мы немножко смотрели телевизор… показывали детскую программу.

Г.: И приблизительно в семь часов или в начале восьмого она вышла на улицу?

С.: Да, дождь тогда уже прекратился. По телевизору были новости. А новости ее не очень интересуют.

Г.: Она пошла на улицу одна?

С.: Да. Понимаете, ведь было совсем светло и именно в этот день начались каникулы. Я разрешила ей оставаться на улице и играть до восьми часов. Вы считаете, что это… что это с моей стороны было легкомысленно?

Г.: Нет, что вы… вовсе нет. И после этого вы, значит, ее уже не видели?

С.: Нет… только при… нет, я не могу…

Г.: При опознании? Об этом вы можете не говорить. Когда вы начали беспокоиться?

С.: Не знаю. Я постоянно волновалась. Я всегда волновалась, когда ее не было дома. Ведь у меня есть только она…

Г.: Когда вы пошли ее искать?

С.: Около половины девятого. Она иногда забывает о времени. Может остаться у какой-нибудь подружки и забывает посмотреть на часы. Сами знаете… дети играют…

Г.: Конечно, еще бы мне это не знать. Когда вы начали ее искать?

С.: Приблизительно без четверти девять. Я знала, что у нее есть две подружки такого же возраста, как и она, и она с ними часто играет. Я позвонила родителям одной из них, но там никто не подходил к телефону.

М. Б.: Семья уехала. Они отправились на субботу и воскресенье в летний домик.

С.: Я этого не знала. Думаю, Ева тоже этого не знала.

Г.: Что вы делали потом?

С.: У родителей другой девочки нет телефона, и я туда сходила.

Г.: В котором часу это было?

С.: Наверняка я пришла туда уже после девяти, потому что входная дверь была заперта, и мне удалось попасть в дом только через несколько минут. Мне пришлось подождать, пока кто-нибудь не выйдет или не войдет. Ева была у них сразу после семи часов, но родители не пустили ее подружку на улицу. Ее отец сказал, что, по его мнению, уже слишком поздно, чтобы маленькие девочки играли на улице.

(Пауза.)

С.: Боже мой, если бы я знала… но ведь было светло и везде много людей. Если бы я знала…

Г.: А оттуда ваша дочь ушла сразу же?

С.: Да, она якобы сказала, что хочет пойти на детскую площадку.

Г.: О какой именно площадке она говорила, как по-вашему?

С.: Той, что в Ванадислундене, со стороны Свеавеген. Она всегда ходила только туда.

Г.: Может, она имела в виду другую детскую площадку, наверху, у водонапорной башни?

С.: Думаю, что нет. Она никогда туда не ходила. По крайней мере, не одна.

Г.: Как вы думаете, она могла пойти к каким-нибудь другим друзьям или подружкам?

С.: Насколько мне известно, нет. Она всегда играла только с этими двумя.

Г.: Что вы делали после того, как не нашли ее у подружки?

С.: Я… я пошла на детскую площадку возле Свеавеген. Там никого не было.

Г.: А потом?

С.: Потом я уже не знала, что должна делать. Я пошла домой и принялась ждать. Стояла у окна и высматривала ее на улице.

Г.: Когда вы позвонили в полицию?

С.: Это было уже позднее. В пять или десять минут одиннадцатого я увидела, как возле парка остановился полицейский автомобиль, а потом приехала машина скорой помощи. Тогда уже начался дождь. Я надела плащ и побежала туда. Я… я говорила там с каким-то полицейским, но он сказал мне, что там ранена какая-то взрослая женщина.

Г.: И вы пошли домой?

С.: Да… и я увидела, что в квартире горит свет. Я так обрадовалась, думала, что она уже дома. Но я просто забыла выключить свет.

Г.: Когда вы позвонили в полицию?

С.: После половины одиннадцатого, я уже больше не могла выдержать. Я позвонила одной моей подруге, мы вместе работаем на фабрике. Она живет в Хёкаренгене. И она мне сказала, чтобы я немедленно позвонила в полицию.

Г.: По нашим данным вы позвонили без десяти одиннадцать.

С.: Да. А потом я пошла в управление полиции. То, которое на Сурбрунгатан. Они были очень любезны со мной, я должна была описать им, как Ева выглядит… как она выглядела, во что была одета. Я взяла с собой фотографию, чтобы они знали, как она выглядит. Они были очень доброжелательны. Тот полицейский, который все записал, сказал, что не проходит и минуты, чтобы какой-нибудь ребенок не заблудился или не остался на ночь у знакомых, но всегда через несколько часов это обязательно выясняется. И…

Г.: Да?

С.: Он сказал, что если бы что-то случилось, возможно, какое-нибудь несчастье, то им об этом уже наверняка бы доложили.

Г.: Когда вы вернулись домой?

С.: После полуночи. Я сидела и ждала… всю ночь. Ждала, что кто-нибудь позвонит. Полиция. Я оставила им свой номер. Но никто не позвонил. Я на всякий случай позвонила туда еще раз. Но тот господин, с которым я разговаривала, сказал, что у них есть мой номер и что они немедленно позвонили бы мне, если бы…

(Пауза.)

С.: Но никто не позвонил. И утром тоже. А потом пришел полицейский в штатском и… сказал… что…

Г.: Думаю, можно не продолжать.

С.: Да. Нет.

М. Б.: К вашей дочери уже пару раз приставал один… ненормальный человек, не так ли?

С.: Да, прошлой осенью. Дважды. Она говорила, что якобы знает его. Он живет в том же квартале, что и Эйвор, это та девочка, у которой нет телефона.

М. Б.: Он живет на Хагагатан, да?

С.: Да. Я заявила об этом в полицию. Мы были там с Евой, и все это мне пришлось рассказать какой-то женщине. Ей также показали множество фотографий в альбомах.

Г.: У нас имеется рапорт об этом. Материал мы уже нашли.

М. Б.: Я знаю. Но я бы хотел вас спросить, не приставал ли этот человек к вашей Еве еще раз. Я имею в виду, после того, как вы заявили об этом в полицию.

С.: Нет… насколько мне известно, нет. Она ничего не говорила… а ведь она всегда обо всем рассказывала.

Г.: Спасибо, фрау Карлсон, это все.

С.: Уже все?

М. Б.: Не сердитесь, что я спрашиваю, но куда вы собираетесь сейчас идти?

С.: Не знаю. Только не домой, там…

Г.: Я провожу вас вниз, и мы по дороге все это обсудим. Думаю, мы что-нибудь придумаем.

С.: Спасибо. Вы очень добры ко мне.

Колльберг выключил магнитофон, хмуро посмотрел на Мартина Бека и сказал:

– Тот мерзавец, который приставал к ней осенью…

– Да?

– Его сейчас внизу допрашивает Рённ. Мы взяли его сразу же, вчера днем.

– Ну и..?

– Пока что это лишь большая победа современной вычислительной техники. Он ухмыляется и говорит, что это был не он.

– Это что-то доказывает?

– Конечно же, нет. У него вообще нет никакого алиби. Утверждает, что был дома и спал. У него однокомнатная квартира на Хагагатан. Говорит, что ничего не помнит.

– Он был насквозь пропитан алкоголем, – сказал Колльберг. – Мы знаем, что он сидел в ресторане «Красная вершина» и хлестал до шести часов, а потом его выставили. Думаю, его дела неважные.

– Что у него в прошлом?

– Насколько я могу судить, он обыкновенный эксгибиционист. Лента с записью рассказа этой девочки у меня здесь. Еще одна победа современной техники.

Открылась дверь, и вошел Рённ.

– Ну как? – спросил Колльберг.

– Пока никак. Ему нужно минутку отдохнуть. Похоже, он вообще не в состоянии что-либо соображать и невероятно устал.

– Мы тоже, – сказал Колльберг.

Он был прав. Рённ был неестественно бледен, веки у него опухли, а глаза покраснели.

– А как, по-твоему? – спросил Мартин Бек.

– Никак, – ответил Рённ. – Я просто-напросто не знаю. Думаю, что я заболею.

– Когда-нибудь в другой раз, – сказал Колльберг, – но только не сейчас. Прослушаем эту ленту?

Мартин Бек кивнул. Магнитофонная катушка снова начала вращаться. Приятный женский голос сказал:

– Допрос школьницы Евы Карлсон, родившейся пятого февраля одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Допрос проводит криминальный ассистент Соня Хансон.

Мартин Бек и Колльберг наморщили лбы и последующие несколько фраз прошли мимо их внимания. Они слишком хорошо знали этот голос и это имя. Соня Хансон была той девушкой, которую два с половиной года назад едва не убили, когда они использовали ее как приманку в полицейской ловушке.

– Просто чудо, что она осталась на службе, – заявил Колльберг.

– Да, действительно, – сказал Мартин Бек.

– Т-с-с, я ничего не слышу, – шикнул на них Рённ. Он не участвовал в расследовании того дела.

– …и потом этот мужчина подошел к тебе?

– Да. Мы с Эйвор ждали автобус на остановке.

– Что он делал?

– От него ужасно воняло, и он очень странно шел и потом сказал… что-то странное.

– Ты помнишь, что он сказал?

– Да. Он сказал: «Привет, девочки, вы не хотите сделать мне рентген бура?»

– Ты поняла, что он имел в виду, Ева?

– Нет, это-то и было странно, мы ведь знаем, что такое делать рентген. Как у герра доктора. Но мы ведь это не можем. Вот так, без того прибора или как он там называется.

– И что вы сделали, когда он вам это сказал?

– Ну, он это несколько раз повторил. А потом пошел дальше, а мы крались за ним.

– Крались?

– Ну, мы следили за ним. Как в кино или по телевизору.

– Значит, вы не испугались?

– Нет, вовсе нет, ведь ничего не случилось.

– Видишь ли, таких мужчин вы должны опасаться.

– Да, но этого мы вовсе не испугались.

– Вы узнали, куда он идет?

– Да, мы узнали. Он пошел в тот же дом, где живет Эйвор, и когда поднялся на второй этаж, достал ключ из кармана, открыл дверь и вошел внутрь.

– А вы пошли домой?

– Нет. Мы прокрались наверх и посмотрели на дверь. Там ведь было написано, как его зовут.

– Ага. И что же там было написано?

– По-моему, Эриксон. Мы еще подслушали у щели для писем на двери. Мы услышали, как он там ходит и все время что-то бормочет.

– Ты рассказала об этом маме?

– Зачем, ведь ничего не случилось, хотя это и было чуточку странно.

– Но о том, что произошло вчера, ты все же рассказала маме, ведь так?

– Да, я рассказала про коровок.

– И это снова был тот же самый мужчина?

– Да.

– Точно?

– Ну, мне так кажется.

– Как по-твоему, сколько лет этому мужчине?

– Ну, лет двадцать, не меньше.

– А сколько, по-твоему, мне лет?

– Ну, наверное, лет сорок. Или пятьдесят.

– Как ты думаешь, этот мужчина старше меня или младше?

– Ой, намного старше. Намного-намного. А сколько тебе лет?

– Двадцать восемь. Так, а теперь, пожалуйста, расскажи мне, что произошло вчера.

– Ну, мы с Эйвор играли возле дома в классики, а он подошел к нам и сказал: «Девочки, пойдемте со мной наверх, я покажу вам, как я дою своих коровок».

– Ага. И что он сделал потом?

– Разве у него в квартире могут быть коровы? Настоящие?

– Ну, и что же ты сказала? И Эйвор?

– Ну, мы ничего не сказали, но Эйвор потом говорила мне, что ей было неприятно, потому что у нее развязалась ленточка в волосах, и что она не смогла бы никуда ни с кем пойти.

– И тогда этот мужчина ушел?

– Нет, он сказал, что должен будет подоить коровку здесь. А потом…

Звонкий детский голосок замолчал посреди фразы, словно кто-то оборвал его, потому что Колльберг протянул руку и выключил магнитофон. Мартин Бек смотрел на него и суставами пальцев тер основание носа.

– Самое смешное то, что… – начал Рённ.

– Черт возьми, что ты болтаешь! – заорал на него Колльберг.

– Ну, так он ведь теперь признается в этом. Раньше он все отрицал, а девочки чем дальше, тем менее были уверены, что это он, так это ничем и не кончилось. Но теперь он во всем признается. Говорит, что был пьян и в первый раз, и во второй, иначе якобы никогда бы этого не сделал.

– Ага, так значит, он теперь признается, – сказал Колльберг.

– Да.

Мартин Бек вопросительно посмотрел на Колльберга. Потом повернулся к Рённу и сказал:

– Ты ночью не спал, да?

– Не спал.

– Думаю, тебе нужно сейчас пойти домой и поспать.

– А этого субъекта мы выпустим?

– Нет, – заявил Колльберг. – Этого субъекта мы не выпустим.

X

Оказалось, что его фамилия действительно была Эриксон, он был складским рабочим, и тот, кто видел его, не обязательно должен был разбираться в пьяницах, чтобы сразу понять, что это хронический алкоголик. Ему было шестьдесят лет, почти совершенно лысый, долговязый, одна кожа да кости. Его всего трясло.

Колльберг и Мартин Бек допрашивали его два часа, которые были для всех одинаково невыносимыми.

Мужчина снова и снова признавался во всех отвратительных подробностях. Иногда он начинал плакать и клялся, что в пятницу вечером прямо из ресторана пошел домой, говорил, что больше ничего не помнит.

Через два часа он признался, что в июле 1964 года украл двести крон, а когда ему было восемнадцать – велосипед, а потом уже только хныкал. Это была человеческая развалина, отчаянно одинокая и отвергнутая сомнительным обществом, которое ее окружало.

Колльберг и Мартин Бек хмуро смотрели на него, потом отправили обратно в камеру.

Одновременно другие сотрудники отдела и персонал пятого округа пытались найти в доме на Хагагатан кого-нибудь, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его алиби. Им не удалось ни того, ни другого.

Протокол вскрытия поступил в их распоряжение около четырех часов дня и все еще был предварительным. В нем говорилось об удушении, следах пальцев на горле и изнасиловании.

Кроме того, протокол давал ряд отрицательных ответов. Ничто не свидетельствовало о том, что девочка имела возможность каким-то образом защищаться. Не обнаружили никаких кусочков кожи под ногтями и никаких синяков на руках и предплечьях. Внизу живота синяки все же имелись и выглядели, как следы от ударов кулаком.

Эксперты из технического отдела обследовали также ее одежду, однако не обнаружили ничего необычного. Однако трусики отсутствовали. Их нигде не могли найти. Это были обычные белые хлопчатобумажные трусики тридцать шестого размера.

В течение вечера полицейские, которые обходили один дом за другим, раздали пятьсот отпечатанных на ротаторе формуляров и получили один-единственный положительный ответ. Восемнадцатилетняя девушка по имени Майкен Янсон, проживающая по адресу Свеавеген, 103, дочь заместителя директора по торговле какой-то фирмы, показала, что вместе со своим другом такого же возраста была в Ванадислундене в течение приблизительно двадцати минут между восемью и девятью часами. Уточнить время она не смогла. Они совершенно ничего не видели и не слышали.

На вопрос, с какой целью она была со своим другом в Ванадислундене, она ответила, что они на несколько минут удалились с семейной вечеринки, чтобы немножко подышать свежим воздухом.

– Чтобы немножко подышать свежим воздухом, – задумчиво сказал Меландер.

Один час медленно тянулся за другим, как улитка. Машина расследования была запущена на полные обороты. Все напрасно. Мартин Бек попал домой в Багармуссен только в час ночи в понедельник. Все спали. Он достал из холодильника бутылку пива и намазал ломтик хлеба печеночным паштетом. Потом выпил пиво, а хлеб выбросил в мусорное ведро.

Забравшись в постель, он несколько минут лежал с открытыми глазами и думал о трясущемся складском рабочем по фамилии Эриксон, который три года назад украл у одного своего коллеги из пиджака двести крон.

Колльберг вообще не спал. Он лежал в темноте и смотрел в потолок. Он тоже думал о мужчине по фамилии Эриксон, который числился у них в картотеке отдела полиции нравов. Одновременно он размышлял над тем, что если того, кто совершил убийство в Ванадислундене, нет в картотеке, то современные вычислительные машины помогут им примерно так же, как американской полиции, когда она пыталась схватить бостонского душителя. Другими словами, никак не помогут. Бостонский душитель убил в течение двух лет тринадцать человек, он убивал только одиноких женщин и не оставлял после себя никаких следов.

Время от времени он посматривал на свою жену. Она спала, но вздрагивала каждый раз, когда ребенок в ее теле толкался ножками.

XI

Было утро понедельника, и прошло уже два дня и шесть часов с тех пор, как нашли мертвую девочку в парке Ванадислунден.

Полиция обратилась к общественности через прессу, радио и телевидение и получила уже триста ответов. Каждый ответ регистрировался и направлялся непосредственно в группу, ведущую расследование, а результаты изучали с чрезмерным вниманием.

Полиция нравов проверила всю картотеку, лаборатория исследовала скудный материал с места преступления, вычислительный центр работал на полную мощность, сотрудники отдела расследования убийств ходили от дома к дому в окрестностях места преступления вместе с патрульными в штатском из девятого округа, допрашивали возможных подозреваемых и свидетелей, однако вся эта деятельность не привела к чему-нибудь, что можно было бы назвать прогрессом. Убийца был неизвестен и по-прежнему оставался на свободе.

У Мартина Бека на столе высились горы документов. С раннего утра его завалила нескончаемая лавина сообщений, рапортов и протоколов. Телефон звонил почти непрерывно, и Мартин Бек попросил Колльберга в течение часа отвечать на телефонные звонки, чтобы иметь возможность хотя бы немного передохнуть. Гюнвальда Ларссона и Меландера избавили от необходимости подходить к телефону. Оба сидели за закрытыми дверями и просматривали письменные материалы.

Мартин Бек спал ночью только пару часов и не уходил на обеденный перерыв, чтобы успеть на пресс-конференцию, с которой журналисты вынесли не очень много.

Он зевнул и взглянул на часы. Его поразило, что уже четверть четвертого. Он взял кипу документов, которые принадлежали отделу Меландера, постучал и вошел к Меландеру и Гюнвальду Ларссону.

Меландер даже не поднял головы. Они работали вместе так долго, что он узнавал Мартина Бека по стуку. Гюнвальд Ларссон бросил ненавидящий взгляд на документы, которые принес им Мартин Бек, и проворчал:

– Черт возьми, зачем ты принес их сюда? Не видишь разве, что у нас здесь полно этого добра?

Мартин Бек пожал плечами и молча положил бумаги у локтя Меландера.

– Я бы выпил кофе, – сообщил он. – Присоединитесь?

Меландер покачал головой, не глядя на него.

– Не ехидничай, – сказал Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек вышел, закрыл за собой дверь и столкнулся с Колльбергом, который спешил к нему. Увидев злое выражение на кругловатом лице Колльберга, он спросил:

– Что с тобой?

Колльберг схватил его за руку и выпалил так, что слова сливались:

– Мартин, это снова произошло! Он сделал это снова! В парке Тантолунден!

Они ехали через Вестерброн, сирены завывали, и по рации они слышали, что все свободные автомобили направляются к парку Тантолунден, чтобы как можно быстрее перекрыть весь район. Единственное, о чем узнали Мартин Бек и Колльберг перед тем как выехать, было то, что неподалеку от летнего театра нашли мертвую девочку, что обстоятельства напоминают убийство в парке Ванадислунден и что мертвое тело обнаружили так быстро, что убийца, возможно, еще не успел уйти далеко от места преступления.

Проезжая мимо стадиона «Цинкенсдамм», они видели, как на Вольмар-Юкскульсгатан сворачивают несколько черно-белых автомобилей. На Рингвеген и в парке уже стояло несколько машин.

Они остановились перед рядом низких деревянных домиков на Шёльдгатан. Вход в парк загораживал поставленный поперек ворот автомобиль с антенной. На узкой пешеходной дорожке полицейский в униформе заворачивал обратно каких-то детей, которые хотели пойти наверх в парк.

Мартин Бек широким шагом подошел к полицейскому, оставив Колльберга где-то позади. Он поздоровался с полицейским, тот махнул в направлении парка, и Мартин Бек быстро пошел дальше. Местность в парке была очень пересеченная, и только обойдя театр и поднявшись по склону холма, он увидел группку людей, стоящих полукругом спиной к нему. Они стояли в небольшой ложбинке приблизительно в десяти метрах от дороги. Чуть дальше дорога раздваивалась, и на развилке стоял полицейский и следил, чтобы сюда не проникли любопытные.

Когда он спускался с холма, его догнал Колльберг. Они слышали, как полицейские внизу разговаривают, но когда подошли ближе, все замолчали, поздоровались и расступились. Мартин Бек слышал, как Колльберг переводит дыхание.

Девочка лежала на спине в траве, и руки у нее были закинуты за голову. Левая нога согнута, и колено поднято так высоко, что бедро составляло с туловищем почти прямой угол. Правая нога вытянута. Лицо повернуто вверх, глаза наполовину закрыты, а рот открыт. Из носа у нее текла кровь. Вокруг шеи несколько раз обмотана прозрачная пластиковая скакалка. На девочке был желтый хлопчатобумажный сарафан. Три последних пуговицы оторваны. Трусиков на ней не было. На ногах белые носочки и красные босоножки. Выглядела она лет на десять. Она была мертва.

Все это Мартин Бек увидел за те несколько секунд, которые был в состоянии на нее смотреть. Потом оттянулся и посмотрел на дорожку. Сверху сбегали два человека из технического отдела. Они были в серых комбинезонах, и один из них нес большой серый алюминиевый ящик. Второй держал в одной руке моток веревки, и в другой – красную сумку. Когда они подбежали ближе, один из них, с веревкой в руке, закричал:

– Пусть тот дуралей, который поставил машину внизу поперек ворот, уберет ее, чтобы мы могли подъехать сюда на автомобиле!

Он быстро посмотрел на мертвую, потом побежал на развилку и начал ограждать веревкой место происшествия.

Па обочине дороги стоял патрульный автомобиль. Полицейский в кожаной куртке говорил по рации. Рядом с ним стоял мужчина в штатском и напряженно прислушивался. Мартин Бек узнал его. Фамилия этого мужчины была Маннинг, он работал в отделе негласного наблюдения второго округа.

Маннинг увидел Мартина Бека и Колльберга, сказал патрульным несколько слов и направился к ним.

– Похоже, весь район уже перекрыт, – сказал он. – Если, конечно, его вообще можно перекрыть.

– Как давно вы ее нашли? – спросил Мартин Бек.

Маннинг взглянул на часы.

– Первый автомобиль приехал сюда двадцать минут назад, – ответил он.

– Описания преступника нет?

– К сожалению.

– Кто ее нашел?

– Два маленьких мальчика. Потом они остановили патрульный автомобиль на Рингвеген. Когда мы сюда приехали, она еще была теплая. Так что вряд ли это произошло давно.

Мартин Бек огляделся по сторонам. С холма медленно съезжал автомобиль технического отдела, а за ним автомобиль с врачом.

Из ложбинки, где лежал мертвый ребенок, не был виден жилой массив, который начинался за пригорком в каких-нибудь пятидесяти метрах отсюда. Над кронами деревьев виднелись верхние этажи домов на Тантогатан, однако железная дорога, отделяющая улицу от парка, скрывалась в зелени деревьев и кустов.

– Лучшего места он не мог выбрать в целом городе, – сказал Мартин Бек.

– Ты хотел сказать, худшего, – заметил Колльберг.

Он был прав. Даже если человек, у которого была на совести смерть этой девочки, все еще оставался где-то неподалеку, он вполне мог надеяться, что ему удастся исчезнуть. Парк Тантолунден – самый большой в центральной части города. Вдоль парка тянется жилой массив, а между ним и берегом залива находится множество маленьких доков, складов, мастерских, свалок и огромное количество старых лачуг.

Между Вольмар-Юкскульсгатан, которая пересекает этот район от Рингвеген до берега залива, и Хорнсгатан находится Хёгалидская лечебница для алкоголиков, которая представляет собой ряд больших домов, разбросанных на довольно большом расстоянии друг от друга. Вокруг имеются еще разные склады и деревянные сараи. Между лечебницей и стадионом «Цинкенсдамм» располагается еще один жилой массив. Эстакада над железной дорогой связывает южную часть парка с Тантогатан, где на берегу залива на высоком холме тянутся вверх пять многоэтажных жилых домов. Чуть дальше, на пересечении Тантогатан и Рингвеген находится «Танто» – ночлежка для бездомных, несколько длинных, низких деревянных бараков.

Мартин Бек оценил ситуацию и решил, что она довольно безнадежная. У него были большие сомнения насчет того, что им удастся схватить убийцу в этом месте и именно сейчас. Во-первых, у них не было его описания, во-вторых, он наверняка уже за холмами и, в-третьих, в лечебнице для алкоголиков и ночлежке имеется такое множество самых разообразных, индивидуумов, что полиции понадобилось бы несколько дней, прежде чем вообще удалось бы всех их допросить.

Последующий час подтвердил его сомнения. Когда врач закончил предварительный беглый осмотр, он мог лишь констатировать, что девочку задушили и, очевидно, изнасиловали, и что смерть наступила недавно. Патруль с полицейскими собаками прибыл вскоре после Мартина Бека и Колльберга, но единственный след, который взяли собаки, вел кратчайшим путем на Вольмар-Юкскульсгатан. Полицейские в штатском из патрулей отдела негласного наблюдения допрашивали самых разных свидетелей, пока что без какого-либо результата. В парке и жилых массивах в это время было много людей, но никто не видел и не слышал ничего, что могло бы иметь какое-нибудь отношение к убийству.

Было без десяти пять, на тротуаре на Рингвеген стояла кучка людей и с любопытством наблюдала за внешне хаотичной деятельностью полиции. Там толпились репортеры и фотографы, но некоторые из них уже вернулись в свои редакции, чтобы дать читателям точное описание второго за последние три дня убийства маленькой девочки в Стокгольме. Они не забыли упомянуть, что убийство совершил опасный сумасшедший, который до сих пор находится на свободе.

Мартин Бек увидел круглый зад Колльберга в двери патрульного автомобиля на покрытой гравием стоянке возле Рингвеген. Он продрался сквозь толпу журналистов и подошел к Колльбергу, который склонился над рацией и что-то говорил в микрофон. Он подождал, пока Колльберг договорит, и потом легонько шлепнул его по заду. Колльберг попятился из автомобиля и выпрямился.

– А, это ты, – сказал он. – Я подумал, что это какая-то из собак.

– Не знаешь, кто-нибудь уже разговаривал с родителями этой девочки? – спросил Мартин Бек.

– Да, – ответил Колльберг. – По крайней мере, этого нам удастся избежать.

– Я схожу поговорю с теми мальчишками, которые нашли ее. Насколько мне известно, они сейчас дома на Тантогатан.

– Хорошо, – сказал Колльберг. – Я останусь здесь.

– Хорошо. Ну, пока.

Мальчики жили в одном из больших дугообразных жилых домов на Тантогатан, и Мартин Бек застал их обоих дома у одного из них. Оба еще не пришли в себя после того ужасного потрясения, которое им пришлось испытать, однако, вместе с тем, не могли скрыть, что все это им кажется очень захватывающим.

Они сказали Мартину Беку, что нашли девочку, когда играли в парке. Они сразу ее узнали, потому что она жила в том же доме, что и они. До этого они видели ее на детской площадке за домом, в котором жили, и она играла с двумя подружками ее возраста. Одна из них училась с мальчиками в одном классе, они сразу выложили Мартину Беку, что ее зовут Лена Оскарсон, что ей десять лет и что она живет в соседнем доме.

Соседний дом выглядел точно так же, как и тот, в котором жили оба мальчика. Он поднялся на седьмой этаж в скоростном лифте и позвонил. Через минуту дверь приоткрылась и тут же закрылась. В щель он никого не увидел. Он позвонил еще раз. Дверь мгновенно открылась, и Мартин Бек понял, почему до этого никого не увидел. Мальчик за дверью выглядел года на три, и его светленький чубчик белел на высоте приблизительно одного метра.

Малыш отпустил дверную ручку и сказал звонким ясным голоском:

– Привет.

Потом он убежал в квартиру, и Мартин Бек слышал, как он кричит:

– Мама! Мама! Дядя!

Через минуту пришла мама. Она серьезно и вопросительно посмотрела на Мартина Бека. Он быстро вытащил из кармана служебное удостоверение.

– Я бы хотел поговорить с вашей дочерью, если она дома, – сказал он. – Она знает, что произошло?

– Что произошло с Анникой? Да, соседи сказали нам это минуту назад. Это ужасно. Как может что-то подобное произойти вот так, средь бела дня? Входите, я сейчас приведу Лену.

Мартин Бек вошел вслед за фру Оскарсон в гостиную. Вплоть до мебели комната выглядела точно так же, как та, из которой он вышел минуту назад. Светловолосый малыш стоял в центре комнаты и с любопытством смотрел на него глазами, полными ожидания. В руке он держал маленькую детскую гитару.

– Буссе, иди играть к себе в комнату, – сказала его мама.

Буссе не послушался, и, казалось, мать вовсе не ожидала, что он послушается. Она подошла к длинному дивану у окна на балкон и отодвинула в сторону какие-то игрушки.

– У нас тут немножко не убрано, – сказала она. – Да вы садитесь, я уже иду за Леной.

Она вышла, и Мартин Бек улыбнулся малышу. Его собственным детям уже исполнилось двенадцать и пятнадцать, так что он совершенно забыл, как нужно разговаривать с трехлетками.

– Ты умеешь играть на этой гитаре? – спросил он.

– Нет, – категорически заявил малыш. – А ты умеешь.

– Куда там, я тоже не умею, – сказал Мартин Бек.

– Умеешь, – уперся Буссе. – Умеешь, только не хочешь.

Вошла фру Оскарсон, взяла малыша с гитарой на руки и решительно унесла его из комнаты. Он ревел и размахивал руками, и мама успела еще сказать через плечо:

– Я сейчас приду, а вы тем временем можете поговорить с Леной.

Мальчики сказали ему, что Лене десять лет. Для своего возраста она была высокая и, несмотря на чуточку кислый вид, красивенькая. На ней были синие джинсы и хлопчатобумажная блузочка. Она застенчиво остановилась.

– Садись, – сказал Мартин Бек, – так нам будет удобнее разговаривать.

Она присела на краешек стула и сдвинула колени.

– Тебя зовут Лена, – сказал он.

– Да.

– А меня Мартин. Ты уже знаешь, что произошло?

– Да, – сказала девочка и уставилась в пол. – Я слышала… мне мама сказала.

– Я понимаю, что ты, наверное, боишься, но должен спросить тебя кое о чем.

– Да.

– Я слышал, что сегодня ты была на улице вместе с Анникой?

– Да, мы играли вместе. Улла, Анника и я.

– Где вы играли?

Она кивнула в направлении окна.

– Сначала там внизу, во дворе. Потом Улле пришлось уйти домой на обед, а мы с Анникой пошли к нам. Потом за нами зашла Улла, и мы снова пошли на улицу.

– Куда вы пошли?

– В парк Тантолунден. Мне пришлось взять с собой Буссе, там есть качели, на которых он любит качаться.

– Ты знаешь, когда приблизительно это было?

– Наверное, в половине второго, в два, мама должна это знать.

– Так значит, вы пошли в парк Тантолунден. Ты не видела, Анника там, возможно, встретила кого-нибудь? Может, она с кем-то разговаривала, с каким-нибудь мужчиной?

– Нет, я не видела, чтобы она с кем-нибудь разговаривала.

– Что вы делали в парке?

Девочка несколько секунд смотрела в окно. Наверное, размышляла.

– Ну, – сказала она, – мы играли. Сначала пошли на качели, ради Буссе. Потом прыгали через скакалку. Потом пошли к киоску с мороженым.

– В парке были еще какие-нибудь дети?

– Нет, когда мы там были. Вернее, в песочнице было два малыша. Буссе начал драться с ними, но потом их увела мама.

– А что вы делали потом, после того как купили мороженое? – спросил Мартин Бек.

Откуда-то из глубины квартиры до него донесся голос фру Оскарсон и яростный рев малыша.

– Мы просто бродили. Потом Анника разозлилась.

– Она разозлилась? Почему?

– Ну, просто разозлилась. Мы с Уллой хотели играть в классики, а она не хотела. Она хотела играть в жмурки, но в жмурки нельзя играть, когда с нами Буссе. Он всегда бегает вокруг, подглядывает и каждому говорит, кто где прячется. В общем, она разозлилась и ушла.

– А куда она пошла? Она сказала, куда идет?

– Нет, она ничего не сказала. Просто ушла, а мы с Уллой как раз чертили классики и не видели, куда она пошла.

– Так значит, вы даже не видели, в какую сторону она пошла?

– Нет, мы об этом не думали. Мы играли в классики и тут увидели, что Буссе исчез и что она тоже исчезла.

– И вы пошли искать Буссе?

Девочка смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и прошла минута, прежде чем она ответила.

– Нет. Я подумала, что он где-то с Анникой. Он вечно за ней бегает. У нее нет… то есть, не было, ни брата, ни сестры, и она всегда была очень ласкова с Буссе.

– А что было дальше? Буссе вернулся?

– Да, он вскоре пришел. Наверное, он был где-то близко, но мы его не видели.

Мартин Бек кивнул. Ему хотелось закурить, но он не видел нигде в комнате пепельницу и отбросил эту мысль.

– А куда, по-вашему, ушла Анника? Буссе не сказал, где он был?

Девочка замотала головой, и длинные светлые волосы упали ей на лоб.

– Мы подумали, что она пошла домой. Буссе мы ни о чем не спрашивали, а сам он ничего не говорил. Потом так закапризничал, что мы решили пойти к нам домой.

– Ты знаешь, сколько было времени, когда Анника ушла с детской площадки?

– Не знаю. У меня не было часов. Но когда мы пришли сюда, домой, было три часа. А мы долго не играли. Примерно, полчаса, не больше.

– Вы видели в парке еще каких-нибудь людей?

Лена откинула назад волосы и наморщила лоб.

– Мы на это не обратили внимания. По крайней мере, я. Думаю, там некоторое время была какая-то женщина с собакой. С таксой. Буссе хотел поиграть с ней; мне пришлось подойти и увести его.

Она с серьезным видом посмотрела на Мартина Бека.

– Он не должен играть с собаками, – объяснила она. – Это опасно.

– И больше никого ты в парке не заметила? Подумай, может, кого-нибудь вспомнишь?

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Мы играли, и мне приходилось присматривать за Буссе, так что я не видела, есть ли там кто-нибудь еще. Может, кто-нибудь проходил мимо, но я этого не знаю.

В соседней комнате стало тихо, и фру Оскарсон вернулась в гостиную. Мартин Бек встал.

– Не могла бы ты мне сказать, как фамилия Уллы и где она живет? – спросил он девочку. – Мне пора идти, но, возможно, я еще зайду к тебе. Если ты о чем-нибудь вспомнишь – о том, что случилось или что ты видела еще, скажи маме, и она позвонит мне.

Он повернулся к матери девочки.

– Это может быть какая-нибудь, на первый взгляд, совершенно незначительная подробность, – сказал он. – Но я бы хотел, чтобы вы позвонили мне, если что-нибудь вспомните.

Он дал фру Оскарсон свою визитную карточку и получил листок бумаги с фамилией, адресом и телефоном третьей девочки.

Потом он вернулся в парк Тантолунден.

У специалистов из технического отдела было еще полно работы в ложбинке у летнего театра. Солнце стояло низко и отбрасывало на газон длинные тени. Мартин Бек оставался там до тех пор, пока не увезли мертвое тельце. Потом он вернулся на Кунгсхольмен.

– Трусики он снова унес, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Да, – сказал Мартин Бек. – Белые. Тридцать шестого размера.

– Гнусная свинья, – сказал Гюнвальд Ларссон.

Он ковырялся карандашом в ухе и бормотал:

– А что на это говорят наши четвероногие друзья?

Мартин Бек бросил на него критический взгляд.

– Как поступим с Эриксоном? – спросил Рённ.

– Отпусти его, – сказал Мартин Бек.

Через несколько секунд он добавил:

– Но не спускай с него глаз.

XII

Утреннее совещание во вторник, тринадцатого июня, было коротким и вовсе не многообещающим. То же самое относилось и к заявлению для прессы. Места, где были совершены убийства, полиция разрешила фотографировать с вертолета. Общественность оказала помощь тысячами сообщений, и полиция все эти сообщения честно обработала.

Полиция контролировала всех известных ей эксгибиционистов, эротоманов и других лиц с сексуальными отклонениями. Одного человека задержали и допросили, чтобы выяснить, что он делал в то время, когда произошло первое преступление. Теперь этого человека выпустили.

Все были невыспавшиеся и усталые, даже журналисты и фотографы.

После совещания Колльберг сказал Мартину Беку:

– Есть два свидетеля.

Мартин Бек кивнул. Они пошли к Гюнвальду Ларссону и Меландеру.

– Есть два свидетеля, – сказал Мартин Бек.

Меландер даже не поднял головы от своих бумаг, ни Гюнвальд Ларссон сказал:

– Ну ты даешь. И кто же?

– Во-первых, ребенок в парке Тантолунден.

– Трехлетний малыш.

– Вот именно.

– Девушки из полиции нравов уже пытались с ним поговорить, тебе это известно так же хорошо, как и мне. Он даже еще не умеет как следует разговаривать. Это почти такая же мудрость, как тогда, когда ты советовал мне допросить собаку.

Мартин Бек проигнорировал как это замечание, так и изумленный взгляд, который бросил на него Колльберг.

– А второй? – спросил Меландер, по-прежнему погруженный с головой в бумаги.

– Грабитель.

– Грабителем занимаюсь я, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Вот именно. Так найди его.

Гюнвальд Ларссон откинулся назад, так что вращающееся кресло затрещало. Он пристально посмотрел на Мартина Бека, потом на Колльберга и наконец сказал:

– Ну-ка. И что же, по-вашему, я делаю последние три недели? Я и ребята из отдела негласного наблюдения в пятом и девятом округах? Очевидно, вы полагаете, что мы играем в картишки? Или, может, ты станешь утверждать, что мы не сделали все, что было в наших силах?

– Вы сделали все, что было в ваших силах. Но теперь все изменилось. Теперь вы просто обязаны его найти.

– Но как, черт возьми? И прямо сейчас, немедленно?

– Этот грабитель – специалист, он свое дело знает, – сказал Мартин Бек. – Он сам это доказал. Хотя бы раз он напал на кого-нибудь, у кого не было при себе денег?

– Нет.

– Хотя бы раз он напал на того, кто сумел бы себя защитить? – спросил Колльберг.

– Нет.

– Ребята из патрулей в штатском были хотя бы раз где-нибудь поблизости? – спросил Мартин Бек.

– Нет.

– И что же из всего этого следует? – спросил Колльберг.

Гюнвальд Ларссон не ответил сразу. Он долго ковырял карандашом в ухе и наконец сказал:

– Он специалист.

– Ну вот, сам видишь, – сказал Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон снова погрузился в раздумья. Наконец он спросил:

– Когда ты был здесь десять дней назад, ты хотел что-то сказать, но не сказал. Почему?

– Потому что ты меня перебил.

– А что ты хотел сказать?

– То, что мы должны изучить временной график этих ограблений, – сказал Меландер, глядя в свои бумаги. – Систематическая работа. Мы уже это сделали.

– И еще одно, – сказал Мартин Бек. – Леннарт уже минуту назад намекнул на это. Твой грабитель специалист, ты сам это говоришь. Он такой специалист, который наверняка знает всех людей из отделов негласного наблюдения так же хорошо, как свои собственные ботинки. И из отдела расследования убийств тоже. Возможно, даже знает и автомобили.

– Ну хорошо, и что же я должен делать? – сказал Гюнвальд Ларссон. – Я что же, должен из-за этого бандита набрать новых полицейских, а?

– Ты мог бы взять людей из других мест, – сказал Колльберг. – Самых разных людей… и женщин… и другие автомобили.

– Ну, теперь уже поздно, – через минуту произнес Гюнвальд Ларссон.

– Это верно, – подтвердил Мартин Бек. – Теперь уже поздно. Но с другой стороны, сейчас еще намного важнее, чтобы мы его схватили.

– Этот субъект даже не взглянет ни на один парк, пока по городу будет разгуливать убийца, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Вот именно. Когда произошло последнее ограбление?

– Между девятью и четвертью десятого.

– А убийство?

– Между семью и восемью. Послушай, что ты мне здесь рассказываешь о вещах, о которых все мы знаем?

– Не сердись. Может быть, для того, чтобы убедить самого себя.

– В чем? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– В том, что этот твой грабитель видел девочку, – сказал Колльберг. – И того, кто ее убил. Этот грабитель не делает ничего на авось. Ему приходится каждый раз часами бродить по парку, пока не представится стопроцентная возможность. Либо ему должно невероятно везти.

– Так везти не может никому, – возразил Меландер. – Не девять раз подряд. Пять, может быть. Или шесть.

– Найди его.

– Может, мне апеллировать к его чувству справедливости, а? Чтобы он объявился сам?

– Это не исключено.

Зазвонил телефон.

– Да, – произнес Меландер, взяв трубку. Он около минуты слушал, а потом сказал: – Отправьте туда радиопатруль.

– Что-нибудь случилось? – спросил Колльберг.

– Нет, – ответил Меландер.

– Чувство справедливости! – повторил Гюнвальд Ларссон и покачал головой. – Ваши понятия о мире бандитов в самом деле… ну, у меня просто нет слов.

– Черт возьми, мне сейчас совершенно безразлично, чего у тебя нет, – накинулся на него Мартин Бек с нотками ярости в голосе. – Найди его.

– Развяжи язык своим осведомителям, – сказал Колльберг.

– Ты думаешь, что я… – начал Гюнвальд Ларссон, но тут его тоже перебили.

– Где бы он ни был, – сказал Мартин Бек, – на Канарских островах или в какой-нибудь старой лачуге в Сёдермальме. Привлеки всех осведомителей и чем скорее, тем лучше. Используй каждый контакт с преступным миром, используй газеты, радио, телевидение. Угрожай, давай взятки, уговаривай… делай что хочешь, лишь бы только схватить этого субъекта.

– Вы что, считаете, будто у меня такая слабая голова, чтобы я сам не мог до этого додуматься?

– Ты очень хорошо знаешь, какого я мнения о твоем уме, – с серьезным видом сказал Колльберг.

– Да, знаю, – добродушно ответил Гюнвальд Ларссон. – Ну ладно, свистать всех наверх.

Он протянул руку к телефону. Мартин Бек и Колльберг вышли из кабинета.

– Возможно, что-нибудь и получится, – сказал Марши Бек.

– Возможно, – словно эхо, повторил Колльберг.

– Гюнвальд не так глуп, как кажется.

– В самом деле?

– Послушай, Леннарт.

– Да?

– Что с тобой, собственно, происходит?

– То же самое, что и с тобой.

– Что же?

– Я боюсь.

На это Мартин Бек ничего не ответил. Отчасти потому, что Колльберг был прав, отчасти потому, что они были знакомы уже так давно и так хорошо знали друг друга, что в большинстве случаев понимали друг друга без слов.

Подгоняемые одной и той же мыслью, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Там стоял красный «сааб» с иностранными номерами, который, несмотря на это, принадлежал государственной полиции.

– Этот малыш, как бишь его зовут… – задумчиво сказал Мартин Бек.

– Бу Оскарсон, – сказал Колльберг. – Они зовут его Буссе.

– Да, я с ним общался, но только пару минут. Кто с ним разговаривал?

– Думаю, Сильвия. Или Соня.

Стояла невыносимая жара, и на улицах было безлюдно. Они переехали через Вестерброн, свернули к Полсундет-каналу и продолжили путь по Бергсундстранд. Во время езды они слушали бесконечную болтовню на волне сорок метров.

– Сюда может влезть любой радиолюбитель на расстоянии до восьмидесяти километров, – раздраженно проворчал Колльберг. – Знаешь, сколько стоит изолировать частную радиостанцию?

Мартин Бек кивнул. Он где-то слышал, что это стоило бы каких-нибудь сто пятьдесят тысяч. Которых, естественно, у них не было.

В действительности же он думал о другом. Когда в последний раз они разыскивали убийцу с привлечением всех средств и напряжением всех сил, им понадобилось сорок дней и ночей, чтобы схватить его. Когда в последний раз у них был случай, похожий на этот, им понадобилось десять дней. Теперь убийца нанес удар дважды с промежутком меньше четырех дней. Меландер сказал, что грабителю в парке может повезти пять или шесть раз подряд, что, кстати говоря, вполне соответствовало действительности. Но если бы это оказалось справедливым для того дела, которое они сейчас расследовали, то это уже была бы не математика, а кошмар.

Они проехали по Лильехольмсброн, продолжили путь но Хорнстульстранд, переехали через железную дорогу и выскочили на холм к высотным домам, в места, где раньше стоял городской сахарный завод. В скверике перед домом играли дети, но их было мало.

Они поставили машину и поднялись лифтом на седьмой этаж. Позвонили, но им никто не открыл. Они немного подождали, а потом Мартин Бек позвонил в соседнюю квартиру. Дверь приоткрылась, и выглянула какая-то женщина. У нее за спиной стояла девочка лет пяти-шести.

– Полиция, – сказал Колльберг успокаивающим тоном и показал служебное удостоверение.

– Ах, – перевела дух женщина.

– Вы не знаете, Оскарсоны дома? – спросил Мартин Бек.

– Нет, сегодня утром они уехали. К каким-то родственникам в деревню. Фру Оскарсон с детьми.

– Не сердитесь…

– Сами понимаете, все уехать не могут, – продолжила женщина. – Даже если бы захотели.

– Вы не знаете, куда они уехали? – спросил Колльберг.

– Нет, но в пятницу утром они вернутся. Ну, а потом снова куда-нибудь поедут.

Она посмотрела на него и объяснила:

– У них ведь начинается отпуск.

– Значит, герр Оскарсон дома?

– Ну, он будет дома вечером. Вы можете ему позвонить.

– Мы так и сделаем, – сказал Мартин Бек.

Девочка начала сердиться и тащила маму за юбку.

– С детьми прямо сладу никакого нет, – пожаловалась женщина. – Потому что мы боимся выпускать их на улицу, чтобы они там играли.

– Наверное, их лучше не выпускать.

– Но ведь надо что-то делать, – продолжала тараторить она, – а дети иногда капризничают и не слушаются.

– К сожалению, да.

Они молча спустились в лифте и молча ехали по городу, осознавая, насколько они бессильны и какие противоречивые чувства испытывают к обществу, которое призваны защищать.

Они свернули к Ванадислундену, где их остановил полицейский, не узнавший ни их, ни служебный автомобиль. В парке никого не было видно, кроме нескольких детей, играющих там, несмотря на случившееся. И, конечно же, неутомимых зевак.

На пересечении Оденгатан и Свеавеген Колльберг заявил:

– Я хочу пить.

Мартин Бек кивнул. Они остановились, вошли в ресторан «Метрополь» и заказали по бокалу сока.

Кроме них, в баре сидели еще двое мужчин. Пиджаки они положили на соседние стулья, и это нарушение хорошего тона доказывало, что на улице действительно небывалая жара. Мужчины пили шотландское виски и разговаривали.

– Все это из-за того, что сегодня не наказывают как следует, – утверждал более молодой из них. – Следовало бы публично линчевать.

– Это ясно, – заявил старший.

– Грустно, что приходится такое говорить, но это единственное, что остается делать.

Колльберг открыл рот и собрался что-то сказать, но тут же передумал и залпом выпил целый бокал сока.

Мартин Бек услышал это же мнение в тот день еще раз. В табачной лавке, куда он зашел купить пачку «Флориды». Покупатель, стоящий перед ним, говорил:

– …знаете, что они должны сделать, когда схватят этого негодяя? Его следовало бы публично казнить, причем показать все по телевизору и не делать этого за один раз. Нет, постепенно разрубить его на кусочки и делать это в течение нескольких дней.

Когда он ушел, Мартин Бек спросил продавца:

– Кто это был?

– Его фамилия Ског, – ответил продавец. – У него неподалеку мастерская по ремонту радиоаппаратуры. Очень достойный господин.

Возвращаясь в управление, Мартин Бек думал о том, что в конце концов не так уж и давно были времена, когда ворам отрубали руки. Но ведь все равно воровали. И еще как.

Вечером он позвонил отцу Бу Оскарсона.

– Ингрид с детьми? Я отправил их к ее родственникам в Эланд. Нет, туда нельзя позвонить.

– Когда они вернутся?

– В пятницу утром. А вечером мы сядем в автомобиль и уедем за границу. Черт возьми, не стану же я оставлять их здесь. Здесь страшно.

– Да, – устало сказал Мартин Бек.

Все это произошло во вторник, тринадцатого июня.

В среду не произошло ничего. Жара усилилась.

XIII

В четверг, сразу после одиннадцати, кое-что произошло. Мартин Бек стоял в позе, к которой он привык в последнее время, и опирался правым локтем на металлический шкафчик. Он услышал, как звонит телефон (как минимум уже в семидесятый раз за этот день) и Гюнвальд Ларссон ответил:

– Да, Ларссон слушает. Что? Да, уже бегу вниз:

Он встал и сказал Мартину Беку:

– Это дежурный. Внизу какая-то девушка, она утверждает, что якобы что-то знает.

– О чем?

Гюнвальд Ларссон уже стоял в двери.

– Об этом грабителе.

Через минуту фрёкен сидела у стола. Ей было не больше двадцати лет, но выглядела она старше. На ней были фиолетовые узорчатые чулки, туфельки на высоких каблуках и нечто такое, что этим летом называли миниюбкой. Ее декольте заслуживало внимания, то же самое относилось к пепельным обесцвеченным волосам, огромным накладным ресницам и не слишком скромному слою косметики вокруг глаз. Ротик у нее был маленький и капризный, а грудь смело приподнята бюстгальтером.

– Так что же вы знаете? – немедленно набросился на нее Гюнвальд Ларссон.

– Кажется, вы хотели что-нибудь узнать об этом субъекте из Ваза-парка и Ванадислундена, не так ли? – высокомерно произнесла она. – По крайней мере, я что-то такое слышала.

– Если это не так, зачем же вы пришли сюда?

– Эй, послушайте, не злите меня.

– Ну, так что же вы знаете? – заорал Гюнвальд Ларссон.

– Вы неприятный человек, – заявила фрёкен, – Не понимаю, почему все легавые должны быть такими грубиянами.

– Если вы думаете, что получите вознаграждение, то вы ошибаетесь, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Чихать я хотела на ваши деньги, – заявила фрёкен.

– Зачем же вы пришли к нам? – как можно тише спросил Мартин Бек.

– У меня хватает денег, – добавила она.

Было ясно, зачем она пришла сюда, по крайней мере отчасти, – устраивать сцены, и в этом намерении ее вряд ли сможет что-то поколебать. Мартин Бек видел, как на лбу у Гюнвальда Ларссона вздуваются вены. Фрёкен сказала:

– Я зарабатываю больше вас всех, вместе взятых.

– Да, в полиц… – начал Гюнвальд Ларссон, но вовремя остановился и сказал: – О том, как вы зарабатываете себе на жизнь, нам лучше не говорить вслух.

– Если вы еще раз скажете что-то подобное, я встану и уйду.

– Вы никуда не уйдете, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Разве мы не живем в свободной стране? Я думала, у нас демократия или как она там называется.

– Зачем вы пришли к нам? – уже не так тихо, как перед этим, спросил Мартин Бек.

– А вы бы хотели это знать, да? Вижу, что вы насторожили уши. Я бы с удовольствием встала и ушла, не сказав вам ни словечка.

Лед сломал наконец Меландер. Он поднял голову, вынул изо рта трубку, впервые посмотрел на девушку и спокойно сказал:

– Ну так скажите нам об этом, фрёкен.

– О том, из Ваза-парка и Ванадислундена и…

– Да, если вы действительно о нем что-то знаете, – сказал Меландер.

– А потом я сразу смогу уйти?

– Несомненно.

– Честное слово?

– Честное слово, – заверил ее Меландер.

– И вы не скажете ему, что…

Она пожала плечами, очевидно, подумав о чем-то своем.

– Он все равно сам это вычислит, – сказала она.

– Как его зовут? – спросил Меландер.

– Роффе.

– А фамилия?

– Лундгрен. Рольф Лундгрен.

– Где он живет? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Вапенгатан, пятьдесят семь.

– А где он сейчас?

– Там, – сказала она.

– Откуда вы с такой уверенностью знаете, что это он? – спросил Мартин Бек.

Он заметил, как у нее что-то блеснуло в уголках глаз, и с изумлением понял, что это не что иное, как слезы.

– Еще бы мне не знать, – почти неразборчиво пробормотала она.

– Вы, фрёкен, наверное, сожительствуете с этим субъектом? – сказал Гюнвальд Ларссон.

Она внимательно посмотрела на него и не ответила.

– Какая фамилия на двери? – спросил Меландер.

– Симонссон.

– Чья это квартира? – спросил Мартин Бек.

– Его. Роффе. По крайней мере, я так думаю.

– Ну так все же? – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Ну, тот, другой, наверное, сдал ему квартиру. Вы что же, думаете, он такой дурак, чтобы на двери красовалась его собственная фамилия?

– Он в розыске?

– Не знаю.

– Сбежал откуда-то?

– Не знаю.

– Но вы ведь наверняка это знаете, – сказал Мартин Бек. – Может, он сбежал из тюрьмы?

– Нет, не сбежал. Роффе никогда не сидел.

– На этот раз он сядет, – сказал Гюнвальд Ларссон. Она с ненавистью смотрела на него блестящими глазами. Гюнвальд Ларссон быстро засыпал ее вопросами.

– Так значит, Вапенгатан, пятьдесят семь?

– Да. Разве я это не сказала?

– Со двора или с улицы?

– Со двора.

– Этаж?

– Второй.

– Квартира большая?

– Однокомнатная.

– Кухня?

– Нет, только одна комната.

– Сколько окон?

– Два.

– Окна выходят во двор?

– Нет, на солнечный пляж.

Гюнвальд Ларссон прикусил губу. На лбу у него снова начали вздуваться вены.

– Ну-ну, – успокоил его Меландер. – Так значит, у него одна комната на втором этаже и два окна во двор. И вы точно знаете, что в эту минуту он дома?

– Да, – сказала она. – Знаю.

– У вас есть ключи от этой квартиры? – дружеским тоном сказал Меландер.

– Откуда? Ключ только один.

– И дверь, очевидно, заперта?

– Еще бы.

– Она открывается внутрь или наружу? – спросил Гюнвальд Ларссон.

Она ненадолго задумалась. Потом сказала:

– Внутрь.

– Точно?

– Да.

– Сколько квартир в тыльной части дома, со двора? – спросил Мартин Бек.

– Ну, наверное, квартиры четыре.

– А что находится на первом этаже?

– Какая-то мастерская.

– Из окна виден парадный вход в дом с улицы? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Нет, оттуда виден фьорд, – ответила фрёкен. – И королевский дворец. И часть ратуши.

– Достаточно! – заорал Гюнвальд Ларссон. – Уведите ее!

Девушка вздрогнула.

– Секундочку, – сказал Меландер.

В кабинете стало тихо. Гюнвальд Ларссон с любопытством посмотрел на Меландера.

– Мне нельзя уйти? – спросила девушка. – Вы ведь обещали мне, что…

– Конечно же, – сказал Меландер, – понятно, что вы можете уйти. Но вначале мы должны проверить, сказали ли вы нам правду. Это для вашей же пользы. И еще кое-что.

– Что?

– Он в этой комнате, наверное, будет не один, да?

– Да, – тихо сказала она.

– Послушайте, а как вас, собственно, зовут? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Это вас не касается.

– Уведите ее, – сказал Гюнвальд Ларссон.

Меландер встал, открыл дверь в соседний кабинет и сказал:

– Рённ, у нас тут есть одна фрёкен. Она может у тебя немного посидеть?

Рённ появился в дверях. У него были покрасневшие глаза и красный нос. Он окинул взглядом всех по очереди.

– Да, – сказал он.

– Высморкайся, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Я должен предложить ей кофе?

– Думаю, что должен, – сказал Меландер.

Он придержал ей дверь и церемонно произнес:

– Соблаговолите, фрёкен. В дверях она остановилась и окинула ледяным взглядом Гюнвальда Ларссона и Мартина Бека. Очевидно, им не удалось вызвать у нее особой симпатии. Не понимаю, как нас учили здесь психологии, подумал Мартин Бек.

Потом она посмотрела на Меландера и неуверенно сказала:

– Кто будет его брать?

– Сами знаете, мы, – приветливо сказал Меландер. – На то и существует полиция.

Она стояла и смотрела на Меландера. Наконец сказала:

– Он опасен.

– Очень?

– Очень. Будет стрелять. И меня тоже застрелит.

Сейчас это ему вряд ли удастся, – заметил Гюнвальд Ларссон.

Она проигнорировала его.

– У него в квартире есть два автомата. Заряженных. И один пистолет. Он сказал, что…

Мартин Бек молчал и ждал, что скажет Меландер, и одновременно надеялся, что Гюнвальд Ларссон будет держать язык за зубами.

– Что он сказал? – спросил Меландер.

– Что живым его никто не возьмет. И я знаю, что он сказал это на полном серьезе.

Она оставалась в дверях еще несколько секунд.

– Я просто хочу, чтобы вы об этом знали, – сказала она.

– Спасибо, – произнес Меландер и закрыл за ней дверь.

– Ну, – произнес Гюнвальд Ларссон.

– Получи санкцию прокурора, – сказал Мартин Бек, едва за ней закрылась дверь. – Быстро, план города.

План лежал на столе еще до того, как Меландер закончил короткий телефонный разговор, в результате которого получил официальное разрешение на то, что они намеревались предпринять.

– Могут возникнуть осложнения, – сказал Мартин Бек.

– Это точно, – подтвердил Гюнвальд Ларссон.

Он выдвинул ящик письменного стола, вытащил оттуда служебный пистолет и взвесил его в руке. Мартин Бек, как и большинство шведских полицейских в штатском, носил пистолет в кобуре под мышкой, конечно, в тех случаях, когда ему требовалось оружие. У Гюнвальда Ларссона же было особое приспособление, с помощью которого пистолет прикреплялся к брючному ремню. Он повесил пистолет на правый бок и сказал:

– Ну, ладно. Я возьму его сам. Хочешь пойти со мной?

Мартин Бек задумчиво смотрел на Гюнвальда Ларссона. Его коллега был, как минимум, на полголовы выше, а когда выпрямлялся в полный рост, выглядел настоящим великаном.

– Иначе ничего не получится, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Как ты себе это представляешь? Подумай, как бы это выглядело, если бы туда во двор ворвалась целая рота с автоматами, гранатами со слезоточивым газом, в бронежилетах и понеслась через двор, а этот субъект спокойно стрелял бы себе из окна. Или, может, ты думаешь, что ты, или комиссар, или шеф полиции, или сам король должен орать в мегафон: «Вы окружены. Любое сопротивление бесполезно!»?

– Слезоточивый газ в замочную скважину, – предложил Меландер.

– Ну, это еще куда ни шло, – сказал Гюнвальд Ларссон, – но мне это не нравится. Наверняка изнутри торчит ключ в замке. Нет, двое в штатском на улице, а двое будут его брать. Идешь со мной?

– Естественно, – сказал Мартин Бек.

Он предпочел бы взять с собой Колльберга, но грабитель, вне всякого сомнения, принадлежал Гюнвальду Ларссону.

Вапенгатан находится в стокгольмском районе Нормальм. Это длинная узкая улица, застроенная, в основном, домами-ветеранами. Она тянется от Брунсгатан на юге до Оденгатан на севере. Фасады домов заняты процветающими мастерскими, в тыльной части – множество бедных квартир.

Не прошло и десяти минут, как они уже были там.

XIV

– Жаль, что у тебя нет с собой вычислительной машины, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Ты мог бы ею разнести дверь.

– Это точно, – произнес Мартин Бек.

Они оставили машину на Родмансгатан, свернули за угол и на тротуаре перед пятьдесят седьмым номером увидели своих коллег.

Приезд полиции, очевидно, не привлек к себе ни малейшего внимания.

– Значит, так, пойдем… – начал Гюнвальд Ларссон и осекся.

Возможно, он сообразил, что звание у него ниже, потому что взглянул на часы и сказал:

– Предлагаю войти в дом с интервалом в тридцать секунд.

Мартин Бек кивнул, перешел на противоположную сторону улицы, остановился перед часовым магазином Густава Бломдина и подождал, пока красивые старые часы с маятником отсчитают тридцать секунд. Потом повернулся, медленным фланирующим шагом пересек проезжую часть и вошел в подворотню дома номер пятьдесят семь.

Он, опустив глаза, прошел по двору, подошел к лестнице, а затем быстро и тихо взбежал на второй этаж. Из мастерской на первом этаже доносился мерный стук машин.

На облупившейся двери действительно была табличка с фамилией Симонссон. Изнутри не доносилось никаких звуков, от Гюнвальда Ларссона – тоже. Гюнвальд Ларссон, выпрямившись во весь рост и неподвижно стоя справа от двери, осторожно провел пальцем по покрытой трещинами деревянной филенке.

Он вопросительно посмотрел на Мартина Бека.

Мартин Бек несколько секунд смотрел на дверь, потом кивнул и встал слева от нее, спиной к стене, готовый действовать.

Несмотря на свой рост и вес, Гюнвальд Ларссон в сандалетах на резиновой подошве передвигался очень быстро и тихо. Он прислонился правым плечом к стене напротив двери и стоял так несколько секунд. Очевидно, он уже убедился в том, что ключ действительно торчит в замке изнутри, и было ясно, что личной жизни Рольфа Лундгрена уже недолго осталось быть личной. Мартин Бек еще успел обо всем этом подумать, когда Гюнвальд Ларссон бросился всеми своими девяноста восемью килограммами на дверь, слегка согнувшись и выставив левое плечо вперед.

Раздался звук удара, дверь сорвало с петель, вырвало с мясом замок, и Гюнвальд Ларссон, в фонтане щепок, влетел в комнату. Мартин Бек был в полуметре за ним; он шел быстрыми скользящими шагами, держа служебный пистолет в вытянутой руке.

Грабитель лежал на спине в постели, а женщина положила голову ему на правое плечо, однако он сумел быстро выдернуть правую руку, перекатился, бросился на пол и засунул руку под кровать. Когда Гюнвальд Ларссон ударил его, он уже стоял на коленях и держал правую руку на прикладе автомата, хотя сам автомат все еще лежал на полу.

Гюнвальд Ларссон ударил его только один раз, наотмашь и не очень сильно, но этого хватило, чтобы грабитель выпустил оружие и отлетел к стенке, где остался сидеть на полу, прикрывая левым локтем лицо.

– Не бейте меня, – сказал он.

Грабитель был голый. На женщине, вскочившей с постели через секунду после него, были часики с широким матерчатым ремешком из шотландки. Она стояла неподвижно, вытаращив глаза, прижимаясь спиной к стене напротив постели и попеременно переводя взгляд с автомата на полу на огромного светловолосого мужчину в твидовом пиджаке. Она не делала ни малейших попыток хотя бы как-то прикрыться. Это была очень красивая, коротко подстриженная девушка с длинными стройными ногами. Бедра, руки и грудь у нее уже покрывались гусиной кожей.

Через разнесенную дверь внутрь изумленно заглядывал какой-то мужчина из мастерской на первом этаже.

До Мартина Бека дошла абсурдность всей этой ситуации, и впервые за долгое время он почувствовал, как у него слабо подергиваются уголки рта. Он стоял в центре светлой комнаты и направлял пистолет «Вальтер» калибра 7,65 на двух голых людей, а в разбитую в щепки дверь на все это глазел мужчина в спецовке столяра и с желтым складным метром в руке.

Он засунул пистолет в карман. За дверью появился полицейский и прогнал любопытного.

– Что… – начала девушка.

Гюнвальд Ларссон бросил на нее полный отвращения взгляд и сказал:

– Вы бы надели на себя что-нибудь.

И через секунду добавил:

– Если, конечно, у вас есть какая-нибудь одежда.

Правой ногой он все еще стоял на автомате. Посмотрел на грабителя и сказал:

– Вы тоже. Оденьтесь.

Грабитель был мускулистым и статным молодым человеком, хорошо загоревшим, кроме узкой полоски внизу живота, а на ногах и руках у него росли длинные светлые волосы. Он медленно поднялся, прикрывая правой рукой пах и непрерывно повторяя:

– Проклятая свинья.

В комнату вошел еще один полицейский и огляделся по сторонам. Девушка по-прежнему стояла неподвижно и прижимала к стене ладони с растопыренными пальцами, однако взгляд ее карих глаз свидетельствовал о том, что она уже начинает постепенно приходить в себя.

Мартин Бек огляделся по комнате и увидел синее хлопчатобумажное летнее платье, переброшенное через спинку стула. На стуле лежали трусики, бюстгальтер и нейлоновая сетка. На полу под стулом стояли босоножки. Он взял платье, протянул ей и сказал:

– Кто вы такая?

Девушка вытянула вперед правую руку, взяла платье но не надела его. Она посмотрела на Мартина Бека ясными карими глазами и сказала:

– Меня зовут Элизабет Хедвиг Мария Карлстрём. А вы кто такой?

– Полиция.

– Я студентка, изучаю филологию в стокгольмском университете и уже сдала два государственных экзамена по английскому языку.

– Вот, значит, каким вещам вас учат в университете, – заметил Гюнвальд Ларссон, не поворачивая головы.

– Я уже год, как совершеннолетняя, и у меня есть противозачаточное средство.

– Как давно вы знаете этого человека? – спросил Мартин Бек.

Девушка по-прежнему, очевидно, вовсе не собиралась одеваться. Вместо этого она взглянула на часы и сказала:

– Ровно два часа и двадцать пять минут. Я познакомилась с ним в Ванадисском плавательном бассейне.

В другом конце комнаты грабитель неловко пытался натянуть на себя трусы и брюки.

– Для девушки это не слишком долго, – заметил Гюнвальд Ларссон.

– Вы хам, – сказала девушка.

– Неужели?

Разговаривая с ней, Гюнвальд Ларссон не спускал глаз с грабителя.

На девушку он посмотрел только один раз. Он по-отечески и одобрительно говорил:

– Так, а теперь рубашечку, отлично. И носочки. И ботиночки. Хороший мальчик. Так, ребята, берите его.

В комнату вошли два одетых в униформу полицейских из радиопатруля. Они минуту глазели на любопытное зрелище, потом взяли грабителя под руки и ушли.

– Вы бы уже понемногу одевались, – сказал Мартин Бек.

Она наконец надела платье через голову, подошла к стулу, натянула трусики, сунула ноги в босоножки, смотала бюстгальтер и засунула его в сетку.

– Что он сделал? – спросила она.

– Это убийца-эротоман, – произнес Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек увидел, как она побледнела и судорожно сглотнула. Она вопросительно посмотрела на него. Он покачал головой. Она снова судорожно сглотнула и неуверенно сказала:

– Я должна…

– Нет, не должна. Оставьте только патрульному в коридоре ваше имя и адрес. До свидания.

Девушка ушла.

– Ты позволил ей уйти, – изумленно сказал Гюнвальд Ларссон.

– Да, – сказал Мартин Бек.

Через несколько секунд он пожал плечами и добавил

Ну так как, квартиру будем осматривать?

XV

Спустя пять часов была половина шестого, а Рольф Эверт Лундгрен по-прежнему еще не признался ни в чем, кроме того, что его зовут Рольф Эверт Лундгрен.

Они стояли вокруг него, ходили вокруг него, он курил их сигареты, магнитофонная катушка все крутилась и крутилась, а о нем по-прежнему было известно лишь то, что его зовут Рольф Эверт Лундгрен, что, впрочем, было написано также в водительском удостоверении.

Они спрашивали, спрашивали и снова спрашивали, Мартин Бек, и Меландер, и Гюнвальд Ларссон, и Колльберг, и Рённ; даже Хаммар, который уже был инспектором, пришел посмотреть на него и произнести несколько тщательно подобранных слов. Его по-прежнему звали Рольф Эверт Лундгрен, что, впрочем, было написано также в водительском удостоверении, и ему, очевидно, действовало на нервы только то, что Рённ чихал, не прикрывая лицо платком.

Самым абсурдным было то, что если бы речь шла только о нем, он преспокойно мог бы молчать на всех полицейских допросах и во всех мыслимых судебных инстанциях, и даже весь срок наказания, потому что в комнате на втором этаже флигеля на Вапенгатан, пятьдесят семь, а также в шкафу в этой комнате нашли не только два автомата и один «смит-энд-вессон-38-спэшл», но и самые разные предметы, которые четко доказывали связь с четырьмя грабежами, а кроме того еще красный платок, теннисные туфли, дралоновый свитер с монограммой на кармашке, две тысячи таблеток прелюдина, кастет и несколько краденых фотоаппаратов.

В шесть часов Рольф Эверт Лундгрен сидел за столом и пил кофе с криминальным комиссаром государственной комиссии по расследованию убийств Мартином Беком и старшим криминальным ассистентом отдела по расследованию преступлений, связанных с насилием, стокгольмской городской полиции Фредриком Меландером. Все трое подсластили кофе двумя кусочками сахара и все трое отхлебывали его из бумажных стаканчиков одинаково хмуро и устало.

– Понимаете, абсурд состоит в том, что если бы речь шла только о вас, мы могли бы спокойно закончить на сегодня и уйти домой, – сказал Мартин Бек.

– Вы говорите так, что я вас совсем не понимаю.

– Не сердитесь, я хотел сказать, насколько это бессмысленно, когда…

– Перестаньте на меня ворчать.

Мартин Бек ничего не сказал, он сидел тихо, как мышка, и лишь смотрел на задержанного. Меландер тоже ничего не говорил.

В четверть седьмого Мартин Бек допил тепловатый кофе, смял бумажный стаканчик и бросил его в корзину.

Они пытались уговорить его, ласково, строго, логично, с моментом неожиданности; старались убедить его, чтобы он потребовал адвоката и по меньшей мере десять раз спрашивали, не хочет ли он чего-нибудь поесть. Они перепробовали все, кроме побоев. Мартин Бек прекрасно видел, что Гюнвальд Ларссон уже несколько раз едва не прибег к этому решительно запрещенному методу. Однако Гюнвальд Ларссон всякий раз вспоминал, что не слишком разумно начинать бить подозреваемого, когда в кабинете находятся комиссар и инспектор. В конце концов это вывело Гюнвальда Ларссона из себя до такой степени, что он счел за благо уйти.

В половине седьмого ушел домой Меландер. Пришел Рённ, сел, и Рольф Эверт Лундгрен сказал:

– Идите к черту с вашим сопливым платком. Вы заразите меня.

Рённ был полицейским со средними способностями, средним воображением и средним юмором, и он немного поразмышлял, не будет ли он первым полицейским в истории криминалистики, который добьется от подозреваемого признания при помощи чихания, но потом отбросил эту мысль.

В нормальных обстоятельствах, подумал Мартин Бек, они бы оставили его в покое, дав ему выспаться. Но разве сейчас было время для того, чтобы он мог отсыпаться? Впрочем, мужчина в зеленой рубашке навыпуск и брюках цвета хаки не выглядел сонным и ни разу не упомянул о сне. Но все равно, раньше или позже им придется дать ему немного отдохнуть.

– Та фрёкен, которая обратилась к нам утром… – начал Рённ и чихнул.

– Чертова свинья, – сказал задержанный и погрузился в раздраженное молчание.

Через минуту он добавил:

– Утверждает, что якобы любит меня. Что она мне нужна.

Мартин Бек кивнул. Прошло несколько минут, прежде чем последовало продолжение:

– Я ее больше не люблю. Она нужна мне, как перхоть.

Теперь только молчать, подумал Мартин Бек. Только ничего не говорить.

– Мне нужна порядочная женщина, – сказал задержанный. – Больше всего мне бы хотелось познакомиться хоть с одной порядочной женщиной. А теперь придется оказаться в тюряге из-за одной ревнивой свиньи.

Тишина.

– Свинья эдакая, – сказал Лундгрен тихо, словно про себя.

Тишина.

– Эта тоже умеет только одно.

Ну, все, он готов, подумал Мартин Бек и на этот раз не ошибся. Через тридцать секунд мужчина в зеленой рубашке произнес:

– Ну ладно.

– Поговорим? – сказал Мартин Бек.

– Ага. Но одно выясним с самого начала. Эта свинья должна подтвердить мое алиби на прошлый понедельник. Насчет парка Тантолунд. Потому что я был с ней.

– Это мы уже знаем, – сказал Рённ.

– А, черт возьми. Ну ладно, хоть это она сказала.

– Ага, – произнес Рённ. Он тоже был деревенский.

Ага. Мартин Бек изумленно смотрел на Рённа. Ведь тому даже в голову не пришло сообщить об этом факте всем остальным. Это задело Мартина Бека, и он сказал:

– Ну-ну, любопытно, это означает, что сидящий здесь Лундгрен, собственно, не входит в круг подозреваемых.

– Ага, – спокойно произнес Рённ.

– Ну так как, поговорим? – спросил Мартин Бек.

Лундгрен смерил его взглядом.

– Мы с вами разговаривать не будем, – заявил он.

– Что вы имеете в виду?

– Только не с вами. С вами я разговаривать не буду, – уточнил задержанный.

– А с кем вы будете разговаривать? – ласково спросил Мартин Бек.

– С тем, который меня брал. С тем длинным.

– Где Гюнвальд? – спросил Мартин Бек.

– Ушел домой, – ответил Рённ и вздохнул.

– Позвони ему.

Рённ опять вздохнул. Мартин Бек знал почему. Гюнвальд Ларссон жил в Булморе, далеко от центра.

– Он устал, – сказал Рённ. – У него был напряженный день. Взять такого супергангстера – это вам не просто так.

– Заткнись, – сказал Лундгрен.

Рённ чихнул и придвинул к себе телефон.

Мартин Бек вышел в соседний кабинет и позвонил Хаммару. Тот мгновенно сказал:

– Значит, Лундгрен чист? В убийстве его нельзя подозревать?

– Рённ сегодня допросил его любовницу, и та подтвердила его алиби, если говорить об убийстве в парке Тантолунден. Что же касается Ванадислундена и прошлой пятницы, то тут пока неясно.

– Нет, мне здесь все ясно, – сказал Хаммар. – А как по-твоему?

Мартин Бек несколько секунд колебался и потом сказал:

– Думаю, это был не он.

– Думаешь, это сделал не он?

– Нет. Непохоже, чтобы он это сделал. Нет ни малейших доказательств. Даже если не принимать во внимание его алиби на понедельник. Он человек совсем другого типа. Да и в половой жизни он выглядит абсолютно нормально.

– Гм.

Даже Хаммар был, очевидно, слегка раздражен. Мартин Бек вернулся к Рённу и Лундгрену. Оба молча и неподвижно сидели на своих местах.

– Вы в самом деле не хотите поесть? – спросил Mартин Бек.

– Нет, – ответил грабитель. – Когда придет этот парень?

Рённ вздохнул и высморкался.

XVI

Гюнвальд Ларссон вошел в кабинет. Прошло ровно тридцать семь минут с тех пор как ему позвонили, и он еще держал в руке квитанцию, взятую у таксиста. Он успел побриться и надел чистую рубашку. Гюнвальд Ларссон сел за стол напротив грабителя, сложил квитанцию и положил ее в верхний правый ящик. Теперь он был готов отработать несколько из общей суммы в приблизительно два миллиона четыреста тысяч сверхурочных часов, которые вынуждены ежегодно отрабатывать шведские полицейские. С учетом должности, которую он занимал, было в высшей степени сомнительно, что ему за его работу в последующие часы вообще когда-нибудь заплатят.

Прошло довольно много времени, прежде чем Гюнвальд Ларссон открыл рот. Он подготавливал магнитофон, блокнот, авторучку, карандаш. Очевидно, он делает это с какой-то психологической целью, думал Мартин Бек, наблюдая за своими двумя коллегами. Гюнвальда Ларссона он здорово недолюбливал, а о Рённе просто был не очень высокого мнения. Впрочем, о себе он тоже был не очень высокого мнения. Если говорить о Колльберге, то тот заявил, что боится, а Хаммар, вне всякого сомнения, был раздражен. Все устали, а Рённ к тому же еще подхватил насморк. Множество полицейских в униформе, пеших патрульных и автопатрульных в штатском, тоже работали сверхурочно и все точно так же устали и выбились из сил. Кое-кто из них боялся, да и Рённ наверняка был не единственным, кто подхватил простуду.

В Стокгольме же и его пригородах в это время было около миллиона человек, и все они испытывали страх.

А охота должна была через минуту вступить в седьмой безуспешный день.

И именно они представляют собой стену против преступности и защищают общество.

Хорошенькая стена, ничего не скажешь.

Рённ высморкался.

– Мм…да, – произнес Гюнвальд Ларссон и положил огромную волосатую ручищу на магнитофон.

– Значит, это вы меня брали, – сказал Лундгрен тоном, выражающим невольное изумление.

– Ага, – подтвердил Гюнвальд Ларссон. – Верно. И не особенно этим горжусь. Это моя работа. Таких бедняг, как вы, я задерживаю ежедневно. Через неделю я уже даже и не вспомню о вас.

Вообще-то это была правда, но до определенной степени, однако столь высокопарное предисловие, как оказалось, сработало. Мужчина по имени Рольф Эверт Лундгрен явно сжался на стуле.

Гюнвальд Ларссон включил магнитофон.

– Как вас зовут?

– Рольф Эверт Лундгрен.

– Родились?

– Ага.

– Так, не наглейте.

– Пятого января тысяча девятьсот сорок четвертого.

– Где?

– Гётеборг.

– Район?

– Лундбю.

– Как зовут родителей?

Не трать на это время, Гюнвальд, мысленно умолял его Мартин Бек. Для этого у тебя еще будет много недель. Нас ведь интересует только одно.

– Уже были когда-нибудь судимы?

– Нет.

– Были в детском приюте?

– Нет.

– Нас всегда интересуют кое-какие подробности, – вмешался в разговор Мартин Бек.

– Черт возьми, разве я не сказал ясно, что буду разговаривать только с ним? – Рольф Эверт Лундгрен показал кивком головы на Гюнвальда Ларссона.

Гюнвальд Ларссон посмотрел на Мартина Бека ничего не выражающим взглядом и сказал:

– Занятие?

– Занятие?

– Ну, чем-то вы ведь занимаетесь, так?

– Ну…

– Как вы сказали?

– Коммерсант.

– И какой же коммерцией вы занимаетесь?

Мартин Бек и Рённ посмотрели друг на друга со смирением в глазах. Значит, это будет продолжаться и дальше в том же духе.

И это продолжалось.

Спустя один час и сорок пять минут Гюнвальд Ларссон сказал:

– Нас прежде всего интересуют кое-какие подробности.

– Это я уже понял.

– Вы признались, что вечером второго июня, то есть в пятницу, находились в парке Ванадислунден?

– Да.

– И что там же в двадцать один час пятнадцать минут совершили нападение с целью ограбления?

– Да.

– На владелицу фруктовой и овощной лавки Хилдур Магнуссон?

– Да.

– Когда вы пришли в парк? – спросил Рённ.

– Заткнись, – сказал Лундгрен.

– Только без хамства, – строго одернул его Гюнвальд Ларссон. – Когда вы пришли в парк?

– Около семи. Может, сразу после семи. Я вышел из дому, когда прекратился дождь.

– И в Ванадислундене вы оставались с девятнадцати часов вплоть до того момента, когда напали на вышеупомянутую Хилдур Магнуссон и ограбили ее?

– Ага. В парке и неподалеку. Осматривался.

– Вы видели в парке в это время еще каких-нибудь лиц?

– Да, люди там были.

– Сколько?

– Приблизительно десять-двенадцать. Скорее всего, десять.

– Полагаю, всех этих людей вы внимательно рассмотрели?

– Ага. Конечно.

– Для того, чтобы удостовериться, можно ли отважиться на них напасть?

– Скорее для того, чтобы удостовериться, стоит ли тратить на них время.

– Вы помните хоть некоторых из тех лиц, которых там видели?

– Некоторых помню.

– Кого?

– Я видел двух легавых.

– Двух полицейских?

– Ага.

– В униформе?

– Нет.

– Как же вы могли знать, что это полицейские?

– Потому что видел их уже по меньшей мере в двадцатый или тридцатый раз. Они из легавника на Сурбрунгатан и ездят в красном «вольво» или зеленом «саабе».

Ради Бога, только не говори сейчас: «Вы хотели сказать, из управления полиции?», мысленно умолял Гюнвальда Ларссона Мартин Бек.

– Вы хотели сказать, из управления полиции девятого полицейского округа? – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Ага, если вы имеете в виду то, на Сурбрунгатан.

– Сколько было времени, когда вы увидели этих двух полицейских?

– Около девяти. Когда они приехали.

– И как долго они там были?

– Минут десять, возможно, пятнадцать. Потом они поехали в Лиль-Янскоген.

– Откуда вам это известно?

– Они говорили об этом.

– Говорили… это означает, что вы с ними разговаривали?

– Ага, точно! Я стоял возле них и слышал, что они говорят.

Гюнвальд Ларссон сделал задумчивую паузу. Нетрудно было представить себе, о чем он думает. Наконец он сказал:

– Ну, кого вы еще видели?

– Какую-то парочку. Довольно молодую. Так, около двадцати.

– Что они делали?

– Обжимались.

Гюнвальд Ларссон опять ненадолго замолчал и потом сдержанно сказал:

– Вам известно, что во время вашего присутствия в парке там произошло убийство?

Лундгрен провел рукой по лбу. Впервые за много часов показалось, что он начинает нервничать и что у него отнялся язык.

– Я читал об этом, – наконец сказал он.

– Ну?

– Я этого не делал. Клянусь. Я не такой.

– Вы читали об этой девочке. Ей было девять лет, и ее звали Ева Карлсон. На ней была красная юбочка, полосатая блузочка и…

Гюнвальд Ларссон обратился за помощью к своим записям.

…и черные деревянные башмачки. Вы видели ее?

Лундгрен не отвечал. Прошло полминуты, и Гюнвальд Ларссон повторил вопрос:

– Вы видели эту девочку?

Мужчина долго колебался и наконец неуверенно сказал:

– Думаю, что видел.

– Где вы ее видели?

– На детской площадке возле Свеавеген. Какой-то ребенок там точно был. Девочка.

– Что она делала?

– Качалась на качелях.

– С кем она там была?

– Ни с кем. Она была одна.

– Когда это было?

– Сразу после того… после того, как я пришел.

– А точнее?

– Приблизительно в семь десять. Или чуть позже.

– Вы точно знаете, что она была одна?

– Да.

– И на ней была красная юбка и полосатая блузочка, вы это точно знаете?

– Нет. Не знаю. Но…

– Но что?

– Думаю, что да.

– И больше никого вы не видели? Вы не видели, чтобы с ней кто-нибудь разговаривал?

– Погодите, – сказал Лундгрен. – Погодите, погодите. Ведь я прочел об этом в газете и, как сумасшедший, ломал себе над этим голову.

– Над чем вы ломали себе голову?

– Ну, если…

– Вы разговаривали с этой девочкой?

– Нет-нет, что вы!

– Так значит, она была совсем одна и качалась на качелях на детской площадке. Вы подошли к ней?

– Нет, нет…

– Не дави на него, Гюнвальд, пусть он сам скажет обо всем, – вмешался Мартин Бек. – Он наверняка много размышлял об этом.

Мужчина покорно посмотрел на Мартина Бека. Усталым и немного испуганным взглядом. Без каких-либо следов агрессивности.

Только ничего не говори теперь, Гюнвальд, мысленно заклинал Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон ничего не говорил.

Грабитель сидел молча, обхватив голову руками. Наконец он сказал:

– Я размышлял над этим. Каждый день, с тех пор как это произошло.

Тишина.

– Я пытался все это как следует обдумать. Я знаю, что видел эту девочку на площадке для игр, и что она была одна, и что это, вероятно, было сразу после того, как я туда пришел. Приблизительно в десять минут восьмого или в четверть восьмого. Поймите, я особенно не присматривался к ней. Во-первых, это была маленькая девочка, и, во-вторых, мне даже и в голову не пришло бы работать внизу, возле детской площадки. Это слишком близко от улицы. Поэтому я уже больше не думал о ней. Тогда, в тот раз. Если бы она была на детской площадке наверху, у водонапорной башни, тогда другое дело.

– Там вы ее тоже видели? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Нет, нет…

– Вы подошли к ней?

– Нет, нет, попытайтесь меня понять. Ведь она меня совершенно не интересовала, но…

– Но что?

– Но в парке в тот вечер было очень мало людей. Была отвратительная погода, в любую минуту дождь мог снова начаться. Я уже хотел все бросить и уйти домой, когда увидел эту баб… эту фру. Но…

– Но что?

– Ну, я хотел сказать, что видел тогда эту девочку. Это было приблизительно в четверть восьмого.

– Это вы уже говорили. С кем вы ее видели?

– Ни с кем. Она была одна… Но я хотел сказать, что за все то время, что я провел в парке, я видел примерно десять человек. Я… я всегда очень осторожен. Когда я работаю, мне не хочется, чтобы меня кто-нибудь поймал и чтобы я попал в тюрьму. Поэтому я всегда как следует осматриваюсь. Я хотел сказать, что, возможно, кто-то из тех людей, которых я там видел…

– Да, хорошо. Так кого же вы видели?

– Я видел тех двух легавых…

– Полицейских.

– Ага, черт возьми. Один из них был рыжий, в дождевике, другой в кепке, пиджаке и брюках, которые не подходили к пиджаку. У него еще лицо такое вытянутое.

– Аксельсон и Линд, – пробормотал, словно про себя, Рённ.

– У вас талант наблюдателя, – заметил Мартин Бек.

– Ладно, – сказал Гюнвальд Ларссон, – выкладывайте все.

– Эти двое легавых… нет, черт возьми, не перебивайте меня каждый раз… вошли в парк с разных сторон и пробыли там не меньше пятнадцати минут. Но это уже было намного позднее. Часа через полтора после того, как я видел девочку.

– Ну?

– Ну, и потом эта парочка. Парень и девушка, которые обнимались. Это тоже было раньше. Я шел за ними и думал, что мог бы вмешаться…

– Вмешаться?

– Ну да… да нет, черт возьми, я думал не о сексе. На девушке было коротенькое платье, черно-белое, на парне блейзер. Они смахивали на довольно богатеньких, но у девушки не было сумочки.

Он замолчал. Гюнвальд Ларссон, Мартин Бек и Рённ ждали.

– На ней были белые сетчатые трусики.

– Как вы могли это разглядеть, если она вас не заметила?

– Она вообще ничего не видела, и этот ее парень тоже. Они бы и бегемота не заметили. Они даже друг друга не видели. Ну так вот, эта парочка явилась приблизительно… ну…

Он внезапно замолчал. Потом сказал:

– Когда пришли эти легавые?

– В половине девятого, – мгновенно ответил Мартин Бек.

Грабитель с почти победным видом заявил:

– Ага, в таком случае все сходится. Эта парочка уже ушла, минимум пятнадцать минут назад. А они были там не меньше получаса. Значит, они пришли без пятнадцати восемь и пробыли там до четверти девятого. Сначала я пошел за ними, но потом бросил это дело. Стоять там и глазеть на них, ну уж нет. Но когда они пришли, то этой маленькой девочки там уже не было. Когда они пришли, ее не было на детской площадке, и когда они уходили, тоже не было. Я бы увидел, если бы она там была, я бы ее заметил.

Теперь он уже действительно старался им помочь.

– Значит, она была на площадке в четверть восьмого, но без четверти восемь ее уже там не было, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Ага, верно.

– А что в это время делали вы?

– Ну… я… осматривался, что и как. Все время держался неподалеку от угла Свеавеген и Фрейгатан. Чтобы видеть, кто там идет, с той стороны.

– Секундочку. Вы сказали, что видели там приблизительно десять человек?

– В парке? Ага, приблизительно.

– Двух полицейских, влюбленную парочку, женщину, на которую вы напали, маленькую девочку. Получается шесть.

– Потом я пошел за каким-то мужчиной с собакой. Я держался неподалеку от него, но он все время слонялся возле кирхи Святого Стефана, слишком близко от улицы. Наверное, ждал, пока собака сделает свое дело.

– С какой стороны он пришел? – спросил Мартин Бек.

– Со стороны Свеавеген… он прошел мимо киоска.

– Когда?

– Сразу после меня. Он был единственный, кто меня заинтересовал, до этой парочки. Он был… погодите, погодите, он прошел мимо киоска, и с ним была такая карликовая собачка. Тогда девочка еще была на площадке.

– Вы точно это знаете? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Ага, погодите, я держался все время неподалеку от него. Он пробыл там минут десять или пятнадцать. А когда он уходил, девочки там уже быть не могло.

– А еще кого вы видели?

– Кроме этих, там были одни алкаши.

– Алкаши?

– Ага. Они меня вообще не интересуют. Два или три. Бродили по парку.

– Черт возьми, постарайтесь их вспомнить, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Так я ведь и стараюсь. Я видел двоих. Они пришли вместе со стороны Свеавеген и направились наверх к водонапорной башне. Такие замурзанные… довольно пожилые.

– Вы точно помните, что они шли вместе?

– Почти точно. Я видел их там еще раньше. Теперь я припоминаю, что у меня создалось впечатление, будто бы у них с собой бутылка и они пошли наверх, чтобы ее распить. Но тогда там еще была эта парочка, девушка, на которой были сетчатые трусики, и ее парень. А…

– Да?

– А потом я увидел еще одного. Он пришел с другой стороны.

– Это тоже был алкаш, как вы выражаетесь?

– Ага, на него явно не стоило обращать внимание. По крайней мере, я не обратил на него внимания. Он спускался от водонапорной башни. Теперь я его отчетливо припоминаю, помню, я еще подумал, что он, должно быть, вошел в парк по лестнице со стороны Ингемаргатан, а это неплохая работенка, карабкаться по одному склону наверх только для того, чтобы по другому тут же сойти вниз.

– Сойти вниз?

– Ага, он вышел из парка на Свеавеген.

– А когда вы его видели?

– Сразу после того, как ушел мужчина с собакой.

В кабинете стало тихо. Постепенно до всех дошло, что этот человек только что сказал.

Рольф Эверт Лундгрен понял это позже всех. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Гюнвальду Ларссону.

– Ага, черт возьми, это правда, – сказал он.

Мартин Бек чувствовал, как у него где-то внутри вибрирует какой-то нерв. А Гюнвальд Ларссон говорил:

– Так, попытаемся резюмировать. Между четвертью восьмого и половиной восьмого со Свеавеген в Ванадислунден вошел хорошо одетый пожилой мужчина с собакой. Он прошел мимо киоска у детской площадки, когда там еще была эта девочка. Приблизительно десять минут, максимум четверть часа мужчина с собакой оставался в той части парка, которая находится между кирхой Святого Стефана и Фрейгатан. Вы все это время наблюдали за ним. Когда он уходил из парка, тем же путем, откуда пришел, другими словами, мимо киоска и детской площадки, девочки там уже не было. Спустя несколько минут от водонапорной башни на вершине холма спустился мужчина и вышел из парка на Свеавеген. Вы полагали, что он вошел в парк с Ингемаргатан, поднялся по лестнице за водонапорной башней и спустился по другому склону холма в направлении выхода на Свеавеген. Однако этот мужчина вполне мог войти в парк со Свеавеген на четверть часа раньше, то есть тогда, когда вы были полностью заняты тем, что наблюдали за мужчиной с собакой.

– Ага, – сказал задержанный и остался сидеть с широко раскрытым ртом.

– Он мог прийти на детскую площадку и выманить девочку наверх к водонапорной башне. Там он мог убить ее, и в ту минуту, когда вы его видели, мог как раз возвращаться оттуда.

– Ага, – сказал Рольф Эверт Лундгрен, глядя немигающими глазами на Гюнвальда Ларссона.

– Вы видели, в какую сторону он пошел? – спросил Мартин Бек.

– Нет, я только подумал, что он уже исчезает и что теперь мне будет спокойнее.

– Вы видели его вблизи?

– Ага, он ведь прошел мимо меня. Я стоял за киоском.

– Прекрасно, в таком случае опишите его нам, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Как он выглядел?

– Он был не очень высокий, но и не низенький. С довольно большим носом.

– Во что он был одет?

– На нем была светлая рубашка, кажется, белая, темные брюки, то ли серые, то ли коричневые. Он был без галстука.

– Волосы?

– По-моему, довольно редкие. Зачесаны назад.

– Пиджак у него был? – вмешался Рённ.

– Нет, ни пиджака, ни плаща.

– Цвет глаз? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Что?

– Вы заметили, какого цвета у него были глаза?

– По-моему, они были синие. Или серые. Ну, в общем, светлые.

– А сколько ему приблизительно могло быть лет?

– Ну, если приблизительно… между сорока и пятьюдесятью. Я бы сказал, ближе к сорока.

– А ботинки? – спросил Рённ.

– Этого я не знаю. Наверное, обыкновенные черные полуботинки со шнуровкой, которые, как правило, носят такие люди. Но это я уже предполагаю.

Гюнвальд Ларссон резюмировал:

– Мужчина среднего роста, чуть больше сорока, нормальная фигура, редкие зачесанные назад волосы и большой нос. Синие или серые глаза. Белая или светлая рубашка с открытым воротом. Коричневые или темно-серые брюки; вероятно, черные полуботинки.

У Мартина Бека в голове промелькнула какая-то мимолетная ассоциация, но тут же ускользнула. Гюнвальд Ларссон продолжил:

– Так значит, вероятно, черные полуботинки. Овальное лицо… хорошо. И наконец, последнее. Посмотрите на кое-какие фотографии. Пусть сюда принесут альбом из отдела полиции нравов.

Рольф Эверт Лундгрен листал один за другим альбомы из отдела полиции нравов. Он внимательно изучал каждую фотографию и над каждой всегда качал головой.

Он не нашел никого, кто бы походил на мужчину, которого он видел в Ванадислундене.

Он с полной уверенностью утверждал, что мужчины, которого он видел в парке, нет в этих альбомах.

Была уже полночь, когда Гюнвальд Ларссон сказал:

– Так, сейчас мы организуем вам что-нибудь поесть, а потом пойдете спать. Увидимся завтра. А пока что большое вам спасибо.

Казалось, у него приподнятое настроение.

Последнее, что сказал грабитель, прежде чем его увели, было:

– О Боже, подумать только, что я видел этого мерзавца…

Казалось, у него тоже приподнятое настроение.

А ведь он едва не убил несколько человек и всего лишь двенадцать часов назад с удовольствием убил бы на месте как Мартина Бека, так и Гюнвальда Ларссона, представься ему такая возможность.

Мартин Бек размышлял над этим.

Он размышлял также над тем, что теперь у них есть описание, очень скверное описание, которое подходит к тысячам мужчин, но ведь это уже кое-что.

И охота вступила в седьмой день.

Мартин Бек размышлял еще кое о чем, однако сам точно не знал о чем.

Перед тем как закончить, они с Рённом и Гюнвальдом Ларссоном выпили еще по стаканчику кофе. Обменялись несколькими последними фразами, прежде чем разойтись по домам. Гюнвальд Ларссон спросил:

– Вам показалось, что это длилось слишком долго?

– Да, – сказал Мартин Бек.

– Ага, честно говоря, показалось, – ответил Рённ.

– Ага, – назидательным тоном произнес Гюнвальд Ларссон. – Нужно вытягивать все, с самого начала. И кроме того, завязать отношения, основанные на доверии.

– Ага, – сказал Рённ.

– И все равно, мне показалось, что это продолжалось слишком долго, – сказал Мартин Бек.

Потом он поехал домой, выпил еще одну чашечку кофе и лег. Он лежал в темноте, не мог уснуть и размышлял.

Кое о чем.

XVII

Когда Мартин Бек проснулся в пятницу утром, у него совершенно не было ощущения, что он выспался. Напротив, он чувствовал себя более уставшим, чем накануне вечером, когда после чересчур большого количества выпитого кофе ему наконец удалось уснуть. Он спал беспокойно, его мучил один кошмар за другим, и он проснулся с болью в желудке.

Мартин Бек устал, злился сам на себя, и у него резало глаза, когда он ехал в метро к центру города, где пересел и отравился проверить, что новенького, к себе в кабинет на Вестберга-Алле.

Он поднялся лифтом на третий этаж, нажал на нужные кнопки на круглом циферблате у застекленной двери, кивнул дежурному и вошел в свой кабинет. Там в куче бумаг на столе он нашел документы, которые хотел взять с собой на Кунгсхольмсгатан.

Здесь лежала также яркая цветная открытка, на которой был изображен ослик в соломенной шляпе, пухленькая черноглазая девочка с корзинкой апельсинов и пальма. Открытка была с Мальорки, где самый младший в отделе, Оке Стенстрём, проводил отпуск, и адресована она была «Мартину Беку и его ребятам». Мартин Бек не сразу разобрал, что, собственно, написал им Стенстрём шариковой ручкой, из которой выдавливалось слишком много пасты.

«Если вы не можете понять, куда подевались все стокгольмские красотки, должен вас проинформировать, что до них дошли сведения о том, где я провожу отпуск. Как там у вас дела без меня? Конечно, скверно. Но вы держитесь, я к вам, может быть, еще вернусь! Оке».

Мартин Бек улыбнулся и сунул открытку в карман. Потом сел на стул, нашел номер Оскарсонов и придвинул к себе телефон.

Трубку взял отец семейства. Он сказал, что жена с детьми приехала и что, если Мартин Бек хочет с ними поговорить, пусть приходит поскорее, потому что им нужно уложить много вещей в поездку.

Мартин Бек вызвал такси и через десять минут уже стоял перед дверью, держа руку на кнопке звонка. Оскарсон открыл дверь, проводил его в гостиную и показал на диван. Детей нигде не было видно, но откуда-то из глубины квартиры доносились их голоса. Хозяйка стояла у окна и гладила. Когда Мартин Бек вошел, она сказала:

– Извините, я сейчас буду готова.

Она выдернула вилку шнура утюга из розетки и присела на подлокотник кресла, в котором расположился ее муж. Он обнял ее за талию.

– Я, собственно, пришел спросить, не рассказывал ли ваш сын что-нибудь такое, что могло бы иметь какое-то отношение к случившемуся с Анникой?

– Буссе?

– Да. Судя по тому, что говорила Лена, Буссе какое-то время отсутствовал. Ничто не свидетельствует против того, что он мог пойти за Анникой. Может, он даже видел того человека, который ее убил.

Он понимал, как глупо объясняет, и думал: я действительно говорю как в романе. Или, скорее, как пишут в полицейском протоколе. Господи, как вообще можно узнать что-либо разумное от трехлетнего ребенка?

Пара в кожаном кресле, однако, не реагировала, по-видимому, на его корявый стиль изложения. Очевидно, они считали само собой разумеющимся, что полицейские выражаются именно так.

– Но ведь здесь уже была какая-то женщина из полиции и разговаривала с ним, – сказала фру Оскарсон. – Может, не стоит. Он ведь еще совсем маленький ребенок.

– Да, я знаю, – сказал Мартин Бек. – Но тем не менее, хотел бы попросить вас об этом. Не исключено, что он, возможно, что-то заметил. Если бы он смог вспомнить именно этот день…

– Но ведь ему всего лишь три года, – перебила она его. – Он еще не умеет как следует говорить, путает некоторые звуки и так далее. То, что он говорит, понимаем только мы, но даже мы не понимаем всего, что он говорит.

– Ну, попытаться мы можем, – сказал муж. – Постараемся ему как-то помочь. Может, Лене удастся помочь ему вспомнить, что он делал.

– Спасибо, – сказал Мартин Бек. – Я в самом деле был бы вам очень обязан.

Фру Оскарсон встала и вышла в детскую. Через минуту она вернулась с обоими детьми.

Буссе пробежал по комнате, встал рядом с папой и показал на Мартина Бека.

– Что это? – спросил он.

Он наклонил голову набок и разглядывал Мартина Бека. Личико у него было замурзанное, на щеке царапина, а на лбу, под светлыми волосиками, огромная синяя шишка. Глаза у него были сочного зеленого цвета.

– Папа, что это? – нетерпеливо повторил он.

– Это дядя, – объяснил ему папа и извиняющимся взглядом посмотрел на Мартина Бека.

– Привет, Буссе, – сказал Мартин Бек.

Буссе проигнорировал его приветствие.

– Как его зовут? – спросил он папу.

– Меня зовут Мартин, – сказал Мартин Бек. – А тебя как зовут?

– Буссе. А тебя как зовут?

– Мартин.

– Малтин. Его зовут Малтин, – сказал Буссе тоном, из которого явствовало, как его изумляет то, что кого-то вообще могут так звать.

– Да, – сказал Мартин Бек. – А тебя зовут Буссе.

– Папу зовут Куйт…

– Курт, – поправила его Лена.

– Папу зовут Курт, маму зовут… Как тебя зовут?

Он показал на маму, и она сказала:

– Ингрид. Ты ведь знаешь, да?

– Да.

Он подошел к дивану и положил пухленький грязный кулачок на плечо Мартину Беку.

– Ты был сегодня в парке? – спросил Мартин Бек.

Буссе замотал головой и заявил звонким голоском:

– Я не иглаю в палке. Я поеду в автомобиле.

– Да, – сказала мама успокаивающим тоном. – Скоро-скоро мы поедем в автомобиле.

– Скоро ты тоже поедешь в автомобиле, – сказал Буссе и посмотрел на Мартина Бека взглядом, выражающим страстную мечту.

– Да, возможно.

– Буссе умеет рулить, – довольно сказал малыш и залез на диван.

– Что ты делаешь, когда хорошо играешь в парке? – спросил Мартин Бек тоном, который показался ему неестественным и неискренним.

– Буссе не иглает в палке. Буссе поедет в автомобиле, – капризно заявил малыш.

– Да, да, конечно, – сказал Мартин Бек. – Ясно, что ты поедешь в автомобиле.

– Сегодня Буссе не будет играть в парке, – сказала сестра. – Дядя всего лишь спросил тебя, что ты делаешь, когда играешь в парке.

– Дядя дурак, – отчетливо произнес Буссе.

Он слез с дивана, и Мартин Бек подумал, что надо было принести ему кулечек карамелек или что-нибудь еще. Он не имел привычку давать взятки свидетелям для того, чтобы расположить их к себе, однако, с другой стороны, ему еще никогда не приходилось допрашивать свидетеля в возрасте трех лет. Плитка шоколада в эту минуту совершила бы чудо.

– Это он говорит обо всех, – сказала сестра Буссе. – Он еще глупыш.

Буссе ударил ее и обиженно заявил:

– Буссе не глупыш! Буссе холосый мальчик!

Мартин Бек шарил по карманам в поисках чего-нибудь, что бы могло заинтересовать малыша, но нашел только открытку от Стенстрёма.

– Иди ко мне, я тебе что-то покажу, – сказал он.

Буссе тут же подбежал и с любопытством посмотрел на открытку.

– Что это? – спросил он.

– Открытка, – ответил Мартин Бек. – Видишь, что здесь, на этой открытке?

– Лошадка. Цветочки. Андалинки.

– Что такое андалинки? – удивился Мартин Бек.

– Мандарины, – объяснила ему мама.

– Андалинки, – повторил Буссе, показывая на открытку. – Цветочки. Лошадка. Девочка. Как зовут девочку?

– Не знаю, – ответил Мартин Бек. – А как, по-твоему, ее зовут?

– Улла, – сказал Буссе. – Девочка Улла.

Фру Оскарсон подтолкнула дочь.

– Помнишь, как Улла, Анника, Буссе и Лена были в парке на качелях? – быстро спросила Лена.

– Да, – с энтузиазмом воскликнул Буссе. – Улла, Анника, Буссе, Лена. Качели. Мы купили молозеное. Да?

– Да, – сказала Лена. – Помнишь, как мы в парке встретили собачку?

– Да, Буссе встлетил собачку. С собачкой нельзя иглать. Собачка кусается, нельзя иглать. Да.

Родители посмотрели друг на друга, и мама кивнула. Мартин Бек понял, что малыш в самом деле вспомнил тот день, который был им нужен. Он не шевелился, сидел тихо и неподвижно и надеялся, что ничего не случится и малыш не потеряет нить.

– А помнишь, – продолжила сестра, – как Улла, Лена и Буссе играли в классики?

– Да, – сказал Буссе. – Улла, Лена, классики. Буссе тоже. Да? Буссе тоже.

Мальчуган с энтузиазмом мгновенно отвечал на вопросы, которые задавала ему сестра, и весь разговор шел по какой-то заранее заданной схеме. Мартин Бек наконец сообразил, что это, очевидно, какая-то игра в загадки, в которую часто играют брат и сестра.

– Да, я это помню, – сказала Лена. – Буссе, Улла и Лена играли в классики. Но Анника не играла.

– Анника не иглала. Анника злилась. На Лену и на Уллу злилась, – важно произнес Буссе.

– Ты помнишь, что Анника разозлилась? Разозлилась и ушла.

– Лена и Улла глупые девчонки.

– Анника сказала, что Улла и Лена глупые девчонки? Помнишь это?

– Анника сказала, что Улла и Лена глупые девчонки, – сказал Буссе и потом энергично добавил: – Буссе не глупый мальчик.

– А что делал Буссе с Анникой, когда Лена и Улла были глупыми девчонками?

– Буссе и Анника иглали в плятки.

Мартин Бек затаил дыхание, и вся надежда у него была на то, что девочка знает, о чем теперь нужно спросить.

– Ты помнишь, как Буссе с Анникой играли в прятки?

– Да, Улле и Лене нельзя иглать в плятки. Улла и Лена глупые девчонки. Анника холосая девочка. Буссе холосый мальчик.

Теперь все шло отлично.

– Дядя тоже холосый.

– Какой дядя?

– Дядя в палке очень холосый. Дядя дал Буссе цок-цок.

– Дядя в парке дал Буссе цок? Помнишь?

– Дядя дал Буссе цок-цок! Не цок!

– Щипчики?

– Нет. Цок-цок.

– Что сказал дядя? Дядя говорил с Буссе и Анникой? Буссе и Анника получили от дяди цок?

– Буссе получил цок-цок. Анника не получила цок-цок. Не цок.

Буссе внезапно повернулся и подбежал к Мартину Беку.

– Буссе от тебя сумочку для цок-цок. У тебя есть сумочка для цок-цок?

Мартин Бек покачал головой.

– Буссе хочет сумочку для цок-цок. Буссе хочет, иначе будет плакать.

– Нет, – сказал Мартин Бек. – Теперь нет. Может быть, потом. Ты получил от дяди в парке сумочку для цок-цок?

Буссе нетерпеливо колотил кулачком по дивану.

– Нет, Буссе получил цок-цок.

– И он был хороший? Хороший цок-цок?

Буссе начал колотить Мартина Бека по колену.

– Нехороший, – сказал он. – Цок-цок не ам-ам.

Мартин Бек посмотрел на маму Буссе.

– Что такое цок-цок? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Он каждую минуту говорит такие слова, и мы не знаем, что он, собственно, хочет сказать.

Мартин Бек наклонился к малышу и спросил:

– Что делали Буссе, Анника и дядя? Вы играли с дядей?

Буссе начинал терять интерес к этой игре.

– Буссе потерял Аннику. Анника глупая девчонка и иглала с дядей.

Мартин Бек хотел что-то сказать и открыл рот, но тут же закрыл его, потому что свидетель молниеносно исчез в соседней комнате.

– Не поймаешь меня! Не поймаешь меня! – радостно визжал малыш.

Сестра раздраженно посмотрела ему вслед и сказала:

– Он такой глупый, что его невозможно выдержать.

– Что, по-твоему, он имел в виду под этим цок-цок? – спросил ее отец.

– Не знаю. Наверное, какая-то вещь, но что именно, я не знаю.

– Похоже на то, что когда он был с Анникой, они с кем-то разговаривали, – сказал отец.

Но когда, подумал Мартин Бек. В пятницу или четырнадцать дней назад?

– Бр-р, это ужасно, – сказала мама. – Ведь это, наверное, был тот… который это сделал.

Она вздрогнула, и муж успокаивающе погладил ее по спине. Он озабоченно посмотрел на Мартина Бека и сказал:

– Он ведь еще очень маленький. У него такой маленький запас слов. Я не могу себе представить, чтобы он сумел как-то описать этого человека или что-нибудь сказать о нем.

Мать покачала головой

– Нет, он не сумеет, – сказала она. – Если, конечно, в этом мужчине не было чего-нибудь необычного. Если бы на нем была какая-нибудь униформа, то Буссе сказал бы, что это был солдатик. В противном случае, не знаю… понимаете, детей никогда ничто не выводит из себя. Если бы Буссе увидел, например, человека с зелеными волосами, розовыми глазами и тремя ногами, ему бы наверняка это не показалось странным.

Мартин Бек кивнул.

– Возможно, он был в униформе, – сказал он. – Или, возможно, Буссе вспомнит еще что-нибудь. Наверное, будет лучше, если вы сами поговорите с ним.

Фру Оскарсон встала и пожала плечами.

– Ну ладно, – сказала она. – Я попытаюсь.

Дверь она оставила полуоткрытой, чтобы Мартин Бек слышал, как она разговаривает с малышом. Она вернулась через двадцать минут. Ей не удалось узнать от него ничего такого, чем можно было бы дополнить то, что он уже сказал.

– А нам можно будет уехать? – озабоченно спросила она. – Я хочу сказать, Буссе не должен будет… Она осеклась и потом добавила:

– И Лена…

– Нет, нет. Естественно, вы можете со спокойной совестью уезжать, – сказал Мартин Бек и встал.

Он подал руку ей и мужу, поблагодарил их, но когда хотел уйти, примчался Буссе и обнял его за колени.

– Не уходи. Останься. Поговоли с папой. Поговоли с Буссе.

Он попытался стряхнуть с себя малыша, но Буссе держался крепко, а Мартину Беку не хотелось, чтобы малыш начал реветь. Он полез в карман и вытащил оттуда монетку в пятьдесят эре. Вопросительно посмотрел на маму. Она кивнула.

– Держи, Буссе, – сказал он и протянул малышу монетку.

Буссе мгновенно отпустил его, взял монетку и сказал:

– Буссе купит молозеное. Буссе будет богатым и купит молозеное.

Он побежал в прихожую и взял в руку плащик, который висел на крючке, низко прикрепленном к двери. Начал рыться в карманах.

– У Буссе много денег, – заявил он и предъявил грязный пятачок.

Мартин Бек открыл дверь в коридор, повернулся и протянул Буссе руку.

Малыш стоял, держа в руке плащик, и когда он вытащил руку из кармана, на пол упал маленький белый листок бумаги. Мартин Бек нагнулся, чтобы подать его малышу, и тот воскликнул:

– Цок-цок! Цок-цок от дяди!

Мартин Бек посмотрел на предмет, который держал руке.

Это был самый обыкновенный билет в метро.

XVIII

Утром, в пятницу шестнадцатого июня 1967 года, уже кое-что что произошло.

Полиция опубликовала описание, которое имело тот недостаток, что подходило к каким-нибудь десяти тысячам более или менее добропорядочных граждан. А может, и к еще большему количеству.

В руководстве полиции кое-кто по-прежнему упрямо настаивал на том, что у Лундгрена нет никакого алиби относительно убийства в Ванадислундене, и подвергал сомнению надежность его свидетельских показаний. Это привело к тому, что Гюнвальд Ларссон поставил одну женщину в весьма неприятное положение, а другая женщина поставила Колльберга в еще более неприятное положение.

Гюнвальд Ларссон набрал телефонный номер в районе Ваза. После чего состоялся следующий разговор.

– Янсон слушает.

– Добрый день. Криминальная полиция, у телефона старший криминальный ассистент Ларссон.

– Слушаю вас.

– Могу я поговорить с вашей дочерью Майкен Янсон?

– Да, пожалуйста. Секундочку. Мы как раз завтракаем. Майкен!

– Алло, Майкен Янсон слушает.

Голос был звонкий и воспитанный.

– Полиция, у телефона старший криминальный ассистент Ларссон.

– Да?

– Вы сообщили, что вечером девятого июня были в парке Ванадислунден, куда ходили немножко подышать свежим воздухом.

– Да.

– Что было на вас надето, когда вы ходили подышать?

– Что было… секундочку, да, на мне было черно-белое короткое платье.

– А еще что?

– Босоножки.

– Ага. А еще что?

– Ничего. Подожди, папа, он всего лишь спрашивает, что было…

– Ничего? Больше ничего на вас не было?

– Н-нет.

– Я имею в виду, у вас случайно не было чего-нибудь под платьем?

– Ну да, естественно. На мне, естественно, было нижнее белье.

– Ага. А какое нижнее белье?

– Какое нижнее белье?

– Да, именно об этом я вас и спрашиваю.

– Ну-у… на мне было, естественно, то, что… то, что обычно носят. Но папа, ведь это полиция!

– А что именно вы обычно носите?

– Ну, естественно, бюстгальтер, и… ну, как вы думаете?

– Я ни о чем не думаю. У меня нет никакого априорного мнения, я всего лишь спрашиваю.

– Ну, в таком случае, естественно, трусы.

– Ага. А какие трусы?

– Какие? Послушайте, я не понимаю, что вы имеете в виду. Самые обыкновенные трусы.

– Маленькие трусики, похожие на плавки?

– Да, но простите, я…

– А как выглядели эти трусики? Они были красные, черные, синие или, возможно, телесного цвета?

– Они были…

– Да?

– Это были белые сетчатые трусики. Да, папа, я сейчас его спрошу. Простите, вы не могли бы сказать, зачем расспрашиваете меня о таких вещах?

– Я проверяю свидетельские показания.

– Свидетельские показания?

– Совершенно верно. До свидания.

Колльберг приехал в Старый Город, припарковался возле собора, разыскал адрес и поднялся по каменной винтовой лестнице, порядком истертой. Звонка он не обнаружил и, поэтому, верный своей привычке, оглушительно заколотил в дверь.

– Входи, – крикнула женщина.

Колльберг вошел.

– О Боже! – воскликнула женщина. – Кто вы такой?

– Полиция, – строго сказал Колльберг.

– В таком случае вынуждена вам заявить, что полиция умеет чертовски неприятно…

– Вас зовут Элизабет Хедвиг Мария Карлстрём? – спросил Колльберг, демонстративно заглянув в бумажку, которую держал в руке.

– Да. Вы пришли из-за вчерашнего?

Колльберг кивнул и огляделся вокруг. В комнате царил милый беспорядок. Элизабет Хедвиг Мария Карлстрём была в синей полосатой пижамной куртке такой длины, что было видно, что под ней нет даже сетчатых трусиков. Очевидно, она только что встала и варила кофе, потому что стояла у газовой плиты и ждала, когда закипит вода.

– Я только что встала и варю кофе, – сказала она.

– Ага.

– Я подумала, что это девушка, живущая по соседству. Никто другой так не колотит в дверь. И к тому же в такое время. Вы тоже хотите?

– Простите?

– Кофе.

– Гм, да, – сказал Колльберг.

– Ну, тогда присаживайтесь куда-нибудь.

– Куда?

Она показала ложечкой на низкий кожаный пуфик возле спинки широкой расстеленной постели. Он нерешительно сел. Она поставила обе чашечки на маленький подносик, левым коленом подтолкнула столик и поставила на него поднос, а сама села на постель. Потом скрестила ноги, причем кое-что обнажилось. В ее анатомии не было каких-либо необычных особенностей.

– Угощайтесь, – сказала она.

– Спасибо, – сказал Колльберг, глядя на пальцы ее ног.

Он легко возбуждался, и в эту минуту у него было какое-то странное ощущение. Она чем-то сильно напоминала ему кого-то, очевидно, его собственную жену.

Она озабоченно посмотрела на него и сказала:

– Вы не возражаете, если я немного оденусь?

– Думаю, это очень неплохая мысль, – прогудел Колльберг сдавленным голосом.

Она тут же встала, подошла к шкафу, достала оттуда коричневые вельветовые брюки и надела их. Потом расстегнула пижамную куртку и сняла ее. Минуту стояла обнаженная до пояса, повернувшись к Колльбергу спиной, однако это не очень помогало. Немного поколебалась, а потом натянула свитер через голову.

– Неудобство в том, что потом человеку становится ужасно жарко, – вздохнула она.

Он сделал глоток кофе.

– Вам нравится? – спросила она.

Он сделал еще один глоток.

– Кофе прекрасный, – ответил он.

– Дело в том, что я вообще ничего не знаю. Совершенно ничего. Это было просто ужасно, я имею в виду Симонссона.

– Его зовут Рольф Эверт Лундгрен, – сказал Колльберг.

– Вот видите, еще и это. Мне ясно, вы считаете, что я произвожу впечатление… что это не показывает меня в благоприятном свете, если можно так выразиться. Ну, теперь уж с этим ничего не поделаешь.

Она с несчастным видом посмотрела на него.

– Вы, наверное, хотите закурить, – сказала она. – Однако у меня, к сожалению, нет ни одной сигареты. Видите ли, дело в том, что я не курю.

– Я тоже, – сказал Колльберг.

– Ну, тогда все в порядке. Так вот, в благоприятном я предстаю свете или нет, но я могу только сказать, как было дело. В девять часов я познакомилась с ним в Ванадисском плавательном бассейне, а потом пошла с ним к нему домой. Больше я ничего не знаю.

– Однако вы должны знать одну вещь, которая нас интересует.

– Что же?

– Какой он был? Я имею в виду, в сексуальном отношении.

Она растерянно пожала плечами, взяла сухарик и начала его грызть. Наконец сказала:

– No comments.[33] Я не имею привычки…

– Какой привычки вы не имеете?

– Я не имею привычки обсуждать мужчин, с которыми встречаюсь. Если бы, например, мы с вами вместе легли в постель, я потом не ходила бы по улицам и не распространяла бы о вас разнообразные подробности.

Колльберг раздраженно заерзал. Он возбудился, и ему было жарко. Он с удовольствием снял бы пиджак. Собственно, не было исключено, что он мог бы полностью раздеться и лечь с этой женщиной в постель. Правда, такие вещи при исполнении служебных обязанностей он делал очень редко и, главным образом, до того, как женился, но что было, то было.

– Я бы хотел, чтобы вы ответили мне на этот вопрос, – сказал он. – Он был нормальным в сексуальном отношении?

Она не отвечала.

– Это важно, – сказал он.

Она перехватила его взгляд и спросила:

– Почему?

Колльберг задумчиво посмотрел на нее. Ему было нелегко решиться, и он знал, что ряд его коллег посчитали бы его ответ гораздо худшей вещью, чем если бы он разделся и лег с этой женщиной в постель.

– Лундгрен – профессиональный преступник, – наконец сказал он. – Он признался приблизительно в десяти серьезных преступлениях, связанных с насилием. Доказано, что в прошлую пятницу вечером он находился в Ванадислундене в то время, когда там была убита маленькая девочка.

Она посмотрела на него и судорожно сглотнула.

– Ах, – почти беззвучно выдохнула она. – Я этого не знала. Никогда бы не подумала.

Через минуту она снова посмотрела на него ясными карими глазами и сказала:

– Этим вы вполне ответили на тот вопрос, который я задала. Теперь я уже понимаю, что должна буду вам ответить.

– Я вас слушаю.

– Насколько я могу судить, он был совершенно нормальный. Даже слишком нормальный.

– Как вас понимать?

– Ну, я хочу сказать, что я сама тоже совершенно нормальная в сексуальном отношении, но… хотя я делаю это редко, хочется, если можно так выразиться, чего-нибудь… необычного.

– Понимаю, – сказал Колльберг и растерянно почесал за ухом.

Несколько секунд он размышлял. Девушка внимательно смотрела на него. Наконец он сказал:

– Там, в Ванадисском плавательном бассейне в контакт вступил он?

– Нет, скорее наоборот.

Она внезапно встала и подошла к окну, откуда открывался вид на собор. Посмотрела в окно и сказала:

– Вот именно. Скорее наоборот! Я пошла туда вчера с мыслью найти себе парня. Я сделала это обдуманно, если хотите, можно сказать, что я подготовилась к этому.

Она пожала плечами.

– Я просто так живу, – сказала она. – Живу так уже несколько лет и могу вам сказать, почему я так живу.

– Не нужно, – пробормотал Колльберг.

– Но я с удовольствием вам скажу, – продолжила она, водя пальцем по занавеске. – Я объясню вам…

– Не нужно, – повторил Колльберг.

– Как хотите, но я могу поручиться, что со мной он вел себя совершенно нормально. Сначала казалось, что… что это его не очень интересует. Но… в общем, я уж постаралась, чтобы он наконец проявил интерес.

Колльберг допил кофе.

– Ну, наверное, это все, – неуверенно пробормотал он.

Она сказала, по-прежнему глядя в окно:

– Я поплатилась за это не впервые, но в этот раз получилось хуже всего. Это было очень неприятно.

Колльберг ничего не говорил.

– Это ужасно, – пробормотала она, словно про себя, водя пальцем по занавеске. Потом повернулась и сказала:

– Уверяю вас, что инициатива исходила от меня. Это совершенно очевидно. Если хотите, я могу…

– Нет, не нужно.

– И я могу вас заверить, что он был совершенно нормальный.

Колльберг встал.

– Собственно, вы мне тоже очень нравитесь, – сказала она ни с того, ни с сего.

– Вы мне тоже, – произнес он.

Он подошел к двери и приоткрыл ее. И потом с изумлением услышал свой собственный голос:

– Я уже полтора года женат. Жена на девятом месяце.

Она кивнула.

– Что же касается того, как я живу…

Она не договорила.

– Это не очень хорошо, – сказал он. – Это может быть опасно.

– Я знаю.

– Ну что ж, до свидания, – сказал Колльберг.

– Ну что ж, до свидания, – сказала Элизабет Хедвиг Мария Карлстрём.

В штаб-квартире Гюнвальд Ларссон грубовато сказал:

– Так, с этим все ясно. Парень совершенно нормальный, и его свидетельские показания, вне всякого сомнении, заслуживают доверия. Чистая трата времени.

Колльберг немного поразмышлял об этой трате времени. Потом спросил:

– Где Мартин?

– Допрашивает грудного младенца, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– А еще что новенького?

– Ничего.

– Здесь кое-что имеется, – поднял голову Меландер над своими бумагами.

– Что?

– Заключение психологов. Их мнение об этом деле.

– Болтовня, – заявил Гюнвальд Ларссон. – Несчастная любовь к тачке и так далее.

– М-м, – буркнул Меландер, – я бы не стал утверждать это с такой уверенностью.

– Вынь изо рта трубку, не слышно, что ты говоришь, – сказал Колльберг.

– Они сделали заключение, которое кажется очень правдоподобным и весьма тревожным.

– Да брось ты, – подал голос Гюнвальд Ларссон. – Тревожным? А до этого оно что, не было тревожным?

– Если говорить о том, что этого человека нет в нашей картотеке, – бесстрашно продолжил Меландер, – то они утверждают, что такой человек вполне мог никогда еще не сидеть в тюрьме. И что он даже мог спокойно жить много лет, а эти его наклонности вообще могли никак не проявляться. Удовлетворение извращенных сексуальных наклонностей, говорят они, как наркомания. Здесь они иллюстрируют это зарубежными примерами. Ненормальный в сексуальном отношении человек может долгие годы удовлетворять свои наклонности, возможно, как эксгибиционист или эротоман. Однако если такой человек, предположим, под влиянием какого-либо случайного импульса совершит изнасилование или убийство на сексуальной почве, то потом он уже будет в состоянии удовлетворять свои наклонности только путем изнасилования или убийства.

– Это как в старой сказке о медведях, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Как однажды медведь убил корову и так далее.

– Так же как и наркоману, ему требуются чем дальше, тем более сильные средства, – продолжил Меландер и полистал заключение. – Если наркоман переходит с гашиша на героин, то он уже не может потом удовлетворять себя гашишем. При сексуальных извращениях дело обстоит точно так же.

– Это звучит довольно правдоподобно, – сказал Колльберг, – но вместе с тем довольно примитивно.

– Я бы сказал, что это звучит чертовски неприятно, – заметил Гюнвальд Ларссон.

– Дальше будет еще неприятнее, – сказал Меландер. – Они пишут здесь, что такой человек способен долгие годы жить без каких-либо симптомов сексуального извращения. Он просто может в спокойной домашней обстановке всего лишь представлять себе разные сексуальные извращения, и причем даже не отдавать себе в этом отчет, пока однажды какой-нибудь случайный импульс не заставит его совершить насилие. Но зато потом он уже не сможет остановиться и будет повторять это снова и снова и чем дальше, тем с большей беспощадностью и постоянно растущей жестокостью.

– Почти как Джек Потрошитель, – заметил Гюнвальд Ларссон.

– А что там говорится насчет импульса? – спросил Колльберг.

– Его может вызвать что угодно, самые разные причины, какая-нибудь случайность, упадок физических сил, болезнь, пьянство, наркотики. Если мы предположим, что это заключение подходит к данному случаю, то в прошлом преступника не находим ни одной ниточки, за которую могли бы ухватиться. Полицейские архивы и картотека бесполезны, то же самое относится и к медицинским картотекам. Этого человека просто-напросто нигде нет. И когда он однажды начинает насиловать и убивать, то уже не в состоянии остановиться. Он также неспособен сам признаться или вообще контролировать свои собственные поступки.

Меландер ненадолго замолчал. Потом похлопал по фотокопии заключения психологов и сказал:

– Кое-что здесь даже чересчур точно соответствует данному случаю.

– Послушай, я тебе придумаю кучу других возможностей, – раздраженно фыркнул Гюнвальд Ларссон. – Может, это сделал какой-нибудь иностранец, который был здесь проездом. Или, вполне вероятно, это сделали два преступника… в парке Тантолунден, возможно, совершено инспирированное убийство, вызванное шумом вокруг убийства, совершенного ранее.

– Этому многое противоречит, – спокойно сказал Меландер. – Знание обстановки, почти сомнамбулическая уверенность, с какой было совершено преступление, выбор времени и места, абсурдность того, что после двух убийств и семидневного розыска у нас нет ни одного серьезного подозреваемого. Кроме Эриксона. Идею об инспирированном убийстве опровергают исчезнувшие трусики. Ведь эта информация не попала в газеты.

– Все равно я не могу объяснить это как-то иначе, – упрямо стоял на своем Гюнвальд Ларссон.

– Опасность состоит в том, что в данном случае ты выдаешь желаемое за действительное, – заметил Меландер и принялся раскуривать трубку.

– Да, – сказал Колльберг и вздрогнул. – Возможно, это лишь благие пожелания, Гюнвальд, но я в самом деле надеюсь, что ты прав. В противном случае…

– В противном случае, – перебил его Меландер, – у нас просто-напросто ничего нет. И единственное, что может привести нас к убийце, так это то, что мы в следующий раз схватим его на месте преступления. Или…

Колльберг и Гюнвальд Ларссон додумали эту мысль и пришли к тому же неприятному заключению. Однако высказал его Меландер:

– Или он будет делать это снова и снова, с такой же сомнамбулической уверенностью, пока ему наконец не изменит удача и мы его не схватим.

– Бр-р, – сказал Гюнвальд Ларссон.

– Что еще там имеется в этих твоих бумагах? – спросил Колльберг.

– Больше ничего, – ответил Меландер. – Одни предположения, и все это противоречит друг другу. У него могут быть повышенные сексуальные потребности или минимальное половое желание. Это они вроде бы считают наиболее вероятным. Приводят разные примеры и того, и другого.

Он положил заключение на стол и сказал:

– А вам вообще приходило в голову, что даже если бы он стоял здесь перед нами, у нас не было бы абсолютно ничего, что бы позволяло каким-то образом установить его причастность к этим убийствам? Единственное вещественное доказательство, которым мы располагаем, это два довольно сомнительных следа в парке Тантолунден. И единственное, что доказывает, что человек, за которым мы охотимся, действительно мужчина, это следы спермы на земле возле трупа – опять-таки в парке Тантолунден. И если его нет в картотеке, нам ни к чему даже целый альбом его отпечатков пальцев.

– Точно, – кивнул Колльберг.

– Но у нас есть свидетель, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Грабитель видел его.

– Если на него можно полагаться, – возразил Меландер.

– Неужели ты не можешь сказать совсем ничего, ни одного пустяка, чтобы доставить нам хоть немного радости? – сказал Колльберг.

На это Меландер не ответил, а посему все трое погрузились в глубокое молчание. В соседнем кабинете зазвонил телефон, и Рённ или кто-то другой взял трубку.

– Как тебе понравилась эта девушка? – внезапно спросил Гюнвальд Ларссон.

– Она красивая, – ответил Колльберг.

Через четверть часа прибыл Мартин Бек с билетом.

XIX

– Что это такое? – поинтересовался Колльберг.

– Цок-цок, – ответил Мартин Бек.

Колльберг смотрел на измятый билет, лежащий на столе перед ним.

– Билет в метро, – сказал он. – Ну и что? Если ты хочешь, чтобы тебе оплатили его, тебе нужно обратиться в кассу.

– Буссе, наш трехлетний свидетель, получил его от дяди, которого он и Анника встретили перед ее смертью.

Меландер закрыл дверцы металлического шкафчика и подошел к столу. Колльберг повернул голову и посмотрел на Мартина Бека.

– Ты хочешь сказать, перед тем как дядя задушил ее? – спросил он.

– Это не исключено, – ответил Мартин Бек. – Вопрос в том, что нам удастся извлечь из этого билета.

– Возможно, отпечатки пальцев, – пробормотал Колльберг. – Знаменитым нингидриновым методом.[34]

Меландер наклонился над столом, он смотрел на билет и что-то бормотал.

– Да, это возможно, но вряд ли даст результат, – сказал Мартин Бек. – Вначале его держал в руке тот, кто вырвал его из книжечки, потом к нему, естественно, должен был прикоснуться тот, кто дал его малышу, ну, а у малыша он с понедельника лежал в кармане плащика. С улитками и Бог знает чем еще. Кроме того, должен признаться, что я тоже к нему прикасался. К тому же, он ужасно помят и разорван. Вначале посмотрим, когда его прокомпостировали.

– Я уже посмотрел, – сказал Колльберг. – Двенадцатого в тринадцать тридцать. Месяц определить невозможно. Это могло бы означать…

Он замолчал, и все трое думали о том, что это могло бы означать. Тишину нарушил Меландер.

– Эти билеты стоимостью в одну крону, тип сто, используют только в центре, – сказал он. – Может, удалось бы выяснить, когда и где был продан этот билет. На нем масса различных цифр.

– Позвони в транспортное управление, – сказал Колльберг.

– Теперь оно называется «Городские железные дороги», – поправил его Меландер.

– Знаю, но на пуговицах у них до сих пор еще старые буквы. Наверное, у них нет денег на новые пуговицы. Я этого не понимаю, ведь проехать одну остановку стоит целую крону. А сколько стоит одна пуговица?

Меландер уже направился в соседний кабинет. Билет он оставил лежать на столе, так что, очевидно, сфотографировал его в своей бесценной памяти.

– Так что же этот юноша еще тебе сказал? – спросил Колльберг.

Мартин Бек покачал головой.

– Ничего связного. Сказал, что он был с этой девочкой и что они встретили какого-то дядю. А этот билет он нашел случайно.

Колльберг качался на стуле и покусывал ноготь.

– Это означает, что у нас имеется свидетель, который, очевидно, не только видел убийцу, но даже разговаривал с ним. Трудность в том, что этому свидетелю всего три года. Будь он хотя бы чуточку постарше…

– Тогда бы это никогда не произошло, – перебил его Мартин Бек. – По крайней мере не в это время и не в этом месте.

Вернулся Меландер.

– Они позвонят через минуту, – сказал он.

Они позвонили через пятнадцать минут. Меландер делал пометки, потом поблагодарил и положил трубку.

Билет действительно был продан двенадцатого июня. Его продали в кассе второго входа в станцию метро «Родмансгатан». Это означает, что пассажир должен был спуститься по одной из двух лестниц со Свеавеген, возле Коммерческого института.

Мартин Бек знал все ветки стокгольмского метро, как свои собственные пальцы, но тем не менее подошел к большому плану города, висящему на стене.

Если пассажир, купивший билет на станции «Родмансгатан», ехал в парк Тантолунден, то он должен был сделать одну пересадку либо на станции «Центральный вокзал», либо на станции «Старый Город», либо на станции «Шлюссен». В последнем случае он бы доехал до станции «Цинкенсдамм». Оттуда до того места, где нашли мертвого ребенка, было около пяти минут ходьбы. Поездка началась между половиной второго и без четверти два и длилась приблизительно двадцать минут, включая пересадку. Следовательно, пассажир мог прийти в парк Тантолунден в период времени между без пяти два и десятью минутами третьего. По заключению врачей ребенок умер, вероятнее всего, между половиной третьего и тремя, возможно, немного раньше.

– По времени все сходится, – сказал Мартин Бек.

Колльберг тут же заметил:

– По времени сходится. Если он ехал именно туда.

Меландер нерешительно произнес, словно разговаривал сам с собой:

– Эта станция очень близко от Ванадислундена.

– Верно, – подтвердил Колльберг, – но о чем это нам говорит? Ни о чем. О том, что он ездит в метро от одного парка к другому и убивает маленьких девочек? В таком случае, почему он не ехал в пятьдесят втором автобусе? На нем он доехал бы до самого парка, и ему не пришлось бы идти пешком.

– И кто-нибудь, очевидно, увидел бы его, – сказал Меландер.

– Да, ты прав, – согласился Колльберг. – Этот автобус почти всегда полупустой, так что кондуктор запоминает пассажиров.

Иногда Мартину Беку очень хотелось, чтобы Колльберг не был таким разговорчивым. Ему хотелось этого именно сейчас, когда он заклеивал конверт с билетом. Он попытался ухватить какую-то мимолетную мысль, промелькнувшую у него в голове; если бы Колльберг молчал, ему бы наверняка это удалось. Теперь она безвозвратно исчезла.

Он велел отнести конверт в лабораторию и позвонил туда, чтобы результаты экспертизы ему прислали как можно быстрее. Сотрудника, с которым он говорил, звали Ельм, и Мартин Бек знал его уже много лет.

Колльберг ушел на обед, а Меландер заперся у себя к кабинете со своей кучей бумаг. Прежде чем уйти, он сказал:

– У нас есть имя той женщины, которая продала билет на станции метро «Родмансгатан». Послать туда кого-нибудь?

– Конечно, – сказал Мартин Бек.

Он сел за стол, начал перебирать кучу документов и попытался размышлять. Он был раздраженный и нервный и полагал, что это объясняется усталостью. В дверь заглянул Рённ, посмотрел на него и тут же молча исчез. Больше его никто не беспокоил. Даже телефон какое-то время молчал. Мартин Бек начал опасаться, что уснет, сидя за столом, чего с ним еще ни разу в жизни не случалось, но тут зазвонил телефон. Прежде чем взять трубку, он взглянул на часы. Двадцать минут третьего. И все еще пятница. Отлично, Ельм, подумал он.

Это был не Ельм, а Ингрид Оскарсон.

– Не сердитесь, что я вас беспокою, – сказала она. – Я знаю, что у вас действительно ужасно много работы.

Мартин Бек что-то пробормотал, и сам услышал, как мало в этом восторга.

– Но вы ведь говорили, чтобы я позвонила. Возможно, это не имеет никакого значения, но я подумала, что будет лучше, если я вам это скажу.

– Да, конечно, не обижайтесь, я не понял сразу, кто это звонит, – принялся оправдываться Мартин Бек. – Что-нибудь случилось?

– Лена вспомнила то, что якобы сказал Буссе в понедельник в парке. Когда это произошло.

– Да? И что же он сказал?

– Лена говорит, что он якобы утверждал, что видел папу тети.

– Папу тети? – переспросил Мартин Бек.

– Да. Понимаете, я зимой и весной нынешнего года водила его к одной женщине, и он называл ее тетя. Я не могла отдать его куда-нибудь в ясли и не знала, куда его пристроить, когда я на работе. Поэтому я дала объявление, на которое откликнулась одна женщина с Тиммермансгатан.

– Но мне показалось, вы сказали: папа тети, фру Оскарсон. Или я вас плохо понял?

– Нет, вы хорошо меня поняли. Это был муж этой женщины, его, естественно, не было дома целый день, однако он часто приходил домой раньше и Буссе видел его почти ежедневно. Поэтому Буссе начал называть его папа тети.

– Так значит, Буссе сказал Лене, что видел его в понедельник в парке Тантолунден?

Мартин Бек почувствовал, как исчезает усталость; он придвинул к себе блокнот и принялся рыться в карманах в поисках какой-нибудь авторучки.

– По крайне мере, Лена так говорит, – подтвердила фру Оскарсон.

– А можно ли определить, было это до того или после того, как Буссе исчез?

– Лена говорит, что это наверняка было уже потом. Именно поэтому я и позвонила вам, чтобы вы об этом узнали. Конечно, у него с этим нет ничего общего, этот человек очень приветливый и достойный. Но если Буссе его видел, то он, возможно, что-нибудь заметил или слышал…

Мартин Бек приготовил авторучку и спросил:

– Как его зовут?

– Эскил Энгстрём. По-моему, он шофер. Они живут на Тиммермансгатан, номер я забыла. Минуточку, я посмотрю…

Она тут же вернулась и продиктовала ему адрес и телефон.

– Буссе рассказывал еще что-нибудь о том, как он разговаривал с этим папой тети? – спросил Мартин Бек.

– Нет, мы пытались его расспросить, но похоже на то, что он уже обо всем забыл.

– Как выглядит этот человек?

– Ну-у, трудно сказать. Приятный. Чуточку усталый, но это, наверное, из-за его работы. Возраст между сорока и пятьюдесятью, очень редкие волосы. У него совершенно обычный вид.

Минуту было тихо, и Мартин Бек делал пометки. Потом он сказал:

– Если я правильно понял вас, фру Оскарсон, вы уже не водите Буссе к этой женщине?

– Уже нет. У них нет своих детей, и они очень сожалели, что я его забрала. Мне обещали место в яслях, но его получила одна женщина, которая работает медсестрой. Они у нас имеют преимущество.

– И где теперь Буссе днем?

– Дома. Мне пришлось бросить работу.

– А когда вы перестали водить его к Энгстрёмам?

Она немного подумала и сказала:

– В первую неделю апреля. У меня тогда была неделя отпуска. А когда потом я должна была выйти на работу, место в яслях было занято, а фру Энгстрём тем временем взяла другого ребенка.

– Буссе нравилось туда ходить?

– В общем-то да, но думаю, ему больше нравился герр Энгстрём. То есть, папа тети, как говорил. Буссе. Думаете, что билет Буссе мог дать он?

– Не знаю, – ответил Мартин Бек. – Но я попытаюсь это выяснить.

– Я бы с удовольствием помогла вам, если бы могла, – сказала она. – Но сегодня вечером мы уезжаем. Я уже говорила вам это, не так ли?

– Да, говорили. Счастливого пути. И передайте от меня привет Буссе.

Мартин Бек положил трубку. Он несколько секунд сидел и размышлял, потом снова поднял трубку и позвонил в отдел полиции нравов.

В ожидании информации, которую он запросил, он и взял в руку одну из папок на столе и нашел запись ночного допроса Рольфа Эверта Лундгрена. Медленно и внимательно он прочел сделанное Лундгреном описание мужчины, которого тот видел в Ванадислундене. Фру Оскарсон описала папу тети, которого видел Буссе, еще хуже, однако ее описание не исключало, что это мог быть тот же человек.

В картотеке отдела полиции нравов никакой Эскил Энгстрём не фигурировал.

Мартин Бек встал и пошел в соседний кабинет. Гюнвальд Ларссон сидел за столом, задумчиво глазел в окно и ковырял в зубах ножом для разрезания бумаги.

– Где Леннарт? – спросил Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон нехотя оторвался от своих дантистских изысканий, вытер нож об рукав пиджака и сказал:

– Черт возьми, откуда мне знать?

– А Меландер?

Гюнвальд Ларссон положил нож в стаканчик для карандашей и пожал плечами.

– Наверное, в туалете. А что ты хотел?

– Ничего. Чем ты, собственно, занимаешься?

Гюнвальд Ларссон не ответил сразу. Только когда Мартин Бек был на полпути к двери, он сказал:

– Не понимаю, что у людей в голове?

– Что ты имеешь в виду?

– Я только что говорил с Ельмом. Вообще-то он искал тебя. Так вот, один парень из округа Мария нашел в кустах на Хорнстульстранд дамские трусики. Нам этот болван, естественно, ни слова не говорит, а отдает их в лабораторию и заявляет, что якобы эти трусики, возможно, были сняты с трупа в парке Тантолунден. Ребята в лаборатории, разинув рты, глядят на розовые трусы пятьдесят четвертого размера, которые, возможно, были бы велики даже Колльбергу, и ломают себе голову над тем, что это должно значить. И я им вовсе не удивляюсь. Ну, разве можно вообще держать в полиции таких идиотов?

– Я тоже иногда над этим размышляю, – сказал Мартин Бек. – А что он еще говорил?

– Кто?

– Ельм.

– Ты должен ему позвонить, но не занимай телефон надолго.

Мартин Бек вернулся к своему временному письменному столу и позвонил в лабораторию.

– Да, так, что касается этого твоего билета, – сказал Ельм. – Никакие пригодные отпечатки пальцев с него снять нельзя, эту бумажку можно выбросить в макулатуру.

– Я так и думал, – сказал Мартин Бек.

– Мы еще не совсем готовы. Отчет я пришлю тебе, как обычно. Да, мы обнаружили на нем какие-то синие хлопчатобумажные волокна, наверное из кармана.

Мартин Бек вспомнил о синем плащике, который Буссе сжимал в ручонках. Он поблагодарил и положил трубку. Потом вызвал автомобиль и надел пиджак.

Была пятница, бегство из города находилось уже в полном разгаре, несмотря на то, что было еще довольно далеко до вечера. Автомобили плотным потоком двигались по мостам, и хотя водитель ехал хорошо и расчетливо, им понадобилось почти полчаса, чтобы добраться до Тиммермансгатан.

Женщине, которая открыла дверь, было около пятидесяти. Маленькая и сухопарая, в коричневом шерстяном платье и цветастых шлепанцах. Она вопросительно посмотрела на Мартина Бека глазами за очень толстыми стеклами очков.

– Фру Энгстрём?

– Да, – ответила она голосом, который для такого хрупкого создания звучал чересчур грубо.

– Герр Энгстрём дома?

– Нет, – ответила она. – Что вам угодно?

– Я хотел бы поговорить с вами. Я знаю одного ребенка, за которым вы присматривали.

– Какого ребенка? – подозрительно спросила она.

– Бу Оскарсона. Его мать дала мне ваш адрес. Вы позволите войти?

Женщина распахнула дверь, и Мартин Бек вошел в миленькую прихожую и мимо двери в кухню прошел в единственную комнату в квартире.

– Извините, – сказала женщина, – а в чем дело? Что-то случилось с Буссе?

– Я из полиции, – сказал Мартин Бек. – Это просто обычный опрос, вам нечего опасаться. А с Буссе все в полном порядке.

Сначала женщина казалась немного испуганной, но теперь она постепенно оживилась.

– А почему я должна опасаться? – сказала она. – Я не боюсь полиции. Речь идет об Эскиле?

Мартин Бек улыбнулся ей.

– Да, фру Энгстрём, я, собственно, пришел поговорить с вашим мужем. Похоже на то, что несколько дней назад он видел Буссе.

– Эскил?

Она с изумлением посмотрела на Мартина Бека.

– Да, – сказал он. – Вы не знаете, когда он придет?

Она внимательно смотрела на Мартина Бека круглыми синими глазами, которые за толстыми стеклами очков казались неестественно большими.

– Но… Эскил умер, – наконец сказала она.

Теперь Мартин Бек внимательно смотрел на нее. Прошла минута, прежде чем он очнулся и сумел выдавить из себя:

– Извините, я этого не знал. Мне очень жаль. Когда это случилось?

– В этом году, тринадцатого апреля. Автомобильная катастрофа. Доктор сказал, что он не мучился, что это произошло быстро.

Женщина подошла к окну, она смотрела на печальный двор. Мартин Бек смотрел на ее исхудалую спину в слишком просторном платье.

– Мне очень жаль, фру Энгстрём, – сказал он.

– Эскил ехал в Сёдертелье на своем грузовике, – продолжила она. – Это было в понедельник.

Она повернулась. Когда она заговорила снова, голос у нее уже был более спокойным.

– Эскил работал шофером тридцать два года и ни разу не попадал в аварию. Это была не его вина.

– Да, конечно, – сказал Мартин Бек. – Мне в самом деле ужасно неприятно, что я вас побеспокоил. Очевидно, произошла какая-то ошибка, за него приняли кого-то другого.

– А те мерзавцы, которые в него врезались, остались совершенно безнаказанными, – сказала она. – Потому что украли автомобиль.

Она кивнула с отсутствующим видом. Подошла к кушетке и принялась бесцельно поправлять подушки.

– Я сейчас уйду, – сказал Мартин Бек.

Он внезапно почувствовал сильный приступ клаустрофобии, больше всего на свете ему хотелось немедленно убежать из этой мрачной комнаты и от этой грустной худенькой женщины, но он собрал всю силу воли и продолжил:

– Фру Энгстрём, я бы хотел, если можно, чтобы вы показали мне какую-нибудь фотографию вашего мужа.

– У меня нет ни одной фотографии.

– Но у вас, возможно, есть его паспорт? Или водительское удостоверение?

– Мы ни разу не ездили за границу, поэтому у Эскила не было паспорта. А водительское удостоверение очень старое.

– Я мог бы взглянуть на него? – сказал Мартин Бек.

Она выдвинула ящик комода и дала ему водительское удостоверение. Оно было выдано на имя Эскила Йохана Альберта Энгстрёма в 1935 году. На фотографии был молодой мужчина, с волнистыми волосами, большим носом и маленьким ртом с тонкими губами.

– Теперь он выглядел уже не так, – сказала женщина.

– А как он выглядел? Вы не могли бы попытаться описать его?

Казалось, эта внезапная просьба совершенно не удивила ее, и она мгновенно ответила:

– Он был не такой высокий, как вы, но выше меня. Приблизительно метр восемьдесят два сантиметра. Очень худой. У него были очень редкие волосы, тронутые сединой. Не знаю, что еще я могу вам сказать. Он выглядел симпатично, по крайней мере мне так казалось, хотя, конечно, нельзя утверждать, что он красавец – у него был большой нос и тонкие губы. Но выглядел он симпатично.

– Благодарю вас, фру Энгстрём, – сказал Мартин Бек. – Больше я не буду вас беспокоить.

Она проводила его до двери и не закрывала ее до тех пор, пока за ним не захлопнулась дверь на улицу.

Мартин Бек сделал глубокий вдох и быстро зашагал но улице. Ему уже хотелось снова оказаться за своим письменным столом.

На столе лежали две коротких записки.

Первая от Меландера: «Билет на станции метро „Родмансгатан“ продала женщина по имени Гунда Персон. Она ничего не помнит. Говорит, что у нее нет времени для того, чтобы разглядывать пассажиров».

Вторая от Хаммара: «Немедленно зайди ко мне. Очень важно».

XX

Гюнвальд Ларссон стоял у окна и смотрел на шестерых служащих городского управления дорожных работ, которые сосредоточенно глядели на седьмого, опирающегося на лопату.

– О Господи, ну и порядки, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Стоят и глазеют.

– А ты что делаешь? – задал риторический вопрос Меландер.

– Естественно, стою и глазею. И если бы у начальника был кабинет на противоположной стороне улицы, то он наверняка стоял бы у окна и глазел на меня, и если бы у шефа полиции был кабинет выше этажом, над нами, то он стоял бы у окна и глазел на начальника, и если бы у министра внутренних дел…

– Возьми лучше трубку, – сухо заметил Меландер.

В этот момент в кабинет вошел Мартин Бек. Он остался стоять в дверях и задумчиво смотрел на Гюнвальда Ларссона, который как раз говорил:

– Ну и что, по-твоему, мы должны делать? Послать туда собак?

Он с грохотом швырнул трубку, насупившись посмотрел на Мартина Бека и сказал:

– Что с тобой?

– Ты только что кое-что сказал, и я вспомнил…

– Собак?

– Нет, то, что ты сказал перед этими собаками.

– И что же ты вспомнил?

– Вот этого-то я и не знаю. Я все время о чем-то думаю и никак не могу вспомнить о чем.

– Не ты один, – сказал Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек пожал плечами.

– Сегодня ночью будет облава, – сказал он. – Я только что разговаривал с Хаммаром.

– Облава? Все уже держатся из последних сил, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Интересно, как они будут выглядеть завтра?

– Это не слишком конструктивно, – присоединился к нему Меландер. – Кто это придумал?

– Не знаю. Хаммар тоже, казалось, не в большом восторге.

– А кто сегодня в восторге? – сказал Гюнвальд Ларссон.

Мартин Бек не присутствовал при том, когда было принято решение провести облаву, однако присутствуй он при этом, он бы, очевидно, выступил против. Он подозревал, что главной причиной была растерянность, незнание того, как дальше проводить расследование, и вездесущее, неясное чувство, что нужно все-таки что-то делать. Ситуация, вне всякого сомнения, была очень серьезной. Пресса и телевидение раздражали общественность туманными сообщениями о расследовании, и чем дальше, тем больше ширилось мнение, что «полиция ни на что не способна» и что «она бессильна». Только этим делом уже занималось семьдесят пять человек, и внешнее давление, которому они подвергались, было невыносимым. Поток информации от общественности усиливался с каждым часом, и каждое сообщение необходимо было поставить на контроль и проверить, даже если в большинстве случаев уже с первого взгляда было очевидно, что оно совершенно бесполезно. К этому прибавлялось еще и внутреннее давление, осознание того, что убийцу не только нужно схватить, но также необходимо, чтобы это произошло как можно скорее. Все это дело было изнуряющим состязанием со смертью, а уверенных победных очков было заработано до жалкого мало. Туманное описание, составленное на основании свидетельских показаний трехлетнего ребенка и жестокого грабителя. Билет в метро. Заключение о психике разыскиваемого человека. Все было очень неопределенным и вселяло тревогу.

– Это не расследование, а конкурс составителей загадок, – заявил Хаммар, когда зашла речь о билете в метро.

Правда, это была одна из его любимых фраз, и Мартин Бек слышал ее уже неоднократно, однако, с другой стороны, правдой было и то, что на сей раз данная фраза характеризовала создавшуюся ситуацию очень метко.

Естественно, существовала какая-то надежда, что проведенная с размахом облава дает им какую-нибудь нить, однако эта надежда была ничтожной. Последняя облава проводилась со вторника на среду и оказалась совершенно безрезультатной в смысле поимки грабителя из парка: в тюрьме оказалось около тридцати преступников самого разного калибра, в основном, мелких торговцев наркотиками и различных воришек. Этим полиция только прибавила себе работы, а в преступном мире, кроме того, возникла паника.

Еще одна облава означает, что все они будут завтра смертельно уставшими. И завтра, возможно…

Тем не менее, раз уже было решено провести облаву, то она состоялась. Она началась около одиннадцати часов, и сообщение о происходящем молниеносно распространилось по всем районам и домам, предназначенным под снос. Результат, естественно, получился не ахти какой. Воры, торговцы наркотиками, хулиганы, проститутки и даже большинство наркоманов – все сидели по домам и не высовывали носа. Шел час за часом, а облава продолжалась с неослабевающей настойчивостью. На месте преступления схватили одного специалиста по кражам со взломом и одного торговца наркотиками, который, очевидно, не обладал достаточно сильным инстинктом самосохранения, чтобы на время угомониться. Единственное, чего действительно достигли, так это того, что подняли самые нижние слои болота: бездомных, алкоголиков, опустившихся, отчаявшихся людей, у которых не оказалось сил, чтобы отползти, когда заботливое современное общество отвалило в сторону камень.

В половине пятого Мартин Бек и Колльберг сидели в автомобиле на набережной в Старом Городе.

– Что-то у меня ассоциируется с Гюнвальдом, – сказал Мартин Бек.

– Ясное дело, он ведь тупица, – произнес Колльберг.

– Да нет, я не об этом, я по-прежнему никак не могу кое-что вспомнить.

– Ага, – пробормотал Колльберг и зевнул во весь рот.

В этот момент по рации объявили тревогу.

– Говорит Хансон из пятого. Мы на Вестмангатан. Обнаружили труп. И…

– Да?

– По описанию походит на него.

Они поехали туда. Перед домом, предназначенным под снос, стояло несколько полицейских автомобилей. Мертвец лежал на спине в одной из комнат на третьем этаже. Было удивительно, как он вообще туда попал, так как дом уже наполовину демонтировали и бóльшая часть лестницы отсутствовала. Они взобрались туда по дюралевой приставной лесенке, которую установили эксперты из технического отдела. Это был мужчина лет тридцати пяти, с выразительным профилем, в светло-синей рубашке и темно-коричневых брюках. Разношенные черные ботинки, носки отсутствуют. Редкие зачесанные назад волосы. Они посмотрели на него, и один из них подавил зевок.

– На этом можем пока что закончить и ждать, когда господа из технического отдела утром откроют свою лавочку, – сказал Колльберг.

– Тут нечего ждать, – заявил Хансон, старый полицейский зубр. – Он задохнулся от собственной блевотины. Это ясно как Божий день.

– Да, – сказал Мартин Бек. – Похоже на то. Как по-вашему, когда он умер?

– Не очень давно, – предположил Колльберг.

– Да, – согласился Хансон. – Когда установилась жара.

Спустя час Мартин Бек поехал домой, а Колльберг – на Кунгсхольмсгатан.

Перед тем как разойтись, они обменялись парой фраз.

– Описание в самом деле подходит к нему.

– Оно подходит ко многим людям, – сказал Мартен, Бек.

– И место совпадает. Ты ведь говорил, что он может быть из района Ваза или из верхней части Нормальма.

– Сначала нужно выяснить, кто он такой.

Когда Мартин Бек приехал домой в Багармуссен, была половина седьмого. Его жена, судя по всему, только что проснулась, однако еще лежала голая на постели. Она критически оглядела его и сказала:

– Ну и вид у тебя.

– Почему ты без ночной рубашки или пижамы?

– Мне ужасно жарко. Тебе это мешает?

– Нисколько.

Он был небритым и грязным, но слишком устал, чтобы что-то делать с этим. Разделся и натянул пижаму. Лег в постель и подумал: дурацкая идея эта супружеская постель, когда получу зарплату, куплю себе тахту и поставлю ее в другую комнату.

– А может, тебя это возбуждает? – язвительно спросила она.

Однако он уже спал.

В одиннадцать часов утра он уже снова находился на Кунгсхольмсгатан. У него, правда, были круги под глазами, но он принял душ и чувствовал себя более или менее посвежевшим. Колльберг еще находился там, а мертвеца с Вестмангатан пока что опознать не удалось.

– В карманах ничего, даже билета в метро.

– А что говорят врачи?

– Задохнулся от собственной блевотины, каких-либо сомнений здесь нет. Вроде бы пил бензин. Или антифриз. Там была пустая канистра.

– Он давно умер?

– Максимум двадцать четыре часа назад.

Они минуту сидели молча.

– Я думаю, что это не он, – наконец сказал Колльберг.

– Я тоже.

– Точно никогда ничего не известно.

– Это верно.

Через два часа они показали мертвого мужчину грабителю. Он сказал:

– Фу, какая гадость.

И тут же добавил:

– Нет, это не тот, которого я видел. Этого я никогда раньше не видел.

После чего ему тут же сделалось дурно.

Неженка, подумал Рённ, которому пришлось пойти имеете с грабителем в туалет, поскольку тот был прикован к нему наручниками. Однако вслух он ничего не сказал, а всего лишь взял полотенце и вытер грабителю лоб и губы.

На обратном пути в главное управление Колльберг сказал:

– Никогда ни в чем нельзя быть полностью уверенным.

– Это верно, – согласился Мартин Бек.

XXI

В субботу вечером, без четверти восемь, позвонила жена Колльберга.

– Колльберг слушает, – сказал он.

– Господи, Леннарт, о чем ты думаешь? Со вчерашнего дня тебя не было дома!

– Я знаю.

– Я не хочу тебе лишний раз надоедать, но должна сказать, что это не слишком приятно – сидеть одной целыми днями.

– Я знаю.

– Пойми, я не сержусь на тебя и вовсе не хочу к тебе придираться. Но я здесь совсем одна. И я немножко боюсь.

– Понимаю. Хорошо, я приеду домой.

– Но ты не должен делать это ради меня, если у тебя есть какая-то важная работа. Мне достаточно, если я могу хоть минутку поговорить с тобой.

– Да нет, я уже еду, – произнес он. – Немедленно.

Наступила краткая пауза. Потом она сказала неожиданно нежно:

– Лени?

– Да?

– Минуту назад я видела тебя по телевизору. Ты выглядел ужасно усталым.

– Я действительно устал. Ну, так я уже еду домой. Пока.

– Пока, милый.

Колльберг обменялся несколькими словами с Мартином Беком, спустился вниз и сел в автомобиль.

Так же как Мартин Бек и Гюнвальд Ларссон, он жил в Сёдермальме, но не так далеко от центра, как они. На Паландергатан, недалеко от станции метро «Шермарбринк». Он проехал по городу, но когда переехал через мост в Шлюссен, повернул на перекрестке направо на Хорнсгатан вместо того, чтобы продолжить путь прямо. Ему не составило никакого труда сообразить, почему он так сделал.

Для него уже не существовало личной жизни или свободного времени, он не мог думать ни о чем другом, кроме службы и ответственности, которая на них лежит. Пока убийца на свободе, пока светло, пока есть хоть один парк и пока можно предположить, что в нем будет играть хоть один ребенок, до тех пор остается только одно: искать.

Или, скорее, охотиться. Поскольку полицейский розыск предполагает, что существует какой-то реальный материал, с которым можно работать, а те несколько фактов, которыми они располагали, машина расследования уже давно перемолола в порошок.

Он думал о заключении психологов: убийца – фигура без особых примет и без индивидуальности, и полиция должна схватить его до того, как он снова убьет. Конечно, для этого вам должно будет очень повезти, как выразился один из репортеров на вечерней пресс-конференции. Колльберг знал, что это ложный вывод. Он также знал, что когда они схватят убийцу – а в том, что это произойдет, у него не было ни малейших сомнений – это будет выглядеть так, словно им повезло, и большинство людей подумают, что все произошло случайно. Но случаю нужно помогать, а сеть случайностей, в которую наконец попадется преступник, нужно замаскировать как можно лучше. Именно эта задача возлагалась на него. И на всех полицейских. И больше ни на кого.

Поэтому Колльберг не поехал прямо домой, хотя ему этого очень хотелось, а медленно двигался в западном направлении по Хорнсгатан.

Колльберг, как человек систематический, был убежден в том, что полицейский в своей работе не должен полагаться на случайность. Он, например, был убежден, что Гюнвальд Ларссон допустил серьезную ошибку, когда вломился в квартиру грабителя, хотя дверь была старая и ветхая. А что, если бы дверь при первом ударе устояла? Вышибить дверь – значило полагаться на случайность, то есть на то, чему он принципиально противился и даже испытывал отвращение. В этом у него иногда случались разногласия и с Мартином Беком.

Он медленно объехал вокруг Марияторгет, внимательно рассматривая группки молодежи в скверике в центре площади и вокруг киосков. Он знал, что именно сюда к торговцам наркотиками ходят школьники и другие молодые люди. Здесь ежедневно тайно продается большое количество гашиша, марихуаны, прелюдина и ЛСД. А покупатели чем дальше, тем моложе. Пройдет немного времени, и они с головой увязнут в этом. Еще и дня не прошло, как он услышал, что разные люди предлагают наркотики десяти-одиннадцатилетним школьникам. А полиция здесь ничего не может поделать, потому что просто-напросто не располагает для этого никакими средствами. А чтобы наверняка приукрасить эту пагубную страсть и добавить тайным торговцам наглости и самоуверенности, мощные средства массовой информации снова и снова трубят об этом. Кроме того, он сомневался, входит ли указанный вопрос в сферу деятельности полиции. Употребление наркотиков молодежью обусловлено катастрофической философией, которую провоцирует система власти. Поэтому общество само должно найти действенные контраргументы. Причем эти контраргументы не должны опираться на самодовольство и растущее количество полицейских.

Об этом размышлял старший криминальный ассистент Леннарт Колльберг, когда сворачивал на Шёльдгатан и проезжал мимо площадки для игры в гольф недалеко от ночлежки. Он остановил автомобиль и вошел в парк Тантолунден по одной из тех дорожек, которые вели на вершину холма.

Начинало смеркаться, и в парке не было ни души. Однако тем не менее на улице, несмотря ни на что, играло много детей, ведь в конце концов нельзя же держать всех детей взаперти только потому, что по городу бродит убийца. Колльберг залез в редкие кусты и встал правой ногой на пень. Перед ним открывался вид на жилой массив за парком, и кроме того, он видел место, где пять дней назад лежала мертвая девочка.

Он не знал, привела его сюда какая-то особая причина или он заехал сюда только потому, что это был самый большой парк в центре города и что это было ему по пути. Вдали он увидел несколько детей постарше, наверняка лет тринадцати-четырнадцати. Он стоял неподвижно, чего-то ожидая. Чего, он не знал; очевидно, того, что дети постепенно будут уходить домой. Он очень устал. Время от времени у него темнело в глазах.

Колльберг был невооружен. Вопреки распространяющемуся бандитскому менталитету и непрерывно растущей жестокости насильственных преступлений, он относился к тем, кто придерживался мнения, что полиция должна полностью разоружиться, и сам носил пистолет лишь в крайних случаях и, как правило, только тогда, когда получал на это прямой приказ.

По высокой железнодорожной насыпи медленно прогрохотал товарный поезд, и только тогда, когда стук колес стал тише и начал исчезать, Колльберг понял, что в кустах он не один.

Он лежал на животе в покрытой росой траве, чувствовал во рту горечь и знал, что кто-то очень сильно ударил его сзади по затылку, явно каким-то орудием.

Человек, напавший на Колльберга, допустил серьезную ошибку. Случалось, что иногда люди допускали такие ошибки и не одному из них это стоило очень дорого.

Кроме того, этот человек, нанося удар, перенес вес тела на одну ногу и еще не восстановил равновесие, а Колльбергу хватило всего лишь двух секунд, чтобы перекатиться на спину и сбить напавшего на землю. Это был прекрасный прием, потому что нападавший грохнулся во весь рост, однако ни о чем другом Колльберг подумать не успел, так как выяснил, что там есть еще один. Другой противник, с изумленным лицом, засунул правую руку в карман, и вид у него стал еще более ошеломленным, когда Колльберг, все еще стоя на коленях, схватил его за руку и быстро скрутил ее.

Это был захват, который легко мог вывихнуть или даже сломать руку, если бы Колльберг посреди приема не остановился и не удовлетворился тем, что швырнул мужчину на спину в кусты.

Мужчина, который ударил его, сидел на земле, кривился и левой рукой осторожно ощупывал правое плечо. Он так быстро упал, что выронил из руки резиновую дубинку. Он был долговяз и выглядел на год-два младше Колльберга. На нем был синий спортивный костюм. Другой медленно выбирался из кустов. Он был немного старше и ниже, в вельветовом пиджаке и спортивных брюках. На обоих были белые парусиновые туфли на резиновой подошве. Они выглядели как спортсмены на празднике.

– Черт возьми, что все это значит? – сказал Колльберг.

– Кто вы такой? – спросил мужчина в спортивном костюме.

– Полиция, – ответил Колльберг.

– Ой, – произнес тот, что пониже.

Он встал и начал отряхивать брюки.

– Ну, в таком случае мы должны попросить у вас прощения, – сказал первый. – Ну и захват у вас. Где вы ему научились?

Колльберг не ответил. Он заметил, что на земле валяется какой-то плоский предмет и, нагнувшись, поднял его. Это был маленький черный автоматический пистолет марки «Астра», изготовленный в Испании. Колльберг взвесил его в руке и подозрительно посмотрел на обоих мужчин.

– Черт возьми, что все это значит? – повторил он.

Тот, что Повыше, гордо выпрямился.

– Мы уже сказали, что просим у вас прощения, – произнес он. – Но вы стояли здесь в кустах и смотрели на детей и… ну, вы ведь понимаете… этот убийца…

– Да? Продолжайте!

– Мы живем там, – сказал тот, что пониже, и махнул рукой в направлении многоэтажных домов за железной дорогой.

– Да?

– У нас точно такие же дети, и мы знаем родителей той девочки, которую убили здесь несколько дней назад.

– Да?

– Ну, мы решили помочь…

– Да?

– Ну, мы организовали такой добровольный отряд для охраны и ходим в парк дежурить.

– Что вы сделали?

– Организовали добровольный отряд…

Колльберг внезапно пришел в еще бóльшую ярость.

– Черт возьми, что вы несете! – взорвался он.

– Послушайте, прекратите орать на нас, – возмущенно сказал старший из них. – Мы вам не какие-нибудь пьянчуги, которых вы могли бы шпынять и мучить у себя в полиции. Мы порядочные люди и понимаем свою ответственность. Мы вынуждены защищать себя и своих детей.

Колльберг повернул голову и внимательно посмотрел на него. Он открыл рот, потому что собирался заорать, но, сделав волевое усилие, взял себя в руки и сказал довольно спокойно:

– Этот пистолет принадлежит вам?

– Да.

– У вас есть разрешение?

– Нет. Я купил его несколько лет назад в Барселоне. Как правило, я держу его дома в запертом ящике стола.

– Как правило?

В парк въехал черно-белый патрульный автомобиль управления полиции округа Мария с включенными фарами. Было уже почти темно. Автомобиль остановился, и из него вышли двое полицейских в униформах.

– Что тут происходит? – спросил один из них.

Тут он узнал Колльберга и повторил чуть изменившимся тоном:

– Что тут происходит?

– Заберите этих двоих, – сказал Колльберг бесцветным голосом.

– Я ни разу в жизни не переступал порог полицейского участка, – запротестовал старший из двух мужчин.

– Я тоже, – присоединился к нему мужчина в спортивном костюме.

– Ну так самое время вам это сделать, – сказал Колльберг.

Он помолчал, посмотрел на обоих полицейских и добавил:

– Я приеду через пару минут.

Повернулся и ушел.

В полицейском участке округа Мария уже стояла длинная очередь пьяных.

– Что мне делать с этими двумя инженерами? – спросил дежурный.

– Обыщи их и посади под замок, – сказал Кольберг. – Я сейчас отвезу их в криминальную полицию.

– У вас за это будут неприятности, – сказал мужчина в спортивном костюме. – Вам известно, кто я такой?

– Нет, – ответил Колльберг.

Он вошел в дежурную комнату, чтобы позвонить, и, набирая номер, с грустью в сердце смотрел на старомодную мебель и оборудование. Когда-то он служил здесь простым патрульным. Ему казалось, что это было страшно давно, но уже тогда это был наихудший округ в городе по количеству пьяных. Теперь же здесь жили главным образом состоятельные люди – в так называемых «капиталистических дотах», уродливых жилых домах с высокой квартирной платой, однако округ по-прежнему надежно занимал почетное третье место по статистике алкоголизма вслед за округами Клара и Катарина.

– Колльберг слушает, – сказала его жена.

– Я немного задерживаюсь, – сказал Колльберг.

– У тебя какой-то странный голос. Что-то не в порядке?

– Да, – сказал он. – Всё.

Он положил трубку и минуту сидел неподвижно. Потом позвонил Мартину Беку.

– Несколько минут назад в парке Тантолунден на меня напали и сбили с ног два вооруженных инженера-строителя, – сказал он. – Они организовали здесь гражданскую милицию.

– Не только они, – заметил Мартин Бек. – Час назад избили какого-то пенсионера в парке в Хагалунде. Я только что узнал об этом.

– Похоже, наши дела все хуже и хуже.

– Да, – сказал Мартин Бек. – Откуда ты звонишь?

– Из второго. Сижу в дежурке.

– А что ты сделал с этими двумя героями?

– Они внизу, в камере.

– Привези их сюда, ко мне.

– Хорошо.

Колльберг спустился в подвал, к камерам. Некоторые из них уже были полностью заняты. Человек в спортивном костюме стоял и смотрел через решетку. В соседней камере сидел высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, колени он подтянул к подбородку и что-то громко напевал по-английски.

– У нас здесь уже почти как на Диком Западе, – заметил полицейский, дежурящий у камер.

– Что он сделал? – спросил Колльберг.

– Ничего, – ответил мужчина.

– Верно, – сказал полицейский. – Сейчас мы его отпустим. Его притащили ребята из морской полиции. Их было пятеро! Он подшучивал над какими-то моряками в проходной Шепсхольменского порта, и эти болваны задержали его и привезли сюда. Сказали, что якобы не могли найти никакой другой полицейский участок. Мне пришлось посадить его в камеру только для того, чтобы избавиться от них. Впечатление такое, что у них совсем нет работы…

Колльберг подошел к соседней камере.

– Ну вот, теперь вы уже переступили порог полицейского участка, – сказал он мужчине в спортивном костюме. – А через несколько минут увидите, какие условия у нас, в криминальной полиции.

– Я намерен подать на вас жалобу за превышение служебных полномочий.

– Ну вы даете, – сказал Колльберг.

Он вытащил из кармана блокнот.

– Прежде чем мы отправимся в путь, будьте настолько любезны и сообщите мне имена и адреса всех членов вашей организации.

– Это вовсе не организация. Это всего лишь несколько отцов семейств и…

– И вы ходите вооруженные в общественных местах и пытаетесь сбивать с ног полицейских, – сказал Колльберг. – Давайте имена.

Через десять минут он затолкал обоих отцов семейств на заднее сиденье, отвез их на Кунгсхольмсгатан, поднялся с ними лифтом наверх и втолкнул их в кабинет Мартина Бека.

– Об этом вы будете жалеть до самой своей смерти, – сказал старший из мужчин.

– Единственное, о чем я жалею, так это о том, что не сломал вам руку.

Мартин Бек быстро и испытующе посмотрел на Колльберга и сказал:

– Спасибо, Леннарт. Ты уже можешь ехать домой.

Колльберг ушел.

Мужчина в спортивном костюме сделал глубокий вдох, словно хотел что-то сказать, но Мартин Бек жестом остановил его. Он показал им кивком, чтобы они присаживались, и несколько секунд сидел молча, поставив локти на стол и сжав ладони. Потом сказал:

– То, что вы сделали, безответственно. Такие действия для общества намного опаснее, чем единичный преступник или даже целая банда преступников. Дело в том, что они открывают дорогу менталитету линча и произволу в отношении закона и правосудия. Они выводят из строя механизм защиты общества. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы говорите как по-писаному, – кисло заметил мужчина в спортивном костюме.

– Совершенно верно, – сказал Мартин Бек. – Дело в том, что это основополагающие вещи. Катехизис. Вы понимаете, что я имею в виду?

Им понадобилось больше часа, чтобы понять, что он имеет в виду.

Когда Колльберг приехал к себе домой на Паландергатан, его жена сидела в постели и вязала. Он не произнес ни слова, разделся, пошел в ванную и принял душ. Потом забрался в постель. Жена отложила вязание в сторону и сказала:

– Что это за ужасная шишка у тебя сзади на голове? Тебя кто-то ударил?

– Приласкай меня, – сказал он.

– Мне мешает живот, сейчас… вот так, иди ко мне, мой маленький. Так кто тебя избил?

– Два болвана-дилетанта, – сказал Колльберг и уснул.

XXII

В понедельник утром за завтраком жена Мартина Бека сказала:

– Что же это получается? Значит, вы не можете схватить этого типа? Но ведь то, что вчера произошло с Леннартом, просто ужасно. Теперь я понимаю, что люди испытывают страх, но если они начнут нападать на полицейских…

Мартин Бек сгорбившись сидел за столом, он был еще в пижаме и халате. Он пытался вспомнить, что ему, собственно, снилось перед тем как он проснулся. Это было что-то неприятное. Связанное с Гюнвальдом Ларссоном. Он погасил первую утреннюю сигарету, посмотрел на свою жену и сказал:

– Они не знали, что он полицейский.

– Не имеет значения, – сказала она. – Это ужасно.

– Да, – согласился он. – Это ужасно.

Она откусила поджаренный ломтик хлеба и хмуро посмотрела на окурок в пепельнице.

– Тебе не следовало бы курить с самого утра, – сказала она. – Это плохо влияет на твое горло.

– Да, – произнес Мартин Бек.

Он уже хотел снова закурить, однако оставил пачку сигарет в покое и подумал: «Инга права. Конечно, это плохо влияет. Я много курю. И трачу на это деньги».

– Ты много куришь, – сказала она. – И тратишь на это деньги.

– Я знаю, – сказал он.

Он подумал о том, сколько раз уже слышал это от нее за шестнадцать лет супружеской жизни. Уже никто не сумеет подсчитать.

– Дети спят? – спросил он, чтобы перевести разговор на какую-нибудь другую тему.

– Да, у них ведь каникулы. Малышка пришла вчера вечером домой ужасно поздно. Мне не нравится, когда она вот так, по вечерам, бегает по улице. В особенности теперь, когда здесь бродит этот сумасшедший. В конце концов она еще ребенок.

– Ей скоро исполнится шестнадцать, – сказал он. – И, насколько мне известно, она была в гостях у подружки в соседнем доме.

– Нильсон, который живет под нами, вчера сказал, что если родители позволяют детям бегать по улицам без присмотра, то они сами во всем будут виноваты. Он говорит, что в обществе существуют меньшинства, например, эксгибиционисты и так далее, которые должны удовлетворять свою агрессивность, и если дети попадут к ним в руки, то в этом будут виноваты родители.

– Кто он такой, этот Нильсон?

– Заместитель директора, который живет под нами.

– У него есть дети?

– Нет.

– Понятно.

– Я тоже сразу же ему это сказала. Что он не знает, что это такое – иметь детей. Когда человек все время беспокоится.

– А зачем ты с ним разговаривала?

– Нужно поддерживать хорошие отношения с соседями. Тебе бы тоже не помешало хоть иногда с ними общаться. Кстати, это очень милые люди.

– Я бы этого не сказал, – заметил Мартин Бек.

Он чувствовал, что медленно, но верно дело идет к ссоре, и быстро допил кофе.

– Мне нужно одеться, – сказал он и встал из-за стола.

Он пошел в спальню и сел на спинку кровати. Инга мыла посуду, и как только он услышал, что в кухне перестала течь вода и приближаются ее шаги, быстро юркнул в ванную и заперся там. Наполнил ванну, разделся и лег в тепловатую воду.

Он лежал неподвижно и расслабленно, с закрытыми глазами, и пытался вспомнить, что ему снилось. Он думал о Гюнвальде Ларссоне. И Колльберг и он недолюбливали Гюнвальда Ларссона, хотя иногда совместно проводили какое-нибудь расследование. Мартин Бек подозревал, что даже Меландер с трудом переносит своего коллегу, хотя по нему это никогда не было видно. Гюнвальд Ларссон обладал редким талантом раздражать Мартина Бека. Даже сейчас, когда последний думал о Гюнвальде Ларссоне, тот действовал ему на нервы, однако в глубине души он чувствовал, что его раздражение относится не к Гюнвальду Ларссону как к человеку, а скорее к тому, что тот говорил или делал. Мартин Бек был убежден, что Гюнвальд Ларссон сказал или сделал что-то важное, нечто такое, что имело отношение к убийствам в парках. Однако ему никак не удавалось вспомнить, что это было, и поэтому он, очевидно, был столь раздражен.

Он предпочел отогнать эту мысль и вылез из ванны.

Так или иначе, мне это только приснилось, думал он, когда брился.

Спустя четверть часа он уже сидел в вагоне метро и ехал в город. Он открыл воскресную газету. На первой странице был портрет убийцы двух детей, каким его нарисовал полицейский художник на основании скудных данных, которыми располагал, – главным образом, показаний Рольфа Эверта Лундгрена. Этим портретом никто не был доволен, а менее всех его автор и Рольф Эверт Лундгрен.

Мартин Бек держал газету прямо перед собой на некотором удалении от глаз и прищурившись смотрел на портрет. Он думал о том, что ему очень хотелось бы знать, насколько в действительности портрет похож на человека, которого они разыскивают. Они показали его также фру Энгстрём; она, правда, сначала утверждала, что он вовсе не похож на ее покойного мужа, однако потом согласилась, что некоторое сходство все же имеется.

Под портретом было напечатано их скверное описание. Мартин Бек пробежал глазами по коротенькому тексту.

Внезапно он оцепенел. По телу прокатилась волна жара. Он затаил дыхание. Он уже знал, что тревожит его с той минуты, как они схватили грабителя, что его раздражает и какое это имеет отношение к Гюнвальду Ларссону. Описание.

Когда Гюнвальд Ларссон подытоживал во время допроса описание, полученное от Лундгрена, он говорил почти дословно то же, что говорил по телефону в присутствии Мартина Бека четырнадцатью днями раньше.

Мартин Бек вспомнил, как он стоял у низкого металлического шкафчика и слушал, как Гюнвальд Ларссон разговаривает по телефону. При этом также присутствовал Меландер.

Всего разговора он не помнил, но ему казалось, что речь вроде бы шла о какой-то женщине, которая хотела обратить их внимание на какого-то мужчину, потому что тот все время стоял на балконе на противоположной стороне улицы. Гюнвальд Ларссон потребовал, чтобы она описала этого мужчину и повторял вслед за ней описание почти теми же словами, как тогда, когда потом допрашивал Лундгрена. И, кроме того, женщина сказала, что этот мужчина смотрит, как на улице играют дети.

Мартин Бек сложил газету и принялся смотреть в окно. Он пытался восстановить в памяти, что в то утро все говорили и делали. Когда эта женщина позвонила, он знал, потому что сразу после этого уехал на Центральный вокзал, чтобы успеть на поезд до Муталы. Это было в пятницу, второго июня, ровно за неделю до убийства в парке Ванадислунден.

Он попытался вспомнить, говорила ли эта женщина, где она живет. Очевидно, говорила, и в этом случае Гюнвальд Ларссон должен был это куда-то записать.

Колеса вагона стучали на стыках, поезд приближался к центру, а Мартин Бек размышлял над этой свежей идеей с быстро убывающим энтузиазмом. Описание было таким отрывистым, что подходило к тысячам людей. То, что Гюнвальд Ларссон в двух различных случаях употребил одни и те же слова, еще не должно означать, что речь идет об одном и том же человеке. То, что кто-то стоит днем и ночью на собственном балконе, еще не должно означать, что это потенциальный убийца.

И все же. Этим стоит заняться.

Мартин Бек, как правило, выходил на станции «Центральный вокзал» и шел на Кунгсхольмсгатан пешком через Кларабергсвиадуктен, однако на этот раз он взял такси.

Гюнвальд Ларссон сидел за письменным столом и пил кофе. Колльберг полусидел на краю стола и ел яблочный пирог. Мартин Бек уселся на место Меландера, посмотрел в упор на Гюнвальда Ларссона и сказал:

– Помнишь женщину, которая звонила в тот день, когда я уезжал в Муталу? Как она заявила, что напротив них, на противоположной стороне улицы на балконе стоит какой-то мужчина?

Колльберг запихнул остаток пирога в рот и с изумлением уставился на Мартина Бека.

– Ага, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Это была какая-то сумасшедшая баба. А что с ней случилось?

– Помнишь, как она описала этого человека?

– Нет, не помню. Как я могу помнить, что мне излагает каждый псих?

Колльберг с большими усилиями наконец проглотил кусок сладкого пирога и произнес:

– О чем это вы говорите?

Мартин Бек махнул ему рукой, чтобы он молчал, и сказал:

– Подумай немного, Гюнвальд. Это может быть очень важно.

Гюнвальд Ларссон подозрительно посмотрел на него.

– Зачем тебе это, а? Ну ладно, подожди, я немного подумаю.

Через минуту он сказал:

– Так, я подумал. Нет, я совсем ничего не помню. По-моему, в нем не было ничего достойного внимания. Наверное, он выглядел обыкновенно.

Он сунул указательный палец в ноздрю и наморщил лоб.

– Может, у него были расстегнуты брюки? Нет, погоди, секундочку… Нет, рубашка! На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Да, я уже припоминаю. Эта женщина сказала, что у него светло-синие глаза, а я заметил, что это, должно быть, очень узкая улочка. И знаешь, что она сказала? Что эта улица вовсе не узкая, но она смотрит на него в бинокль. Ну, что скажешь, разве у нее голова в порядке? Она сама типичная эротоманка, и нам следовало бы изолировать ее, а не его. Что за дурацкая идея – сидеть у окна и глазеть в бинокль на мужчину.

– О чем это вы говорите? – повторил Колльберг.

– Мне бы тоже хотелось это знать, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Почему это вдруг должно быть так важно?

Мартин Бек немного помолчал и потом ответил:

– Я вспомнил этого мужчину на балконе, потому что, когда Гюнвальд повторял вслед за женщиной его описание, он говорил то же самое, что и тогда, когда резюмировал описание субъекта, которого Лундгрен видел в Ванадислундене. Редкие зачесанные назад волосы, большой нос, средний рост, белая рубашка с расстегнутым воротом, коричневые брюки, светло-синие глаза. Разве это не совпадает!

– Возможно, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Но я действительно уже не помню. Впрочем, на того типа, которого видел Лундгрен, он действительно похож.

– Ты думаешь, что это мог быть один и тот же человек? – скептически спросил Колльберг. – В этом описании ведь нет ничего примечательного.

Мартин Бек потер подбородок и смущенно посмотрел на Колльберга.

– Конечно, это всего лишь неясное предчувствие, – оказал он. – Кроме того, я понимаю, что тут не за что зацепиться. И все же стоит попытаться найти мужчину.

Колльберг встал и подошел к окну. Он повернулся к нему спиной и скрестил руки.

– Ну, неясное предчувствие… – произнес он.

Мартин Бек перевел взгляд на Гюнвальда Ларссона.

– Ну хорошо, теперь попытайся восстановить в памяти этот телефонный разговор. Что еще говорила та женщина?

Гюнвальд Ларссон развел огромными ручищами.

– Больше ничего. Только то, что хочет заявить, что напротив ее дома стоит на балконе какой-то мужчина. И что он вроде бы какой-то странный.

– Почему он показался ей странным?

– Потому что он все время находится на балконе. Даже ночью. Она сказала, что наблюдает за ним в бинокль. Что он там стоит и смотрит на улицу, как там проезжают автомобили и как играют дети. Потом она разозлилась, потому что я не проявил достаточного интереса. А с чего бы мне проявлять интерес к чему-то такому? Черт возьми, разве люди не имеют права стоять на своем собственном балконе, а соседи из-за этого разве должны сразу же звонить в полицию, а? Черт бы ее побрал, а что, по ее мнению, я должен был делать?

– Где она живет? – спросил Мартин Бек.

– Этого я не знаю, – ответил Гюнвальд Ларссон. – К тому же я вовсе не уверен, что она мне это сказала.

– Как ее звали? – спросил Колльберг.

– Не знаю. Черт возьми, как я могу это знать?

– Разве ты не спросил ее об этом? – сказал Мартин Бек.

– Наверное, спросил. Об этом человек всегда спрашивает, разве не так?

– А ты бы не мог это вспомнить? – сказал Колльберг. – Подумай.

Мартин Бек и Колльберг внимательно наблюдали видимые признаки того, что Гюнвальд Ларссон интенсивно думает. Он нахмурил светлые брови так, что над светло-синими глазами образовался мощный валик. Кроме того, он сильно покраснел и выглядел так, словно его что-то угнетает. Через минуту он произнес:

– Нет, не могу вспомнить. Фру… в общем, фру Икс, Игрек.

– Может, ты записал это куда-нибудь? – спросил Мартин Бек. – Ты ведь всегда все записываешь.

Гюнвальд Ларссон бросил на него яростный взгляд.

– Ага, – сказал он, – но только я не храню свои записи. Да и зачем, ведь ничего не случилось. Просто позвонила какая-то сумасшедшая баба. Почему я должен это помнить?

Колльберг вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Что дальше?

– Когда придет Меландер? – спросил Мартин Бек.

– Думаю, в три. Он дежурил ночью.

– В таком случае позвони ему и попроси, чтобы он пришел немедленно, – сказал Мартин Бек. – Выспаться он сможет когда-нибудь в другой раз.

XXIII

Когда Колльберг позвонил Меландеру, тот действительно спал в своей квартире на углу Нормеларстранд и Полхемсгатан. Он мгновенно оделся, преодолел короткое расстояние до Кунгсхольмсгатан на собственном автомобиле и через четверть часа уже был в кабинете, где все трое ждали его.

Телефонный разговор он помнил, и когда они прослушали конец магнитофонной записи допроса Рольфа Эверта Лундгрена, подтвердил, что версия Мартина Бека относительно описания верна. Потом он попросил принести кофе и медленно, тщательно начал набивать трубку.

Он закурил, удобно откинулся на стуле и сказал:

– Значит, ты думаешь, что здесь может быть какая-то связь?

– Это всего лишь предчувствие, – ответил Мартин Бек. – Мой вклад в конкурс составителей загадок.

– Возможно, в этом что-то есть, – кивнул Меландер. – А что тебе требуется от меня?

– Чтобы ты воспользовался вычислительной машиной, которую тебе поставили вместо мозга, – сказал Колльберг.

– Попытайся вспомнить, что говорил и делал Гюнвальд, когда в тот раз разговаривал по телефону, – сказал Мартин Бек.

– Это было в тот день, когда пришел Леннарт? – спросил Меландер. – Секундочку, в таком случае это было второго июня. Я сидел в соседнем кабинете, а когда пришел Леннарт, я перебрался сюда.

– Совершенно верно, – сказал Мартин Бек. – А я в тот день уехал в Муталу. По пути на вокзал я заскочил сюда, потому что хотел расспросить о том перекупщике.

– Да, о Ларссоне. Он тогда уже умер.

Меландер принял позу, которую Колльберг называл позой мыслителя. Он откинулся на стуле, оперся на спинку, скрестил ноги и вытянул их вперед во всю длину. Мартин Бек, как обычно, стоял, опершись одной рукой на металлический шкафчик.

– Ты помнишь, Гюнвальд записал куда-нибудь ее имя? – спросил Мартин Бек.

– Думаю, что да. Помню, он держал авторучку. Да, наверняка он это записал.

– Ты помнишь, он спрашивал, где она живет?

– Нет, думаю, он не спрашивал об этом. Но, возможно, она еще раньше сказала ему имя и адрес одновременно.

Мартин Бек вопросительно посмотрел на Гюнвальда Ларссона, однако тот только пожал плечами.

– Я точно никакого адреса не помню, – заявил он.

– Потом разговор зашел о каком-то морже, – сказал Меландер.

– Ага, это факт, – сказал Гюнвальд Ларссон. – Я подумал, что она говорит «морж», что на балконе стоит морж. Она объяснила мне, что речь идет не о морже, а о мужчине, и я, естественно, решил, что этот мужчина стоит у нее на балконе, раз уж она звонит в полицию.

– А потом ты потребовал, чтобы она описала этого мужчину, и я отчетливо помню, как ты что-то записывал, когда повторял вслед за ней то, что она говорила.

– Ну хорошо, – сказал Гюнвальд Ларссон, – но если я что-то записывал, то я записывал вот в этот блокнот, а когда потом оказалось, что тут не понадобится принимать никакие меры, я вырвал этот лист из блокнота и выбросил.

Мартин Бек закурил сигарету, подошел к письменному столу, положил спичку в пепельницу Меландера и вернулся на свое место у шкафчика.

– Да, к сожалению, так оно, вероятно, и было, – сказал он, – Фредрик, продолжай.

– Ты понял, что этот мужчина стоит на своем собственном балконе только тогда, когда она описала его тебе, верно?

– Ага, – подтвердил Гюнвальд Ларссон. – И я подумал, что у этой бабы с головой что-то не в порядке.

– Потом ты у нее спросил, как она может знать, что у этого мужчины светло-синие глаза, если он стоит на балконе на противоположной стороне улицы.

– И она мне на это ответила, что смотрит на него в бинокль.

Меландер с изумлением взглянул на него.

– В бинокль? – переспросил он. – Черт возьми, ничего себе.

– Вот именно. А я ее спросил, беспокоит ли ее каким-то образом этот человек, и она ответила, что нет. Просто он там все время стоит, и это ей вроде бы кажется пугающим. По крайней мере, она так говорила.

– Очевидно, он стоял там и ночью, – сказал Меландер.

– Ага, по крайней мере, она так утверждала.

– А ты ее спросил, куда он смотрит, и она ответила: на улицу. На автомобили и играющих детей. А потом ты ее спросил, не считает ли она, что ты должен послать туда полицейских собак.

Гюнвальд Ларссон посмотрел на Мартина Бека и раздраженно произнес:

– Ну да, потому что Мартин стоял здесь передо мной и излагал мне какую-то ерунду про собак. Что мне якобы представляется прекрасная возможность послать туда этих моих бестий.

Мартин Бек и Колльберг посмотрели друг на друга, но ничего не сказали.

– Ну, – заключил Меландер, – по-моему, это все. Женщина посчитала, что ты хамишь ей, и положила трубку. А я вернулся к себе в соседний кабинет.

Мартин Бек вздохнул.

– Из этого много не выжмешь. Практически установлено лишь то, что эти два описания совпадают.

– И все равно странно, что кто-то простаивает дни и ночи на балконе, – медленно сказал Колльберг. – Впрочем, это, наверное, пенсионер и ему скучно.

– Да нет, – возразил Гюнвальд Ларссон. – Тут что-то не так. Я припоминаю, как она сказала: «Причем это молодой человек… ему наверняка не больше сорока. И похоже на то, что у него нет другого занятия, кроме как стоять там и глазеть». Именно так она и сказала. Я совершенно забыл об этом.

Мартин Бек убрал руку со шкафчика и сказал:

– В таком случае он подходит под описание Лундгрена. Около сорока. А если она наблюдала за ним в бинокль, то должна была видеть его достаточно отчетливо.

– Она ничего не говорила о том, как долго наблюдает за ним, когда позвонила тебе? – спросил Колльберг.

Гюнвальд Ларссон ненадолго задумался, а потом ответил:

– Ты знаешь, говорила. Что якобы уже наблюдает два месяца, но что он вполне мог стоять там и раньше, а она, наверное, не обращала на это внимания. Сказала, что сначала она подумала, что он хочет что-то сделать. Может быть, прыгнуть с балкона.

– Ты точно помнишь, что никуда не спрятал эти записи? – спросил Мартин Бек.

Гюнвальд Ларссон выдвинул ящик письменного стола, вытащил оттуда тонкую пачку бумаги, положил ее перед собой и принялся листать.

– Здесь я записываю сведения о тех делах, которые должен расследовать или составлять о них отчеты. А когда составлю отчет и перепишу его начисто, эти записи выбрасываю, – говорил он, просматривая листочки один за другим.

Меландер подался вперед и выбил трубку.

– Ну да, – сказал он. – У тебя в руке была авторучка, ты еще придвинул к себе блокнот и отодвинул телефонный справочник…

Гюнвальд Ларссон уже закончил просматривать бумаги и положил их обратно в ящик.

– Я точно знаю, что не прятал эти записи, – сказал он. – К сожалению, нет.

Меландер поднял трубку и показал ею на Гюнвальда Ларссона.

– Телефонный справочник, – сказал он.

– Ну, а при чем здесь телефонный справочник? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Перед тобой на столе лежал открытый телефонный справочник. Ты туда ничего не записывал?

– Возможно.

Гюнвальд Ларссон потянулся за своим телефонным справочником и произнес:

– Ну и работенка будет все это перелистать.

Меландер положил трубку и сказал:

– Можешь это не делать. Если ты что-то записал – а я думаю, что так оно и было, – то не записывал это в свой телефонный справочник.

Мартин Бек внезапно ясно представил себе всю ситуацию. Меландер вышел из соседнего кабинета, в руке он держал открытый телефонный справочник, который подал Мартину Беку и показал ему имя перекупщика Арвида Ларссона. А Мартин Бек потом положил справочник на стол.

– Леннарт, – сказал он, – принеси мне из своего кабинета первый том телефонного справочника.

Мартин Бек открыл справочник на странице, где был «ЛАРССОН АРВИД, антиквариат». Здесь никаких пометок не оказалось. Тогда он начал с первой страницы и медленно, тщательно перелистывал справочник. В нескольких местах он нашел разные неразборчивые пометки, сделанные, в основном, отвратительным почерком Меландера, а также несколько записей, сделанных образцовым аккуратным и разборчивым почерком Коль-берга. Все остальные стояли вокруг Мартина Бека и ждали. Гюнвальд Ларссон заглядывал ему через плечо.

Он дошел до тысяча восемьдесят второй страницы, когда Гюнвальд Ларссон сказал:

– Здесь!

Все четверо внимательно смотрели на запись, сделанную на полях.

Единственное слово.

Андерсон.

XXIV

Андерсон.

Гюнвальд Ларссон наклонил голову и смотрел на запись.

– Ну да, это похоже на фамилию Андерсон, – сказал он. – Или Андерсен. Или Андресен. Одному Господу Богу известно. По-моему, это все же Андерсон.

Андерсон.

В Швеции триста девяносто тысяч человек носят фамилию Андерсон. Только в стокгольмском телефонном справочнике десять тысяч двести таких однофамильцев и еще две тысячи в окрестностях города.

Мартин Бек размышлял. Если бы они обратились к общественности через газеты, радио и телевидение, то, возможно, очень легко нашли бы женщину, которая вела столь памятный разговор с Гюнвальдом Ларссоном. Однако это могло бы оказаться и невероятно трудным. Да и в самом деле до сих пор не было ничего простого.

Они обратились к общественности при помощи прессы, радио и телевидения.

Ничего не произошло.

То, что ничего не произошло в воскресенье, было вполне объяснимо.

Однако когда ничего не произошло в понедельник до одиннадцати часов утра, у Мартина Бека появились большие сомнения.

Обходить один дом за другим или звонить по телефону означало, что им пришлось бы послать значительную часть своих людей по следу, который в конце концов вполне может оказаться ложным. Но, возможно, удастся каким-то образом сузить область поиска? Широкая улица. Это должно быть где-то в центре.

– Да, это возможно, – сказал Колльберг.

– Естественно, может быть, что это и не так, но…

– Но что? Тебе что-нибудь подсказывает твоя интуиция?

Мартин Бек измученно посмотрел на Колльберга, выпрямился и сказал:

– Билет в метро, купленный на станции «Родмансгатан».

– Который с убийством или убийствами может вообще не иметь ничего общего, – произнес Колльберг.

– Он продан на станции «Родмансгатан», и его использовали для поездки только в одну сторону, – упрямо сказал Мартин Бек. – Он был в кармане убийцы потому, что тот хотел воспользоваться им на обратном нуги. Он доехал с Родмансгатан до Марияторгет или до Цинкенсдамма, а оттуда дошел до парка Тантолунден пешком.

– Сплошные догадки, – сказал Колльберг.

– Убийце нужно было как-то подкупить малыша, который был с девочкой, чтобы избавиться от него. А у него не оказалось при себе ничего, кроме этого билета.

– Догадки.

– Но логически тут все совпадает.

– Кое-как.

– Кроме того, первое убийство было совершено в Ванадислундене. А это все в одном районе. Ванадислунден, Родмансгатан, округ Ваза, верхняя часть Нормальма.

– Все это ты уже говорил, – сухо заметил Колльберг. – Это всего лишь догадки и больше ничего.

– Теория вероятности.

– Конечно, если это можно так назвать.

– Я должен разыскать эту фру Андерсон, – сказал Мартин Бек, – и мы не можем сидеть, сложа руки, и ждать, когда она сама объявится. Наверное, у нее нет телевизора, и она не читает газеты. Но телефон у нее должен быть.

– В самом деле?

– Несомненно. По такому делу не звонят из телефона-автомата или, например, из ресторана. Кроме того, это звучало так, словно она смотрела на мужчину, стоящего на балконе, когда звонила сюда.

– Хорошо, готов согласиться, что в этом ты прав.

– А если мы будем обходить один дом за другим или обзванивать все номера, один за другим, нам придется где-то начать, и мы должны ограничиться определенным районом. Потому что для того, чтобы навещать каждого, у кого фамилия Андерсон, у нас просто не хватит людей.

Колльберг минуту сидел молча. Потом сказал:

– А что, если мы пока что забудем об этой фру Андерсон и вместо этого еще раз подумаем о том, что нам, собственно, известно об убийце.

– У нас имеется кое-какое его описание.

– Кое-какое, это верно. К тому же еще неизвестно, действительно ли Лундгрен видел убийцу.

– Мы знаем, что он мужчина.

– Да. Что мы еще знаем?

– Что его нет в картотеке отдела полиции нравов.

– Да. Если у них нет в этом своего интереса или они что-нибудь упустили. Это было бы уже не впервые.

– Мы знаем, когда приблизительно были совершены убийства. В Ванадислундене сразу после семи часов вечера, а в Тантолундене между двумя и тремя часами дня. Это означает, что в то время он отсутствовал на работе.

– И что же из этого следует?

Мартин Бек ничего не сказал. Колльберг сам ответил на свой вопрос:

– Что он безработный, или у него отпуск, или он на больничном, или он здесь в гостях, или у него сменный график работы, или он пенсионер, или бродяга… короче говоря, из этого вообще ничего не следует.

– Ты прав, – сказал Мартин Бек. – Но мы представляем себе, как он ведет себя.

– Ты имеешь в виду заключение психологов?

– Да.

– Это тоже сплошные догадки, но…

Колльберг замолчал и продолжил после краткой паузы:

– Но я вынужден признать, что Меландер на основании всей этой болтовни сделал вполне разумные выводы.

– Это верно.

– Ну что ж, если речь идет о женщине, которая сюда звонила, то мы должны попытаться найти ее. И если уж мы должны – это ты сказал исключительно верно – где-то начать и если уж у нас в руках сплошные догадки, то мы должны спокойно исходить из того, что ты, вероятно, прав. Где ты собираешься начать?

– Начнем в пятом и девятом округах, – сказал Мартин Бек. – Несколько человек отправим обходить дома и расспрашивать всех Андерсонов, а несколько человек будут сидеть у телефонов и обзванивать их. Попросим весь персонал округов отнестись к этому делу с максимальным вниманием. Особенно на широких улицах с балконами, Оденгатан, Карлсбергсгатан, Тегнергатан, Свеавеген и так далее.

– Хорошо, – кивнул Колльберг.

Они приступили к работе.

Это был кошмарный понедельник. Звонили люди, которые считали, что они что-то знают; сумасшедшие, которые во что бы то ни стало хотели признаться, и шутники, которые звонили просто так, чтобы позабавиться. А все городские парки кишели тайными агентами, если, конечно, эта сотня человек вообще могла кишеть, и ко всему этому прибавился еще розыск некой женщины по фамилии Андерсон.

И тут вдруг позвонил Хансон из пятого округа.

– Ты что, снова нашел какой-нибудь труп? – спросил Мартин Бек.

– Да нет, но я немного опасаюсь за того Эриксона, за которым мы должны были следить. За того эксгибициониста, которым вы там у себя недавно занимались.

– А что с ним?

– Он со среды не высовывает нос из квартиры. Причем притащил с собой много выпивки, главным образом, вермута. Обошел несколько магазинов, прежде чем ему удалось все это купить.

– А потом?

– Иногда он появлялся у окна, и ребята говорили, что он выглядел, как привидение. Но со вчерашнего утра он уже вообще не появлялся.

– Вы ему стучали?

– Конечно. Он не открывает.

Мартин Бек уже почти забыл об этом человеке. Теперь он снова увидел перед собой его бегающий несчастный взгляд и трясущиеся исхудалые руки. Он почувствовал, как у него пошел мороз по коже.

– Вы должны туда проникнуть.

– Как?

– Это я оставляю на твое усмотрение.

Он положил трубку и остался сидеть, закрыв лицо ладонями. Нет, думал он, только не это, в придачу ко всем прочим несчастьям.

Через полчаса снова позвонил Хансон.

– Он пустил газ.

– Ну?

– Его повезли в больницу. Живого.

Мартин Бек вздохнул. С облегчением, как обычно говорят.

– Но все висело на волоске, – добавил Хансон. – Он тщательно подготовился, заткнул все щели и даже затолкал что-то в замочную скважину на входной и кухонной дверях.

– Он выживет?

– Конечно, как обычно. У него кончились монеты для автомата, подающего газ. Но если бы он пролежал там еще несколько минут, то…

Хансон не закончил фразу.

– Он что-нибудь написал?

– Ага. «Я больше уже не могу выдержать». На полях старого порнографического журнала. Я уже сообщил в противоалкогольный отдел.

– Это следовало сделать немного раньше.

– Зачем, он ведь нормально работал, – сказал Хансон и через несколько секунд добавил: – До того как вы его задержали.

Оставалось еще несколько часов до конца этого отвратительного понедельника. Около одиннадцати Колльберг и Мартин Бек ушли домой. Гюнвальд Ларссон тоже. Меландер остался. Все знали, что он ненавидит ночное дежурство и одна лишь мысль о том, что ему придется обойтись без его десяти часов сна, была для него хуже кошмара. Меландер, однако, не сказал ни слова и выглядел стоически, как всегда.

Ничего вообще не произошло. Полиция побеседовали со множеством женщин по фамилии Андерсон, однако ни одна из них не вела тот знаменитый телефонный разговор.

Никаких других трупов также не обнаружили, а все дети, которые потерялись в течение дня, в конце концов объявились.

Мартин Бек пошел пешком до Фридхемсплан и поехал домой в метро.

Вот и еще один день позади. Уже прошло больше недели со времени последнего случая. Или только очередного случая.

Он чувствовал себя как тонущий человек, которому только что удалось нащупать какую-то опору, но который знает, что это всего лишь отсрочка. Что через несколько часов начнется прилив.

XXV

Было раннее утро, вторник, двадцатое июня, и в дежурной комнате девятого округа еще царило спокойствие. Полицейский Квист сидел за столом, курил и читал газету. Это был молодой человек со светлыми усами и бородой. Из-за перегородки в углу доносились голоса, время от времени прерываемые стуком пишущей машинки. Зазвонил телефон. Квист поднял голову над газетой и увидел, как Гранлунд, сидящий за стеклянной перегородкой, берет трубку.

Дверь у Квиста за спиной открылась, и вошел Родин. Он остановился у двери и надел портупею. Родин был старше Квиста и по возрасту, и по званию. Квист год назад закончил полицейскую школу, и в девятый округ его направили совсем недавно.

Родин подошел к столу и взял фуражку. Похлопал Квиста по плечу.

– Так, пойдем, – сказал он. – Еще один обход, а потом будем завтракать.

Они вышли из ворот и зашагали по Сурбрунгатан в направлении Свеавеген. Они шли медленно, рядом, одинаковым широким шагом, заложив руки за спину.

– Послушай, что велел Гранлунд сделать с этой фру Андерсон, когда мы ее найдем? – спросил Квист.

– Ничего. Спросить ее, звонила ли она второго июня в криминальную полицию и говорила ли она что-то о каком-то типе на балконе, – ответил Родин.

Они перешли Тулегатан, и Квист посмотрел вправо, в направлении Ванадислундена.

– Ты был там, когда произошло это убийство? – спросил он.

– Ага, – ответил Родин. – А ты нет?

– Нет, у меня был отгул, – сказал Квист.

Они дошли до Свеавеген.

У киоска на углу, прямо перед государственным винным магазином уже толкались несколько пьяниц. Один грозил кулаком и пытался снова и снова ударить другого, но был настолько пьян, что не мог как следует попасть в цель. Другой казался чуть более трезвым и придерживал противника на некотором расстоянии, упираясь ему ладонью в грудь. Буян что-то бессвязно выкрикивал и не переставал размахивать руками. Наконец у менее пьяного лопнуло терпение, он толкнул скандалиста и повалил его на землю.

Родин вздохнул.

– Придется взять его с собой, – сказал он и направился через проезжую часть на противоположную сторону улицы. – Я его знаю, с ним вечно возникают затруднения.

– Которого? – спросил Квист.

– Того, что лежит на земле, – ответил Родин. – Другой в порядке.

Полицейские поставили мужчину на ноги. Ему было около шестидесяти, одна кожа да кости, наверняка он весил не более пятидесяти килограммов. Недалеко от них сразу начали останавливаться прохожие из разряда добропорядочных граждан и глазеть на них.

– Привет, Йохансон, как сегодня дела? – поинтересовался Родин.

Йохансон свесил голову на грудь и сделал слабую попытку отряхнуть пиджак.

– Пре-пре-прекрасно, – залепетал он. – Я з-з-здесь с приятелем поговорил. Так, по-дружески, герр полицейский.

Приятель явно приободрился и заявил:

– Оскар в порядке. С ним все нормально.

– Ну, и что же дальше? – добродушно проворчал Родин.

Он показал приятелю жестом, чтобы тот исчез, и тот с невероятным облегчением отступил за пределы досягаемости руки закона.

Родин и Квист крепко взяли пьяного каждый со своей стороны и потащили его к стоянке такси в нескольких метрах от места происшествия.

Таксист видел, как они приближаются, вышел из машины и открыл им заднюю дверцу. Очевидно, он был из числа обходительных.

– Ну вот, Йохансон, теперь ты с комфортом поедешь в автомобильчике, – сказал Родин. – А потом пойдешь баиньки.

Йохансон уже не сопротивлялся, он влез в машину, упал на заднее сиденье и мгновенно уснул. Родин толкнул его в угол и через плечо сказал Квисту:

– Я отвезу его, встретимся в участке. Купи по пути какие-нибудь булочки.

Квист кивнул, и, когда такси уехало, направился дальше. Прошел немного по Свеавеген и заметил старомодную вывеску с надписью «Булочная». Взглянул на часы и решил, что вполне может сделать покупку здесь и вернуться в участок на завтрак.

Когда он открыл дверь в магазин, над головой у него зазвенел колокольчик. У прилавка стояла пожилая женщина в клетчатом домашнем халате и разговаривала с продавщицей.

– А бедняжка старый Пальм из восемьдесят первого тоже уже умер, – сказала толстая женщина в домашнем халате.

– Вы знаете, для него это было почти освобождение, – тараторила продавщица. – Он был уже старый и немощный.

Продавщица была пожилая, седовласая, в белом халате. Она посмотрела на Квиста и быстро запихала покупку в сетку покупательницы.

– Хорошо, фру Андерсон, – сказала она. – А сладкого вы сегодня не возьмете?

Покупательница взяла сетку и засопела.

– Нет, сладкого сегодня мне не хочется. Запишите за мной, как обычно. Ну, до свидания.

Она направилась к выходу, Квист подскочил к двери и открыл ее.

– До свидания, голубушка, – сказала продавщица.

Голубушка протиснулась в дверь и кивком поблагодарила Квиста.

Он улыбнулся, так как ему показалось смешным, что кто-то может такую толстую женщину называть голубушкой, и уже закрывал за ней дверь, как вдруг ему пришла в голову одна мысль. Продавщица вытаращила глаза, когда он, не говоря ни слова, выскочил на улицу и захлопнул за собой дверь.

Женщину в клетчатом домашнем халате он догнал, когда она уже входила в дом по соседству с булочной. Он быстро отдал честь и сказал:

– Вы фру Андерсон, да?

– Да.

Он взял у нее сетку и придержал ей дверь. Когда дверь закрылась за ними, он сказал:

– Не сердитесь, что я вас спрашиваю, но вы случайно не звонили в пятницу второго июня утром в криминальную полицию?

– Второго июня? Да, я звонила в полицию, возможно, это было именно второго июня.

– А почему вы туда звонили? – спросил Квист.

Он не мог скрыть некоторого волнения, и женщина по фамилии Андерсон удивленно посмотрела на него.

– Я разговаривала с каким-то детективом или как они там называются. С таким грубым человеком, его совершенно не интересовало то, что я хотела ему сказать. Я всего лишь хотела кое о чем заявить. Этот человек стоял там, на балконе, и…

– Можно мне подняться с вами наверх и позвонить от вас? – спросил Квист и быстро направился впереди нее к лифту. – Я все объясню вам по дороге, – сказал он.

XXVI

Мартин Бек положил трубку и позвал Колльберга. Застегнул пиджак, сунул в карман пачку сигарет и спички и взглянул на часы. Без пяти десять. Колльберг появился в дверях.

– Что это ты здесь расшумелся? – спросил он.

– Ее нашли. Эту фру Андерсон. Только что звонил Гранлунд из девятого. Она живет на Свеавеген.

Колльберг метнулся в соседний кабинет, схватил пиджак и еще воевал с ним, когда снова появился в дверях.

– Свеавеген, – задумчиво произнес он и посмотрел на Мартина Бека. – Как ее нашли? Это были ребята, которые обходили дома?

– Нет, кто-то из девятки столкнулся с ней в булочной, он вошел туда, чтобы купить булочки к завтраку.

На лестнице Колльберг сказал:

– Это случайно не Гранлунд говорил, что нужно отменить перерыв для завтрака? Теперь он, наверное, больше так говорить не будет.

Фру Андерсон критически смотрела сквозь щелочку в приоткрытой двери.

– Я разговаривала с кем-то из вас, когда звонила в то утро? – спросила она.

– Нет-нет, – торопливо и очень любезно ответил Мартин Бек, – вы разговаривали со старшим криминальным ассистентом Ларссоном.

Фру Андерсон закрыла дверь, сняла цепочку, снова открыла дверь и взмахом руки пригласила их в темную прихожую.

– Старший или не старший, – заявила она, – но это был хам. Я уже говорила это тому молодому полицейскому, который поднялся со мной наверх. Думаю, полиции следует быть благодарной, если человек тревожится и сообщает о чем-то подобном. В конце концов, кто знает, сказала я ему, если люди не станут сообщать вам о таких вещах, вам, возможно, нечем будет заниматься. Ну ладно, проходите, господа, сейчас я сварю кофе.

Колльберг и Мартин Бек вошли в гостиную. Хотя квартира находилась на третьем этаже с окнами на улицу, она оказалась довольно темной. Комната была большая, но вся загромождена старомодной мебелью. Одна створка окна была приотворена, другая наполовину закрыта какой-то зеленью в горшках. Занавески были кремовые, искусно собранные в сборки.

Перед коричневым плюшевым диваном стоял круглый столик из красного дерева, на нем были кофейные чашечки и тарелочки для сладкого. У стола стояли два кресла с высокими спинками, покрытые чехлами.

Фру Андерсон вернулась из кухни с фарфоровым кофейником в руке. Она налила кофе в чашки и села. Диван тревожно заскрипел под ее немалым весом.

– Да, без кофе разговор не клеится, – весело сказала она. – Так что вы мне скажете, с этим человеком напротив что-то случилось?

Мартин Бек начал что-то говорить, но в этот момент его заглушила сирена скорой помощи, проехавшей под окнами. Колльберг встал и закрыл окно.

– Вы не читаете газеты, фру Андерсон? – спросил Мартин Бек.

– Почему же? Но когда я уезжаю за город, то никогда не читаю газеты. А я вернулась только вчера вечером. Возьмите еще булочку. Они свежие. Внизу в булочной у них всегда свежая выпечка. Там-то я и встретилась с этим любезным молодым полицейским, хотя, скажу вам, не понимаю, откуда он мог знать, что это именно я звонила в полицию. Да, это была именно я, и это действительно было второго июня, в пятницу, я хорошо это помню, потому что моего деверя зовут Рутгер и я была у них, потому что у него был день рождения, и рассказывала им об этом невежливом ассистенте или как он там называется. Это могло быть приблизительно через час после того, как я звонила.

Она замолчала, потому что ей потребовалось перевести дыхание. Мартин Бек воспользовался этим и быстро сказал:

– Вы не могли бы показать нам этот балкон, фру Андерсон?

Колльберг уже стоял у окна. Женщина закряхтела и с трудом поднялась с дивана.

– Третий снизу, – сказала она и показала пальцем. – Возле того окна, на котором нет занавесок.

Они посмотрели туда. Квартира была, очевидно, с двумя окнами на улицу, одним побольше, ближе к балкону, и одним поменьше.

– Вы видели этого человека когда-нибудь в последнее время, фру Андерсон? – спросил Мартин Бек.

– Нет, это уже было давно. Правда, я была в субботу и воскресенье за городом, но я не видела его уже несколько дней, еще до того как уехала.

Колльберг заметил бинокль между двумя цветочными горшками. Он поднял его к глазам и направил на дом на противоположной стороне улицы. Окна и балконная дверь были закрыты. Стекло отражало дневной свет, так что не было видно, что скрывается в темных комнатах за окнами.

– Этот бинокль мне дал Рутгер, – сказала женщина. – Это морской бинокль. Дело в том, что Рутгер плавал на море. Обычно я смотрю на этого мужчину именно в этот бинокль. Если вы откроете окно, то будет лучше видно. Не подумайте, что я какая-то любопытная, но видите ли, мне в апреле прооперировали ногу и тогда-то я его и заметила. Я имею в виду, этого человека на балконе. После операции. Мне прооперировали вены, и я не могла ходить, у меня были такие ужасные боли, что я даже не могла нормально спать. Поэтому я бóльшую часть времени сидела у окна и смотрела на улицу. Я подумала, что это какой-то странный человек, если у него нет другого занятия, кроме как стоять на балконе и глазеть. Бр-р, в нем было что-то пугающее.

Женщина непрерывно говорила. Мартин Бек тем временем вытащил из кармана портрет, нарисованный на основании показаний грабителя, и показал ей.

– Ну… в целом, похоже, – сказала она. – Но это не очень хороший рисунок, по крайней мере, мне так кажется. И все же немного похоже.

– Вы не помните, когда видели его последний раз? – спросил Колльберг и передал бинокль Мартину Беку.

– Нет. Но наверняка это было несколько дней назад. Даже больше недели. Погодите, думаю, я видела его последний раз, когда мы делали уборку в квартире. Подождите, я сейчас посмотрю.

Она открыла секретер и вытащила оттуда календарь.

– Так, секундочку, – сказала она. – Это было в пятницу, на прошлой неделе, верно. Мы мыли окна. И утром он там еще стоял, а вечером и на следующий день его уже не было. Да, верно. С тех пор я его не видела, я точно это знаю.

Мартин Бек опустил бинокль и посмотрел на Колльберга. Им не требовался календарь для того, чтобы вспомнить, что произошло в прошлую пятницу.

– Так значит, девятого, – сказал Колльберг.

– Совершенно верно. Выпьете еще кофе?

– Нет, большое спасибо, – сказал Мартин Бек.

– Ну хоть самую капельку.

– Нет, действительно нет, большое спасибо.

Однако она уже снова налила в чашки кофе и тяжело опустилась на диван. Колльберг присел на краешек кресла и быстро запихнул в рот целую булочку с миндалем.

– Он всегда был один – этот человек? – спросил Мартин Бек.

– Да. По крайней мере я никогда больше никого не видела. Иногда мне даже было его немного жаль. В квартире всегда темно, а если он не стоит на балконе, то просиживает у окна в кухне. Это, наверное, когда идет дождь. И я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь приходил к нему в гости. Да вы сидите, сидите и, если это не тайна, скажите, что с ним случилось. Вот видите, вам ведь помогло то, что я позвонила.

Мартин Бек и Колльберг уже допили кофе и стояли перед ней.

– Большое вам спасибо, фру Андерсон, вы в самом деле очень любезны. До свидания, до свидания, нет, нет, не нужно провожать, мы сами найдем выход.

И они быстро исчезли в прихожей.

Когда они вышли из дома, Колльберг направился в сторону пешеходного перехода метрах в тридцати, но Мартин Бек схватил его за рукав, и они оба перебежали на противоположную сторону улицы, прямо к дому напротив.

XXVII

Мартин Бек взобрался на третий этаж пешком, Колльберг поднялся лифтом. Они встретились перед дверью и внимательно осмотрели ее. Обыкновенная коричневая деревянная дверь, открывающаяся наружу. Патентованный замок, латунный щиток на щели для писем и газет, тусклая белая табличка с черными буквами «И. Франсон». В квартире было тихо и спокойно. Колльберг приложил правое ухо к двери и прислушался. Потом опустился на правое колено на каменный пол, осторожно, на несколько сантиметров, приподнял щиток низко расположенной щели для писем и снова прислушался. Потом так же неслышно, как и поднял, опустил щиток. Поднялся и покачал головой.

Мартин Бек пожал плечами, вытянул правую руку и позвонил. Ничего. Звонок, очевидно, не работал. Он тихо постучал в дверь костяшками пальцев. Никакого результата. Колльберг заколотил в дверь кулаком. Ничего не произошло.

Самостоятельно дверь они открывать не стали. Спустились на пол-этажа и тихими голосами обменялись несколькими фразами. Потом Колльберг ушел уладить необходимые формальности и вызвать специалиста. Мартин Бек остался стоять на лестнице и пристально смотрел на дверь.

Не прошло и четверти часа, как Колльберг вернулся вместе со специалистом. Тот со знанием дела осмотрел дверь, встал на колени и засунул в почтовую щель какое-то длинное уродливое устройство. Дверь была только на защелке, и в течение всего лишь тридцати секунд ему удалось ухватиться изнутри за ручку, повернуть ее и приоткрыть дверь на несколько сантиметров. Мартин Бек отодвинул его в сторону, просунул в щель указательный палец левой руки и потянул дверь. Несмазанные петли заскрипели.

Перед ними была прихожая с двумя открытыми дверями. Левая дверь вела в кухню, а правая – в комнату, очевидно, единственную. За входной дверью лежала куча почты, главным образом, газет, рекламных листовок и брошюрок. Дверь в туалет находилась слева, у самой входной двери.

Не было слышно ничего, кроме шума транспорта, доносящегося со Свеавеген

Мартин Бек и Колльберг осторожно переступили через кучу почты на полу и заглянули в кухню. В ее дальнем конце у окна, выходящего на улицу, стоял кухонный уголок.

Колльберг приоткрыл дверь в туалет, а Мартин Бек вошел в комнату. Прямо перед ним находилась балконная дверь, а справа наискосок у себя за спиной он обнаружил еще одну дверь. Оказалось, что это дверь встроенного гардероба. Колльберг сказал несколько слов специалисту по замкам, закрыл дверь в коридор и вошел в комнату.

– Очевидно, его нет дома, – сказал он.

– Вижу, – сказал Мартин Бек.

Они принялись систематически, но очень осторожно, чтобы ничего зря не задеть, осматривать квартиру.

Окна, одно в комнате и одно в кухне, выходили на улицу и были закрыты. Балконная дверь тоже. Воздух в квартире был спертый, чувствовалось, что ее давно не проветривали.

Квартиру никак нельзя было назвать разоренной или запущенной, но тем не менее она была какой-то блеклой и очень плохо обставленной. Здесь было всего три предмета мебели, незастланная постель с обтрепанным красным стеганым одеялом, очень грязной простыней и пододеяльником, столик у изголовья и низкий комод у стены. На полу лежал линолеум, однако ковер на полу, а также занавески на окнах отсутствовали. На столике, который, очевидно, использовали в качестве ночной тумбочки, были коробок спичек, тарелка и один номер газеты, издающейся в крае Смоланд. По тому, как она была сложена, было видно, что ее кто-то читал. На тарелке лежало немного сигаретного пепла, семь обгоревших спичек и несколько маленьких шариков из смятой сигаретной бумаги.

Колльберг осмотрел предметы на столике и сказал:

– Очевидно, он сохраняет окурки, а потом докуривает их в трубке.

Мартин Бек кивнул.

На балкон они не стали выходить, лишь посмотрели туда через запертую дверь. Балкон был с решетчатым металлическим ограждением с перегородками из гофрированного оцинкованного железа по бокам. Там стоял убогий, когда-то лакированный садовый столик и складной стул, потертый и выцветший.

В гардеробе висели довольно приличный темно-синий костюм, потрепанное зимнее пальто и единственные коричневые вельветовые брюки. На полке лежали меховая барашковая шапка и шерстяной шарф. На полу стояли один черный полуботинок и пара совершенно стоптанных коричневых ботинок, приблизительно сорокового размера.

– Маленькие ноги, – сказал Колльберг. – Любопытно, куда подевался второй полуботинок.

Вскоре они обнаружили его в шкафчике для тряпок и веников. Им показалось, что он чем-то измазан, однако там было плохо видно, а трогать его они не хотели и поэтому удовлетворились тем, что около минуты с задумчивым видом смотрели в шкафчик.

В кухне тоже было много интересного. На газовой плите лежал большой коробок спичек и стояла кастрюля с остатками какой-то еды. Она была похожа на полностью засохшую и протухшую кашу из овсяных хлопьев. На столе стоял эмалированный кофейник и грязная чашка с тонким слоем гущи на дне. Сухой, как трут. Кроме того, здесь была еще одна глубокая тарелка и жестяная банка с молотым кофе. У другой стены стоял холодильник и два шкафчика с раздвижными дверцами. Они все открывали. В холодильнике обнаружили начатую пачку маргарина, два яйца и кусок колбасы, такой старой, что кожура была полностью покрыта плесенью.

Один шкафчик служил, очевидно, буфетом, а другой использовали в качестве кладовки. Там были кое-какие тарелки, горшочки, стаканы, подносы, соль, полхлеба, пакет кускового сахара и пакет овсяных хлопьев. В выдвижном ящике лежал кухонный нож и несколько разнокалиберных столовых приборов.

Колльберг притронулся к хлебу. Твердый, как камень.

– Его уже долго не было дома, – сказал он.

– Да, – сказал Мартин Бек.

Под кухонным столом была сковородка и несколько кастрюль, а под раковиной – пакет для мусора. Он был почти пуст.

У окна находился раздвижной стол и две табуретки. На столе стояли две бутылки емкостью 0,7 литра и грязный стакан. Бутылки были из-под обычного вермута и в одной еще немного оставалось на дне.

На подоконнике и столешнице лежал слой жирной грязи, очевидно, пыль и выхлопные газы с улицы. Окна, правда, были закрыты, однако грязь проникала сюда сквозь щели.

Колльберг вошел в туалет и осмотрел его, потом вернулся и покачал головой:

– Ничего.

В верхних ящиках комода валялось несколько рубашек, свитер, носки, нижнее белье и два галстука. Все выглядело чистым, но поношенным. В нижнем ящике лежало грязное белье и воинская книжка.

Они открыли ее и прочли: 2521–7–46 ФРАНСОН Ингемунд Рудольф, род. Векшё, окр. Кроноберг, 5.12.1926. Подсобн. рабоч. в садоводстве. Вестергат. 22, Мальмё.

Мартин Бек пролистал книжку. Она кое-что говорила о том, что делал Ингемунд Рудольф Франсон до 1947 года. Он родился в Смоланде сорок один год назад. В 1946 году был подсобным рабочим в садоводстве и жил на Вестергатан в Мальмё. В тот же год призывная комиссия зачислила его в четвертый разряд. Это означало, что он был годен для вспомогательных работ. Он прослужил двенадцать месяцев в зенитном полку в Мальмё. Кто-то с неразборчивой подписью при демобилизации из армии дал ему характеристику Х–5–5, то есть ниже среднего. Римская цифра на первом месте означала воинское поведение и свидетельствовала о том, что он не совершил ни одного дисциплинарного проступка. Две пятерки означали, что как солдат он никакими особыми талантами не блистал, даже в составе вспомогательных сил. Офицер с неразборчивой подписью вписал в соответствующую графу «кух. пом.». Это, очевидно, означало, что воинскую службу он отсидел, чистя картошку на кухне.

Однако столь быстрое и беглое изучение биографии не позволило выяснить, чем Ингемунд Франсон занимается в настоящее время, а также то, что он делал последние двадцать лет.

– Почта, – сказал Колльберг и пошел в прихожую.

Мартин Бек кивнул, подошел к постели и осмотрел ее. Простыня была измятая и грязная, подушка тоже измята. Однако тем не менее постель выглядела так, словно в ней несколько дней никто не лежал.

Колльберг вернулся в комнату.

– Одни газеты и реклама, – сказал он. – Какая дата на этой газете, на стуле?

Мартин Бек повернул голову, прищурился и сказал:

– Четверг, восьмое июня.

– Эта газета провинциальная и выходит на день позже. С субботы, десятого числа, он не притрагивался к почте. С того дня, когда было совершено убийство в Ванадислундене.

– Однако в понедельник он, очевидно, был дома.

– Да, – сказал Колльберг и добавил: – Но с того времени вряд ли.

Мартин Бек вытянул вперед правую руку, взялся большим и указательным пальцами за уголок подушки и приподнял ее.

Под ней лежали две пары детских трусиков.

Они казались очень маленькими.

Тихо и неподвижно Мартин Бек и Колльберг стояли в затхлой комнате со скудной обстановкой и слышали грохот городского транспорта снаружи и свое собственное дыхание. Около двадцати секунд. Потом Мартин Бек сказал, быстро и бесстрастно:

– Что ж, все ясно. Квартиру нужно опечатать. Сюда никто не должен входить. И нужно немедленно направить сюда специалистов из технического отдела.

– Жаль, что здесь нет ни одной фотографии, – сказал Колльберг.

Мартин Бек думал о мертвеце в заброшенном, предназначенном под снос доме на Вестмангатан, которого до сих пор не удалось опознать. Это могло бы сойтись, хотя вероятность была мала. Даже ничтожна.

О мужчине по имени Ингемунд Франсон они по-прежнему знали очень мало.

Спустя три часа, в два часа дня, во вторник, двадцатого июня, они знали о нем уже намного больше.

Среди прочего и то, что мертвый мужчина с Вестмангатан не Ингемунд Франсон. Это подтвердили несколько свидетелей.

Наконец-то у полиции было за что зацепиться, и прекрасно смазанная машина расследования принялась с неумолимой производительностью раскручивать отдельные нити, которые им предоставило прошлое Ингемунда Франсона. За это время они уже связались почти с сотней человек: соседями, работодателями, социальными служащими, врачами, военными, пасторами, специалистами из противоалкогольного отдела и многими другими.

Ингемунд Франсон переселился в Мальмё в 1943 году и получил место в управлении городских садов и парков. Он переехал, очевидно, потому, что у него умерли родители. Его отец был рабочим в Векшё и умер весной того года, мать умерла еще за пять лет до этого. Других родственников он не имел. Закончив военную службу, Франсон переехал в Стокгольм. В квартире на Свеавеген жил с 1948 года и до 1956 года работал подсобным рабочим в садоводстве. Потом работать перестал: вначале лечащий врач отправил его на больничный, потом его обследовали несколько психиатров из отдела социальной опеки и через два месяца ему назначили пенсию по инвалидности в связи с невозможностью работать. Официальное заключение звучало таинственно: «Психически непригоден к физическому труду».

Врачи, которые его обследовали, сказали, что способности у него были выше среднего уровня, однако он страдал каким-то хроническим отвращением к труду, в результате чего был просто не в состоянии ходить на работу. Попытки изменить профессию оказались неудачными. Когда ему предстояло приступить к работе на фабрике, он сумел четыре недели каждое утро доходить до ворот, но не смог заставить себя войти внутрь. Такая недостаточная пригодность к труду, по мнению психиатров, явление довольно редкое, но все же известное. Франсон вовсе не был психически больным и явно не нуждался в надзоре. Он обладал вполне нормальным умом и не страдал никакими явными физическими недугами (военный врач освободил его от строевой службы из-за плоскостопия). Однако это был ярко выраженный отшельник, он не испытывал ни малейшей потребности в контактах с людьми, у него не было никаких друзей и никаких интересов, кроме того, что врачи назвали «слабый интерес к своему месту рождения в крае Смоланд». Он был спокойный и тихий, очень экономный, не пил, и его можно было считать аккуратным человеком, несмотря на то, что он совершенно не заботился о своем внешнем виде. Курил. Сексуальных отклонений не зафиксировано, однако врач полагал, что у Франсона ненормально низко развит половой инстинкт. Он страдал агорафобией.

Источником большей части этой информации были обследования врачей в пятьдесят седьмом и пятьдесят восьмом годах. С тех пор ни у одного учреждения не было причин заниматься Франсоном, разве что поверхностно, для проформы. Он вел спокойную и незаметную жизнь пенсионера-инвалида. С начала пятидесятых годов выписывал смоландскую краевую газету.

– А что такое агорафобия? – спросил Гюнвальд Ларссон.

– Боязнь пространства, открытой площади или толпы, – ответил Меландер.

В штаб-квартире розыска было полно народу. Об усталости все забыли. У всех родилась надежда, что дело быстро разрешится.

На улице немного похолодало. Начался дождь.

Информация шла потоком, как по телетайпу. У них до сих пор не было ни одной фотографии, однако теперь имелось прекрасное описание, дополненное к тому же подробностями, которые они получили от врачей, соседей, бывших коллег и продавцов магазинов, куда он ходил за покупками.

Франсон был ростом метр семьдесят четыре сантиметра, весил около семидесяти пяти килограммов и действительно носил ботинки сорокового размера.

Соседи сообщили, что он человек неразговорчивый, но порядочный и приветливый, говорит на смоландском диалекте и с каждым вежливо здоровается. Вызывает доверие. Восемь дней его уже никто не видел.

Тем временем техники выяснили все, что вообще можно было выяснить в квартире на Свеавеген. С уверенностью можно было сказать, что Франсон имеет какое-то отношение к обоим убийствам. На черном полуботинке в шкафчике с тряпками и вениками действительно обнаружили кровь.

– Значит, он десять лет сидел, вжавшись в угол, и выжидал, – сказал Колльберг.

– А теперь у него щелкнуло в башке, и он бегает по городу и убивает маленьких девочек, – добавил Гюнвальд Ларссон.

Зазвонил телефон. Трубку взял Рённ.

Мартин Бек ходил по кабинету, грыз сустав пальца и говорил:

– Теперь об этом человеке мы знаем практически все, что нужно знать. У нас есть все, кроме фотографии. Но и она скоро у нас будет. Мы не знаем только одного: где он находится в данный момент.

– Я знаю, где он находился пятнадцать минут назад, – сказал Рённ. – В парке Святого Эрика лежит мертвый ребенок.

XXVIII

Парк Святого Эрика один из самых маленьких парков в городе и такой незначительный, что большинство стокгольмцев о нем не знают. Туда ходит очень мало народу, и еще меньшему количеству людей вообще пришло бы в голову присматривать за ним.

Парк находится в Нормальме и образует какое-то неестественное окончание протяженной Вестмангатан. Это небольшой холмик, поросший деревьями; там имеется несколько дорожек и крутых лесенок, выходящих в окрестные улицы. Бóльшую часть холма к тому же занимает школа, летом она, конечно, закрыта.

Трупик лежал в северо-западной части парка, у самого подножья холма, на самом виду, и являлся доказательством того, что убийства будут чем дальше, тем более жестокими. Мужчина по имени Ингемунд Франсон на этот раз действовал в очень большой спешке.

И самое плохое, ко всему прочему, было то, что девочку нашла ее собственная мать. Девочку звали Сольвейг, и она была старше предыдущих жертв, ей уже исполнилось одиннадцать. Она жила на Даннеморагатан, не более чем в пяти минутах ходьбы от того места, где было совершено преступление и, судя по всему, вообще не должна была оказаться в парке в это время. Она вышла из дому только для того, чтобы купить шоколадку в киоске на углу Даннеморагатан и Нор-Сташенсгатан, то есть у северо-восточного конца парка, но не в самом парке. Для этого ей должно было понадобиться не более десяти минут, и к тому же родители запретили ей играть в парке, хотя она и так якобы никогда туда не ходила. Уже когда она отсутствовала четверть часа, мать выбежала из дому и принялась ее искать. Она не вышла вместе с девочкой потому, что дома была еще одна дочь полутора лет, и мать не могла отойти от нее. Мертвую дочь она нашла почти сразу же; упала в обморок и ее уже увезли в больницу.

Они стояли под моросящим дождем, смотрели на мертвого ребенка и чувствовали, что в этой смерти виноваты больше убийцы, настолько она потрясла их и настолько была ужасно глупой. Трусики они не могли найти нигде, шоколадку тоже. Возможно, Ингемунд Франсон проголодался и взял ее, потому что хотел есть.

В том, что это дело его рук, не было ни малейших сомнений. Для полной уверенности даже нашелся свидетель, который видел, как он разговаривал с девочкой. Но они разговаривали так доверительно, что свидетель был уверен, что это папа с дочкой и что они вышли на прогулку. Ингемунд Франсон ведь был приветливым и порядочным человеком и с первого взгляда вызывал доверие. На нем был бежевый вельветовый пиджак, коричневые брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом и черные полуботинки.

Исчезнувшие трусики были голубого цвета.

– Он должен быть где-то неподалеку, – сказал Колльберг.

Под ними на Санкт-Эриксгатан и Нор-Сташенсгатан грохотали и гремели плотные потоки автомобилей и трамваев. Мартин Бек посмотрел на обширную территорию товарной станции и спокойно сказал:

– Осмотрите каждый вагон, каждый склад, каждый чердак в округе. Сейчас. Немедленно.

Потом он повернулся и ушел. Было три часа дня, вторник, двадцатое июня. Шел дождь.

XXIX

Облава началась во вторник около пяти часов дня. В полночь она была еще в полном разгаре, а в ранние утренние часы проводилась с еще бóльшим размахом.

Каждый, кого можно было хотя бы ненадолго подключить к розыску, был на ногах, все собаки старались взять след, все автомобили до последнего находились в движении. Вначале охота сосредоточилась в Нормальме, но быстро распространилась до самых окраин.

Стокгольм – это город, где летом спят на улице тысячи людей. И это не только бродяги, наркоманы и алкоголики, но также множество туристов, которым не достался номер в гостинице, и почти столько же бездомных, вполне трудоспособных и в целом порядочных людей, которым, однако, негде жить, потому что в результате ошибочного планирования просто-напросто не хватает квартир. Они спят на скамейках в парках, на старых газетах, расстеленных на земле; под мостами, на набережных и во дворах. Наверняка не меньше их скрывается в домах, предназначенных под снос, недостроенных новых домах, бомбоубежищах, гаражах, железнодорожных вагонах, на лестницах, чердаках и в мастерских. Или на лодках, катерах и в старых ржавеющих автомобилях. Многие из них бродят по станциям метро и по Центральному вокзалу или пробираются на спортивные площадки и стадионы, а наиболее пронырливые проникают в подземные инженерные коммуникации с путаницей коридоров и самых разнообразных туннелей.

В эту ночь полицейские в штатском и униформе трясли тысячи людей, будили их и заставляли вставать, светили им фонариками в заспанные лица и требовали от них удостоверения личности. Многим «повезло», и полиция беспокоила их несколько раз – четыре, пять и даже шесть. Они передвигались с места на место, и их снова догоняли другие полицейские, такие же усталые, как и они сами.

На улицах было спокойно. Даже проститутки и торговцы наркотиками не осмеливались высунуть нос. Очевидно, они не поняли, что на этот раз у полиции меньше времени, чтобы заниматься ими, чем когда бы то ни было.

В среду около семи часов утра облава начала постепенно ослабевать. Невыспавшиеся, с кругами под глазами, одни полицейские, спотыкаясь, брели домой, чтобы поспать пару часов, другие валились, словно их били по лбу, на деревянные скамейки и диваны в дежурках и других помещениях разных полицейских участков.

В эту ночь в самых разных удивительных местах нашли множество людей, однако никого из них не звали Ингемунд Рудольф Франсон.

В семь часов они добрались до управления полиции на Кунгсхольмсгатан. Они уже так устали, что почти ничего не чувствовали и ничего не замечали. Скорее казалось, что у них открылось второе дыхание.

Колльберг стоял перед большим планом города.

– Рабочий в садоводстве, – сказал он. – Работал в городском управлении парков. Проработал восемь лет в городских парках и за это время наверняка все их изучил. И до этой минуты еще не покинул центр города. Остается на территории, которая ему знакома.

– Только на это и можно надеяться, – сказал Мартин Бек.

– Но одно совершенно точно. Сегодня ночью он не спал ни в одном из парков, – сказал Колльберг. – По крайней мере, не в Стокгольме.

Он надолго замолчал, а потом задумчиво сказал:

– Если только ему чертовски не повезло.

– Вот именно, – сказал Мартин Бек. – В городе имеются громадные территории, которые ночью просто невозможно как следует проконтролировать. Юргорден, заповедник, Лиль-Янскоген… Я уж не говорю об окрестностях.

– Наккский заповедник, – кивнул Колльберг.

– И кладбища, – сказал Мартин Бек.

– Да, верно, кладбища, – сказал Колльберг. – Их, правда, закрывают на ночь, но…

Мартин Бек взглянул на часы.

– Сейчас нам нужно знать одно: что этот человек делает днем.

– В том-то и дело. – Колльберг развел руками. – Наверное, совершенно спокойно ходит по городу.

– Сегодня мы должны его взять, – сказал Мартин Бек. – Другой возможности нет.

– Да, – сказал Колльберг.

Психологов уже подняли на ноги, и они пришли к мнению, что Ингемунд Франсон якобы не проявляет сознательного стремления скрываться. Он, очевидно, находится в таком состоянии, что вообще ничего не осознает и действует – тоже подсознательно – умно, ведомый рефлекторным инстинктом самосохранения.

– Большая наука, – сказал Колльберг.

Через минуту прибыл Гюнвальд Ларссон. Он работал самостоятельно и по своей собственной методике.

– Знаете, сколько я наездил со вчерашнего дня? – сказал он. – Триста сорок километров. По этому чертову городу. Причем медленно. У меня такое ощущение, что я чем-то смахиваю на привидение.

– Это твое личное мнение, – сказал Колльберг.

У Меландера тоже было свое личное мнение.

– Меня во всем этом тревожит систематичность, – сказал он. – Он совершает убийство и сразу же еще одно. Потом наступает восьмидневная пауза и следующее убийство. А теперь…

У каждого было свое личное мнение.

Общественность билась в истерике, она жила в паническом ужасе, а полиция смертельно устала.

Утреннее совещание в среду было полно оптимизма и спокойствия. Внешне, на первый взгляд. И, при этом, все испытывали одинаковый внутренний страх.

– Нам нужно больше людей, – сказал Хаммар. – Привлечем из края все подразделения, какие будет возможно. Многие из них вызываются участвовать в поисках добровольно.

И особенно патрули в штатском, к этому они все время возвращались. Полицейские в штатском во всех опасных местах; все, у кого есть дома старый комбинезон или спортивный костюм, призываются на службу в кусты.

– А по улицам должно ходить много патрулей в униформе, – сказал Мартин Бек. – Для того, чтобы успокоить общественность и вселить в людей чувство безопасности.

Он подумал о том, что только что сказал, и его охватило горькое чувство безнадежности и бессилия.

– Нужно, чтобы предъявляли документы при покупке алкоголя в государственных винных магазинах, – сказал Хаммар.

Идея была хорошая, если не считать того, что она ничего не давала.

Похоже было на то, что ничто ничего не давало. Среда ползла час за часом, как улитка. Получили около десяти тревожных сообщений, однако ни одно из них не выглядело многообещающим, и в конце концов все они оказались ложными.

Наступил вечер, наступила прохладная ночь, и облава продолжилась.

Никто не спал. Гюнвальд Ларссон проехал еще триста километров, по сорок шесть эре за километр.

– Даже собаки уже в состоянии грогги, – заявил он, вернувшись. – У них не осталось сил, чтобы укусить какого-нибудь полицейского.

Уже наступило утро четверга, двадцать второго июня. Похоже, день будет жарким, но ветреным.

– Так я поеду в Скансен и буду стоять там, переодевшись майским деревом[35] – сказал Гюнвальд Ларссон.

Никто даже не сделал попытки ответить ему. Мартину Беку было плохо, у него разболелся желудок. Когда он попытался поднести бумажный стаканчик ко рту, у него так затряслась рука, что он выплеснул кофе Меландеру на промокательную бумагу. А Меландер, всегда такой даже чересчур щепетильный, очевидно, этого даже не заметил.

Меландер вообще был исключительно серьезен. Он никак не мог отбросить мысль о временнóм графике. Временнóй график говорил о том, что с минуты на минуту снова должно что-то произойти.

В два часа дня наконец-то наступило освобождение. Оно пришло в форме телефонного разговора. Трубку взял Рённ.

– Где? В Юргордене?

Он прикрыл микрофон ладонью, посмотрел на остальных и сказал:

– Он в Юргордене. Его видели там несколько человек.

– Если нам повезет, он еще будет в Южном Юргордене и мы наверняка его возьмем, – сказал Колльберг в автомобиле. Они мчались в направлении Эстермальма. Меландер и Рённ в другом автомобиле следовали за ними.

Южный Юргорден – это остров, и на него можно попасть по одному из двух мостов через Юргорденский залив или через Юргорденский судоходный канал, если, конечно, не плыть на пароме или на лодке. На той трети острова, которая ближе к центру города, находятся музей, увеселительное заведение «Грёналундстиволи», летний ресторан, пристань для яхт, стокгольмский Скансен, зоопарк и маленький поселок, который называют Юргорденский Старый Город. Кроме того, на острове имеются ухоженные парки, а также дикорастущие заповедные территории. Строения старые, но поддерживаются в хорошем состоянии. Здесь есть растрескавшиеся небольшие замки, величественные дворцовые особняки и маленькие домики восемнадцатого века; все это посреди прекрасных парков.

Меландер с Рённом свернули к Юргордсброн, а Колльберг с Мартином Беком проехали через центр города и направились к дальнему мосту. На стоянке перед рестораном у моста стояли несколько полицейских автомобилей.

Радиопатруль уже перекрыл мост через судоходный канал, и на противоположной стороне они увидели еще один полицейский автомобиль, который медленна ехал в направлении Манильской лечебницы.

У моста собралась небольшая толпа. Когда Мартин Бек с Колльбергом приблизились, из толпы выбрался пожилой мужчина и подошел к ним.

– Вы, наверное, полицейские комиссары? – сказал он.

Они остановились, и Мартин Бек кивнул.

– Моя фамилия Нюберг, – продолжил мужчина. – Это я обнаружил убийцу и позвонил в полицию.

– Где вы его обнаружили? – спросил Мартин Бек.

– За Грёндалем. Он стоял на дороге и смотрел на дом. Я сразу же узнал его по портрету и описанию в газете. Сначала я не знал, что должен делать, может, мне стоило бы попытаться самостоятельно задержать его, но когда я подошел поближе, то услышал, что он разговаривает сам с собой. Это было так странно, что я подумал, не может ли он быть опасен, поэтому осторожно ушел и из ресторана позвонил в полицию.

– Он разговаривал сам с собой? – сказал Колльберг. – Вы слышали, что он говорил?

– Он что-то говорил о том, что он больной. Выражался очень странно, но в принципе речь шла об этом. То есть о том, что он болен. Позвонив в полицию, я вернулся туда, но его уже не было. Тогда я подошел к мосту и караулил, пока не приехала полиция.

Мартин Бек и Колльберг подошли к мосту и обменялись несколькими словами с радиопатрулем.

Несколько свидетелей видели мужчину между судоходным каналом и лечебницей, а свидетель из Грёндаля, очевидно, видел его последним. Полиция уже начала осматривать район, а подкрепление было в пути. Весь район удалось перекрыть очень быстро, и можно было надеяться, что мужчина все еще находится на острове. С той минуты, когда свидетель видел его в Грёндале, по мосту не проехал ни один автобус. Все дороги в город были перекрыты, а до того, как полиция их перекрыла, он не мог уйти дальше Скансена или Старого Города. Конечно, они не особенно надеялись застигнуть его врасплох, ведь он уже давно наверняка заметил, что всюду полно полицейских.

Мартин Бек и Колльберг вернулись к автомобилю и переехали через мост. За ними следовали два патрульных автомобиля, которые только что прибыли. Они остановились на дороге между мостом и лечебницей и оттуда начали организовывать всю охоту.

Через четверть часа на острове уже собрался весь личный состав стокгольмской полиции, которым можно было располагать, и район между Скансеном и мысом Блокхус прочесывали со всех сторон сотни полицейских.

Мартин Бек сидел в автомобиле и корректировал облаву по рации. Поисковые группы имели рации, а по всем дорогам на острове непрерывно ездили автомобильные радиопатрули. Множеству ни в чем не повинных пешеходов пришлось предъявить документы и лишь потом уйти с острова. Все автомобили, направляющиеся в город, вынуждены были останавливаться у полицейских заграждений и подвергаться досмотру.

В парке перед Розендальским замком какой-то юноша бросился бежать, когда полицейский потребовал, чтобы он предъявил удостоверение личности, и так перепугался, что попал прямо в объятия к двух другим полицейским. Он отказался сказать, кто он такой и почему пытался сбежать. При поверхностном личном обыске у него в кармане пиджака обнаружили заряженный парабеллум калибра девять миллиметров и немедленно увезли юношу в летний участок округа Эстермальм у «Грёналундстиволи».

– Так нам удастся взять всех уголовников во всем Стокгольме, но только не того типа, которого мы ищем, – заметил Колльберг.

– Он прячется где-то здесь, – сказал Мартин Бек. – И на этот раз он от нас не уйдет.

– У меня такой уверенности нет, – произнес Колльберг. – Мы не можем держать весь район закрытым так долго, как нам заблагорассудится. А если он выбрался за пределы Скансена…

– Он не мог отсюда выбраться. Будь у него автомобиль, возможно, но это вряд ли.

– Почему? Он преспокойно мог украсть автомобиль, – возразил Колльберг.

В рации захрипело и раздался чей-то голос. Мартин Бек нажал на кнопку и отозвался.

– На связи автомобиль девяносто семь, девять семь, Мы нашли его. Приезжайте сюда.

– Где вы? – спросил Мартин Бек.

– Возле Епископского мыса. Напротив яхт-клуба.

– Мы едем, – сказал Мартин Бек.

До Епископского мыса они доехали за три минуты. Там стояли три патрульных автомобиля и один патрульный мотоцикл, а на дороге были другие полицейские в униформах и в штатском. Мужчина стоял между автомобилями, в окружении патрульных. Патрульный мотоциклист в кожаной куртке держал его за руку, завернутую за спину.

Мужчина был худощавый, чуть ниже Мартина Бека. У него был большой нос, синие глаза, зачесанные назад волосы песочного цвета, редкие на темени. На нем были коричневые брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом и темно-коричневый пиджак. Когда Мартин Бек и Колльберг подошли к нему, он сказал:

– Послушайте, что все это значит?

– Как вас зовут? – спросил Мартин Бек.

– Фристедт. Вильгельм Фристедт.

– Вы можете показать удостоверение личности?

– Нет, я забыл водительские права, они у меня в другом пиджаке.

– Где вы были последние четырнадцать дней? – спросил Мартин Бек.

– Нигде. То есть дома. На Бондегатан. Я был болен.

– Дома, естественно, вы были один, да?

Это спросил Колльберг. Он говорил саркастическим тоном.

– Да, – сказал мужчина.

– Ваша фамилия Франсон, да? – дружеским тоном спросил Мартин Бек.

– Нет. Моя фамилия Фристедт, – ответил мужчина. – Неужели вы должны так выкручивать мне руку? Мне больно.

Мартин Бек кивнул полицейскому в кожаной куртке.

– Хорошо. Садитесь в автомобиль.

Они с Колльбергом отошли в сторонку, и Мартин Бек спросил:

– Как по-твоему? Это он?

Колльберг почесал в волосах.

– Не знаю. У него вполне нормальный и приличный вид. Что-то тут не так. Но по описанию он похож, да и удостоверение личности предъявить не может. Нет, не знаю.

Мартин Бек подошел к автомобилю и открыл заднюю дверцу.

– Что вы делаете в Юргордене? – спросил он.

– Ничего. Пришел погулять. Что все это значит?

– И удостоверение личности вы предъявить не можете?

– К сожалению, нет.

– Где вы живете?

– На Бондегатан. А почему вы меня расспрашиваете?

– Что вы делали во вторник?

– Позавчера? Я был дома. Я болел. Сегодня я впервые за четырнадцать дней вышел на улицу.

– Кто может это подтвердить? – сказал Мартин Бек. – У вас был кто-нибудь, когда вы болели?

– Нет, Я был один.

Мартин Бек забарабанил пальцами по крыше автомобиля и посмотрел на Колльберга. Колльберг открыл дверцу с противоположной стороны, заглянул в автомобиль и сказал:

– Можно поинтересоваться, что вы говорили около получаса назад в Грёндале?

– Простите?

– Сегодня вы стояли в Грёндале и что-то говорили.

– Ах да, – сказал мужчина.

Он улыбнулся и продекламировал:

– «Я, как больная березка, что сохнет уже с юных лет. Подстилаю листья, когда ветер ликует, он лишь крону мою соблазняет». Вы это имели я виду?

Полицейский в кожаной куртке, открыв рот, глазел на мужчину.

– Фрёдинг[36], – сказал Колльберг.

– Да, – кивнул мужчина. – Он умер в Грёндале. Он вовсе не был старый, но страдал психическим заболеванием.

– Кто вы по профессии? – спросил Мартин Бек.

– Я мясник, – ответил мужчина.

Мартин Бек выпрямился и посмотрел поверх крыши автомобиля на Колльберга. Тот пожал плечами. Мартин Бек закурил и сделал глубокую затяжку. Потом наклонился и снова посмотрел на мужчину.

– Ну хорошо, – сказал он. – Начнем с самого начала. Как вас зовут?

Солнце раскалило крышу автомобиля. Мужчина на заднем сиденье вытер пот со лба и сказал:

– Вильгельм Фристедт.

XXX

Мартина Бека со стороны можно было принять за неотесанного провинциала, который с легкостью позволит себя одурачить, а Колльберга – за убийцу-эротомана. Рённу можно было приклеить фальшивые усы и бороду и внушить кому-нибудь, что это Дед Мороз; какой-нибудь путающийся свидетель мог бы даже утверждать, что Гюнвальд Ларссон – негр. Несомненно, можно было бы переодеть полицейского начальника дорожным рабочим, а шефа государственной полиции – пнем. Очевидно, даже удалось бы внушить кому-нибудь, что министр внутренних дел – самый обыкновенный патрульный. Так же как японцы во время второй мировой войны или как какие-нибудь одержимые фотографы, человек мог бы замаскироваться под куст и утверждать, что его никто не узнает. Людям можно внушать практически все, что угодно.

Однако ничто на всем белом свете не смогло бы никого заставить спутать с чем-то или с кем-то Кристианссона и Кванта.

Кристианссон и Квант были в фуражках, кожаных куртках с золотистыми пуговицами и в портупеях, а на поясе у них болтались пистолет и дубинка. Они были одеты чуточку теплее, чем нужно, однако как только температура опускалась ниже двадцати градусов[37], им сразу становилось холодно.

Оба являлись уроженцами провинции Сконе на юге Швеции.

У обоих был рост метр восемьдесят шесть сантиметров и голубые глаза. Оба были широкоплечие и светловолосые и весили больше девяноста килограммов. Они ехали в черном «плимуте» с белыми крыльями. Автомобиль был оборудован фароискателем, а на крыше установлена предупредительная оранжевая мигалка и два красных фонаря. Кроме того, в четырех разных местах автомобиля было написано большими печатными буквами слово «ПОЛИЦИЯ» – на обеих передних дверцах, на капоте и на багажнике.

Кристианссон и Квант были экипажем патрульного радиофицированного автомобиля.

До того, как поступить в полицию, оба служили сержантами-сверхсрочниками в сконском пехотном полку в Юстаде.

Оба были женаты и у каждого было двое детей.

Они давно работали вместе и знали друг друга так хорошо, как только могут знать друг друга двое мужчин в полицейском патрульном автомобиле. По службе они перемещались одновременно и в любой другой компании, кроме своей собственной, чувствовали себя не в своей тарелке.

И тем не менее, оба они были совершенно разными и оба действовали друг другу на нервы. Кристианссон был тихий флегматик, а Квант – демонстративный скандалист. Кристианссон никогда не говорил о своей жене, Квант же не говорил почти ни о чем, кроме как о своей жене. Кристианссон уже знал о ней все, не только то, что она говорит или делает, но также был подробно информирован о всех самых интимных особенностях ее поведения и о каждом родимом пятнышке на ее теле.

Все сходились во мнении, что они прекрасно дополняют друг друга.

Они уже задержали множество воришек, увезли тысячи пьянчужек и уладили сотни домашних скандалов, причем Квант сам спровоцировал достаточное количество скандалов, так как исходил из убеждения, что люди каждый раз начинают скандалить, когда выясняется, что перед ними, в их собственной прихожей, стоят два полицейских.

Никаких эпохальных поступков они никогда не совершали и в газеты тоже никогда не попадали. Однажды, еще во время службы в Мальмё, они отвезли в муниципальную больницу пьяного журналиста, порезавшего себе руку. Спустя полгода этого человека убили. Больше уже к славе им приближаться не удавалось.

Точно так же, как для некоторых людей второй дом – вытрезвитель на Арсеналсгатан, у Кристианссона и Кванта второй дом был в их патрульном радиофицированном автомобиле, в неопределенной атмосфере пьянства и затхлой интимности.

Кое-кому они казались высокомерными, потому что говорили на южном диалекте провинции Сконе, а они, в свою очередь, злились, когда некоторые индивидуумы, совершенно не чувствующие мягкости и достоинств этого диалекта, пытались их поддразнивать.

Впрочем, Кристианссон и Квант не относились к стокгольмской городской полиции. Они служили радиопатрульными в пригородном округе Сольна и об убийствах в парках знали только то, что прочли в газетах и услышали по радио.

Около половины третьего в четверг, двадцать второго июня, они находились перед замком Карлберг, и им оставалось еще чуть больше двадцати минут до окончания службы.

Кристианссон сидел за рулем. Минуту назад он развернулся на старом плацу перед высшим военным училищем и теперь ехал по Карлбергстранд обратно в Сольну.

– Останови, – сказал Квант.

– Зачем?

– Я хочу посмотреть на этот корабль.

Через минуту Кристианссон зевнул и сказал:

– Ну что, уже насмотрелся?

– Ага.

Они медленно поехали дальше.

– Этого убийцу из парка они уже почти взяли, – сказал Кристианссон. – Его обложили в Юргордене.

– Я тоже это слышал, – сказал Квант.

– Хорошо, что дети еще в деревне, у нас в Сконе.

– Ага, – сказал Квант.

Они проехали мимо Карлбергсброн и уже находились в нескольких десятках метров от границы стокгольмского городского округа. Если бы убийцу не обложили в Юргордене, Кристианссон, очевидно, повернул бы направо и осмотрел то, что осталось от Ингентинского парка после того, как там построили несколько многоэтажных домов. Однако теперь для этого не было никаких причин, и, кроме того, он совершенно не испытывал желания вторично за этот день видеть государственную полицейскую школу, мимо которой ему пришлось бы проехать. Поэтому он продолжил путь в западном направлении вдоль извилистого побережья.

Они проехали мимо мыса, и Квант с плохо скрываемым отвращением хмуро глядел на молодежь, стоящую возле ресторана, и автомобили на стоянке.

– Не мешало бы остановиться и немножечко поглядеть на зубки у этих развалин, – заметил он.

– Лучше предоставим это транспортникам, – сказал Кристианссон. – У нас остается всего пятнадцать минут.

Несколько секунд они сидели молча.

– Хорошо, что взяли этого извращенца, – сказал Кристианссон.

– Ты можешь сказать что-нибудь такое, чего я не слышал уже по меньшей мере раз двадцать? – сказал Квант.

– Вряд ли.

– Сегодня Сив была такая злая, – сказал Квант. – Я говорил тебе о той опухоли, которая, как она утверждала, выросла у нее на левой груди? Как она подумала, что это рак?

– Говорил.

– Да, так вот, я говорил…

– Да. Ты уже говорил.

Они доехали до конца Карлбергстранд, но вместо того, чтобы повернуть на новое шоссе, ведущее к Сундбюбергвеген, что было бы кратчайшим путем к управлению полиции, Кристианссон поехал дальше по Хювюдста-Алле, где уже почти никто не ходит и не ездит.

Позднее многие люди спрашивали его, почему он поехал именно этим путем, однако он не сумел ответить на этот вопрос. Он просто поехал именно так, и все. Квант на это вообще не отреагировал. Он уже слишком долго служил в радиопатруле, чтобы задавать бессмысленные вопросы.

Они проехали мимо замка Хювюдста.

Замок так себе, подумал Кристианссон, наверное, уже в пятисотый раз. У нас в Сконе большие замки. С крепостными стенами. Вслух он сказал:

– Можешь одолжить мне десятку?

Квант кивнул. Кристианссон страдал хронической нехваткой финансов.

Они медленно ехали дальше. Справа от них возвышались новые многоэтажные дома, слева между шоссе и озером Ульфсунда тянулась узенькая, но густая полоска леса.

– Останови.

– Зачем?

– Мне нужно выйти на минутку.

– Да ведь мы уже почти дома.

– Я не могу терпеть, – сказал Квант.

Кристианссон свернул влево и медленно въехал на просеку. Квант вышел, обогнул автомобиль и направился к низким кустам. Он смотрел сквозь кустарник. Потом повернул голову и увидел в каких-нибудь пяти метрах от себя мужчину, который, очевидно, находился там с той же целью, что и он.

– Пардон, – сказал Квант и тактично отвернулся.

Он привел в порядок одежду и вернулся к автомобилю. Кристианссон открыл дверцу и смотрел наружу.

В двух метрах от автомобиля Квант внезапно остановился и сказал:

– Но ведь он… там сзади сидит…

Одновременно Кристианссон сказал:

– Послушай, а этот мужчина…

Квант развернулся и пошел к мужчине в кустах.

Кристианссон медленно вылез из автомобиля.

На мужчине был бежевый вельветовый пиджак, грязная белая рубашка, измятые коричневые брюки и черные полуботинки. Он был среднего роста, с редкими зачесанными назад волосами и большим носом. Одежду он еще не успел привести в порядок.

Когда Квант был уже в двух метрах от него, мужчина поднял левый локоть, прикрыл им лицо и сказал:

– Не бейте меня.

Квант вздрогнул.

– Что?

Да, верно, еще сегодня утром его собственная жена сказала ему, что он зверь и что это видно по нему за сто шагов, однако это было уже чересчур. Он взял себя в руки и сказал:

– Что вы здесь делаете?

– Ничего, – ответил мужчина.

Он стыдливо и неуверенно улыбнулся. Квант посмотрел, в каком состоянии у него одежда.

– Можете предъявить документы?

– Да, у меня здесь в кармане справка о пенсии по инвалидности.

К ним подошел Кристианссон. Мужчина посмотрел на него и сказал:

– Не бейте меня.

– Вас зовут Ингемунд Франсон? – спросил Кристианссон.

– Да, – сказал мужчина.

– Думаю, будет лучше, если вы пойдете с нами, – сказал Квант и взял его за локоть.

Мужчина охотно позволил довести себя до автомобиля.

– Садитесь назад, – приказал Кристианссон.

– И застегните брюки, – сказал Квант.

Мужчина на мгновение заколебался. Потом улыбнулся и послушался. Квант влез в автомобиль вслед за ним и сел рядом на заднем сиденье.

– Ну, давайте документы, – сказал он.

Мужчина засунул руку в задний карман и вытащил оттуда листок бумаги. Квант пробежал листок глазами и передал его Кристианссону.

– Ага, верно, – произнес Кристианссон.

Квант недоверчиво посмотрел на мужчину и медленно выдавил из себя:

– Ну да, это он.

Кристианссон обошел автомобиль, открыл другую дверцу и начал обыскивать у мужчины карманы пиджака.

Теперь, когда мужчина был так близко, Кристианссон видел, что у него впалые щеки, а на подбородке многодневная седоватая щетина.

– Ну вот, – сказал Кристианссон и вытащил у него что-то из нагрудного кармана пиджака. Это были голубые детские трусики.

– Ага, – сказал Квант. – Теперь уже все ясно, да?

– Еще бы, – сказал Кристианссон.

– Я взял у нее шоколадку, – произнес мужчина по имени Ингемунд Франсон. – Но зато одному мальчику я дал билет в метро. Действительный. По нему можно было еще ездить.

Больше ничего Кристианссон в карманах не нашел. Квант захлопнул дверцу.

– Шоколадку! – разъяренно заорал он на мужчину. – Билет в метро! Ты убил троих детей!

– Да, – сказал мужчина.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Я был вынужден, – сказал он.

Кристианссон все еще стоял возле автомобиля.

– Как вы приманивали к себе детей? – спросил он.

– Я умею обращаться с детьми. Им всегда нравится со мной. Показываю им что-нибудь, букетик и так далее…

Кристианссон ненадолго задумался и потом спросил:

– Где вы спали сегодня ночью?

– На Северном кладбище, – ответил мужчина. – В колумбарии.

– Вы все время спали там? – спросил Квант.

– Иногда. Еще и на других кладбищах. Уже точно не помню.

– А днем? – спросил Кристианссон. – Где вы были днем?

– В разных местах… в основном, в кирхах. Там так красиво. Тишина и покой. Там можно сидеть часами…

– Но домой вы не шли, вы были очень осторожны, да? – сказал Квант.

– Да. Но все же дома я был. Один раз. У меня было кое-что на ботинках. И…

– И..?

– Мне пришлось их снять и надеть старые теннисные туфли. А потом я, конечно, купил новые ботинки. Невероятно дорогие, доложу я вам.

Кристианссон и Квант внимательно смотрели на неге.

– Кроме того, я взял пиджак.

– Ага, – сказал Кристианссон.

– Дело в том, что очень холодно, когда спишь на улице, что ни говори, – произнес мужчина.

Они услышали быстрые шаги и увидели, как мимо пробегает молодая женщина в синем платье и деревянных босоножках. Она заметила полицейский автомобиль и остановилась.

– Ах, – запыхавшись, выпалила она. – Вы случайно не видели… доченьку… не могу ее найти… она сбежала от меня. Вы случайно не видели ее? На ней красное платьице…

Квант покрутил рукоятку и открыл окно. Он хотел отчитать ее, но тут же опомнился и вежливо сказал:

– Конечно, фру. Она сидит вон за теми кустиками и играет с куклой. Все в полном порядке. Я только что видел ее.

Кристианссон инстинктивно убрал руку с голубыми трусиками за спину и попытался улыбнуться женщине. У него это получилось не очень ловко.

– Все в полном порядке, – глуповато сказал он.

Женщина побежала к кустам, и через минуту они услышали звонкий детский голосок:

– Привет, мамочка.

У Ингемунда Франсона с лица исчезло всякое выражение, а глаза у него забегали.

Квант крепко взял его за локоть и сказал:

– Так, Калле, поехали.

Кристианссон захлопнул заднюю дверцу, сел за руль и включил зажигание. Он посмотрел на шоссе и сказал:

– Только одного я не пойму.

– Чего? – сказал Квант.

– Кого они там обложили, в этом Юргордене.

– Мне бы тоже очень хотелось это знать, – сказал Квант.

– Прошу вас, не держите меня так крепко, – попросил мужчина по имени Ингемунд Франсон. – Мне немножечко больно.

– Замолчите! – воскликнул Квант.

Мартин Бек все еще стоял на Епископском мысу в Юргордене, в восьми километрах от Хювюдста-Алле. Он стоял неподвижно, левой ладонью обхватив подбородок, и смотрел на Колльберга. Тот был красный, как рак, и с него ручьем лился пот. Мотоциклист в белом шлеме с рацией отдал честь и умчался прочь.

Две минуты назад Меландер и Рённ поехали на Бондегатан с мужчиной, который утверждал, что его фамилия Фристедт, чтобы дать ему возможность подтвердить свою личность. Но это была уже только пустая формальность. Ни Мартин Бек, ни Колльберг уже не сомневались, что в Юргордене шли по ложному следу.

Там все еще ждал один патрульный автомобиль. Колльберг стоял у открытой дверцы возле водителя, Мартин Бек чуть дальше.

– Что-то есть, – сказал водитель полицейского автомобиля, – что-то по рации.

– Что именно? – безразлично спросил Колльберг.

Полицейский прислушался.

– Это два парня из Сольны, – сказал он. – Радиопатруль.

– Ну?

– Они нашли его.

– Франсона?

– Да. Он у них в машине.

Мартин Бек подошел к автомобилю. Колльберг пригнулся, чтобы лучше слышать.

– Что они говорят? – спросил Мартин Бек.

– Все совершенно ясно, – сказал полицейский в автомобиле. – Его личность установлена. Да он и сам сразу признался. И кроме того, у него в кармане были голубые детские трусики. Его схватили на месте преступления.

– Что? – сказал Колльберг. – На месте преступления? Так значит, он…

– Нет. Они подоспели вовремя. С девочкой ничего не случилось.

Мартин Бек уперся лбом в край крыши автомобиля. Металл был пыльный и горячий.

– Боже мой, Леннарт, – сказал он, – все кончилось.

– Да, – сказал Колльберг. – На этот раз.

Рейс на эшафот

1

Вечером тринадцатого ноября в Стокгольме шел дождь. Мартин Бек сидел в квартире Кольберга недалеко от станции метро «Шермарбринк» и играл с хозяином в шахматы. Последние несколько дней ничего серьезного не происходило, поэтому они были относительно свободны.

Мартин Бек играл скверно, но ему все же каким-то образом удавалось оказывать сопротивление. У Кольберга была дочь, которой недавно исполнилось два месяца, и в тот вечер ему пришлось исполнять роль няньки, а Мартин Бек не испытывал особого желания возвращаться домой, всячески оттягивая тот момент, когда придется это сделать. Погода была отвратительная. По крышам и окнам барабанил проливной дождь, улицы почти опустели. Попадались лишь одинокие прохожие, у которых, очевидно, были серьезные причины, чтобы выйти в такую погоду из дома.

У посольства США на Страндвеген и на ведущих к площади соседних улицах четыреста двенадцать полицейских сражались с примерно вдвое большим числом демонстрантов. Полицейские были вооружены гранатами со слезоточивым газом, пистолетами, резиновыми дубинками, в их распоряжении были автомобили, мотоциклы, коротковолновые радиостанции, мегафоны. Одни шли с овчарками, другие были верхом на лошадях. Демонстранты были вооружены петицией и бумажными плакатами, расползающимися под проливным дождем. Вряд ли их можно было считать монолитной группой, поскольку тут были самые разные люди — от тринадцатилетних школьниц в джинсах и шерстяных полупальто с капюшонами и весьма серьезных деятелей студенчества до провокаторов, профессиональных хулиганов и даже восьмидесятипятилетней актрисы в берете и с голубым шелковым зонтом. Какой-то стимул давал им силы противостоять ливню и всему остальному, что бы ни произошло.

Полицейские, в свою очередь, тоже не представляли собой элиты. Их собрали сюда со всех полицейских участков города. Тем, у которых был знакомый врач или кто сумел каким-то иным способом выкрутиться, удалось избежать этого неприятного поручения. Остались лишь те, которые знали, на что шли, и одобряли это (таких на полицейском жаргоне называли «петухами»), и те, которые были слишком молоды и неопытны, чтобы решиться на отказ от участия в происходящем, и, помимо всего прочего, не имели ни малейшего понятия, в чем они, собственно, участвуют и уж тем более во имя чего. Лошади вставали на дыбы и грызли удила, полицейские нервно хватались за кобуры пистолетов и непрерывно махали дубинками. Молоденькая девушка несла плакат с надписью: ИСПОЛНИ СВОЙ ДОЛГ! СОБЕРИ БОЛЬШЕ ПОЛИЦЕЙСКИХ ВМЕСТЕ! Трое патрульных, каждый весом по восемьдесят пять килограммов, набросились на нее, разорвали плакат, потащили к полицейской машине, выкручивая руки и хватая за грудь. В этот день ей как раз исполнилось тринадцать лет, и груди у нее были еще не развиты.

Всего было задержано более пятидесяти человек. Многие были ранены, в крови. Некоторые оказались так называемыми важными персонами, и можно было ожидать, что они напишут об этом в газетах или станут болтать по радио и телевидению. Дежурные офицеры полицейского участка с трепетом смотрели на этих важных персон, заискивающе им улыбались и с извинительными поклонами провожали до дверей. Всем остальным предстоял не слишком приятный допрос. Дело в том, что одному из конных полицейских угодили по голове бутылкой. А ведь ее кто-то бросил…

Операцией руководил высокий полицейский чин с военным образованием. Его считали экспертом по поддержанию общественного порядка, и он с удовлетворением наблюдал за тем беспорядком, который ему удалось создать.

В квартире около станции метро «Шермарбринк» Кольберг сложил шахматные фигуры в коробку и закрыл крышку. Его жена как раз возвратилась со своих вечерних курсов и сразу же пошла спать.

— Ты никогда не научишься играть, — укоризненно сказал он.

— Похоже, это требует особых способностей, — угрюмо ответил Мартин Бек. — Наверное, тут нужна смекалка.

Кольберг сменил тему.

— Сегодня вечером на Страндвеген, наверное, черт знает что творится, — заметил он.

— Наверное. А чего они, собственно, хотят?

— Вручить послу письмо, — ответил Кольберг. — Всего-то. И почему бы им не послать его по почте?

— Тогда оно не привлечет к себе внимания.

— Наверное, но все равно получилось глупо, даже стыдно.

— Да, — согласился Мартин Бек.

Он надел плащ, шляпу и собрался уходить. Кольберг тоже поднялся.

— Я выйду с тобой, — сказал он.

— А что ты собираешься делать на улице?

— Да так, прогуляюсь немного.

— В такую погоду?

— Я люблю дождь, — ответил Кольберг, застегивая просторный синий плащ из поплина.

— Тебе, наверное, мало того, что я уже простужен, — проворчал Мартин Бек.

Мартин Бек и Кольберг были полицейскими. Они работали в Государственной комиссии по расследованию убийств. В настоящее время они ничем особенным не занимались и со спокойной душой могли считать себя свободными от выполнения служебных обязанностей.

На улицах города не было видно полицейских. Пожилая женщина возле Центрального вокзала напрасно ожидала, что к ней подойдет патрульный и, с улыбкой отдав честь, поможет перейти на противоположную сторону. Тип, который в этот момент собирался разбить витрину в торговом центре, мог не опасаться, что вой полицейской сирены помешает продолжить начатое дело.

Полиция была занята.

Неделю назад начальник полиции официально заявил, что полиция будет не в состоянии выполнять многие рутинные обязанности, так как должна защищать американского посла от писем и выступлений тех, кому не нравятся Линдон Джонсон и война во Вьетнаме.

Леннарт Кольберг не испытывал симпатии к Линдону Джонсону, и война во Вьетнаме ему тоже не нравилась, зато он любил бродить по городу в дождливую погоду.

В одиннадцать часов вечера дождь продолжал идти, а демонстрацию можно было считать законченной.

Почти в это же самое время в Стокгольме было совершено восемь убийств и одна попытка убийства.

2

«Дождь, — уныло подумал он, глядя в окно автобуса. — Ноябрьская темень и холодный ливень. Предвестники зимы. Скоро выпадет снег».

В эту пору в городе ничто не радовало глаз, а уж об этой улице и говорить было нечего: одни голые деревья и старые кирпичные дома. Уже в процессе застройки выяснилось, что ее неправильно проложили. Она никуда не ведет, никогда никуда не вела и существует лишь как печальное напоминание о начатом когда-то с большим размахом и не доведенном до конца плане расширения города. Здесь нет освещенных витрин и прохожих на тротуарах. Только большие голые деревья и фонари, холодный белый свет которых отражается в лужах и поблескивающих от дождя крышах автомобилей.

Он так долго бродил под дождем, что волосы и брюки у него совершенно промокли. Ледяная, пронизывающая влага стекала по бедрам, затылку и шее. Он чувствовал ее даже между лопатками.

Он расстегнул две верхние пуговицы плаща, засунул руку в карман и коснулся рукоятки пистолета. Она тоже была холодной и влажной.

При этом прикосновении мужчина в синем поплиновом плаще невольно вздрогнул и попытался думать о чем-нибудь другом. Например, о террасе отеля в Андрайче,[38] где пять месяцев назад он проводил отпуск. О тяжелой неподвижной жаре, о слепящем солнце над побережьем и рыбацкими лодками, о голубизне неба над горным хребтом на другой стороне залива.

Потом он подумал, что в это время года там, вероятно, тоже идут дожди, а в домах нет центрального отопления — только камины, и что он уже не на той улице, по которой ехал недавно, и что скоро снова придется выйти под дождь.

Он услышал, как сзади кто-то спускается по лестнице, и понял, что это тот человек, который сел в автобус возле универмага Олена на Клараберггатан двенадцатью остановками раньше.

«Дождь, — подумал он. — Не люблю дождь. Собственно, даже ненавижу. Интересно, когда меня повысят? И вообще, что я вообще здесь делаю, почему я не дома и не лежу около?..»

Это была его последняя мысль.

Автобус был двухэтажный, кремово-красного цвета, с серой лакированной крышей. Это был английский «Лейланд-Атлантиан», произведенный специально для введенного в Швеции несколько месяцев назад правостороннего уличного движения. В тот вечер он курсировал по маршруту № 47 в Стокгольме — от Белльмансру в Юргордене до Карлберга и обратно. Сейчас автобус ехал на северо-запад и приближался к остановке на Норра Сташунсгатан, которая находилась всего в нескольких метрах от границы между Стокгольмом и Сольной.

Сольна — это пригород Стокгольма, он является совершенно независимой административной единицей, и граница между ними существует только как линия, проведенная на карте.

Красный автобус был большой: одиннадцать метров в длину и почти четыре с половиной в высоту. К тому же он весил больше пятнадцати тонн. Фары были включены, и оттого он казался теплым и уютным, когда с запотевшими окнами катился по пустынной Карлбергсгатан между рядами голых деревьев. Потом автобус свернул направо, к Норрбакагатан, и на длинном пологом спуске к Норра Сташунсгатан шум его мотора стал приглушенным. Дождь барабанил по крыше и окнам, из-под колес разлетались брызги воды. Автобус медленно и неотвратимо катился вниз.

Конец уклона был также и концом улицы. Автобус должен был повернуть под углом примерно тридцать градусов на Норра Сташунсгатан и проехать еще триста метров до конечной остановки.

Единственным человеком, который в этот момент наблюдал за автобусом, был мужчина, стоявший у стены дома на Норрбакагатан, метров на сто пятьдесят выше. Мужчина был вором и собирался разбить витрину. Он ждал, пока автобус проедет мимо, потому что хотел действовать наверняка.

Мужчина заметил, что автобус притормозил на перекрестке и, мигая указателем поворота, стал поворачивать влево. Потом он исчез из поля зрения. Дождь барабанил оглушительно. Мужчина поднял руку и разбил витрину.

Он не увидел, что автобус так и не закончил поворот.

Поворачивая, красный двухэтажный автобус как бы на мгновение остановился. Потом он покатился через улицу, въехал на тротуар и протаранил забор из металлической сетки, отделяющий Норра Сташунсгатан от территории какого-то товарного склада.

Здесь он остановился.

Мотор заглох, однако фары и освещение в салоне не погасли.

Запотевшие окна по-прежнему светились в темноте и холоде, а сам автобус казался таким же уютным, как и раньше.

А дождь все барабанил по крыше.

Было три минуты двенадцатого ночи тринадцатого ноября 1967 года.

В Стокгольме.

3

Кристианссон и Квант на радиофицированной машине патрулировали Сольну.

За время своей однообразной карьеры они задержали сотни пьяниц и воришек, а однажды, возможно, даже спасли жизнь шестилетней девочке, схватив собиравшегося на нее напасть опасного сексуального маньяка-убийцу. Это произошло пять месяцев назад, причем совершенно случайно, что, конечно же, вовсе не уменьшало ценности этого поступка, который со временем постепенно вырос до размера подвига, в лучах которого они еще долго намеревались греться.

В этот вечер, однако, ничего особенного не происходило, разве что они выпили по бокалу пива, хотя об этом (как противоречащем инструкции поступке) лучше не упоминать.

Примерно в половине одиннадцатого им передали вызов по рации, и они поехали по указанному адресу на Капелгатан в Хювюдсте, где у входа в собственный дом кто-то наткнулся на человека без признаков жизни. Через три минуты они уже были на месте.

У входа в дом действительно лежал человек мужского пола в поношенных черных брюках, изношенных ботинках и потертом грязном плаще. Внутри, на освещенной лестничной клетке, стояла пожилая дама в шлепанцах и халате. Очевидно, это она звонила в полицию. Она стала подавать им какие-то знаки через стекло, потом приоткрыла дверь, высунула руку в щель и показала на неподвижную фигуру.

— Ага, ну и что тут происходит? — спросил Кристианссон.

Квант наклонился и фыркнул.

— Не подает признаков жизни, — с отвращением сказал он. — Бери его, Калле.

— Подожди, — сказал Кристианссон.

— Зачем?

— Вы знаете этого человека, фру? — вежливо спросил Кристианссон у женщины.

— Да, как мне кажется.

— Где он живет?

Женщина указала на дверь в глубине, находившуюся в трех метрах от нее.

— Там, — сказала она. — Он заснул, когда пытался открыть дверь.

— Да, у него в руке ключи, — почесав затылок, произнес Кристианссон. — Он живет один?

— А кто бы хотел жить с таким оборванцем? — ответила женщина.

— Что ты собираешься делать? — с подозрением глядя на Кристианссона, поинтересовался Квант.

Кристианссон не ответил. Он наклонился и вынул ключи из руки спящего. Потом поставил пьяницу на ноги с ловкостью, свидетельствующей о многолетней практике, открыл коленом дверь и поволок правонарушителя в квартиру. Женщина слегка посторонилась, Квант остался на ступеньках у входа. Оба наблюдали эту сцену с явным неодобрением.

Кристианссон открыл замок, включил свет и стащил с пьяного мокрый плащ. Пьяница зашатался, повалился на кровать и сказал:

— Спасибо, фрекен.

Потом повернулся на бок и уснул. Кристианссон положил ключи на плетеный столик возле кровати, погасил свет, закрыл дверь и вернулся к автомобилю.

— Спокойной ночи, фру, — сказал он.

Женщина смотрела на него, поджав губы, потом пожала плечами и ушла.

Кристианссон поступил так не из любви к ближнему, а потому, что был ленив.

Никто не знал об этом лучше Кванта. Когда они еще служили в Мальмё и были обыкновенными пешими патрульными, Кристианссон частенько переводил пьяных через улицу или даже через мост на территорию чужого участка, чтобы избавиться от них.

Квант сидел за рулем. Он включил зажигание и сказал с кислым видом:

— Сив всегда говорит мне, что я ленивый. Ей бы на тебя посмотреть.

Сив была женой Кванта, а кроме того, любимой и почти единственной темой его разговоров.

— Зачем причинять человеку лишние неприятности, — философски заметил Кристианссон.

Кристианссон и Квант были похожи друг на друга и осанкой, и видом. Оба имели рост один метр восемьдесят шесть сантиметров, светлые волосы, голубые глаза и широкие плечи. Однако характеры и взгляды на многие вещи у них были разные. Как, к примеру, сейчас.

Квант был непримирим. Он никогда не шел на уступки, когда обнаруживал правонарушения, однако проявлял удивительную ловкость, чтобы обнаруживать их как можно меньше.

Угрюмо и молча он медленно ехал из Хювюдста мимо Полицейской школы, квартала, застроенного одноэтажными жилыми домами, железнодорожного музея, бактериологической лаборатории, института для слепых, пересек район, где располагались высшие учебные заведения с их чистенькими корпусами, мимо здания Управления железных дорог и наконец выехал на Томтебудавеген.

Это была трасса, мастерски проложенная через почти безлюдную территорию, где почти наверняка никого нельзя было встретить. По пути им не попалось ни одной машины и видели они только двух живых существ: кота и через некоторое время — еще одного.

Проехав до конца Томтебудавеген, Квант остановился так, что радиатор автомобиля оказался в метре от границы Стокгольма, выключил передачу и принялся размышлять, по какому маршруту лучше всего продолжить объезд территории.

«Интересно, хватит ли у тебя нахальства вернуться тем же путем», — подумал Кристианссон, но вслух произнес:

— Можешь одолжить мне десятку?

Квант кивнул, вынул бумажник из внутреннего кармана и, не глядя на коллегу, протянул ему банкноту в десять крон. И сразу решил, что ему делать. Если он пересечет границу города и проедет по Норра Сташунсгатан пятьсот метров в северо-восточном направлении, они всего лишь две минуты будут находиться на территории Стокгольма. Потом они смогут повернуть на Эугениавеген, проехать по территории больницы, через Хагапаркен, на север, мимо кладбища, а там уже рядом и полицейский участок. Таким образом, их патрулирование будет закончено, а шансы напороться на что-нибудь окажутся минимальными.

Автомобиль въехал на территорию Стокгольма и свернул налево к Норра Сташунсгатан.

Кристианссон сунул десятку в карман и зевнул. Потом, щуря глаза, всмотрелся в дождь и сказал:

— Какая-то бежит там каналья.

Кристианссон и Квант были родом из Сконе и иногда путали порядок слов в предложении.

— Он с собакой, — заметил Кристианссон, — и он нам машет рукой.

— Это не наш участок, — ответил Квант.

Человек с собакой — крошечным песиком, — которую он буквально тащил за собой через лужи, выскочил на проезжую часть и преградил путь машине.

— Черт бы его подрал! — выругался Квант и затормозил. Он опустил боковое стекло и закричал: — Какого это черта вы вздумали выскакивать на дорогу? Да к тому же так неожиданно!

— Там… там автобус, — произнес человек, с трудом переводя дыхание, и показал в глубь улицы.

— Ну и что?! — почти завизжал Квант. — Как вы можете так обращаться с собакой! Бедное животное!

— Там… там случилось несчастье.

— Ну ладно, посмотрим, — отмахнулся Квант. — Посторонитесь. — Он тронулся с места. — И прошу в следующий раз так себя не вести! — крикнул он через плечо.

Кристианссон всмотрелся в дождь.

— Да, — обреченно сказал он. — Автобус выехал на тротуар. Вон тот, двухэтажный.

— Внутри горит свет, — объявил Квант. — Передняя дверь открыта. Выйди, Калле, посмотри, что там.

Он остановил машину позади автобуса. Кристианссон открыл дверцу, машинально поправил портупею и сказал сам себе:

— Ага, ну и что тут происходит?

Так же как и Квант, он был в высоких ботинках, кожаной куртке с блестящими пуговицами, с пистолетом и дубинкой на поясе.

Квант остался в автомобиле и наблюдал, как Кристианссон спокойно направляется к передней открытой двери автобуса.

Он видел, как Кристианссон ухватился за поручень, неловко встал на ступеньку, чтобы заглянуть внутрь, а потом вдруг резко отшатнулся и присел, одновременно хватаясь правой рукой за кобуру.

Квант отреагировал быстро. Ему хватило нескольких секунд, чтобы включить красные огни и оранжевый маяк, которыми были оборудованы все патрульные машины.

Кристианссон все еще стоял, согнувшись у автобуса, когда Квант рывком распахнул дверцу и выскочил под дождь. Он уже успел вытащить и снять с предохранителя свой девятизарядный «вальтер» калибра 7,65 и даже взглянуть на часы.

Стрелки показывали тринадцать минут двенадцатого.

4

Первым полицейским из управления, который прибыл на Норра Сташунсгатан, был Гунвальд Ларссон.

Он сидел за своим письменным столом в управлении полиции на Кунгсхольмене и просматривал какой-то рапорт, в котором невозможно было разобраться, причем делал он это с отвращением и, наверное, уже в десятый раз. Одновременно он думал о том, когда же наконец эти люди пойдут домой.

В понятие «эти люди» входили среди прочих начальник Государственной полиции, его заместители, а также много разных руководителей отделов и комиссаров, которые после благополучно завершившейся демонстрации слонялись по лестницам и коридорам. Как только эти личности решат, что рабочий день удачно завершен, и уберутся, он сделает то же самое, причем как можно быстрее.

Зазвонил телефон. Он скривился и снял трубку.

— Ларссон.

— Это центральная диспетчерская? Патрульный автомобиль из Сольны обнаружил на Норра Сташунсгатан автобус, в котором полно трупов.

Гунвальд Ларссон взглянул на электрические настенные часы, которые показывали восемнадцать минут двенадцатого, и спросил:

— Каким образом патрульный автомобиль из Сольны мог обнаружить автобус, полный трупов, в Стокгольме?

Гунвальд Ларссон был старшим помощником комиссара стокгольмской уголовной полиции. Из-за тяжелого характера в управлении его недолюбливали.

Действовал он, однако, быстро и решительно и на место происшествия прибыл первым.

Он остановил машину, поднял воротник плаща и вышел под дождь. Красный двухэтажный автобус стоял поперек тротуара, пробив забор из стальной сетки. Передняя часть автобуса была смята. Кроме него Гунвальд Ларссон увидел черный «плимут» с белой крышей и белой надписью «Полиция» на дверце. Его габаритные огни были включены, а в конусе света от фар стояли двое полицейских в форме, с пистолетами в руках. Оба казались неестественно бледными. Одного стошнило прямо на его кожаную куртку, и он сконфуженно вытирал ее мокрым платком.

— Что здесь произошло? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Там… там внутри много трупов, — сказал один из полицейских.

— Да, — добавил другой. — Вот именно. И много отстрелянных гильз.

— Один вроде бы еще живой.

— И один полицейский.

— Полицейский? — переспросил Гунвальд Ларссон.

— Да. Из уголовной полиции.

— Мы его узнали. Он работает на Вестберга-алле. В комиссии по расследованию убийств.

— Мы только не знаем, как его зовут. На нем синий плащ. И он мертв.

Оба патрульных говорили неуверенно, тихо, перебивая друг друга.

Вряд ли их можно было назвать низкорослыми, однако рядом с Гунвальдом Ларссоном они выглядели не слишком внушительно.

Гунвальд Ларссон был ростом один метр девяносто два сантиметра и весил девяносто девять килограммов. Он имел плечи боксера-профессионала в тяжелом весе и огромные волосатые руки. Его зачесанные назад светлые волосы уже успели намокнуть.

Сквозь шум дождя донесся вой нескольких сирен. Казалось, он доносился с разных сторон. Гунвальд Ларссон прислушался к ним и спросил:

— Разве это Сольна?

— Мы находимся как раз на границе, — хитро парировал Квант.

Гунвальд Ларссон перевел лишенный всякого выражения взгляд своих голубых глаз с Кристианссона на Кванта. Потом быстрым шагом направился к автобусу.

— Там… как на бойне, — сказал Кристианссон.

Гунвальд Ларссон даже не прикоснулся к автобусу. Он заглянул в открытую дверь и осмотрелся.

— Да, — произнес он спокойно. — Выглядит именно так.

5

Мартин Бек остановился на пороге своей квартиры в Багармуссене. Он снял плащ и шляпу, стряхнул с них воду на лестничную клетку, повесил в коридоре и только потом закрыл дверь.

В прихожей было темно, но ему не хотелось включать свет. Из-под двери комнаты дочери пробивалась узкая полоска света, оттуда доносились звуки радио или проигрывателя. Он постучал и вошел.

Дочь звали Ингрид, ей было шестнадцать лет. За последнее время она заметно повзрослела, и с каждым разом общаться с ней становилось легче. Она была спокойной, деловитой, достаточно умной, и ему нравилось с ней разговаривать. Она училась в последнем классе основной школы и успешно справлялась с учебой, хотя и не принадлежала к той категории, которую в его времена называли зубрилами.

Сейчас она читала, лежа в кровати. Проигрыватель, стоявший на столике возле кровати, был включен. Она слушала не поп-музыку, а что-то классическое. Ему показалось, Бетховена.

— Привет, — сказал он. — Ты еще не спишь?

Он осекся, поняв, насколько бессмыслен его вопрос, и подумал о тех банальностях, которые эти стены слышали за последние десять лет.

Ингрид отложила книгу и выключила проигрыватель.

— Привет, папа. Ты что-то сказал?

Он покачал головой.

— Господи, у тебя совершенно промокли ноги, — заметила дочь. — Там все еще льет?

— Как из ведра. Мама и Рольф спят?

— Наверное. Мама загнала Рольфа в постель сразу после обеда. Сказала, что он простужен.

Мартин Бек присел на край кровати.

— А он не простужен?

— Во всяком случае, мне показалось, что он выглядит совершенно здоровым. Но послушно улегся спать. Наверное, чтобы не делать на завтра уроки.

— Зато ты прилежная. Что учишь?

— Французский. Завтра у нас контрольная. Не хочешь меня проверить?

— Вряд ли от этого будет какой-нибудь толк. Французский я знаю плохо. Лучше ложись спать.

Он встал, а дочь послушно скользнула под одеяло. Он заботливо подоткнул одеяло и, уже закрывая за собой дверь, услышал ее шепот:

— Скрести за меня завтра пальцы.

— Спокойной ночи.

Он зашел на темную кухню и несколько минут постоял у окна. Казалось, дождь немного утих, однако это впечатление могло быть обманчивым, потому что окно кухни выходило на подветренную сторону. Мартин Бек попытался представить себе, что происходило сегодня во время демонстрации перед американским посольством и как напишут об этом завтра в газетах: назовут ли действия полиции беспомощными и неумелыми или охарактеризуют их как жесткие и провокационные? В любом случае без критики не обойдется. Будучи полицейским, он испытывал чувство солидарности по отношению к своим коллегам, и сколько он себя помнил, так было всегда. Однако в душе он признавал, что часто критика была обоснованной, если, конечно, не придираться к мелочам. Он вспомнил, что однажды вечером несколько недель назад сказала Ингрид. Многие ее одноклассники активно интересовались политикой, участвовали в митингах и демонстрациях, и большинство из них были крайне плохого мнения о полиции. Маленькой, призналась Ингрид, она гордилась тем, что ее отец служит в полиции, а теперь предпочитает не упоминать об этом. И не потому, что ей стыдно, а просто сразу начинаются споры, и от нее ожидают, что она возьмет на себя ответственность за действия всей полиции. Конечно, это глупо, но тут уж ничего не поделаешь.

Мартин Бек вошел в гостиную, остановился у двери в спальню и услышал негромкое похрапывание жены. Он осторожно постелил себе на диване, зажег настольную лампу и задернул шторы. Диван он купил недавно и под предлогом, что не хочет беспокоить ее, когда возвращается поздно ночью домой, из общей с женой спальни перешел спать в гостиную. Она протестовала, ссылаясь на то, что он часто работает по ночам до самого утра, а потом днем отсыпается, а потому она не хочет, чтобы он лежал в гостиной и мешал. Он обещал, что в таких случаях будет лежать и мешать в спальне, где она редко бывает днем. Вот поэтому уже целый месяц он спал в гостиной и прекрасно себя чувствовал.

Его жену звали Ингой.

Отношения между ними с годами все больше ухудшались, и теперь он чувствовал облегчение оттого, что не нужно больше делить с ней одну постель. Из-за этого чувства облегчения он испытывал иногда угрызения совести, но после шестнадцати лет супружеской жизни невозможно было разобраться, кто прав, кто виноват, и он уже давно перестал над этим задумываться.

Мартин Бек сдержал кашель, снял мокрые брюки и повесил их на стул перед радиатором. Сидя на краю дивана и стягивая носки, он подумал о том, что ночные прогулки Кольберга под дождем могут объясняться тем, что и его супружеская жизнь тоже начинает становиться скучной и обременительной.

Так скоро? Ведь Кольберг женился всего полтора года назад.

Поэтому Мартин Бек отбросил эти мысли еще до того, как снял первый носок. Леннарт и Гюн, несомненно, счастливы друг с другом. Впрочем, какое ему до этого дело?

Он встал и голым подошел к книжной полке. Долго выбирал и наконец решил взять книгу, написанную английским дипломатом сэром Юджином Миллингтоном-Дрейком, в которой повествовалось о «Графе Шпее» и битве у берегов Ла-Платы.[39] Он купил эту книгу в букинистическом магазине еще год назад, но до сих пор у него не было времени прочесть ее. Он забрался в постель, откашлялся, испытывая чувство вины, открыл книгу и обнаружил, что у него нет сигарет. Одним из преимуществ спать на диване было то, что теперь он мог без всяких осложнений курить в постели.

Он снова встал, вытащил из кармана плаща намокшую и смятую пачку сигарет «Флорида», аккуратно разложил для просушки сигареты на ночном столике и закурил ту из них, которая показалась ему наиболее пригодной для употребления. Он уже собирался лечь с сигаретой во рту и занес одну ногу над диваном, когда вдруг зазвонил телефон.

Телефон у них стоял в прихожей. Еще полгода назад Мартин Бек сделал заказ на установку дополнительной розетки в гостиной, но, принимая во внимание темпы работ телефонной станции, он наверняка будет счастливчиком, если заказ выполнят хотя бы через полгода.

Он быстро подошел к телефону и взял трубку еще до того, как раздался повторный звонок.

— Бек.

— Комиссар Бек?

Он не узнал голоса в трубке.

— Да, это я.

— Говорит центральный полицейский пульт связи. Обнаружено много убитых пассажиров в автобусе сорок седьмого маршрута недалеко от конечной остановки на Норра Сташунсгатан. Вас просят немедленно прибыть туда.

В первый момент Мартин Бек подумал, что это чей-то глупый розыгрыш или кто-то пытается выманить его под дождь — просто так, шутки ради.

— От кого поступило сообщение? — спросил он.

— От Ханссона из пятого. Хаммара уже известили.

— Сколько убитых?

— Точно еще неизвестно. По меньшей мере шестеро.

— Кто-нибудь задержан?

— Нет, насколько мне известно.

Мартин Бек подумал: «Кольберга я захвачу по пути. Надеюсь, удастся вызвать такси». Вслух он сказал:

— Хорошо, я сейчас приеду.

— Еще одно, комиссар…

— Да?

— Один из убитых… кажется, это кто-то из ваших людей.

Мартин Бек крепко сжал трубку.

— Кто?

— Не знаю. Фамилии мне не назвали.

Мартин Бек положил трубку и прислонился к стене. «Леннарт! Наверняка это он. И какого черта ему нужно было выходить в такой дождь? Что ему понадобилось в сорок седьмом автобусе в дождь? Нет, это не Кольберг, здесь какая-то ошибка».

Он поднял трубку и набрал номер Кольберга. Сигнал вызова. Второй. Третий. Четвертый. Пятый.

— Кольберг.

Это был сонный голос Гюн. Мартин Бек старался говорить спокойным, естественным тоном.

— Привет. А Леннарт не рядом с тобой?

Ему показалось, что он слышит скрип кровати: очевидно, Гюн села. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она ответила.

— Нет, во всяком случае, в постели его нет. Я думала, он у тебя. Хотя ведь ты сегодня был у нас…

— Он вышел вместе со мной прогуляться. Ты уверена, что его нет дома?

— Может, он в кухне. Погоди, я посмотрю.

Снова целая вечность, прежде чем она вернулась.

— Нет, Мартин, его нет дома.

Теперь голос у нее был встревоженный.

— Как ты думаешь, куда он делся? В такую-то погоду?

— Он вышел, чтобы подышать свежим воздухом. А я только что вернулся домой и думаю, что он долго не задержится. Не волнуйся.

Очевидно, это ее успокоило.

— В конце концов, у меня не срочное дело. Спокойной ночи. Пока.

Он положил трубку и внезапно почувствовал холодную дрожь. Он снова поднял трубку и, держа ее в руке, начал думать, кому бы позвонить, чтобы точно узнать о произошедшем. Потом решил, что лучше будет, если он сам как можно быстрее прибудет на место. Он набрал номер ближайшей станции такси, и ему сразу же ответили.

Мартин Бек служил в полиции двадцать три года. За это время многие его коллеги погибли при исполнении служебных обязанностей, и каждый раз, когда такое случалось, он тяжело переживал. Он сознавал, что служба в полиции становится все более опасной и что в следующий раз может наступить его очередь. Однако к Кольбергу он относился не просто как к коллеге. Они полностью доверяли друг другу. Им прекрасно работалось вместе, и они давно научились понимать друг друга без слов. А когда Кольберг полтора года назад женился и переехал на Шермарбринк, они сблизились, так сказать, географически и стали вместе проводить свободное от службы время.

Совсем недавно, в одну из редких минут депрессии, Кольберг сказал:

— Если бы не ты, то черт его знает, остался ли бы я вообще в полиции.

Мартин Бек думал об этом, надевая мокрый плащ и спускаясь бегом по лестнице к такси, уже ожидавшему его возле дома.

6

Несмотря на дождь и позднее время, за временным ограждением на Карлбергсвеген собралось много народу. Люди с любопытством глазели на то, как Мартин Бек выходит из такси. Какой-то молодой патрульный в черной непромокаемой накидке сделал резкое движение, словно преграждая ему путь, однако другой схватил его за плечо и одновременно приложил руку к козырьку.

Невысокий мужчина в светлой куртке и кепке подошел к Мартину Беку и сказал:

— Мои соболезнования, комиссар. Я только что узнал, что один из ваших…

Мартин Бек смерил его таким взглядом, что конец фразы застрял у того в горле.

Он слишком хорошо знал человека в кепке и был о нем отвратительного мнения. Это был независимый журналист, который представлялся всем репортером уголовной хроники. Он специализировался на репортажах о самых сенсационных и жестоких убийствах, в которых все перевирал и которые публиковали только самые низкопробные издания.

Репортер отступил, и Мартин Бек пролез под натянутой веревкой. Он увидел, что такой же барьер есть и дальше, со стороны Торсплан. На огороженной территории стояло несколько черно-белых автомобилей и множество фигур в блестящих дождевиках. Земля вокруг двухэтажного красного автобуса размякла, под ногами хлюпало.

В автобусе горел свет, фары были включены, однако они почти не пробивали плотной завесы дождя. За автобусом, повернутая кабиной к Карлбергсвеген, стояла машина Государственной криминально-технической лаборатории (КТЛ). Автомобиль судебного врача тоже уже был на месте. За разорванной стальной сеткой несколько человек устанавливали прожектор. Значит, здесь произошло нечто гораздо более серьезное, чем просто дорожно-транспортное происшествие.

Мартин Бек посмотрел в направлении мрачных жилых домов на противоположной стороне улицы. Он увидел освещенные прямоугольники окон и во многих из них — фигуры, лица которых, прижатые к стеклам, были похожи на размытые белые пятна. Какая-то женщина в резиновых сапогах на босу ногу и дождевике, наброшенном на ночную рубашку, выбежала из парадного чуть наискосок от места происшествия. На середине улицы ее остановил полицейский, взял за руку и отвел назад, к парадному. Полицейский шел широким шагом, и ей пришлось почти бежать, промокшая белая рубашка обвилась у нее вокруг ног.

Мартин Бек не мог видеть двери автобуса, но за окнами, в салоне, двигались какие-то фигуры, и он понял, что техники-криминалисты уже приступили к работе. Своих коллег из Государственной комиссии по расследованию убийств и людей из уголовной полиции он также нигде не видел, но догадывался, что они находятся по другую сторону автобуса.

При мысли о том, что предстоит увидеть через минуту, он невольно замедлил шаг и сжал кулаки в карманах. По пути ему пришлось обойти фургон Института судебной медицины.

В свете, падающем из средней двери автобуса, стоял Хаммар, бессменный начальник Мартина Бека в течение многих лет, и разговаривал с кем-то, очевидно находившимся в автобусе. Он прервал разговор на полуслове и обернулся к Мартину Беку:

— Ага, вот и ты. А я уж думал, что тебе забыли позвонить.

Мартин Бек ничего не ответил, он подошел к двери и заглянул внутрь.

У него спазмом свело желудок. Зрелище оказалось хуже, чем он ожидал.

Холодный яркий свет позволял отчетливо увидеть каждую деталь. Казалось, весь автобус был заполнен окровавленными мертвыми телами, которые лежали в самых неожиданных позах.

Мартин Бек предпочел бы отвернуться и не смотреть на них, однако эти чувства никак не отразились на его лице. Он даже принудил себя фиксировать все детали. Люди из КТЛ работали спокойно и методично. Один из них посмотрел на Мартина Бека и медленно покачал головой.

Мартин Бек переводил взгляд с одного трупа на другой. Он никого из них не узнавал. По крайней мере, в их нынешнем состоянии.

— А он наверху? — внезапно спросил Мартин Бек. — Он…

Он посмотрел на Хаммара и осекся.

Из-за спины Хаммара из темноты появился Кольберг. Он был с непокрытой головой, с волосами, прилипшими ко лбу.

Мартин Бек вытаращился на него.

— Привет, — сказал Кольберг. — А я уж начал подумывать, куда это ты пропал. Даже собирался попросить кого-нибудь позвонить тебе.

Он остановился перед Мартином Беком и испытующе посмотрел на него.

— Тебе не мешало бы выпить чашечку кофе. Я принесу.

Мартин Бек отрицательно покачал головой.

— Нет, надо, — возразил Кольберг.

И исчез за пеленой дождя. Мартин Бек проводил его взглядом, потом подошел к передней двери автобуса и посмотрел внутрь. Хаммар, тяжело ступая, следовал за ним.

На переднем месте сидел водитель, навалившись на руль. Судя по всему, пуля попала ему в голову. Мартин Бек смотрел на то, что раньше было лицом водителя, и, к своему удивлению, не чувствовал тошноты. Он повернулся и взглянул на Хаммара, который бессмысленно глазел на дождь.

— Ты не знаешь, что он тут делал? — почти беззвучно спросил Хаммар. — В этом автобусе?

В этот момент Мартин Бек понял, кого имел в виду дежурный с пульта, который ему звонил.

У окна, за лесенкой, ведущей на второй этаж автобуса, сидел Оке Стенстрём, помощник комиссара Государственной комиссии по расследованию убийств, один из самых молодых сотрудников Мартина Бека.

Впрочем, слово «сидел» было неточным. Синий поплиновый плащ Стенстрёма был пропитан кровью, а сам он полулежал, упершись правым плечом в спину молодой женщины, согнувшейся пополам на соседнем сиденье.

Он был мертв. Так же как и женщина рядом с ним и шесть остальных человек в автобусе.

В правой руке он держал служебный пистолет.

7

Дождь шел всю ночь, и хотя по календарю солнце должно было взойти без двадцати восемь, лишь около девяти ему удалось пробиться сквозь плотные тучи, и начался пасмурный, туманный день.

Поперек тротуара на Норра Сташунсгатан стоял большой красный двухэтажный автобус — там, где он остановился десять часов назад.

Однако это было единственным, что осталось без изменений. На оцепленной территории в этот час работало более пятидесяти человек, а за ограждениями толпилось множество любопытных. Большинство из них торчали здесь с полуночи, но видели только полицейских, медицинских работников и слышали завывания сирен разных типов. Это была ночь сирен и сплошного потока автомобилей, которые на первый взгляд без всякого смысла с воем проносились по блестящим от дождя улицам.

Никто ничего не знал наверняка, тем не менее несколько слов, которые передавали друг другу шепотом, расходились концентрическими кругами среди зевак, проникали в соседние дома, становились все громче и уже гремели на всю страну. А к утру они вырвались далеко за ее пределы.

МАССОВОЕ УБИЙСТВО.

МАССОВОЕ УБИЙСТВО В СТОКГОЛЬМЕ.

МАССОВОЕ УБИЙСТВО В АВТОБУСЕ В СТОКГОЛЬМЕ.

Об этом уже знали все.

В управлении полиции на Кунгсхольмсгатан знали ненамного больше. Собственно говоря, не было даже точно известно, кому именно поручено вести расследование. Царила полнейшая неразбериха. Непрерывно звонили телефоны, все время входили и выходили люди, возбужденные и мокрые от пота и дождя, пол был заляпан грязью.

— Кто занимается составлением списка убитых? — спросил Мартин Бек.

— Кажется, Рэнн.

Кольберг сказал это, не оборачиваясь. Он пытался прикрепить к стене лист ватмана. Лист имел три метра в длину и полметра в ширину, и с ним непросто было управляться.

— Кто-нибудь может мне помочь? — бросил он через плечо.

— Конечно, — спокойно сказал Меландер, поднялся из-за стола и вынул изо рта трубку.

Фредрик Меландер был высоким худощавым мужчиной очень важного вида и с характером педанта. Ему было сорок восемь лет, и он являлся помощником комиссара уголовной полиции Стокгольма. Кольберг работал с ним уже много лет и даже не помнил, сколько именно. Меландер, напротив, помнил все. Он славился тем, что никогда ни о чем не забывал.

Зазвонили два телефона одновременно.

— Да. Комиссар Бек слушает. Кого? Нет, его здесь нет.

Он положил трубку на место и поднял трубку другого телефона. В это время дверь открылась, и на пороге в нерешительности застыл седой человек лет пятидесяти.

— Что у тебя, Эк? — спросил Мартин Бек.

— Я по поводу автобуса, — ответил седовласый.

— Когда я вернусь домой? Не имею понятия, — проговорил Мартин Бек в трубку.

— А, черт! — воскликнул Кольберг: клейкая лента запуталась в его толстых пальцах.

— Главное — спокойствие, — назидательно сказал Меландер.

Мартин Бек снова обратился к стоявшему на пороге:

— Да, так что там с автобусом?

Эк закрыл за собой дверь и достал блокнот.

— Автобус изготовлен на заводе «Лейланд» в Англии, — сказал он. — Тип «Атланта», но у нас эта модель называется «Н-35». Семьдесят пять мест для сидения. Особенность состоит в том, что…

Дверь распахнулась. Гунвальд Ларссон обвел недоверчивым взглядом свой битком набитый кабинет. Его светлый плащ промок насквозь, так же как и брюки, и русые волосы. Ботинки были облеплены глиной.

— Ну и вид здесь, — с неудовольствием проворчал он.

— Ну и в чем особенность того автобуса? — спросил Меландер.

— Особенность состоит в том, что автобусы этого типа на сорок седьмом маршруте не используются.

— Не используются?

— Да, как правило, не используются. По этому маршруту курсируют немецкие автобусы марки «Бюссинг». Тоже двухэтажные. А этот автобус оказался там случайно.

— Прекрасная улика, — съязвил Гунвальд Ларссон. — Сумасшедший, имеющий привычку убивать людей исключительно в английских автобусах. Ты это имел в виду?

Эк с неодобрением взглянул на него. Гунвальд Ларссон стряхнул с себя воду и спросил:

— Кстати, а что это за стадо обезьян у нас в коридоре?

— Журналисты, — сказал Эк. — Надо, чтобы кто-нибудь поговорил с ними.

— Только не я, — мгновенно отреагировал Кольберг.

— А почему Хаммар не делает официального сообщения? — спросил Гунвальд Ларссон. — Или начальник полиции, или министр юстиции, или какая-нибудь другая важная шишка?

— Наверное, его еще не сформулировали, — ответил Мартин Бек. — Эк прав. Кто-то должен с ними поговорить.

— Только не я, — повторил Кольберг. Потом он повернулся с таким видом, словно его осенило. — Гунвальд, — произнес он. — Ты приехал на место первым. Мог бы провести пресс-конференцию.

Гунвальд Ларссон оглядел кабинет и огромной волосатой рукой убрал со лба мокрую прядь волос. Мартин Бек ничего не сказал и даже не взглянул в направлении двери.

— О’кей, — сказал Ларссон. — Надо подумать, где можно расположиться. Поговорить с ними нужно. Но до этого я хотел бы кое-что выяснить.

— Что? — спросил Мартин Бек.

— Кто-нибудь уже сообщил матери Стенстрёма?

В кабинете воцарилась мертвая тишина, словно эти слова оглушили всех присутствующих, включая и того, кто это сказал. Стоя на пороге, Ларссон медленно обвел всех присутствующих взглядом.

После длинной паузы Меландер повернулся к нему.

— Да. Ей сообщили.

— Ладно, — сказал Гунвальд Ларссон и закрыл за собой дверь.

— Ладно, — словно разговаривая сам с собой, заключил Мартин Бек и забарабанил костяшками пальцев по столешнице.

— Разве это было разумно? — спросил Кольберг.

— Что?

— Разрешить Гунвальду… Не кажется ли тебе, что нас и без того достаточно обливают грязью в прессе?

Мартин Бек посмотрел на него, но ничего не ответил. Кольберг пожал плечами.

— Ну ладно, — сказал он. — Это не имеет особого значения.

Меландер вернулся к своему письменному столу, взял трубку и закурил.

— В самом деле, — согласился он. — Это не имеет особого значения.

Они с Кольбергом уже повесили лист ватмана. На нем была набросана схема первого этажа автобуса и несколько фигур, пронумерованных цифрами от одного до девяти.

— Куда подевался Рэнн со списком? — поинтересовался Бек.

— У меня есть еще кое-что по этому автобусу, — упрямо сказал Эк.

И тут зазвонил телефон.

8

Кабинет, в котором проходила первая импровизированная пресс-конференция, явно не был приспособлен для этой цели. Здесь был всего один стол, два шкафа и четыре стула. К тому времени, когда туда вошел Гунвальд Ларссон, воздух уже был спертым от сигаретного дыма и влаги, испарявшейся с мокрых плащей.

Гунвальд Ларссон остановился в дверях, окинул взглядом собравшихся журналистов и фоторепортеров и тихо сказал:

— Ну? И что же вы хотите знать?

Все, перебивая друг друга, начали говорить одновременно. Гунвальд Ларссон поднял руку и предупредил:

— Прошу говорить по очереди. Начнем с левого угла и пойдем слева направо.

Содержание пресс-конференции было следующим:

Вопрос: Когда обнаружили автобус?

Ответ: Вчера вечером, приблизительно в десять минут двенадцатого.

Вопрос: Кто его обнаружил?

Ответ: Один гражданин, который, в свою очередь, сообщил об этом радиопатрульным.

Вопрос: Сколько человек было в автобусе?

Ответ: Восемь.

Вопрос: Все они мертвы?

Ответ: Да.

Вопрос: Каким способом этих людей лишили жизни?

Ответ: Об этом еще рано говорить.

Вопрос: Явилась ли причиной их смерти какая-то внешняя сила?

Ответ: Возможно.

Вопрос: Что вы понимаете под словом «возможно»?

Ответ: Только то, что сказал.

Вопрос: Имеются ли какие-нибудь следы, указывающие на то, что там стреляли?

Ответ: Да.

Вопрос: Значит, всех этих людей застрелили?

Ответ: Возможно.

Вопрос: Значит, в самом деле имело место массовое убийство?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы обнаружили орудие преступления?

Ответ: Нет.

Вопрос: Кто-нибудь арестован?

Ответ: Нет.

Вопрос: Имеются ли какие-нибудь улики, указывающие на какое-то определенное лицо?

Ответ: Нет.

Вопрос: Убийства были совершены одним человеком?

Ответ: Неизвестно.

Вопрос: Человек, который стрелял, находился в автобусе или выстрелы были произведены снаружи?

Ответ: Они не были произведены снаружи.

Вопрос: Откуда это известно?

Ответ: Оконные стекла разбиты выстрелами изнутри.

Вопрос: Каким оружием воспользовался убийца?

Ответ: Неизвестно.

Вопрос: Наверно, это был пулемет или по меньшей мере автомат, не так ли?

Ответ: Без комментариев.

Вопрос: Когда произошли убийства, автобус стоял или двигался?

Ответ: Неизвестно.

Вопрос: Не указывает ли положение, в котором обнаружили автобус, на то, что стрельба велась во время движения и только потом автобус въехал на тротуар?

Ответ: Да.

Вопрос: Удалось ли собакам взять след?

Ответ: Шел дождь.

Вопрос: Это был двухэтажный автобус?

Ответ: Да.

Вопрос: Где обнаружили тела, на верхнем этаже или на нижнем?

Ответ: На нижнем.

Вопрос: Все?

Ответ: Да.

Вопрос: Личности убитых уже установлены?

Ответ: Нет.

Вопрос: Но хотя бы кого-нибудь уже опознали?

Ответ: Да.

Вопрос: Кого? Водителя?

Ответ: Полицейского.

Вопрос: Полицейского? Вы можете назвать его имя?

Ответ: Да. Это помощник комиссара Оке Стенстрём.

Вопрос: Стенстрём? Из Государственной комиссии по расследованию убийств?

Ответ: Да.

Несколько журналистов попытались протиснуться к двери, но Гунвальд Ларссон снова поднял руку.

— Прошу вас не болтаться туда-сюда. Есть еще какие-нибудь вопросы?

Вопрос: Помощник комиссара Стенстрём был одним из пассажиров автобуса?

Ответ: Во всяком случае, за рулем сидел не он.

Вопрос: Вы думаете, что он оказался там случайно?

Ответ: Неизвестно.

Вопрос: Я обращаюсь с этим вопросом лично к вам. Считаете ли вы случайностью, что одним из убитых оказался сотрудник уголовной полиции?

Ответ: Я пришел сюда не для того, чтобы отвечать на вопросы.

Вопрос: Выполнял ли Стенстрём какое-то специальное задание, когда это произошло?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: В тот вечер он был на службе?

Ответ: Нет.

Вопрос: Значит, он был свободен?

Ответ: Да.

Вопрос: В таком случае он, очевидно, оказался там случайно. Вы можете назвать фамилию еще хотя бы одной жертвы?

Ответ: Нет.

Вопрос: Это первый в Швеции случай массового убийства. За границей же, напротив, за последние несколько лет происходило много подобных преступлений. Не считаете ли вы, что убийцу могло натолкнуть на этот безумный поступок какое-нибудь подобное преступление, имевшее место, к примеру, в Америке?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Не считает ли полиция, что убийца может быть сумасшедшим, который жаждет прославиться?

Ответ: Это одна из версий.

Вопрос: Я не получил ответа на свой вопрос. Полиция разрабатывает эту версию?

Ответ: Все возможности и предположения принимаются во внимание.

Вопрос: Сколько женщин среди жертв?

Ответ: Две.

Вопрос: Значит, шестеро убитых — это мужчины?

Ответ: Да.

Вопрос: Среди этих шестерых водитель и помощник комиссара Стенстрём?

Ответ: Да.

Вопрос: Уделите нам еще минуту внимания. Мы получили сообщение, что один из пассажиров, находившихся в автобусе, остался в живых и его увезли в машине «скорой помощи», которая приехала на место происшествия еще до того, как полиция оцепила территорию.

Ответ: Вот как?

Вопрос: Это правда?

Ответ: Следующий вопрос.

Вопрос: Мы слышали, что вы одним из первых прибыли на место происшествия, так ли это?

Ответ: Так.

Вопрос: Когда вы туда прибыли?

Ответ: В двадцать пять минут двенадцатого.

Вопрос: Как выглядел автобус внутри?

Ответ: Что вы имеете в виду?

Вопрос: Можно ли сказать, что это было самое ужасное зрелище, которое вам приходилось когда-либо наблюдать в своей жизни?

Гунвальд Ларссон бесстрастно посмотрел на того, кто задал этот вопрос: молодой человек в круглых очках с металлической оправой и с довольно растрепанной рыжей бородкой. Потом он ответил:

— Наверное, можно ответить — нет.

Репортеры несколько оживились. Какая-то журналистка приподняла брови и с некоторым недоверием спросила:

— Как это следует понимать?

— Именно так, как я сказал.

До того как стать полицейским, Гунвальд Ларссон служил в военно-морском флоте. В августе 1943 года он принимал участие в подъеме затонувшей подлодки «Ульвен», которая три месяца пролежала на дне моря. Среди тридцати трех погибших было много его знакомых. После войны он участвовал в эвакуации балтийских коллаборационистов из лагеря в Рённеслётте, а также принимал тысячи узников из немецких концлагерей. Большинство из них были женщины и дети, многие умирали. Он не считал нужным рассказывать обо всем этом специфической компании, которая здесь собралась, и поэтому коротко спросил:

— Еще какие-нибудь вопросы?

— Полиции удалось найти кого-либо, кто собственными глазами видел то, как произошло преступление?

— Нет.

— Итак, в Стокгольме совершено массовое убийство. Восемь человек убиты. И это все, что полиция может нам сообщить?

— Да.

На этом пресс-конференция закончилась.

9

Прошла минута, прежде чем заметили, что вошел Рэнн со списком. Мартин Бек, Кольберг, Меландер и Гунвальд Ларссон стояли, склонившись над столом, заваленным фотоснимками с места происшествия, когда рядом с ними внезапно возник Рэнн и объявил:

— Ну, список, в общем, уже готов.

Он родился и вырос в Арьеплуге и, несмотря на то что уже двадцать лет жил в Стокгольме, говорил на норландском[40] диалекте.

Он положил список на стол, сделал шаг назад и сел.

— Не надо пугать людей, — сказал Кольберг.

В кабинете так долго стояла тишина, что он вздрогнул от голоса Рэнна.

— Ну-ка, давай посмотрим, — нетерпеливо сказал Гунвальд Ларссон и взял список. С минуту он изучал его, потом вернул Рэнну.

— Впервые вижу такой бисерный почерк. А сам-то ты можешь это прочесть? Надеюсь, ты отдал его напечатать?

— Да. Отдал. Через пару минут получите копии.

— Ладно, — сказал Кольберг. — В таком случае мы послушаем тебя.

Рэнн достал очки, кашлянул и еще раз просмотрел свои записи.

— Из восьми убитых четверо жили недалеко от конечной остановки. Тот, который остался в живых, — тоже.

— Давай по порядку, — сказал Мартин Бек.

— Ну, начнем с водителя. Две пули попали ему в шею и одна в затылок. Скорее всего, он умер мгновенно.

Мартину Беку не нужно было смотреть на фотографию, которую Рэнн выудил из кипы снимков, лежавших на столе. Он слишком хорошо помнил, как выглядел мужчина в кабине водителя.

— Водителя звали Густав Бенгтссон. Сорок восемь лет, женат, двое детей, жил на Инедальсгатан, пять. Семья оповещена. Это был его последний рейс в тот день. Высадив пассажиров на конечной остановке, он должен был отвести автобус к остановке Хорнсбергс на Линдхагенсгатан. Касса не тронута, в бумажнике у него было сто двадцать крон.

Рэнн оглядел поверх очков присутствующих.

— Это пока все, что о нем известно.

— Дальше, — сказал Меландер.

— Я буду придерживаться того порядка, что на схеме. Следующий, согласно ей, — Оке Стенстрём. Пять выстрелов в спину. Один — в правую руку сбоку. Возможно, рикошет. Ему было двадцать девять лет, и он жил…

Гунвальд Ларссон перебил его:

— Можешь это опустить. Мы знаем, где он жил.

— А я не знаю, — возразил Рэнн.

— Дальше, — сказал Меландер.

Рэнн снова откашлялся.

— Он жил на Черховсгатан со своей невестой…

Гунвальд Ларссон снова его перебил:

— Они не были обручены. Я недавно спрашивал у него.

Мартин Бек раздраженно взглянул на Ларссона и кивнул Рэнну, чтобы тот продолжил.

— …Осой Турелль, двадцати четырех лет, служащей туристического бюро. — Он взглянул на Ларссона и добавил: — Они не были женаты. Не знаю, сообщили ей уже или нет.

Меландер вынул трубку изо рта и кивнул:

— Ей сообщили.

Ни один из сидящих за столом не взглянул на фотографию изрешеченного пулями тела Стенстрёма. Они уже видели его один раз, и этого им было вполне достаточно.

— В правой руке он сжимал служебный пистолет. Пистолет был снят с предохранителя, но Стенстрём ни разу из него не выстрелил. В кармане лежал бумажник, в котором было тридцать семь крон, удостоверение, фотография Осы Турелль, письмо от матери и несколько квитанций. Кроме этого, в карманах у него лежали водительские права, записная книжка, шариковая авторучка и связка ключей на колечке. Нам все это пришлют из лаборатории, как только эксперты закончат работу. Можно переходить к следующему?

— Давай, — сказал Кольберг.

— Девушку рядом со Стенстрёмом звали Бритт Даниельссон. Двадцать восемь лет, незамужняя, работала в Саббатсберге. Она была медсестрой.

— Интересно, были ли они вместе, — сказал Гунвальд Ларссон. — У него могли быть кое-какие шашни на стороне.

Рэнн неодобрительно взглянул на него.

— Нужно будет проверить, — заметил Кольберг.

— Она снимала квартиру на Карлбергсвеген, двадцать семь, вместе с еще одной медсестрой из Саббатсберга. По словам ее соседки по квартире — ее зовут Моника Гранхольм, — Бритт Даниельссон в тот вечер возвращалась из больницы. В нее выстрелили только один раз. Пуля попала в висок. Она — единственная в автобусе, которой досталась всего одна пуля. В сумочке у нее обнаружили всякую мелочь, всего тридцать восемь предметов. Надо их перечислять?

— Да на кой черт, — сказал Гунвальд Ларссон.

— Под четвертым номером в списке и на схеме значится Альфонс Шверин — тот, который остался в живых. Он лежал навзничь на полу, между сиденьями в задней части автобуса. Уже известно, какие он получил ранения: пуля в живот и еще одна в область сердца. Также уже известно, что он одинокий. Домашний адрес: Норра Сташунсгатан, сто семнадцать. Ему сорок три года, и работает он в дорожной конторе. Кстати, как он?

— По-прежнему лежит без сознания. Врачи говорят, что шансы на то, что он придет в сознание, минимальные. Но даже в этом случае неизвестно, сможет ли он говорить и вспомнит ли что-нибудь.

— Разве ранение может мешать говорить? — удивился Гунвальд Ларссон.

— Шок, — объяснил Мартин Бек. Он встал со стула и потянулся. Потом закурил сигарету и встал перед схемой. — Ну а тот, в углу, — сказал он, — пятый номер?

Он показал на правый задний угол автобуса. Рэнн заглянул в свои записи.

— В него попало восемь пуль. В грудь и живот. Это араб, его зовут Мохаммед Бусси. Гражданин Алжира, тридцать шесть лет, родственников в Швеции нет. Жил в пансионате на Норра Сташунсгатан. Наверное, ехал с работы в «Зиг-Заге», ресторане на Васагатан. Пока что сказать о нем больше нечего.

— Араб, — сказал Гунвальд Ларссон. — Кажется, это у них имеют привычку по любому поводу поднимать стрельбу?

— Твоя осведомленность в политике просто поражает, — съязвил Кольберг. — Тебе нужно попросить, чтобы тебя перевели в ОБ.

— Она называется Государственная полиция безопасности, — пояснил Ларссон.

Рэнн встал, порылся в кипе фотографий, вытащил оттуда несколько снимков и разложил их отдельно, один возле другого.

— Этого парня мы не смогли идентифицировать, — сказал он. — Номер шесть. Он сидел на крайнем сиденье возле средней двери. В него попало шесть пуль. В карманах у него были спички, пачка сигарет, автобусный билет и одна тысяча восемьсот двадцать три кроны в разных купюрах. Это все о нем.

— Много денег, — задумчиво заметил Меландер.

Склонившись над столом, они рассматривали фотографии неизвестного. Тот сполз с сиденья и полулежал на спинке, рука у него свисала, а левая нога была вытянута в проходе. Спереди его плащ был в крови. Лица у него не было.

— Ах ты черт, — чертыхнулся Гунвальд Ларссон. — Кто же это может быть? Да его родная мать не узнает!

Мартин Бек продолжил изучать схему, висевшую на стене. Он поднял руку к лицу и сказал:

— Я думаю, не было ли их двое?

Все уставились на него.

— Кого было двое? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Тех, кто стрелял. Обратите внимание, как спокойно все сидят на своих местах. Кроме того, который остался жив, но ведь упасть на пол он мог уже позднее.

— Сразу два сумасшедших? — недоверчиво спросил Гунвальд Ларссон.

Кольберг поднялся и подошел к Мартину Беку.

— Ты хочешь сказать, что если бы стрелял один, то кто-нибудь успел бы среагировать? Да, возможно. Но ведь он их словно косой скосил. Все произошло очень быстро, и надо еще учесть, что их застигли врасплох…

— Может, пойдем дальше по списку? Так или иначе, мы скоро узнаем, сколько было орудий убийства, одно или два.

— Да, конечно, — согласился Мартин Бек. — Продолжай, Эйнар.

— Под седьмым номером значится Йон Челльстрём. Слесарь. Он сидел рядом с тем, которого не смогли идентифицировать. Пятьдесят два года, женат, жил на Карлбергсвеген, восемьдесят девять. По словам его жены, он возвращался из мастерской на Сибиллегатан, где работал сверхурочно. Вел размеренный образ жизни, ничего необычного.

— Если не считать того, что кто-то, когда он возвращался домой, нашпиговал ему живот свинцом, — заметил Гунвальд Ларссон.

— У окна возле средней двери сидел номер восьмой, Эста Ассарссон. Сорока двух лет. У него снесено полголовы. Жил на Тегнергатан, сорок, где также находится офис торговой фирмы, которой он руководил совместно со своим братом. Его жена не знает, почему он ехал в том автобусе. Сказала, что в это время муж должен был находиться на каком-то собрании какого-то общества на Нарвавеген.

— Ага, — сказал Гунвальд Ларссон, — решил сходить налево.

— Да, кое-что указывает на это. В портфеле у него была бутылка виски. «Джонни Уокер. Блэк лэйбл».

— Ничего себе, — воскликнул склонный к эпикурейству Кольберг.

— Кроме того, он запасся презервативами, — добавил Рэнн. — Во внутреннем кармане у него их было семь штук. В карманах также обнаружили чековую книжку и более восьмисот крон наличными.

— Почему именно семь? — задумался Гунвальд Ларссон.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Эк.

— Хаммар просит, чтобы через четверть часа все явились к нему в кабинет. На совещание. То есть без четверти одиннадцать.

Он исчез.

— О’кей, пошли дальше, — сказал Мартин Бек. — На ком мы остановились?

— На том, у которого было семь презервативов, — напомнил Ларссон.

— Еще что-нибудь можешь о нем сказать? — спросил Мартин Бек.

Рэнн заглянул в свой исписанный листок.

— Да вроде бы нет.

— Тогда давай дальше, — сказал Мартин Бек, садясь за письменный стол Гунвальда Ларссона.

— За два ряда до Ассарссона сидела фру Хильдур Юханссон, номер девятый. Шестидесяти восьми лет, вдова, проживала на Норра Сташунсгатан, сто девяносто. Один выстрел в спину, вторая пуля прошла навылет через шею. Женщина возвращалась от своей замужней дочери, проживающей на Вестманнагатан, куда ездила, чтобы понянчить ребенка.

Рэнн сложил список вчетверо и положил его в карман.

— Это все, — сказал он.

Гунвальд Ларссон вздохнул и разложил фотографии на девять аккуратных стопок.

Меландер вынул изо рта трубку, что-то пробормотал и вышел в туалет.

Кольберг, раскачиваясь на стуле, сказал:

— Ну и что же из всего этого следует? Что однажды, в ничем не примечательный вечер в самом обычном автобусе девять самых обыкновенных человек без какой бы то ни было причины были убиты выстрелами из автомата. Не считая того парня, которого не удалось идентифицировать, я не вижу ничего особенного в ком-либо из них.

— Нет, — сказал Мартин Бек. — А Стенстрём? Что он делал в том автобусе?

Ему никто не ответил.

Часом позже этот же вопрос Хаммар задал Мартину Беку.

Хаммар собрал специальную следственную группу, которая с этой минуты должна была заниматься только убийством в автобусе. Группа состояла из семнадцати опытных специалистов уголовной полиции с Хаммаром во главе. В руководство входили также Мартин Бек и Кольберг.

Они обсудили все известные факты, попытались проанализировать ситуацию и обменялись мнениями. Когда совещание закончилось и все, кроме Мартина Бека и Кольберга, вышли из кабинета, Хаммар спросил:

— Что Стенстрём делал в том автобусе?

— Неизвестно, — ответил Мартин Бек.

— Насколько я понял, никто не знает даже того, чем он занимался в последнее время. Может быть, кому-нибудь из вас это известно?

— Понятия не имею, — развел руками и пожал плечами Кольберг. — У него был свой план работы. Думаю, ничего необычного.

— В последнее время у нас было мало работы, — заметил Мартин Бек. — Он часто брал отгулы, потому что раньше ему приходилось много работать сверхурочно, так что тут все в порядке.

Хаммар забарабанил пальцами по столу. Он несколько секунд о чем-то размышлял, потом сказал:

— Кто сообщил его невесте?

— Меландер, — ответил Кольберг.

— Вам нужно как можно скорее поговорить с ней. Вероятнее всего, она должна была знать, зачем он вышел из дому. — Он замолчал и добавил: — Если, конечно… — Он снова умолк.

— Если что? — спросил Мартин Бек.

— Ты хотел сказать, если, конечно, это не связано с той медсестрой из автобуса? — сказал Кольберг.

Хаммар ничего не ответил.

— Или если он не вышел из дому по какому-нибудь другому делу в том же духе, — добавил Кольберг.

Хаммар кивнул.

— Выясните это.

10

Перед зданием Главного полицейского управления на Кунгсхольмсгатан стояли два человека, которые наверняка предпочли бы находиться сейчас в каком-нибудь другом месте. Эти два человека были в форменных фуражках, кожаных куртках с блестящими пуговицами, в портупеях, с пистолетами и резиновыми дубинками на поясе. Звали их Кристианссон и Квант.

Элегантно одетая пожилая дама подошла к ним и спросила:

— Извините, вы не скажете, как пройти на Йернегатан?

— Не знаю, — ответил Квант. — Спросите у полицейского. Вон он стоит.

Дама с удивлением уставилась на него.

— Мы тут не совсем на своей территории, — попытался смягчить впечатление Кристианссон.

Женщина продолжала смотреть им вслед, когда они поднимались по ступенькам к входной двери.

— Как ты думаешь, что им нужно от нас? — испуганно спросил Кристианссон.

— Разумеется, они хотят, чтобы мы дали показания, — ответил Квант. — Ведь это мы сделали то открытие.

— Это правда, — согласился Кристианссон. — В самом деле так оно и было, но…

— Никаких «но». Заходи в лифт.

На втором этаже они встретили Кольберга. У него был угрюмый вид, и он рассеянно кивнул им. Потом открыл одну из дверей и сказал:

— Гунвальд, пришли те два типа из Сольны.

— Скажи им, чтобы подождали, — донесся голос из кабинета.

— Подождите, — велел им Кольберг и ушел.

Спустя десять минут ожидания Квант пошевелился и сказал:

— Черт возьми, что они себе позволяют?! Ведь у нас сегодня выходной. Я обещал Сив побыть с детьми, потому что ей нужно сходить к доктору.

— Да, ты уже говорил, — буркнул Кристианссон, который прямо на глазах падал духом.

— Она говорит, что у нее какое-то странное ощущение в…

— Да, это ты тоже уже говорил.

— Она снова обидится, — сказал Квант. — С ней трудно сладить. Она начинает ужасно выглядеть. У твоей Керстин тоже задница так раздалась?

Кристианссон не ответил. Керстин была его женой, и он не любил говорить о ней. Квант не проявлял понимания в этом вопросе.

Через пять минут Гунвальд Ларссон распахнул дверь и коротко бросил:

— Заходите.

Они вошли и сели. Гунвальд Ларссон критически оглядел полицейских и сказал:

— Можете сесть.

— Мы ведь уже сидим… — тупо произнес Кристианссон.

Квант остановил его нетерпеливым жестом. Он уже понял, что их ожидают неприятности.

Гунвальд Ларссон минуту стоял молча. Наконец он занял место за письменным столом, тяжело вздохнул и спросил:

— Вы давно служите в полиции?

— Восемь лет, — ответил Квант.

Гунвальд Ларссон взял лист бумаги и принялся его изучать.

— Вы умеете читать? — поинтересовался он.

— Конечно, — ответил Кристианссон, прежде чем Квант успел его одернуть.

— В таком случае прочтите это. — Гунвальд Ларссон пододвинул лист бумаги в их сторону. — Вы понимаете, что здесь написано? Или я должен вам объяснить?

Кристианссон покачал головой.

— Все же я поясню, — сказал Гунвальд Ларссон. — Это предварительный рапорт о результатах осмотра места преступления. Там сказано, что-де личности, у которых сорок шестой размер обуви, оставили в том чертовом автобусе около ста отпечатков подошв — как наверху, так и внизу. Кто, по-вашему, были эти личности?

Ответа не последовало.

— Для того чтобы вам стало понятнее, добавлю, что минуту назад я беседовал с экспертом из лаборатории, и он сказал, что место преступления выглядело так, словно несколько часов там носился табун лошадей. Эксперт считает абсолютно невероятным, чтобы группа человеческих существ, причем группа, состоящая всего лишь из двух индивидуумов, могла так основательно и за такой короткий промежуток времени уничтожить почти все следы.

Квант уже начинал терять терпение. Он упрямо и зло смотрел на человека, сидевшего за письменным столом.

— Разница лишь в том, что жеребцы и другие животные не бывают вооружены, — спокойно продолжил Гунвальд Ларссон. — Тем не менее в автобусе кто-то стрелял из «вальтера» калибра 7,65. Точнее говоря, стрелял с передней лестницы вверх. Пуля срикошетила от крыши и застряла в одном из кожаных сидений первого этажа. Как вы думаете, кто бы это мог стрелять?

— Мы, — сказал Кристианссон. — Вернее, я.

— Вы? В самом деле? И в кого же вы стреляли?

Кристианссон с растерянным видом почесал затылок.

— Ни в кого, — ответил он.

— Это был предупредительный выстрел, — объяснил Квант.

— И для кого же?

— Мы думали, что убийца, возможно, еще в автобусе и прячется наверху, — сказал Кристианссон.

— Ну и как, он был там?

— Нет, — ответил Квант.

— А откуда вам это известно? Что вы сделали после этой канонады?

— Поднялись наверх и посмотрели, — объяснил Кристианссон.

— Там никого не было, — дополнил Квант.

С полминуты Гунвальд Ларссон испытующе смотрел на них, потом грохнул кулаком по столу и закричал:

— Оба поднялись наверх! Черт бы вас побрал! Какая безнадежная тупость!

— Мы поднялись с противоположных сторон, — попытался оправдаться Квант. — Я сзади, а Калле по передней лестнице.

— Так, чтобы тот, кто был наверху, не смог убежать, — поддержал его Кристианссон.

— Да ведь там никого не было, черт возьми! Вы добились только одного: напрочь уничтожили в автобусе все следы! Я уже не говорю о том, что вы наделали снаружи. И зачем вы толкались возле трупов? Чтобы натоптать там еще больше грязи?

— Чтобы проверить, нет ли там живых, — пояснил Кристианссон, побледнев, и при этом громко сглотнул.

— Только не вздумай снова блевать, Калле, — обеспокоенным голосом предупредил его Квант.

Дверь открылась, и вошел Мартин Бек. Кристианссон сразу же поднялся, а через несколько секунд его примеру последовал Квант. Мартин Бек кивнул им и вопросительно взглянул на Гунвальда Ларссона.

— Это ты так кричишь? Думаю, вряд ли стоит ругать этих парней, ругань теперь не поможет.

— Поможет, — ответил Гунвальд Ларссон. — Это конструктивная ругань.

— Конструктивная?

— Конечно, потому что эти двое идиотов… — Он осекся и попытался подобрать другое выражение. — Эти двое наших коллег являются нашими единственными свидетелями. Слышали, что я сказал! Во сколько вы прибыли на место преступления?

— В тринадцать минут двенадцатого, — ответил Квант. — Я засек время по часам.

— А я сидел здесь, — сказал Гунвальд Ларссон, — на этом самом месте. Мне сообщили в восемнадцать минут двенадцатого. Пусть возня с рацией заняла у вас полминуты, а центральному пульту связи понадобилось еще пятнадцать секунд, чтобы позвонить мне. Остается больше четырех минут. Что вы делали все это время?

— Ну… — проговорил Квант.

— Да, вы метались, как очумелые крысы. Растаптывали кровь и мозговое вещество, передвигали трупы и нисколько не спешили сообщать о случившемся.

— Я не вижу в твоих словах ничего конструктивного… — начал было Мартин Бек, но Гунвальд Ларссон сразу оборвал его.

— Погоди, это не все. Хотя те четыре минуты эти болваны потратили на то, чтобы уничтожить все следы на месте преступления, нужно признать, что прибыли они туда действительно в тринадцать минут двенадцатого. Однако прибыли не по собственной инициативе, а потому, что им сообщил о происшествии мужчина, первым увидевший автобус. Так все было?

— Да, — ответил Квант.

— Это был мужчина с собакой, — добавил Кристианссон.

— Вот именно! Им сообщил о происшествии мужчина, фамилии которого они не знают, потому что не позаботились о том, чтобы спросить, как его зовут, и наверняка мы не смогли бы установить его личность. К счастью, этот человек оказался настолько любезен, что сам явился к нам. В котором часу вы увидели человека с собакой?

— Ну… — начал Квант.

— Примерно за две минуты до того, как подъехали к автобусу, — ответил Кристианссон, уставившись на свои ботинки.

— Вот именно! Потому что, по его словам, вы по меньшей мере минуту сидели в машине и тратили время на бесполезную болтовню. О собаках и еще о чем-то. Я прав?

— Да, — буркнул Кристианссон.

— Когда вам сообщили о происшествии, было приблизительно десять-одиннадцать минут двенадцатого. На каком расстоянии от автобуса остановил вас тот человек?

— Приблизительно за триста метров, — ответил Квант.

— Верно, — подтвердил Гунвальд Ларссон. — А поскольку тому человеку семьдесят лет и он тащил за собой больную таксу…

— Больную? — удивился Квант.

— Вот именно, — подтвердил Гунвальд Ларссон. — У того пса поврежден позвоночник и задние лапы почти не двигаются.

— Я наконец начинаю понимать твою мысль, — сказал Мартин Бек.

— Так вот. Сегодня я попросил того старика снова пробежать там. Вместе с псом. Он проделал это трижды, пока пес совсем не выбился из сил.

— Это издевательство над животным, — возмущенно сказал Квант.

Мартин Бек с изумлением и любопытством взглянул на него.

— Во всех случаях старик с собакой никак не смог пробежать это расстояние быстрее, чем за три минуты. Значит, он должен был заметить остановившийся автобус самое позднее в семь минут двенадцатого, а нам почти точно известно, что бойня произошла тремя-четырьмя минутами раньше.

— Откуда это известно? — одновременно спросили Квант и Кристианссон.

— Это вас не касается, — отрезал Гунвальд Ларссон.

— Часы помощника комиссара Стенстрёма, — объяснил Мартин Бек. — Одна из пуль пробила ему грудную клетку и застряла в запястье. Она разбила корпус часов «Омега», которые были у него на руке. Экспертиза установила, что часы остановились именно в тот момент. В три минуты тридцать семь секунд двенадцатого.

Гунвальд Ларссон неодобрительно посмотрел на Мартина Бека.

— Мы знаем, что помощник комиссара Стенстрём был очень аккуратным человеком, — продолжил Мартин Бек с грустью. — А в том, что касалось времени, он, по выражению часовщиков, был просто одержимым. Это значит, что его часы показывали совершенно точное время. Продолжай, Гунвальд.

— Тот человек с собакой шел по Норрбакагатан от Карлбергсвеген. Автобус проехал мимо него в начале улицы. Чтобы дотащиться до конца Норрбакагатан, старику понадобилось около пяти минут. Автобусу для преодоления этого же отрезка потребовалось приблизительно сорок пять секунд. На улице человек никого не встретил. Дойдя до угла, он увидел на противоположной стороне улицы автобус.

— Ну и что из этого? — поинтересовался Квант.

— Молчать, — отрезал Гунвальд Ларссон.

Квант сделал резкое движение и открыл было рот, но посмотрел на Мартина Бека и удержался от комментария.

— Он не обратил внимания на то, что окна автобуса разбиты. Кстати говоря, эти два гения, когда все же доковыляли туда, тоже этого не заметили. Зато он сразу увидел, что передняя дверь открыта. Он подумал, что произошла авария, и решил позвать на помощь. При этом он совершенно справедливо рассчитал, что быстрее дойдет до конечной остановки, чем взберется по подъему до Норрбакагатан, и поэтому пошел по Норра Сташунсгатан, в юго-западном направлении.

— Почему туда? — спросил Мартин Бек.

— Он полагал, что на конечной остановке застанет еще один автобус. Однако его там не оказалось. Вместо автобуса он, к сожалению, наткнулся на полицейский автомобиль.

Гунвальд Ларссон окинул Кванта и Кристианссона уничтожающим взглядом своих ярко-голубых глаз.

— Это была патрульная машина из Сольны, выехавшая за пределы своей территории на расстояние брошенного камня. Ну, сколько времени вы стояли с заведенным мотором, переехав передними колесами границу города?

— Три минуты, — ответил Квант.

— Скорее четыре или даже пять, — поправил его Кристианссон.

Квант смерил его недобрым взглядом.

— И видели каких-нибудь прохожих?

— Нет, — сказал Кристианссон, — никого, кроме того мужчины с собакой.

— Это доказывает, что убийца не мог удалиться ни на юго-запад, по Норра Сташунсгатан, ни на юг, по Норрбакагатан. Если предположить, что он не скрылся на территории товарной станции, то остается только одна возможность — Норра Сташунсгатан в противоположном направлении.

— А как… откуда вы знаете, что он не спрятался на товарной станции? — спросил Кристианссон.

— Это единственное место, где вы не затоптали следов и где можно было что-то увидеть. Вы забыли перелезть через ограду и там тоже все затоптать.

— О’кей, Гунвальд, ты победил, — сказал Мартин Бек. — Браво. Правда, тебе, как всегда, понадобилось ужасно много времени, чтобы все изложить.

Услышав эту реплику, Квант и Кристианссон немного осмелели и с облегчением переглянулись. Однако Гунвальд Ларссон сразу же сказал:

— Если бы в ваших тупых башках была хоть капля здравого смысла, вы сели бы в машину, погнались за убийцей и задержали его.

— Или он уложил бы и нас тоже, — мрачно заметил Кристианссон.

— Когда я возьму убийцу, вызову вас сюда, — зло молвил Гунвальд Ларссон.

Квант взглянул на настенные часы и спросил:

— Мы уже можем идти? Моя жена…

— Да, — оборвал Гунвальд Ларссон. — Убирайтесь к чертям. — Избегая осуждающего взгляда Мартина Бека, он спросил: — Почему они не способны думать?

— Большинству людей требуется гораздо больше времени, чтобы все обдумать и сделать логические выводы, — спокойно ответил Мартин Бек. — К детективам это, естественно, не относится.

11

— Теперь надо все обдумать, — энергично заявил Гунвальд Ларссон и захлопнул за собой дверь. — Совещание у Хаммара ровно в три. Через десять минут.

Мартин Бек, сидевший с прижатой к уху телефонной трубкой, раздраженно взглянул на него, а Кольберг угрюмо проворчал:

— Ничего себе! Сам думай на голодный желудок — увидишь, насколько это приятно.

Невозможность вовремя поесть была одним из того немногого, что могло испортить Кольбергу настроение. А так как сегодня он уже целых три раза подряд не поел вовремя, то был основательно зол. Кроме того, глядя на довольное лицо Гунвальда Ларссона, он подозревал, что тот за время своего отсутствия в кабинете успел что-то перекусить, и эта мысль окончательно добивала его.

— Где ты был? — подозрительно поинтересовался он.

Гунвальд Ларссон не ответил. Кольберг наблюдал, как тот усаживается за письменный стол.

Мартин Бек положил трубку.

— Ты чего сердишься? — спросил он. Потом встал, собрал свои записи и подошел к Кольбергу. — Звонили из лаборатории, — сказал Мартин Бек. — Они насчитали там шестьдесят восемь отстрелянных гильз.

— Какого калибра? — спросил Кольберг.

— Того, который мы и предполагали. Девятимиллиметровых. Все говорит за то, что шестьдесят семь выстрелов было сделано из одного оружия.

— А шестьдесят восьмой?

— Из «вальтера» калибра 7,65.

— Выстрел Кристианссона в крышу, — констатировал Кольберг.

— Точно.

— Следовательно, выходит, что, судя по всему, стрелял только один сумасшедший, — сказал Гунвальд Ларссон.

— Точно, — подтвердил Мартин Бек.

Он подошел к схеме и в том месте, где была изображена задняя, самая широкая дверь, нарисовал кружок.

— Да, — сказал Кольберг. — Он должен был стоять здесь.

— Это объясняет, почему…

— Что? — спросил Гунвальд Ларссон.

Мартин Бек не ответил.

— Что ты хотел сказать? — спросил Кольберг. — Что это объясняет?

— Почему Стенстрём не успел выстрелить, — ответил Мартин Бек.

Они удивленно посмотрели на него.

— А-а… — протянул Гунвальд Ларссон.

— Да-да, вы правы, — задумчиво проговорил Мартин Бек, потирая двумя пальцами переносицу.

Хаммар толкнул дверь кабинета и влетел внутрь, сопровождаемый Эком и представителем прокуратуры.

— Восстановим ситуацию, — энергично заявил он. — Отключите телефоны. Вы готовы?

Мартин Бек грустно посмотрел на него. Точно так же обычно врывался Стенстрём — неожиданно и без стука. Почти всегда. Это страшно раздражало.

— Что там у тебя? — спросил Гунвальд Ларссон. — Вечерние газеты?

— Да, — ответил Хаммар. — Очень ободряющие.

Он разложил газеты и неприязненно уставился на них. Заголовки были крупные, однако сами тексты — довольно короткие.

— Цитирую, — начал Хаммар. — «Это — преступление века», — утверждает опытный специалист по раскрытию убийств Гунвальд Ларссон из стокгольмской уголовной полиции и добавляет: «Это самое ужасное зрелище из тех, которые мне когда-либо приходилось видеть в своей жизни!!» Два восклицательных знака!

Гунвальд Ларссон откинулся на спинку стула и недовольно свел брови.

— Ты оказался в хорошей компании, — продолжил Хаммар. — Министр юстиции тоже высказался: «Нужно остановить эту волну беззакония и преступности. Полиция мобилизовала все свои ресурсы с тем, чтобы немедленно поймать убийцу». — Он оглядел присутствующих и сказал: — Вот это и есть все ресурсы.

Мартин Бек потер нос.

— «Уже сейчас сотня наиболее способных специалистов криминальной полиции со всей страны принимает непосредственное участие в расследовании, — продолжил Хаммар, показав на одну из газет. — Такого размаха еще не знала история криминалистики страны».

Кольберг шумно вздохнул и схватился за голову.

— Политики, — буркнул себе под нос Хаммар. Он швырнул газеты на стол и спросил: — Где Меландер?

— Разговаривает с психологами, — ответил Кольберг.

— А Рэнн?

— В больнице.

— Есть оттуда какие-нибудь новости?

Мартин Бек покачал головой и ответил:

— Его еще оперируют.

— Итак, приступаем к реконструкции ситуации, — сказал Хаммар.

Кольберг порылся в своих бумагах и начал:

— Автобус выехал с Белльмансру приблизительно в десять часов.

— Приблизительно?

— Весь график движения городского транспорта был нарушен из-за заварухи на Страндвеген. Автобусы либо простаивали в пробках, либо их не пропускала полиция, и опоздания были такими большими, что водители получили указание не следовать графику и, добравшись до конечной остановки, сразу возвращаться.

— По радио?

— Да. Указания для водителей сорок седьмого маршрута передали на FM-волнах сразу после девяти часов.

— Продолжай.

— Мы рассчитываем на то, что наверняка найдутся пассажиры, которые проехали какой-нибудь отрезок пути именно этим автобусом. Однако пока нам не удалось установить ни одного контакта с такими свидетелями.

— Они объявятся, — успокоил Хаммар. Он указал на газеты и добавил: — После всего этого.

— Часы Стенстрёма остановились в двадцать три часа три минуты и тридцать семь секунд, — монотонно продолжил Кольберг. — Есть основания полагать, что это точное время, когда раздались выстрелы.

— Первый или последний? — спросил Хаммар.

— Первый, — сказал Мартин Бек.

Он повернулся к висящей на стене схеме салона автобуса и указал пальцем на кружок, который нарисовал минуту назад.

— Мы считаем, что тот, кто стрелял, стоял именно здесь, на площадке у двери.

— Почему сделано такое предположение?

— Исходя из направления полета пуль и положения стреляных гильз относительно тел.

— Понятно. Продолжайте.

— Мы также считаем, что убийца дал три очереди. Сначала — вперед, слева направо, поразив нескольких человек, сидевших в передней части салона, тех, которые на схеме обозначены номерами один, два, три, восемь и девять. Номер один — это водитель, номер два — Стенстрём.

— А потом?

— Потом он обернулся, скорее всего, направо и сделал следующую очередь в тех, кто сидел сзади. Причем опять-таки стрелял слева направо. При этом он застрелил номера пять, шесть, семь и ранил номер четыре, то есть Шверина. Шверин лежал навзничь в проходе сзади. Мы объясняем это тем, что он сидел на продольном сиденье автобуса, слева от выхода, и успел встать. Поэтому его зацепил последний выстрел.

— А третья очередь?

— Она была сделана снова вперед, — сказал Мартин Бек. — На этот раз — справа налево.

— Оружием был автомат?

— Да, — ответил Кольберг. — Вероятнее всего. Если это был армейский автомат…

— Минутку, — перебил его Хаммар. — Сколько времени могло понадобиться на все это? На то, чтобы сделать очередь вперед, повернуться, дать очередь назад, снова выстрелить вперед и сменить магазин?

— Поскольку нам еще неизвестно, какого рода оружием он воспользовался… — начал Кольберг, однако Гунвальд Ларссон прервал его:

— Приблизительно десять секунд.

— А как он выбрался из автобуса? — спросил Хаммар.

Мартин Бек обратился к Эку:

— Давай, это по твоей части.

Эк пригладил седые волосы, откашлялся и начал:

— Передняя входная дверь была открыта. Вероятнее всего, именно этим путем убийца и покинул автобус. Чтобы ее открыть, он должен был пройти по центральному проходу к кабине водителя, протянуть руку над или рядом с трупом и повернуть рычаг.

Эк снял очки, протер платком стекла и подошел к стене.

— Я попросил сделать увеличенные копии двух рисунков, которые используются при инструктаже водителей, — сказал он — Вот они. На одном рисунке изображен общий вид кабины, на другом — рычаг автомата, открывающего двери. На первом рисунке номер пятнадцать — это кнопка, отключающая ток от двери, а рычаг автомата, открывающего дверь, обозначен номером восемнадцать. Рычаг находится слева от руля, чуть наискосок, у бокового окна. Рычаг, как это видно на втором рисунке, может находиться в пяти разных положениях.

— Из этого рисунка ни черта не видно, — заметил Гунвальд Ларссон.

— В горизонтальном положении, или в позиции номер один, — невозмутимо продолжал Эк, — все двери закрыты. Во второй позиции, когда рычаг перемещен вверх, открывается передняя дверь, а в позиции три, когда рычаг передвинут еще выше, — и первая, и вторая двери. Рычаг можно также передвинуть вниз — позиции четыре и пять. В четвертой позиции открывается передняя дверь, в пятой — снова обе двери.

— Подытожим, — предложил Хаммар.

— Итак, — сказал Эк, — тот, кто стрелял и кто находился предположительно возле задней двери, должен был пройти по центральному проходу к кабине водителя. Потом ему надо было наклониться над водителем, навалившимся на руль, и передвинуть рычаг в положение четыре. Таким образом он открыл бы переднюю дверь, то есть ту самую, которая оставалась открытой, когда прибыл первый патрульный автомобиль.

Мартин Бек сразу уцепился за нить.

— Действительно, — сказал он. — Есть признаки, указывающие на то, что последние выстрелы были сделаны тогда, когда стрелявший двигался по проходу в переднюю часть автобуса. Очередь сделана справа налево. Одним из этих выстрелов, по-видимому, был убит Стенстрём.

— Техника ближнего боя, — вставил Гунвальд Ларссон. — Круговая.

— Гунвальд минуту назад сделал очень меткое замечание, — сухо заявил Хаммар. — Он сказал, что ничего не понимает. Это указывает на то, что преступник был знаком с устройством автобуса и разбирался в его приспособлениях.

— Как минимум он умел обращаться с рычагом, открывающим двери, — педантично уточнил Эк.

В кабинете наступила тишина. Хаммар наморщил лоб. Наконец он сказал:

— Значит, вы считаете, что кто-то вдруг встал посреди автобуса, перестрелял всех, кто в нем находился, и потом спокойно ушел? И никто не успел среагировать? И водитель ничего не заметил в зеркало?

— Нет, — ответил Кольберг. — Не совсем так.

— А как же?

— Кто-то со снятым предохранителем и готовым к стрельбе автоматом спустился по задней лестнице со второго этажа автобуса, — сказал Мартин Бек.

— Тот, кто какое-то время сидел наверху один, — добавил Кольберг. — Тот, у кого было время, чтобы выбрать самый подходящий момент.

— Водитель может знать, есть ли кто-нибудь на верхней площадке? — спросил Хаммар.

Все выжидающе посмотрели на Эка, который снова откашлялся и сказал:

— В лестницу встроен фотоэлемент. Он связан со счетчиком на приборной доске. Каждый раз, когда кто-нибудь, купив билет у водителя, поднимается на второй этаж, счетчик прибавляет единицу. Водитель все время контролирует, сколько пассажиров находится наверху.

— А когда обнаружили автобус, счетчик показывал ноль?

— Да.

Хаммар несколько секунд стоял молча. Потом сказал:

— Нет. Здесь что-то не так.

— Где именно? — поинтересовался Мартин Бек.

— В реконструкции.

— Почему? — спросил Кольберг.

— Все слишком хорошо продумано. Сумасшедший, совершающий массовое убийство, не действует по такому тщательно разработанному плану.

— Ничего подобного, — заявил Гунвальд Ларссон. — Тот псих, который прошлым летом в Америке расстрелял с вышки больше тридцати человек, все дьявольски тщательно продумал. Он даже еду с собой взял.

— Да, — согласился Хаммар. — Однако одного он все-таки не предусмотрел.

— И чего же?

На этот вопрос ответил Мартин Бек:

— Того, как оттуда выбраться.

12

Семью часами позже, в десять вечера, Мартин Бек и Кольберг все еще находились в управлении полиции на Кунгсхольмсгатан.

Уже было темно, дождь прекратился.

Кроме этого, ничего достойного внимания не произошло. На официальном языке это называлось «ход расследования без изменений».

Раненый в Каролинской больнице по-прежнему находился в предсмертном состоянии.

В течение дня явилось двадцать свидетелей, готовых дать показания. Девятнадцать из них, как оказалось, ехали другими автобусами.

Единственным оставшимся свидетелем была восемнадцатилетняя девушка, которая села на Нюбруплан и проехала две остановки до Сергельсторг, где пересела в метро. Она сказала, что вместе с ней вышло несколько пассажиров, и это выглядело правдоподобно. Ей удалось опознать водителя, но это было все.

Кольберг непрерывно кружил по кабинету и не спускал глаз с двери, словно ожидал, что кто-то дернет ее и ввалится в кабинет.

Мартин Бек стоял перед висевшей на стене схемой. Заложив руки за спину, он покачивался с носков на пятки. Эта раздражающая привычка появилась у него много лет назад, когда он еще служил простым патрульным, и до сих пор ему никак не удавалось от нее избавиться.

Их пиджаки висели на спинках стульев. Рукава рубашек были подвернуты. Галстук Кольберга лежал на столе, а сам он потел, хотя в кабинете было совсем не жарко. Мартин Бек зашелся в долгом приступе кашля, потом, в задумчивости сжав пальцами подбородок, продолжил изучать схему.

Кольберг на секунду остановился, критически оглядел его и констатировал:

— Сил нет слушать твой кашель.

— Ты с каждым днем все больше становишься похож на Ингу.

В этот момент вошел Хаммар.

— Где Ларссон и Меландер?

— Ушли домой.

— А Рэнн?

— В больнице.

— Ах да. Есть какие-нибудь новости оттуда?

Кольберг покачал головой.

— Завтра получите пополнение.

— Пополнение?

— Для усиления. Из провинции.

Хаммар сделал маленькую паузу и многозначительно добавил:

— Посчитали, что это необходимо.

Мартин Бек долго и старательно вытирал нос.

— Кто это? — поинтересовался Кольберг. — Впрочем, может, лучше спросить, сколько их?

— Завтра из Мальмё прибудет некий Монссон. Вы его знаете?

— Я встречал его, — ответил Мартин Бек без тени энтузиазма в голосе.

— Я тоже, — дополнил Кольберг.

— Также к нам хотят направить Гуннара Альберга из Муталы.

— Парень что надо, — вяло произнес Кольберг.

— О других мне неизвестно, — сказал Хаммар. — Сказали, что еще кто-то приедет из Сундсвалла. Кто именно, не знаю.

— Ладно, — отозвался Мартин Бек.

— Конечно, если раньше вы сами не закончите это дело, — угрюмо заключил Хаммар.

— Гм, — хмыкнул Кольберг.

— Факты, судя по всему, указывают на то, что… — Хаммар осекся и испытующе посмотрел на Мартина Бека. — Что с тобой?

— Простуда.

Хаммар продолжал смотреть на него. Кольберг попытался отвлечь внимание Хаммара и продолжил за него:

— Факты, судя по всему, указывают на то, что вчера вечером кто-то застрелил в автобусе девять человек. И что преступник, действуя в соответствии с известными международными случаями совершения массовых сенсационных убийств, не оставил никаких следов и не был схвачен. Конечно, он мог покончить с собой, но поступил ли он так, нам неизвестно. У нас имеются две существенные зацепки: пули и гильзы, по которым, возможно, удастся выйти на оружие, которым воспользовался убийца, а также раненый в больнице, который, может быть, придет в сознание и скажет, кто стрелял. Он сидел сзади и поэтому не мог не видеть убийцу.

— Так, — сказал Хаммар.

— Это немного, — продолжил Кольберг. — Особенно если этот Шверин умрет или окажется, что он потерял память. У него тяжелое ранение. К тому же нам неизвестен мотив преступления. И нет ни единого стоящего свидетеля.

— Может быть, они еще объявятся, — сказал Хаммар. — А мотивы — это тоже не проблема. Массовые убийства совершают преимущественно психопаты, а мотивы их поведения являются часто элементами их болезненного бреда.

— Наверно, — сказал Кольберг. — Научной стороной дела занимается Меландер. Наверно, он скоро получит выводы.

— Наш самый большой шанс… — сказал Хаммар, взглянув на часы.

— Это внутренний голос интуиции, — закончил за него Кольберг.

— Вот именно. В девяти случаях из десяти именно благодаря ей удается изобличить преступника. Не задерживайтесь допоздна, это ничего не даст. Лучше, чтобы к завтрашнему дню вы хорошо выспались. Спокойной ночи.

Он вышел, и в кабинете стало тихо. Через несколько секунд Кольберг вздохнул и спросил:

— Что с тобой происходит?

Мартин Бек не ответил.

— Стенстрём?

Кольберг сам себе кивнул и философски сказал:

— Подумать только, сколько я ругал этого парня все эти годы. А теперь вдруг его нет, он погиб.

— Этот Монссон, — вдруг спросил Мартин Бек. — Ты помнишь его?

— Это тот, с зубочисткой, — кивнул Кольберг. — Не нравится мне этот массовый забег. Было бы лучше, если бы мы занялись этим делом самостоятельно. Ты, я и Меландер.

— Ну, Альберг тоже пригодился бы.

— Конечно, — согласился Кольберг, — но сколько убийств было у него в Мутале за последние десять лет?

— Одно.

— Вот именно. Кроме того, я не переношу манеры Хаммара провозглашать перед нами избитые банальности и совершенно очевидные истины. «Внутренний голос интуиции», «психопаты», «элементы болезненного бреда». Полный набор.

На некоторое время вновь наступила тишина. Потом Мартин Бек взглянул на Кольберга и спросил:

— Ну?

— Что «ну»?

— Что Стенстрём делал в том автобусе?

— Вот именно, — сказал Кольберг. — Какого черта он делал там? Может, он был с девушкой, сидевшей рядом с ним. С медсестрой.

— Вряд ли он взял бы оружие на свидание с девушкой.

— А может, он сделал это, чтобы произвести впечатление.

— Он был не из таких, — сказал Мартин Бек. — Ты знаешь об этом не хуже меня.

— Однако он часто носил с собой пистолет. Чаще, чем ты. И намного чаще, чем я.

— Да. Когда был на службе.

— Я виделся с ним только на службе, — сухо заявил Кольберг.

— Я тоже. Без сомнения, он был убит одним из первых в том проклятом автобусе. И, несмотря на это, все же успел расстегнуть две пуговицы плаща и вытащить пистолет.

— Это говорит о том, что плащ он расстегнул раньше, — задумчиво произнес Кольберг. — Только непонятно, зачем он это сделал.

— Согласен.

— Как сегодня говорил Хаммар на реконструкции?

— Он говорил примерно следующее, — сказал Мартин Бек. — «Здесь что-то не так: сумасшедший, совершающий массовое убийство, не действует по такому тщательно разработанному плану».

— Ты считаешь, он прав?

— В принципе, да.

— Это означало бы…

— Что тот, кто стрелял, вовсе не был сумасшедшим. Точнее, это убийство не было совершено с целью произвести сенсацию.

Кольберг вытер пот со лба сложенным платком, внимательно осмотрел его и начал:

— Герр Ларссон сказал…

— Гунвальд?

— Да, он. Прежде чем отправиться домой, чтобы освежиться дезодорантом, он, с высоты своей учености, соизволил заметить, что ничего не понимает. Не понимает, например, почему сумасшедший не покончил с собой или не остался на месте преступления и не позволил себя схватить.

— Мне кажется, ты недооцениваешь Гунвальда, — заметил Мартин Бек.

— Ты полагаешь? — Кольберг раздраженно передернул плечами. — Ладно. Все это чушь собачья! У меня нет сомнений, что это массовое убийство. И что стрелявший, конечно же, был сумасшедшим. Сейчас он, наверное, сидит дома перед телевизором и наслаждается тем эффектом, который произвел. В конце концов, с таким же успехом он мог совершить самоубийство. То, что Стенстрём был вооружен, нам ни о чем не говорит, потому что мы не знаем его привычек. Предположительно он был вместе с той медсестрой. Хотя возможно и то, что он ехал в какой-нибудь ресторан или в гости к приятелю. А может, он поссорился со своей девушкой или его отругала мать, а он обиделся и поехал куда попало в первом попавшемся автобусе, потому что идти в кино было уже поздно, а если не в кино, то ему некуда было податься.

— По крайней мере, все это можно проверить, — сказал Мартин Бек.

— Да. Завтра. Однако есть одна вещь, которую мы должны сделать сейчас, до того, как это сделает кто-нибудь другой.

— Осмотреть его письменный стол на Вестберга-алле, — сказал Мартин Бек.

— Твое умение делать выводы достойно изумления, — похвалил Кольберг.

Он сунул галстук в карман и надел пиджак.

Было сухо и туманно, ночной иней, как саван, покрывал деревья, улицы и крыши. Видимость была никудышной, и Кольберг мрачно бормотал себе под нос ругательства, когда машину заносило на поворотах. За всю дорогу до Южного управления полиции они заговорили только один раз.

— Как ты думаешь, преступники, совершающие массовые убийства, имеют, как правило, криминальное прошлое? — поинтересовался Кольберг.

— Очень часто. Но далеко не всегда, — ответил Мартин Бек.

На Вестберга-алле было тихо и пустынно. Они молча прошли через вестибюль и поднялись по лестнице. На втором этаже нажали на соответствующие кнопки на диске цифрового замка и вошли в кабинет Стенстрёма. После минутного колебания Кольберг сел за письменный стол и проверил ящики. Они оказались не заперты.

Кабинет был чистый, приятный и какой-то обезличенный. На письменном столе Стенстрёма не было даже портрета его невесты.

На подставке для авторучек, напротив, лежали две его фотографии. Мартин Бек знал почему. Впервые за много лет Стенстрёму выпал отпуск на Рождество и Новый год. Он собирался на Канарские острова. Даже забронировал себе места в самолете, выполняющем чартерные рейсы. Он сфотографировался для нового паспорта, который должен был получить.

Счастливый человек, подумал Мартин Бек, глядя на фотографии, которые были намного лучше снимков, помещенных на первых полосах вечерних газет.

Стенстрём выглядел значительно моложе своих двадцати девяти лет. У него был открытый, ясный взгляд, зачесанные назад темно-каштановые волосы, которые и здесь, на фотографии, выглядели непослушными.

Вначале многим коллегам он показался наивным и несообразительным, в том числе и Кольбергу, который частенько устраивал ему испытания, чересчур далеко заходя в своем сарказме и высокомерии по отношению к нему.

Однако это было давно. Мартин Бек вспомнил, как однажды, еще в старом управлении полиции на Кристинеберг, он поссорился с Кольбергом. Он тогда спросил его: «Чего ты вечно цепляешься к парню?», а Кольберг ответил: «Чтобы избавить его от самоуверенности и дать ему шанс приобрести настоящую уверенность. Чтобы он смог стать хорошим полицейским. Чтобы он научился стучать в дверь».

Возможно, тогда Кольберг был прав. Во всяком случае, Стенстрём с годами стал способнее. И хотя так и не научился стучать в дверь, он сделался тем не менее хорошим полицейским — добросовестным, трудолюбивым и знающим. Натренированного, спортивного Стенстрёма, с его приятной внешностью и общительным характером, можно было считать настоящим украшением полиции. Его, наверное, можно было изображать в рекламных проспектах, зазывающих на службу в полицию, чего нельзя было сказать о многих других. Например, о Кольберге, грубоватом, толстощеком и тучном. Или о полном стоицизма Меландере, внешний вид которого не противоречил утверждению о том, что самые большие зануды часто бывают лучшими полицейскими. Это также не относилось к красноносому и неказистому Рэнну. Нельзя было этого сказать и о Гунвальде Ларссоне, чей огромный рост и грозный взгляд могли нагнать смертельного страха на любого и который к тому же очень гордился собой.

Это было справедливо и по отношению к самому Мартину Беку, сопящему и шмыгающему носом. Вчера вечером он смотрел на себя в зеркало и видел длинную жердеобразную фигуру с худым лицом, широким лбом, крепкими скулами и недовольными серо-голубыми глазами.

Кроме того, Стенстрём обладал определенными специфическими качествами, часто выручавшими и всех остальных.

Обо всем этом Мартин Бек размышлял, глядя на предметы, которые Кольберг доставал из ящиков письменного стола и аккуратно раскладывал на столешнице.

Разница состояла в том, что сейчас о человеке по имени Оке Стенстрём он думал почти равнодушно. Чувства, овладевшие им было в кабинете на Кунгсхольмсгатан, когда Хаммар провозглашал прописные истины, исчезли. Момент жалости прошел и уже никогда не вернется.

С той минуты, когда Стенстрём положил на полку свою форменную фуражку и продал мундир старому приятелю из полицейской школы, он работал под руководством Мартина Бека. Сначала — в отделе уголовной полиции на Кристинеберг, входившем в состав Главного управления и являвшемся в основном подразделением, предназначенным для помощи перегруженной муниципальной полиции в провинции.

Потом вся полиция стала централизованной, это произошло в 1964–1965 годах, и вскоре они переехали сюда, на Вестберга-алле.

В прошлом Кольберга часто отправляли в командировки с различными заданиями, Меландера перевели по его собственному желанию, а Стенстрём оставался в составе отдела неизменно. Мартин Бек знал его почти пять лет, вместе с ним участвовал во многих расследованиях. Многому, что Стенстрём знал о практике полицейской работы, он научился именно за это время. Возмужал, преодолел почти полную нерешительность и робость, ушел из своей комнаты в квартире родителей и поселился вместе с женщиной, с которой, по собственным словам, собирался связать свою жизнь. К тому времени умер его отец, а мать переехала в Вестманланд.

Мартин Бек должен был знать о нем почти все, однако знал, как ни странно, немного.

Конечно, ему были известны наиболее важные события и, в общих чертах, характер Стенстрёма, его достоинства и недостатки, но к этому мало что можно было добавить.

Порядочный парень. Честолюбивый, упрямый, ловкий и сообразительный. Вместе с тем он был немного робкий, чуточку наивный, совершенно лишенный рвения и к тому же неуравновешенный. Но кто без этого?

Может быть, он мучился комплексом неполноценности?

Например, по отношению к Кольбергу, который часто сыпал цитатами и заумными софизмами. Или по отношению к Гунвальду Ларссону, который как-то раз за пятнадцать секунд вышиб ногой дверь и одним ударом лишил сознания больного психопата, вооруженного топором. Стенстрём тогда стоял в двух метрах и размышлял, как поступить. Или по отношению к Меландеру, выражение лица которого всегда оставалось бесстрастным и который никогда не забывал о том, что один раз увидел, услышал или прочел.

А кто в подобной ситуации не страдал бы от комплекса неполноценности?!

Почему он так мало знал о нем? Может быть, потому, что недостаточно внимательно наблюдал? Или потому, что и наблюдать-то было не за чем?

Мартин Бек, растирая кончиками пальцев кожу у корней волос, рассматривал предметы, которые Кольберг раскладывал на столе.

Стенстрём всегда отличался педантичностью. Например, его часы непременно должны были быть отрегулированы с точностью до одной секунды. Об этой же аккуратности свидетельствовал и порядок в его письменном столе.

Бумаги, бумаги и снова бумаги. Копии рапортов, записи, судебные протоколы, инструкции, специальная юридическая литература. Все это было разложено аккуратными стопками.

Наиболее личными среди этих вещей был коробок спичек и нераспечатанная пачка жевательной резинки. Так как Стенстрём не курил и не жевал резинку, эти вещи, очевидно, предназначались для тех, кого он допрашивал или, что наиболее вероятно, для тех, кто приходил к нему просто поболтать.

— Если бы в том автобусе сидел я, то сейчас в моих ящиках рылись бы вы со Стенстрёмом. И работенка была бы потрудней. И наверняка вы сделали бы открытия, бросающие тень на светлую память об усопшем, — тяжело вздохнул Кольберг.

Мартин Бек примерно представлял себе, что творится в ящиках Кольберга, однако воздержался от комментариев.

— А здесь нет ничего, что бросало бы такую тень.

Мартин Бек и на этот раз не ответил. Они молча просматривали бумаги, быстро, но тщательно. Среди них не было ни одной, которую нельзя было бы сразу распознать и оценить по степени важности. Все записи и документы относились к тем расследованиям, в которых принимал участие Стенстрём и о которых им было хорошо известно.

Наконец остался только один — большой серый конверт, запечатанный и довольно толстый.

— Как ты думаешь, что в нем? — спросил Кольберг.

— Раскрой и посмотри.

Кольберг повертел конверт в руках.

— Очень тщательно заклеен. Смотри, сколько клейкой ленты. — Он пожал плечами и разрезал конверт ножом для бумаги, лежавшим на подставке чернильного прибора. — Ага, — сказал Кольберг. — Я не знал, что Стенстрём увлекался фотографией.

Он просмотрел пачку снимков, потом разложил их перед собой.

— Я и не догадывался о его увлечении.

— Это его невеста, — почти беззвучно произнес Мартин Бек.

— Да, конечно, однако я никогда бы не подумал, что у него такой утонченный вкус.

Мартин Бек рассматривал фотографии ввиду служебной необходимости, не без того неприятного чувства, которое испытывал всегда, когда приходилось вторгаться в то, что в большей или меньшей степени касалось личной жизни других людей. Это было непроизвольное, врожденное чувство, и даже после двадцати трех лет службы в полиции он не мог избавиться от него.

Кольберг не мучился подобными сомнениями. И к тому же он был чувственным.

— Она чертовски хороша! — восторженно сказал он, внимательно разглядывая фотографии. — И на руках стоять умеет. Я и представить себе не мог, что она так впечатляюще выглядит.

— Но ведь тебе приходилось ее видеть.

— Одетой. А это совсем другое.

Кольберг был прав, но Мартин Бек предпочитал не развивать эту тему разговора. Вместо этого он сказал:

— Завтра ты снова увидишь ее.

— Да, — погрустнев, согласился Кольберг. — Это будет не слишком приятная встреча. — Он собрал фотографии и сложил их в конверт, потом добавил: — Ну что, поедем домой? Я подброшу тебя.

Они погасили свет и вышли из кабинета. В машине Мартин Бек сказал:

— Кстати, как тебя вызвали вчера вечером на Норра Сташунсгатан? Когда я позвонил, Гюн не знала, где ты, а на месте преступления ты оказался гораздо раньше меня.

— Совсем случайно. Когда мы попрощались, я направился к центру города и на Сканстуллброн наткнулся на радиопатрульную машину с двумя парнями, которые меня узнали. Они как раз получили сообщение по рации и отвезли меня прямо на место. Я оказался там одним из первых.

Они долго ехали в молчании, потом Кольберг задумчиво произнес:

— Как ты думаешь, зачем ему нужны были те фотографии?

— Изучи их повнимательнее, — велел Мартин Бек.

— Да. Конечно. Но все же…

13

В среду утром, перед тем как выйти из дома, Мартин Бек позвонил Кольбергу. Они обменялись тремя фразами:

— Кольберг.

— Привет. Это Мартин. Я выезжаю.

— О’кей.

Когда поезд метро остановился на станции «Шермарбринк», Кольберг уже ожидал на платформе. Оба имели привычку ездить в последнем вагоне и поэтому часто встречались, даже не сговариваясь о встрече.

Они вышли на станции «Медборгарплатсен» и поднялись на Фолькунгагатан. Было десять минут одиннадцатого, и бледное солнце едва пробивалось из-за туч. Из-за ледяного ветра они плотнее запахнули плащи и пошли по Фолькунгагатан в восточном направлении.

За углом, когда они уже повернули на Эстгётагатан, Кольберг спросил:

— Ты не узнавал в больнице, в каком состоянии раненый? Шверин?

— Да, утром я звонил туда. Операция уже закончилась. Он жив, но по-прежнему без сознания, и врачи не могут ничего сказать о результатах до тех пор, пока он не очнется.

— А он очнется?

— Кто его знает, — пожал плечами Мартин Бек. — Будем надеяться.

— Интересно, долго еще газетчики не узнают о нем?

— В Каролинской больнице клятвенно обещали держать это в тайне, — ответил Мартин Бек.

— Это понятно. Но ты ведь знаешь журналистов. Они все вынюхают.

Они остановились у дома номер восемнадцать по Черховсгатан.

На табличке со списком жильцов дома внизу стояла фамилия ТУРЕЛЛЬ, но на дверях квартиры на втором этаже была прикреплена белая прямоугольная карточка с выведенными тушью словами: ОКЕ СТЕНСТРЁМ.

Девушка, открывшая им дверь, была невысокой. Мартин Бек опытным взглядом прикинул ее рост: сто шестьдесят сантиметров.

— Заходите, пожалуйста, — сказала она, закрывая за ними дверь. — Повесьте плащи на вешалку.

Голос у нее был низкий и хрипловатый.

Оса Турелль была одета в узкие черные брюки и ярко-голубой свитер. На ногах были теплые носки из серой шерсти, на несколько размеров больше, чем требовалось, — наверняка это были носки Стенстрёма. У нее было смуглое лицо и темные, коротко подстриженные волосы. Вряд ли это лицо можно было назвать красивым или симпатичным, скорее, забавным и интересным. Девушка была хрупкого телосложения, с узкими плечами, такими же узкими бедрами и маленькой грудью.

Она молча наблюдала, как Мартин Бек и Кольберг клали свои шляпы на полку рядом со старой фуражкой Стенстрёма и вешали плащи. Потом они вслед за ней направились в гостиную.

Комната, выходившая двумя окнами на улицу, выглядела опрятно и уютно. Возле стены стоял большой книжный шкаф с резными столбиками и антресолями. Вся мебель, кроме книжного шкафа и кожаного кресла с высокой спинкой, была относительно новой. Почти весь пол покрывал толстый ярко-красный ковер, а тонкие шерстяные занавеси имели такой же красноватый оттенок.

Комната была неправильной формы, из одного угла короткий коридорчик вел в кухню. Через открытую дверь в коридор была видна вторая комната. Окна кухни и спальни выходили во двор.

Оса Турелль села в кресло и поджала под себя ноги. Она указала им на два стула, и Мартин Бек с Кольбергом тоже сели. Пепельница на низком столике была до краев полна окурков.

— Надеюсь, вы понимаете, — начал Мартин Бек, — что нам это неприятно, мы не хотим быть назойливыми, но… это необходимо. Нам нужно поговорить с вами как можно быстрее.

Оса Турелль ответила не сразу. Она взяла из пепельницы зажженную сигарету и глубоко затянулась. Рука ее дрожала, под глазами видны были темные пятна.

— Да, я понимаю, — наконец сказала она. — Это хорошо, что вы пришли. Я сижу здесь с той самой минуты, когда… когда узнала… сижу и пытаюсь понять… пытаюсь понять, что это правда.

— У вас нет никого, кто мог бы побыть с вами? — спросил Кольберг.

— Нет. Да я и не хочу, чтобы здесь кто-то был, — покачала она головой.

— А ваши родители?

— Мама умерла в прошлом году. А отец двадцать лет назад. — Она снова покачала головой.

Мартин Бек подался вперед и внимательно посмотрел на нее.

— Вы поспали хотя бы немного? — спросил он.

— Не знаю. Те, кто был здесь… вчера, дали мне несколько таблеток. Наверное, я ненадолго уснула. Но это неважно, я выдержу. — Она смяла сигарету в пепельнице и проговорила, не поднимая взгляда: — Мне просто нужно привыкнуть к тому, что его нет в живых. Для этого требуется время.

Ни Мартин Бек, ни Кольберг не знали, что ей ответить. Мартин Бек внезапно почувствовал, что воздух тяжелый и плотный от дыма. В комнате повисла гнетущая тишина. Наконец Кольберг кашлянул и сказал:

— Фрекен Турелль, не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов, касающихся Стенс… Оке?

Оса Турелль медленно подняла взгляд. В ее глазах что-то промелькнуло, и она улыбнулась.

— Надеюсь, вы не хотите, чтобы я обращалась к вам «герр комиссар» или «герр старший помощник комиссара»? — поинтересовалась она. — Тогда тоже обращайтесь ко мне по имени, Оса, потому что я предпочитаю обращаться к вам на «ты». Мы ведь все же некоторым образом хорошо знакомы. — Она лукаво посмотрела на них и добавила: — Через Оке. Мы с ним часто виделись. Мы живем здесь вместе уже много лет.

«Гробовщики Кольберг и Бек, — подумал Мартин Бек. — Смелая мысль. А девушка что надо».

— Мы тоже слышали о тебе, — более простецки сказал Кольберг.

Оса встала и открыла окна. Потом вынесла в кухню пепельницу. Улыбка исчезла, ее губы вновь были крепко сжаты. Она вернулась с чистой пепельницей и села.

— Пожалуйста, расскажите мне, как это случилось. Что произошло? Вчера я мало что поняла, а читать газеты мне не хочется.

Мартин Бек закурил «Флориду».

— О’кей, — сказал он.

Все время, пока он рассказывал, она сидела не шевелясь и не сводила с него глаз. Он опустил некоторые подробности, однако описал ход событий в той степени достоверности, в которой им удалось его восстановить. Когда он закончил, Оса сказала:

— А куда ехал Оке? Почему он оказался именно в том автобусе?

Кольберг бросил быстрый взгляд на Мартина Бека и ответил:

— Мы надеялись узнать об этом от тебя.

— Я не имею никакого представления, — покачала головой Оса Турелль.

— А тебе известно, что он делал в течение того дня? — спросил Мартин Бек.

Она с удивлением посмотрела на него.

— А разве вы не знаете? Он целый день работал. А что это была за работа, вам должно быть известно лучше.

Мартин Бек мгновение колебался, потом сказал:

— Последний раз в жизни я видел его в пятницу. Он заскочил на работу перед обедом.

Оса встала и сделала несколько шагов по комнате, потом обратилась к нему:

— Но ведь он работал и в субботу, и в понедельник. Мы вместе вышли из дому в понедельник утром. А ты тоже не видел Оке в понедельник? — Она взглянула на Кольберга, который, пытаясь вспомнить, покачал головой.

— Может, он сказал тебе, что едет на Вестберга-алле, — спросил он, — или на Кунгсхольмсгатан?

— Нет, — после минутного раздумья ответила Оса, — ничего такого он не говорил. У него было какое-то дело в городе. Этим, наверное, все объясняется.

— Ты упоминала, что в субботу он тоже работал? — спросил Мартин Бек.

Она кивнула.

— Да, но не весь день. Утром мы вышли вместе. Я закончила работу в час дня и сразу вернулась домой. Оке приехал вскоре после меня. Ходил за покупками. В воскресенье у него был выходной. Мы весь день провели вместе.

Она снова села в кресло, сплела пальцы рук на подтянутых к груди коленях и закусила губу.

— А он не говорил, чем занимается? — спросил Кольберг.

Она покачала головой.

— Разве он никогда не рассказывал о своей работе? — поинтересовался Мартин Бек.

— Рассказывал. Мы всегда обо всем говорили. Но только не в последнее время. С некоторых пор он перестал мне что-либо рассказывать. Мне даже казалось странным, что он ничего не говорит. Обычно мы с ним обсуждали разные дела, особенно если они были сложными и запутанными. Наверное, он не мог… — Она осеклась и добавила чуть более громким голосом: — А почему вы меня об этом спрашиваете? Вы ведь его начальство. Если вы пытаетесь выяснить, не выдавал ли он полицейских тайн, то могу вас заверить, что он этого не делал. За последние три недели он даже словом о своей работе не обмолвился.

— Дело в том, что ему нечего было рассказывать, — попытался успокоить ее Кольберг. — Последние три недели были необычно скудны на события. Честно говоря, мы сидели без работы.

Оса Турелль изумленно посмотрела на него.

— Как ты можешь это говорить?! У Оке было очень много работы. В последнее время он работал целыми сутками без перерыва!

14

Рэнн посмотрел на часы и зевнул.

Потом перевел взгляд на кровать, в которой лежала забинтованная фигура, а затем стал рассматривать сложную аппаратуру, предназначенную, очевидно, для поддержания жизни потерпевшего, а заодно наблюдал за строгой медсестрой средних лет, которая контролировала эту самую аппаратуру. Она только что заменила пустую бутыль в капельнице. Ее движения были быстрыми и точными, а сноровка свидетельствовала о большом опыте.

Рэнн вздохнул и снова зевнул, прикрыв рот ладонью.

Медсестра сразу же заметила это и бросила на него короткий недовольный взгляд.

Рэнн уже не один час сидел в этой антисептической палате с голыми белыми стенами и холодным освещением, а до этого долго ходил взад-вперед по коридору перед дверью операционной.

Большую часть времени ему приходилось проводить в обществе субъекта по фамилии Улльхольм, которого раньше никогда не встречал, несмотря на то что тот оказался одетым в штатское старшим помощником комиссара.

Рэнн не относился к способным работникам и не выказывал рвения к самосовершенствованию. Он был доволен собой и своей жизнью, считал, что в основном все идет так, как и положено. Тем не менее в силу этих черт своего характера он был полезным, если не сказать образцовым полицейским. Ко всем делам он относился добросовестно и просто, без всякого желания наживать себе трудности и проблемы, которых по большому счету и не было.

К людям в их большинстве он относился доброжелательно, и большинство относилось к нему так же.

Однако даже при его простодушии и простоте восприятия жизни Улльхольм показался Рэнну невероятно занудным и тупым.

Улльхольм был недоволен всем, начиная от зарплаты, которая, конечно же, была слишком маленькой, и кончая начальником полиции, не умевшим управлять твердой рукой. Его одинаково возмущало и то, что детей в школе не учат послушанию, и то, что в полиции слишком слабая дисциплина. С особенной ненавистью он относился к трем категориям людей, которые самому Рэнну никогда не причиняли никаких хлопот и не заставляли напряженно работать головой: к иностранцам, молодежи и социалистам. Улльхольма, например, возмущало то, что рядовым полицейским разрешено отпускать бороды.

— Ну, усы, еще куда ни шло, — говорил он. — Да и то сомнительно. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

По мнению Улльхольма, начиная с тридцатых годов в обществе не было настоящего порядка. Большой рост преступности и ужесточение нравов он объяснял тем, что у полиции отсутствует солидная военная выучка, и тем, что полицейские больше не носят сабель.

Введение правостороннего движения, по его мнению, было возмутительно необдуманным решением, которое еще больше ухудшило положение в и без того безнаказанном и морально разлагающемся обществе.

— И весь этот бардак усугубляется, — разглагольствовал он. — Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

— Что? — спрашивал Рэнн.

— Бардак. Все эти стоянки вдоль главных трасс. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

Улльхольм был человеком, который все знал и все понимал. Только один раз он вынужден был обратиться за разъяснениями к Рэнну. Началось с того, что он сказал:

— Глядя на эту мерзость и беспорядок, человек начинает тосковать по природе. Я охотно ушел бы в горы, если бы в Лапландии не было так много лапландцев. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

— Я сам женат на саамке, — отозвался Рэнн.

Улльхольм взглянул на него со смесью неприятия и любопытства, понизил голос и сказал:

— Это необычно и весьма интересно. А правда, что у лапландок эта штука расположена поперек?

— Нет, — сухо ответил Рэнн. — Это не правда, а широко распространенное заблуждение.

Рэнн удивлялся, почему этого человека до сих пор не перевели в бюро находок.

Улльхольм говорил почти без умолку и каждый монолог заканчивал словами: «Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?»

Рэнн понимал только две вещи. Во-первых, то, что произошло в управлении, когда он задал совершенно невинный вопрос: «Кто дежурит в больнице?», а Кольберг равнодушно порылся в своих бумажках и ответил: «Какой-то Улльхольм».

Похоже, единственным, кто знал эту фамилию, был Гунвальд Ларссон, потому что он сразу воскликнул: «Что? Кто?» «Улльхольм», — повторил Кольберг. «Этого нельзя допустить! Туда немедленно следует кого-нибудь послать! Того, у кого с головой все в порядке».

Этим человеком оказался Рэнн. Потом он задал еще один — такой же невинный — вопрос: «Мне его сменить?» — «Сменить? Нет, не надо. Он посчитает себя ущемленным, начнет строчить сотни жалоб и рапортов в управление и может даже позвонить министру». А когда Рэнн уже выходил, Гунвальд Ларссон дал ему последнее указание: «Ни в коем случае не разрешай ему разговаривать со свидетелем. Разве что после того, как убедишься в его смерти».

Во-вторых, Рэнн понимал, что каким-то образом нужно остановить этот поток слов. Наконец он нашел теоретическое решение этой задачи. Практически реализация этого решения выглядела следующим образом. Улльхольм закончил очередной длинный монолог словами:

— Совершенно очевидно, что как частное лицо и центрист, как гражданин свободной, демократической страны, я не делю людей по цвету кожи, национальному признаку или образу их мыслей. Но ты сам подумай, что может произойти, если в рядах полиции окажется много евреев и коммунистов!.. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

Рэнн откашлялся, тактично прикрывшись рукой, и ответил на это так:

— Конечно понимаю. Но, честно говоря, я сам социалист и даже…

— Коммунист?!

— Вот именно.

Улльхольм встал и, храня гробовое молчание, подошел к окну. Он стоял там вот уже два часа и печально взирал на злой, предательский мир, который его окружал.

Шверина оперировали трижды. Из его тела извлекли три пули, однако никто из врачей, делавших операцию, не выглядел веселым, а единственным ответом на робкие вопросы Рэнна были лишь пожатия плечами. Только минут пятнадцать назад один из хирургов вошел в палату и сообщил:

— Если он вообще придет в сознание, то это произойдет сейчас, в течение ближайшего получаса.

— Он выкарабкается?

Врач долго смотрел на Рэнна, а потом сказал:

— Вряд ли. Хотя всякое может быть. Физически он крепкий, а общее состояние его почти удовлетворительное.

Рэнн мрачно смотрел на раненого и размышлял над тем, как нужно выглядеть, чтобы врачи охарактеризовали твое состояние здоровья как не очень хорошее или даже плохое.

Рэнн подготовил два четких вопроса, которые собирался задать раненому. Для верности даже записал их в блокнот.

Первый вопрос: «Кто стрелял?» И второй: «Как он выглядел?»

Кроме того, Рэнн установил возле кровати свидетеля портативный магнитофон, включил микрофон и перевесил его через спинку стула. Улльхольм не участвовал в этих приготовлениях и ограничивался лишь тем, что со своего места у окна бросал на Рэнна критические взгляды.

Часы показывали двадцать шесть минут третьего, когда медсестра внезапно наклонилась над раненым и быстрым, нетерпеливым жестом подозвала обоих полицейских. Другой рукой она одновременно нажала на кнопку звонка.

Рэнн быстро схватил микрофон.

— Кажется, он просыпается, — сказала медсестра.

На лице раненого стали заметны изменения. Веки и ноздри подрагивали.

— Да, — сказала медсестра. — Сейчас.

Рэнн поднес к раненому микрофон.

— Кто стрелял? — спросил он.

Никакой реакции.

Через несколько секунд Рэнн повторил вопрос:

— Кто стрелял?

На этот раз губы раненого зашевелились, он что-то проговорил.

Рэнн выждал две секунды и спросил:

— Как он выглядел?

И на этот раз раненый пошевелил губами, но ответ был более отчетливым.

В палату вошел врач.

Рэнн уже открыл рот, чтобы повторить первый вопрос, когда мужчина в кровати повернул голову влево. Нижняя челюсть у него отвисла, и изо рта потекла кровавая слизь.

Рэнн посмотрел на врача, который мрачно кивнул ему и стал складывать инструменты.

Улльхольм подошел и сердито сказал:

— Из вашего ответа ничего не выжмешь. — Потом он громко и отчетливо возвестил: — Послушайте, к вам обращается старший помощник комиссара Улльхольм.

— Он умер, — спокойно сказал Рэнн.

Улльхольм вытаращился на мертвеца и произнес только одно слово:

— Идиот!

Рэнн выдернул микрофон из розетки и отнес магнитофон на подоконник. Осторожно перекручивая катушку пальцем, он перемотал ленту и нажал клавишу.

«Кто стрелял?»

«Днрк».

«Как он выглядел?»

«Самалсон».

— Ну и что это нам даст? — сказал Рэнн. Секунд десять Улльхольм зло, с ненавистью смотрел на Рэнна в упор, а потом заявил:

— Что даст? Я обвиняю тебя в неисполнении служебных обязанностей. Это серьезный проступок. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду?

Он повернулся и вышел из палаты. Сделал он это быстро и энергично.

Рэнн проводил его озабоченным взглядом.

15

Когда Мартин Бек распахнул дверь управления полиции, у него буквально перехватило дыхание от ледяного ветра, швырнувшего ему в лицо горсть острых, словно иглы, снежинок. Он наклонил голову и поспешно застегнул пальто. Утром, не устояв перед причитаниями Инги, он капитулировал перед ней из-за своей простуды и нескольких градусов мороза за окном и надел зимнее пальто. Он выше подтянул шерстяной шарф и пошел в направлении центра.

Перейдя Агнегатан, он в нерешительности остановился, думая, как лучше ехать. Он еще не успел изучить новые автобусные маршруты, которые появились одновременно с исчезновением трамваев и введением в сентябре правостороннего движения.

Возле него остановилась машина. Гунвальд Ларссон опустил стекло и крикнул:

— Залезай!

Мартин Бек обрадовался и сел впереди.

— Ух… — сказал он. — Снова начинаются эти мучения. Едва успеешь заметить, что прошло лето, как уже приходят холода. Ты куда едешь?

— На Вестманнагатан, — ответил Гунвальд Ларссон. — Хочу поговорить с дочерью той старухи из автобуса.

— Отлично, — сказал Мартин Бек. — Высадишь меня возле больницы Саббатсберг.

Они миновали мост Кунгсбру, проехали мимо старых торговых рядов. За окнами вихрем кружились мелкие сухие снежинки.

— Такой снег совершенно бесполезен, — заметил Гунвальд Ларссон. — Он не будет долго лежать. Только видимость портит.

В отличие от Мартина Бека Гунвальд Ларссон любил водить машину и был отличным водителем.

Когда они ехали по Васагатан в направлении площади Норра Банторьет, возле гуманитарного лицея по встречной полосе проехал двухэтажный автобус маршрута № 47.

— Брр, — вздрогнул Мартин Бек. — Теперь, когда вижу такой, не по себе становится от одного вида этого автобуса.

Гунвальд Ларссон посмотрел в зеркало заднего вида.

— Это другой, — сказал он. — Это немецкий «Бюссинг». — Через минуту он спросил: — Может, поедешь со мной к вдове Ассарссона? Ну, того самого, с презервативами. Я буду там в три.

— Не знаю, — ответил Мартин Бек.

— Я подумал, ты ведь так или иначе будешь поблизости. Это через несколько домов от Саббатсбергской больницы. Потом я отвезу тебя обратно.

— Посмотрим. Это будет зависеть от того, когда я закончу разговор с медсестрой.

На углу Далагатан и Тегнергатан их остановил человек в желтой защитной каске и с красным флажком в руке. На территории больницы Саббатсберг продолжались работы, связанные с реконструкцией. Наиболее старые здания подлежали сносу, а новые уже тянулись вверх. Сейчас как раз взрывали большой скалистый холм со стороны Далагатан. Когда эхо от взрывов еще отдавалось между стенами домов, Гунвальд Ларссон сказал:

— Почему бы им сразу не взорвать весь Стокгольм, вместо того чтобы делать это по частям? Им следует поступить так, как один американский политик — забыл, как его зовут, — призывает поступить с Вьетнамом: заасфальтировать все это дерьмо, расчертить желтыми полосами и устроить автостоянку. По-моему, нет ничего хуже, когда архитекторы дорываются до реализации своих планов.

Мартин Бек вышел из автомобиля у ворот в той части больницы, в которой находились родильное отделение и гинекологическая клиника. Покрытая гравием площадка у дверей была пуста, но в окно за Мартином Беком наблюдала женщина в овчинном полушубке. Она открыла дверь и спросила:

— Комиссар Бек? Я Моника Гранхольм.

Словно клещами, она сжала его руку и принялась энергично ее трясти. Ему показалось, что он слышит хруст своих костей. Интересно, подумал он, в обращении с новорожденными она тоже применяет такую физическую силу?

Она была почти такого же роста, как Мартин Бек, но выглядела гораздо привлекательнее, чем он. Кожа у нее была свежая и розовая, зубы — крепкие и белые, волосы — светло-каштановые, густые и волнистые, а зрачки больших красивых глаз — карие, под цвет волос. Все в ней казалось крупным, здоровым и крепким.

Ее подруга, погибшая в автобусе, была невысокой и хрупкой и, наверно, выглядела заморышем рядом со своей соседкой по квартире.

Они пошли рядом в направлении Далагатан.

— Вы не возражаете, если мы зайдем в кафе «Васахоф», на той стороне улицы? — предложила Моника Гранхольм. — Мне нужно подкрепиться, чтобы я была в состоянии говорить.

Время обеда уже закончилось, и в кафе было много свободных столиков. Мартин Бек выбрал столик у окна, однако Моника предпочла сесть в глубине зала.

— Не хочу, чтобы меня увидел кто-нибудь из больницы, — сказала она. — Вы не представляете, какие у нас сплетники.

В подтверждение своих слов она угостила Мартина Бека полным набором этих самых сплетен, одновременно с аппетитом поглощая большой кусок мяса и картофельное пюре. Мартин Бек с завистью наблюдал за ней. Он, как обычно, не испытывал голода, но чувствовал себя плохо и пил кофе, чтобы окончательно ухудшить свое состояние. Он подождал, пока она поест, и уже собирался заговорить о ее погибшей подруге, но Моника отодвинула тарелку и сказала:

— Ну, достаточно. Теперь можете спрашивать, а я постараюсь ответить, если смогу. Но вы позволите мне сначала спросить вас кое о чем?

— Конечно, — сказал Мартин Бек, вынув из кармана пачку «Флориды».

Моника покачала головой.

— Спасибо, я не курю. Вы уже поймали этого сумасшедшего?

— Нет, — ответил Мартин Бек, — еще нет.

— Дело в том, что люди ужасно потрясены. У нас одна девушка боится ездить на работу автобусом. Она боится, что вдруг появится психопат со своим пугачом. С тех пор как это произошло, она приезжает на работу и возвращается домой на такси. Вы должны схватить его. — Она серьезно посмотрела на Мартина Бека.

— Делаем все возможное.

— Молодцы, — кивнула она.

— Спасибо, — поблагодарил Мартин Бек, тоже с серьезным видом.

— Итак, что вы хотите знать о Бритт?

— Вы хорошо ее знали? Долго жили вместе?

— Я знала ее лучше, чем кто-либо другой. Мы жили вместе три года, с тех пор, как она начала работать в больнице. Она была замечательной подругой и хорошей медсестрой. Могла выполнять физическую работу, хотя была слабенькой. Она была очень хорошей медсестрой, о себе никогда не думала.

Моника взяла со стола кофейник и долила кофе Мартину Беку.

— Спасибо, — сказал он. — А жених у нее был?

— Да, конечно. Очень приятный парень. Они еще не были обручены, но она уже готовила меня к тому, что вскоре это произойдет. Думаю, они собирались пожениться на Новый год. У него есть своя квартира.

— Давно они были знакомы?

Она в раздумье грызла ноготь.

— Не меньше десяти месяцев. Он врач. О девушках говорят, что они становятся медсестрами, чтобы иметь шанс выйти замуж за врача, но с Бритт было совсем не так. Она была ужасно робкой и даже побаивалась мужчин. Прошлой зимой ее освободили от работы из-за малокровия и общего упадка сил, и ей часто приходилось ходить на обследования. Тогда она и познакомилась с Бертилем. И сразу влюбилась без памяти. Она говорила, что ее вылечила его любовь, а не его лечение.

Мартин Бек разочарованно вздохнул.

— Вам в этом что-то не нравится? — подозрительно спросила она.

— Совсем нет. У нее было много знакомых мужчин?

Моника Гранхольм улыбнулась и покачала головой.

— Ни одного, кроме тех, с которыми она встречалась в больнице, по работе. Она была холодна. По-моему, до Бертиля у нее никого не было.

Она водила пальцем по столешнице. Потом нахмурилась и посмотрела на Мартина Бека.

— Почему вас интересует ее интимная жизнь? Какое это имеет отношение к происшедшему?

Мартин Бек вынул из внутреннего кармана бумажник и положил его на стол.

— В автобусе рядом с Бритт Даниельссон сидел мужчина. Это был полицейский по имени Оке Стенстрём. У нас есть основания полагать, что они были знакомы и ехали вместе. Нас интересует, называла ли фрекен Даниельссон когда-либо его имя.

Он достал из бумажника фотографию Стенстрёма и положил ее перед Моникой Гранхольм.

— Вы видели когда-нибудь этого человека?

Она посмотрела на фотографию и покачала головой. Потом поднесла ее ближе к глазам и еще раз внимательно посмотрела на нее.

— Да, конечно, — сказала она. — В газетах. Но здесь он выглядит лучше. — Она вернула фотографию со словами: — Бритт не знала этого человека. В этом я могу почти поклясться. Абсолютно исключено, чтобы она позволила кому-нибудь, кроме жениха, проводить себя домой. Это было просто не в ее стиле.

Мартин Бек убрал бумажник в карман.

— Может быть, они дружили и…

Моника энергично покачала головой.

— Бритт была очень порядочная, робкая и, как я уже говорила, почти боялась мужчин. Кроме того, она по уши была влюблена в Бертиля и ни на кого другого даже не взглянула бы. Ни на друга, ни на кого другого. К тому же я была единственным человеком, которому она доверяла. Кроме Бертиля, естественно. Она делилась со мной всем. Мне очень жаль, герр комиссар, но это очевидная ошибка.

Она открыла сумочку и достала оттуда портмоне.

— Мне пора возвращаться к моим сосункам. У меня их семнадцать.

Она принялась копошиться в кошельке, но Мартин Бек остановил ее.

— Это за счет государства, — сказал он.

Когда они вернулись к воротам больницы, Моника Гранхольм сказала:

— Они, конечно, могли быть знакомы с детства или со школьного времени и случайно встретились в автобусе. Но это я могу только предполагать. Бритт жила в Эслёве до тех пор, пока ей не исполнилось двадцать лет. А откуда был родом этот полицейский?

— Из Халльстахаммара, — сказал Мартин Бек. — Как фамилия того врача, Бертиля?

— Перссон.

— А где он живет?

— Гилльбакен, двадцать два. В Бандхагене.

Немного поколебавшись, Мартин Бек протянул ей руку, не сняв для надежности перчатку.

— Передайте от меня благодарность государству за угощение, — сказала Моника Гранхольм и широким шагом стала подниматься по склону холма.

16

Машина Гунвальда Ларссона стояла на Тегнергатан возле дома номер сорок. Мартин Бек взглянул на часы и толкнул входную дверь.

Было двадцать минут четвертого, а это означало, что Гунвальд Ларссон, старающийся всегда быть точным, уже двадцать минут находится у фру Ассарссон. И к этому времени он наверняка уже успел выведать все о жизни директора Ассарссона начиная с первого класса школы.

Методика допросов Гунвальда Ларссона опиралась на правило начинать с самого начала и шаг за шагом продвигаться вперед. Эта методика могла, конечно, оказаться эффективной, но частенько она оказывалась всего лишь изматывающей и скучной.

Дверь в квартиру открыл пожилой мужчина в темном костюме и серебристом галстуке. Мартин Бек назвал себя и показал служебный жетон. Мужчина протянул руку.

— Туре Ассарссон, — представился он. — Я брат… погибшего. Входите. Ваш коллега уже здесь.

Мужчина подождал, пока Мартин Бек повесит пальто, и прошел впереди него в двустворчатую раздвижную дверь.

— Мерта, дорогая, — сказал он. — Это комиссар Бек.

В большой гостиной было довольно темно. На низкой, золотистого цвета кушетке не менее трех метров длиной сидела худощавая женщина в черном платье джерси и держала в руке бокал. Она поставила бокал на стоявший возле кушетки низкий черный столик с мраморной столешницей и протянула Мартину Беку грациозно изогнутую в запястье руку, словно ожидая поцелуя. Мартин Бек неловко пожал безвольные пальцы и пробормотал:

— Мои соболезнования, фру Ассарссон.

По другую сторону мраморного столика стояли три низких розовых кресла, в одном из которых с каким-то странным выражением лица сидел Гунвальд Ларссон. Лишь тогда, когда сам Мартин Бек, после любезного кивка хозяйки, опустился в такое же кресло, он понял проблему Гунвальда Ларссона.

Дело в том, что конструкция кресла вынуждала сидящего принять горизонтальное положение, а было бы несколько странно проводить допрос лежа. Гунвальд Ларссон сидел, как раскрытый перочинный ножик, а это требовало значительных усилий. Лицо его было красным. Он сердито взглянул на Мартина между своих торчащих перед ним, как альпийские вершины, колен.

Мартин Бек сначала поджал ноги влево, потом вправо, после чего попытался скрестить их и убрать под кресло, однако оно оказалось слишком низким. В конце концов он улегся в той же позе, что и Ларссон.

Вдова тем временем успела опорожнить бокал и подала его деверю, чтобы он снова его наполнил. Деверь пристально посмотрел на нее и принес с ночного столика графин и чистый бокал.

— Позвольте предложить вам бокал шерри, комиссар, — сказал он.

И не успел Мартин Бек отказаться, как тот наполнил рюмку и поставил ее перед ним на столик.

— Я как раз спрашивал фру Ассарссон, не знает ли она, почему ее муж в понедельник вечером оказался в том автобусе, — сказал Гунвальд Ларссон.

— А я ответила вам то же самое, что сказала тому типу, который был настолько бестактен, что принялся задавать вопросы о моем муже через секунду после того, как сообщил о его смерти. Ответила, что не знаю.

Она сделала движение бокалом в направлении Мартина Бека и осушила его одним глотком. Мартин Бек попытался дотянуться до своей рюмки с шерри, но не дотянулся на целый дециметр и снова погрузился в кресло.

— А вам известно, где ваш муж был в тот вечер? — спросил он.

Она поставила бокал, взяла из стоящей на столе зеленой стеклянной шкатулки оранжевую сигарету с золотистым мундштуком, размяла ее в пальцах, несколько раз постучала ею по крышке шкатулки и подождала, пока деверь поднесет ей огонь. Мартин Бек заметил, что она не совсем трезва.

— Да, известно, — сказала она. — Он был на собрании. В шесть часов мы пообедали, потом он переоделся и около семи ушел.

Гунвальд Ларссон достал листок бумаги и авторучку и, почесав ею в ухе, спросил:

— На собрании? На каком именно и где?

Ассарссон посмотрел на невестку и, поскольку она не отвечала, пришел ей на выручку:

— На собрании товарищества «Верблюды». Оно состоит из девяти членов, которые дружат со времен совместной учебы в школе морских кадетов. Обычно они собирались у директора Шёберга на Нарвавеген.

— «Верблюды»? — недоверчиво переспросил Гунвальд Ларссон.

— Да, — подтвердил Ассарссон. — Они обычно приветствуют друг друга словами: «Как дела, старый верблюд?» Отсюда и название «Верблюды».

Вдова бросила на деверя осуждающий взгляд.

— Это товарищество имеет идеологическую основу, — пояснила она. — Они занимаются благотворительной деятельностью.

— Вот как? — удивился Гунвальд Ларссон. — Какой, например?

— Это тайна, — ответила фру Ассарссон. — Даже мы, жены, не знаем об этом.

Мартин Бек почувствовал, что Гунвальд Ларссон смотрит на него, и спросил:

— Вам известно, в котором часу Эста Ассарссон ушел с Нарвавеген?

— Да, я не могла уснуть и около двух часов встала, чтобы сделать глоток на ночь. Тут я увидела, что Эсты еще нет дома, и позвонила Винтику — так они между собой называют директора Шёберга, — и он сказал мне, что Эста ушел от него в половине одиннадцатого. — Она замолчала и погасила сигарету.

— Как вы думаете, фру Ассарссон, куда ваш муж мог ехать в автобусе сорок седьмого маршрута? — спросил Мартин Бек.

Ассарссон испуганно посмотрел на него.

— Наверное, он ехал к какому-нибудь клиенту. Мой муж был очень энергичным и много времени отдавал работе на фирме. Туре — ее совладелец. Нередко мужу приходилось заниматься делами фирмы даже по ночам. Например, когда кто-нибудь приезжал из провинции и лишь на одну ночь останавливался в Стокгольме и… — Она как будто не знала, что сказать дальше, подняла свой пустой бокал и принялась крутить его в руке.

Гунвальд Ларссон был занят тем, что делал записи на листке бумаги. Мартин Бек вытянул ногу и помассировал колено.

— У вас есть дети? — спросил он.

Фру Ассарссон протянула бокал деверю, чтобы тот его наполнил, однако тот, не глядя, поставил бокал на кофейный столик. Она окинула его обиженным взглядом, с трудом поднялась и стряхнула с платья пепел.

— Нет, комиссар Пек. Муж, к сожалению, не смог подарить мне детей.

Она около минуты смотрела блестящими глазами в какую-то точку за левым ухом Мартина Бека. Несколько раз моргнула, потом посмотрела на него самого.

— Ваши родители американцы, герр Пек? — спросила она.

— Нет, — ответил Мартин Бек.

Гунвальд Ларссон по-прежнему писал. Мартин Бек вытянул шею и заглянул в листок. Он был покрыт рисунками верблюдов.

— Прошу прощения, комиссары Пек и Ларссон, я должна уйти, — сказала фру Ассарссон и неуверенным шагом направилась к двери. — До свидания, мне было очень приятно, — заплетающимся языком пробормотала она и закрыла за собой дверь.

Гунвальд Ларссон убрал авторучку и листок с намалеванными верблюдами, выбрался из кресла и спросил, не глядя на Ассарссона:

— С кем он спал?

Тот испуганно посмотрел на закрытую дверь и ответил:

— С Эйвор Ульссон. Она работает в нашей конторе.

17

Вряд ли можно было сказать что-нибудь хорошее о той неприятной среде.

Как и следовало ожидать, вечерние газеты раскопали историю со Шверином и подали ее в обширных репортажах, нашпигованных подробностями и саркастическими замечаниями в адрес полиции.

«Расследование зашло в тупик. Полиция скрыла главного свидетеля. Полиция бессовестно обманула прессу и общественность».

«Если пресса и Великий Детектив — Общественное Мнение — не получают правдивой информации, каким образом полиция сможет рассчитывать на их помощь?!»

Единственная вещь, о которой забыли упомянуть газеты, была смерть Шверина. Однако это объяснялось, по-видимому, длительностью процесса верстки и печати.

Каким-то образом им также удалось разнюхать горькую правду о плохом состоянии места преступления, которое застали специалисты из криминально-технической лаборатории.

К несчастью, массовое убийство совпало с запланированным несколько недель назад рейдом по киоскам и табачным ларькам с целью обнаружения порнографической литературы, оскорбляющей общественную мораль.

Одна из газет язвительно сообщала на первой полосе о носящемся по городу психопате-убийце, о том, что население охвачено паникой, горячие следы остывают, а тем временем целая армия духовных наследников Олафа Бергстрёма[41] мечется с топорами по городу, разглядывает порнографические снимки и, почесывая в затылке, пытается разобраться в путаной инструкции Министерства юстиции и понять, что следует считать оскорблением общественной морали, а что — нет.

Кольберг появился на Кунгсхольмсгатан около четырех часов дня с угрюмым выражением лица, сосульками на волосах и бровях и пачкой газет под мышкой. Взглянув на разбросанные по столу газеты, он сказал:

— Имей мы столько информаторов, как у этих писак, можно было бы даже пальцем не шевелить.

— Все дело в деньгах, — заметил Меландер.

— Сам знаю. Но разве это помогло бы?

— Не упрощай, — ответил Меландер. — Дело не только в информации.

Он выбил пепел из трубки и углубился в свои бумаги.

— Ты уже поговорил с психологами? — с кислой миной поинтересовался Кольберг.

— Да, — не поднимая головы, ответил Меландер. — Протокол сейчас перепечатывают.

В штаб-квартире следственной группы появилось новое лицо. Треть обещанного пополнения только что прибыла: Монссон из Мальмё.

Монссон был почти такого же роста, что и Гунвальд Ларссон, однако внешне выглядел не так устрашающе. Он приехал из Сконе на собственном автомобиле. Причем совсем не затем, чтобы получить ничтожную компенсацию в сорок шесть эре за один километр, а для того, как совершенно справедливо полагал, чтобы иметь под рукой машину с номером другого города.

Теперь он стоял у окна, смотрел на улицу и жевал зубочистку.

— Нет ли для меня какой-нибудь работы? — спросил он.

— Есть. Мы не успели допросить несколько человек. Например, фру Эстер Челльстрём, вдову одной из жертв.

— Вдову слесаря Юхана Челльстрёма?

— Да. Она живет на Карлбергсвеген, восемьдесят девять.

— А где находится Карлбергсвеген?

— Там висит план города, — усталым голосом сказал Кольберг.

Монссон бросил изгрызенную зубочистку в пепельницу Меландера, достал из внутреннего кармана новую и придирчиво осмотрел ее. С минуту он изучал план города, потом надел плащ. В дверях он обернулся и посмотрел на Кольберга.

— Ты не знаешь какого-нибудь магазина, где можно купить зубочистки с мятным вкусом?

— Не знаю.

— Жаль, — удрученно сказал Монссон. Перед тем как выйти, он добавил: — Но ведь должны же они здесь быть. Дело в том, что я недавно бросил курить.

Когда за ним закрылась дверь, Кольберг посмотрел на Меландера и сказал:

— Я один раз встречался с этим типом. В Мальмё. Прошлым летом. Тогда он спрашивал то же самое.

— О зубочистках?

— Да.

— Странно.

— Что?

— То, что за целый год он не смог выяснить, есть ли в самом деле такие зубочистки.

— Чушь какая-то, — бросил Кольберг. — Ты безнадежен.

Меландер принялся набивать трубку. Также не поднимая взгляда, он сказал:

— У тебя плохое настроение?

— Конечно, черт возьми, — ответил Кольберг.

— Злиться бессмысленно. В таком состоянии все валится из рук.

— Тебе легко говорить, потому что ты флегматик, — заметил Кольберг.

Меландер не ответил, и разговор прервался.

Несмотря на все утверждения о чинимых полицией препятствиях, Великий Детектив — Общественность — действовал без устали всю вторую половину дня.

Сотни людей звонили или приходили лично, чтобы сообщить о том, что они, возможно, ехали в том самом автобусе, в котором произошло массовое убийство.

Всю эту информацию приходилось просеивать через сито допросов, чтобы выяснить, что только в одном случае из множества этот труд оказался не напрасным.

Мужчина, севший в двухэтажный автобус на Юргордсбру в понедельник вечером около десяти часов, заявил, что готов присягнуть в том, что видел Стенстрёма. Он сказал это по телефону Меландеру, и тот сразу же вызвал его.

Это был мужчина лет пятидесяти. Судя по его виду, он был абсолютно уверен в том, что говорит.

— Значит, вы видели помощника комиссара Стенстрёма?

— Да.

— Когда?

— Тогда, когда я сел на Юргордсбру. Он сидел слева, за водителем.

Мужчина был прав, однако Меландер не подал и виду. Информация о том, как располагались жертвы в автобусе, еще не просочилась в прессу.

— Вы уверены, что это был он?

— Да.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я узнал его. Когда-то я работал ночным вахтером.

— Да, — сказал Меландер. — Пару лет назад вы сидели в вестибюле старого здания управления полиции на Агнегатан. Я припоминаю вас.

— Верно, — удивился мужчина. — А я вас не помню.

— Я видел вас только два раза, — сказал Меландер. — И мы с вами никогда не разговаривали.

— Но Стенстрёма я помню хорошо. Потому что… — Он замялся.

— Я вас слушаю, — благожелательно ободрил его Меландер. — Потому что?..

— Он выглядел очень молодо, был одет в джинсы и спортивную куртку, поэтому я подумал, что он не полицейский, и попросил предъявить удостоверение.

— Вот как?

— Через неделю я допустил ту же ошибку. Было очень досадно.

— Ну, с кем не бывает. А теперь, когда вы увидели его позавчера вечером, он узнал вас?

— Нет. Наверняка нет.

— Рядом с ним кто-нибудь сидел?

— Нет, место рядом было пустым. Я отлично это помню, потому что вначале хотел поздороваться с ним и сесть рядом. Но потом решил, что это будет неудобно.

— Жаль. Вы вышли на площади Сергельторьет?

— Да. Там я пересел в метро.

— А Стенстрём остался?

— Да, наверное. Во всяком случае, я не видел, чтобы он выходил.

— Вы позволите предложить вам чашечку кофе?

— Да, спасибо.

— Я буду вам весьма обязан, если вы не откажетесь взглянуть на несколько фотографий, — сказал Меландер. — К сожалению, они довольно неприятные.

— Понимаю, — ответил свидетель.

Он посмотрел на снимки. При этом он побледнел и несколько раз сглотнул слюну. Единственным человеком, которого он опознал, был Стенстрём.

Через минуту почти одновременно появились Мартин Бек, Гунвальд Ларссон и Рэнн.

— Что, — сказал Кольберг, — Шверин…

— Да, — ответил Рэнн. — Он умер.

— И?..

— Он что-то сказал.

— Что?

— Не знаю, — ответил Рэнн, ставя на стол магнитофон.

Они собрались возле стола и вслушались.

«Кто стрелял?»

«Днрк».

«Как он выглядел?»

«Самалсон».

«Из вашего ответа ничего не выжмешь. Послушайте, к вам обращается старший помощник комиссара Улльхольм».

«Он умер».

— Ах ты, черт, — выругался Гунвальд Ларссон. — Меня тошнит, стоит услышать этот голос. Однажды он написал на меня донос, обвинил в служебном проступке.

— А что ты сделал? — спросил Рэнн.

— Выругался в дежурке полицейского участка округа Клара. Двое парней притащили голую девчонку. Она была мертвецки пьяна, визжала как ненормальная и в машине сорвала с себя одежду. Я стал им говорить, чтобы они хотя бы одеяло набросили на эту с… прежде чем тащить ее в участок. А он заявил, что я этим грубым и вульгарным выражением нанес женщине, причем несовершеннолетней, моральную травму. Он в тот день был дежурным. Потом его перевели в Сольну, чтобы он был ближе к природе.

— Ближе к природе?

— Да, или поближе к своей жене.

Мартин Бек снова прокрутил запись.

«Кто стрелял?»

«Днрк».

«Как он выглядел?»

«Самалсон».

— Ты сам сформулировал вопросы? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Да, я записал их в блокнот, — робко ответил Рэнн.

— Замечательно.

— Он пришел в сознание лишь на полминуты, — посетовал Рэнн. — А потом умер.

Мартин Бек еще раз прослушал запись. Потом еще и еще.

— Черт его знает, что он там бормочет, — сказал Кольберг, в задумчивости почесав небритый подбородок.

Мартин Бек обратился к Рэнну:

— А ты как считаешь? Ты ведь там был.

— Ну, — сказал Рэнн, — мне показалось, что он понял вопросы и пытался ответить на них.

— И?

— И на первый вопрос он ответил отрицательно, что-то вроде «не знаю» или «я не узнал его».

— Как ты, черт возьми, сумел догадаться о таком ответе по этому «днрк»! — удивленно воскликнул Гунвальд Ларссон.

Рэнн покраснел и заерзал на стуле.

— Да, — сказал Мартин Бек, — почему ты пришел к такому выводу?

— Не знаю, — ответил Рэнн. — У меня сложилось такое впечатление.

— Ну ладно, — произнес Гунвальд Ларссон. — А что же дальше?

— На второй вопрос он четко ответил: «Самалсон».

— Да, — сказал Кольберг. — Я это слышал. Но что он имел в виду?

Мартин Бек кончиками пальцев потирал лоб.

— «Самуэльссон», — задумчиво произнес он, — или, может быть, «Саломонссон».

— Он сказал: «Самалсон», — упрямо повторил Рэнн.

— Верно, — согласился Кольберг, — но такой фамилии не существует.

— Нужно проверить, — сказал Меландер. — Может, такая фамилия существует. А теперь…

— Что?

— Теперь мы, полагаю, должны передать пленку на экспертизу. Если наша лаборатория не справится, нужно будет обратиться на радио. Там у звукооператоров аппаратура получше. Они могут разделить звуки на ленте, прослушать ее на разных скоростях.

— Согласен, — сказал Мартин Бек. — Это хорошая мысль.

— Но прежде сотрите к черту этого Улльхольма, — потребовал Гунвальд Ларссон, — а то выставим себя на посмешище. — Он огляделся по сторонам. — А где этот желторотый Монссон?

— Наверное, заблудился, — ответил Кольберг. — Все-таки нужно было объяснить ему дорогу. — Он вздохнул.

Вошел Эк, в задумчивости поглаживая свои серебристые волосы.

— Что там еще? — спросил Мартин Бек.

— Газеты жалуются, что до сих пор не получили фотографии неопознанного мужчины.

— Ты ведь сам знаешь, как он выглядел бы на фотографии, — сказал Кольберг.

— Да, но…

— Погоди, — перебил его Меландер. — Можно дать описание. Возраст тридцать пять — сорок лет, рост метр семьдесят один, вес шестьдесят девять килограммов, сорок второй размер обуви, глаза карие, шатен. Имеется шрам после удаления аппендикса. Темные волосы на груди и животе. Старый шрам на стопе. Зубы… нет, об этом лучше не упоминать.

— Я отправлю им это, — выходя, сказал Эк.

С минуту все молчали.

— Фредрику удалось кое-что установить, — наконец произнес Кольберг. — Оказывается, Стенстрём уже сидел в автобусе, когда тот проезжал по мосту Юргордсбру. Значит, он ехал из Юргордена.

— За каким чертом его туда понесло? — удивился Гунвальд Ларссон. — Вечером? В такую погоду?

— Я тоже кое-что выяснил, — сказал Мартин Бек. — Похоже на то, что он не был знаком с той медсестрой.

— Это точно? — спросил Кольберг.

— Нет.

— На Юргордсбру он был один, — добавил Меландер.

— Рэнн тоже кое-что установил, — сказал Гунвальд Ларссон.

— Что именно?

— То, что «днрк» означает «я не узнал его». Не говоря уже о каком-то типе по фамилии Самалсон.

Это было все, что удалось установить к среде, пятнадцатому ноября.

Шел снег. Падали большие мокрые хлопья. Уже стояла непроглядная темень.

Конечно же, человека по фамилии Самалсон не оказалось. По крайней мере, в Швеции.

В четверг им вообще ничего не удалось узнать.

В четверг вечером, когда Кольберг вернулся к себе домой на Паландергатан, было уже больше одиннадцати. Его жена читала, сидя у торшера. На ней был коротенький халатик, и она сидела в кресле, поджав под себя ноги.

— Привет, — поздоровался Кольберг. — Как твои курсы испанского?

— Естественно, никак. Даже представить себе смешно, что вообще можно чем-то заниматься, будучи женой полицейского.

Кольберг не ответил. Он быстро разделся и отправился в ванную. Побрился, долго стоял под душем, надеясь, что разгневанный сосед по дому не позвонит в полицию и не обвинит его в том, что, пустив воду, он нарушил ночную тишину. Потом он надел пижаму, прошел в комнату и, усевшись напротив жены, стал задумчиво смотреть на нее.

— Давненько я тебя не видела, — сказала она, не отрывая глаз от книжки. — Как там у вас дела?

— Паршиво.

— Жаль. Просто не хочется верить, что в центре города, в автобусе кто-то может застрелить несколько человек просто так, без всякой причины. А полиция не находит ничего лучше, как устраивать глупые рейды по ларькам. Это просто удивительно.

— Да, — согласился Кольберг. — Это в самом деле удивительно.

— Кроме тебя, есть хотя бы один, кто не был дома тридцать шесть часов?

— Наверняка.

Она продолжала читать, а он молча сидел десять или, может быть, даже пятнадцать минут, не сводя с нее глаз.

— Что это ты так смотришь на меня? — спросила она, по-прежнему не глядя на него, но уже с теплыми нотками в голосе.

Кольберг не ответил, и со стороны казалось, что она всецело поглощена чтением. Гюн была темноволосая и кареглазая, с правильными чертами лица и густыми бровями. Она была на четырнадцать лет моложе его — недавно ей исполнилось двадцать девять, — и она, как прежде, казалась ему очень красивой. Наконец он заговорил:

— Гюн?

Она впервые за то время, что он находился дома, взглянула на него со слабой улыбкой и бессовестным чувственным блеском в глазах.

— Да?

— Встань.

— Пожалуйста.

Она загнула уголок страницы, на которой остановилась, закрыла книгу и положила ее на подлокотник кресла. Потом поднялась и встала перед ним, не сводя с него глаз, опустив руки и широко расставив босые ноги.

— Отвратительно, — сказал он.

— Что отвратительно? Я?

— Нет. Отвратительно, когда загибают страницы книги.

— Это моя книга, — сказала она. — Я купила ее на свои деньги.

— Раздевайся.

Она подняла руку к вороту и начала расстегивать пуговицы — медленно, одну за другой. По-прежнему не отводя от него взгляда, она распахнула легкий халатик и сбросила его на пол.

— Повернись, — сказал он.

Она повернулась к нему спиной.

— Красивая.

— Спасибо. Мне так и стоять?

— Нет. Спереди ты лучше.

— Неужели?

Она повернулась кругом и посмотрела на него с тем же самым вожделеющим выражением лица.

— А на руках ты умеешь стоять?

— Во всяком случае, до того, как с тобой познакомиться, могла. Потом в этом уже не было необходимости. Попробовать?

— Не нужно.

— Но я смогу…

Она подошла к стене, перевернулась, встав на руки и упершись ногами о стену. На первый взгляд без всякого труда. Кольберг с интересом смотрел на нее.

— Мне так и стоять? — спросила она.

— Нет, не нужно.

— Но я охотно буду стоять, если это тебе нравится. Если я потеряю сознание, прикрой меня чем-нибудь. Набрось что-нибудь сверху.

— Нет, не нужно, встань.

Она ловко встала на ноги и оглянулась на него через плечо.

— А если бы я сфотографировал тебя в таком виде, — спросил он, — что бы ты на это сказала?

— Что ты подразумеваешь под словами «в таком виде»? Голую?

— Да.

— Вверх ногами?

— А если и так?..

— Но ведь у тебя нет фотоаппарата.

— В самом деле нет. Однако это неважно.

— Конечно, можешь, если у тебя есть такое желание. Можешь делать со мной все, что тебе угодно. Я ведь уже говорила тебе это два года назад.

Он не ответил. А она по-прежнему стояла у стены.

— А что бы ты делал с этими фотографиями?

— Вот в этом-то весь вопрос…

Она подошла к нему и сказала:

— Теперь, по-моему, самое время спросить, зачем, собственно, тебе все это нужно. Если ты хочешь переспать со мной, то у нас есть прекрасная кровать, а если она тебя уже не устраивает, то есть замечательный диван. Мягкий и пушистый. Я сама его сделала.

— У Стенстрёма в письменном столе лежала целая кипа таких фотографий.

— На работе?

— Да.

— Чьих?

— Его девушки.

— Осы?

— Да.

— Наверное, смотреть на это было не слишком приятно?

— Я бы не сказал.

Она нахмурила брови.

— Вопрос в том, зачем они понадобились, — сказал Кольберг.

— Разве это имеет какое-нибудь значение?

— Не знаю. Но я не могу этого объяснить.

— Может, он просто любил их разглядывать.

— Мартин тоже так думает.

— По-моему, благоразумнее было бы иногда приезжать домой и смотреть на это живьем.

— Мартин тоже не всегда проявляет благоразумие. Например, он беспокоится о нас с тобой. По нему это видно.

— О нас? Почему?

— Наверное, потому, что тогда, в пятницу вечером, я вышел один.

— А он что, никогда не выходит из дому без жены?

— Тут что-то не так, — сказал Кольберг. — Со Стенстрёмом и теми фотографиями.

— Почему? У мужчин бывают разные причуды. Она хорошо выглядела на тех фотографиях?

— Да.

— Очень хорошо?

— Да.

— Знаешь, что мне следовало бы сейчас сказать?

— Знаю.

— Но я этого не скажу.

— Не скажешь. Это я тоже знаю.

— Что же касается Стенстрёма, то, может быть, он хотел показать фотографии друзьям. Похвастать.

— Вряд ли. Он был не таким.

— А зачем ты вообще ломаешь над этим голову?

— Сам не знаю. Может быть, потому, что у нас нет никаких мотивов.

— А, значит, ты это называешь мотивами? Думаешь, кто-то застрелил Стенстрёма из-за фотографий? Зачем же в таком случае понадобилось убивать еще восемь человек?

Кольберг долго смотрел на нее.

— Верно, — сказал он. — Резонный вопрос.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Может, пойдем в постель? — предложил Кольберг.

— Прекрасная мысль. Но сначала я приготовлю бутылочку для Будиль. Это займет тридцать секунд. Как в инструкции. Встретимся в постели. А может, на полу или в ванне — где тебе будет угодно.

— В постели.

Она пошла в кухню. Кольберг встал и выключил торшер.

— Леннарт.

— Да?

— Сколько лет Осе?

— Двадцать четыре.

— Ага. У женщин пик сексуальной активности приходится на промежуток между двадцатью девятью и тридцатью двумя годами. Так утверждает американский сексолог Кинси.

— А у мужчин?

— В восемнадцать лет.

Он слышал, как она помешивает в кастрюльке кашу. Потом она добавила:

— Но для мужчин это определено не с такой точностью, у них бывает по-разному. Если, конечно, это тебя успокоит.

Кольберг наблюдал за Гюн через приоткрытую дверь кухни. Жена была длинноногой, с обычной фигурой и спокойным характером. Она была именно такой, какую он всегда искал, но эти поиски заняли у него больше двадцати лет, и еще один год понадобился для того, чтобы решиться.

Она уже еле сдерживалась, и ей не стоялось спокойно на одном месте.

— Тридцать секунд, — проворчала она. — Бессовестные лгуны.

Кольберг улыбнулся в темноте. Он знал, что через минуту сможет наконец забыть на время о Стенстрёме и красном двухэтажном автобусе. Впервые за последние три дня.

Мартину Беку не понадобилось двадцати лет для того, чтобы найти себе жену. Он познакомился с ней шестнадцать лет назад. Она быстро забеременела, и они так же быстро поженились.

Сейчас она стояла в дверях спальни, словно «мене, текел»,[42] в измятой ночной рубашке, с полосами от подушки на лице.

— Ты так кашляешь и шмыгаешь носом, что весь дом просыпается, — пожаловалась она.

— Извини.

— И зачем ты куришь ночью? У тебя ведь и без того горло болит.

Он погасил сигарету и сказал:

— Мне очень жаль, что я разбудил тебя.

— Это не важно. Самое главное, чтобы ты снова не подхватил воспаление легких. Было бы лучше, если бы завтра ты остался дома.

— Вряд ли это удастся.

— Глупости. Если ты болен, значит, не можешь работать. Надеюсь, в полиции есть еще кто-то, кроме тебя. Кроме того, по ночам ты должен спать, а не читать старые рапорты. Того убийства в такси тебе никогда не распутать. Уже половина второго! Убери эту потрепанную старую тетрадь и погаси свет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — машинально ответил Мартин Бек, обращаясь к уже закрытой двери спальни.

Он нахмурился и отложил в сторону папку с рапортами. Ошибкой было называть потрепанной старой тетрадью протоколы вскрытия трупов. Он получил их вчера вечером перед уходом. А пару месяцев назад он действительно не спал по ночам, просиживая над материалами дела об убийстве таксиста с целью ограбления, совершенном двенадцать лет назад.

Несколько минут он лежал неподвижно и разглядывал потолок. Услышав похрапывание жены в спальне, он быстро встал и на цыпочках вышел в прихожую. Положил руку на трубку телефона, постоял так немного, потом пожал плечами, поднял трубку и набрал номер Кольберга.

— Кольберг, — услышал он запыхавшийся голос Гюн.

— Привет. Там нет Леннарта поблизости?

— Есть. Причем намного ближе, чем ты можешь себе представить.

— В чем дело? — сказал Кольберг.

— Я помешал тебе?

— Ну, можно сказать, что да. Какого черта тебе надо в такое время?

— Послушай, помнишь, что было прошлым летом после убийства в парке?

— Конечно.

— У нас тогда не было работы, и Хаммар велел нам просмотреть старые нераскрытые дела. Помнишь?

— О боже, ну конечно помню. Ну и что?

— Я взял дело об убийстве таксиста в Буросе, а ты занялся стариком из Эстермальма, который исчез семь лет назад.

— Да. И ты звонишь, чтобы сказать мне об этом?

— Нет. Ты не помнишь, чем занимался Стенстрём? Он тогда как раз вернулся из отпуска.

— Понятия не имею. Я думал, он сказал тебе.

— Нет, он никогда не упоминал об этом.

— Ну, значит, он говорил об этом Хаммару.

— Да, конечно. Ты прав. Ну пока. Извини, что разбудил.

— Иди к черту.

Мартин Бек услышал щелчок в трубке. Он еще немного постоял, прижимая трубку к уху, потом положил ее и побрел к своему дивану.

Он погасил свет и долго лежал в темноте, чувствуя себя глупцом.

18

Вопреки всем ожиданиям, утро пятницы началось с новости, которая принесла некоторую надежду. Эту новость Мартин Бек принял по телефону, и другие услышали его слова:

— Что? Установили? Неужели?

Все бросили свои дела и уставились на него. Мартин Бек положил трубку и объявил:

— Баллистическая экспертиза закончена.

— Ну?

— Установили тип оружия.

— Так, — невозмутимо сказал Кольберг.

— Армейский автомат, — заявил Гунвальд Ларссон. — Они тысячами лежат на никем не охраняемых складах. С таким же успехом их можно было бесплатно раздать преступникам, чтобы сэкономить на новых замках, которые приходится менять каждую неделю. Я за полчаса могу купить их в городе целую дюжину.

— Не совсем так, — сказал Мартин Бек, взяв лист бумаги со своими записями. — Тип «суоми», тридцать седьмая модель.

— Это еще что такое? — спросил Меландер.

— Автомат старого образца с деревянным прикладом, — объяснил Гунвальд Ларссон. — Я не видел таких с сорокового года.

— Изготовлен в Финляндии или здесь по финской лицензии? — спросил Кольберг.

— В Финляндии, — ответил Мартин Бек. — Эксперт сказал, что это совершенно точно. Патроны тоже старые, изготовлены фирмой «Тиккакоски — швейные машины».

— Тридцать седьмая модель, — повторил Кольберг. — С магазином на тридцать семь патронов. Трудно представить, что сейчас у кого-то может быть такой автомат.

— Сейчас ни у кого, — заявил Гунвальд Ларссон. — Сейчас он уже лежит на дне Стрёммена. На тридцатиметровой глубине.

— Возможно, — сказал Мартин Бек. — Но у кого он был четыре дня назад?

— У какого-нибудь сумасшедшего финна, — ответил Гунвальд Ларссон. — Надо устроить облаву и схватить всех сумасшедших финнов, которые живут в этом городе. Веселая работенка.

— Прессе сообщим об этом? — спросил Кольберг.

— Нет, — предупредил Мартин Бек. — Прессе ни слова!

Воцарилось молчание. Это была первая зацепка. Сколько понадобится времени, чтобы найти вторую?

Дверь распахнулась, в кабинет вошел молодой человек и с любопытством осмотрелся вокруг. В руке у него был серый конверт.

— Тебе кого? — спросил Кольберг.

— Меландера, — ответил молодой человек.

— Старшего помощника комиссара Меландера, — поправил его Кольберг. — Вон он сидит.

Молодой человек положил конверт на письменный стол Меландера. Он уже собрался выйти, как вдруг Кольберг сказал:

— Что-то я не слышал, чтобы ты стучал.

Молодой человек, который уже взялся за дверную ручку, замер, но ничего не ответил. В наступившей тишине Кольберг медленно и отчетливо, словно давал пояснения ребенку, произнес:

— Перед тем как войти в комнату, следует постучать в дверь, подождать, когда ответят «войдите», и только после этого входить. Понятно?

— Да, — буркнул молодой человек, глядя под ноги Кольберга.

— Замечательно, — сказал Кольберг и повернулся к нему спиной.

Парень быстро выскользнул за дверь и бесшумно закрыл ее за собой.

— Кто это? — спросил Гунвальд Ларссон.

Кольберг пожал плечами.

— Он чем-то напомнил мне Стенстрёма, — добавил Гунвальд Ларссон.

Меландер вынул изо рта трубку, открыл конверт и вытащил оттуда зеленую, толщиной в один сантиметр брошюру, полистал ее.

— Что это? — поинтересовался Мартин Бек.

— Заключение психологов, — объяснил Меландер. — Я попросил переплести его.

— Ага, — сказал Гунвальд Ларссон. — У них тоже имеются гениальные версии? О том, что наш несчастный преступник, совершивший массовое убийство, якобы однажды, в переходном возрасте, вынужден был отказаться от поездки в автобусе, так как у него не оказалось денег на билет, и это событие оставило такой глубокий след в его впечатлительной душе…

— В этом нет ничего смешного, Гунвальд, — резко прервал его Мартин Бек.

Кольберг бросил на него быстрый удивленный взгляд и обратился к Меландеру:

— Ну и что там у тебя в этом заключении?

Меландер вытряхнул на лист бумаги пепел из трубки, сложил его и выбросил в корзину.

— В Швеции прецедентов не было, — сказал он. — Разве что, если углубиться в прошлое, вплоть до времен Нордлунда и бойни на пароходе «Принц Карл».[43] Психологам пришлось опираться исключительно на американские исследования за последние несколько десятков лет. — Он продул трубку и, начав набивать ее, продолжил: — У американских психологов, в отличие от наших, нет недостатка в материале для подобного рода исследований. Здесь среди прочих упомянуты душитель из Бостона, Спэк, убивший в Чикаго восемь медсестер, Уитмен, расстрелявший с вышки шестнадцать человек и ранивший еще больше, Унру, который вышел на улицу в Нью-Джерси и за двенадцать минут застрелил тринадцать человек, и множество других случаев, о которых вам наверняка известно из газет. — Он перелистал зеленую брошюру.

— Выходит, массовые убийства — это по части американцев, — заметил Гунвальд Ларссон.

— Да, — согласился Меландер, — в этом труде изложено несколько довольно правдоподобных теорий, обобщающих это явление.

— Восхваление насилия, — сказал Кольберг. — Общество карьеристов. Продажа оружия по почте. Грязная война во Вьетнаме.

Меландер затянулся и кивнул.

— Среди всего прочего, — поправил он.

— Я где-то читал, — сказал Кольберг, — что на одну тысячу американцев приходится один-два потенциальных преступника, способных совершить массовые убийства. Интересно, каким образом им удалось это установить.

— Анкетный опрос, — объяснил Гунвальд Ларссон. — Это тоже американское изобретение. Обходят дома и расспрашивают людей, как им кажется, способны ли они совершить массовое убийство. Двое из тысячи отвечают: «Да, мне кажется это приятным».

Мартин Бек высморкался и покрасневшими глазами с раздражением посмотрел на Гунвальда Ларссона.

Меландер откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

— А что твои психологи говорят об особенностях такого типа убийц?

Меландер отыскал соответствующую страницу и начал читать:

— «Человеку, склонному к массовому убийству, чаще всего меньше тридцати лет, он застенчивый и недоразвитый, хотя окружающие считают его хорошо воспитанным и сообразительным. Иногда он пьющий, но чаще является абстинентом. Предполагается, что он небольшого роста, с каким-нибудь физическим дефектом, который выделяет его из общей массы. В обществе он играет незначительную роль. Рос в нищете. Часто это ребенок разведенных родителей или сирота, и в детстве ему не хватало ласки. Как правило, он не совершал до этого никаких серьезных правонарушений». — Меландер оторвался от чтения и пояснил: — Это предположение основано на сопоставлении фактов, которые устанавливались в ходе допросов, тестовых исследований американских преступников, совершивших массовые убийства.

— Но ведь такой убийца должен быть сумасшедшим, — сказал Гунвальд Ларссон. — Но этого нельзя увидеть до тех пор, пока он не выскочит на улицу и не убьет толпу народу.

— Психопат может производить впечатление абсолютно нормального человека до тех пор, пока не произойдет нечто, что даст толчок высвобождению скрытой в нем болезни. Психопатия состоит в том, что какая-то черта или несколько черт характера данного человека сформированы ненормально. В остальном же он совершенно нормален в том, что касается одаренности, способности к работе и так далее. Людей, которые внезапно совершают массовые убийства, бессмысленные и вроде бы беспричинные, их друзья и родственники, как правило, считают рассудительными, хорошо воспитанными, и никто не ожидает, что они способны на такое. Большинство преступников, которых описали американцы, утверждают, что уже давно знали о своей болезни и пытались подавить в себе разрушительные тенденции, однако в конце концов поддавались им. Такой убийца может страдать манией преследования или манией величия, а также болезненным чувством вины. Нередко такой преступник объясняет свой поступок тем, что хотел добиться признания, или тем, что ему хотелось, чтобы о нем написали в газетах. Чаще всего за таким поступком скрывается жажда мести или желание чем-то выделиться. Преступник считает, что к нему плохо относятся, и он чувствует себя униженным и непонятым. В большинстве случаев у них наблюдаются серьезные сексуальные отклонения.

После этого монолога Меландера воцарилась тишина. Мартин Бек смотрел в окно. Он был бледен, с тенями под глазами и заметнее, чем обычно, ссутулился.

Кольберг сидел за письменным столом Гунвальда Ларссона и соединял его скрепки в длинную цепочку. Гунвальд раздраженно отобрал у него коробочку со скрепками.

— Я читал вчера книжку об Уитмене, — сказал он, — ну, о том, который застрелил с вышки в Остине несколько человек. Какой-то австрийский психолог, профессор, доказывает в ней, что сексуальное отклонение Уитмена состояло в том, что он был одержим страстью переспать с собственной матерью. Вместо того чтобы ввести в нее фаллос, пишет этот профессор, он воткнул в нее нож. Не могу похвалиться такой памятью, как у Фредрика, но запомнил последнюю фразу этой книги, которая звучит следующим образом: «Потом он поднялся на вышку, которая была для него символом фаллоса, и излил свое смертоносное семя, словно любовные залпы, в Землю-Мать».

В кабинет вошел Монссон с неизменной зубочисткой во рту.

— О боже, что это вы такое говорите!

— Автобус тоже может быть своего рода сексуальным символом, — задумчиво произнес Гунвальд Ларссон. — Но только в горизонтальном положении.

Монссон вытаращил на него глаза.

Мартин Бек подошел к Меландеру и взял зеленую брошюру.

— Я хочу почитать это в спокойной обстановке, — заявил он. — Без остроумных комментариев.

Он направился к двери, однако Монссон, который вытащил изо рта зубочистку, спросил:

— Что я должен делать?

— Не знаю. Спроси у Кольберга, — коротко ответил Мартин Бек и вышел.

— Можешь сходить побеседовать с домохозяйкой, у которой жил тот араб.

Он написал на листке бумаги фамилию и адрес и протянул ее Монссону.

— Что происходит с Мартином? — поинтересовался Гунвальд Ларссон. — Почему у него такой кислый вид?

— Наверное, у него есть на то свои причины, — пожал плечами Кольберг.

Монссону понадобилось добрых полчаса, чтобы сквозь интенсивное движение стокгольмских улиц добраться до Норра Сташунсгатан. Когда он поставил свою машину напротив дома № 47, было несколько минут пятого и начало смеркаться.

В этом доме было два жильца с фамилией Карлссон, однако Монссон без труда вычислил того, кто ему был нужен.

К двери было приколото восемь картонок с фамилиями. На двух из них буквы были печатные, на остальных — написаны от руки разными почерками. Все фамилии были иностранные. Фамилии Мохаммеда Бусси среди них не оказалось.

Монссон позвонил. Дверь открыл мужчина с черными усиками, в мятых брюках и майке.

— Можно видеть фру Карлссон? — спросил Монссон.

Мужчина улыбнулся, демонстрируя ослепительно-белые зубы, и развел руками.

— Фру Карлссон нет в дом, — ответил он на ломаном шведском языке. — Будет быстро.

— Тогда я подожду ее, — сказал Монссон и зашел в прихожую.

Он расстегнул плащ и посмотрел на улыбающегося иностранца.

— Вы знали Мохаммеда Бусси, который здесь жил?

Улыбка на лице мужчины мгновенно исчезла.

— Да, — ответил он. — Это был ужасно. Ужасно. Мохаммед быть мой друг.

— Вы тоже араб? — спросил Монссон.

— Нет, турок. А вы тоже иностранец?

— Нет, — ответил Монссон. — Я швед.

— О, я думать вы иностранец, потому что немножко запинаетесь.

Монссон строго взглянул на него.

— Я из полиции, — объяснил он. — Мне хотелось бы немного осмотреться здесь, если позволите. Есть еще кто-нибудь дома, кроме вас?

— Нет, только я. У меня выходной.

Монссон огляделся по сторонам. Прихожая была темной, длинной и узкой. Здесь стояли плетеный стул, столик и металлическая вешалка. На столике лежали газеты и несколько писем с иностранными марками. Кроме входной в прихожей было еще пять дверей, в том числе одна двойная и две небольшие двери — очевидно, в туалет и кладовку.

Монссон подошел к двойной двери и открыл одну створку.

— Это комната фру Карлссон, — испуганно сказал турок. — Входить запрещен.

Монссон заглянул в комнату, заставленную разной мебелью и служащую, вероятнее всего, и спальней, и гостиной одновременно.

Следующая дверь вела в кухню. Большую и хорошо оборудованную.

— Запрещено ходить в кухня, — произнес стоящий за спиной Монссона турок.

— Сколько здесь комнат? — спросил Монссон.

— Комната фру Карлссон, кухня и наша комната, — сказал турок. — Еще туалет и кладовка.

Монссон нахмурился.

— Значит, две комнаты и кухня, — уточнил он для себя.

— А сейчас смотреть на наша комната, — сказал турок, открывая дверь.

Комната была приблизительно пять на шесть метров. Два окна с выцветшими старыми занавесками на них выходили на улицу. Вдоль стен стояли разномастные кровати, а между окнами — топчан, обращенный изголовьем к стене.

Монссон насчитал шесть кроватей. Две были не застелены. Везде в беспорядке валялись обувь, одежда, книги и газеты. В центре комнаты стоял белый полированный стол в окружении пяти разнокалиберных стульев. Меблировку дополнял стоящий наискось у одного из окон высокий комод темного дерева с выжженными на нем узорами.

В комнате кроме входной двери были еще. Поперек одной из них стояла кровать, значит, эта дверь, скорее всего, вела в комнату фру Карлссон и была заперта. За другой дверью находилась кладовка, набитая одеждой и чемоданами.

— Вы живете здесь вшестером? — спросил Монссон.

— Нет, нас восемь, — ответил турок.

Он подошел к кровати, загораживающей дверь, выдвинул из-под нее еще один матрац и указал на другую кровать.

— Две раздвигаться, — сказал он. — Мохаммед спал на тот кровать.

— А на остальных семи кто? — спросил Монссон. — Турки?

— Нет, три турка, два… нет, уже один араб, два испанца, один финн и новый, грек.

— Едите вы здесь же?

Турок быстро прошел к противоположной стене, чтобы поправить подушку на одной из кроватей. Монссон успел заметить раскрытый порнографический журнал, прежде чем его накрыла подушка.

— Извините, — сказал турок. — Тут немного… нехорошо убрано. Едим мы здесь? Нет, готовить еда запрещено. Запрещено ходить кухня, запрещено иметь электрическая плитка в комнате. Запрещено варить еду и кофе.

— А сколько вы платите?

— По триста пятьдесят крон каждый.

— В месяц?

— Да. Каждый месяц триста пятьдесят крон.

Турок кивал головой и почесывал черные и жесткие, как щетина, волосы в вырезе майки.

— Я очень хорошо зарабатывать, — сказал он. — Сто семьдесят крон в неделя. Я езжу на вагонетка. Раньше я работать в ресторане и не зарабатывать так хорошо.

— Вы не знаете, у Мохаммеда Бусси были какие-нибудь родственники? — спросил Монссон. — Родители, братья и сестры?

— Не знаю. Мы были хороший друзья, но Мохаммед не говорит много. Он очень боялся.

Монссон, смотревший в окно на кучку мерзнувших на остановке в ожидании автобуса людей, обернулся.

— Боялся?

— Нет-нет, не боялся. Как это сказать? Он был не храбрый.

— Ага, понятно, робкий, — сказал Монссон. — И долго он здесь жил?

Турок сел на топчан, стоявший между окнами.

— Не знаю. Я приехал сюда прошлый месяц. Мохаммед уже жил здесь.

Монссон, одетый в теплый плащ, вспотел. Воздух был тяжелым и спертым от испарений восьми обитателей комнаты. Он неожиданно затосковал по Мальмё и своей уютной квартирке на Регементсгатан. Он достал из кармана последнюю зубочистку и спросил:

— Когда вернется фру Карлссон?

Турок пожал плечами.

— Не знаю. Быстро.

Монссон засунул в рот зубочистку, сел за круглый стол и стал ждать.

Через полчаса, когда он бросил в пепельницу изжеванную зубочистку, появились еще два жильца фру Карлссон, однако сама хозяйка все еще отсутствовала.

Вновь прибывшие оказались испанцами, и так как их запас шведских слов был невероятно скудным, а запас испанских слов у Монссона вообще равнялся нулю, он вскоре бросил попытки наладить с ними разговор. Ему лишь удалось выяснить, что одного испанца звали Рамон, а другого — Хуан и что работали они мойщиками посуды в кафе самообслуживания.

Турок лежал на своем топчане и лениво перелистывал немецкий еженедельник. Испанцы оживленно разговаривали, готовясь к вечерним развлечениям, составной частью которых должна была стать девушка по имени Керстин. Она-то и была объектом их разговора.

Монссон часто посматривал на часы. Он решил ждать до половины шестого, и ни минутой дольше.

Фру Карлссон появилась, когда до половины шестого оставалось две минуты.

Она усадила Монссона на свой роскошный диван, угостила вином и принялась сетовать на невыносимую жизнь квартирной хозяйки, у которой много квартирантов.

— Одинокой бедной женщине не очень приятно, когда у нее в доме полно мужчин, — говорила она. — И к тому же иностранцев. Но что еще остается делать бедной несчастной вдове?

Монссон быстро подсчитал в уме: бедная несчастная вдова, сдавая комнату, загребала около трех тысяч в месяц.

— Этот Мохаммед, — сказала она, — остался должен мне за последний месяц. Не могли бы вы как-нибудь уладить это дело? У него ведь были деньги в банке.

На вопрос Монссона, какого она мнения о Мохаммеде, фру Карлссон ответила:

— Для араба он был довольно милым. Обычно они такие грязные и безответственные. Однако этот был вежливым, тихим и производил впечатление человека порядочного; не пил, и девушки, судя по всему, у него не было. Единственное, что, как я уже сказала, он не заплатил за последний месяц.

Как выяснилось, она была хорошо знакома с личной жизнью своих жильцов. Знала, что к Рамону ходит девка по имени Керстин, однако о Мохаммеде фру Карлссон почти ничего рассказать не смогла.

Сообщила, что у того была замужняя сестра в Париже. Она писала ему, однако фру Карлссон не знала содержания этих писем, так как написаны они были по-арабски.

Фру Карлссон передала Монссону целую пачку этих писем. На конвертах имелись адрес и фамилия сестры.

Все земное добро Мохаммеда Бусси уместилось в брезентовый чемоданчик, который Монссон забрал с собой.

Пока Монссон закрывал за собой дверь, фру Карлссон еще раз напомнила ему о деньгах.

— Вот мерзкая карга, — проворчал он, спускаясь по лестнице на улицу, где стояла его машина.

19

Понедельник. Снег. Ветер. Собачий холод.

— Прекрасный свежий снег, — сказал Рэнн.

Он стоял у окна и мечтательно смотрел на улицу и крыши домов, едва различимые в белой пелене метели.

Гунвальд Ларссон бросил на него подозрительный взгляд и спросил:

— Это что, какой-то намек?

— Нет. Просто вспомнил детство и размышлял вслух.

— В высшей степени продуктивно. Может, ты поразмышляешь о том, чтобы заняться чем-нибудь более полезным? Применительно к следствию.

— Да, конечно, — согласился Рэнн. — Только…

— Чем?

— Да, именно это я и хотел спросить: чем?

— Девять человек убито, — сердито сказал Гунвальд Ларссон, — а ты стоишь и не знаешь, чем заняться. Ты принимаешь участие в расследовании или нет?

— Принимаю.

— Ну вот и попытайся что-нибудь выяснить.

— Где?

— Не знаю. Займись чем-нибудь.

— А ты сам чем занимаешься?

— Сам видишь. Изучаю психопатическую абракадабру, которую состряпали Меландер с профессорами.

— Зачем?

— Сам не знаю. А что, я обязан все знать?

После кровавой купели в автобусе прошла неделя. Расследование не продвигалось вперед, какие-либо конструктивные идеи отсутствовали. Даже ручеек бесполезной информации от общественности начал мельчать.

Общество потребителей и отдельные его граждане, постоянно пребывавшие в состоянии стресса, теперь были заняты совершенно другими мыслями и делами. Хотя до Рождества было еще больше месяца, уже вовсю бушевала рекламная оргия. Покупательская истерия, словно чума, быстро и неудержимо распространялась по украшенным гирляндами торговым рядам. Эпидемия не щадила никого, и от нее нельзя было укрыться. Она впитывалась в дома, проникала в квартиры, заражала и сражала всех и вся на своем пути. Дети плакали от усталости, а отцы семейств залезали в долги вплоть до следующего лета. Узаконенное мошенничество находило себе все новые и новые жертвы. Больницы были переполнены людьми с инфарктами, нервными расстройствами и прободными язвами желудков.

В полицейские участки центра города участились визиты предвестников большого наплыва праздничных клиентов — на сей раз в виде мертвецки пьяных гномов,[44] которых находили в подворотнях и общественных туалетах. На площади Марияторьет два уставших полицейских, пытаясь засунуть пьяного до невменяемости гнома в такси, случайно уронили его в водосточную канаву.

Во время разгоревшегося при этом скандала патрульных взяли в тесное кольцо плачущие от отчаяния дети и разгневанные пьянчуги. Одному из полицейских попали в глаз снежком, отчего тот сразу стал плохо видеть. Он схватился за резиновую дубинку и огрел ею случайного зеваку-пенсионера. Со стороны картина выглядела некрасивой, и у тех, кто недолюбливал полицию, появился новый повод для нападок.

— В любом обществе есть затаенная ненависть к полиции, — сказал Меландер. — Нужен лишь какой-нибудь импульс, чтобы она стала явной.

— Ага, — без особого интереса буркнул Кольберг. — А почему так происходит?

— Потому что полиция — это зло, однако зло, без которого нельзя обойтись, — заявил Меландер. — Все люди, даже профессиональные преступники, знают, что могут оказаться в такой ситуации, когда полиция будет их единственным спасением. Когда вор просыпается ночью, услышав, что кто-то хозяйничает в его подвале, что он будет делать? Конечно же, позвонит в полицию. Однако поскольку такие ситуации случаются редко, то большинство людей испытывают к полиции либо боязнь, либо презрение, когда та вмешивается в их личную жизнь или нарушает их покой.

— В дополнение к прочим неприятностям, — сказал Кольберг, — мы еще должны считать себя необходимым злом.

— Суть проблемы, — упрямо продолжил Меландер, — кроется в парадоксальной ситуации, когда профессия полицейского требует максимальной сообразительности, исключительных психологических, физических и моральных качеств от тех, кто ее выбирает, а сама при этом не сулит ничего привлекательного людям с подобными достоинствами.

— Это ужасно, — буркнул Кольберг.

Мартин Бек много раз слышал подобные рассуждения, и они ему надоели.

— Может, вы продолжите свой социологический спор где-нибудь в другом месте, — недовольно сказал он. — Мне надо подумать.

— О чем? — спросил Кольберг.

Зазвонил телефон.

— Бек.

— Это Ельм. Как у вас дела?

— Никак. Но это между нами.

— Вы еще не опознали того парня без лица?

Мартин Бек давно знал Ельма и всегда доверял ему. В этом своем мнении он не был одинок, многие считали Ельма одним из самых опытных экспертов-криминалистов. Нужно было только уметь найти к нему подход.

— Еще нет, — ответил Мартин Бек. — Наверное, его исчезновения никто не заметил, а от тех, кто явился к нам, ничего узнать не удалось. — Он перевел дух и добавил: — Не хочешь ли ты сказать, что у вас есть новости?

Ельму нужно было льстить, и об этом все прекрасно знали.

— Да, — с довольным видом произнес он. — Мы тут немного присмотрелись к нему и попробовали подробно воссоздать его образ, который дал бы представление о том, как он выглядел живым. Думаю, в какой-то степени нам это удалось.

«Наверное, сейчас самое время воскликнуть: „Не может быть!“» — подумал Мартин Бек.

— Не может быть! — сказал он.

— Да, результаты превзошли все наши ожидания, — произнес Ельм.

«А что сказать сейчас? „Фантастика“? „Замечательно“? Или просто „Отлично“? А может, „Замечательно“? Не мешало бы поупражняться».

— Замечательно, — сказал он.

— Спасибо, — с признательностью ответил Ельм.

— Ладно. Ты не мог бы рассказать…

— Конечно. Именно за этим я и звоню. Сначала мы осмотрели зубы. Это было нелегко. Однако мосты и коронки, которые мы обнаружили, сделаны исключительно умело. Вряд ли их мог изготовить шведский дантист. Но о зубах больше сказать нечего.

— И это немало, — заметил Мартин Бек.

— Теперь об одежде. Его одежда указывает на один из голливудских магазинов в Стокгольме. Насколько мне известно, таких у нас три. На Васагатан, на Ётгатан и на Санкт-Эриксплан.

— Молодцы, — лаконично похвалил Мартин Бек. Теперь уже можно было не подбирать слова.

— Я тоже так считаю, — согласился Ельм. — Костюм очень грязный. Судя по всему, его никогда не чистили, а носили почти каждый день и очень давно.

— Насколько давно?

— Может, с год.

— У тебя еще что-то есть?

На минуту повисла пауза. Самое интересное Ельм приберег на конец и паузу сделал для усиления эффекта.

— Да, — наконец сказал он. — Во внутреннем кармане пиджака обнаружены крошки гашиша, а в правом кармане брюк — раскрошившаяся таблетка прелюдина. Результаты вскрытия подтверждают, что парень был наркоманом.

Снова эффектная пауза. Мартин Бек промолчал.

— Кроме того, у него обнаружилась гонорея, — добавил Ельм. — В запущенной стадии.

Мартин Бек закончил записывать, поблагодарил и положил трубку.

— Издалека несет дном, — сказал Кольберг.

В течение всего телефонного разговора он слушал его, стоя за спиной Мартина Бека.

— Да, — согласился Мартин Бек, — но отпечатков его пальцев в нашей картотеке нет.

— Может, он был иностранцем?

— Может, — буркнул Мартин Бек. — Ладно, а что будем делать с полученной информацией? Нельзя допустить, чтобы она просочилась в печать.

— Нельзя, — согласился Меландер. — Но можно сделать так, чтобы через наших осведомителей она попала к наркоманам. С помощью Службы защиты от наркомании.

— Гм, — сказал Мартин Бек. — Займись этим.

Утопающий хватается за соломинку, подумал он. А что еще остается? В последнее время полиция провела две облавы в так называемом дне, причем сделала это с большим размахом. Результат оказался именно таким, какого ожидали. Ничтожным. Все, кроме самых отчаянных и смирившихся, догадывались о предстоящих рейдах. Из ста пятидесяти задержанных полицией большинство следовало отправить прямиком в учреждения временного содержания, если бы таковых хватало…

Работа с осведомителями также ничего до сих пор не дала, а сотрудники, контактировавшие с «дном», были убеждены в правдивости своих осведомителей, которые твердили, что никто ничего не знает. Многое говорило за то, что так оно и есть на самом деле. Было очевидно, что ни у кого не могло быть каких-либо причин скрывать сведения об убийце из автобуса.

— Кроме него самого, — заметил Гунвальд Ларссон, который испытывал слабость к излишним комментариям.

Оставалось только одно: извлечь максимальную пользу из уже собранного материала. Попытаться найти оружие и допросить всех, кто имел хоть какое-то отношение к жертвам. Эти допросы предстояло провести свежим силам, то есть Монссону и старшему помощнику комиссара Нурдину из Сундсвалла. Гуннара Альберга не удалось освободить от его ежедневных обязанностей и послать к ним на подмогу. В общем-то особого значения это не имело, так как все были убеждены в том, что эти допросы ничего не дадут.

Медленно потянулось время. Один день сменялся другим. И вот уже прошла целая неделя, составленная из этих дней, а потом началась вторая. Снова наступил понедельник. Было четвертое декабря, День святой Варвары. Стоял мороз, дул холодный ветер, предпраздничная покупательская суматоха усиливалась. Пополнение начало скучать по дому. Монссон тосковал по мягкому климату Южной Швеции, а Нурдину не хватало настоящей северной зимы. Оба не привыкли к большому городу, им было тяжело в Стокгольме. Многое здесь действовало на нервы, и в первую очередь шум, толкотня и неприветливость столичных жителей. Кроме того, как полицейским им не нравилось уличное хулиганство и расцвет мелкой преступности.

— Не понимаю, как вы здесь выдерживаете, — сказал Нурдин.

Это был коренастый лысый мужчина с густыми, кустистыми бровями и прищуренными карими глазами.

— Мы родились здесь, — ответил Кольберг, — и так жили всегда.

— Я ехал сюда на метро, — сказал Нурдин. — И только на отрезке от Алвик до Фридхемсплан я заметил по крайней мере пятнадцать человек, которых у нас в Сундсвалле полиция немедленно арестовала бы.

— У нас не хватает людей, — объяснил Мартин Бек.

— Я знаю, но…

— Что «но»?

— Но вы сами подумайте о том, насколько запугано население. Рядовые добропорядочные граждане. Каждый буквально готов убежать, попроси у него прикурить или спроси, как пройти куда-либо. Они просто боятся. Никто не чувствует себя уверенно.

— Такое происходит с каждым, — сказал Кольберг.

— Со мной такого не происходит, — возразил Нурдин. — По крайней мере, дома, но здесь я тоже, наверное, начну бояться. У вас есть для меня какое-нибудь поручение?

— Мы получили странную информацию, — сказал Меландер.

— О чем?

— О неопознанном мужчине из автобуса. Какая-то фру из Хегерстена позвонила и сообщила, что живет рядом с гаражом, где собираются иностранцы.

— Ну и что?

— Там случаются скандалы. Она, разумеется, не сказала «скандалы». Сказала, что они шумят. Один из самых крикливых — низенький темный мужчина лет тридцати пяти. Говорит, что он одевается именно так, как было описано в газетах. Она утверждает, что с некоторого времени он там не появляется.

— Можно найти тысячу человек, которые так одеваются, — скептически заметил Нурдин.

— Да, — согласился Меландер. — Это правда. Почти сто процентов, что эта информация ничего не стоит. Она настолько размыта, что ее трудно проверить. Кроме того, говорила она как-то неуверенно. Но если никакой другой работы у тебя нет…

Он не закончил фразу, записал фамилию и адрес женщины в блокноте и вырвал листок. Зазвонил телефон. Меландер протянул листок Нурдину и снял трубку.

— Слушаю, — сказал он.

— Ничего не могу разобрать, — пожаловался Нурдин.

Почерк у Меландера был, мягко говоря, неразборчивым, и другие ничего не могли разобрать из того, что он написал.

Кольберг взглянул на листок.

— Клинопись, — заключил он. — Или, скорее, иврит. Наверное, это Фредрик написал свитки, найденные вблизи Мертвого моря. Впрочем, для этого у него не хватило бы сообразительности. Зато я лучший переводчик Меландера.

Он быстро переписал текст и вручил листок Нурдину.

— Теперь ты сможешь прочесть.

— О’кей, — сказал Нурдин. — Я съезжу туда. А машина есть?

— Есть. Но, учитывая уличное движение и состояние дорог, лучше воспользоваться общественным транспортом. Садись на тринадцатый или двадцать третий автобус и поезжай в южном направлении до Аксельберг.

— Мама родная! — воскликнул Нурдин и вышел.

— Сегодня он что-то не производит блестящего впечатления, — сказал Кольберг.

— Разве это можно поставить ему в вину? — высморкавшись, просил Мартин Бек.

— Нет, конечно, — вздохнув, ответил Кольберг. — Но почему бы нам не отправить этих бедняг по домам?

— Это не входит в нашу компетенцию, — сказал Мартин Бек. — Они здесь для того, чтобы принимать участие в самом напряженном розыске человека, который когда-либо проводился в этой стране.

— Неплохо было бы… — Кольберг осекся. Он мог не продолжать. Конечно, неплохо было бы знать, кого именно они разыскивают и как его искать.

— Я всего лишь процитировал министра юстиции, — с невинным видом сказал Мартин Бек. — Лучшие умы полиции — министр, очевидно, имел в виду Монссона и Нурдина — работают без устали, чтобы выследить и схватить сумасшедшего массового убийцу, обезвредить которого — это первейший долг как по отношению к обществу, так и по отношению к каждому отдельному гражданину.

— Когда он это сказал?

— Впервые семнадцать дней назад, последний раз — вчера. Но вчера ему предоставили всего четыре строчки на двадцать второй странице газеты. Должно быть, он ужасно огорчен. Ведь в будущем году выборы.

Меландер закончил телефонный разговор и, прочищая разогнутой канцелярской скрепкой свою трубку, спросил:

— А не пора ли уже сдать в архив версию об убийце-психопате?

Прошло четверть минуты, прежде чем Кольберг ответил:

— Да, самое время. И еще — закрыть двери и отключить телефон.

— А где Гунвальд? — спросил Мартин Бек.

— Герр Ларссон сидит в своем кабинете и ковыряет в зубах ножом для разрезания бумаги.

— Фредрик, попроси, чтобы все звонки переключали на него, — велел Мартин Бек.

Меландер потянулся телефонной трубке.

— Заодно попроси, чтобы нам что-нибудь принесли, — сказал Кольберг. — Мне три венские булочки и кофе. Благодарю.

Через десять минут принесли кофе. Кольберг запер дверь. Все уселись. Кольберг отхлебнул кофе и закусил булочкой.

— Мне ситуация представляется следующей, — начал он, жуя булочку. — Убийца-психопат, жаждущий славы, пылится в шкафу начальника полиции. При необходимости мы извлечем его оттуда и пропылесосим. Рабочая версия примерно такая: неизвестный, вооруженный автоматом «Суоми-37», убивает девять человек в автобусе. Эти девять человек никак друг с другом не связаны, просто ехали в одном автобусе.

— У того, кто стрелял, был какой-то мотив, — сказал Мартин Бек.

— Верно, — согласился Кольберг и взял вторую булочку. — Я с самого начала так считал. Однако нет такого мотива, который мог бы объяснить убийство девяти человек, совершенно случайно оказавшихся в одном месте. Следовательно, истинной целью было убийство одного из них.

— Убийство было тщательно продумано, — заметил Мартин Бек.

— Один из девяти, — продолжил Кольберг. — Но кто? Фредрик, список у тебя?

— Он мне не требуется, — ответил Меландер.

— Ах, конечно. Я спросил, не подумав. Давайте еще раз пройдемся по нему.

Мартин Бек кивнул. Разговор перешел в диалог между Кольбергом и Меландером.

— Густав Бенгтссон, — начал Меландер, — водитель. Его присутствие в автобусе можно считать мотивированным.

— Безусловно.

— Он вел обычную размеренную жизнь. Удачно женился. Под судом не был. На работе о нем хорошего мнения. Коллеги уважали. Мы допросили несколько друзей его семьи. Те сообщили, что он был надежным и порядочным человеком. Состоял членом Общества трезвенников. Сорока восьми лет. Родился здесь, в Стокгольме. Враги? Врагов не имел. Дурное влияние? Не замечено. Деньги? Денег не имел. Мотив убийства? Отсутствует. Следующий.

— Я не буду придерживаться нумерации Рэнна, — сказал Меландер. — Теперь Хильдур Юханссон, вдова, шестидесяти двух лет. Возвращалась от дочери с Вестманнагатан к себе домой на Норра Сташунсгатан. Родилась в Эдсбру. Ее дочь допрашивали Ларссон, Монссон и… впрочем, это неважно. Пенсионерка, жила одна. Больше о ней сказать нечего.

— Нет, есть. Она, по-видимому, села на Уденгатан и проехала шесть остановок. Никто, кроме дочери и зятя, не знал, что она будет ехать именно в это время и именно этим маршрутом. Дальше.

— Юхан Челльстрём, пятидесяти двух лет. Родился в Вестеросе. Работал в авторемонтной мастерской Грена на Сибиллегатан. Задержался на работе и возвращался домой. С этим все ясно. Брак тоже удачный. Больше всего увлекался автомобилями и летним домиком. Не судим. Зарабатывал достаточно, но не слишком много. Те, кто его знал, сообщили, что, вероятно, он проехал в метро с «Эстермальмсторг» до «Центральной», а там пересел на автобус. Но он мог сесть в автобус и возле универмага Олена. Его начальник сказал, что Челльстрём был хорошим специалистом и умелым работником. Коллеги сказали, что…

— Что он издевался над подчиненными и лебезил перед шефом. Я был там и беседовал с работниками мастерской. Следующий.

— Альфонс Шверин, сорока трех лет. Родился в Миннеаполисе, в США, в шведско-американской семье. Приехал в Швецию сразу после войны и остался здесь. Владел небольшой фирмой, занимающейся импортом карпатской сосны для резонаторов, однако десять лет назад фирма обанкротилась. Пил. Дважды сидел в Бекомберга и три месяца в Богесунд за управление автомобилем в нетрезвом виде. Три года назад, после того как фирма обанкротилась, стал рабочим. Последнее время работал в городском управлении дорог ремонтником. В тот вечер он возвращался домой из ресторана «Пилен» на Брюггаргатан. Выпил немного. Наверное, потому, что было мало денег. Жил очень скромно. Вероятно, выйдя из ресторана, он направился к остановке на Васагатан. Холост. Родственников в Швеции не имел. Коллеги по работе его любили. Говорили, что он был веселым и милым, а после выпивки — смешным. И что у него не было ни одного врага.

— Он видел того, кто стрелял, и, прежде чем умереть, сказал Рэнну что-то невнятное. Есть ли какое-нибудь заключение экспертов относительно той магнитофонной ленты?

— Нет. Мохаммед Бусси, алжирец, работал в ресторане, тридцати шести лет, родился в каком-то городе, название которого невозможно выговорить и которого я не помню.

— Это упущение.

— Последние шесть лет жил в Швеции, до этого — в Париже. Политикой не интересовался. Экономил. Имел счет в банке. Те, кто его знал, говорят, что он был робким и замкнутым. Он закончил работу в половине одиннадцатого и возвращался домой. Порядочный, но скупой и скучный.

— Ты словно о себе сказал.

— Медсестра Бритт Даниельссон, родилась в тысяча девятьсот сороковом году в Эслёве. Сидела рядом со Стенстрёмом, но ничто не свидетельствует о том, что они были знакомы. Врач, с которым она встречалась, в ту ночь дежурил в больнице в Сёдермальме. Вероятно, она села на Уденгатан, как и вдова Юханссон, и ехала домой. Выйдя с работы, она прямиком направилась на автобусную остановку. Никаких неясностей здесь нет. Хотя, конечно, нет полной уверенности в том, что она не была вместе со Стенстрёмом.

Кольберг покачал головой.

— Никаких шансов, — сказал он. — Он не стал бы возиться с такой бледной замухрышкой. Дома у него было нечто намного лучшее.

Меландер недоуменно посмотрел на него, но от расспросов воздержался.

— Теперь Ассарссон. Внешне он чист, однако изнутри не так привлекателен. — Меландер замолчал и стал набивать трубку. Потом продолжил: — Этот Ассарссон — весьма подозрительная личность. Дважды в начале пятидесятых его судили за неуплату налогов и один раз за растление. Он вступил в половую связь с четырнадцатилетней девушкой, которая служила курьером. Все три раза сидел в тюрьме. Денег у него было достаточно. В бизнесе, как и во всех других делах, был жестким. У многих были причины не любить его. Даже жена и брат считали, что его есть за что ненавидеть. Однако его нахождение в автобусе легкообъяснимо. Он ехал с какого-то собрания на Нарвавеген к любовнице по фамилии Ульссон, которая живет на Карлбергсвеген и работает в его конторе. Он звонил ей и сказал, что приедет. Мы допросили ее несколько раз.

— Кто ее допрашивал?

— Гунвальд и Монссон. Каждый в отдельности. Она утверждает, что…

— Минуточку. А почему он ехал автобусом?

— Наверное, потому, что был немного пьян и побоялся вести машину. А такси не смог поймать из-за плохой погоды. Центральная диспетчерская служба такси не принимала заказы, и в центре города в тот день не было ни одной свободной машины.

— Хорошо. А что говорит эта дамочка?

— Что Ассарссон вызывал у нее отвращение. Слабак, почти полный импотент. Что она делала это ради денег и чтобы не потерять работу. У Гунвальда сложилось впечатление, что она шлюха, причем тупоумная. Он сказал, что она похожа на Зазу Габор,[45] уж не знаю, кто это такая.

— «Герр Ларссон и женщины». Я мог бы написать целый роман с таким заглавием.

— Монссону она призналась, что оказывала определенные услуги — так она это назвала — клиентам Ассарссона. По его распоряжению. Ассарссон родился в Гётеборге, а в автобус сел возле Юргордсбру.

— Весьма благодарен. Так начиналась бы моя книга: «Он родился в Гётеборге, а в автобус сел возле Юргордсбру». Замечательно.

— Любое начало хорошо, — невозмутимо сказал Меландер.

Мартин Бек впервые вмешался в разговор:

— Стало быть, остается Стенстрём и тот, неопознанный.

— Да, — сказал Меландер. — О Стенстрёме нам известно лишь то, что он ехал от Юргордена — и это весьма странно. И что он имел при себе оружие. О неопознанном мы знаем только то, что он был наркоманом в возрасте между тридцатью пятью и сорока годами. И больше ничего.

— Присутствие всех остальных в автобусе мотивировано, — сказал Мартин Бек.

— Да.

— Мы выяснили, почему они там находились.

— Да.

— Самое время задать классический вопрос, — заявил Кольберг. — Что делал в автобусе Стенстрём?

— Надо поговорить с его девушкой, — сказал Мартин Бек.

— С Осой Турелль? Да ты ведь сам с ней разговаривал. А потом ее допросили еще раз.

— Кто ее допрашивал? — спросил Мартин Бек.

— Рэнн. Больше недели назад.

— Только не Рэнн, — словно размышляя вслух, сказал Мартин Бек.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Меландер.

— Рэнна нельзя ни в чем упрекнуть, — ответил Мартин Бек, — однако он не совсем понимает суть дела. Кроме того, у него не было тесного контакта со Стенстрёмом.

Кольберг и Мартин Бек молча смотрели друг на друга, пока наконец Меландер не нарушил тишину:

— Ну? И что же Стенстрём делал в том автобусе?

— У него могло быть свидание с девушкой, — осторожно сказал Кольберг, — или с осведомителем.

В подобных дискуссиях Кольбергу отводилась роль оппонента, но в этот раз он играл ее неубедительно.

— Ты забываешь об одном, — возразил Меландер. — Вот уже в течение десяти дней мы обнюхиваем каждый угол в том районе. И до сих пор не нашли никого, кто слышал бы о Стенстрёме до этого происшествия.

— Это ни о чем не говорит. В этой части города полно притонов и подозрительных заведений, где недолюбливают полицейских.

— В случае со Стенстрёмом гипотезу о любовнице можно отбросить, — сказал Мартин Бек.

— Это почему же? — мгновенно возразил Кольберг.

— Я в это не верю.

— Но ты согласен с тем, что такое могло иметь место?

— Да.

— Хорошо. В таком случае отбросим ее. Пока.

— Итак, главный вопрос: что Стенстрём делал в том автобусе? — Сказав это, Мартин Бек тут же оказался забросанным встречными вопросами.

— А что там делал неопознанный?

— Его мы пока можем оставить в покое.

— Вовсе нет. Его присутствие там достойно такого же внимания, как и присутствие Стенстрёма. Тем более что нам неизвестно, кто это был, куда он ехал и по какому делу.

— Он просто ехал в автобусе.

— Просто ехал?

— Да. Многие, кому негде жить, поступают так. За крону можно проехать дважды из конца в конец. А это целых два часа.

— В метро теплее, — заметил Кольберг. — Кроме того, в метро можно ездить сколько угодно, главное — не выходить на станциях наверх, а только пересаживаться с одного поезда на другой.

— Да, конечно, но…

— Ты забываешь об одной важной вещи. У неопознанного в кармане были не только крошки гашиша и других наркотиков. У него оказалось денег больше, чем у всех остальных пассажиров, вместе взятых.

— Это исключает версию о грабеже, — вставил Меландер.

— Не будем забывать, — сказал Мартин Бек, — что та часть города, как ты заметил, буквально нашпигована притонами и пансионатами особого рода. Возможно, он жил в одной из этих дыр? Нет, давайте вернемся к главному вопросу: «Что Стенстрём делал в автобусе?»

Почти минуту они сидели молча. В соседнем кабинете за стеной звонил телефон. Время от времени до них доносились голоса Гунвальда Ларссона и Рэнна. Наконец Меландер спросил:

— А что Стенстрём умел делать?

Ответ знали все трое. Меландер кивнул и сам ответил на свой вопрос:

— Стенстрём умел следить.

— Да, — подтвердил Мартин Бек. — В этом деле он был ловким и настойчивым. Он мог неделями ходить за кем-нибудь.

— Помню, как он довел до бешенства того сексуального маньяка, который убил девушку на Гёта-канале четыре года назад.

— Он буквально затравил его, — сказал Мартин Бек.

Ему никто не возражал.

— Он уже тогда умел это делать. А потом стал делать еще лучше, — заметил Мартин Бек.

— Кстати, — оживился Кольберг, — ты спросил наконец у Хаммара, чем Стенстрём занимался летом, когда мы изучали нераскрытые дела?

— Да, — ответил Мартин Бек. — Но без толку. Стенстрём был у Хаммара, они разговаривали об этом, и Хаммар предложил ему несколько дел. Каких — уже не помнит, однако тот отказался, так как дела оказались слишком старыми. Вернее, Стенстрём был слишком молод. Ему не хотелось заниматься тем, что произошло, когда ему было десять лет и он еще играл на улицах Халстахаммара в полицейских и преступников. В конце концов он остановился на том без вести пропавшем, которым занимался и ты.

— Он никогда не говорил об этом, — сказал Кольберг.

— Наверное, ограничился тем, что прочитал его.

— Наверное.

Наступившую тишину вновь прервал Меландер. Он встал и спросил:

— Ну и к какому же выводу мы пришли?

— Я и сам толком не знаю, — ответил Мартин Бек.

— Извините, — сказал Меландер и вышел в туалет.

Когда дверь за ним закрылась, Кольберг посмотрел на Мартина Бека и спросил:

— Кто сходит к Осе?

— Ты. Туда надо идти одному, и ты лучше всего для этого подходишь.

Кольберг ничего не ответил.

— Ты не хочешь?

— Не хочу. Но схожу.

— Сегодня вечером?

— Да, но предварительно мне нужно уладить два дела. Одно на Вестберга-алле и одно дома. Позвони Осе и скажи, что я приду около половины восьмого.

Через час Кольберг пришел к себе домой на Паландергатан. Было около пяти, но уже давно стемнело.

Жена, одетая в потертые джинсы и клетчатую фланелевую рубашку, красила кухонные табуретки. Рубашка принадлежала Кольбергу, но он уже давно не носил ее. Гюн подвернула ее рукава и небрежно подвязала полы. Руки, ноги и даже лоб у нее были измазаны краской.

— Раздевайся, — сказал Кольберг.

Она замерла с поднятой кистью в руке и испытующе посмотрела на него.

— Тебе совсем невтерпеж? — с улыбкой спросила она.

— Да.

Она сразу стала серьезной.

— Тебе надо идти?

— Да, у меня допрос.

Она понимающе кивнула, опустила кисть в банку с краской и вытерла руки.

— Оса, — сказал он. — И это будет трудно.

— Тебе нужна прививка от возбудимости?

— Да.

— Не испачкайся краской, — сказала она, снимая с себя рубашку.

20

Перед одним из домов на Клуббаккен в Хегерстене стоял облепленный снегом мужчина и пытался что-то прочесть на листке бумаги. Листок уже намок, чернила расплылись, и при слабом свете уличного фонаря нелегко было разобрать текст. Но в конце концов ему это, по-видимому, удалось, потому что, отряхнувшись от снега, он решительно направился к дому, поднялся по лестнице, подошел к двери и позвонил. Потом снял свою шляпу и смахнул с нее снег.

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула пожилая женщина в халате и фартуке. Руки ее были в муке.

— Полиция, — сказал он хриплым голосом. И, откашлявшись, добавил: — Старший помощник комиссара Нурдин.

Женщина испуганно смотрела на него.

— У вас есть удостоверение? — недоверчиво спросила она. — Я имею в виду…

Нурдин вздохнул. Он переложил шляпу в левую руку, расстегнул плащ и пиджак, вытащил бумажник, а из бумажника — удостоверение.

Женщина наблюдала за этой процедурой с таким испугом, словно ожидала, что он сейчас вытащит бомбу, автомат или презерватив.

Он держал свое удостоверение в руке, и она рассмотрела его через щель.

— А разве у детективов нет таких… жетонов? — поколебавшись, спросила она.

— Конечно. У меня есть жетон, — спокойно ответил Нурдин.

Служебный жетон он носил в боковом кармане и теперь размышлял, как его достать, не надевая шляпу.

— Ну ладно, не надо, — решилась женщина. — Так вы из Сундсвалла? Значит, вы приехали из Нуррланда, чтобы поговорить со мной?

— У меня в этом городе есть еще несколько дел.

— Да, я понимаю, но, видите ли, я считаю… — Она замолчала.

— Что вы считаете?

— Я считаю, что в наше время нужно быть очень осторожной. Никогда не знаешь…

Нурдин не знал, что делать со шляпой. Снег падал ему на голову и таял на лысине. Ему было неудобно стоять с удостоверением в одной руке и шляпой в другой. А что, если понадобится что-нибудь записать? Самым простым было бы надеть шляпу, но, с другой стороны, это было бы невежливо. А положить шляпу на ступеньки и вовсе было глупо. Может, попросить, чтобы она его впустила? Однако это означало бы, что ей придется подумать, прежде чем принять решение, а если он правильно оценил эту женщину, ей для этого понадобилась бы уйма времени.

Нурдин был родом из тех мест, где любого гостя непременно пригласили бы в дом, провели на кухню, усадили бы рядом с печкой, чтобы тот согрелся, и предложили бы чашку кофе. Это просто входило в обязанности хозяев. Замечательная и мудрая традиция, подумал он. Хотя, наверное, не для больших городов. Он отвлекся от своих мыслей и сказал:

— Вы звонили в полицию и сообщили о каком-то мужчине в гараже, так?

— Мне очень жаль, что я побеспокоила вас…

— Ну что вы, мы очень благодарны вам.

Женщина обернулась и посмотрела в глубь квартиры, при этом почти закрыв дверь. Судя по доносившемуся запаху, она пекла пироги и, очевидно, опасалась, чтобы те не подгорели.

— Чрезвычайно милые люди, — тихо пробормотал Нурдин. «Настолько гостеприимные, что даже выдержать трудно», — подумал он.

Женщина приоткрыла дверь пошире.

— Вы что-то сказали?

— Это я насчет гаража…

— Он там.

Нурдин посмотрел в указанном направлении.

— Я ничего не вижу.

— Его видно со второго этажа.

— Понятно. А что насчет того мужчины?

— Он очень странно выглядел. А теперь вот уже две недели, как я не вижу его. Он такой небольшой, чернявый.

— Вы все время наблюдаете за этим гаражом?

— Да… из окна спальни. — Она покраснела.

«Я совершил какую-то ошибку», — подумал Нурдин.

— Этим гаражом владеет какой-то иностранец. Там крутится много подозрительных личностей. Поэтому человеку хочется знать…

Трудно было догадаться, замолчала она или продолжала говорить, но так тихо, что Нурдин не мог разобрать ни слова.

— И что же странного было в том невысоком чернявом мужчине?

— Ну, как бы это сказать… Он смеялся.

— Смеялся?

— Ну да, очень громко.

— Вы не знаете, сейчас в гараже кто-нибудь есть?

— Минуту назад там горел свет. Я была наверху и видела.

Нурдин вздохнул и надел шляпу.

— Я схожу туда разузнаю. Благодарю вас.

— А вы не хотите… войти?

— Нет, спасибо.

Она еще на какую-то долю сантиметра приотворила дверь, пытливо оглядела его и с алчным видом спросила:

— Разве мне не положено вознаграждение?

— За что?

— Ну… откуда мне знать?

— До свидания.

Он побрел по снегу в указанном направлении. Ему казалось, что на голове у него мокрый компресс. Женщина сразу закрыла дверь и, должно быть, уже была наверху, на своем посту у окна спальни.

Гараж представлял собой маленький домик с асбестовыми стенами и крышей из гофрированного железа. В нем могло поместиться максимум две машины. Над входом горела электрическая лампочка.

Нурдин открыл одну половину ворот и вошел внутрь.

В гараже стояла зеленая «шкода-октавия», модель 1959 года. Не будь она такой разбитой, подумал Нурдин, за нее можно было бы выручить четыреста крон. Большую часть своей службы в полиции Нурдин занимался машинами и связанными с ними преступлениями. Под машиной неподвижно лежал на спине мужчина. Видны были только его ноги в голубом комбинезоне.

«Труп», — подумал Нурдин. Его охватила ледяная дрожь. Он разом забыл о Сундсвалле и Йогтбёле, где родился и вырос, подошел к машине и толкнул ногой лежавшего.

Мужчина дернулся, как от удара электрическим током, выполз из-под машины и поднялся на ноги. Держа в руке переносную лампу со шнуром, он вытаращился на гостя.

— Полиция, — сказал Нурдин.

— Мои документы в порядке, — быстро сказал мужчина.

— Я в этом и не сомневаюсь, — ответил Нурдин.

Владелец гаража выглядел лет на тридцать, был худощав, с темными глазами, вьющимися волосами и ухоженными бакенбардами.

— Итальянец? — спросил Нурдин, который не слишком-то разбирался в иностранных акцентах и узнавал только финский.

— Швейцарец. Из немецкой Швейцарии. Кантон Граубюнден.

— Ты хорошо говоришь по-шведски.

— Я уже шесть лет здесь живу. Что вам угодно?

— Мы хотели бы встретиться с одним из твоих приятелей.

— С кем?

Внимательно глядя на него, Нурдин сказал:

— Он ниже и немного полнее тебя. Волосы темные, довольно длинные, глаза карие. Ему около тридцати лет. Мы не знаем, как его зовут.

Мужчина покачал головой.

— У меня нет приятеля, который бы так выглядел. И вообще у меня не много так знакомых.

— Не так много знакомых, — с доброжелательной улыбкой поправил его Нурдин.

— Да. Не так много знакомых.

— Однако я слышал, что здесь бывает много народу.

— Они приезжают с машинами, если хотят что-то отремонтировать. — Он немного подумал и объяснил: — Я занимаюсь ремонтом. До обеда работаю в мастерской на Рингвеген. Все немцы и австрийцы знают, что у меня здесь гараж, поэтому приезжают, чтобы я даром ремонтировал их автомобили. Некоторых я вижу впервые. Их так много теперь в Стокгольме.

— Тот, который нам нужен, — сказал Нурдин, — носил черный нейлоновый плащ и бежевый костюм.

— Нет, мне это ни о чем не говорит. Я не помню никого похожего. Это точно.

— У тебя есть друзья?

— Друзья? Несколько немцев и австрийцев.

— Кто-нибудь из них был здесь сегодня?

— Нет. Они знают, что я занят. Я ремонтирую ее днем и ночью. — Он указал измазанным в масле пальцем на машину. — Мне нужно отремонтировать ее до Рождества, чтобы ехать домой, к родителям.

— В Швейцарию?

— Да.

— Эту машину нелегко будет отремонтировать.

— Нелегко. Я заплатил за нее только сто крон. Но я приведу ее в порядок. Я хороший специалист.

— Как тебя зовут?

— Хорст. Хорст Дике.

— А меня Ульф. Ульф Нурдин.

Швейцарец показал в улыбке крепкие белые зубы. Он производил впечатление приятного и порядочного парня.

— Так, значит, Хорст, ты не догадываешься, о ком я говорю?

Дике покачал головой.

— Мне очень жаль, но я не знаю.

Нурдин совсем не чувствовал себя разочарованным. Как и ожидалось, информация оказалась бесполезной. Если бы с уликами не было так туго, ее вообще не стали бы проверять. Однако Нурдин не спешил уходить, ему не хотелось снова в метро, переполненное раздраженными людьми в промокшей одежде. Швейцарец явно хотел помочь ему. Он спросил:

— А что вам еще известно? Ну, об этом человеке.

Нурдин немного подумал и ответил:

— Он смеялся. Громко.

Лицо Дике просветлело.

— Тогда я, кажется, знаю. Он смеялся вот так. — Дике открыл рот и издал блеющий звук, резкий и пронзительный, как крик бекаса.

Это было настолько неожиданно, что Нурдину понадобилось около минуты, чтобы прийти в себя. С большим опозданием он сказал:

— Наверное.

— Да, да, — молвил Дике. — Теперь я понял, кого вы имели в виду. Невысокий темный мужчина.

Нурдин насторожился.

— Он был здесь четыре или пять раз. Может, и больше. Но имени его я не знаю. Он приезжал с испанцем, который хотел продать мне запасные части. Испанец приезжал много раз. Но я не купил.

— Почему?

— Слишком дешевые. Наверняка краденые.

— А как звали того испанца?

Дике пожал плечами.

— Не знаю. Пако. Пабло. Пакито. Как-то так.

— А какая у него была машина?

— Хорошая. Белая «вольво-амазон».

— А у того, который смеялся?

— Не знаю. Он приезжал с испанцем и всегда выглядел пьяным. Но он не сидел за рулем.

— Он тоже испанец?

— Не думаю. По-моему, швед.

— Когда он был здесь в последний раз?

— Три недели назад. Может, две. Я точно не помню.

— А того испанца ты потом видел? Ну, Пако или как его там?

— Нет. Он, наверное, уехал в Испанию. Он продавал запчасти, потому что ему нужны были деньги. По крайней мере, он так говорил.

Нурдин снова задумался.

— Так ты говоришь, тот мужчина выглядел пьяным. А может, он был одурманен? Находился под действием наркотика?

— Не знаю, — пожал плечами Дике. — Мне показалось, что он просто пьян. Хотя всякое может быть. Наркоман? Почему бы и нет? Тут почти все наркоманы. Если не пьют, то употребляют наркотики. Разве не так?

— А ты не знаешь, как его звали или какая у него была кличка?

— Нет. Но пару раз в машине с ними была девушка. Высокая, с длинными светлыми волосами.

— Как ее звали?

— Не знаю. Но у нее есть прозвище…

— Какое?

— Белокурая Малин. Так мне кажется.

— Откуда тебе это известно?

— Я еще раньше видел ее в городе.

— Где именно?

— В ресторане на Тешергатан, недалеко от Свеавеген. Туда ходит много иностранцев. Она шведка.

— Кто? Белокурая Малин?

— Да.

Нурдин не смог придумать больше ни одного вопроса. Он внимательно посмотрел на зеленую машину и сказал:

— Надеюсь, ты доедешь домой без происшествий.

Дике улыбнулся своей заразительной улыбкой.

— Да, это было бы неплохо.

— А когда ты вернешься?

— Никогда.

— Никогда?

— Швеция — плохая страна. Стокгольм — плохой город. Сплошной шум, наркотики, воры, алкоголь.

Нурдин ничего не ответил, потому что был, в общем, согласен с таким утверждением.

— Скверно, — продолжил швейцарец. — Ну, разве что иностранцу легко заработать. Остальное безнадежно. Я живу в одной комнате еще с тремя такими же, как я. Плачу четыреста крон в месяц. Настоящая эксплуатация. Свинство. Потому что нет квартир. Только богачи и преступники могут позволить себе ходить в рестораны. Я все время экономлю. У меня есть деньги. И теперь я уезжаю домой. Куплю мастерскую и женюсь.

— А здесь ты не познакомился с какой-нибудь девушкой?

— Девушка-шведка не для нас. С порядочной девушкой может встречаться разве что студент. А для рабочего — только девушки определенного сорта. Как Белокурая Малин.

— Что значит определенного сорта?

— Шлюхи.

— Ты имеешь в виду, что не хочешь платить девушкам?

Хорст Дике насупился.

— Их много. Бесплатных. Бесплатных шлюх.

Нурдин покачал головой.

— Ты видел только Стокгольм, Хорст. Жаль.

— А остальное лучше?

Нурдин энергично кивнул и сказал:

— А о том мужчине ты больше ничего не помнишь?

— Нет. Кроме того, что он смеялся. Вот так.

Дике открыл рот и снова заблеял пронзительно и резко.

Нурдин попрощался с ним и ушел.

У ближайшего фонаря он остановился и достал блокнот.

— Белокурая Малин, — пробормотал он. — Притоны. Бесплатные шлюхи. Ну и профессию я выбрал.

Впрочем, это не моя вина, подумал он. На этом настоял отец.

Мимо него по тротуару проходил какой-то мужчина. Нурдин приподнял над головой припорошенную снегом шляпу и сказал:

— Извините, не могли бы вы…

Прохожий бросил на него подозрительный взгляд, втянул голову в плечи и ускорил шаг.

— …сказать мне, где находится станция метро, — тихо и робко закончил Нурдин, обращаясь к снежной вьюге.

Потом он покачал головой и записал несколько слов на листке бумаги: «Пабло или Пако. Белый „вольво“. Ресторан на Тегнергатан. Смех. Белокурая Малин. Бесплатная шлюха».

Он убрал ручку и блокнот, вздохнул и вышел из круга света, падавшего от фонаря.

21

Кольберг стоял перед дверью квартиры Осы Турелль на втором этаже дома на Черховсгатан. Было уже восемь часов вечера, и, несмотря на принятые Кольбергом меры, чувствовал он себя грустно и неуверенно. В правой руке он держал конверт, найденный в письменном столе. Белая картонка с фамилией «Стенстрём» по-прежнему была прикреплена над медной табличкой.

Звонок не работал, и Кольберг, как бывало в подобных случаях, забарабанил в дверь кулаком. Оса Турелль открыла почти сразу. Она уставилась на него и сказала:

— Да-да, я дома. Незачем ломать дверь.

— Извини, — произнес Кольберг.

В квартире было темно. Он снял плащ и включил свет в прихожей. Старая полицейская фуражка так же, как и в прошлый раз, лежала на полке над вешалкой.

Провод звонка был оборван и болтался над дверью.

Проследив за взглядом Кольберга, Оса Турелль пробормотала:

— Сюда ходило много всяких идиотов. Журналисты, фоторепортеры и еще бог знает кто. Они непрерывно звонили в дверь.

Ничего не ответив, Кольберг прошел в комнату и сел на стул.

— Ты не могла бы включить свет, чтобы мы видели друг друга?

— Мне все и так видно. Но если ты хочешь, пожалуйста, могу включить.

Она включила свет, однако не села, а стала кружить по комнате, словно узник, охваченный непреодолимой жаждой вырваться на свободу.

Воздух в квартире был тяжелым и спертым. Пепельницу не меняли уже много дней. Комната выглядела так, словно в ней не убирали, а в открытую дверь спальни была видна незастеленная кровать. Еще в прихожей Кольберг заглянул в кухню, где громоздились груды немытых тарелок и кастрюль.

Теперь он внимательнее рассмотрел Осу. Она по-прежнему ходила взад-вперед по комнате, от окна к двери спальни. Там она на несколько секунд останавливалась и смотрела на кровать. Потом снова двигалась к окну. Так повторялось раз за разом.

Ему все время приходилось поворачивать голову то в одну, то в другую сторону, чтобы следить за ней взглядом. Как на теннисном матче.

Оса Турелль очень изменилась за те девятнадцать дней, которые прошли с того раза, когда он увидел ее впервые. На ней были те же или похожие теплые серые носки и черные брюки. Темные волосы коротко подстрижены, каменное выражение лица.

Но теперь на брюках были пятна и табачный пепел, а волосы всклокочены и спутаны. Под глазами виднелись темные круги, сухие губы потрескались. Руки у нее дрожали, а указательный и средний пальцы были коричневыми от никотина. Она курила датские сигареты «Сесиль». Оке Стенстрём никогда не курил.

— Что тебе надо? — неприязненно спросила Оса.

Она подошла к столу, вытряхнула из пачки сигарету, прикурила дрожащими руками, а еще не погасшую спичку бросила на пол. Потом сама себе ответила:

— Конечно же ничего. Так же как и тем идиотам. Как Рэнну, который сидел здесь два часа и только кивал головой.

Кольберг молчал.

— Телефон я тоже попрошу отключить, — сказала она без всякого перехода.

— Ты не работаешь?

— Я на больничном.

Кольберг молчал.

— К сожалению, — продолжила она, — в нашей фирме есть свой врач. Он сказал, что мне необходимо отдохнуть в деревне или даже уехать за границу, и освободил меня от работы.

Она затянулась сигаретой и стряхнула пепел — почти весь мимо пепельницы.

— И вот уже три недели, как я сижу дома. Было бы намного лучше, если бы я работала, как раньше. — Она замолчала, подошла к окну и, смяв пальцами занавеску, посмотрела наружу. — Как раньше, — сказала она, словно размышляла вслух.

Кольберг беспокойно поерзал на стуле. Разговор оказался тяжелее, чем он себе представлял.

— Чего тебе нужно? — спросила она, не поворачивая головы. — Говори, наконец. Скажи что-нибудь.

Он должен был как-то сломать разделяющую их стену. Но как?

Кольберг подошел к книжной полке и, изучив корешки книг, взял один из томов. Это была старая книга. «Справочник по методам осмотра места преступления» Отто Вендела и Арне Свенссона, изданный в 1947 году. Кольберг перевернул титульный лист и прочел: «Эта книга издана ограниченным тиражом пронумерованных экземпляров, из коих № 2080 предназначен для патрульного Леннарта Кольберга. Книга призвана помочь полицейским в их трудной и ответственной работе при осмотре места преступления. Содержание книги является служебной тайной, и ее владельца просят быть бдительным, дабы она не попала в чужие руки».

Слова «патрульного Леннарта Кольберга» он сам вписал в соответствующем месте много лет назад. Это было хорошее пособие, и в те времена оно оказалось для него очень полезным.

— Это моя книга, — сказал он.

— Можешь забрать ее с собой.

— Нет. Я дал ее Оке пару лет назад.

— Понятно. Значит, по меньшей мере он не украл ее.

Листая книгу, Кольберг соображал, что бы сделать или сказать. Некоторые предложения в книге оказались подчеркнутыми, а в двух местах на полях были сделаны пометки авторучкой. В обоих случаях в разделе «Убийство на сексуальной почве».

«Сексуальный убийца (садист) часто является импотентом и преступление совершает вследствие повышенного желания получить сексуальное удовлетворение».

Кто-то — наверное, Стенстрём — подчеркнул это предложение. Немного ниже на этой же странице, в разделе «В каком случае сексуального насилия жертву убивают», были подчеркнуты два пункта: 4) после полового акта, чтобы избежать разоблачения, и 5) в результате шока.

На полях была пометка: «Пункт 6-й: чтобы убрать жертву. Но является ли это сексуальным убийством?»

— Оса, — сказал Кольберг.

— Ну, чего тебе нужно?

— Ты не знаешь, когда Оке написал это?

Она подошла, быстро взглянула на книгу и сказала:

— Понятия не имею.

— Оса, — повторил он.

Она бросила наполовину выкуренную сигарету в пепельницу и встала возле стола, сплетя пальцы рук на животе.

— Господи, ну чего тебе нужно?

Кольберг пристально посмотрел на нее. Она была худая и осунувшаяся. Сегодня вместо свитера на ней была блузка навыпуск без рукавов. Ее голые руки были покрыты гусиной кожей, и хотя блузка на ее худом теле висела, как на вешалке, соски грудей отчетливо проглядывали под тканью.

— Сядь, — сказал он.

Она пожала плечами, взяла новую сигарету и зажигалку и отошла к двери спальни.

— Садись! — рявкнул Кольберг.

Она вздрогнула и посмотрела на него. В ее больших темных глазах блеснула ненависть. И все-таки она подошла поближе и села в кресло напротив него. Она сидела, неестественно выпрямившись и упираясь руками в бедра. В одной руке она держала зажигалку, в другой — незажженную сигарету.

— Карты на стол!

Сказав это, Кольберг смущенно взглянул на серый конверт и подумал, что неудачно выразился.

— Прекрасно, — сказала она кристально звонким голосом. — Только у меня нет никаких карт.

— Зато у меня есть.

— Ну?

— В прошлый раз мы были не совсем откровенны с тобой.

Она нахмурила густые темные брови.

— В каком смысле?

— Во многих смыслах. Но прежде я хочу спросить, известно ли тебе, что Оке делал в том автобусе.

— Нет, нет и еще раз нет, понятия не имею.

— Мы тоже, — заметил Кольберг. Он помолчал и, вздохнув, сказал: — Оке обманывал тебя.

Она отреагировала мгновенно. Ее глаза вспыхнули. Она сжала кулаки. Крошки табака из смятой сигареты просыпались на брюки.

— Как ты смеешь так говорить!

— Смею, потому что это правда. Оке не был на службе ни в тот понедельник, когда его убили, ни в субботу. И вообще у него было много отгулов в октябре и в первые две недели ноября.

Она молча смотрела на него.

— Это факт, — сказал Кольберг. — И еще одно я хотел бы знать: имел ли он привычку носить при себе пистолет, когда не был на службе?

Прошла почти минута, прежде чем она ответила.

— Убирайся к чертям и прекрати мучить меня своей манерой допроса. Почему сюда не является сам руководитель расследования собственной персоной? Мартин Бек?

Кольберг закусил губу.

— Ты много плакала.

— Нет. Я не привыкла плакать.

— В таком случае ответь мне. Мы должны помочь друг другу.

— Для чего?

— Для того чтобы схватить того, кто убил его. И тех, остальных.

— А зачем? — Минуту она сидела молча. Потом сказала так тихо, что он едва услышал ее: — Месть. Конечно. Почему бы и нет. Чтобы отомстить.

— Так он брал с собой пистолет?

— Да. Во всяком случае, часто.

— Почему?

— А почему бы Оке было и не брать его с собой? В конце-то концов, как оказалось, пистолет ему понадобился. Разве не так?

Кольберг не ответил.

— Хотя ему это и не помогло, — добавила она.

Кольберг снова промолчал.

— Я любила Оке.

Она сказала это ясным и уверенным голосом, глядя в какую-то точку над головой Кольберга.

— Оса?

— Да.

— Так, значит, он часто уходил из дому. Тебе неизвестно, чем он занимался. Нам тоже. Как ты думаешь, у него мог быть кто-нибудь? Другая женщина?

— Нет.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

— Откуда ты можешь знать об этом?

— Это никого не касается, кроме меня. Я знаю. — Она вдруг с изумлением посмотрела ему прямо в глаза. — Вы что же, считаете, что у него была любовница?

— Да. Мы вынуждены допускать такую возможность.

— Ну так можете перестать ее допускать. Это абсолютно исключено.

— Почему?

— Я уже сказала, что это никого не касается.

Кольберг забарабанил костяшками пальцев по столу.

— Ты уверена?

— Да. Абсолютно.

Он снова сделал глубокий вдох, как перед стартом.

— Оке интересовался фотографией?

— Да. С тех пор как он бросил футбол, она стала его единственным увлечением. У него было три фотоаппарата. Увеличитель стоит на крышке унитаза. В ванной. У него была там темная комната. — Она с удивлением посмотрела на Кольберга. — А почему ты спрашиваешь об этом?

Он подвинул к ней серый конверт. Она отложила зажигалку и дрожащими руками вытащила из конверта фотографии. Увидев первую же, она покраснела.

— Где… где ты взял их?

— Они лежали в его письменном столе на Вестберга-алле.

— Что? В письменном столе? — Она закрыла глаза и неожиданно спросила: — Кто из вас видел их? Все?

— Только три человека.

— Кто?

— Мартин, я и моя жена.

— Гюн?

— Да.

— Зачем ты показал ей?

— Потому что я шел сюда. Я хотел, чтобы она знала, как ты выглядишь.

— Как я выгляжу? Ну и как же мы выглядим? Оке и…

— Оке мертв, — почти беззвучно произнес Кольберг.

Она по-прежнему была пунцовой. У нее покраснело не только лицо, но даже шея и плечи. На лбу выступили мелкие капельки пота.

— Фотографии сделаны здесь, в этой квартире, — сказал Кольберг.

Она кивнула.

— Когда?

Оса Турелль нервно закусила губу.

— Три месяца назад.

— И должно быть, он сам снимал.

— Конечно. У него есть… было все необходимое. Автоматический спуск и штатив, или как он там называется.

— Зачем он делал это?

Она все еще была пунцовой и с испариной на лбу, но голос у нее стал тверже.

— Нам это казалось забавным.

— А почему он держал их в письменном столе? — Кольберг помолчал и добавил: — Дело в том, что у него в кабинете не было никаких личных вещей. Кроме этих фотографий.

Долгое молчание. Наконец она покачала головой и сказала:

— Этого я не знаю.

«Пора сменить тему», — подумал Кольберг и сказал:

— Так, значит, он всегда носил пистолет?

— Почти.

— Почему?

— Наверное, так было нужно. В последнее время. Он интересовался огнестрельным оружием.

Она задумалась. Потом быстро встала и вышла. В открытую дверь спальни он видел, как она подходит к кровати. У изголовья лежали две подушки. Оса засунула руку под одну из них и с колебанием сказала:

— У меня здесь есть такая игрушка… пистолет…

Полнота и флегматичный вид Кольберга уже неоднократно вводили многих в заблуждение. Он был отлично тренирован и обладал очень быстрой реакцией.

Оса Турелль еще стояла, склонившись над кроватью, когда Кольберг оказался рядом и вырвал оружие из ее руки.

— Это не пистолет, — сказал он. — Это американский револьвер. Кольт сорок пятого калибра с длинным стволом. У него абсурдное название «Peacemaker».[46] К тому же он заряжен. И снят с предохранителя.

— Можно подумать, что я этого не знала, — пробормотала она.

Он выщелкал из барабана патроны.

— Кроме того, пули с насечкой. Это запрещено даже в Америке. Страшное огнестрельное ручное оружие. Из него можно убить слона. Если выстрелить в человека с расстояния в пять метров, пуля проделает дыру размером с тарелку и отбросит тело на десять метров. Откуда, черт возьми, он у тебя?

Она в замешательстве пожала плечами.

— Это пистолет Оке. Он всегда был у него.

— В постели?

Она покачала головой и тихо сказала:

— Нет, с чего ты взял. Это я… сейчас…

Кольберг убрал патроны в карман, направил ствол в пол и нажал на спусковой крючок. В комнате раздался сухой щелчок.

— И боек у него подпилен, — добавил он. — Для того чтобы спуск был мягче и быстрее. Смертельно опасное оружие. Даже опаснее гранаты с выдернутой чекой. Достаточно было, чтобы ты перевернулась во сне… — Он замолчал.

— В последнее время я плохо сплю, — сказала она.

«Хм, — подумал Кольберг. — Наверное, Оке взял револьвер во время какой-то конфискации. Попросту стибрил».

Он подбросил большой револьвер в руке, потом перевел взгляд на девушку, худенькую, как подросток.

— Я понимаю его, — пробормотал Кольберг. — Если кому-то так нравится оружие… — Он повысил голос. — А мне оно не нравится! — воскликнул он. — Это отвратительная вещь, оружие вообще не должно существовать. То, что его производят, то, что каждый может держать его в шкафу, в ящике стола, носить с собой, — свидетельство прогнилости системы и безумия общества. Понимаешь? Какие-то акулы зарабатывают на том, что производят оружие, точно так же, как другие сколачивают состояние на наркотиках.

Оса смотрела на него с изменившимся выражением в глазах. Теперь в них появились чуткость и понимание.

— Садись, — сказал Кольберг. — Давай поговорим. Серьезно.

Оса Турелль промолчала, однако вернулась в гостиную и села.

Кольберг положил револьвер на полку в прихожей. Снял пиджак и галстук. Расстегнул воротник и подвернул рукава. Раскопал в горе посуды на кухне турку, вымыл ее и сварил кофе. Разлил его в две чашки и отнес в комнату. Выбросил из пепельницы окурки. Открыл окно. И только после всего этого сел.

— Итак, — сказал он. — Прежде всего мне хотелось бы знать, что ты имеешь в виду под словами «в последнее время». Когда ты сказала, что в последнее время он предпочитал ходить с оружием.

— Помолчи немного, — сказала Оса и через несколько секунд добавила: — Подожди.

Она подтянула колени к груди, обхватила ноги руками и замерла. Кольберг ждал. Ему пришлось ждать минут пятнадцать, и за все это время она ни разу не посмотрела на него. Наконец она подняла взгляд.

— Итак, я тебя слушаю. Как ты себя чувствуешь?

— Не лучше, но немножечко по-другому. Можешь спрашивать. Я отвечу на любые вопросы. Я только одно хочу знать.

— Что именно?

— Ты все мне сказал?

— Нет, — ответил Кольберг, — но сейчас я это сделаю. Я вообще пришел сюда потому, что не верю в официальную версию, будто бы Стенстрём случайно оказался одной из жертв убийцы-психопата. И независимо от твоих заверений, что он не изменял тебе, или как там это называется, и причин этой твоей уверенности, я не думаю, что он оказался в автобусе просто так, ради удовольствия.

— А ты как считаешь?

— Что ты с самого начала была права, говоря, что он работал. Что занимался служебным делом, но по каким-то причинам не говорил об этом ни тебе, ни нам. К примеру, он мог долгое время за кем-то следить, и этот человек в отчаянии убил его. Лично я, конечно, считаю эту версию малосостоятельной. — После короткой паузы Кольберг добавил: — Оке очень хорошо знал искусство слежки. Ему это нравилось.

— Я знаю, — сказала она.

— Следить можно двумя способами, — продолжал Кольберг. — Можно ходить за кем-нибудь так, чтобы это не было заметно, — если хочешь узнать о его намерениях. Либо делать это совершенно открыто, чтобы привести преследуемого в отчаяние, вывести его из себя и заставить выдать себя. Стенстрём владел обоими способами слежки лучше кого-либо из нас.

— А кроме тебя, кто-нибудь думает так же? — спросила Оса.

— Да. По крайней мере, Мартин Бек и Меландер, — Кольберг почесал затылок и добавил: — Но в моих рассуждениях много слабых мест. Не стоит больше на них останавливаться.

— Ну так что же ты хочешь знать?

— Я и сам толком не знаю. Нам нужно многое уточнить. Мы не все понимаем. Что ты, например, имела в виду, когда говорила, что в последнее время он предпочитал ходить с пистолетом; что, ему это нравилось? Когда это — в последнее время?

— Когда четыре года назад я познакомилась с Оке, он был мальчишкой, — спокойно сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Он был робким и наивным. А три недели назад, когда его убили, он уже был взрослым. И этот рост произошел главным образом здесь, дома, а не на службе, у вас. Когда мы в первый оказались в постели, пистолет был последней вещью, которую он снял с себя.

Кольберг в недоумении приподнял брови.

— Потому что он остался в рубашке, — добавила она, — а пистолет положил на ночной столик. Я просто остолбенела. Тогда я еще не знала, что он полицейский, и думала, что за ненормального пустила к себе в постель. — Она внимательно посмотрела на Кольберга. — Тогда между нами еще не было любви. Но я уже почти влюбилась. Потом я все поняла. Ему было двадцать пять лет, а мне только-только исполнилось двадцать. Но если и можно было кого-то из нас считать взрослым, зрелым человеком, то меня. Он ходил с пистолетом и сам себе казался этаким смельчаком. Он был мальчишкой, и вид голой женщины, с глупым видом уставившейся на мужчину в рубашке и с пистолетом, казался ему невероятно забавным. Потом он вырос из этого, но к пистолету успел привыкнуть. Кроме того, он очень любил огнестрельное оружие… — Она замолчала и внезапно спросила: — А ты храбрый? Мужественный?

— Не особенно.

— Оке был трусоват, хотя делал все, чтобы перебороть себя. Пистолет придавал ему уверенности.

Кольберг сделать попытку возразить.

— Ты сказала, что он повзрослел. Но с профессиональной точки зрения этого сказать нельзя. Хотя бы потому, что позволил выстрелить себе в спину тому, за кем следил. Поэтому я и сказал, что мне трудно в это поверить.

— Вот именно, — согласилась Оса Турелль. — И я в это решительно не верю. Тут что-то не так.

Кольберг немного подумал и сказал:

— Остаются факты. Он чем-то занимался. А чем именно, мы не знаем — ни я, ни ты. Так?

— Да.

— Может, он как-то изменился? Незадолго до того, как это произошло?

Она подняла руку и пригладила волосы.

— Да, — наконец ответила она.

— Как именно?

— Это нелегко описать.

— А эти фотографии имеют какое-то отношение к перемене, которая с ним произошла?

— Да, самое прямое. — Она взглянула на фотографии. — Об этом можно говорить только с тем, кому полностью доверяешь. Не знаю, чувствую ли я к тебе такое доверие. Но я все же попытаюсь.

У Кольберга вспотели руки, он вытер их о свои брюки. Они поменялись ролями. Теперь она была спокойна, а он нервничал.

— Я любила Оке. С самого начала. Но в сексуальном плане мы не очень подходили друг другу. У нас были разные темпераменты и запросы. — Она испытующе посмотрела на Кольберга. — Можно, однако, научиться быть счастливым. Тебе известно об этом?

— Нет.

— Мы с Оке являемся доказательством этого. Мы научились. Полагаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Кольберг кивнул.

— Бек не понял бы меня, — сказала она. — Я уж не говорю о Рэнне или ком-либо другом. — Она пожала плечами. — В общем, мы научились. Мы подстроились друг под друга, и нам было хорошо.

Кольберг на несколько секунд перестал слушать. Вот альтернатива, о существовании которой он никогда не задумывался.

— Это было нелегко, — продолжала она. — Я должна тебе это объяснить, потому что если не сделаю этого, то не сумею объяснить, как именно переменился Оке. Но даже если я расскажу тебе массу подробностей из нашей личной жизни, неизвестно, поймешь ли ты. Но надеюсь, что поймешь. — Она закашлялась. — Я слишком много курила в последние недели.

Кольберг почувствовал в ней перемену. Он улыбнулся. Оса Турелль тоже улыбнулась, немного грустно, но все же.

— Ладно, — сказала она. — Чем раньше покончим с этим, тем лучше. Я, к сожалению, робкая. Странно, правда?

— В этом нет ничего странного. Я тоже ужасно робкий. Робость вообще связана с повышенной чувственностью.

— До знакомства с Оке я считала себя почти нимфоманкой или ненормальной, — торопливо начала Оса. — Потом мы влюбились и подстроились друг под друга. Я очень старалась. Оке тоже. И нам это удалось. Нам было хорошо, лучше, чем я могла мечтать. Я забыла, что более чувственна, чем он; вначале мы пару раз поговорили об этом, а потом уже никогда. В этом уже не было необходимости. Мы занимались любовью, когда ему хотелось, другими словами, один-два, максимум три раза в неделю. Это приносило нам удовольствие, и ничего другого мы не желали. Поэтому мы не изменяли друг другу, как ты это назвал. И тут…

— …вдруг прошлым летом, — продолжил Кольберг.

Она с уважением взглянула на Кольберга.

— Вот именно. Прошлым летом мы поехали на Мальорку. Вы тогда как раз занимались тяжелым и неприятным делом.

— Да. Убийством в парке.

— Когда мы вернулись, это убийство уже было раскрыто. Оке был очень раздосадован. — Она помолчала и через несколько секунд так же торопливо продолжила: — Возможно, это не производит хорошего впечатления, но многое, о чем я уже рассказала и еще расскажу, не производит хорошего впечатления. Он был раздосадован тем, что не смог принять участия в расследовании. Оке был самолюбивым, жадным до похвалы. Он всегда мечтал раскрыть что-то важное, что-то такое, чего никто не смог раскрыть. Кроме того, он был намного моложе всех вас и считал, что на службе им помыкают. Насколько я помню, он считал, что ты третировал его больше других.

— К сожалению, он был прав.

— Он недолюбливал тебя. Гораздо больше он предпочитал работать с Беком и Меландером. Но это не относится к делу. В конце июля или в начале августа, как я уже сказала, он вдруг изменился, причем эта перемена перевернула всю нашу жизнь вверх тормашками. Тогда-то он и сделал эти фотографии. Вообще, он наснимал их намного больше, отщелкал множество кассет. Я уже говорила, что наша сексуальная жизнь была счастливой и регулярной. И внезапно все это было разрушено, причем не мною, а им. Теперь мы были… были вместе…

— Занимались любовью, — подсказал Кольберг.

— Ладно, теперь в течение дня мы занимались любовью столько раз, сколько раньше за целый месяц. Иногда он даже не давал мне ходить на работу. Не буду отрицать, что для меня это стало приятной неожиданностью. Кроме того, я была поражена. Мы жили вместе уже больше четырех лет и…

— И что же? — спросил Кольберг, когда она замолчала.

— Конечно, мне это очень нравилось. Мне нравилось, что он выделывает со мной самые разнообразные штучки, будит меня ночью, не дает уснуть, не разрешает одеваться и идти на работу, что не оставляет меня в покое даже на кухне; овладевал мною под душем, в ванной, спереди и сзади, во всех мыслимых и немыслимых позах, в каждом кресле по очереди. Однако сам он при этом никак не изменился, и спустя какое-то время я поняла, что являюсь для него объектом какого-то эксперимента. Я расспрашивала его, но он лишь смеялся.

— Смеялся?

— Да. Он вообще все это время был в прекрасном настроении. Вплоть… вплоть до того дня, когда его убили.

— Почему?

— Этого я не знаю. Я поняла только одно, сразу после того, как понемногу прошел шок от случившегося.

— Что именно?

— Что была для него объектом исследования. Он все обо мне знал. Знал, как я сильно возбуждаюсь, стоит ему только немного постараться. А я все знала о нем. Например, то, что на самом деле сам процесс интересовал его лишь иногда.

— И как долго это продолжалось?

— До середины сентября. Тогда у него появилось много работы, и он почти перестал бывать дома.

— И это оказалось неправдой, — сказал Кольберг. Он внимательно посмотрел на Осу и добавил: — Спасибо. Ты хорошая. Ты мне нравишься.

Она выглядела растерянной и смотрела на него с недоверием.

— И он не говорил, что у него за работа?

Она покачала головой.

— Даже не намекал?

— Нет.

— И ты не заметила ничего необычного?

— Он много времени проводил на улице, то есть не в помещении. Это я заметила. Он возвращался замерзший и мокрый.

Кольберг внимательно слушал.

— Несколько раз поздно ночью я просыпалась оттого, что он ложился холодным, как сосулька. Последнее дело, о котором он со мной говорил, было то, которым он начал заниматься в сентябре. О человеке, убившем свою жену. Кажется, его фамилия была Биргерссон.

— Припоминаю, — сказал Кольберг. — Семейная драма. Рядовая история. Даже не знаю, зачем нас к нему подключили. Все как по учебнику криминалистики. Неудачный брак, нервы, ссоры, стесненные материальные условия. В конце концов муж убил жену. Почти случайно. Потом хотел покончить с собой, но не хватило смелости, и он явился в полицию. Верно, Стенстрём действительно занимался этим делом, проводил допросы.

— Подожди, во время тех допросов что-то произошло.

— Что именно?

— Не знаю. Но однажды вечером Оке пришел очень возбужденный.

— Там не было ничего, что могло бы возбудить. Грустная история. Типичное убийство на бытовой почве. Фактически одинокий человек, алчная жена которого была отравлена желанием жить все лучше и лучше и непрерывно грызла его, что он слишком мало зарабатывает, что не может купить себе моторную лодку, летний домик, а их автомобиль не такой роскошный, как у соседей.

— Но во время допроса мужчина что-то рассказал Оке.

— Что?

— Не знаю. Но, как бы то ни было, Оке это показалось очень важным. Я, конечно, спросила у него об этом, так же как ты у меня сейчас, но он только рассмеялся и сказал, что скоро я все узнаю.

— Он сказал именно так?

— «Ты скоро все узнаешь, малышка». Это его точные слова. Он выглядел очень довольным.

— Странно.

Минуту они сидели молча, потом Кольберг встрепенулся, взял со стола открытую книгу и спросил:

— Ты можешь объяснить эти комментарии?

Оса Турелль встала, обошла вокруг стола и, склонившись над книгой, положила руку на плечо Кольбергу.

— Вендел и Свенссон пишут, что сексуальный убийца часто является импотентом и совершает насилие для того, чтобы получить желанное удовлетворение. А Оке написал на полях «и наоборот». — Кольберг пожал плечами и сказал: — Ага, он, вероятно, имел в виду, что сексуальный убийца может также быть легковозбудимым.

Оса мгновенно убрала руку, и Кольберг, к своему удивлению, заметил, что она снова покраснела.

— Нет, он не это имел в виду, — возразила она.

— Что же в таком случае?

— Совершенно противоположную ситуацию: женщина — другими словами, жертва — может заплатить своей жизнью за то, что она чрезмерно возбудима.

— Откуда тебе это известно?

— Мы с ним однажды разговаривали на эту тему. В связи с расследованием убийства молодой американки на Гёта-канале.

— Ее звали Розанна, — сказал Кольберг. — Но тогда у него еще не было этой книги. Помню, я обнаружил ее, когда наводил порядок в ящиках своего письменного стола. Когда мы переезжали с Кристинеберг. Это было намного позднее.

— Но другие его пометки, — сказала Оса, — совершенно логичны.

— Да. Тебе не попадался случайно какой-нибудь блокнот, в котором он делал записи?

— А при себе у него не оказалось блокнота?

— Да. Мы изучили его. Там не было ничего интересного.

— Я обыскала всю квартиру.

— Что-нибудь нашла?

— Абсолютно ничего. Он ничего не прятал. И был очень аккуратным. Конечно, у него был еще один блокнот. Вон он лежит там, на письменном столе.

Кольберг поднялся и взял блокнот. Такой же, какой нашли в кармане Стенстрёма.

— В этом блокноте почти ничего нет, — сказала Оса.

Она стащила носок с одной ноги и почесала пятку. Стопа у нее была узкая, с крутым подъемом и длинными прямыми пальцами. Кольберг поглядел на нее, а затем перелистал блокнот. Она была права. Там почти ничего не было. На первой странице сведения о том самом бедняге Биргерссоне, убившем свою жену.

На второй странице вверху стояло только одно слово: «Моррис».

— Наверное, это название автомобиля, — пожала плечами Оса Турелль, заглянув в блокнотик.

— Или, может быть, литературного агента из Нью-Йорка.

Оса, стоя у стола, рассматривала фотографии. Потом она вдруг ударила кулаком по столу и громко воскликнула:

— Ах, если бы я хоть имела ребенка! — Понизив голос, она добавила: — Он всегда говорил, что мы еще успеем, что мы должны подождать, пока он получит повышение.

Кольберг медленно направился в сторону прихожей.

— Вот и успели!.. — пробормотала она, а потом спросила: — Что же со мной будет?

Он повернулся к ней и сказал:

— Так дальше нельзя, Оса. Пойдем.

Она молниеносно повернулась к нему с блеском ненависти в глазах.

— Пойдем? Куда? Ну конечно же, в постель…

Кольберг смотрел на нее.

Девяносто девять мужчин из ста видели бы худенькую бледную девушку, едва держащуюся на ногах; они видели бы уставшее тело, тонкие, потемневшие от никотина пальцы и осунувшееся лицо. Они видели бы непричесанную девушку в мешковатой одежде, на одной ноге у которой был шерстяной носок номера на два больше, чем нужно.

Леннарт Кольберг видел физически и морально закомплексованную женщину с горящим взглядом, интересную, привлекательную женщину, с которой стоит познакомиться поближе.

Видел ли в ней все это Стенстрём или он тоже оказался одним из девяноста девяти и ему просто-напросто невероятно повезло?

— Я не это имел в виду, — сказал Кольберг. — Пойдем к нам домой. Места у нас хватит. Ты уже достаточно долго была одна.

В автомобиле Оса расплакалась.

22

Когда Нурдин вышел со станции метро на углу Свеавеген и Родмансгатан, дул пронизывающий ветер. Подгоняемый ветром в спину, он быстро пересек Свеавеген и, свернув на Тегнергатан, где не так сильно дуло, замедлил шаг. Метрах в двадцати от угла находилось небольшое кафе. Нурдин остановился перед витриной и заглянул внутрь.

Стоящая за стойкой рыжеволосая женщина в фисташково-зеленом жакете разговаривала по телефону. Кроме нее, в помещении никого не было.

Нурдин пошел дальше, пересек Лунтмакаргатан и остановился, рассматривая написанную маслом картину, которая висела над застекленной дверью антикварного магазина. В то время как он размышлял о том, что же хотел изобразить на картине ее творец — двух лосей или лося и северного оленя, — он услышал за спиной чей-то голос:

— Aber Mensch, bist du doch ganz verrückt?[47]

Нурдин обернулся и увидел двоих мужчин, переходящих дорогу. Еще до того, как они оказались на противоположном тротуаре, он увидел кафе, которое искал. Когда он вошел внутрь, двое мужчин спускались по винтовой лестнице, находящейся за баром. Он пошел за ними.

В помещении было полно молодежи, оглушительной музыки и шума голосов. Нурдин осмотрелся в поисках свободного столика, но такого, очевидно, не было. Он немного поразмышлял, стоит ли снимать плащ и шляпу, но решил не рисковать. В Стокгольме никому нельзя доверять, в этом он был свято убежден.

Он занялся осмотром гостей женского пола. Блондинок в зале было много, но ни у одной из них внешность не соответствовала описанию Белокурой Малин.

Здесь преобладала немецкая речь. Свободный стул нашелся рядом с худой брюнеткой, внешне похожей на шведку. Нурдин расстегнул плащ, сел, положил шляпу на колени и подумал, что благодаря охотничьей шляпе с пером и непромокаемому плащу он не отличается от большинства немцев.

Ему пришлось ждать пятнадцать минут, прежде чем подошла официантка. Подруга брюнетки, сидящая напротив, время от времени с любопытством поглядывала на Нурдина.

Помешивая кофе, который ему наконец-то принесли, Нурдин посмотрел на сидящую рядом девушку. Стараясь говорить на стокгольмском диалекте в надежде сойти за постоянного посетителя, он спросил:

— Ты не знаешь, куда запропастилась Белокурая Малин?

Брюнетка вытаращилась на него. Потом улыбнулась и, наклонившись над столом, сказала подруге:

— Слышишь, Эва, этот норландец интересуется Белокурой Малин. Не знаешь, где она?

Подруга посмотрела на Нурдина и крикнула кому-то за дальним столиком:

— Тут какой-то легавый интересуется Белокурой Малин. Кто-нибудь знает, где она?

— Не-е-а, — прозвучало в унисон.

Прихлебывая кофе, Нурдин с досадой размышлял, по каким признакам они догадались, что он полицейский. Трудно было понять этот Стокгольм.

Когда он выходил, наверху его остановила официантка, подававшая кофе.

— Я слыхала, вы разыскиваете Белокурую Малин. Вы действительно из полиции?

После некоторого колебания Нурдин понуро кивнул.

— Если вы собираетесь арестовать за что-то эту кривляку, никто не обрадуется этому больше меня. Мне кажется, я могу сказать вам, где она. Раз ее нет здесь, то она наверняка сидит в кафе на площади Энгельбректплан.

Нурдин поблагодарил и вышел на холод.

В кафе на Энгельбректплан, где, по-видимому, собирались только постоянные посетители, Белокурой Малин тоже не оказалось. И все же Нурдин решил не сдаваться. Он подошел к сидящей в одиночестве женщине, листавшей потрепанный еженедельник. Она не знала, кто такая Белокурая Малин, но посоветовала ему заглянуть в винный погребок на Кунгсгатан.

Нурдин брел по ненавистным улицам Стокгольма и страстно желал оказаться дома, в Сундсвалле.

На этот раз ему повезло.

Отослав движением головы гардеробщика, который подошел взять у него плащ, Нурдин остановился в дверях и окинул взглядом помещение. Он почти сразу заметил ту, которую искал.

Рослая, но полноватая. Отливающие серебром светлые волосы были уложены в искусную высокую прическу.

У него не было сомнений в том, что это Белокурая Малин.

Она сидела на диванчике в углу, перед ней стоял бокал вина. Рядом сидела женщина постарше с длинными, падавшими на плечи закрученными прядями волос, которые еще больше старили ее. Наверное, такая же бесплатная, подумал Нурдин.

Он недолго понаблюдал за обеими женщинами. Они молчали. Белокурая Малин разглядывала бокал, вертя его кончиками пальцев. Черноволосая осматривалась по сторонам, время от времени кокетливо отбрасывая длинные волосы.

Нурдин обратился к гардеробщику:

— Прошу прощения, вы не знаете, как зовут ту светловолосую даму, которая сидит на диванчике?

Гардеробщик посмотрел в ту сторону.

— Дама, — иронично произнес он. — Как ее зовут, я не знаю, но все называют ее Толстуха Малин или как-то в этом духе.

Нурдин отдал ему плащ и шляпу.

Когда он подходил к столику, черноволосая с надеждой посмотрела на него.

— Прошу прощения за беспокойство, — произнес Нурдин, — но мне хотелось бы поговорить с фрекен Малин.

— А в чем дело? — спросила она.

— Речь идет об одном из ваших друзей, — ответил Нурдин. — Вы не возражаете, если мы пересядем за другой столик, где можно будет спокойно побеседовать, так, чтобы нам никто не мешал? — Увидев, что Малин взглянула на подругу, он поспешно добавил: — Если, конечно, ваша подруга не имеет ничего против.

Черноволосая наполнила свой бокал и встала.

— А я и не мешаю, — обиженно сказала она и, поскольку Белокурая Малин никак не отреагировала на ее слова, добавила: — Тогда я пересяду к Туре. До свидания. — Она взяла свой бокал и пошла в глубь зала.

Нурдин пододвинул стул и сел. Белокурая Малин выжидающе смотрела на него.

— Ульф Нурдин, старший помощник комиссара уголовной полиции, — представился он. — Я думаю, вы сможете помочь мне в одном деле.

— Ясно, — сказала Белокурая Малин. — И что же это за дело? Вы там что-то говорили о каком-то моем приятеле.

— Да. Мне нужна кое-какая информация о человеке, которого вы знали.

Белокурая Малин окинула его презрительным взглядом.

— Я не буду ни на кого доносить, — сказала она.

Нурдин достал из кармана пачку сигарет, предложил Малин и поднес ей огонь.

— Речь идет не о доносе. Несколько недель назад вы приезжали с двумя мужчинами на белом «вольво-амазон» в гараж в Хегерстене. Гараж находится на Клуббаккен и принадлежит одному швейцарцу по имени Хорст. За рулем сидел испанец. Припоминаете?

— Конечно, я прекрасно это помню, — ответила Белокурая Малин. — Ну и что? Ниссе и я поехали с Пако, чтобы показать ему дорогу в гараж. Он уже уехал домой, в Испанию.

— Пако?

— Да.

Она осушила бокал и вылила туда остатки вина из графина.

— Вы позволите угостить вас? Может быть, еще вина?

Девушка кивнула, и Нурдин, подозвав официантку, заказал полграфина вина и кружку пива.

— А кто такой Ниссе? — спросил он.

— Ну так это ведь тот, что был в машине, вы же сами минуту назад сказали.

— Да, но как фамилия этого Ниссе и чем он занимался?..

— Его фамилия Ёранссон. Нильс Эрик Ёранссон. А чем он занимается, я не знаю. Я уже несколько недель не видела его.

— Почему? — спросил Нурдин.

— Что «почему»?

— Почему вы уже несколько недель не видели его? Раньше ведь вы, наверное, виделись чаще.

— Мы не из одной компании. Просто иногда встречались. Может, он встретил какую-нибудь другую девушку? Откуда мне знать? Во всяком случае, он уже давно не показывался.

— А вы знаете, где он живет?

— Ниссе? Нет, у него, очевидно, нет квартиры. Какое-то время он жил у меня, потом у одного приятеля в Сёдермальмё, но, по-моему, его там больше нет. А где он живет теперь, не знаю. А даже если бы и знала, все равно не сказала бы полицейскому. Я не доносчица.

Нурдин сделал глоток пива и дружелюбно посмотрел на могучую блондинку.

— Вам не нужно никого выдавать, фрекен… извините, вас зовут просто Малин или как-то еще?

— Меня зовут совсем не Малин, а Магдалена. Магдалена Русен. А Белокурой Малин меня прозвали потому, что у меня светлые волосы. — Она дотронулась до своей прически. — А что вам нужно от Ниссе? Что он натворил? Я не желаю отвечать на вопросы, а их наверняка немало, до тех пор, пока не узнаю, в чем дело.

— Да, понимаю, — сказал Нурдин. — Сейчас я объясню, каким образом вы можете нам помочь, фрекен Русен. — Он снова сделал глоток пива и вытер губы. — Однако предварительно я хотел бы задать один вопрос. Как одевался Ниссе?

Она нахмурила брови и задумалась.

— В основном он носил костюм. Такой светло-бежевый, с обтянутыми тканью пуговицами. Ну и конечно, носил рубашку, ботинки и, наверное, трусы, как каждый мужчина.

— А плаща у него не было?

— Нет, не совсем плащ. Он ходил в такой тоненькой нейлоновой накидке. Ну знаете?

Она вопросительно посмотрела на Нурдина.

— Фрекен Русен, скорее всего, он мертв.

— Мертв? Ниссе? Но… почему… почему, вы говорите «скорее всего»? И откуда вам известно, что он мертв?

Ульф Нурдин вынул носовой платок и вытер шею. В зале было жарко, он чувствовал, как одежда прилипает к телу.

— Дело в том, что у нас в морге есть мужчина, которого мы не можем идентифицировать. Однако имеются основания полагать, что это Нильс Эрик Ёранссон.

— А с чего вы взяли, что он мог умереть? — с подозрением глядя на Нурдина, спросила Белокурая Малин.

— Он был одним из пассажиров того автобуса, о котором вы наверняка читали в газетах. Он получил огнестрельное ранение в голову и мгновенно умер. Поскольку вы единственный известный нам человек, который мог бы опознать Ёранссона, мы будем очень признательны вам, если вы не откажетесь прийти завтра в морг и посмотреть, он это или не он.

Она испуганно уставилась на Нурдина.

— Я? В морг? Ни за что на свете!

В среду, в девять часов утра Нурдин и Белокурая Малин вышли из такси возле Института судебной медицины на Томтебодавеген. Мартин Бек ждал их уже пятнадцать минут. Все вместе они вошли в морг.

Обрюзгшее лицо Белокурой Малин было бледным под небрежно наложенным макияжем. Ее светлые волосы были уложены не так старательно, как накануне вечером.

Нурдин топтался в прихожей ее квартиры, ожидая, пока она закончит свой утренний туалет. Когда наконец она была готова и они вышли на улицу, он вынужден был признать, что в приглушенном свете винного погребка она выглядела гораздо привлекательнее, чем туманным утром.

В морге их уже ждали, и служитель сразу провел Нурдина и Белокурую Малин в морозильник.

На размозженное лицо покойника был наброшен платок, но так, что были видны волосы. Белокурая Малин схватила Нурдина за руку и прошептала:

— Черт возьми!

Нурдин обнял ее за широкие плечи и подвел поближе.

— Прошу вас хорошенько присмотреться, — тихо произнес он. — Присмотреться и сказать, узнаете ли вы его.

Прикрыв рукой рот, она смотрела на голое тело.

— А что с его лицом? — спросила она. — Я могу увидеть лицо?

— Будет лучше, если вы сможете обойтись без этого, — сказал Мартин Бек. — Вы и без этого можете его узнать.

Белокурая Малин опустила руку и кивнула.

— Да, это Ниссе. Вон тот шрам и… Да, это он.

— Благодарю вас, фрекен Русен, — произнес Мартин Бек. — А теперь мы приглашаем вас на чашку кофе в управление полиции.

Сидя в такси рядом с Нурдином, Белокурая Малин время от времени бормотала:

— О боже, это что-то ужасное.

Мартин Бек и Нурдин организовали кофе с булочками. Через минуту к ним присоединились Кольберг, Меландер и Рэнн.

Малин вскоре пришла в себя, и можно было заметить, что она оживилась не только от кофе, но и от того уважения, которое ей выказывали. Она охотно отвечала на вопросы, а перед уходом пожала им руки и заявила:

— Я никогда не подумала бы, что лега… что полицейские могут быть такими мировыми парнями.

После того как дверь за ней закрылась, они с минуту переваривали полученный комплимент, потом Кольберг сказал:

— Ну, мировые парни! Подведем итоги?

Они подвели итоги.

Нильс Эрик Ёранссон.

Возраст: 38–39 лет.

С 1965 года без постоянного места работы.

С марта по август 1967 года жил у Магдалены Русен (Белокурой Малин) на Арбетаргатан, 3, на Кунгсхольмене.

Позднее, примерно до октября, — у Суне Бьёрка в Сёдере.

Место жительства в последние недели перед смертью не установлено.

Наркоман. Курил, глотал и впрыскивал себе любой наркотик, какой удавалось раздобыть. Возможно, также торговал наркотиками.

Был болен гонореей.

Магдалена Русен видела его в последний раз третьего или четвертого ноября возле ресторана «Дамберг». В тот день на нем были те же самые костюм и плащ, что и 13 ноября.

Всегда, как правило, был при деньгах.

23

Таким образом, Нурдину, первому из всей бригады, занимавшейся расследованием убийств в автобусе, удалось раскопать нечто такое, что при достаточном желании можно было назвать положительным результатом. Однако даже здесь мнения разделились.

— Ну хорошо, — сказал Гунвальд Ларссон, — теперь нам известна фамилия того подозрительного типа. А что дальше?

— Так-так, — задумчиво пробормотал Меландер.

— Что это ты там бормочешь?

— Ёранссон никогда ни на чем не попадался, но фамилия мне кажется знакомой.

— Вот как?

— По-моему, она фигурировала в каком-то деле. Я с ним не разговаривал и наверняка даже не видел его. Но где-то мне уже попадалось это имя — Нильс Эрик Ёранссон.

Попыхивая трубкой, Меландер рассеянно смотрел прямо перед собой.

Гунвальд Ларссон размахивал своими огромными ручищами, разгоняя дым. Табачный дым раздражал его.

— Меня больше интересует эта свинья Ассарссон, — сказал он.

— Я вспомню, — пообещал Меландер.

— Конечно. Если раньше не умрешь от рака легких.

Гунвальд Ларссон встал и подошел к Мартину Беку.

— Откуда этот Ассарссон брал деньги?

— Не знаю.

— А чем занимается его фирма?

— Импортирует разные товары. Все, что приносит прибыль: от подъемных кранов до искусственных елок.

— Искусственных елок?

— Да, этот товар сейчас пользуется большим спросом.

— Я навел справки о сумме налогов, которые уплатили эти господа и их фирма за последние несколько лет.

— Ну?

— Она составляет примерно треть от того, что должны платить ты или я. И когда я вспоминаю, как выглядит квартира вдовы, то…

— То что?

— У меня появляется чертовское желание произвести обыск у них в офисе.

— На каком основании?

— Не знаю.

Мартин Бек пожал плечами. Гунвальд Ларссон направился к двери. На пороге он сказал:

— Этот Ассарссон был хитрой лисой. И его братец наверняка не лучше.

В дверях появился Кольберг. Он выглядел уставшим и невыспавшимся. Глаза у него были красные.

— Чем ты занимаешься? — спросил Мартин Бек.

— Слушаю магнитофонную запись допроса Биргерссона. Того самого, убившего свою жену. Его вел Стенстрём. Я всю ночь просидел над этим.

— И что?

— Ничего. Абсолютно ничего. Если, конечно, я чего-то не упустил.

— Всегда есть такая вероятность.

— Очень ценное замечание, — заметил Кольберг, закрывая за собой дверь.

Мартин Бек облокотился на стол и подпер голову руками.

Была пятница, восемнадцатое декабря. Прошло уже двадцать пять дней, а расследование, по существу, стояло на месте. Более того, появились определенные признаки того, что оно разваливается. Каждый цеплялся за любую мелочь, как утопающий хватается за соломинку.

Меландер размышлял над тем, где и когда он слышал имя Нильса Эрика Ёранссона.

Гунвальд Ларссон ломал себе голову над источниками доходов братьев Ассарссон.

Кольберг пытался выяснить, каким образом психически не совсем нормальный убийца жены по фамилии Биргерссон мог на что-то натолкнуть Стенстрёма.

Нурдин пытался установить связь между Ёранссоном, массовым убийством и гаражом в Хегерстене.

Эк настолько углубился в изучение устройства красного двухэтажного автобуса, что теперь с ним можно было разговаривать только об электрической схеме и расположении дворников на лобовом стекле.

Монссон систематически допрашивал всю арабскую диаспору Стокгольма, проникшись убежденностью Гунвальда Ларссона в том, что Мохаммед Бусси мог играть ключевую роль в этом деле, так как был алжирцем.

Сам Мартин Бек думал о Стенстрёме. О том, что, возможно, он за кем-то следил и этот человек застрелил его. Но эта гипотеза не выглядела убедительной. Разве позволил бы такой опытный полицейский застрелить себя человеку, за которым он следил? И к тому же в автобусе?

Рэнн не мог не думать о том, что же все-таки сказал Шверин в больнице за несколько секунд до смерти.

Именно в эту пятницу днем у него состоялся разговор со звукооператором шведского радио. Звукооператор попытался проанализировать записанные звуки. Это заняло много времени, но он все же справился с заданием.

— Мало материала, не над чем было работать. Но мне все же удалось получить определенные результаты. Хотите послушать?

— Конечно, — сказал Рэнн.

Он взял трубку в левую руку и потянулся за блокнотом.

— Кажется, вы норландец?

— Да.

— Ну, нас интересуют не вопросы, а только ответы. Прежде всего я постарался убрать с ленты все посторонние звуки, шумы, скрежет и прочее.

Рэнн ждал с авторучкой наготове.

— Если говорить о первом ответе — на вопрос, кто стрелял, то можно четко выделить четыре согласных: д, н, р, к.

— Да, — согласился Рэнн.

— Однако при более глубоком анализе слышны и некоторые гласные и дифтонги между этими согласными. Например, звук «е» или «и» между «д» и «н».

— Динрк, — сказал Рэнн.

— Да, для неопытного уха это звучит приблизительно так. Кроме того, мне кажется, что он произнес очень слабое «ай» после согласной «к».

— Динркай, — сказал Рэнн.

— Что-то в этом роде, хотя и не с таким сильным «ай».

После паузы эксперт предположил:

— Наверное, этот человек был очень слаб.

— Да.

— И возможно, испытывал сильную боль.

— Вероятнее всего.

— В таком случае, — с облегчением сказал эксперт, — понятно, почему он произнес «ай».

Рэнн записывал. Почесывал кончиком авторучки нос. Слушал.

— Теперь я уверен, что эти звуки образуют целую фразу, состоящую из нескольких слов.

— И как же звучит эта фраза? — приготовившись записывать, спросил Рэнн.

— Трудно сказать. Очень трудно. Например, там могло быть: дрянь, ай.

— Дрянь, — удивленно повторил Рэнн.

— Это всего лишь для примера. Если же говорить о втором ответе…

— Самалсон?

— Ага, так значит, вам кажется, что это звучало именно так? Любопытно. Я уже так не считаю. Я пришел к выводу, что он произнес два слова. Вначале «сам», а потом «алсон».

— Что бы это могло значить?

— Ну, можно предположить, что это фамилия. Альссон или, что вероятнее, Ольссон.

— Сам Альссон? Сам Ольссон?

— Вот именно! Это звучит именно так. Вы тоже выговариваете «л» твердо. Возможно, он говорил на таком же диалекте. — После нескольких секунд молчания эксперт сказал: — Впрочем, маловероятно, чтобы существовал кто-то, кого зовут Сам Альссон или Сам Ольссон, ведь так?

— Маловероятно, — согласился Рэнн.

— У меня пока все. Я, конечно, пришлю письменное заключение вместе с пленкой. Просто я решил, что стоит прежде позвонить, так как дело может быть срочным.

— Спасибо, — сказал Рэнн.

Он положил трубку и после некоторых раздумий решил не докладывать руководству о выводах эксперта. По крайней мере, не сейчас.

Несмотря на то что часы показывали всего лишь без четверти три, было уже темно, когда Кольберг приехал на Лонгхольмен. Он замерз, устал, а тюремная атмосфера не настраивала на радостный лад. Холодная комната для свиданий была обшарпанной и негостеприимной, и в ожидании прибытия того, с кем он должен был встретиться, хмурый Кольберг мерил расстояние между стенами. Биргерссон, убивший свою жену, был подвергнут основательной психиатрической экспертизе в клинике Института судебной медицины. Вскоре его, наверное, освободят от отбывания наказания и направят в какое-нибудь лечебное учреждение.

Примерно через пятнадцать минут дверь отворилась, и надзиратель в синей униформе ввел низенького лысоватого мужчину лет шестидесяти. Тот переступил порог, остановился и, улыбнувшись, вежливо поклонился. Кольберг подошел к нему. Они обменялись рукопожатием и представились друг другу.

Биргерссон оказался приятным собеседником.

— Помощник комиссара Стенстрём? Конечно помню. Очень симпатичный. Я попросил бы вас передать ему привет.

— Он мертв.

— Мертв? Не понимаю. Такой молодой человек… Как это случилось?

— Вот об этом-то я и хотел бы поговорить с вами.

Кольберг вкратце объяснил цель своего визита.

— Я прослушал все, что было записано на пленку, — сказал он в конце. — Однако, как я догадываюсь, магнитофон был включен не всегда, например во время еды или когда вы пили кофе.

— Верно.

— Но ведь вы и тогда разговаривали друг с другом.

— Конечно. Такое часто бывало.

— О чем вы разговаривали?

— Так, обо всем.

— А может быть, какая-то тема интересовала Стенстрёма особенно сильно?

Биргерссон задумался и покачал головой.

— В основном мы просто болтали. О том о сем. О какой особенной теме вы говорите? Что бы это могло быть?

— Именно это я и хотел бы знать. — Кольберг достал блокнот Стенстрёма, который обнаружил в квартире Осы, и показал его Биргерссону.

— Вам это о чем-нибудь говорит? Почему он написал слово «моррис»?

Лицо собеседника просветлело.

— Наверное, мы разговаривали об автомобилях. У меня был «моррис» восьмой модели, большой такой, вы, наверное, знаете. Наверное, я как-то при случае упомянул об этом.

— Ага, вот оно что. Если что-нибудь вспомните, звоните мне. В любое время.

— Мой «моррис» был старенький и выглядел не очень хорошо, зато как ездил!.. Моя… жена стыдилась его. Называла развалиной, упрекала меня, что другие ездят на новых машинах… — Он часто заморгал и умолк.

Кольберг решил завершить разговор. Когда надзиратель вывел убийцу, в комнату вошел молодой врач в белом халате.

— Ну и какого вы мнения о Биргерссоне? — спросил он.

— Он производит приятное впечатление.

— Да, — сказал врач. — Он в полном порядке. Единственное, что ему нужно было сделать, так это избавиться от стервы, на которой он женился.

Кольберг внимательно посмотрел на врача, убрал свои записи и вышел.

В субботу вечером — было уже полдвенадцатого — Гунвальд Ларссон мерз, хотя и был одет в свое самое теплое пальто, лыжные брюки, теплые ботинки и меховую шапку. Он стоял в подъезде дома номер 53 по Тегнергатан так тихо и неподвижно, как умеет стоять только полицейский. Стоял он здесь не случайно, и его не просто было заметить в темноте. Он стоял здесь вот уже четыре часа, причем это был не первый вечер, а десятый или одиннадцатый.

Он намеревался поехать домой, когда погаснет свет в окнах, за которыми он наблюдал. Без четверти двенадцать у подъезда дома на противоположной стороне улицы остановился серый «мерседес» с иностранными номерами. Вышедший из него мужчина открыл багажник и достал оттуда чемодан. Потом пересек тротуар и открыл входную дверь. Через две минуты за опущенными шторами в двух окнах первого этажа зажегся свет.

Гунвальд Ларссон широким и быстрым шагом перешел улицу. Нужный ключ он подобрал еще две недели назад. Войдя в дом, он снял пальто и, старательно сложив его, повесил на поручень мраморной лестницы, а меховую шапку положил на пальто сверху. Потом он расстегнул пиджак и положил руку на пистолет, висящий на поясе.

Он давно знал, что дверь открывается внутрь. Секунд пять он смотрел на дверь и думал: «Если я выломаю дверь и войду без всякого законного основания, это будет служебное преступление и меня, вероятно, понизят или даже уволят».

Потом он одним ударом ноги вышиб дверь.

Туре Ассарссон и мужчина, приехавший на «мерседесе» с заграничными номерами, стояли с двух сторон письменного стола. Как ни банально это выражение, но стояли они, словно пораженные громом. Между ними лежал раскрытый чемодан.

Держа их на мушке пистолета, Гунвальд Ларссон закончил мысль, начатую на лестничной площадке: «Ну и пусть! Я всегда смогу вернуться на флот». Не опуская оружия, он поднял трубку и набрал левой рукой номер 90-000. Он ничего не говорил. Те двое тоже молчали. Все было понятно и без слов.

В чемодане находилось двести пятьдесят тысяч таблеток с надписью «Риталин». На черном рынке наркотиков содержимое чемодана стоило около одного миллиона шведских крон.

Гунвальд Ларссон вернулся к себе домой в Булльмору около трех часов ночи в воскресенье. Он был холост и жил один. Двадцать минут он, как обычно, мылся в ванной, потом надел пижаму и отправился в постель. Лежа он раскрыл книгу Эвре Рихтера-Фриша, которую начал читать несколько дней назад, но через две страницы оторвался от чтения и потянулся к телефону.

Гунвальд Ларссон взял за правило не думать о работе, когда он находится дома; кроме того, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь звонил по служебным делам после того, как уже лег в постель.

После второго звонка он услышал голос Мартина Бека.

— Привет. Ты уже знаешь об Ассарссоне?

— Да.

— Мне тут кое-что пришло в голову.

— Что?

— Наверное, мы шли не в том направлении. Очевидно, что Стенстрём следил за Эстой Ассарссоном. А тот, кто стрелял, убил сразу двух зайцев. Ассарссона и того, кто за ним следил.

— Да, — согласился Мартин Бек. — В том, что ты говоришь, возможно, что-то есть.

Гунвальд Ларссон ошибался. Однако он направил расследование на верную тропу.

24

Вот уже три вечера подряд Ульф Нурдин бродил по Стокгольму в своей охотничьей шляпе и утепленном плаще, пытаясь завязать контакты с преступным миром. Он посещал кафе, кондитерские, рестораны и дансинги, где, как показала Белокурая Малин, бывал Ёранссон.

Иногда он ездил на машине. В пятницу вечером он сидел в автомобиле и наблюдал за площадью Марияторьет, причем не видел ничего интересного, за исключением двух мужчин, которые тоже сидели в автомобиле и что-то высматривали. Он не знал их, но догадывался, что это полицейский патруль, переодетый в штатское, или кто-то из отдела по борьбе с наркотиками.

Эти путешествия не прибавили ему знаний о человеке по имени Нильс Эрик Ёранссон. Днем ему все же удалось дополнить информацию Белокурой Малин. Он проверил данные по церковным книгам, в бюро трудоустройства моряков и у бывшей жены Ёранссона, которая жила в Буросе и утверждала, что почти не помнит своего бывшего мужа. Они не виделись вот уже двадцать лет.

В субботу утром Нурдин доложил Мартину Беку о своих скудных результатах. Потом он начал писать длинное грустное письмо своей жене в Сундсвалл. При этом он время от времени виновато поглядывал на Рэнна и Кольберга, которые сосредоточенно стучали на пишущих машинках. Он еще не успел дописать, когда в кабинет вошел Мартин Бек.

— Какой идиот послал тебя в город? — спросил он.

Нурдин быстро прикрыл письмо, кончавшееся словами «А у Мартина Бека с каждым днем возникают странные причуды, а вид становится все более кислым», копией своего рапорта.

Кольберг выдернул из каретки лист бумаги и сказал:

— Ты сам.

— Как — я?

— Ну да. В среду, когда здесь была Белокурая Малин.

Мартин Бек недоверчиво посмотрел на Кольберга.

— Странно, — произнес он. — Я этого не помню. Однако в любом случае бессмысленно отправлять на розыски человека в Стокгольме норландца, который даже не знает, как найти Стуреплан.

Нурдин был обижен, но в глубине души был согласен с Мартином Беком.

— Рэнн, — сказал Мартин Бек, — выясни, где бывал Ёранссон, с кем дружил, чем занимался. И попытайся найти того Бьёрка, у которого он жил.

— Хорошо, — ответил Рэнн.

Он был занят составлением списка всех возможных значений последних слов Шверина. Начал он с «день… рукой». А последняя версия выглядела так: «один… рак… ай».

Каждый был занят своим участком работы.

В понедельник Мартин Бек встал в половине седьмого после почти бессонной ночи. Он плохо себя чувствовал, а от шоколада, который он выпил на кухне за компанию с дочкой, лучше ему не стало. Остальные члены семьи еще не появились. Жена особенно крепко спала под утро, а сын, который всегда просыпался с трудом, вероятно, унаследовал эту черту от нее. Одна Ингрид вставала в половине седьмого, и без четверти восемь за ней уже закрывалась входная дверь. Всегда. Инга считала, что по ней можно сверять часы.

Инга явно испытывала слабость к штампам. Можно было составить список фраз и оборотов, которыми она обычно пользовалась, и продать его как пособие для исписавшихся журналистов. Что-то вроде шпаргалки. Книга могла называться: «Умеешь говорить — умеешь писать».

Вот о чем размышлял Мартин Бек.

— О чем ты думаешь, папа? — спросила Ингрид.

— Ни о чем, — машинально ответил он.

— Я с весны не видела, чтобы ты смеялся.

Мартин Бек оторвал взгляд от клеенки, на которой были изображены танцующие гномы, и попытался с улыбкой посмотреть на дочь. Ингрид, конечно, прекрасная девушка, но это не повод для смеха. Дочь встала и пошла за учебниками. Когда отец надел пальто и шляпу, она уже ждала его, держась за дверную ручку. Он взял у нее портфель. Это был старый, потертый кожаный портфель, облепленный цветными наклейками с эмблемой ООН.

Это тоже была традиция. Он нес портфель Ингрид точно так же, как десять лет назад, когда она в первый раз пошла в школу. Разница состояла лишь в том, что тогда он держал ее за руку. Маленькую, горячую и вспотевшую ручку, дрожащую от волнения и страха. Когда он перестал водить ее за руку? Он не помнил.

— В сочельник ты точно будешь смеяться, — сказала она.

— Неужели?

— Да. Когда увидишь мой рождественский подарок. — Она нахмурила брови и добавила: — Я даже не представляю себе, как можно не смеяться.

— Кстати, а какой подарок хотела бы получить ты?

— Лошадь.

— А где ты ее поставишь?

— Не знаю. Но мне хочется иметь лошадь.

— Знаешь, сколько она стоит?

— К сожалению, знаю.

Они попрощались.

На Кунгсхольмсгатан его ждали Гунвальд Ларссон и расследование, которое даже при всем желании нельзя было назвать профессиональным. Хаммар был настолько тактичен, что не далее как вчера сказал об этом.

— А как там с алиби у Туре Ассарссона? — поинтересовался Гунвальд Ларссон.

— Алиби Туре Ассарссона является одним из самых неуязвимых в истории криминалистики, — сказал Мартин Бек. — В тот самый момент он произносил речь в присутствии двадцати пяти человек. И находился в Сёдертелье, в «Стадс-отеле».

— Ага, — печально принял к сведению Гунвальд Ларссон.

— Кроме того, с твоего позволения, выглядит не очень логичным предположение, будто бы Эста Ассарссон не заметил родного брата, садящегося в автобус с автоматом под плащом.

— Кстати, насчет плаща, — сказал Гунвальд Ларссон. — Он должен был быть очень просторным, если под ним удалось спрятать тридцать седьмую модель «суоми». Скорее всего, автомат лежал в чемоданчике.

— Тут ты прав.

— Да, иногда и я бываю прав.

— Нам просто повезло, — сказал Мартин Бек, — что вчера вечером ты оказался прав. В противном случае хорошо бы мы сейчас выглядели. — Он ткнул в сторону собеседника сигаретой и добавил: — Но в один прекрасный день, Гунвальд, ты влипнешь в нехорошую историю.

— Не думаю, — ответил Ларссон и, тяжело ступая, вышел из кабинета. В дверях он столкнулся с Кольбергом, который торопливо уступил ему дорогу и, обернувшись на широкие плечи Ларссона, спросил:

— Ну, как наш живой таран? Раздосадован?

Мартин Бек кивнул. Кольберг подошел к окну.

— Черт бы побрал все это, — вздохнул он.

— Она по-прежнему живет у вас?

— Да, — ответил Кольберг. — Но только не говори: «Так, значит, ты устроил себе гарем», потому что герр Ларссон уже так высказался.

Мартин Бек чихнул.

— Будь здоров, — сказал Кольберг. — Я еле сдержался, чтобы не выбросить его в окно.

Мартин Бек подумал, что Кольберг, наверное, один из немногих, кто способен на что-либо подобное.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Ты ведь сказал: «Будь здоров».

— Верно. Мало кто знает, что нужно благодарить. У меня как-то был такой случай. Один фоторепортер избил свою жену и выгнал ее голую на мороз, потому что она не поблагодарила его, когда он сказал ей: «Будь здорова». Это было в канун Нового года. Конечно, он был пьян. — Кольберг немного помолчал, а потом медленно сказал: — Из нее больше ничего не вытянешь. Я имею в виду Осу.

— Мы уже знаем, чем занимался Стенстрём, — сказал Мартин Бек.

Кольберг с изумлением уставился на него.

— Знаете?

— Да. Он занимался убийством Тересы. Это совершенно ясно.

— Тересы?

— Да. Тебе не приходило в голову?

— Нет, — сказал Кольберг. — Не приходило, хотя я просмотрел все дела за последние десять лет. Почему ты ничего мне не говорил?

Мартин Бек задумчиво смотрел на него, грызя кончик авторучки. Они думали об одном и том же. Кольберг выразил их мысли словами:

— Видно, не все можно передать с помощью телепатии.

— Вот именно, — отозвался Мартин Бек. — Кроме того, дело об убийстве Тересы — шестнадцатилетней давности. И ты никогда не участвовал в том расследовании. По-моему, единственный, кто его помнит, — это Эк.

— А ты уже изучил дело?

— Нет. Только перелистал. Там две тысячи страниц протоколов. Все документы находятся на Вестберга-алле. Едем туда?

— Да. Нужно освежить это дело в памяти.

В машине Мартин Бек сказал:

— Ты все-таки, наверное, помнишь суть дела, чтобы понять, почему Стенстрём занялся именно Тересой?

— Да, — кивнул Кольберг. — Потому что оно было самым трудным из всех, которыми он мог заняться.

— Да. Оно было самым запутанным и необъяснимым. Он хотел показать всем, на что способен.

— И позволил застрелить себя, — бросил Кольберг. — О черт! Какая же между этими делами связь?

Мартин Бек не ответил, и больше они уже не разговаривали. Только после того, как они приехали на Вестберга-алле, остановились перед зданием полиции и вышли под снег с дождем, Кольберг сказал:

— А можно ли раскрыть дело Тересы? Теперь, через столько лет?

— Мне это трудно себе представить, — ответил Мартин Бек.

25

Пыхтя и вяло, без всякой системы Кольберг просматривал ворох подшитых рапортов.

— Наверное, понадобится неделя, чтобы все это разобрать, — сказал он.

— Как минимум. Главные обстоятельства тебе известны?

— Нет. Даже в общих чертах.

— Здесь где-то имеется резюме. Впрочем, я сам вкратце расскажу тебе об этом деле.

Кольберг выразил согласие. Мартин Бек, роясь в бумагах, сказал:

— Данные ясные и однозначные. Очень простые. В этом-то и состоит сложность.

— Начинай, — поторопил его Кольберг.

— Утром десятого июня одна тысяча девятьсот пятьдесят первого года — другими словами, более шестнадцати лет назад — один человек, искавший потерявшегося кота, обнаружил в кустах на Стадсхагсвеген в Кунгсхольмене труп женщины. Она была голая, лежала на животе с вытянутыми вдоль туловища руками. Вскрытие показало, что ее задушили приблизительно пять дней назад. Тело хорошо сохранилось: вероятно, находилось в морозильнике. Характер преступления был однозначно ясен: убийство на сексуальной почве. Однако из-за того, что прошло много времени, при вскрытии не удалось установить со всей определенностью, была ли она изнасилована.

— Что, как правило, предшествует убийству на сексуальной почве.

— Да. С другой стороны, результаты осмотра места происшествия указывали на то, что труп мог пролежать там максимум двенадцать часов. Потом это подтвердил свидетель, который накануне вечером проходил мимо этого места и не мог не заметить трупа, если бы он там находился. Затем нашли нитки и обрывки материи, говорившие о том, что труп перевозили завернутым в серое одеяло. Стало ясно, что убийство произошло в другом месте, а в кусты его подбросили позже. Причем не потрудившись прикрыть тело мхом или ветками. В общем-то, это все… Хотя нет, есть еще две особенности. Перед смертью она в течение многих часов ничего не ела. Никаких следов убийцы, как то: отпечатки пальцев и тому подобное, — не обнаружено. — Мартин Бек перевернул страницу и просмотрел машинописный текст. — Убитую женщину опознали еще в первый день. Это была Тереса Камарайо, двадцати шести лет, родом из Португалии. Она приехала в Швецию в тысяча девятьсот сорок пятом году и в том же году вышла замуж за своего земляка Энрике Камарайо. Он был на два года старше ее и служил радистом в торговом флоте; сойдя на берег, он стал радиотехником. Тереса Камарайо была родом из Лиссабона и, по данным португальской полиции, из зажиточной семьи, пользовавшейся славой ревностных католиков. Верхний слой среднего класса. Она приехала сюда на учебу, которую решила ненадолго отложить из-за войны. Однако учиться не стала, а вместо этого вышла замуж за Энрике Камарайо, с которым здесь и познакомилась. Детей у них не было. Материально обеспечены были неплохо. Жили на Торсгатан.

— Кто ее опознал?

— Полиция. Вернее, полиция нравов. Она была известна им уже два года. В сорок девятом году, пятнадцатого мая — обстоятельства были таковы, что дату можно установить точно, — в жизни Тересы произошла резкая перемена. Она убежала из дому — так здесь написано — и с тех пор обитала в преступном мире. Короче говоря, она стала шлюхой. Превратилась в нимфоманку и на протяжении двух лет перебывала с сотнями мужчин.

— Да, припоминаю, — сказал Кольберг.

— Теперь мы приближаемся к сути дела. В течение трех дней полиции удалось найти трех свидетелей, которые девятого июня в половине двенадцатого вечера видели автомобиль, стоявший на Кунгсхольмсгатан в начале той тропинки, где обнаружили труп. Два свидетеля проезжали там на машине, один проходил мимо. Те, что проезжали, видели мужчину, стоявшего возле автомобиля. Рядом с ним на земле лежал какой-то предмет размером с человека, завернутый во что-то, похожее на серое одеяло. Третий свидетель проходил через несколько минут и видел только автомобиль. Описание мужчины было расплывчатым. Шел дождь, было темно, и с уверенностью сказать можно было лишь то, что он довольно высокий. При дальнейшем выяснении того, что следует понимать под словами «довольно высокий», показания колебались от метра семидесяти пяти до метра восьмидесяти трех, а рост девяноста процентов мужского населения страны колеблется именно в этих пределах. Однако…

— Однако?

— Однако что касается автомобиля, показания всех свидетелей совпали. Каждый из них утверждал, что это был автомобиль французского производства марки «рено» модели CV-4, которую начали выпускать в тысяча девятьсот сорок седьмом году, а потом ежегодно она выпускалась с незначительными изменениями.

— «Рено CV-4», — сказал Кольберг. — Порше нарисовал эту модель, когда французы держали его в тюрьме как военного преступника. Закрыли его в заводской проходной. Он сидел и рисовал. Потом его, естественно, выпустили, а французы заработали миллионы на этом автомобиле.

— У тебя просто поразительные знания в самых различных областях, — сухо сказал Мартин Бек. — Возможно, теперь тебе удастся объяснить мне, какая существует связь между делом Тересы и убийством Стенстрёма в автобусе четыре недели назад.

— Погоди, — сказал Кольберг. — А что было дальше?

— Дальше было следующее. Стокгольмская полиция проводила расследование с невиданным для нашей страны размахом. Протоколы выросли до гигантских размеров. Сам можешь посмотреть. Были опрошены сотни людей, знавших Тересу Камарайо и поддерживавших с ней контакты, однако так и не удалось установить того, кто видел ее последним. Все следы обрывались ровно за неделю до того, как нашли труп. Она провела ночь с одним мужчиной в отеле на Нюброгатан и рассталась с ним в полдень у винного погребка на Местер-Самуэльсгатан. Точка. Потом разыскали все автомобили марки «Рено CV-4». Сначала в Стокгольме, так как свидетели утверждали, что на номерном знаке была буква «А». Потом проверили все подобные автомобили по всей стране, думая, что номерные знаки могли быть фальшивыми. Это заняло почти целый год. В результате было установлено, что ни один из этих автомобилей не мог стоять на Стадсхагсвеген в половине двенадцатого вечера девятого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.

— Ну и что же потом?

— Стало ясно, что расследование зашло в тупик. Было установлено все, что только можно было установить, за исключением одного: кто убил Тересу Камарайо. Последние попытки расследовать дело Тересы датируются пятьдесят вторым годом, когда датская, норвежская и финская полиция сообщила, что тот злосчастный автомобиль не зарегистрирован в странах Скандинавии. Одновременно шведская таможенная служба проинформировала, что он также не мог прибыть из других стран. Если помнишь, в те времена было не так много машин, и пересечение границы требовало соблюдения массы формальностей.

— Помню. А что известно о свидетелях?

— Свидетели, которые проезжали в автомобиле, работали вместе. Один из них был мастером в автомастерской, другой — автомехаником. Третий свидетель тоже хорошо разбирался в машинах, потому что был… Ну-ка, угадай, кем он был.

— Директором завода «Рено».

— Нет. Патрульным полицейским. Специалистом по дорожному движению. Его фамилия была Карлберг. Он уже умер. Однако и здесь ничего не упустили. Тогда уже понемногу начали интересоваться психологией свидетелей. И всех троих сразу же подвергли целому набору тестов. Каждый из них должен был опознать силуэты автомобилей различных марок, которые показывали с помощью эпидиаскопа. Все трое различили все современные автомобили, а мастеру удалось справиться даже с такими древними моделями, как «испано-суиза» и «пегасо». Его невозможно было обмануть, показывая рисунок несуществующего автомобиля. Он сразу говорил, что передок — это «Фиат-500», а багажник — «дайна-паккард».

— Хорошо, — сказал Кольберг. — А каково было мнение тех, кто проводил расследование?

— Их мнение было следующим. Убийца значится в протоколах. Это один из тех, кто спал с Тересой Камарайо. Он задушил ее в приступе бешенства, которое иногда охватывает нимфоманов. Расследование зашло в тупик, потому что кто-то плохо сработал во время проверки автомобилей «рено». Решили проверить еще раз. Потом они справедливо подумали, что прошло уже слишком много времени и след остыл. Они и дальше считали, что их подвели те, кто проверял машины, а исправлять это теперь уже слишком поздно. Я уверен, что, например, Эк, который принимал участие в расследовании, считает так до сих пор. Да я и сам полагаю, что так и могло быть. Другого объяснения я не вижу.

Кольберг с минуту молчал, потом спросил:

— А что произошло с Тересой в тот день, о котором ты упоминал? В мае сорок девятого года.

Мартин Бек перелистал несколько страниц и сказал:

— Она испытала потрясение, которое, по мнению психологов, привело к тому, что она перешла в другое психическое и физиологическое состояние, довольно редко встречающееся, но вовсе не исключительное. Тереса Камарайо воспитывалась в хорошей семье. Ее родители, так же как и она, были католиками. Она хранила невинность до двадцати четырех лет, и до мужа у нее никого не было. Четыре года она прожила с мужем так, как живут обыкновенные шведы, хотя оба они были иностранцами. Они были типичными представителями хорошо обеспеченного среднего класса. Она была достаточно рассудительна, со спокойным характером. Муж считал их брак счастливым. Она была, как сказал какой-то врач, продуктом воспитания этих двух сред — ортодоксальной католической и шведского мещанства со всеми табу, которые никогда не нарушают в каждой из этих сред. Пятнадцатого мая сорок девятого года ее муж уехал в Норланд по служебным делам. А она пошла на лекцию вместе с подругой. Там они встретили мужчину, которого ее подруга давно знала. Он проводил их до квартиры Камарайо на Торсгатан, где подруга должна была заночевать, потому что тоже была соломенной вдовой. Они пили чай, вино, обсуждали лекцию. Тот мужчина пошел с ними из-за того, что поссорился со своей девушкой, на которой потом в конце концов женился. В тот день он не знал, куда пойти. Тереса показалась ему симпатичной — она на самом деле была симпатичной, — и он начал заигрывать с ней. Подруга, зная, что трудно представить себе женщину с более высокой моралью, чем у Тересы, постелила себе на диване в холле и легла спать. Мужчина несколько раз уговаривал Тересу, чтобы она пошла с ним спать, но та отказывалась. Тогда он взял ее на руки, отнес в спальню, раздел и лег с ней. Насколько известно, Тереса Камарайо, будучи взрослой, не показывалась никому голой, даже женщинам. Кроме того, она никогда не испытывала оргазма. В ту ночь она испытала его двадцать раз или что-то около того. Утром мужчина ушел. Всю ближайшую неделю она звонила ему по десять раз в день, а потом он уже никогда о ней больше не слышал. Он помирился со своей девушкой, они поженились и были счастливы. В этой горе папок имеется десять протоколов его допросов. Он попал под подозрение, однако оказалось, что автомобиля у него нет. К тому же это был порядочный человек, хороший семьянин, счастливый в супружестве и никогда не изменяющий жене.

— А в Тересу вселился бес?

— Да, в буквальном смысле слова. Она убежала из дому. Муж отказался от нее; те, кто раньше общался с ней, исключили ее из своего круга. На протяжении двух лет она разные периоды времени жила с двумя сотнями мужчин; количество тех, с кем она вступала в половую связь, было в десять раз больше. Она превратилась в нимфоманку, ей хотелось испытать все. Начинала она бесплатно, однако впоследствии иногда принимала деньги. Она ни разу не встретила того, кто мог бы долго выдержать ее. Подруг у нее не было. В первые же полгода у нее появилось множество знакомых в преступном мире. Она начала пить. Полиция нравов знала ее, однако по-серьезному она еще не попадалась. Они собирались посадить ее за бродяжничество, но не успели — ее убили. — Мартин Бек показал на кипу документов. — Здесь есть множество протоколов допросов мужчин, которые знали ее. Они говорили, что она была назойливой и удовлетворить ее было невозможно. Большинство из них уже при первой встрече охватывал страх, особенно если они были женатыми и это приключение было для них случайным. Она знала множество темных типов, полубандитов, воришек, угонщиков автомобилей, валютчиков и так далее. Да ты ведь и сам помнишь, какие субъекты встречались в те времена.

— А что стало с ее мужем?

— Он справедливо считал, что она скомпрометировала его, сменил фамилию, принял шведское гражданство. Познакомился с хорошо воспитанной девушкой из Стоксунда и женился на ней. У них двое детей, и они счастливо живут в собственном доме на острове Лидингё. Алиби у него неуязвимое. Как флотилия капитана Касселя.

— Как что?

— Ну, насчет флотилии ты не знаешь, — заметил Мартин Бек. — Загляни в эту папку, и поймешь, откуда Стенстрём почерпнул некоторые из своих идей.

Кольберг заглянул в папку.

— Ух ты, вот это женщина! — сказал он. — Я такой еще не видел. Кто делал эти фотографии?

— Один тип, увлекавшийся фотоделом. У него тоже оказалось прекрасное алиби и не было автомобиля марки «рено». Однако в отличие от Стенстрёма он свои фотографии продавал и неплохо на них зарабатывал. Не забывай, что порнография у нас тогда еще не была поставлена так широко, как сейчас.

Они немного помолчали. Потом Кольберг сказал:

— И какая же существует связь между всем этим и тем, что спустя шестнадцать лет Стенстрёма и еще восемь человек застрелили в автобусе?

— Никакой, — ответил Мартин Бек. — Нам снова придется вернуться к версии об убийце-психопате, жаждущем сенсации.

— А почему он не сказал… — начал Кольберг и осекся.

— Это можно легко объяснить, — начал Мартин Бек. — Стенстрём просмотрел нераскрытые дела. И поскольку он жаждал славы, был самолюбив и немного наивен, то выбрал самый безнадежный случай. Он считал, что если раскроет убийство Тересы, то успех не будет иметь себе равных. Нам он ничего не сказал, догадываясь, что кое-кто станет подшучивать над ним. Когда он сообщил Хаммару, что не хочет заниматься слишком старыми делами, то уже тогда, наверное, выбрал себе это дело. Когда убили Тересу Камарайо, Стенстрёму было двенадцать лет и газет он наверняка не читал. Поэтому и решил, что сможет разобраться в этом деле без всякого пристрастия. Он изучил все эти документы.

— И что же он обнаружил?

— Ничего. Потому что ничего нельзя было обнаружить. Здесь нет ни единой зацепки.

— Откуда ты знаешь?

— Я сам делал то же самое одиннадцать лет назад. И ничего не нашел. Разница лишь в том, что у меня не было Осы Турелль и психофизиологических экспериментов. Когда ты рассказал мне о том, что он проделывал с ней, я сразу понял, каким делом он занимался. Я лишь упустил тот факт, что ты не знаешь о Тересе Камарайо столько, сколько знаю я. Мне, в общем-то, следовало догадаться об этом еще тогда, когда мы нашли в его столе тот конверт с фотографиями.

— Так, значит, это были своего рода опыты?

— Да. Единственное, что оставалось сделать, — найти женщину, чем-то похожую на Тересу, и наблюдать за ее реакцией. В этом имеется определенный смысл, особенно если женщина, обладающая нужными качествами, живет в твоем собственном доме. В противном случае оставалось лишь обратиться к ясновидцу. Одна светлая голова однажды уже додумалась до этого. Здесь написано об этом.

— Однако все это не объясняет того, зачем Стенстрём находился в автобусе.

— Нет. Совершенно не объясняет.

— Я все же проверю кое-что, — сказал Кольберг.

— Проверь, — согласился Мартин Бек.

Кольберг разыскал Энрике Камарайо, которого теперь звали Хендрик Каам. Это был тучный мужчина средних лет. Вздыхая и бросая взгляды в сторону своей жены из высшего общества и тринадцатилетнего сына в бархатном пиджаке и с прической а-ля «Битлз», он сказал:

— Неужели меня никогда не оставят в покое? Летом ко мне уже приходил молодой детектив…

Кольберг проверил алиби директора Каама на вечер тринадцатого ноября. Оно было безупречным.

Он также разыскал мужчину, который восемнадцать лет назад делал фотографии Тересы. Это был спившийся, беззубый старый вор, который сидел в камере для рецидивистов на Лонгхольмене. Старик надулся от важности и сказал:

— Тереса? Помню ли я ее? Соски грудей у нее были, как металлические колпачки на бутылках с водкой. Да, сюда два месяца назад уже приходил какой-то вынюхиватель…

Кольберг внимательно перечитал все протоколы, не пропустив ни единого слова. На это ему понадобилась ровно неделя. Восемнадцатого декабря 1967 года, в четверг вечером, он дочитал последнюю страницу. Потом посмотрел на свою жену, которая заснула два часа назад. Она лежала на животе, уткнувшись головой в подушку и подтянув под себя правую ногу; одеяло сбилось до самой талии. Он услышал скрип дивана в гостиной: это встала Оса Турелль, она на цыпочках вышла на кухню и выпила воды. Ей все еще плохо спалось.

«В протоколах нет никакого просвета, — подумал Кольберг. — Никакой зацепки. Однако завтра я все же составлю список тех, кого допрашивали и кто, как было установлено следствием, вступал в сношение с Тересой Камарайо. Потом проверим, кто из них еще жив и чем занимается».

26

Прошел месяц с того момента, как прозвучали шестьдесят семь выстрелов в автобусе на Норра Сташунсгатан, а убийца девяти человек по-прежнему находился на свободе.

Нетерпение выказывали не только Главное управление полиции, пресса и присылающая письма общественность. Еще одной категории очень хотелось, чтобы полиция как можно быстрее схватила виновного. Категорию эту составляли люди, относившиеся к преступному миру.

Большая часть преступников в последние месяцы вынуждена была бездействовать. Пока полиция работала в усиленном режиме несения службы, им приходилось тяжело. Поэтому в Стокгольме не было ни одного вора, мошенника, грабителя, скупщика краденого, торговца из-под полы и сутенера, который не желал бы поимки убийцы, чтобы после этого полиция снова занялась бы разгоном демонстраций против войны во Вьетнаме и штрафами за неправильную парковку, а они могли бы приступить к своей обычной деятельности.

Это был тот редчайший случай, когда преступники были солидарны с полицией и оказывали посильную помощь в поисках убийцы.

Рэнн пытался найти решение головоломки под названием Нильс Эрик Ёранссон, и услужливость «дна» значительно облегчала ему работу. Он, конечно, понимал, чем вызвана необычная словоохотливость людей, с которыми он беседовал, что, впрочем, не мешало ему быть благодарным за это.

Все последние ночи напролет он искал контактов с людьми, которые знали Ёранссона. Он находил этих людей в домах, предназначенных под снос, в различных забегаловках, пивных, бильярдных залах и гостиницах для одиноких. Не все проявляли желание сотрудничать, однако многие давали информацию.

Накануне Дня святой Люции на барже, стоящей у набережной, Рэнн познакомился с девушкой, которая обещала на следующий вечер свести его с Суне Бьёрком, в квартире которого несколько недель жил Ёранссон.

На следующий день был четверг. Рэнн, который за последние дни урывал на сон не более пары часов в сутки, спал до самого полудня. Он встал около часа дня и помог жене уложить багаж. Рэнн уговорил ее поехать с сыном на праздники к его родителям в Арьеплуг, так как подозревал, что в этом году у него не будет времени для того, чтобы как следует отпраздновать Рождество.

Когда поезд, увозящий жену, отправился, он вернулся домой, уселся за кухонный стол, положил перед собой рапорт Нурдина и свой блокнот, надел очки и принялся писать.

«Нильс Эрик Ёранссон.

Родился в Стокгольме в шведско-финской семье 4.10.1929.

Родители: отец — Альгот Эрик Ёранссон, электрик, мать — Бенита Рантанен.

Родители развелись в 1935 году, мать переехала в Хельсинки, ребенок остался с отцом.

До 1945 года Ёранссон жил с отцом в Сундбюберге.

Окончил среднюю школу, потом два года учился малярному делу.

В 1947 году переехал в Гётеборг, где работал подмастерьем маляра.

1.12.1948 в Гётеборге женился на Гюдрун Марии Свенссон.

Развелся с ней 13.5.1949.

С июня 1949 года по март 1950 года был юнгой на судах линии Свеаболагетс. До октября 1950 года работал в малярной конторе Амандуса Густавссона, откуда был уволен за пьянство в рабочее время. После этого не имел постоянной работы, лишь время от времени работал ночным сторожем, курьером, грузчиком на складах и тому подобное; предположительно промышлял мелкими кражами и совершал другие незначительные правонарушения. Однако никогда не задерживался по подозрению в преступлении, не считая пьяных скандалов. Иногда пользовался фамилией матери — Рантанен. Отец умер в 1958 году. После смерти отца сын до 1964 года жил в его квартире в Сундбюберге. В 1964 году был выселен, так как три месяца не вносил квартплату. Вероятно, в том же году стал употреблять наркотики. После 1964 года и вплоть до своей смерти не имел постоянного места жительства. В январе 1965 года поселился у Гюрли Лёфгрен на Шеппар-Карлсгренд, 3, и жил до весны 1966 года. Ни у него, ни у нее в то время постоянной работы не было. Лёфгрен состоит на учете полиции нравов, однако из-за своего возраста и внешнего вида не могла много заработать проституцией. Лёфгрен также употребляла наркотики.

Гюрли Лёфгрен умерла в 1966 году в возрасте 47 лет.

В начале марта 1967 года Ёранссон познакомился с Магдаленой Русен (Белокурая Малин) и жил у нее на Арбетаргатан, 3, до 29.08.1967. С начала сентября до середины октября того же года жил в квартире Суне Бьёрка.

В октябре-ноябре дважды проходил курс лечения в больнице Святого Йорана в связи с болезнью (гонореей).

Мать, которая вторично вышла замуж, с 1947 года живет в Хельсинки. О смерти сына ей сообщили по почте, в письме.

Русен утверждает, что у Ёранссона всегда были деньги, однако не знает, где он их доставал. По ее мнению, наркотиками он не торговал и вообще никакой подобной деятельностью не занимался».

Рэнн перечитал свое сочинение. Он писал таким бисерным почерком, что все поместилось на четвертушке листа бумаги. Он сложил листок, убрал его в папку, положил блокнот в карман и отправился на встречу с Суне Бьёрком.

Девушка с баржи ждала его на Марияторьет возле газетного киоска.

— Я туда не пойду, — предупредила она. — Но я поговорила с Суне. Он знает, что вы придете. Надеюсь, я не совершаю глупость. Не люблю зря трепать языком.

Она дала ему адрес на Тавастгатан и ушла.

Суне Бьёрк оказался моложе, чем ожидал Рэнн. Ему могло быть лет двадцать пять. Выглядел он довольно приятно, носил светлую бородку. Ничто не выдавало в нем наркомана. Рэнн задумался над тем, что могло связывать его с гораздо более старшим и опустившимся Ёранссоном.

Квартира состояла из комнаты и кухни и была скудно обставлена. Окно выходило в замусоренный двор. Рэнн сел на единственный стул, а Бьёрк — на кровать.

— Я слышал, что вас интересует Ниссе. Должен сказать, что мне не так уж много известно. Но я подумал, что вы, по крайней мере, могли бы забрать его вещи. — Бьёрк наклонился и вытащил из-под кровати картонную коробку. — Он это оставил. Часть вещей он забрал, когда переезжал отсюда, а здесь в основном одежда. Так, тряпки, которые ничего не стоят.

Рэнн поднял коробку и поставил ее рядом со стулом.

— Не могли бы вы сказать, с какого времени вы знаете Ёранссона, где и когда познакомились и почему пустили его к себе жить?

Бьёрк уселся поудобнее, закинул ногу на ногу.

— Конечно, — сказал он. — А сигаретой не угостите?

Рэнн достал пачку. Бьёрк оторвал фильтр и закурил.

— Все было очень просто. Я пил пиво в погребке «У францисканцев», а рядом со мной сидел Ниссе. Раньше я его никогда не видел, но у нас завязался разговор, и Ниссе угостил меня вином. Я понял, что он свой парень, поэтому, когда заведение закрылось и он сказал, что ему негде ночевать, я пригласил его к себе. В тот же вечер мы подружились, а на следующий день он вытащил меня в ресторан, и мы неплохо посидели там. Кажется, это было третьего или четвертого сентября.

— Вы сразу заметили, что он наркоман? — спросил Рэнн.

Бьёрк покачал головой.

— Не сразу. Но как-то утром, спустя несколько дней, он достал шприц, и я понял, что он наркоман. Да, он и мне предложил, но я наркотиков не употребляю.

Бьёрк подвернул рукава рубашки выше локтей. Рэнн окинул опытным взглядом его руки и убедился, что он, скорее всего, говорит правду.

— У вас тут не так уж много места. Почему же вы разрешили ему жить здесь так долго? Он платил за квартиру?

— Я считал его хорошим парнем. Так прямо за ночлег он не платил, но деньги у него водились, и он всегда покупал продукты и прочее.

— Откуда у него были деньги?

— Этого я не знаю. Да меня это и не касалось. Во всяком случае, он не работал.

Рэнн снова посмотрел на руки Бьёрка, черные от въевшейся в них грязи.

— А вы где работаете?

— Я автомеханик, — сказал Бьёрк. — Может, мы поспешим, а то у меня скоро свидание с подругой. Что вы еще хотите знать?

— О чем он говорил? Он рассказывал что-нибудь о себе?

— Говорил, что плавал на море, но это было давно. Еще говорил о женщинах. Особенно об одной, с которой он жил не так давно и с которой у них что-то не сложилось. Говорил, что она ему была лучше матери. — Он помолчал. — С матерью трудно кого-нибудь сравнивать, — грустно добавил он. — А так, вообще, он не слишком любил рассказывать о себе.

— А когда он съехал отсюда?

— Восемнадцатого октября. Помнится, было воскресенье, день его именин. Он забрал почти все свои вещи. Осталось только это. Все его пожитки могли бы поместиться в багажнике машины. Он сказал, что нашел себе жилье, и обещал через несколько дней заскочить. — Бьёрк затушил сигарету в стоящей на полу чашке. — А потом я уже не видел его. Сиван сказала, что он умер. Он действительно был одним из тех, в автобусе?

Рэнн кивнул.

— И вы не знаете, где он потом находился?

— Понятия не имею. У меня он больше не появлялся, и я не знаю, куда он подевался. Здесь, у меня, он познакомился со многими моими приятелями, а из его друзей я так никого и не видел. И вообще мне мало что о нем известно.

Бьёрк встал, подошел к висящему на стене зеркальцу и причесался.

— Вы уже установили, кто это был? Я имею в виду того, из автобуса.

— Пока нет.

Бьёрк начал переодеваться.

— Надо прифрантиться, — сказал он. — Подружка ждет.

Рэнн взял коробку и направился к двери.

— Значит, вы не имеете ни малейшего понятия, куда он подевался после восемнадцатого октября?

— Я ведь уже сказал, что нет. — Бьёрк достал из комода чистую рубашку и оторвал наклейку прачечной. — Я знаю только одно, — добавил он.

— Что?

— Что в последние недели перед уходом Ниссе был ужасно нервный. Какой-то затравленный.

— А вы не знаете причину?

— Нет.

Вернувшись в свою пустую квартиру, Рэнн отправился в кухню и вывалил содержимое коробки на стол. Потом стал внимательно осматривать содержимое предмет за предметом, возвращая в коробку уже обследованное.

Старая фуражка с потрескавшимся козырьком, пара кальсон, некогда белых, измятый галстук в красную и зеленую полоску, плетеный ремень с латунной пряжкой, трубка с обгрызенным чубуком, кожаная перчатка на теплой подкладке, пара теплых желтых носков, два грязных носовых платка и измятая голубая поплиновая рубашка.

Рэнн уже собирался бросить рубашку в коробку, как вдруг заметил, что из кармана торчит листок бумаги. Он развернул его. Это был счет на 78 крон и 25 эре из ресторана «Пилен». Он был датирован семнадцатым октября. Судя по распечатке, была заказана одна порция холодной закуски, шесть рюмок водки и три бутылки минеральной воды.

Рэнн перевернул листок. На обратной стороне, слева, шариковой ручкой было написано:

18. X бф 3000

морф 500

долг га 100

долг мб 50

д-р П. 650

итого 1300 остаток 1700

Рэнн видел образцы почерка Ёранссона у Белокурой Малин, и ему показалось, что он узнает его руку. Запись могла означать, что восемнадцатого октября, в день, когда Ёранссон переехал от Бьёрка, он получил три тысячи крон, возможно, от человека с инициалами Б.Ф. Пятьсот крон из этих денег ушло на морфий, сто пятьдесят крон были возвращены тому, кто их давал в долг, а шестьсот пятьдесят были отданы какому-то доктору П. — возможно, тоже за наркотики. Остаток составил одну тысячу семьсот крон. А спустя месяц, когда его обнаружили мертвым в автобусе, у него было при себе больше тысячи восьмисот, а это означает, что после восемнадцатого октября он получил еще какие-то деньги. Рэнн размышлял о том, были ли эти деньги из того же источника — от какого-то Б.Ф. Впрочем, это может быть и не человек. Буквы «Б» и «Ф» могли обозначать что-то другое.

Банковский счет? Не похоже на Ёранссона. Наверное, это все-таки человек. Рэнн заглянул в свой блокнот, однако ни у кого из тех, с кем он беседовал или кто упоминался в связи с Ёранссоном, не было таких инициалов.

Рэнн отнес картонную коробку и листок бумаги в прихожую. Счет он убрал в папку. Потом он лег и стал думать о том, где Ёранссон брал деньги.

27

Утром в четверг двадцать первого декабря служащие полиции испытывали неприятные ощущения. Накануне вечером целая армия полицейских — и в форме, и в штатском — в разгар рождественской истерии затеяла в самом центре города безобразную драку с толпой рабочих и служащих, которые вышли из Народного дома после митинга в поддержку Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. Мнения относительно того, что же, собственно, произошло, как и следовало ожидать, разделились, однако в то утро трудно было увидеть улыбающегося полицейского.

Единственным человеком, которому этот инцидент доставил хоть немного удовольствия, был Монссон. По неосторожности он сказал, что ему нечем заняться, и его тут же отправили на поддержание порядка. Начал он с того, что укрылся в тени церкви Адольфа Фредрика на Свеавеген в надежде, что ожидаемые беспорядки сюда не докатятся. Однако полиция без всякой системы напирала со всех сторон, и демонстранты, которым нужно было куда-то деваться, начали отходить в ту сторону, где стоял Монссон. Со скоростью, на которую он только был способен, Монссон ретировался в северном направлении, добрался до какого-то ресторана на Свеавеген и заскочил туда, чтобы согреться и что-нибудь перекусить. Выходя, он взял со стола зубочистку. Она была завернута в папиросную бумагу и имела вкус мяты.

Возможно, он был единственным полицейским, который радовался в то недоброе утро, так как позвонил в ресторан и выяснил адрес поставщика.

Рэнн, напротив, никакого удовольствия не испытывал. Дул сильный ветер, а он стоял на Рингвеген и смотрел на яму в земле, натянутый брезент и несколько расставленных вокруг барьерчиков. В яме не было ни одной живой души, чего нельзя было сказать о ремонтном фургоне, который стоял в пятнадцати метрах. Рэнн знал четырех человек, сидевших в нем и тихонько возившихся с термосом. Поэтому он кратко сказал:

— Привет.

— Привет, и побыстрее закрывай дверь. Но если это ты вчера вечером на Барнхусгатан огрел моего парня дубинкой по голове, то я вообще не хочу с тобой разговаривать.

— Нет, — сказал Рэнн. — Меня не могло там быть. Я сидел один дома и смотрел телевизор. Моя жена уехала в Норланд.

— Тогда садись. Кофе хочешь?

— Да. С удовольствием выпью.

Через минуту прозвучал вопрос:

— А что тебя, собственно, интересует?

— Шверин. Он ведь родился в Америке. Это было заметно по его речи?

— Еще бы! Он запинался, как Анита Экберг. А когда напивался, начинал говорить по-английски.

— Когда напивался?

— Да. И еще когда злился. И вообще когда выходил из себя и забывал шведские слова.

Автобусом № 54 Рэнн вернулся на Кунгсхольмсгатан. Это был красный двухэтажный автобус типа «Лейланд-Атлантиан», со вторым этажом, выкрашенным в кремовый цвет, и с лакированной серой крышей. Вопреки утверждению Эка, что двухэтажные автобусы берут на борт ровно столько пассажиров, сколько в них есть мест для сидения, автобус был переполнен людьми с пакетами и сумками.

На протяжении всего пути до управления Рэнн размышлял. Войдя в кабинет, он сел за свой письменный стол, потом поднялся, вышел в соседний кабинет и спросил:

— Ребята, как будет по-английски: «Я не узнал его»?

— Didn’t recognize him, — ответил Кольберг, не отрываясь от своих бумаг.

— Я знал, что был прав, — сказал Рэнн и вышел.

— И этот уже свихнулся, — констатировал Гунвальд Ларссон.

— Погоди, — сказал Мартин Бек. — По-моему, он что-то раскопал.

Он отправился к Рэнну, но его кабинет оказался пустым. Плащ и шляпа исчезли.

Спустя полчаса Рэнн снова открыл дверцу ремонтного фургона на Рингвеген. Коллеги Шверина сидели на тех же самых местах. Ямы на проезжей части, судя по всему, еще не касалась ни одна лопата.

— Черт, вот ты напугал меня, — сказал один из рабочих. — Я подумал, что это Ульссон.

— Ульссон?

— Да, или Ольссон, как, бывало, называл его Альф.

Рэнн доложил о своих результатах только назавтра, за два дня до Рождества.

Мартин Бек выключил магнитофон и сказал:

— Значит, тебе кажется, что это звучало следующим образом. Ты спрашиваешь: «Кто стрелял?», а он отвечает по-английски: «Didn’t recognize him».

— Да.

— А потом ты говоришь: «Как он выглядел?», а Шверин отвечает: «Сом[48] Ульссон».

— Да. А потом он умер.

— Отлично, Эйнар, — сказал Мартин Бек.

— А кто такой этот Ульссон, черт бы его побрал? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Контролер. Ездит проверяет, как работают рабочие дорожной конторы.

— Ну и как же он выглядит? — поинтересовался Гунвальд Ларссон.

— Он в моем кабинете, — робко сказал Рэнн.

Мартин Бек и Гунвальд Ларссон пошли взглянуть на Ульссона.

Гунвальд Ларссон глядел на него лишь десять секунд, потом сказал: «Ага!» — и вышел.

Ульссон растерянно посмотрел ему вслед.

Мартин Бек задержался еще на полминуты и сказал:

— Полагаю, необходимые данные у тебя уже имеются?

— Конечно, — ответил Рэнн.

— Благодарю вас, герр Ульссон.

Мартин Бек вышел, а Ульссон выглядел еще более растерянным, чем раньше.

Когда Мартин Бек вернулся с обеда, во время которого ему удалось заставить себя съесть два кусочка сыра и выпить стакан молока и чашечку кофе, Рэнн положил ему на стол лист бумаги, озаглавленный: «Ульссон».

«Ульссон — 46 лет, инспектор дорожных работ.

Рост 183 см, вес 77 кг без одежды, в голом виде.

Волосы светлые, глаза серые.

Лицо худощавое, вытянутое, с крупными чертами; нос длинный, немного искривленный; рот большой, губы тонкие, зубы здоровые.

Номер обуви: 43.

Кожа смуглая, что, по его словам, связано с профессией, которая вынуждает часто находиться на свежем воздухе.

Одевается аккуратно: серый костюм, белая рубашка, галстук, черные ботинки. Во время работы, когда находится вне помещения, носит непромокаемый плащ до колен, очень просторный, серого цвета, У него есть два таких плаща. Зимой постоянно ходит в одном из них. На голове носит черную кожаную шляпу с узкими полями. Ботинки из толстой кожи, черные, на рифленой резиновой подошве. Когда идет дождь или снег, носит резиновые сапоги до колен.

На вечер 13 ноября у Ульссона имеется алиби. Между 22 и 24 часами находился в клубе игроков в бридж, членом которого он является. Участвовал в розыгрыше первенства по бриджу, его присутствие там подтверждается тремя остальными игроками в бридж и протоколом соревнований.

Ульссон говорит, что Альфонс (Альф) Шверин был разговорчив, но ленив и любил выпить».

— Неужели Рэнн раздевал его догола и взвешивал? — спросил Гунвальд Ларссон. Мартин Бек ничего не ответил. — Необычайно тонкие и логичные выводы, — продолжил Гунвальд Ларссон. — На голове у него была шляпа, а на ногах ботинки. Нос длинный, а плащ он носит один, а не два сразу. И что там у него немного искривленное? Нос или рот? Что ты собираешься делать со всем этим?

— Не знаю. Это своего рода приметы.

— Конечно. Присущие только Ульссону.

— А как там дела с Ассарссоном?

— Я только что разговаривал с Якобссоном, — сказал Гунвальд Ларссон. — Важная птица.

— Кто? Якобссон?

— И он тоже. Ходит кислый из-за того, что не они раскрыли это дело, а мы.

— Не мы, а ты.

— Гм. Даже Якобссон признает, что Ассарссоны — самые крупные оптовики в наркобизнесе, каких до сих пор удавалось схватить. Братья, должно быть, загребали колоссальные деньги.

— А кто второй? Иностранец?

— Просто курьер. Грек. Проблема в том, что у него дипломатический паспорт. Он наркоман. Ассарссон считает, что это курьер его выдал. Говорит, что нет большей опасности, чем довериться шпику. Он в бешенстве. Наверное, потому, что в свое время не избавился от этого связного самым простым способом. — Он помолчал. — Тот Ёранссон в автобусе тоже был наркоманом. Возможно… — Гунвальд Ларссон не закончил фразу, однако Мартин Бек понял его.

Кольберг пыхтел над списком знакомых Тересы, но старался не подавать виду, что ему тяжело. Он все лучше и лучше понимал, что чувствовал Стенстрём, когда занимался этим старым делом. Мартин Бек совершенно справедливо утверждал, что тех, кто расследовал дело Тересы, упрекнуть было не в чем. Какой-то неисправимый формалист написал даже резюме: «С технической стороны дело следует считать законченным. Расследование является образцом прекрасной работы полиции».

Работа над списком людей, которые знали Тересу, была нелегкой. Просто удивительно, сколько людей могут умереть, эмигрировать или сменить фамилию за шестнадцать лет. Одни оказались смертельно больны и ожидали своего конца в какой-нибудь лечебнице. Другие либо сидели в тюрьме, либо спились, либо были высланы из страны. Многие попросту исчезли, были в плавании или давно перебрались в отдаленные уголки страны, где вместе со своими близкими стали жить новой жизнью, и большую часть из них нельзя было немедленно проверить. В итоге в списке Кольберга оказалось двадцать восемь фамилий. Это были люди, которые находились на свободе и жили в Стокгольме или близлежащих городах. Пока что у него имелись лишь краткие сведения об этих людях. Их возраст, профессия, адрес, гражданское состояние. Список фамилий под номерами от одного до двадцати девяти, расположенных в алфавитном порядке,[49] выглядел следующим образом:

«1. Свен Альгрен, 41, продавец, Стокгольм, разведен.

2. Карл Андерссон, 63,? Стокгольм (Хёгалидский интернат), холост.

3. Ингвар Бенгтссон, 43, журналист, Стокгольм, разведен.

4. Руне Бенгтссон, 56, дирижер, Стоксунд, женат.

5. Ян Карлссон, 46, торговец антиквариатом, Упландс-Весбю, холост.

6. Руне Карлссон, 32, техник, Нака, 5, женат.

7. Стиг Экберг, 83, бывший рабочий, Стокгольм (Розенлундский дом престарелых), вдовец.

8. Уве Эрикссон, 47, автомеханик, Бандхаген, женат.

9. Вальтер Эрикссон, 69, бывший портовый грузчик, Стокгольм (Хёгалидский интернат), вдовец.

10. Стиг Ферм, 31, маляр, Солентуна, женат.

11. Бьёрн Форсберг, 48, бизнесмен, Стоксунд, женат.

12. Бенгт Фредрикссон, 56, художник, Стокгольм, разведен.

13. Бу Фростенссон, 66, актер, Стокгольм, разведен.

14. Юхан Гран, 52, бывший официант, Сольна, холост.

15. Ян-Оке Карлссон, 38, администратор, Енчёпинг, женат.

16. Кеннет Карлссон, 33, шофер, Шелбю, женат.

17. Леннарт Линдгрен, 81, бывший директор банка, Лидингё, 1, женат.

18. Свен Лундстрём, 37, кладовщик, Стокгольм, разведен.

19. Таге Нильссон, 61, курьер, Стокгольм, холост.

20. Карл-Густав Нильссон, 51, бывший механик, Юханнесхоф, разведен.

21. Хайнц Уллендорф, 46, художник, Стокгольм, холост.

22. Курт Ульссон, 59, руководитель офиса, Сальтшёбаден, женат.

23. Бернхард Петере, 39, чертежник, Бромма, женат (негр).

24. Вильгельм Росберг, 71,? Стокгольм, вдовец.

25. Бернт Турессон, 42, механик, Густавберг, разведен.

26. Рагнар Виклюнд, 60, майор, Ваксхольм, женат.

27. Бенгт Вальберг, 38, торговец? Стокгольм, холост.

28. Ханс Венстрём, 76, бывший продавец рыбного магазина, Сольна, холост.

29. Леннарт Эберг, 35, инженер, Энскеде, женат».

Кольберг со вздохом посмотрел на свой список. Тереса Камарайо в своей деятельности охватила все социальные и возрастные группы мужского населения. Когда она умерла, самому молодому из списка было пятнадцать лет, самому пожилому — шестьдесят семь. В этом списке находились разные люди — от дирижера из Стоксунда до старого спившегося вора из Хёгалидского интерната.

— И что же ты собираешься делать с этим списком? — спросил Мартин Бек.

— Не знаю, — мрачно, но честно ответил Кольберг и положил список на письменный стол Меландера.

— Ты все помнишь. Когда у тебя будет время, взгляни. Может, вспомнишь что-нибудь интересное о ком-нибудь из этих людей.

Меландер равнодушно посмотрел на список и кивнул.

Двадцать третьего декабря, в канун Рождества, Монссон и Нурдин, ко всеобщему удовольствию, отправились на Рождество домой. К Новому году они должны были вернуться.

Стояла отвратительная и холодная погода.

Общество потребителей трещало по всем швам. В тот день продавалось все, причем по любым ценам. Чаще всего покупали в кредит или расплачивались чеками, которые не были ничем обеспечены.

Возвращаясь вечером домой, Мартин Бек размышлял о том, что в Швеции уже есть прецедент первого массового убийства и первого убийства полицейского, которое не удается раскрыть.

Расследование зашло в тупик. А с технической точки зрения — в отличие от дела Тересы — оно выглядело как куча мусора.

28

Настал сочельник.

Мартин Бек получил рождественский подарок, который, вопреки ожиданиям его дочери, не вызвал у него улыбки.

Леннарт Кольберг получил подарок, который довел его жену до слез.

Оба обещали себе не думать ни о Стенстрёме, ни о Тересе Камарайо, и обоим это не удалось.

Мартин Бек проснулся рано, но остался лежать в постели и читал книгу о «Графе Шпее» до тех пор, пока его семейство не начало подавать признаки жизни. Тогда он встал, одежду, в которой вчера пришел домой, повесил в шкаф и надел защитного цвета брюки и шерстяную рубашку. Его жена, считавшая, что в сочельник нужно быть элегантно одетым, удивленно приподняла бровь при виде его наряда, однако пока что промолчала.

Пока она по традиции ездила на могилу родителей в Стогскюркогорден, Мартин Бек вместе с Рольфом и Ингрид нарядил елку. Дети были возбуждены, очень шумели, и он изо всех сил старался не испортить им праздничного настроения. Исполнив свой долг по отношению к умершим, жена вернулась, и Мартин Бек мужественно участвовал в поедании хлеба, вымоченного в рассоле, хотя с трудом переносил этот старый обычай.

Вскоре после этого дала знать о себе боль в животе. Мартин Бек настолько привык к этой докучливой ноющей боли, что не обращал на нее внимания, однако ему казалось, что в последнее время боли участились и стали сильнее. Теперь он никогда уже не говорил Инге о своем плохом самочувствии. Раньше, когда он жаловался ей, она едва не доводила его до точки своими травяными отварами и навязчивой опекой. Болезнь для нее была событием первостепенной важности.

Рождественский ужин был невероятно обильным, особенно если учесть, что предназначался он для четырех человек, один из которых с трудом глотал пищу, другой придерживался диеты, чтобы похудеть, а еще один был слишком уставшим от приготовления этой самой пищи и вообще не мог есть. Оставался Рольф, который, надо отдать ему должное, ел за четверых. Сыну было двенадцать лет, и Мартин Бек никогда не переставал удивляться тому, каким образом в этом худом теле ежедневно умещается столько еды, сколько сам Мартин Бек с огромными усилиями впихивал в себя за целую неделю.

Посуду мыли все вместе, что тоже случалось только на Рождество.

Потом Мартин Бек зажег свечи на елке, вспомнив при этом о братьях Ассарссонах, импортировавших пластмассовые елки, а в коробках с елками — наркотики.

Они пили подогретое вино с сушеными фруктами, когда Ингрид сказала:

— Наверное, уже пора вводить коня.

Как всегда, все обещали, что каждый получит только один подарок, и, как обычно, каждый покупал их несколько.

У Мартина Бека не оказалось коня для Ингрид, зато взамен она получила бриджи для верховой езды и деньги для оплаты занятий в конном манеже на ближайшие полгода.

Сам он среди прочего получил двухметровый вязаный шарф. При этом Ингрид выжидающе наблюдала за отцом. Оказалось, в шарф завернут пакет, в котором находилась грампластинка. На глянцевом конверте красовалась фотография толстого мужчины в знакомом шлеме и мундире лондонского бобби.[50] У него были огромные пышные усы, а руками в вязаных перчатках с растопыренными пальцами он держался за живот. Он стоял перед старинным микрофоном и, судя по выражению лица, хохотал во все горло. Помещенный на конверте текст гласил, что бобби зовут Чарльз Пенроуз, а пластинка называется «The Adventures of the Laughing Policeman».[51]

Ингрид принесла проигрыватель и поставила его на пол возле стула Мартина Бека.

— Погоди, ты сейчас просто лопнешь от смеха. — Она достала пластинку из конверта и посмотрела на этикетку. — Первая песенка называется «Смеющийся полицейский». Ну как, нравится?

Мартин Бек плохо разбирался в музыке, но сразу же узнал эту песенку. Она была написана в двадцатых или тридцатых годах, а может, и того раньше. Он слышал ее в детстве и внезапно вспомнил один куплет:

Если тебе доведется встретить

смеющегося полицейского

и он понравится тебе,

дай ему в награду монетку.

Насколько он помнил, эту песенку пел кто-то на диалекте провинции Сконе. После каждого куплета следовал взрыв хохота, по-видимому заразительного, так как Инга, Рольф и Ингрид буквально покатывались со смеху.

Мартин Бек не сумел напустить на свое лицо веселое выражение. Он не смог даже улыбнуться. Чтобы не разочаровать дочь, он встал и, повернувшись спиной, сделал вид, будто поправляет свечи на елке.

Когда пластинка перестала крутиться, он вернулся на свое место. Ингрид смотрела на него, утирая слезы.

— Папочка, ты ведь совсем не смеялся, — укоризненно сказала она.

— Да нет, было очень смешно, — заверил он ее совершенно неубедительным тоном.

— А сейчас послушай другую песенку, — сказала Ингрид, переворачивая пластинку. — «Jolly Coppers on Parade».

— «Веселые копы маршируют», — перевел Рольф.

Ингрид, очевидно, уже не один раз слушала пластинку, потому что тут же начала петь дуэтом вместе со смеющимся полисменом:

There’s a tramp, tramp, tramp

At the end of the street.

It’s the jolly coppers walking on parade,

And their uniforms are blue,

And the brass is shining too,

A finer lot of men were never made…[52]

Елка приятно пахла хвоей, свечи горели, дети пели, а Инга в новом халате то дремала, то жевала марципанового поросенка. Мартин Бек наклонился, поставил локти на колени, уперся подбородком в ладони и, глядя на конверт со смеющимся полисменом, стал думать о Стенстрёме.

Зазвонил телефон.

В глубине души Кольберг вовсе не был доволен собой. Но поскольку трудно было установить, что именно он упустил, то не стоило огорчаться и портить себе рождественское настроение.

Он старательно смешивал компоненты, необходимые для приготовления грога, несколько раз попробовал и наконец остался доволен. Сидя за столом, он смотрел на окружающую его обстановку, которая производила обманчивое впечатление идиллии. Будиль лежала на животике под елкой. Оса Турелль сидела на полу, подобрав ноги по-турецки, и играла с ребенком. Гюн бродила по квартире с беззаботным видом, босиком, одетая в нечто среднее между пижамой и спортивным костюмом.

Он положил себе порцию сушеной трески, вымоченной в молоке. С удовольствием подумал о заслуженной им сытной, обильной еде, которой сейчас начнет наслаждаться. Заткнул салфетку за воротник и расправил ее на груди. Налил себе полный бокал. Поднял его. Посмотрел на прозрачную жидкость. И в этот момент зазвонил телефон.

Он на какое-то мгновение заколебался, потом одним глотком осушил бокал и пошел в спальню, чтобы взять трубку.

— Добрый день. Моя фамилия Фрейд.

— Очень приятно, — сказал Кольберг в блаженной уверенности, что он не числится в списке резервных сотрудников и даже новое массовое убийство не сможет вытащить его на снег.

Для таких дел выделяются соответствующие люди. Например, Гунвальд Ларссон, которого внесли в список тех, кого следует поднимать по тревоге, и Мартин Бек, которому приходится расплачиваться за то, что он входит в состав высшего руководства.

— Я работаю в психиатрическом отделении Лонгхольменской тюрьмы, — сказал голос в трубке. — У нас здесь есть больной, которому обязательно нужно поговорить с вами. Его фамилия Биргерссон. Он утверждает, что обещал и что это очень важно…

Кольберг нахмурился.

— А сам он не может подойти к телефону?

— К сожалению, нет. Это противоречит нашим правилам. В настоящий момент он проходит…

Лицо Кольберга грустно вытянулось. Даже в рождественский вечер он не имеет права…

— О’кей, я выезжаю, — сказал он и положил трубку.

Жена, услышавшая последнюю фразу, сделала большие глаза.

— Мне нужно съездить в Лонгхольменскую тюрьму, — с унылым видом произнес он. — Ума не приложу, где можно сейчас найти машину, которая повезла бы туда в такое время — на Рождество!

— Я отвезу тебя, — предложила Оса Турелль. — Я ничего не пила.

В дороге они не разговаривали. Надзиратель в караульной окинул Осу подозрительным взглядом.

— Это моя секретарша, — сказал Кольберг.

— Секретарша? Прошу прощения, фру, я еще раз взгляну на ваши документы.

Биргерссон не изменился. Разве что выглядел еще более робким и невзрачным, чем две недели назад.

— Ну так что же вы хотите мне сказать? — сухо спросил Кольберг.

— Может, это покажется глупым, — улыбнулся Биргерссон, — но именно сегодня, сейчас, вечером, я вспомнил кое-что. Вы тогда спрашивали меня об автомобилях, о моем «моррисе». И…

— Да, и что же?

— Ну так вот, как-то раз, когда помощник комиссара Стенстрём и я сделали перерыв во время допроса и ели, я рассказал ему одну историю. Помню, мы ели тогда яичницу с грудинкой и свеклой. Это мое любимое блюдо, поэтому когда нам принесли рождественский ужин…

Кольберг с отвращением смотрел на Биргерссона.

— Одну историю? — повторил он.

— Вернее, случай из моей жизни. Он произошел еще тогда, когда мы жили на Рослагсгатан, я и моя…

— Да, понятно, — перебил его Кольберг. — Рассказывайте.

— Да, так вот, я и моя жена. У нас была только одна комната, и дома я всегда нервничал, не находил себе места и чувствовал себя затравленным. К тому же у меня была бессонница…

— Хм, — произнес Кольберг.

Ему было жарко, слегка кружилась голова. Кроме того, он испытывал жажду и сильный голод. Обстановка тоже действовала на него угнетающе, ему внезапно захотелось немедленно уехать домой. Биргерссон продолжал свой путаный, монотонный рассказ:

— Поэтому я выходил по вечерам — просто так, для того чтобы уйти из дому. Это было почти двадцать лет назад. Я часами ходил по улицам, иногда всю ночь. Никогда ни с кем не разговаривал, только бродил, чтобы обрести покой. Через некоторое время нервное напряжение спадало, обычно это происходило приблизительно через час. Однако, когда я так бродил, мне все же приходилось занимать свою голову какими-нибудь мыслями, чтобы те, другие дела не мучили меня. Те, домашние, с женой и все такое прочее. Поэтому я придумывал разные вещи. Чтобы обмануть самого себя, отвлечься от собственных мыслей и огорчений.

Кольберг взглянул на часы.

— Да, понятно, — нетерпеливо сказал он. — Ну так что же вы делали?

— Рассматривал автомобили.

— Автомобили?

— Да. Я переходил от одной стоянки к другой и рассматривал автомобили, которые там стояли. Внутрь автомобилей я особенно не заглядывал, но при этом изучил все существующие модели и марки. Спустя некоторое время я уже отлично разбирался в них. Это доставляло мне удовольствие. Я мог узнать любой автомобиль с расстояния тридцати-сорока метров, с любой стороны. Я мог делать это на спор, мог заключать пари на самую крупную ставку, даже в тысячу крон, и всегда выигрывал бы. Спереди, сзади или сбоку — это не имело значения.

— Ну а если сверху, тогда как? — спросила Оса Турелль.

Кольберг уставился на нее широко раскрытыми глазами. Биргерссон насупился.

— Нет, тут я не набил себе руку. Наверное, это получилось бы хуже.

Он задумался. Кольберг, уже смирившись, пожал плечами.

— Можно получить очень много удовольствия от такого простого занятия, — продолжил Биргерссон. — И эмоций. Иногда попадаются очень редкие автомобили, такие как «лагонда», «ЗИМ» или «ЭМВ». Это доставляет радость.

— И все это вы рассказывали помощнику комиссара Стенстрёму?

— Да, кроме него, я никогда никому об этом не рассказывал.

— И что же он сказал?

— Что, по его мнению, это очень интересно.

— Понятно. И вы вызвали меня сюда, чтобы сказать мне об этом? В половине двенадцатого вечера? На Рождество?

Биргерссон, казалось, обиделся.

— Вы ведь сами сказали, чтобы я сообщил, если вспомню что-нибудь…

— Да, вы правы, — устало сказал Кольберг. — Спасибо вам.

Он встал.

— Но я ведь еще не рассказал о самом главном, — пробормотал Биргерссон. — О том, что очень заинтересовало помощника комиссара Стенстрёма. Это меня поразило, потому что вы говорили о «моррисе».

Кольберг снова сел.

— Ну, я вас слушаю.

— У меня в том моем хобби были определенные проблемы, если можно так выразиться. Очень трудно было отличить некоторые модели, особенно в темноте и с большого расстояния. Например, «Москвич» и «опель-кадет» или «ДКВ» и «ИФА». — После короткой паузы он добавил: — Очень трудно. Потому что различия были весьма незначительными.

— А какое это имеет отношение к Стенстрёму и к вашему «моррису»?

— К моему «моррису» — никакого. Но помощник комиссара Стенстрём сильно заинтересовался, когда я сказал, что труднее всего различить спереди «моррис-майнор» и «Рено CV-4». А вот сбоку или сзади это можно сделать запросто. Однако спереди или чуточку сбоку — это действительно задача нелегкая. Хотя со временем я этому тоже научился и редко ошибался. Впрочем, ошибки тоже случались.

— Секундочку, — сказал Кольберг. — Вы говорите, «моррис-майнор» и «Рено CV-4»?

— Да. Я вспоминаю, что помощник комиссара Стенстрём даже подпрыгнул на стуле, когда я сказал об этом. До этого он все время только кивал головой, и мне казалось, что он вообще не слушает меня. Но это, как я уже сказал, его страшно заинтересовало. Он даже пару раз переспрашивал меня.

— Так вы говорите — спереди?

— Да, именно об этом он меня пару раз переспрашивал. Спереди или чуточку наискосок — очень трудно.

Когда они снова сидели в автомобиле, Оса Турелль спросила:

— Что это дает?

— Еще не знаю. Однако какое-то значение это имеет.

— Если говорить об убийце Оке?

— Этого я тоже не знаю. Во всяком случае, теперь понятно, почему он написал в блокноте название этого автомобиля.

— Я тоже вспомнила кое-что, — сказала Оса. — То, что Оке говорил за пару недель до того, как его убили. Что, как только у него будет два выходных, он поедет в Смоланд, чтобы выяснить кое-что. Кажется, он собирался в Экшё. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Абсолютно ни о чем.

Город почти вымер, единственными признаками жизни были две машины «скорой помощи», полицейский автомобиль и несколько бесцельно слоняющихся гномов, которых объединила профессиональная усталость и которые не сумели противостоять слишком большому количеству гостеприимных домов и рюмочек. Через минуту Кольберг сказал:

— Я слышал от Гюн, что ты переезжаешь от нас после Нового года.

— Да. Я обменяла свою квартиру на квартиру поменьше на Кунгсхольмстранд. Продам все барахло, куплю новую мебель. Подыщу себе новую работу.

— Где?

— Еще не знаю. Но я подумываю о том… — Через несколько секунд она добавила: — А у вас в полиции есть вакансии?

— Наверное, — рассеянно ответил Кольберг, но тут же встряхнулся. — Ты что, серьезно подумываешь об этом?

Оса Турелль сосредоточилась на управлении автомобилем. Нахмурив брови, она вглядывалась в метель.

Когда они приехали на Паландергатан, Будиль уже спала, а Гюн, свернувшись в клубочек в кресле, читала книгу. На глазах у нее были слезы.

— Что с тобой? — спросил муж.

— Я столько сил потратила, чтобы приготовить праздничный ужин. Все уже никуда не годится.

— Ничего подобного. Только не с моим аппетитом! Поставь дохлого кота на стол, и я буду счастлив. Неси все, что есть.

— Звонил твой Мартин. Полчаса назад.

— Отлично, — беззаботным тоном сказал Кольберг. — Организуй рождественский стол, а я тем временем звякну ему.

Он снял пиджак и отправился звонить по телефону.

— Бек слушает.

— Кто это у тебя там так шумит? — подозрительно поинтересовался Кольберг.

— «Смеющийся полицейский».

— Кто?

— Граммофонная пластинка.

— Да, действительно, теперь узнаю. Старый шлягер. Чарльз Пенроуз, да? По-моему, эта песенка написана еще до Первой мировой войны.

Их диалог проходил на фоне взрывов хохота, и создавалось впечатление, будто они разговаривают втроем.

— Это неважно, — без тени радости сказал Мартин Бек. — Я звонил тебе, потому что Меландер позвонил мне.

— Ну и что же ему было нужно?

— Он сказал, что наконец вспомнил, где видел фамилию и имя: Нильс Эрик Ёранссон.

— Где?

— В деле Тересы Камарайо.

Кольберг снял ботинки, немного подумал и сказал:

— В таком случае поздравь его от моего имени и передай ему, что на этот раз он ошибся. Я прочел все, что там было, все — до самого последнего слова. И я не настолько туп, чтобы не заметить такой важной детали.

— Документы у тебя дома?

— Нет, они лежат на Вестберга-алле. Но я в этом уверен так же, как и в том, что дважды два — четыре.

— Хорошо. Я верю тебе. Что ты делал в Лонгхольменской тюрьме?

— У меня имеется кое-какая информация. Она слишком путаная, чтобы ее можно было сразу оценить, однако если эта информация подтвердится…

— То что?

— А то, что ты сможешь все дело Тересы повесить на гвоздик в туалете и оставить его там навсегда. Желаю тебе весело провести праздники. — Кольберг положил трубку.

— Ты снова уходишь? — с подозрением спросила жена.

— Да, но теперь только в среду. Где у нас водка?

29

Меландер был не из тех людей, которые легко расстраиваются, однако утром двадцать седьмого декабря он был до такой степени разочарован и смущен, что Гунвальд Ларссон посчитал необходимым поинтересоваться:

— Что с тобой? Не нашел миндаля в рождественской каше?

— С кашей и поисками миндаля мы покончили сразу после свадьбы. Это было ровно двадцать два года назад. Дело совсем в другом. Я никогда не ошибался.

— Ну что ж, когда-нибудь нужно начинать, — утешил Меландера Рэнн.

— Да, конечно. Но мне это непонятно.

В дверь постучал Мартин Бек, и прежде чем они ответили, он уже был в кабинете, высокий, жердеобразный, серьезный и кашляющий.

— Что тебе непонятно?

— Ну это, с Ёранссоном. Как я мог ошибиться.

— Я только что вернулся с Вестберга, — сказал Мартин Бек. — Я узнал там нечто такое, что может улучшить твое настроение.

— Что именно?

— В деле Тересы не хватает одной страницы. Если быть точным, страницы тысяча двести сорок четыре.

В три часа дня Кольберг остановился возле автомастерской в Сёдертелье. С утра он уже успел сделать многое. И среди прочего убедился в том, что свидетели, которые шестнадцать с половиной лет назад заметили автомобиль, стоящий возле стадиона «Штадсхаген», смотрели на него спереди или чуть-чуть наискосок. Кроме того, он дал определенное задание техникам, и теперь у него в кармане лежала затемненная и слегка подретушированная рекламная фотография автомобиля «моррис-майнор» модели пятидесятых годов. Два свидетеля из трех уже умерли, полицейский и механик. Однако настоящий знаток автомобилей, мастер из автомастерской, был жив и вполне здоров. Он работал здесь, в Сёдертелье. Теперь он уже не был мастером, а занимался кое-чем получше — сидел в офисе со стеклянными стенами и разговаривал по телефону. Когда разговор закончился, Кольберг вошел без стука. Он не предъявил удостоверения и даже не представился. Только положил перед бывшим свидетелем фотографию и спросил:

— Какой это автомобиль?

— «Рено CV-4». Старый рыдван.

— Ты уверен?

— Уверен. Я никогда не ошибаюсь.

— Это абсолютно точно?

Он еще раз поглядел на фотографию.

— Да. Это «Рено CV-4», старая модель.

— Спасибо, — сказал Кольберг и протянул руку за фотографией.

— Погоди. Ты что, пытаешься обмануть меня? — Он снова посмотрел на фото и через пятнадцать секунд медленно сказал: — Нет. Это не «рено». Это «моррис», «моррис-майнор», модель пятидесятого или пятьдесят первого года. К тому же с этой фотографией что-то не в порядке.

— Да, — признался Кольберг. — Она подретуширована так, словно сделана при плохом освещении в дождливую погоду, например летней ночью.

Собеседник внимательно посмотрел на него.

— А кто вы, собственно, такой? — спросил он.

— Полицейский, — ответил Кольберг.

— Мне следовало догадаться. Здесь уже был один полицейский, осенью…

В тот же день около половины шестого Мартин Бек собрал всех сотрудников на совещание в штаб-квартире расследования. Нурдин и Монссон уже вернулись, так что коллектив был почти в полном составе. Отсутствовал лишь Хаммар, который на праздники уехал из Стокгольма. Он знал, как мало событий произошло за сорок четыре дня интенсивного расследования, и считал маловероятным, что оно внезапно оживится между Рождеством и Новым годом, когда и преследователи, и преследуемые по большей части сидят дома, икают от обжорства и ломают себе голову над тем, что сделать, чтобы денег хватило до января.

— Так, значит, отсутствует страница, — довольно подхватил Меландер. — И кто же ее взял?

Мартин Бек и Кольберг обменялись быстрыми взглядами.

— Кто-нибудь из вас может сказать о себе, что является специалистом по части домашних обысков? — спросил Мартин Бек.

— Я, — равнодушно ответил Монссон со своего места у окна. — Если нужно найти что-нибудь, я это разыщу.

— Хорошо, — сказал Мартин Бек. — В таком случае обыщи квартиру Оке Стенстрёма на Черховсгатан.

— Что я должен искать?

— Страницу из полицейского протокола, — объяснил Кольберг. — Номер 1244. В тексте, по-видимому, упоминается Нильс Эрик Ёранссон.

— Завтра, — сказал Монссон. — При дневном освещении искать намного легче.

— Хорошо, — согласился Мартин Бек.

— Ключи получишь у меня завтра утром, — добавил Кольберг.

Ключи, собственно, лежали у него в кармане, но он собирался, перед тем как предоставить Монссону свободу действий, убрать из квартиры определенные следы фотографической деятельности Стенстрёма.

На следующий день в половине второго зазвонил телефон на письменном столе Мартина Бека.

— Привет, это Пер.

— Какой Пер?

— Монссон.

— А, это ты. Ну как дела?

— Я в квартире Стенстрёма. Здесь нет той страницы.

— Ты уверен?

— Уверен ли я? — Судя по его голосу, Монссон был крайне обижен. — Конечно уверен. А откуда у вас уверенность, что это именно он взял ту страницу?

— Во всяком случае, мы так полагаем.

— Ну если так, я еще где-нибудь поищу.

Мартин Бек помассировал лоб.

— Что ты имеешь в виду под словами «где-нибудь»? — спросил он, однако Монссон уже положил трубку.

— В архиве ведь должны быть копии, — заметил Гунвальд Ларссон. — Или в прокуратуре.

— Верно, — согласился Мартин Бек.

Он нажал кнопку и переключил телефон на внутреннюю линию.

В соседнем кабинете Кольберг разговаривал с Меландером.

— Я просмотрел твой список.

— Ну и как, тебе пришло что-нибудь в голову?

— Очень многое. Я только не знаю, пригодится ли тебе все это.

— Предоставь решать это мне.

— Там есть рецидивисты. Например, Карл Андерссон, Вильгельм Росберг и Бенгт Вальберг. Все трое — старые воры. Неоднократно судимы. Теперь они уже слишком стары, чтобы работать по специальности.

— Дальше.

— Юхан Гран был сутенером и наверняка продолжает оставаться им. Профессия официанта — это только прикрытие. Еще год назад сидел. А знаешь, каким образом Вальтер Эрикссон стал вдовцом?

— Нет.

— Он в пьяном безумии убил жену табуреткой. Отсидел пять лет.

— Ну и тип, черт возьми.

— Таких субъектов хватает в твоем списке. Уве Эрикссон и Бенгт Фредрикссон были осуждены за нанесение побоев, причем Фредрикссон сидел не меньше шести раз. Судя по некоторым приговорам, там были даже попытки убийства. Торговец подержанными вещами Ян Карлссон — подозрительная фигура. За решетку никогда не попадал, но много раз был близок к этому. Бьёрна Форсберга я тоже помню. Когда-то на его счету была не одна махинация, и его хорошо знали в преступном мире во второй половине сороковых годов. Однако потом он сменил род деятельности и сделал прекрасную карьеру. Женился на богатой и стал солидным финансистом. Он лишь однажды, в сорок шестом году, был признан виновным в мошенничестве. Зато у Ханса Венстрёма длиннющий список прегрешений: от растраты до взлома сейфа. Кстати, что-то я не пойму, чем он занимался.

— Бывший продавец рыбного магазина, — сказал Кольберг, заглянув в свой список.

— Действительно, двадцать пять лет назад он торговал рыбой на рынке в Сундбюберге. Теперь он уже очень стар. Ингвар Бенгтссон теперь выдает себя за журналиста. Он был одним из пионеров в области подделки чеков. И кроме того, альфонсом. Бу Фростенссон — третьеразрядный актер и известный наркоман.

— Неужели эта женщина никогда не спала с порядочными мужчинами? — сочувственно спросил Кольберг.

— Ну почему же? Таких тоже много в списке. Например, Руне Бенгтссон, Леннарт Линдгрен, Курт Ульссон и Рагнер Виклюнд. Их репутация безупречна.

У Кольберга в памяти было еще свежо все это дело.

— И все четверо женаты, — сказал он. — Им, наверное, дьявольски трудно было оправдаться перед своими женами.

— Нет, в этом деле полиция проявила такт. А тех молодых ребят, которым было около двадцати или того меньше, тоже не в чем упрекнуть. Их в этом списке шестеро, и только один не очень хорошо вел себя. Кеннет Карлссон сидел два раза. В исправительной колонии. Впрочем, это было давно, да и правонарушения не очень серьезные. Тебе что, действительно необходимо, чтобы я покопался в прошлом этих людей?

— Буду весьма благодарен тебе. Стариков можешь исключить, всех, кому за шестьдесят. Самых молодых тоже, моложе тридцати восьми.

— К первой группе относятся восемь человек, ко второй — семь. Остается тринадцать. Область поиска сужается.

— Какая еще область?

— У всех этих мужчин, естественно, имеется алиби, если говорить об убийстве Тересы, — сказал Меландер.

— Несомненно. По крайней мере, если речь идет о том времени, когда труп подбросили в кусты возле стадиона «Штадсхаген».

Поиски протоколов допросов по делу Тересы, начатые сразу после праздников, растянулись вплоть до следующего года.

Только пятого января кипа покрытых пылью документов оказалась на письменном столе Мартина Бека. Даже не детективу с первого взгляда было ясно, что эти документы извлечены из самых дальних уголков архива и что прошло много лет с тех пор, как к ним прикасалась рука человека.

Мартин Бек быстро нашел страницу 1244. Текст был плотным, Кольберг наклонился через плечо Мартина Бека, и вместе они читали:

«Допрос Нильса Эрика Ёранссона, продавца, состоявшийся 7.12.1951.

Ёранссон сообщает о себе, что родился в Стокгольме 4.10.1929. Отец — электрик Альгот Эрик Ёранссон, мать — Бенита Ёранссон, в девичестве Рантанен. Допрашиваемый в настоящее время работает продавцом в фирме „Импорт“, Холлендергатан, 10, Стокгольм.

Ёранссон показывает, что знал Тересу Камарайо, которая вращалась иногда в тех же кругах, что и он, однако не в месяцы, непосредственно предшествовавшие ее смерти. Далее он показывает, что дважды вступал в интимную связь (половое сношение) с Тересой Камарайо. В первый раз в квартире на Свартмангатан, где присутствовало много других людей. Во второй раз связь имела место в заведении, известном как „Пивной погребок“, на Холлендергатан. При этом присутствовал Свенссон-Раек, который также вступил в связь (совершил половой акт) с Т. Камарайо. Ёранссон утверждает, что точной даты не помнит, однако эти события имели место (второе произошло спустя несколько дней после первого) в конце ноября или в начале декабря прошлого, т. е. 1950, года. Ёранссон утверждает, что ему больше ничего не известно о Т. Камарайо.

Со 2 по 13 июня текущего года Ёранссон находился в Экшё, куда отправился на автомобиле с регистрационным номером А 6310, и вернулся оттуда после того, как продал там партию одежды по поручению фирмы, в которой он работал. Ёранссон является владельцем автомобиля марки „моррис-майнор“ модели 1949 года, регистрационный номер А 6310.

Протокол допроса прочел, записано верно.

Допрашиваемый

(Подпись)

Следует дополнить, что вышеупомянутый Карл Оке Биргер Свенссон-Раек является тем человеком, который первым проинформировал полицию, что Ёранссон находился в интимных сношениях с Т. Камарайо. Информация о пребывании Ёранссона в Экшё подтверждается персоналом городской гостиницы. Бармен вышеупомянутой гостиницы Сверкер Юнссон, специально допрошенный с целью проверки показаний Ёранссона, утверждает, что весь тот вечер 10 июня просидел в гостиничном ресторане вплоть до закрытия, т. е. до 23.30. Ёранссон был пьян. Показаниям Сверкера Юнссона можно верить, тем более что они подтверждаются записями в гостиничном счете Ёранссона».

— Что ж, — сказал Кольберг. — Дело ясное. Пока.

— Что ты собираешься делать?

— То, что Стенстрём сделать не успел. Поехать в Экшё.

— Кубики начинают укладываться в единое целое, — сказал Мартин Бек.

— Да. А куда подевался Монссон?

— Наверное, торчит в Халстахаммаре и разыскивает ту страницу у матери Стенстрёма.

— Он легко не сдается. Жаль, что его нет. Я хотел взять его автомобиль. В моем какая-то неисправность.

Кольберг приехал в Экшё утром восемнадцатого января. Он ехал всю ночь — триста тридцать пять километров — сквозь метель, по гололедице, однако не чувствовал себя уставшим. Городская гостиница находилась возле рынка и располагалась в красивом старинном здании, которое великолепно вписывалось в этот идиллический городок, словно вырезанный из цветной рождественской открытки. Бармена, которого звали Сверкер Юнссон, уже не было в живых, однако копия счета, оплаченного Нильсом Эриком Ёранссоном, сохранилась. Правда, понадобилось несколько часов, чтобы разыскать ее в покрытой пылью коробке на чердаке.

Счет подтверждал сведения о том, что Ёранссон проживал в гостинице одиннадцать дней. Питался он в гостиничном ресторане и ежедневно подписывал чеки за еду и напитки, эти суммы приплюсовывали к его счету. Были и другие записи в счете, например за телефонные переговоры, однако номер, по которому звонил Ёранссон, не был записан. Впрочем, не это, а кое-что другое сразу же привлекло к себе внимание Кольберга.

Шестого июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года гостиница внесла в счет гостя пятьдесят две кроны и двадцать пять эре, уплаченные ею одной автомастерской. Оплата за буксировку и ремонт.

— Эта автомастерская еще существует? — спросил Кольберг владельца гостиницы.

— Конечно, причем за двадцать пять лет владелец там не сменился. Вам нужно пойти в направлении Лонганес и…

Человек, который в течение двадцати пяти лет был владельцем мастерской, недоверчиво глядел на Кольберга.

— Шестнадцать с половиной лет назад? Черт возьми, как я могу такое помнить?

— А журналы учета вы ведете?

— В этом деле у меня все в полном порядке, можете не сомневаться.

Полчаса он искал старую тетрадь. Не захотел выпускать из рук. Сам осторожно перелистывал страницы, пока не добрался до нужного дня.

— Шестое июня, — сказал он. — Вот, пожалуйста. Буксировка от гостиницы. У него сел аккумулятор. Все это развлечение обошлось ему в пятьдесят две кроны и двадцать пять эре, включая буксировку.

Кольберг ждал.

— Буксировка, — буркнул владелец автомастерской. — Какая глупость. Почему он не вынул аккумулятор и сам не привез его сюда?

— У вас имеются какие-нибудь данные об автомобиле?

— Да. Погодите… секундочку… ага, вот. Кто-то провел испачканным маслом пальцем по записанному здесь номеру. Но в любом случае это был автомобиль со стокгольмским номером.

— А вы не знаете, какой марки?

— Конечно. Это был «форд-ведетта».

— А не «моррис-майнор»?

— Если тут написано «форд-ведетта», могу дать голову на отсечение, что так оно и было, — сказал владелец мастерской. — «Моррис-майнор»? Да ведь между ними колоссальное различие.

Кольберг забрал с собой журнал. Это стоило ему получаса угроз и уговоров. Когда он наконец выходил, одержав победу, владелец автомастерской сказал:

— Теперь, во всяком случае, понятно, почему он выбросил деньги на совершенно ненужную буксировку.

— Почему же?

— Стокгольмец.

Уже стемнело, когда Кольберг вернулся в гостиницу. Он продрог, устал и проголодался, поэтому вместо того, чтобы сесть за руль и уехать, он снял номер в гостинице. Первым делом он принял душ и заказал ужин. Ожидая, пока приготовят еду, он дважды звонил по телефону. Первый разговор у него состоялся с Меландером.

— Не мог бы ты проверить, кто из моего списка имел автомобили в июне пятьдесят первого года? И какой марки.

— Конечно. Завтра утром.

— И какого цвета был «моррис» Ёранссона.

— Хорошо.

Потом он позвонил Мартину Беку.

— Ёранссон приехал сюда не на своем «моррисе». У него был другой автомобиль.

— Значит, Стенстрём был прав.

— Ты не мог бы распорядиться, чтобы выяснили, кто был владельцем той фирмы на Холлендергатан, где работал Ёранссон, и чем она занималась?

— Хорошо.

— Завтра около полудня я буду в Стокгольме.

Он спустился вниз и принялся за еду. Внезапно он вспомнил, что однажды уже был в этой гостинице. Он проживал здесь ровно шестнадцать лет назад. В то время он уже служил в полиции и занимался убийством в такси. Его расследовали в течение трех или четырех дней. Если бы тогда он знал то, что ему известно сейчас, то наверняка смог бы раскрыть загадочное убийство Тересы в течение десяти минут.

Рэнн думал об Ульссоне и счете, обнаруженном в кармане рубашки Ёранссона. Во вторник днем ему кое-что пришло в голову, его начала мучить какая-то смутная мысль, и он пошел к Гунвальду Ларссону. Несмотря на сдержанные отношения на службе, Рэнн и Гунвальд Ларссон были друзьями, о чем мало кто знал. Они вместе провели рождественский вечер и новогоднюю ночь. Известие об этом невероятно удивило бы большинство их коллег.

— Я думаю об этом листочке с буквами «Б» и «ф», — сказал Рэнн. — В списке, составленном Меландером и Кольбергом, есть три человека с такими инициалами: Бу Фростенссон, Бенгт Фредрикссон и Бьёрн Форсберг.

— Ну?

— Можно было бы незаметно понаблюдать за ними, посмотреть, не похож ли кто-нибудь из них на Ульссона.

— А ты знаешь, где их нужно искать?

— Меландер, наверное, знает.

Меландер знал. Ему понадобилось двадцать минут, чтобы добыть информацию, что Форсберг находится дома, а после обеда придет в свой офис в центре. Обедать он должен был с одним из клиентов в двенадцать часов в «Амбассадоре». Фростенссон был на киностудии, он играл небольшую роль в фильме Арне Матссона.

— А Фредрикссон пьет пиво в «Десятке». Его там всегда можно найти.

— Я поеду с вами, — довольно неожиданно заявил Мартин Бек. — Возьмем автомобиль Монссона. Ему я дал один из служебных автомобилей.

Бенгт Фредрикссон, художник и забияка, действительно сидел в пивной в Старом городе. Он был очень толстый, с буйной запущенной рыжей бородой и взъерошенными седыми волосами. Он уже был пьян.

Директор фильма провел их по длинным узким коридорам в угол большого киноателье в Сольне.

— Фростенссон будет сниматься через пять минут. Это его единственный эпизод во всем фильме.

Они встали на безопасном удалении, однако сюда тоже доставал резкий, яркий свет прожекторов. Они видели декорации, позади которых на полу змеились перепутанные электрические кабели. Декорации изображали, судя по всему, магазин.

— Внимание! — крикнул режиссер. — Тишина. Камера. Мотор!

Человек в высоком колпаке пекаря и белом фартуке вошел в поток света и сказал:

— Слушаю вас. Чем могу служить?

— Стоп! — зарычал режиссер.

Фростенссону пришлось пять раз повторять одну и ту же фразу. Это был худой лысый мужчина, он заикался, уголки рта и веки у него нервно подергивались.

Спустя полчаса Гунвальд Ларссон притормозил в двадцати пяти метрах от калитки виллы Бьёрна Форсберга в Стоксунде. Мартин Бек и Рэнн скорчились на заднем сиденье. В открытую дверь гаража был виден большой черный «мерседес».

— Ему уже пора выезжать, если он не хочет опоздать на обед.

Они ждали минут пятнадцать. Наконец дверь виллы открылась, и на крыльцо вышел мужчина в сопровождении привлекательной блондинки, пса и девочки лет семи. Женщину он поцеловал в щеку, девочку обнял и приподнял. Потом широким быстрым шагом направился к гаражу, сел в машину и выехал из гаража. Девочка посылала ему воздушные поцелуи, что-то кричала и смеялась.

Бьёрн Форсберг был высокий и стройный. Его неописуемо красивое лицо с крупными чертами и открытым взглядом походило на те, которые изображают на иллюстрациях к романам, публикуемым еженедельниками. Он был загорелый, двигался ловко и пружинисто. Он выглядел очень молодо, с непокрытой головой, волнистыми, зачесанными назад волосами, в светло-сером плаще. Ему никак нельзя было дать его сорок восемь лет.

— Как Ульссон, — сказал Рэнн. — Особенно фигура и одежда, этот светлый плащ.

— С той разницей, — произнес Гунвальд Ларссон, — что Ульссон на свое барахло потратил три сотни три года назад на дешевой распродаже, а этот уплатил за свой плащик эдак тысяч пять. Однако такие, как Шверин, этой разницы не замечают.

— Честно говоря, я тоже, — признался Рэнн.

— А я замечаю, — заявил Гунвальд Ларссон. — Есть еще на свете люди, которые знают толк в хорошей одежде. Если бы не это, можно было бы построить бордели на всей Сэвил-роу.[53]

— Где? — изумленно спросил Рэнн.

Кольберг совершенно выбился из расписания. Отчасти потому, что проспал, отчасти оттого, что погода была отвратительная как никогда. К половине второго он смог доехать до мотеля на окраине Линчёпинга. Он выпил кофе, съел пирожное и позвонил в Стокгольм.

— Ну как, ты выяснил?

— Только у девяти из них были автомобили летом пятьдесят первого года, — сказал Меландер. — У Ингвара Бенгтссона был новый «фольксваген», у Руне Бенгтссона — «паккард», модель сорок девятого года, у Кента Карлссона — «ДКВ» тридцать восьмого года выпуска, у Уве Эрикссона — старый «опель-капитан» довоенной модели, у Бьёрна Форсберга — «форд-ведетта», модель сорок девятого года выпуска…

— Стоп. А еще у кого-нибудь из них был такой же автомобиль?

— «Форд-ведетта»? Нет.

— Ладно, пока что достаточно.

— «Моррис» Ёранссона первоначально был окрашен в серый цвет. Естественно, он легко мог перекрасить автомобиль.

— Хорошо. Пожалуйста, переключи телефон на Мартина.

— Еще одна деталь. Летом пятьдесят первого года Ёранссон сдал свой автомобиль на металлолом. Его автомобиль вычеркнут из реестра пятнадцатого августа, через неделю после допроса Ёранссона.

Кольберг бросил в телефон-автомат очередную монетку и, пока на линии раздавался треск, с нетерпением думал о двухстах сорока километрах, которые ему еще предстоит преодолеть. При такой погоде на это понадобится несколько часов. Он пожалел, что не отправил вчера по почте регистрационную книгу автомастерской.

— Комиссар Бек слушает.

— Привет. Так чем же занималась та фирма?

— По-моему, продавала краденые вещи. Впрочем, доказать это не удалось. У них было несколько продавцов, которые выезжали в провинцию и сбывали одежду и другие вещи.

— Кто был владельцем?

— Бьёрн Форсберг.

Кольберг немного подумал и сказал:

— Поручи Меландеру заняться только Форсбергом. И попроси Ельма, чтобы он или кто-нибудь из его сотрудников задержался в лаборатории до моего приезда. У меня есть предмет, который нужно отдать на экспертизу.

Около пяти Кольберга все еще не было. Меландер постучал в дверь кабинета Мартина Бека и вошел с трубкой в одной руке и несколькими листами бумаги в другой. Он сразу начал говорить:

— Бьёрн Форсберг женился семнадцатого июня пятьдесят первого года на некой Эльзе Беатрисе Хоканссон, единственной дочери директора Магнуса Хоканссона, владельца фирмы строительных материалов. Хоканссона считали очень богатым человеком. Форсберг немедленно ликвидировал свою фирму на Холлендергатан и прекратил заниматься подозрительными делишками. Он начал упорно трудиться, изучил торговлю и экономику и стал ловким предпринимателем. Когда девять лет назад Хоканссон умер, дочери достались в наследство его состояние и фирма, однако уже начиная с середины пятидесятых годов Форсберг исполнял обязанности директора. Виллу в Стоксунде он купил в пятьдесят девятом году. Она обошлась ему примерно в пятьсот тысяч.

Мартин Бек высморкался.

— Сколько времени он был знаком с той девушкой до того, как женился на ней?

— Насколько известно, они познакомились в Оре в марте пятьдесят первого года. Форсберг увлекался горными лыжами. Впрочем, он и сейчас увлекается ими. Его жена тоже. Это была так называемая любовь с первого взгляда. Они начали встречаться. Он бывал в доме ее родителей. Тогда ему было тридцать два года, Эльзе Хоканссон — двадцать пять. — Меландер перетасовал свои бумажки. — Их брак считают счастливым. У них трое детей. Два мальчика, тринадцати и двенадцати лет, и семилетняя девочка. Автомобиль «форд-ведетта» он продал вскоре после свадьбы и купил «линкольн». Потом у него было множество других автомобилей.

Меландер закурил трубку.

— Это все, что тебе удалось установить?

— Нет, есть кое-что еще. Как мне кажется, очень важное. Бьёрн Форсберг участвовал как доброволец в зимней Финской кампании в тысяча девятьсот сороковом году. Тогда ему был двадцать один год, на фронт он уехал сразу после прохождения здесь военной службы. Он родом из хорошей семьи и вначале подавал большие надежды, однако после войны пошел по дурной дорожке.

— Да, наверное, это он.

— Похоже на то, — сказал Меландер.

— Кто у нас сейчас на месте?

— Гунвальд, Рэнн, Нурдин и Эк. Проверить его алиби?

— Да.

Кольберг добрался до Стокгольма только после семи. Он поехал прямо в лабораторию и оставил там регистрационную книгу автомастерской.

— У нас есть определенные часы работы, — с кислым видом сказал Ельм. — Наш рабочий день заканчивается в пять часов.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты…

— Ладно, ладно. Я скоро позвоню. Тебе нужно узнать только номер?

— Да. Я буду на Кунгсхольмсгатан.

Кольберг и Мартин Бек едва начали разговор, как зазвонил телефон.

— А, шесть, семь, ноль, восемь, — лаконично сказал Ельм.

— Прекрасно.

— Легкое задание. Ты и сам мог бы это прочесть. — Кольберг положил трубку.

Мартин Бек вопросительно посмотрел на него.

— Да. Ёранссон приехал в Экшё на автомобиле Форсберга. Это установлено. Как выглядит алиби Форсберга?

— Плохо. В июне пятьдесят первого года у него была маленькая квартира на Холлендергатан, в том же доме, где располагалась его подозрительная фирма. На допросе он сказал, что десятого вечером находился в Нортелье. У него была назначена там встреча с кем-то в семь часов. Потом, по его словам, он последним поездом вернулся домой. В Стокгольм приехал в половине двенадцатого. Свой автомобиль он одолжил одному из продавцов, который в своих показаниях подтвердил это.

— Однако Форсберг постарался не упоминать о том, что обменялся автомобилями с Ёранссоном.

— Да, — сказал Мартин Бек. — У него был «моррис», принадлежащий Ёранссону. А это придает делу совершенно иной оборот. На автомобиле он без труда мог вернуться в Стокгольм в течение одного часа. Автомобили обычно стояли во дворе на Холлендергатан; находятся они там или нет, проверить было трудно. Однако мы выяснили, что там был холодильник. В нем находились меха, которые официально отдавали на хранение на время летнего сезона, на самом же деле, вероятнее всего, краденые. Как ты думаешь, зачем они обменялись автомобилями?

— Объяснение кажется мне очень простым, — сказал Кольберг. — Ёранссон был продавцом, он брал с собой много одежды и другого товара. В «ведетте» Форсберга этого барахла могло поместиться раза в три больше, чем в его собственном «моррисе». — Он помолчал несколько секунд и добавил: — Ёранссон, наверное, только потом все осознал. Вернувшись, он понял, что произошло и что автомобиль представляет для него опасность. Поэтому сразу же после допроса он сдал автомобиль на металлолом.

— А что Форсберг говорил о своих связях с Тересой? — спросил Мартин Бек.

— Говорил, что познакомился с ней в дансинге в пятидесятом году и много раз спал с ней, сколько — не помнит. Потом зимой познакомился со своей будущей женой и потерял интерес к нимфоманкам.

— Он сказал именно так?

— Да, дословно. Как ты думаешь, почему он убил ее? Для того чтобы убрать ее, как Стенстрём написал на полях?

— Вероятно. Все говорили, что она была назойливой.

— Это не было эротическое убийство?

— Нет, но он хотел, чтобы так решили. А потом ему неожиданно повезло. Свидетели ошиблись в марке автомобиля. Наверняка ему стало известно об этом, и он мог чувствовать себя в полной безопасности. Единственное, что его тревожило, так это Ёранссон.

— Ёранссон и Форсберг были в хороших отношениях, — сказал Мартин Бек.

— К тому же ничего не происходило до тех пор, пока Стенстрём не начал копаться в протоколах дела Тересы и не получил неожиданную информацию от Биргерссона. Стенстрём выяснил, что из всех, кто проходил по этому делу, только у Ёранссона был «моррис-майнор», причем красного цвета. Стенстрём по собственной инициативе допросил множество людей и начал следить за Ёранссоном. Ёранссон все больше и больше нервничал… Кстати, известно, где он жил между восемнадцатым октября и тринадцатым ноября?

— Да. На пароходе, на озере Клара. Нурдин установил это вчера утром. — Кольберг кивнул.

— Стенстрём рассчитывал на то, что рано или поздно Ёранссон приведет его к убийце, и поэтому следил за ним изо дня в день, причем делал это, вероятно, совершенно открыто. В общем-то, он был прав. Хотя результат оказался для него трагическим. Если бы вместо этого он, не откладывая, съездил в Смоланд…

Кольберг замолчал, Мартин Бек, как обычно, когда он задумывался, тер большим и указательным пальцами основание носа.

— Да, все сходится, — сказал он, — психологически тоже. Остается девять лет до истечения срока давности убийства Тересы. Только такое серьезное преступление, как убийство, могло толкнуть нормального человека на подобную крайность, чтобы избежать разоблачения. К тому же Форсбергу пришлось бы слишком много потерять.

— Известно, что он делал вечером тринадцатого ноября?

— Да, он застрелил всех в автобусе, включая Стенстрёма и Ёранссона, потому что в той ситуации они угрожали его жизни. Однако единственное, что нам известно, так это то, что у него была возможность совершить убийство.

— Откуда это известно?

— Гунвальду удалось привлечь служанку Форсбергов. Немку. Каждый понедельник вечером у нее выходной. Судя по календарику, который был у нее в сумочке, ночь с тринадцатого на четырнадцатое она провела у своего парня. Из того же источника нам известно, что фру Форсберг в тот вечер находилась на дамском приеме. Это означает, что Форсберг должен был быть дома, потому что они никогда не оставляют детей одних.

— Где она сейчас? Та служанка?

— Здесь. Мы продержим ее до утра.

— А что ты думаешь о его психическом состоянии? — спросил Кольберг.

— Вероятнее всего, оно очень плохое. Он близок к полному отчаянию.

— Я имею в виду, достаточно ли у нас обвинительного материала, чтобы арестовать его?

— Только не за убийство в автобусе. Это был бы неверный шаг. Но мы можем задержать его по подозрению в убийстве Тересы Камарайо. У нас есть ключевой свидетель, что позволяет совершенно по-новому взглянуть на факты.

— Когда?

— Завтра утром.

— Где?

— У него в офисе. Как только он придет туда. Не стоит втягивать в это жену и детей. Особенно если учесть, что он готов на все.

— Как?

— Как можно незаметнее. Без стрельбы и выламывания дверей.

Кольберг подумал, потом задал последний вопрос:

— Кто?

— Я и Меландер.

30

Блондинка, сидящая у коммутатора за мраморной стойкой, отложила в сторону пилочку для ногтей, когда Мартин Бек и Меландер вошли в приемную.

Офис Бьёрна Форсберга находился на шестом этаже на Кунгсгатан, недалеко от Стуреплан. Четвертый и пятый этажи тоже были заняты фирмой Форсберга. Часы показывали только пять минут десятого, а прибывшие знали, что директор обычно не появляется раньше половины десятого.

— Секретарша должна сейчас прийти, — сказала фрекен. — Вы можете сесть и подождать.

В глубине комнаты вне поля зрения дежурной телефонистки вокруг столика со стеклянной столешницей стояло несколько кресел. Они повесили пальто и сели.

В приемную выходило шесть дверей без всяких табличек, одна из них была приоткрыта.

Мартин Бек встал, сначала заглянул в щель, потом исчез внутри. Меландер вынул из кармана трубку и кисет, набил трубку табаком, закурил. Мартин Бек вернулся. Они молча ждали. Иногда они слышали голос телефонистки и щелчки при переключении разговоров. Кроме этого, сюда доносился только слабый уличный шум. Мартин Бек листал прошлогодний номер журнала «Промышленность», Меландер сидел с полуприкрытыми глазами.

В десять минут десятого открылась входная дверь и вошла женщина в меховой шубе, высоких сапогах и с большой сумкой, висящей на плече.

Она кивнула телефонистке и быстрым шагом направилась к приоткрытой двери. Не замедляя шага, она бросила равнодушный взгляд на сидящих и захлопнула за собой дверь.

Еще через десять минут пришел Форсберг.

Одет он был так же, как и вчера, двигался быстро и энергично. Он уже собирался повесить плащ, как вдруг заметил Бека и Меландера. На какую-то долю секунды он замер, но тут же овладел собой, повесил плащ и подошел к ним.

Мартин Бек и Меландер одновременно встали. Бьёрн Форсберг вопросительно приподнял брови, однако, прежде чем он успел открыть рот, Мартин Бек протянул ему руку и представился:

— Комиссар Бек, а это старший помощник комиссара Меландер. Мы хотели бы поговорить с вами.

Бьёрн Форсберг пожал им руки.

— Не вижу никаких препятствий, — сказал он. — Прошу вас, входите.

Он придержал дверь, когда они входили, и казался спокойным, даже веселым. Он кивнул секретарше и сказал:

— Добрый день, фрекен Шёльд. Список дел на сегодня мы составим позже. Сейчас у меня должна состояться краткая беседа с этими господами.

Кабинет директора был большой, светлый, обставленный элегантной мебелью. Голубой ковер полностью закрывал пол, большой письменный стол сверкал пустой столешницей. На столике возле вращающегося кресла с обивкой из черной кожи стояли два телефона, диктофон и специальный «директорский» телефон. На широком подоконнике стояли четыре фотографии в оловянных рамочках. Жена и трое детей. Между окнами портрет масляными красками, изображающий, очевидно, тестя. Бар, столик для совещаний с графином воды и подносом со стаканами, диванчик с креслами, застекленный шкафчик с книгами и фарфоровыми безделушками, в стену аккуратно вмонтирован сейф.

Все это Мартин Бек успел заметить еще до того, как за ними закрылась дверь и Бьёрн Форсберг направился к своему письменному столу.

Остановившись за столом, Форсберг оперся левой рукой на столешницу, наклонился и сунул правую руку в открытый ящик. Когда он снова выпрямился, его пальцы сжимали рукоятку пистолета.

По-прежнему опираясь одной рукой на стол, другой он засунул в рот ствол пистолета. Его губы сжали сверкающую сталь. Глядя на Мартина Бека, он нажал на спусковой крючок. Взгляд его по-прежнему оставался веселым.

Это произошло так быстро, что Мартин Бек и Меландер успели пройти только половину пути от двери до письменного стола, когда Бьёрн Форсберг рухнул на сверкающую столешницу.

Пистолет был снят с предохранителя, спусковой крючок нажат, и раздался щелчок, как при ударе бойка по капсюлю, однако пуля, которая должна была пробить нёбо и выбросить почти весь мозг Форсберга через тыльную часть черепа, не вылетела из ствола. Она осталась в гильзе. Патрон вместе с пятью остальными патронами, которые находились в обойме, лежал в кармане Мартина Бека.

Мартин Бек вынул один патрон из обоймы, повертел его в пальцах и прочел надпись на шейке гильзы: «Металверкен, 38». Патроны были шведские, однако пистолет американский, «Смит-энд-Вессон 38 спешл», произведенный в Спрингфилде, штат Массачусетс.

Бьёрн Форсберг лежал, прижавшись лицом к столешнице, его тело сотрясала крупная дрожь. Через несколько секунд он сполз на пол и начал кричать.

— Надо бы вызвать «скорую помощь», — сказал Меландер.

Рэнну со своим магнитофоном снова пришлось дежурить в палате Каролинской больницы. Однако на этот раз не в хирургическом отделении, а в психиатрической клинике, и компанию ему составлял не ненавистный Улльхольм, а Гунвальд Ларссон.

Бьёрна Форсберга лечили разными методами, ему делали успокоительные уколы, и занимающийся им врач-психиатр несколько часов не покидал палату. Больной по-прежнему повторял одно и то же:

— Почему вы не дали мне умереть? — Он повторил это уже много раз и сейчас снова сказал: — Почему вы не дали мне умереть?

— Да, действительно, почему? — пробормотал Гунвальд Ларссон и встретился со строгим взглядом врача.

Честно говоря, они не стали бы приезжать сюда, если бы врачи не заявили, что Форсберг на самом деле может умереть. Врачи говорили, что больной пережил необычно сильный шок, что у него слабое сердце и расшатанная нервная система, а для полноты диагноза отмечали, что общее состояние здоровья неплохое. Естественно, если не принимать во внимание инфаркт, который в любую минуту может оборвать ему жизнь.

Рэнн размышлял над тем, что означает выражение «общее состояние».

— Почему вы не дали мне умереть? — сказал Форсберг.

— Почему вы не дали жить Тересе Камарайо? — спросил Гунвальд Ларссон.

— Потому что это невозможно было вынести. Я должен был избавиться от нее.

— Хорошо, — терпеливо сказал Рэнн. — Но почему вы должны были избавиться от нее?

— У меня не было выбора. Она сломала бы всю мою жизнь…

— Ну, по-моему, она и так сломана, — заметил Гунвальд Ларссон.

Врач снова бросил на него строгий взгляд.

— Вы ничего не понимаете, — сказал Форсберг. — Я просил, чтобы она больше никогда не приходила. Даже дал ей много денег, хотя сам испытывал затруднения. А она все равно…

— Что вы хотели сказать? — мягко спросил его Рэнн.

— Преследовала меня. Когда я вернулся в тот вечер домой, она уже лежала в моей постели. Голая. Разнюхала, где лежит запасной ключ, и вошла. А моя жена… моя невеста должна была прийти через пятнадцать минут. У меня не было другого выхода…

— А потом?

— Я отнес ее в холодильник, где хранили меха.

— И вы не опасались, что ее там кто-нибудь обнаружит?

— У нас было только два ключа от того помещения. Один у Ниссе Ёранссона, другой у меня. А Ниссе только что уехал.

— Как долго вы ее держали там?

— Пять дней. Я ждал дождя.

— Да, вы любите дождливую погоду.

— Разве вы не понимаете! Она была сумасшедшая. Она могла в течение минуты сломать всю мою жизнь. Разрушить все мои планы.

Рэнн кивнул. Пока что все шло гладко.

— Где вы взяли автомат? — внезапно спросил Гунвальд Ларссон.

— Я забрал его с собой, когда возвращался с войны.

— Шведский?

— Финский. «Суоми-38».

— Где он сейчас?

— Там, где его никто не найдет.

— В море?

— Вы любили Нильса Ёранссона? — через несколько секунд спросил Рэнн.

— Ниссе — порядочный парень. Я был для него как отец.

— И тем не менее вы убили его.

— Он угрожал моему существованию. Моей семье. Всему, ради чего я живу. У меня не было выхода. Но я убил его быстро и безболезненно, не мучил его так, как вы мучаете меня.

— Ниссе знал, что это вы убили Тересу? — спросил Рэнн. Он по-прежнему говорил очень спокойно, доброжелательным тоном.

— Он был неглупый и догадался. Но он был хорошим другом. Я дал ему десять тысяч и подарил новый автомобиль, когда женился. Потом мы расстались навсегда.

— Навсегда?

— Да, он никогда не подавал признаков жизни, вплоть до прошлой осени. Тогда он позвонил и сказал, что за ним кто-то следит днем и ночью. Он перепугался, денег у него не было. Деньги он получил. Я пытался уговорить его уехать за границу.

— И вам это не удалось?

— Нет. Он был на грани нервного срыва. Смертельно испуган. Боялся, что этим навлечет на себя подозрение.

— И поэтому вы убили его?

— Я вынужден был это сделать. У меня не было выбора. Он разрушил бы мою жизнь. Будущее моих детей. Мою фирму. Все. Он не хотел этого, но он был слабый, беспомощный, пугливый. Я знал, что рано или поздно он придет ко мне за помощью. И тем самым погубит меня. Либо его схватит полиция и заставит говорить. Он был наркоманом, слабым и ненадежным человеком. Полиция пытала бы его до тех пор, пока он не рассказал бы все.

— Полиция не имеет привычки пытать кого-либо, — заметил Рэнн.

Форсберг впервые повернул голову в его сторону. Руки и ноги у него были связаны. Глядя на Рэнна, он спросил:

— А как вы называете это?

Рэнн опустил глаза.

— Где вы сели в автобус? — продолжил допрашивать Гунвальд Ларссон.

— На Кларабергсгатан, возле универмага.

— А на чем вы туда добрались?

— На автомобиле. Я поставил его перед своим офисом. У меня там зарезервировано место на автостоянке.

— Откуда вы знали, в каком автобусе будет ехать Ёранссон?

— Он звонил, мы условились.

— Другими словами, вы условились, как ему следует поступить, чтобы его убили.

— Неужели вы не понимаете, что у меня не было выбора? Кроме того, я сделал это гуманно, так, что он не догадывался об этом и ничего не почувствовал.

— Гуманно? А при чем здесь это?

— Неужели даже теперь вы не можете оставить меня в покое?

— Еще нет. Сначала объясните нам, как было дело с автобусом.

— Хорошо. Но потом вы уйдете?

Рэнн посмотрел на Гунвальда Ларссона и сказал:

— Да. Потом мы уйдем.

— В понедельник утром Ниссе позвонил мне в офис. Он был в отчаянии, говорил, что тот человек повсюду ходит за ним. Я понял, что он долго не выдержит. Мне было известно, что в тот вечер и моя жена, и служанка уйдут. Погода благоприятствовала мне. Дети ложатся спать рано…

— Что же дальше?

— Я сказал Ниссе, что хочу взглянуть на того, кто ходит за ним. Чтобы он выманил того человека в Юргорден, сел там в двухэтажный автобус, который отправляется в десять часов, и ехал до конечной остановки. Без четверти десять он должен был позвонить мне в офис. Я выехал из дому после девяти, поставил автомобиль, пошел в офис и сидел там, не зажигая света, потом спустился вниз и подождал автобус.

— А место вы изучили заранее?

— Я поехал туда раньше, днем. Место было хорошее, я полагал, что поблизости никого не окажется, в особенности если дождь не прекратится. Я рассчитывал на то, что до конечной остановки будут ехать лишь считанные пассажиры. Лучше всего было бы, если бы в автобусе остались только Ниссе, тот, кто следил за ним, водитель и, возможно, еще один-два человека.

— Один-два человека, — повторил Гунвальд Ларссон. — Кто именно?

— Все равно кто. Чтобы сбить с толку полицию.

Рэнн посмотрел на Гунвальда Ларссона и кивнул. Потом обратился к лежащему в кровати:

— Что вы чувствовали?

— Решение принять всегда трудно. Но я такой, что если на что-то решился, то обязательно доведу это до конца, даже если… — Он осекся и через несколько секунд сказал: — Вы обещали уйти отсюда.

— Мы такие, что обещаем одно, а делаем совсем другое, — заявил Гунвальд Ларссон.

Форсберг с горечью посмотрел на него.

— Вы только мучаете и обманываете меня.

— В этой палате хватает тех, кто обманывает, — сказал Гунвальд Ларссон. — Вы решили убить Ёранссона и помощника комиссара Стенстрёма несколько недель назад. Я прав?

— Да.

— Откуда вы знали, что Стенстрём полицейский?

— Я наблюдал за ним. Так, чтобы Ниссе не заметил.

— Откуда вы знали, что он работает в одиночку?

— Его никогда никто не сменял. Я пришел к выводу, что он работает на свой собственный страх и риск, чтобы сделать карьеру.

Гунвальд Ларссон помолчал с полминуты.

— Вы сказали Ёранссону, чтобы он не брал с собой никаких документов, — наконец сказал он.

— Да, я приказал ему это, когда он позвонил в первый раз.

— Каким образом вы научились открывать двери автобуса?

— Я наблюдал за работой водителя. Но все равно сделал это с трудом, потому что автобус был другой марки.

— Где именно вы сидели в автобусе? Внизу или наверху?

— Наверху. Вскоре я остался там один.

— А потом вы сняли автомат с предохранителя и спустились вниз.

— Да. Я спрятал его. Ниссе и тот, другой, который сидел сзади, не могли его видеть. И все же один из пассажиров вскочил с места. Нужно всегда быть готовым к таким вещам.

— А если бы автомат заело? Он ведь очень старый.

— Я знал, что он не откажет. Я знаю свое оружие и проверил его перед тем, как отвезти в офис.

— А когда вы отвезли его в офис?

— За неделю до этого.

— И вы не опасались, что там его кто-нибудь найдет?

— Никто не осмелился бы рыться в моих ящиках, к тому же они закрыты.

— А где вы держали его раньше?

— В запертом чемоданчике на чердаке. Вместе с другими военными трофеями.

— Куда вы направились после того, как застрелили всех тех людей?

— Я пошел по Норра Сташунсгатан до автовокзала, там взял такси, поехал в офис, забрал со стоянки свой автомобиль и вернулся домой.

— А автомат вы выбросили по дороге, — вставил Гунвальд Ларссон. — Будьте спокойны, мы найдем его.

Форсберг не ответил.

— Что вы чувствовали, когда стреляли?

— Я защищал мою семью, мой дом, мою фирму. Вы стояли когда-нибудь с оружием в руках, зная, что через несколько секунд вам нужно будет прыгнуть в окоп, в котором полно врагов?

— Нет, — сказал Рэнн. — Мне никогда не приходилось это делать.

— Значит, вы ничего не понимаете! — крикнул Форсберг. — Вам лучше вообще помалкивать. Ну как такой идиот может понять меня?!

— Это дальше продолжаться не может, — вмешался врач. — Его необходимо увезти на процедуры.

Он нажал на звонок. Вошли два санитара. Форсберга, который продолжал кричать, выкатили вместе с кроватью из палаты.

Рэнн принялся укладывать магнитофон.

— Ненавижу этого негодяя, — внезапно заявил Гунвальд Ларссон.

— Что?

— Я скажу тебе то, чего никому никогда не говорил, — объяснил Гунвальд. — Мне жаль почти всех, с кем я сталкиваюсь на этой службе. Они, как правило, затравлены. Жалеют, что вообще родились. Это не их вина, что они ничего не понимают и что все у них валится из рук. Такие, как этот, калечат их жизнь. Такие самолюбивые свиньи, которые думают только о своих деньгах, своих домах, своих семьях и своем так называемом положении в обществе. Они считают, что могут приказывать другим только потому, что занимают более высокое положение в обществе. Таких людей множество, однако большинство из них не совершает глупостей вроде удушения португальских шлюх. И поэтому мы никогда не сталкиваемся с ними. Мы видим только их жертвы. Здесь же мы имеем дело с исключительным случаем.

— Возможно, ты прав, — сказал Рэнн.

Они вышли из палаты. В глубине коридора перед какой-то дверью стояли два высоких полицейских. Они стояли неподвижно, скрестив руки на груди.

— Кого я вижу, это вы, — побурчал Гунвальд Ларссон. — А ведь действительно, эта больница находится на территории Сольны.

— Значит, вы в конце концов поймали его, — сказал Квант.

— Вот именно, — добавил Кристианссон.

— Не мы. Это главным образом заслуга Стенстрёма, — возразил Гунвальд Ларссон.

Приблизительно часом позже Мартин Бек и Кольберг пили кофе в кабинете на Кунгсхольмсгатан.

— Собственно, Стенстрём решил загадку убийства Тересы, — сказал Мартин Бек.

— Да, — согласился Кольберг. — Однако он поступил неразумно, решив работать в одиночку, и к тому же не оставил никаких документов по этому делу. Просто удивительно, но этот парень так и не стал до конца взрослым.

Зазвонил телефон. Мартин Бек поднял трубку.

— Привет. Это Монссон.

— Где ты?

— На Вестберга-алле. Я нашел ту страницу.

— Где?

— В кабинете Стенстрёма. Под бумагой, которая покрывает столешницу письменного стола.

Мартин Бек молчал.

— А мне казалось, что вы все здесь обыскали, — укоризненно добавил Монссон. — По-моему, ты так говорил.

— Ну?

— Он сделал две пометки на этой странице. В правом верхнем углу написал: «Положить в папку „Дело Тересы“», а внизу написал имя и фамилию: Бьёрн Форсберг — и поставил вопросительный знак. Вам это говорит о чем-нибудь?

Мартин Бек и на это ничего не ответил. Держа трубку в руке, он начал громко смеяться.

— Ничего себе, — сказал Кольберг. — Смеющийся полицейский. — Он порылся в кармане. — Вот тебе монетка.

1

Штейнер Р. (1861–1925) – основатель антропософии – учения о путях освобождения скрытых духовных сил человека (здесь и далее – прим. пер.).

2

Балтазар фон Платен (1766–1829) – шведский граф, создатель крупнейшего в Швеции Гёта-канала. Похоронен недалеко от г. Мутала на берегу Гёта-канала. Сооружен памятник в г. Мутала.

3

Там Вильгельм (1839–1911) – шведский инженер и промышленник, директор военного завода в г. Хускварна; широко вводил передовую технологию и новые методы организации труда рабочих.

4

Адвокат Перри Менсон – главный герои детективных романов Э.С. Гарднера, многие из которых экранизированы.

5

Мартин Бек диктует имя и фамилию в английской транскрипции: Roseanna McGraw.

6

Район Стокгольма.

7

Стен Стуре Младший (1492 –1520) – регент Швеции, погиб в сражении с войсками датского короля Кристиана I.

8

Кинси Альфред Чарлз (1894–1956) – сексолог, провел исследование сексуального поведения мужчин и женщин, основанное на 18.500 интервью. Директор института сексуальных исследований.

9

Да, Ольберг слушает (нем.).

10

Немецкие предлоги.

11

Национальный этнографический парк-музей в Стокгольме.

12

Император Эфиопии.

13

Административная единица в Швеции.

14

В Швеции отмечается 26 декабря.

15

Стааф Карл (1860–1915) – шведский государственный и политический деятель, премьер-министр.

16

Рауль Валленберг (1912–1947?) — шведский бизнесмен и дипломат, во время Второй мировой войны спас тысячи венгерских евреев. В 1945 г., после того, как в Будапешт вошла Советская армия, был арестован советскими властями по обвинению в шпионаже и увезен в Москву. Его дальнейшая судьба неизвестна. В 1981 г. Конгресс США избрал его почетным гражданином США; до него такой чести удостаивался только сэр Уинстон Черчилль (здесь и далее, если не указано другое, прим. пер.).

17

Конрад фон Гётцендорф (1852–1925) — выдающийся военный стратег, разрабатывал планы военных кампаний Габсбургов во время Первой мировой войны, начальник генерального штаба австро-венгерской армии.

18

Полиэфирное синтетическое волокно. Основные торговые названия: лавсан, терилен, дакрон, тетерон, элана, тергаль, тесил.

19

Юность (венг.)

20

Эмиль Яннингс (1884–1950) — ведущий актер Немецкого театра (Берлин). Снимался в кино. Одна из крупнейших работ — Швейцар в фильме «Последний человек» (1925 г.).

21

Изонцо — река в Югославии и Италии. На Изонцо во время Первой мировой войны в 1915–1917 гг. происходили ожесточенные бои между итальянскими и австро-венгерскими войсками.

22

Пионер (венг.)

23

Метро (венг.)

24

Хрустящий (шведский) хлебец (шведск.)

25

Венгерская степь.

26

Ференц Деак (1803–1876) — венгерский политический деятель, один из лидеров парламентской оппозиции, позднее министр юстиции. В 1865 г. основал и возглавил политическую партию, сыгравшую значительную роль в подготовке и заключении австро-венгерского соглашения 1867 года.

27

Букв. — «обратный хвост» (англ.)

28

Петру Гроза (1884–1958) — румынский политический и государственный деятель. Председатель Совета Министров РНР, председатель Президиума Великого национального собрания РНР.

29

Край в Швеции.

30

Аландские о-ва находятся в Ботническом заливе. Принадлежат Финляндии.

31

Балтазар фон Платен (1766–1829) – шведский граф, создатель крупнейшего в Швеции Гёта-канала. Похоронен недалеко от г. Мутала на берегу Гёта-канала. Сооружен памятник в г. Мутала

32

Акриловое синтетическое волокно. Основные торговые названия: нитрон, орлон, акрилан, кашмилон, куртель, дралон, вольпрюла.

33

Без комментариев (англ.)

34

Нингидрин – реактив на аминокислоты и пептиды.

35

Шест, украшенный цветами и лентами.

36

Фрёдинг Густав (1860–1911) – шведский поэт и публицист.

37

Если имеется в виду по Фаренгейту, то будет ниже минус 13 градусов по Цельсию.

38

Городок на острове Мальорка. (Здесь и далее прим. перев.)

39

13 декабря 1939 г. в заливе Ла-Плата у берегов Уругвая состоялся морской бой между огромным германским броненосцем «Граф Шпее» и английской эскадрой. Поврежденный броненосец едва дошел до Монтевидео. После ремонта без восстановления боевой мощи 17 декабря вышел на траверз порта Монтевидео и неожиданно взорвался.

40

Норланд — плоскогорье на севере Швеции.

41

Олаф Бергстрём (1841–1910) — баптистский проповедник, убежденный трезвенник. Основатель (1879) и глава (1880–1881) масонской ложи в Швеции. Позднее активно действовал в США.

42

«Мене, текел, упарсин» — надпись, которая появилась на стене во время пира во дворце Валтасара и которая предсказывала его скорую гибель. (Книга пророка Даниила, 5:25.)

43

17 мая 1900 г. Юхан Нордлунд убил четырех человек и ранил восьмерых на пароходе «Принц Карл» на озере Маларен. В декабре того же года был казнен.

44

В Швеции роль Деда Мороза исполняют гномы.

45

Заза Габор (р. 1923) — американская киноактриса, тип «платиновой» блондинки; была особенно популярна в 1950-1960-е гг.

46

«Миротворец» (англ.).

47

Послушай, дружище, ты что, совсем рехнулся? (нем.)

48

Som — как (шведск.).

49

Фамилии расположены в соответствии со шведским алфавитом.

50

Бобби — так в Англии называют полицейских.

51

«Приключения смеющегося полицейского» (англ.).

52

По улице маршируют веселые полицейские в синих мундирах. / Сияет медь духового оркестра. / Невозможно представить себе более привлекательных парней (англ.).

53

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

Content

Май Шеваль, Пер Валё
Розанна. Швед, который исчез. Человек на балконе. Рейс на эшафот

Розанна

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Швед, который исчез

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Человек на балконе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Рейс на эшафот

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

1