Рэймонд Чандлер

Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход

Блондинка в озере

1

Дом «Трилоу» стоял, и стоит до сих пор, на Оливстрит, в западной части города, неподалеку от Шестой улицы. Тротуар перед ним вымощен черными и белыми каучуковыми плитами. Сейчас их выворачивали для военных нужд, и похожий на управителя человек, бледный, без шляпы, смотрел на рабочих с тоской в глазах.

Миновав его, а затем пассаж с фирменными магазинчиками, я очутился в большом черном с золотом вестибюле. Фирма «Гиллерлейн» находилась на седьмом этаже, окнами по фасаду, за двойными вращающимися дверьми из темного стекла и алюминия. Приемную устилали китайские ковры, вдоль тускло-серебристых стен темнела прямоугольная стильная мебель, поблескивали изломами абстрактные скульптуры на подставках, а в углу красовалась большая треугольная витрина с образцами продукции. На ярусах, ступеньках, островках и архипелагах сверкающих зеркал стояла масса изысканных пузырьков и коробочек всевозможных форм и размеров. Крем, пудра, мыло, одеколон — на любое время, года, на любой случай. Там были духи в длинных тонких флаконах, готовых опрокинуться от одного дыхания, были духи в маленьких нежных оттенков фиалах, повязанных атласными бантами, как девочки в танцевальном классе. Но гордостью и украшением коллекции, видимо, считалось нечто в простом, янтарного цвета, приплюснутом флакончике. Его расположили в центре, отдельно, на уровне глаз, и рекламировали как «Жемчужину Гиллерлейнов. Королеву благовоний». Спешите купить! Одна капелька в ямочку на шее, и на вас прольется золотой дождь успеха.

В дальнем углу приемной у небольшого коммутатора дежурила ладная блондиночка, защищенная от опасных посягательств перильцами, а перед дверьми сидела высокая стройная красотка. Звали ее, судя по чеканной табличке на столе, Адрианой Фромсет.

На мисс Фромсет был строгий стального цвета костюм и темно-синяя рубашка с мужским галстуком чуть посветлее. Краями платочка в нагрудном кармане, казалось, можно порезаться. На запястье поблескивало единственное украшение — узорчатый браслет. Черные волосы, разделенные прямым пробором, падали на плечи с хорошо продуманной небрежностью. Кожа была гладкая, смугловатая, брови резкие, а большие темные глаза, видимо, умели и теплеть — само собой, в подходящее время и при подходящих обстоятельствах.

Я протянул ей свою визитную карточку — скромную, без маленького пистолета, тиснутого в уголке, — и спросил, нельзя ли увидеться с мистером Дерасом Кингсли.

Она взглянула на карточку:

— Вы с ним договорились?

— Нет.

— Без предварительной договоренности попасть к мистеру Кингсли практически невозможно.

Крыть мне было нечем.

— А по какому вы делу, мистер Марло?

— По личному.

— Мистер Кингсли вас знает?

— Не думаю. Хотя имя, возможно, и слышал. Скажите ему, что я от лейтенанта Макджи.

— А с этим лейтенантом мистер Кингсли знаком?

Она бросила мою карточку рядом с кипой бланков для деловых писем с только что отпечатанными шапками, откинулась на спинку стула и, вытянув руку, тихонько забарабанила по столу золотым карандашиком.

Я ухмыльнулся. Блондинка за коммутатором навострила похожие на раковины ушки и нерешительно улыбнулась. Она выглядела игривой, кокетливой, но не совсем уверенной в себе, словно котенок, попавший в дом, где котят не жалуют.

— Надеюсь, что знаком, — ответил я. — Но, может, лучше спросить его самого?

Чтобы не швырнуть в меня подставкой для авторучек, мисс Фромсет заставила себя быстро проставить номера на трех письмах, а потом, не поднимая глаз, сказала:

— У мистера Кингсли сейчас совещание. Визитную карточку я ему передам при первой же возможности.

Я поблагодарил и подошел к креслу из кожи и хромированного металла. Оно было куда удобнее, чем казалось на первый взгляд. Время потянулось в густой тишине. Никто не входил и не выходил. Изящные руки мисс Фромсет порхали над бумагами, слегка пощелкивали переключатели коммутатора, да временами блондинка за перильцами что-то приглушенно мяукала в трубку.

Закурив, я подтянул к себе но полу большую пепельницу. Минуты на цыпочках засеменили одна за другой. Я как следует осмотрел приемную. По обстановке конторы о делах фирмы ничего не скажешь. Она могла ворочать миллионами, но не исключено, что сейф в заднем помещении уже опечатал судебный исполнитель.

Три-четыре сигареты спустя дверь за спиной мисс Фромсет распахнулась, и из нее, пятясь задом и хохоча, вышли два человека. Третий придержал им дверь и тоже за компанию хохотнул. Гости сердечно пожали ему руку и ушли. Третий стер с лица улыбку и стал похож на человека, который вообще никогда не улыбается. Он был высокий, в сером костюме и чертовски деловой.

— Кто-нибудь заходил? — спросил он резким начальственным тоном.

— Вас ждет некий мистер Марло. От лейтенанта Макджи. По личному делу, — приветливо отозвалась мисс Фромсет.

— Знать не знаю такого, — рявкнул высокий. Он взял визитную карточку и, даже не взглянув на меня, вернулся в кабинет. Пневматическая дверь закрылась за ним, издав нечто похожее на презрительное «фи». Мисс Фромсет одарила меня милой, печальной улыбкой. В ответ я ей цинично подмигнул и сунул в губы еще одну сигарету. Время снова потянулось в полной тишине. Фирма «Гиллерлейн» начинала мне нравиться.

Минут через десять внутренняя дверь отворилась, хозяин появился снова, уже в шляпе, и процедил, что идет в парикмахерскую. Размашистым спортивным шагом он направился по китайскому ковру к дверям, но на полпути заложил резкий вираж к моему креслу и рявкнул:

— Вы ко мне?

Мистер Кингсли был выше шести футов и довольно крепкий. Глаза серые, тяжелые, с холодным блеском.

Серый спортивного кроя костюм в тонкую белую полоску сидел на нем элегантно. И всем своим видом Кингсли давал вам понять, что на мякине его не проведешь. Я встал:

— К вам, если вы, конечно, мистер Дерас Кингсли.

— А вы думали, кто?

Я оставил последние слова без внимания и протянул ему другую карточку, где была обозначена моя профессия. Он зажал ее в лапе и, хмурясь, прочел.

— А кто такой Макджи? — резко спросил он.

— Да так, мой приятель.

— Восхитительно. Я польщен. — И он оглянулся на мисс Фромсет. Той его сарказм пришелся по душе. Она была просто в восторге. — Может быть, соизволите сказать о нем что-нибудь еще?

— Пожалуйста. Еще его зовут Макджи-Фиалка. Это потому, что он все время сосет пастилки от кашля, а они пахнут фиалками. Человек он рослый, с мягкими седыми волосами и небольшими пухлыми губами. Неравнодушен к женщинам. Когда, я его видел в последний раз, на нем был аккуратный синий костюм, коричневые туфли на толстой подошве, серая фетровая шляпа и он курил опиум. Трубка у него небольшая, вересковая.

— Мне не нравятся ваши манеры, — заявил Кингсли таким твердым тоном, что им, казалось, можно колоть орехи.

— Не нравятся, и не надо, — сказал я. — Я их не собираюсь продавать.

Он качнулся назад, будто я сунул ему под нос тухлую скумбрию, затем повернулся и бросил через плечо:

— Даю вам на разговор три минуты. Один бог знает, для чего. — Он зло пролетел мимо стола мисс Фромсет, так что ковер под его ногами чуть не задымился, толкнул свою дверь и отпустил ее у меня перед самым носом. Этот фокус тоже пришелся мисс Фромсет по душе, но теперь ее глаза, по-моему, лукаво посмеивались.

2

Кабинет Кингсли был великолепен. Большой, тихий, с кондиционером; окна закрыты, серые жалюзи приспущены от жаркого июльского солнца. Сероватые шторы подобраны по цвету с коврами, в углу черный с серебром сейф и под стать ему — низкие ящики картотеки. На стене огромная подретушированная фотография старика с массивным крючковатым носом, бакенбардами и стоячим воротничком. Торчащий в разрезе воротника кадык выглядел решительнее, чем у некоторых подбородки. Пластинка под фото гласила: «Мэтью Гиллерлейн, 1860–1934».

Дерас Кингсли на скорости обогнул большой стол, ценой не менее восьмисот долларов, и плюхнулся в высокое кожаное кресло. Потом вынул из шкатулки красного дерева, оправленного в бронзу, длинную сигару, обрезал ее и прикурил от большой бронзовой зажигалки. Проделывал он все это не спеша. Спешу ли я — никого не волновало. Закончив с сигарой, он откинулся в кресле, выпустил колечко дыма и сказал:

— Я деловой человек. На пустяки у меня нет времени. Судя по визитной карточке, вы профессиональный сыщик. Покажите бумаги.

Я достал бумажник и протянул ему документы. Он глянул на них и бросил назад через стол. Копия удостоверения в целлулоидной оправе соскользнула на пол. Извиниться Кингсли и не подумал.

— Ни о каком Макджи я не слышал, — сказал он. — Знаком лишь с начальником полиции, с Петерсеном. Я просил найти мне для одного дела надежного человека. Судя по всему, это вы.

— Макджи работает у Петерсена, но только в Голливудском отделении. Можете проверить.

— Зачем? Вы мне, скорее всего, подойдете. Только постарайтесь меня не раздражать. И запомните, если я кого нанимаю, то нанимаю со всеми потрохами. Мое слово — закон. И еще: придется держать язык за зубами. Иначе тут же вылетите вон. Ясно? Спуску я не дам. Так что подумайте, не слишком ли жесткие условия.

— Пока оставим вопрос открытым, — сказал я. Он нахмурился и резко спросил:

— Сколько вы берете?

— Двадцать пять долларов в день, не считая расходов. Плюс восемь центов за милю на бензин.

— Чушь, — сказал он. — Куда столько? Пятнадцати долларов хватит за глаза. Бензин я оплачивать готов, но в разумных пределах. Развлекательных поездок не потерплю.

Я затянулся, выпустил серое облачко дыма, развеял его ладонью, но не сказал ни слова. Мое молчание его несколько удивило.

Он наклонился над столом и протянул руку с сигарой в мою сторону.

— Я вас еще не нанял. Но если найму, то потребую хранить все в полной тайне. Никакого трепа с вашими друзьями-полицейскими. Ясно?

— Что за работа мне предстоит, мистер Кингсли?

— А вам не все равно? Вы ведь, наверное, беретесь за любые расследования?

— Нет, не за любые. Только за чистоплотные.

Крепко сжав челюсти, он посмотрел мне в лицо. Его серые глаза потемнели.

— Кстати, я не занимаюсь разводами, — продолжал я. — И еще беру сто долларов задатка — с незнакомых.

— Да-а, — протянул он неожиданно тихим голосом. — Ну-ну.

— Теперь по вопросу об условиях и жесткости, — сказал я. — Большинство моих клиентов поначалу или плачут мне в жилетку или орут, чтобы показать, кто хозяин. Но в конечном итоге всегда становятся самими собой — если остаются в живых.

— Ну-ну, — повторил он тем же тихим голосом, не сводя с меня глаз. — И многих вы теряете?

— Не особенно, если мы находим общий язык.

— Хотите сигару? — спросил он. Я взял ее и сунул в карман.

— Мне нужно найти жену, — сказал он. — Она пропала месяц назад.

— Понятно, — сказал я. — Я найду вам жену.

Мистер Кингсли хлопнул по столу обеими руками:

— Думаю, и вправду найдете. — И улыбнувшись, добавил: — Таких щелчков по носу я не получал уже четыре года.

Я промолчал.

— Черт! — сказал он. — Мне даже понравилось. Действительно понравилось. — Он запустил пальцы в густую темную шевелюру. — А от жены я ничего не слышал уже месяц. Она была в горах. Там у нас коттедж около Пумьей Вершины. Знаете это место?

Я сказал, что знаю.

— Коттедж находится в трех милях от поселка, — продолжал Кингсли. — В конце — подъезд по частной дороге. Стоит он на берегу озерца, называется оно Оленье. Нас там трое совладельцев, в вскладчану мы возвели плотину. Участок большой, земля, правда, еще не обихожена, но со временем мы ею займемся. У моих двух приятелей тоже по коттеджу, а в четвертом бесплатно живет с женой некто Билл Чесс. Он ветеран войны, инвалид на пенсии и присматривает за порядком. Больше никого нет. Жена уехала туда в середине мая, два раза приезжала на выходные, хотела снова появиться двенадцатого июня на вечеринке, но так и не появилась.

— Что-нибудь вы уже предприняли?

— Ничего. Абсолютно ничего. Даже не был там.

Он умолк, чтобы дать мне возможность спросить: «Почему?»

— Почему? — спросил я.

Мистер Кингсли отодвинулся вместе с креслом и открыл ключом ящик стола. Он вынул оттуда сложенный листок бумаги и бросил мне. Я развернул его. Это оказалась телеграмма, посланная из Эль-Пасо четырнадцатого июня в девять девятнадцать утра. Адресована она была Дерасу Кингсли, Беверли-Хилс, Карсон-драйв, дом 965.

«Уезжаю Мексику получить развод тчк выхожу за Криса тчк желаю счастья Кристл».

Я положил телеграмму на стол рядом с собой, а он уже протягивал мне большую четкую фотографию на глянцевой бумаге, изображавшую парочку на пляже под грибком. Мужчина сидел в плавках, женщина — в очень открытом белом купальнике. Красивая, хорошо сложенная блондинка, молодая, улыбающаяся, и дюжий смуглый парень около шести футов с темными прилизанными волосами. Плечи широкие, ноги стройные, зубы белые. Типичная гроза супружеских перин: мозги — птичьи, а руки приделаны лишь для того, чтобы обнимать. На пальце парень крутил темные очки и смотрел в камеру со спокойной заученной улыбкой.

— Это моя жена и Крис Лавери. Пусть себе милуются, сколько угодно. Мне плевать.

Я положил фото поверх телеграммы:

— А из-за чего весь сыр-бор?

— Телефона там нет, — сказал он. — Вечеринка, на которую она сюда собиралась, была для нее не особенно важной. Так что до телеграммы меня вообще ничего не смущало. Да и телеграмме я почти не удивился. У нас с Кристл давно все кончено. Она живет своей жизнью, я своей. Денег ей хватает — около двадцати тысяч годового дохода от акций семейного акционерного общества. В Техасе у них на откупе богатые нефтяные скважины. В одиночестве сидеть не любит, и Лавери, я знаю, был одним из ее любовников. Мне бы, конечно, задуматься, зачем ей понадобилось выходить за профессионального ловеласа. Но вообще-то ничего особенного я во всем этом не усмотрел.

— А что потом?

— Две недели было тихо. Затем позвонили из гостиницы «Прескот» в Сан-Бернардино и сообщили, что у них в гараже стоит «паккард», зарегистрированный на имя Кристл Кингсли, проживающей по моему адресу, и спросили, какие на этот счет будут указания. Я попросил их последить за машиной и выслал чек. Вроде бы, опять ничего странного. Мало ли, почему Кристл не вернулась, да и поехали они, скорей всего, на машине Лавери. Но позавчера я столкнулся с ним около спортивного клуба, здесь, на углу. Он сказал, что не имеет никакого представления, где Кристл.

Кингсли бросил на меня быстрый взгляд и поставил на стол бутылку и два бокала цветного стекла. Наполнив их, он подвинул один мне, и подняв свой к свету, медленно произнес:

— Лавери сказал, что никуда не уезжал и вообще не пересекался с Кристл уже два месяца.

— Вы поверили?

Хмуро кивнув, он выпил и отставил бокал в сторону. Я хлебнул из своего. Оказалось, что это виски. Причем не лучшего качества.

— Может быть, и зря поверил, но поверил не потому, что он порядочный человек. Куда там! Дело в том, что этого подонка хлебом не корми, дай залезть в постель к жене приятеля и потом покуражиться. Кто-кто, а уж он не упустил бы случая достать меня тем, что умыкнул Кристл. Этих котов я знаю, а Криса Лавери лучше других. Одно время он тут работал и без конца влипал в истории — не мог пропустить в нашей конторе ни одной юбки. К тому же, я ему рассказал о телеграмме из Эль-Пасо. Какой ему смысл врать?

— Предположим, ваша жена дала ему от ворот поворот, — сказал я. — Это бы Лавери больно зацепило — с его-то комплексом Казановы.

Кингсли было повеселел, правда совсем немного, но тут же замотал головой.

— Нет. Все же я склонен ему верить. А ваша задача — доказать, что я ошибаюсь. Для того вас и нанимают. Хотя есть в этом, деле еще один неприятный аспект. У меня тут прекрасная работа, но это только работа. Я — не хозяин. Поэтому скандал может мне крупно навредить. Стоит жене угодить в полицию, и я с треском вылечу.

— В полицию?

— Кроме других своих выкрутасов, — мрачно сказал Кингсли, — она еще время от времени что-нибудь крадет в магазинах. Думаю, от желания пощекотать с перепоя нервы. Но управляющие, случалось, устраивали нам те еще сцены. Пока мне удавалось спускать все на тормозах, и в суд ее не таскали, но если она влипнет в другом городе, где ее никто не знает… — Он поднял руки и громко хлопнул ладонями по столу. — Дело кончится каталажкой.

— Отпечатки пальцев у нее еще не брали? — спросил я.

— Нет, в полицию она не попадала, — ответил он.

— Я не про то. Иногда в больших универмагах ставят условие: «Дайте нам снять отпечатки пальцев, и обвинений мы предъявлять не будем». У новичков это отбивает охоту к воровству, а в торговой ассоциации копятся данные на клептоманов. Стоит отпечаткам попасть в картотеку определенное число раз, и спуску они уже на дадут.

— Насколько мне известно, ничего подобного с ней пока не случалось.

— Тогда воровство можно не принимать в расчет, — сказал я. — При аресте ее бы обыскали. Так что, назовись она даже чужим именем, вас бы уже нашли. К тому же она сама завопила бы о помощи. Да и телеграмме, — я ткнул пальцев в бело-голубой бланк, — уже месяц. Если ваша жена попалась месяц назад, все давно улажено. На первый раз отделалась порицанием или условным приговором.

От волнения Кингсли налил себе еще виски.

— Вы меня успокаиваете, — сказал он.

— Мало ли, что могло случиться, — продолжал я. — Скажем, она действительно уехала с Лавери, но потом они расплевались. Или уехала с другим, а эту телеграмму послала для отвода глаз. Или уехала с какой-то женщиной. А то и вообще одна. А может, запила и сейчас лечится в частной клинике. Или влипла в такое, что нам и не снилось. Могла попасть, кстати, в серьезную передрягу.

— Типун вам на язык! — воскликнул Кингсли.

— А что странного? Исключать ничего нельзя. Насколько я понимаю, миссис Кингсли молода, хороша собой и без царя в голове. Любит выпить и способна на опасные выходки. Еще неравнодушна к мужчинам — поэтому ей раз плюнуть спутаться с проходимцем. Правильно?

— Абсолютно! — кивнул он.

— Сколько у нее бывает с собой денег?

— Довольно много. В банке свой счет. Сколько захочет — столько и снимает.

— Дети есть?

— Нет.

— Ее делами управляете вы?

Он отрицательно покачал головой:

— Дел, собственно, никаких и нет. Она просто выписывает чеки, берет деньги и тратит. Гроша ни во что не вложила. А если вы намекаете на меня, то мне от ее денег никакого проку. — Он немного помолчал. — Конечно, в свое время у меня были на них виды. Да и кому понравится, если в трубу каждый год вылетает двадцать тысяч, а взамен — лишь похмелье и любовники типа Криса Лавери.

— В каких вы отношениях с ее банком? Есть возможность узнать, сколько она сняла со счета за последнюю пару месяцев?

— Не скажут. Однажды я решил, что ее кто-то шантажирует, и пытался выудить у них данные. Наткнулся на стену.

— Они нам могут понадобиться, эти данные, — сказал я. — И возможность получить их есть. Только придется идти в отдел розыска пропавших без вести. Как вы к этому относитесь?

— Ну уж нет. Зачем бы я тогда нанимал вас?

Я кивнул, взял со стола телеграмму, фотографию и положил в карман.

— С миссис Кингсли могло произойти что угодно. Сначала я поговорю с Лавери, а потом съезжу на Оленье Озерцо, порасспрашиваю там. Сейчас мне нужен его адрес и записка к вашему сторожу в горах.

Он вынул из стола фирменный бланк, что-то написал и протянул мне. Я прочел: «Дорогой Билл! Подателю его, мистеру Филипу Марло, необходимо осмотреть наш участок. Откройте ему, пожалуйста, мой коттедж, а также окажите помощь во всем остальном. С уважением, Дерас Кингсли».

Я сложил записку и сунул ее в конверт, который он тем временем надписал.

— А кто живет в остальных коттеджах? — спросил я.

— В этом году пока никто. Один из моих приятелей на государственной службе в Вашингтоне, другой — в Форт-Левенворте. Жены с ними.

— Теперь адрес Лавери, — сказал я.

Кингсли устремил взгляд в потолок.

— Бей-Сити… Черт! Где стоит дом, помню, а адрес забыл. Думаю, у мисс Фромсет он есть. Ей, кстати, не обязательно знать, зачем он вам. Хотя она, видимо, догадается. Да, еще вы требовали сотню задатка.

— Обойдусь, — сказал я. — Требовал, когда вы пытались вытереть об меня ноги.

Он усмехнулся. Я встал и хотел было уйти, но на секунду задержался.

— Вы ничего от меня не утаили? Ничего важного?

Он уставился на свои пальцы:

— Ничего. Я действительно беспокоюсь и хочу, чтобы вы ее нашли. Чертовски беспокоюсь. Если что раскопаете, звоните в любой час дня и ночи.

Я пообещал, пожал ему руку и вышел из большого прохладного кабинета в приемную, где сидела за столом элегантная мисс Фромсет.

— Мистер Кингсли просит дать адрес Криса Лавери, — сказал я, наблюдая за ее лицом.

Она очень медленно подтянула к себе адресную книгу в коричневом кожаном переплете и полистала страницы:

— Бей-Сити, Альтаир-стрит, дом 623. Местный телефон — 12523. Но мистер Лавери не работает у нас уже больше года. Мог за это время и переехать. — Голос звучал холодно, напряженно.

Я поблагодарил ее и направился к выходу. У дверей я оглянулся. Она сидела не шевелясь, сложив руки на столе и устремив взгляд в пространство. На щеках были красные пятна, в глазах — горечь.

У меня создалось впечатление, что мистер Крис Лавери не оставил в ее сердце нежных чувств.

3

Альтаир-стрит тянулась по краю глубокого каньона, расширяющегося у залива. К северу до мыса Малибу голубела прохладная водная гладь. Южнее на крутом берегу ленился над прибрежным шоссе пляжный городок Бей-Сити. Улица оказалась маленькой, всего три-четыре квартала, и кончалась тупиком — высоким железным забором, отгораживающим чье-то большое поместье. Сквозь прутья с позолоченными пиками виднелись деревья, кусты, край лужайки, кусок подъездного пути, но сам особняк был скрыт. На противоположной от каньона стороне улицы выстроились большие, ухоженные дома, а те, что раскинулись по краю обрыва, были так себе. Вблизи железного забора стояли всего два бунгало, почти точно одно против другого. На том, что поменьше, висел номер 623.

Я проехал мимо, сделал разворот у тупика, вернулся и заглушил машину чуть дальше, у соседнего участка. Дом Лавери жался ласточкиным гнездом к склону обрыва: парадная дверь немного ниже уровня улицы, патио на крыше, спальня в полуподвальном этаже, а гараж свисал вниз, как сетка бильярдной лузы. По фронтальной стене дома вилась темно-красная бугенвиллия, а дорожку, выложенную из плоских камней, окаймлял корейский мох. Дверь была узкая, решетчатая, с острыми зубцами полукругом вверху. Под решеткой висел железный дверной молоток. Я постучал.

Никто не ответил. Тогда я надавил кнопку звонка сбоку двери, услышал, как близко в доме зазвенело, и подождал: опять ничего. Пришлось снова взяться за молоток. Безрезультатно. Я вернулся по дорожке к улице, спустился к гаражу, и мне удалось чуточку приоткрыть дверь. Там стояла машина с белыми колесами. Я снова пошел к передней двери.

Из гаража на противоположной стороне улицы выполз задом аккуратный черный «кадиллак», развернулся и, проезжая мимо дома Лавери, замедлял ход. Худощавый человек в черных очках строго оглядел меня, словно н не имел никаких прав торчать тут. Я ответил ему холодным взглядом, и он покатил дальше.

Подойдя к двери, я снова взялся за молоток. На этот раз повезло. Окошечко в двери распахнулось, и сквозь прутья решетки на меня уставилось красивое лицо с блестящими карими глазами:

— Черт, ну и грохот!

— Мистер Лавери?

Он кивнул и спросил, что мне нужно. Я просунул сквозь решетку визитную карточку. Большая загорелая рука забрала ее. Через секунду карие глаза вонзились в меня снова.

— Пардон, но сегодня мне сыщики не требуются.

— Я работаю на Дераса Кингсли.

— К чертям и вас, и его, — сказал он и захлопнул окошко.

Надавив на звонок, я свободной рукой достал сигарету, чиркнул спичкой о косяк, но тут дверь распахнулась, и из нее вышел здоровенный парень в плавках, пляжных тапочках и белом махровом халате.

Я убрал палец с кнопки и ухмыльнулся:

— Ну что, не выдержали?

— Позвони еще раз, — сказал он, — и полетишь кувырком через всю улицу.

— Бросьте глупить, — сказал я. — Ясно же, что нам не избежать разговора.

Я вынул из кармана бело-голубую телеграмму и поднес к его блестящим глазам. Он угрюмо пробежал текст, закусил губу и проворчал:

— Проходите, черт вас дери.

С этими словами Лавери широко распахнул дверь, и я прошел в приятный полумрак гостиной с дорогим китайским ковром абрикосового цвета, глубокими креслами, белыми цилиндрическими плафонами ламп, длинным, очень широким диваном под мохеровым пледом бежево-шоколадных тонов и камином с резной доской светлого дерева и медным экраном. В камине за экраном лежали дрова, прикрытые большой веткой толокнянки. Ее соцветия уже местами пожухли, но были все еще красивы. На стеклянной столешнице низкого круглого столика из орехового дерева стояло медное ведерко для льда, и на подносе бутылка «Ват 69» и бокалы. Комната тянулась через весь дом и кончалась аркой, за которой виднелись три узких окна и белые перила ведущем вниз железной лестницы.

Лавери хлопнул дверью и сел на диван. Потом вынул из чеканной серебряной папиросницы сигарету, прикурил и раздраженно уставился на меня. Я сел напротив и тоже принялся его рассматривать. Снимок не наврал — парень был действительно хорош. Потрясающий торс, роскошные ноги. Кофейные с сероватыми белками глаза. Волосы длинные, слегка вьющиеся на висках. Кожа загорелая, абсолютно гладкая. Призовой бык, и только — на мой взгляд, во всяком случае. Хотя понять, почему женщины вешались ему на шею, было нетрудно.

— К чему скрывать, где она? — спросил я. — В конце концов, мы так или иначе узнаем. А скажете сами, от вас быстрей отстанут.

— Отстанут? Так я и испугался какого-то частного шпика!

— Зря. Частный шпик может попортить нервы кому угодно. Народ мы упорный, к оскорблениям привычный. Да и платят нам за время, так что не все ли равно, как его проводить?

— Послушайте! — Он наклонился вперед и ткнул в мою сторону сигаретой. — Вашу телеграмму я посмотрел. Чушь собачья! Ни в какой Эль-Пасо я с Кристл не ездил. А в последний раз мы виделись… в общем, задолго до той даты, что стоит на бланке. Кингсли я уже говорил — ничего я о ней не знаю.

— Он не обязан вам верить.

— А какой мне смысл врать? — удивился Лавери.

— А какой смысл говорить правду?

— Послушайте, — сказал он с серьезным видом, — вы, видно, совсем не знаете Кристл. На Кингсли ей плевать. А если ему не по душе ее поведение, пусть ищет себе другую. Меня просто тошнит от этих ревнивых мужей.

— Если вы не ездили с ней даже до Эль-Пасо, с какой стати она дала эту телеграмму? — спросил я.

— Откуда мне знать?

— Не убедительно, — сказал я и показал на ветку толокнянки. — Сорвали у Оленьего озерца?

— Тут на склонах полно толокнянки, — бросил он презрительно.

— Но цветет она совсем не так.

Он рассмеялся:

— Если уж вам так хочется знать, я был у нее во второй половине мая. Все равно пронюхаете. Но с тех пор вообще не видел.

— Вы собираетесь на ней жениться?

— Подумывал. — Он пустил струйку дыма. — У нее есть деньги. А деньги никогда не мешают. Но уж больно тяжело они бы мне доставались.

Я кивнул, но промолчал. Лавери снова посмотрел на ветку толокнянки в камине, пыхнул сигаретой и откинулся назад, демонстрируя крепкую загорелую шею. Я все еще молчал. Почувствовав себя неуютно, он стал разглядывать мою визитную карточку.

— Значит, нанимаетесь копаться в чужом белье? И хорошо платят.

— Хвастать нечем. Доллар тут, доллар там. Кое-что перепадает.

— И все в дерьме?

— Бросьте, мистер Лавери. Зачем нам ссориться? Просто Кингсли считает, что вы знаете, где его жена, но не хотите сказать. То ли по злобе, то ли из чувства такта.

— А какие чувства он бы предпочел? — Губы на красивом загорелом лице насмешливо изогнулись.

— Ему один черт. Главное — получить информацию. Его не волнуют ни ваши с ней отношения, ни поездки, ни даже развод. Он просто хочет быть уверенным, что у нее все в порядке и она не влипла в передрягу.

Лавери заинтересовался:

— В передрягу? В какую передрягу? — Он катал это слово во рту, словно пробуя на вкус.

— А то вы не знаете, что он имел в виду.

— Не знаю. Расскажите, — попросил он с сарказмом. — Буду счастлив просветиться.

— С вами каши не сваришь, — сказал я. — Хлебом не корми — дай похохмить, а о деле ни слова. Мы правда не собираемся таскать вас по судам за то, что вы умыкнули ее за границу.

— Какие в черту суды? Сначала надо доказать, что я вообще уезжал.

— Чего же она отправила телеграмму? — гнул я свое. Мне показалось, что я уже много раз повторял эти слова.

— Вероятно, шутка. Она без этого не может. А все шутки у нее или глупые или злые.

— А тут-то зачем шутить? Ни вижу логики.

Он осторожно стряхнул пепел на стеклянный столик, метнул в меня взгляд и тут же отвел глаза в сторону.

— Я ее обманул, — медленно произнес он. — Вот она и мстит. Должен был приехать на выходные, но не приехал. Она… она мне надоела.

— Угу, — буркнул я и спокойно уставился на него, — но мне больше нравится другой вариант, вы отправились с ней в Эль-Пасо, там поругались и разъехались. Согласны, что так оно правдоподобнее?

Его загорелое лицо побагровело:

— Черт вас подери! Сколько раз повторять, что никуда я с ней не ездил. Никуда! Неужели трудно запомнить?

— Запомню, когда поверю.

Он наклонился и затушил сигарету. Потом не спеша, без усилия встал, туго затянул пояс халата и сделал шаг в мою сторону.

— Все, — сказал он четким звенящим голосом. — Теперь вон отсюда! Уматывайте! Мне этот дурацкий допрос надоел. Только отнимаете у меня время. И у себя, если оно хоть чего-то стоит.

Я тоже встал и ухмыльнулся.

— Стоит оно не много, но мне все же платят. А не могло, к примеру, случиться, что вы нарвались на неприятности в каком-нибудь универмаге? Скажем, в трикотажном или ювелирном отделе?

Нахмурив брови и плотно сжав губы, Лавери внимательно посмотрел на меня.

— Не понимаю, — сказал он, но по голосу чувствовалось, что он задумался.

— Вот и все, что мне хотелось узнать, — сказал я. — Спасибо за внимание. Кстати, где вы устроились после того, как ушли от Кингсли?

— А вам какое дело?

— Никакого. Но это легко выяснить, — ответил я и двинулся к двери, но ушел недалеко.

— В настоящее время я не работаю, — заговорил он холодно. Со дня на день жду призыва во флот.

— Там вам самое место, — сказал я.

— Точно! Прощай, топтун. И не вздумай являться снова. Меня не будет дома.

Я подошел к выходу и толкнул дверь. Внизу у порога ее заклинило — разбухла от морской влаги. Справившись с ней, я обернулся. Он стоял, сузив глаза, едва сдерживая ярость.

— Может быть, я приду еще, — сказал я. — Но не обмениваться остротами. Если что-то раскопаю, придется поговорить.

— Все еще уверен, что я вру? — взорвался он.

— Вас явно что-то тревожит. Мне пришлось повидать людей, и я редко ошибаюсь. Может быть, это меня не касается. Но если касается, у вас будет случай выгнать меня снова.

— С удовольствием, — сказал он. — Только в следующий раз захватите с собой приятеля, чтобы было кому отвезти домой. Бывает, хлопаешься задницей, а отшибает прямо в крышу.

Меня покоробило. С него слетело все показное, и внезапно оскалило зубы мурло. Так коробит, когда интеллигентная на вид женщина вдруг начинает говорить непристойности.

— Прощай, красавчик, — бросил я и взялся за дверь. Пришлось поднажать, чтобы она закрылась. Я выбрался по дорожке на улицу и остановился на тротуаре, рассматривая дом напротив.

4

Это был приземистый, широкий дом с выцветшей до приятных пастельных тонов розовой штукатуркой и тускло-зелеными оконными переплетами. Крышу покрывала круглая чешуйчатая черепица зеленого цвета. Парадная дверь вдавалась глубоко внутрь, а нишу облицовывала мозаика из разноцветных плиток. За низкой оштукатуренной оградой с ржавеющей на морском воздухе решеткой виднелся небольшой цветник. Слева от ограды стоял гараж на три машины с дверьми во внутренний дворик, по которому к боковому входу в дом вела цементная дорожка.

На воротах висела бронзовая таблица: «Альберт С. Олмор, доктор медицины». Пока я все это разглядывал, в соседнем квартале из-за угла вывернул тот же черный «кадиллак». Мягко урча, он замедлил ход и стал выруливать перед гаражом, но, решив, что моя машина ему мешает, доехал до тупика, развернулся у железного забора с позолоченными пиками, медленно вернулся и вполз в пустой отсек.

Худощавый человек в темных очках и с докторским саквояжем направился по дорожке к дому. На полпути он остановился и посмотрел в мою сторону. Я пошел к своей машине. У дверей дома он вынул ключи и, отпирал дверь, снова оглянулся.

Я залез в «крайслер», закурил и стал думать, не стоит ли кого нанять, чтобы повисел на хвосте у Лавери. Решил, что пока не стоит.

Занавески в нижнем окне рядом с боковой дверью, за которой скрылся доктор Олмор, шевельнулись. Худощавая рука развела их в стороны, и за стеклом блеснули очки. Через некоторое время они сомкнулись.

Я оглянулся на дом Лавери. С этого места было видно, что от крыльца черного хода с крашеными деревянными ступеньками шла дорожка, которая — опять по ступенькам, но теперь цементным — спускалась к мощеному проулку.

Я снова перевел глаза на дом Олмора и стал лениво гадать, хорошо ли доктор знает Лавери. Вероятно, хорошо, раз в квартале всего два дома. Правда, из врачей обычно ничего не удается вытянуть. Тем временем занавески в окне окончательно раздвинулись.

На среднем стекле жалюзи не было. Я видел, что худощавый доктор смотрит оттуда в мою сторону с очень хмурым видом. Я стряхнул пепел за дверцу машины. Олмор отвернулся и сел за письменный стол, на котором стоял его саквояж. Он сидел прямо, нервно барабаня пальцами по столешнице. Его рука вдруг потянулась к телефону, коснулась трубки, отдернулась. Он закурил сигарету, резким взмахом погасил спичку, снова подошел к окну и снова уставился на меня.

Меня это заинтересовало. Ведь Олмор врач, а врачи, как правило, самые нелюбопытные люди на свете. Еще на практике они узнают столько секретов, что хватает на всю жизнь. Нет, доктор Олмор явно мной интересовался. Более того, нервничал.

Когда я нагнулся, чтобы включить зажигание, парадная дверь в доме Лавери распахнулась. Я снял руку с ключа и откинулся на сиденье. Быстрым, шагом Лавери поднялся но дорожке, окинул взглядом улицу и повернул к гаражу. Одет он был как и прежде, только с руки теперь свисали махровое полотенце и пляжная подстилка. Я услышал, как лязгнули ворота гаража, открылась и закрылась дверца машины, со скрежетом завелся мотор. Покашливая белыми облачками выхлопных газов, по крутому склону на улицу выбралась задом небольшая ладная машина голубого цвета. Верх был откинут, и над дверью виднелась прилизанная голова в темных очках с широкими белыми дужками. Машина скользнула вдоль квартала и, сделав изящный вираж, исчезла за поворотом.

Мне не было дела, если мистер Кристофер Лавери поехал на берег бескрайнего Тихого океана, чтобы полежать на солнышке и дать девицам полюбоваться своими роскошными статями.

Я снова переключился на доктора. Сейчас он прижимал к уху телефонную трубку, но не говорил, а, покуривая, ждал. Затем, чуть дернувшись, склонился, как обычно бывает, когда на том конце провода наконец раздается голос, что-то выслушал, положил трубку и сделал запись в блокноте. На столе перед ним тут же появилась толстая книга с желтым обрезом. Доктор раскрыл ее приблизительно посередине и кинул быстрый взгляд на мой «крайслер».

Найдя наконец нужное место, он согнул голову и окутал страницы облаками сигаретного дыма. Потом сделал в блокноте еще одну запись, отодвинул книгу, снова набрал по телефону номер, подождал и, покачивая головой, жестикулируя сигаретой, быстро заговорил.

Кончив разговор, доктор положил трубку, откинулся на спинку кресла и задумчиво уставился на стол, не забывая, однако, каждую минуту поглядывать в окно. Он чего-то ждал, и я ждал вместе с ним, сам не зная зачем. Врачи часто звонят по телефону, разговаривают со множеством людей.

Врачи смотрят из окон, врачи хмурятся, нервничают, думают, переутомляются. Другими словами, врачи — это обычные люда, рожденные для страданий и борьбы в этом мрачном мире, как и все мы.

Однако в повадках этого врача меня что-то интриговало. Я глянул на часы, решил, что пора перекусить, но закурил и… остался на месте.

Прошло пять минут. Из-за поворота выскочил зеленый «седан» и покатил вдоль квартала. Качнув длинным хлыстом антенны, он замер у дома Олмора. Из машины вылез крупный блондин с блеклыми волосами и пошел к парадной двери. Нажав на звонок, он наклонился и чиркнул спичкой о ступеньку. Голова его повернулась в мою сторону.

Дверь щелкнула и впустила его внутрь. Невидимая рука задвинула занавески в окне кабинета. Я сидел и смотрел на темную в солнечном свете ткань. Время тянулось медленно.

Наконец дверь снова отворилась, и блеклый не торопясь сошел по ступенькам к воротам. Он отшвырнул от себя окурок, взъерошил волосы, потом пожал плечами, потер подбородок и направился по диагонали через улицу. Его шаги звучали в тишине четко, но лениво. Занавески в окне доктора раздвинулись опять. Олмор стоял у окна и наблюдал за происходящим.

На край открытого стекла моей машины легла большая веснушчатая рука, и ко мне склонилось крупное, изрезанное складками лицо. Поблескивающие холодом голубые глаза внимательно оглядели меня.

— Кого-нибудь ждете? — раздался хриплый бас.

— Сам не знаю, — ответил я. — А что, похоже?

— Вопросы сегодня задаю я.

— Черт возьми! — сказал я. — Вот и ответ на пантомиму.

— Какую пантомиму? — Голубые глаза смотрели тяжело и недружелюбно.

Я ткнул сигаретой в дом напротив.

— Вон, тот неврастеник все возился с телефоном. Вероятно, узнавал мое имя в автоклубе, потом искал его в телефонном справочнике и звонил в полицию. Чем могу служить?

— Ваши права.

Я посмотрел ему в глаза:

— Может, сначала предъявите полицейский значок? — сказал я. — Или достаточно одного хамства, чтобы я понял, с кем имею дело?

— Когда я начну хамить, ты это сразу почувствуешь, приятель.

Я наклонился, включил зажигание и нажал на стартер. Мотор завелся и заурчал.

— Выключи, — приказал блондин со злобой и поставил ногу на подножку.

Я выключил мотор, откинулся на сиденье и посмотрел на него.

— Дьявол! — сказал он. — Добиваешься, чтобы тебя вытащили из машины и повозили мордой по тротуару?

Я протянул ему бумажник. Он вынул оттуда целлулоидную корочку, просмотрел мои водительские права и копию удостоверения, засунутую с другой стороны. Потом презрительно вложил их обратно и отдал бумажник. Когда я его убрал, в руке у него появился голубой с золотом полицейский значок.

— Лейтенант Дегармо, уголовный отдел, — представился он своим грубым басом.

— Рад знакомству, лейтенант.

— Оставим это. Лучше скажите, какого рожна шпионите за Олмором?

— Ни за кем я не шпионю, как вы изволили выразиться. В жизни не слышал о докторе Олморе, лейтенант, и никаких оснований шпионить за ним у меня нет.

Он повернул голову и сплюнул. Сегодня мне прямо-таки везло на верблюдов.

— Тогда что вы тут делаете? Частных ищеек мы не жалуем. В нашем городке их вообще нет.

— Ни одного?

— Ни одного. Так что давайте выкладывайте как на духу, а то придется попотеть в участке.

Я молчал.

— Вас наняли ее родственники? — неожиданно спросил он.

Я отрицательно мотнул головой.

— Последнего, кто пытался это сделать, посадили за нарушения дорожных правил.

— Прекрасно, — сказал я. — Только я ничего не понимаю. Что он пытался сделать?

— Прижать доктора, — сказал блондин неуверенно.

— Жаль, что я этого не умею, — сказал я. — Но судя по виду, прижать его ничего не стоит.

— Такой тон до добра не доведет, — сказал он.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по-другому. Знать не знаю этого Олмора, ни разу о нем не слышал, и мне нет до него дела. Приехал я сюда повидаться с приятелем и полюбоваться видами. Если же занимаюсь кое-чем еще, то это никого не касается. А если вам что не по душе, поехали в участок и поговорим с дежурным офицером.

Он тяжело повозил ногой по дорожке и с недоверием взглянул на меня.

— Правда? — спросил он тягуче.

— Правда.

— Дьявол! Наш доктор явно сбрендил. — Он оглянулся через плечо на дом. — Ему бы самому надо показаться доктору. — И, невесело рассмеявшись, он убрал ногу с подножки и взъерошил свои жесткие волосы. — Ладно, валите отсюда. И держитесь подальше от нашей резервации — меньше наживете врагов.

Я снова включил стартер и, когда мотор завелся, вежливо спросил:

— А как поживает Эл Норгаард?

— Вы знали Эла? — уставился он на меня.

— Знал. Пару лет назад мы вели тут одно дело… Тогда начальником полиции был еще Уэкс.

— Эл сейчас в военной полиции. Мне бы на его место, — сказал Дегармо со вздохом и, уже отходя, резко повернулся на каблуках. — Валите отсюда, пока я добрый.

Тяжелым шагом он пересек улицу и вошел во двор Олмора.

Я выжал сцепление и тронул. По дороге в город я прислушивался к собственным мыслям. Они судорожно метались из стороны в сторону, словно тонкие пальцы доктора Олмора, сдвигающие и раздвигающие занавеску.

В Лос-Анджелесе я пообедал и забежал в здание «Кахуенга» проверить в своей конторе почту. Оттуда я позвонил Кингсли.

— С Лавери я виделся, — сообщил я. — Он наговорил мне кучу пакостей, и вполне искренне. Попытка его подзавести особых результатов не дала. Мне до сих пор кажется, что они поссорились, но он все же не теряет надежду снова наладить отношения.

— Тогда он, видимо, знает, где она, — сказал Кингсли.

— Может, знает, а может, и нет. Кстати, на улице, где живет Лавери, со мной произошла любопытная история. Там в квартале всего два дома. И второй из них принадлежит некоему доктору Олмору.

Я вкратце рассказал ему про свое приключение. Немного помолчав, он спросил:

— Доктора зовут Альберт?

— Да.

— Одно время он лечил Кристл. Несколько раз приходил к нам, когда… в общем, когда она перепивала. Сразу же хватается за шприц. А жена у него… обождите-ка, что-то там было с его женой… Ну да, покончила самоубийством.

— Когда?

— Не помню. Довольно давно. Я с ними не особенно общался. Что собираетесь делать дальше?

— Собираюсь на Пумье озеро, хотя ехать уже немного поздновато.

Он сказал, что времени у меня достаточно, к тому же в горах темнеет на час позже.

Я ответил, что тогда все прекрасно, и мы бросили трубки.

5

Сан-Бернардино пекся в мареве послеполуденного солнца. Жара стояла такая, что обжигало язык. Ловя ртом воздух, я остановился купить фляжку спиртного на случай, если обессилю в дороге, и начал долгий подъем к Крест-лайну. Через пятнадцать миль шоссе взобралось на пять тысяч футов, но прохладнее не стало. Еще через пятнадцать миль я въехал в окруженный высокими соснами поселок Бьющие Ключи. Там и было всего-то что заправка да дощатый магазинчик, зато свежо, как в раю. До конца пути жары больше не чувствовалось.

Дамбу на Пумьем озере охраняли вооруженные часовые: двое по концам, один — посередине. Первый приказал мне при въезде закрыть окна. Метрах в ста от дамбы по воде тянулась веревка с пробковыми поплавками, преграждавшая путь лодкам. Других примет военного времени я не заметил.

По голубой воде скользили байдарки, тарахтели моторки и, как разгулявшиеся мальчишки, заходя на крутые виражи и вздымая широкие полосы пены, пижонили быстроходные катера. Девушки в них повизгивали и окунали руки в воду. Покачиваясь на волнах, там и сям сидели рыбаки, которые заплатили за рыбалку по два доллара и теперь пытались подцепить хоть какую-нибудь рыбешку, чтобы компенсировать затраты.

Шоссе скользнуло вдоль гранитного склона, и впереди открылось луговое разнотравье, где отцветали дикие ирисы, белый и фиолетовый люпин, дубровка, водосбор, мята и пустырник. Высокие красноватые сосны вздымали к безоблачному небу свои вершины. Шоссе снова повернуло к озеру, и пейзаж расцветился девицами в пляжных сандалиях на толстой подошве, в ярких брючках или с голыми ляжками, с лентами в волосах или в крестьянских косынках. Через дорогу то и дело осторожно переезжали велосипедисты и время от времени с треском проносились возбужденные юнцы на мотороллерах.

В миле от поселка шоссе разветвлялось, в горы уползала дорога поуже. На грубой деревянной доске было написано: «Оленье озерцо — 1¾ мили». Я свернул. Первую половину пути на склонах кое-где попадались коттеджи, потом они исчезли. Наконец у очень узкого проселка я увидел еще один деревянный указатель: «Оленье озерцо. Частная дорога. Посторонним вход воспрещен».

Я повернул туда «крайслер» и пополз в тишине, объезжая огромные гранитные глыбы, мимо небольшого водопада, сквозь лабиринт черных дубов, буков и зарослей толокнянки. На ветке пронзительно свистнула сойка, потом на меня заверещала белка, зло стукнув лапой по сосновой шишке. Дятел с алой грудкой бросил долбить кору, глянул на меня бусинкой глаза, затем перескочил на другую сторону ствола и глянул второй бусинкой. Я подъехал к воротам из пяти перекладин, где висела последняя вывеска.

За воротами дорога покрутилась еще с сотню ярдов, и внезапно между деревьев, травы и скал блеснуло небольшое овальное озеро, похожее на каплю росы в ложбинке зеленого листа. У ближнего края его пересекала грубая цементная плотина с веревочными перилами поверху и старым мельничным колесом сбоку. Рядом был небольшой дом из неотесанной сосны.

На противоположной стороне — длинным путем по дороге, коротким через плотину — у воды стоял большой коттедж из красного мамонтового дерева, а дальше, на солидном расстоянии друг от друга, виднелись еще два коттеджа. Все три были заперты, с занавешенными окнами и имели заброшенный вид. На стеклах первого коттеджа висели оранжево-желтые жалюзи, на воду смотрела застекленная веранда из двенадцати рам.

У дальнего конца озера виднелось что-то похожее на маленький пирс и рядом — дощатый павильон для костра. На павильоне висел иссохший деревянный щит с надписью большими белыми буквами: «Пристань Килкарс». Не найдя смысла в подобной надписи в подобном месте, я вышел из машины и стал спускаться к ближнему дому. Где-то позади него ухал топор.

Я забарабанил в дверь. Стук топора прекратился, и до меня долетел громкий голос. Я присел на камень и закурил. Послышались шаги — шаркающие, неровные, — и из-за угла показался человек с грубым, обветренным лицом. В руке он держал топор.

Невысокий и очень плотный, этот человек хромал — при каждом шаге он подкидывал негнущуюся правую ногу и тащил ее по кругу. Подбородок его покрывала темная щетина, голубые глаза смотрели спокойно, а давно не стриженные волосы падали на уши. На нем были синие хлопчатобумажные штаны и синяя рубашка, открытая на мускулистой загорелой шее. Из уголка губ свешивалась сигарета.

— Вам чего? — спросил он хриплым голосом. Выговор был не местный.

— Мистер Билл Чесс?

— Он самый.

Я встал, вынул из кармана записку Кингсли и протянул ему. Он искоса глянул на нее, тяжело захромал к дому и вернулся с очками на носу. Внимательно прочтя записку два раза, он убрал ее в карман рубахи, застегнул пуговицу и протянул мне руку.

— Рад познакомиться, мистер Марло.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у него была шершавая, как рашпиль. Спокойно оглядев меня, он ткнул пальцем в сторону дальнего берега:

— Желаете осмотреть коттедж? Что ж, с удовольствием покажу. Он что, собрался продавать?

— Чем черт не шутит, — сказал я. — В Калифорнии все продается и покупается.

— Что точно, то точно. А коттедж вон тот, из мамонтового дерева. Изнутри обшит сосной, крыша крепкая, фундамент и крыльцо каменные. Есть ванная с душем, на всех окнах жалюзи, большой камин, в хозяйской спальне стоит печка — очень нужная вещь весной и осенью, а кухонную плиту можно топить хоть керосином, хоть дровами. Все самого лучшего качества. Обошелся в восемь тысяч — для коттеджа в горах деньги немалые. И еще свой собственный резервуар для воды, повыше в горах.

— А электричество и телефон? — спросил я из вежливости.

— Электричество; понятное дело есть. А телефона нет. Сейчас с этим трудно. Да и подвести линию обойдется недешево.

Он смотрел на меня спокойными голубыми глазами, а я смотрел на него. Лицо задубевшее, и ясно, что не дурак выпить: сквозь чуть припухшую, лоснящуюся кожу проступают вены, глаза поблескивают.

— Кто тут сейчас живет? — спросил я.

— Никого нет. Была миссис Кингсли, да несколько недель как уехала. В любое время может вернуться. Он вам разве не сказал?

Я сделал круглые глаза:

— Она что, перейдет к новому владельцу вместе с коттеджем?

Чесс было нахмурился, но тут же откинул голову и захохотал. Хохот этот, напоминающий выхлопы только что заведенного трактора, начисто взорвал лесную тишину.

— Вот потеха так потеха, — задыхался он. — Надо же! «Перейдет к новому владельцу…» — Он снова расхохотался, но вдруг его губы крепко сжались.

— Да, коттедж что надо, — сказал он, подозрительно присматриваясь ко мне.

— Кровати удобные? — спросил я. Он наклонился вперед и улыбнулся:

— Захотелось в морду?

Я открыл от удивления рот.

— Видно, я туго соображаю, — сказал я. — Ничего не понял.

— Откуда мне знать, какие там кровати? — вызверился он и чуть наклонился вперед, чтобы в случае нужды достать меня прямой правой.

— Могли бы и поинтересоваться, — сказал я. — Но настаивать не буду. Проверю сам.

— Вот и проверяйте, — сказал он с обидой. — Думаете, мне трудно распознать ищейку? Играл с ними в догонялочки по всей Америке. Пропадите вы все пропадом! И к черту Кингсли! Нанял, видишь ли, ищейку — не разгуливает ли кто по его спальне в пижаме. Пусть у меня сухая нога и все такое, но что до женщин, то их у меня было…

Я успокаивающе протянул к нему руку, хоть и опасался, что он выдернет ее из плеча и закинет в озеро.

— На этот раз не угадали, — сказал я. — Я приехал вовсе не для того, чтобы заниматься вашими амурными похождениями. Миссис Кингсли я вообще ни разу не видел. А с Кингсли познакомился только сегодня утром. Какая муха вас укусила?

Он на секунду зажмурился и яростно провел тыльной стороной ладони по губам, будто хотел причинить себе боль. Затем поднес руку к глазам, крепко сжал, в кулак, раскрыл и уставился на пальцы. Пальцы слегка дрожали.

— Извините, мистер Марло, — медленно произнес он. — Вчера я здорово перебрал. Голова трещит, как у сапожника. Целый месяц торчу один, сам с собой уже разговариваю. Да и неприятности.

— Пара глотков поможет?

Его глаза впились мне в лицо и заблестели.

— А у вас есть?

Я вытащил из кармана фляжку с виски и повернул ее так, чтобы он увидел зеленую наклейку на колпачке.

— Я не заслужил. Видит Бог, не заслужил. Обождите, принесу стаканы. А может, пойдем в дом?

— Лучше здесь. Больно уж вид хорош.

Волоча ногу, Билл Чесс исчез в доме, вернулся с парой стопок и сел на камень рядом со мной. От него несло потом.

Я свернул с фляжки металлический колпачок, налил ему хорошую порцию и немного плеснул себе. Мы чокнулись и выпили. Он покатал виски во рту, и лицо его осветилось печальной улыбкой.

— Хороша штука, — сказал он. — Не знаю, что на меня нашло. Видно, от одиночества. Ни приятелей, ни друзей, ни жены. Тоска! — Он помолчал и добавил, искоса глянув на меня: — Особенно трудно без жены.

Я не сводил глаз с небольшого голубого озера. У нависающей над водой скалы плеснула в луче солнца рыба, и по воде разбежались круги. Легкий ветерок прошелся по вершинам сосен, и они зашелестели, словно волны.

— Она меня бросила, — сказал он медленно. — Месяц назад. В пятницу, двенадцатого июня. Этого дня мне никогда не забыть.

Я насторожился и налил ему еще виски. Двенадцатого июня Кристл Кингсли должна была приехать на вечеринку в город.

— Но зачем вам все это? — сказал он, хотя в его выцветших голубых глазах явно чувствовалось желание выговориться.

— Конечно, это не мое дело, — сказал я. — Но если вам станет легче…

Он резко мотнул головой:

— Бывает, два незнакомых человека встретятся на лавочке в парке и вдруг заводят беседу о Боге. Замечали? А с лучшими друзьями так не получается.

— Конечно, — сказал я.

Он выпил и уставился на озеро.

— Она у меня славная девочка, — сказал он мягко. — Иногда резка на язык, но все равно славная. Мы полюбили друг друга с первого взгляда. Познакомились в кабаке в Риверсайде. Не особо подходящее место для такой девушки, но что было, то было. И поженились. Я ее любил, понимал, что мне повезло. А вел себя, как подонок.

Я слегка шевельнулся, чтобы напомнить о себе, но не сказал ни слова: боялся сбить настроение. Виски в моей руке оставалось нетронутым. Я не прочь выпить, но не тогда, когда заменяю исповедника.

— Но в браке всегда так, — продолжал он. — В любом браке. Проходит время, и человеку, обычному грешному человеку, вроде меня, подавай чего-нибудь новенькое, свеженькое. Паскудство, конечно, но такова жизнь.

Он взглянул на меня, и я подтвердил, что такие мысли мне знакомы.

Он залпом осушил вторую порцию, и я отдал ему фляжку. Вверх по сосне скакала сойка. Без остановки, не раскрывая крыльев, она перепрыгивала с ветки на ветку.

— Так вот, — продолжал Билл Чесс. — Все, кто живет здесь в горах, явно полоумные, да и я уже не лучше. Мне бы жить и жить: за дом не плачу, пенсия хорошая, половину скопленных денег вложил в военные займы, женат на женщине — любо-дорого посмотреть. Но я уже стал психом, и сам не заметил. Польстился на… — Он махнул рукой в сторону большого коттеджа, который в лучах заходящего солнца был красным, как бычья кровь. — Прямо здесь, чуть ли не под окнами. И польстился-то на расфуфыренную шлюху, которая нужна мне, как прошлогодний снег. Придурок!

Он выпил третью стопку ж поставил фляжку на камень. Потом выудил из кармана рубашки сигарету, чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и начал быстро и глубоко затягиваться. Я старался не дышать, словно взломщик за портьерами.

— Черт! — сказал он наконец. — Если уж бес в ребро, то хоть уйди подальше от дома или, на крайний случай, найди себе какую-нибудь кралю, не похожую на жену. Так нет. Эта стерва тоже светлая, того же роста, даже глаза у них почти одинаковые. А в остальном — земля и небо. Нет, хорошенькая, ничего не скажешь, но не лучше Мьюриел, а по мне, так вообще дерьмо. Жгу я, значит, в то утро мусор у них во дворе и ни к кому не лезу. А она выходит из черного хода в прозрачном халатике, аж соски видать, и лениво так говорит: «Не желаете ли выпить, Билл? Грех вкалывать в такое утро». А кто выпить откажется? Захожу, значит, на кухню, вьшиваю, потом еще и еще, и вот я уже в спальне, а глаза у нее прямо-таки…

Он замолчал и мазнул по мне тяжелым взглядом.

— Вы вот спросили, удобные ли там кровати, и я завелся. Конечно, вы ничего такого в виду не имели. Но у меня-то воспоминания. Да, кровать, куда я попал, была удобная…

Его последние слова повисли в воздухе. Наступило молчание. Он наклонился, взял с камня фляжку и уставился на нее. В его душе происходила борьба. Виски, как всегда, победило. Он яростно хлебнул прямо из горлышка и крепко закрутил крышку, будто это что-то означало. Потом схватил камешек и швырнул в воду.

— Возвращаюсь назад через плотину, — снова начал он, уже тяжело ворочая языком, — и аж свечусь. Все, мол, сойдет с рук. Ну и дураки же мы бываем! Ничего не сошло. Ни капельки. Мьюриел даже не повысила голоса, но сказала мне такое, что я про себя и знать не знал. Вот тебе и сошло.

— Она вас, значит, бросила? — спросил я, когда он замолчал.

— В тот же вечер. Меня и дома-то не было. В душу лезла такая гнусь, что без бутылки и не перенести. Взял я, значит, свой «форд», рванул на северную сторону озера и нарезался с парой таких же забулдыг до соплей. Правда, все равно не полегчало. Возвращаюсь в четыре утра, а Мьюриел и след простыл. Собралась и уехала. Пусто, только записка на комоде, да кольдкрем на подушке.

Он вытащил из старого обтрепанного бумажника замусоленный клочок бумаги и протянул мне. На линованной странице из тетрадки было написано карандашом: «Прости, Билл, но лучше умереть, чем жить с тобой дальше. Мьюриел».

Я вернул бумажку.

— А как с той, со второй? — спросил я, показав глазами на противоположную сторону.

Билл Чесс поднял плоский камешек и попытался пустить блин по воде, но ничего не получилось.

— А никак, — сказал, он. — Тоже собралась и укатила. Тогда же ночью. Больше я ее не видел. И не хочу. А от Мьюриел за весь месяц ни слова. Даже не знаю, что с ней. Наверно, нашла себе парня. Может, хоть он будет относиться к ней по-человечески.

Он встал, вытащил из кармана ключи и позвенел ими.

— Если хотите посмотреть коттедж, пойдемте. Спасибо, что выслушали мое нытье. И за выпивку спасибо. Держите. — Он подал фляжку с остатками виски и протянул мне.

6

Мы спустились по склону на узкую плотинку, Билл Чесс шел впереди, волоча ногу и придерживаясь за веревку, продернутую сквозь железные стойки. В одном месте через бетон лениво переплескивалась вода.

— Завтра спущу малость мельничным колесом, — бросил он из-за плеча. — Больше оно ни на что не годится. Киношники построили три года назад. Снимали тут фильм. И маленький пирс в том конце — их работа. Все остальное разобрали и увезли, а пирс и мельничное колесо Кингсли уговорил их оставить. Вроде бы создает атмосферу.

По массивным деревянным ступенькам я поднялся за ним к крыльцу коттеджа. Билл Чесс отпер дверь, и мы вошли в тишину. Закупоренная комната дышала жаром. Просачиваясь сквозь жалюзи, солнце отбрасывало на пол узкие полосы. Гостиная была удлиненной формы и приятно обставлена: индейские коврики, обитая мебель с металлическими уголками, ситцевые занавески, простой деревянный пол, множество ламп, а в углу — встроенный бар с круглыми табуретками. Комната была чистая, аккуратная и совсем не производила впечатления брошенной впопыхах.

Мы прошли в спальни. В двух из них стояло по две кровати, в третьей — большая двуспальная, покрытая кремовым покрывалом с вышитым шерстью узором сливового цвета. Билл Чесс сказал, что это спальня хозяев. На лакированном столике в коробках из зеленой эмали и нержавейки лежали всевозможные туалетные принадлежности и разная косметика. На нескольких баночках волнисто поблескивали золотые наклейки компании «Гиллерлейн». Вдоль стены тянулись шкафы с раздвижными дверями. Я заглянул в один. Он был набит женскими платьями, какие обычно носят на курортах. Билл Чесс мрачно наблюдал, как я их перебираю. Закрыв двери, я выдвинул обувной ящик внизу. Там валялось с полдюжины новых туфель. Я задвинул его и выпрямился. Билл Чесс стоял уже совсем рядом, выпятив подбородок и уперев крепкие жилистые руки в бедра.

— С какой это стати вы копаетесь в женских тряпках? — спросил он зло.

— Есть причины, — ответил я. — Уехав отсюда, миссис Кингсли не вернулась домой. Муж ее больше не видел и ничего о ней не знает.

Он опустил руки вдоль тела и сжал кулаки.

— Точно. Легавый, — зарычал он. — Первая догадка всегда верная. А я уж подумал, что ошибся. Надо же так опростоволоситься. Чего только не наболтал. Поплакался в жилетку, придурок чертов.

— Я умею хранить секреты, — сказал я и, обойдя его, направился в кухню.

Там была большая зеленая с белым печка, сосновая раковина с эмалевым верхом, электрический титан, а за перегородкой — веселенькая столовая с кучей окон и дорогой пластиковой мебелью. На полках стояли разноцветные тарелки, чашки и набор металлических подносов. Порядок всюду — безупречный: ни одной грязной чашки или тарелки, ни одной недомытой рюмки или пустой бутылки, ни одной мухи или муравья. Какой бы шальной образ жизни ни вела миссис Кингсли, богемного беспорядка за собой она не оставляла.

Я вышел через гостиную на крыльцо и подождал, пока Билл Чесс запрет дверь. Кончив возиться с замком, он кинул на меня злой взгляд.

— Я не просил вас раскрывать душу, — сказал я, — но и останавливать не хотел. Кингсли не обязательно знать про проделку своей супруги, если, конечно, за всем этим не стоит что-то более серьезное.

— Черт вас дери! — буркнул он с тем же злым видом.

— Ладно, пусть дерет. А не может быть, что ваши с Кингсли жены удрали отсюда вместе?

— Не понял.

— Когда вы поехали топить горе в вине, они, положим, поругались, помирились, поплакали на груди друг у друга, и миссис Кингсли взяла вашу жену с собой. У нее же, наверное, была здесь машина?

Идея эта казалась мне глупой, но он отнесся к ней всерьез.

— Нет. Ни на чьей груди Мьюриел плакать не станет. Не такой человек. А уж если и поплачет, но не в компании с этой шлюхой. Потом, у нее свой «форд». Мой ей водить трудно — из-за ноги там переделано управление.

— Это я так. Ляпнул, не подумав.

— На то и голова, чтобы думать.

— Для человека, который исповедуется перед первым встречным, больно уж вы обидчивы.

Он сделал шаг в мою сторону:

— Может, вам еще чего не по душе?

— Слушайте, приятель, — сказал я, — мне ужасно хочется относиться к вам хорошо. Так помогите хоть малость.

Он тяжело задышал, затем беспомощно развел, руками и уронил их.

— И правда. Только и делаю, что порчу кому-то настроение. — Он вздохнул. — Хотите пройти вокруг. озера?

— Хочу. А ваша нога выдержит?

— Не впервой.

Дружно, как нажравшиеся щенята, мы пошли рядом. Надолго ли этот мир? Дорога, как раз в ширину машины, вилась над водой между больших скал. Посередине пути на скальном фундаменте стоял коттедж поменьше. Третий виднелся у конца озера, на клочке почти ровной земли. Оба были заколочены и казались давно заброшенными.

Через минуту-другую Билл Чесс спросил:

— Это правда, что Кристл сбежала?

— Похоже на то.

— Вы настоящий полицейский или так, частная ищейки?

— Частная.

— Она уехала одна или с кем-то?

— Думаю, что с кем-то.

— Ясное дело. Кингсли мог бы догадаться, что этим дело и кончится. Дружки у нее не переводились.

— Здесь? — Он не ответил. — А некоего Лавери среди них не было?

— Откуда мне знать?

— По поводу этого Лавери никаких секретов нет, — сказал я. — Она дала телеграмму из Эль-Пасо, что отправляется с ним в Мексику.

Я вытащил из кармана телеграмму и протянул ему. Он нацепил очки и остановился, чтобы прочесть ее. Потом отдал мне бланк, спрятал очки и засмотрелся на голубую воду.

— Так что темнить нет смысла, — добавил я. — Никого вы не подведете.

— Один раз он приезжал.

— Он и сам признает, что встречался с ней месяца два назад. Может быть, и здесь. Но уверяет, что больше не видел. Вот мы и не знаем, верить ему или нет. Никаких оснований ни для того, ни для другого.

— Значит, сейчас она не с ним?

— Так он утверждает.

— По-моему, она не из тех, кого волнует такая чепуха, как брак, — сказал он трезво. — Медовый месячишко без регистрации, кажется, больше бы ее устроил.

— А если без «кажется»? Что вы знаете точно? Вы видели, как она уезжала? Или, может быть, что слышали?

— Нет, ничего не знаю. Да и знал бы — не сказал. Может, я и мерзавец, но не до такой степени.

— И на том спасибо, — сказал я.

— Не стоит благодарности. К черту и вас, и всех шпиков на свете.

— Опять полез в бутылку, — вздохнул я.

Мы дошли до конца озера. Я оставил Билла на дороге и спустился к пирсу. Прислонившись там к деревянным перилам, я увидел, что оркестровый павильон — всего лишь декорация: две перегородки, поставленные под прямым углом и перекрытые куском крыши шириной не более двух футов. Билл Чесс тоже спустился вниз и склонился у перил над водой.

— А за выпивку спасибо, — сказал он.

— Не стоит. Рыба тут водится?

— Немного старых форелей. Ужасные шельмы. А молоди нет. Сам я рыбу не ловлю. Извините, что снова завелся.

Я ухмыльнулся, тоже положил локти на перила и уставился в глубокую спокойную воду. Отсюда она казалась зеленой. Внезапно в глубине что-то крутанулось и промелькнуло зеленоватой стрелой.

— Это папаша, — объяснил Билл. — Только гляньте, какой здоровенный. Разъелся, шельма, и ни капли не стыдно.

Внизу под водой виднелось что-то похожее на настил. Зачем он тут, я не понимал и спросил Билла.

— До того, как возвели плотину, здесь стоял старый причал. Потом вода поднялась, и он оказался на глубине в шесть футов.

Недалеко от нас к столбику была привязана потертой веревкой плоскодонка. Она лежала на воде, почти не покачиваясь. Воздух пронизывало солнце, и было тихо, покойно, как никогда не бывает в городах. Я мог бы стоять так часами, просто стоять, забыв о Дерасе Кингсли, о Кристл и ее любовниках.

Вдруг Билл вздрогнул и зарокотал, словно высокогорный гром:

— Смотрите сюда!

Его крепкие пальцы впились мне в руку с такой силой, что я чуть не взвился. Низко свесив голову через перила, он как безумный вглядывался в воду, и лицо его, насколько позволял загар, побледнело. Я тоже уставился вниз.

Под смутно зеленеющими в глубине досками что-то лениво колыхнулось, замерло, снова колыхнулось, исчезло.

Это «что-то» очень напоминало человеческую руку.

Билл Чесс напряженно выпрямил спину, повернулся и захромал по пирсу к берегу. Там он нагнулся над кучей камней, обхватил какой покрупнее и поднял на грудь. Когда он шел назад, до меня донеслось тяжелое дыхание — камень весил около сотни фунтов. Жилы на крепкой загорелой шее вздулись и стали похожи на канаты, зубы были крепко стиснуты, и сквозь них со свистом вырвалось дыхание.

У конца причала Билл остановился и, широко расставив ноги, поднял камень над головой. Потом на секунду замер и опустил глаза, прицеливаясь. Из горла у него вырвался какой-то горестный стон, тело уперлось в подрагивающие перила, и тяжелый камень ухнул в воду.

Нас обоих обдало брызгами. Камень был брошен метко и ударил по краю подводной доски почти точно в том месте, где колыхнулась рука.

Мгновение вода бурлила, затем круги разошлись, успокоились, оставив только кипящие пузырьки в центре. Донесся глухой треск лопнувшего дерева, звук, который, казалось, должен был раздаться значительно раньше. Внезапно на поверхность вынырнул расщепленный конец гнилой доски и, шлепнув по воде, поплыл в сторону.

Глубины снова прояснились. В них шевелилось что-то, явно не похожее на доску. Продолговатое, темное, оно, лениво покручиваясь, медленно и с полным равнодушием поднималось вверх. На поверхность оно всплыло как-то неспешно, тихо, легко. Я увидел кожаную курточку, черную намокшую кофту, брюки. Потом мелькнули туфли, а между ними и манжетами брюк тошнотворно выпирала плоть. Вдруг по воде широко растеклась копна светлых волос, замерла на мгновение, словно хотела произвести впечатление, и снова сплелась в клубок.

Тело перевернулось еще раз, и над водой показалась рука с уродливо распухшими пальцами. Наконец появилось и лицо, вздутая серовато-белая масса — без носа, без глаз, без губ. Кусок теста, кошмар с человечьими волосами.

Вспухшую шею давило массивное ожерелье из больших, грубо выделанных зеленых камней, соединенных поблескивающим металлом.

Билл Чесс вцепился в перила так, что побелели костяшки пальцев.

— Мьюриел! — хрипло выдохнул он. — Господи, это же Мьюриел!

Его голос, казалось, шел издалека, из-за густого тихого леса на горе.

7

За окном дощатой хибары виднелись сложенные на стойке пыльные папки. На стекле вверху двери было выведено облезшими черными буквами: «Начальник полиции. Начальник пожарной охраны. Торговая палата». К нижнему краю стекла лепились эмблемы Красного Креста и фирмы бытового обслуживания.

Я вошел внутрь. В одном углу стояла пузатая печка, в другом, уже за стойкой, — стол. На стене висела большая синька карты округа, рядом с ней — доска с четырьмя крюками, на одном из которых пылилась много раз латанная клетчатая куртка. На стойке рядом с папками лежали обычные в таком месте самописка, старый журнал приводов и замызганная бутылочка чернил. Стена рядом со столом пестрела номерами телефонов, написанными детским почерком с таким нажимом, что цифры навечно врезались в дерево.

В деревянном кресле с приколоченными к двум доскам — как к лыжам — ножками сидел крупный человек. К правой ноге он прислонил плевательницу, куда мог бы спокойно влезть целый пожарный шланг. На макушке у него торчала ковбойская шляпа в пятнах пота, а безволосые руки были удобно сложены на толстом животе чуть повыше пояса потертых брюк. Рубашка, как и брюки, была цвета хаки, только еще более выгоревшая и застегнутая на толстой шее. Галстуков он, видимо, не признавал. Его каштановые волосы чуть отливали сединой, а на висках желтели, как подтаявший снег. Сидел он, перевалившись на левую ягодицу, так как у правой торчала кобура, из которой в крепкую спину врезалась рукоятка пистолета сорок пятого калибра. Один из уголков шерифской звезды на левой стороне груди был погнут.

Еще у него были большие уши и добродушные глаза. Он что-то неспешно жевал и выглядел не опаснее белки, только не таким нервным. Мне он понравился. Я облокотился о стойку и уставился на него. Он тоже уставился на меня, потом кивнул и выплюнул в плевательницу с полстакана табачного сока. В плевательнице мерзко булькнуло.

Я закурил и поглядел вокруг в поисках пепельницы.

— Для этого есть пол, сынок, — добродушно посоветовал он.

— Вы Паттон, начальник полиции?

— Угу. Весь закон и правопорядок в здешних краях — это один я. Только скоро выборы, а у меня тут парочка конкурентов. Ребята хорошие и могут победить. Жаль! Платят-то восемьдесят долларов в месяц, плюс бесплатное жилье, дрова и электричество. Не пустяк в нашем захолустье.

— Ничего этим ребятам не светит. У вас скоро будет хорошая реклама.

— Как это? — равнодушно спросил он и снова выстрелил в плевательницу струей сока.

— На Оленье озерцо ваши полномочия распространяются?

— Участок Кингсли? Само собой. А что там?

— В озерце нашли мертвую женщину.

Сообщение потрясло его до глубины души. Он даже расцепил руки и почесал ухо. Потом уперся в кресло, встал и ловко отодвинул его ногой. Паттон оказался не только крупным, но и крепким. Жирок был лишь видимостью, аурой добродушия.

— Я ее знаю? — скованно спросил он.

— Думаю, знаете. Мьюриел Чесс. Жена Билла.

— Угу. Чессов я знаю, — голос его посуровел.

— Похоже на самоубийство. Она оставила записку, в которой вроде бы говорится про отъезд. Но можно понять и как намерение кончить с собой. Вид у тела страшный — судя по всему, пролежало в воде около месяца.

Он почесал второе ухо:

— «Судя по всему»? Что вы имеете в виду? — Его глаза спокойно, неторопливо изучали мое лицо. Поднимать панику он не спешил.

— Месяц назад они поссорились. Билл уехал на несколько часов к северному берегу. А когда вернулся, жены уже не было. Больше он о ней не слышал.

— Ясно. Кто ты, сынок?

— Зовут Филип Марло. Приехал из Лос-Анджелеса посмотреть участок. Передал Биллу Чессу записку от Кингсли. Когда Билл вел меня вокруг озера, мы спустились на пирс, который построили киношники. Стоим у перил, смотрим на воду и вдруг видим — из-под старого затопленного причала высовывается что-то, похожее на руку. Билл ухнул вниз тяжелый камень, и тело всплыло.

На лице Паттона не дрогнул ни один мускул.

— Послушайте, шериф, нам бы побыстрее туда поехать. Билл один и почти сбрендил.

— Виски у него есть?

— Совсем мало. У меня была с собой фляжка, но мы за разговорами почти все выпили.

Подойдя к столу, Паттон открыл ключом ящик, извлек три-четыре бутылки и по очереди поднес их к свету.

— Почти полная, — похлопал он по одной. — «Маунт Вернон». Это его оживит. Денег на виски для всяких крайних случаев округ мне не отпускает, так что приходится ухватывать то тут, то там. Сам я не пью. И никогда не мог понять, для чего люди себя одурманивают.

Он впихнул бутылку в левый карман брюк, запер ящик и поднял откидную доску в стойке. Когда мы выходили, он сунул за стекло дверей записку. Я ее прочел: «Вернусь через двадцать минут, а может и нет».

— Надо съездить за доком Холлисом, — сказал он. — По дороге назад заберу вас. Это чья машина?

— Моя.

— Тогда трогайте за мной.

Он залез в полицейскую машину с сиреной, двумя прожекторами, двумя мигалками, красной с белым пожарной доской и еще новой сиреной воздушной тревоги. На заднем сиденье валялись три топора, два мотка толстой веревки и огнетушитель, к подножке были прикреплены запасные канистры для бензина и воды, а к задку — запасная шина. Из продранных сидений торчали грязные комки ваты, а облезлый лак верха покрывал толстый слой пыли. В правом нижнем углу ветрового стекла торчал белый лист с печатными буквами: «ИЗБИРАТЕЛИ, ВНИМАНИЕ! ПЕРЕИЗБЕРИТЕ ДЖИМА ПАТТОНА НАЧАЛЬНИКОМ ПОЛИЦИИ. ЕМУ УЖЕ ПОЗДНО УСТРАИВАТЬСЯ НА РАБОТУ». Паттон развернул машину и, поднимая белый шлейф пыли, покатил по улице.

Остановился он у белого каркасного строения напротив автобусной станции, вошел внутрь и вскоре появился с каким-то человеком, забравшимся на заднее сиденье к топорам и веревке. Машина тронула назад, и я пристроился вслед. Некоторое время мы еле тащились по променаду — сквозь брючки, шорты, матроски, пестрые платой ки, острые коленки и ярко-красные губы. За поселком машины вползли на пыльный холм и остановились у какой-то хибары. Паттон тихонько нажал на сирену. Дверь открыл парень в выгоревшем синем комбинезоне.

— Залезай, Энди. Дело.

Парень в комбинезоне угрюмо кивнул и нырнул обратно внутрь. Вышел он уже в мышиного цвета охотничьей шапочке, и Паттон подвинулся, освобождая место за рулем. Парень был лет тридцати, темный, гибкий и казался, как и большинство местных жителей, чуть недомытым и чуть недокормленным.

Пока мы ехали к Оленьему озерцу, я наглотался пыли, хоть выплевывай готовые куличи. У ворот с пятью перекладинами Паттон вышел, открыл нам, и мы подъехали к озеру. Там он спустился к воде и посмотрел в сторону пирса. Голый Билл сидел на настиле, спрятав лицо в ладони. Рядом на мокрых досках что-то лежало.

— Можно подъехать и поближе, — сказал Паттон. Обе машины двинулись к концу озера, и мы все вчетвером спустились к причалу, где лицом к воде сидел Чесс. Доктор остановился и, прижав к губам платок, мучительно раскашлялся, а потом долго его рассматривал. Он был костлявый, с выпученными глазами и печальным землистым лицом.

На досках лицом вниз и с веревкой под мышками лежало тело. С другой стороны валялась одежда Билла. Больную ногу со шрамами на колене он вытянул перед собой, другую согнул и уткнулся в нее подбородком. Когда мы подошли, он не шевельнулся и не поднял глаз.

Паттон вытащил из кармана бутылку «Маунт Вернон», отвинтил крышку и протянул ему.

— Глотни хорошенько, Билл.

В воздухе стояла ужасная, тошнотворная вонь. Ни Билл, ни Паттон, ни доктор, казалось, не замечали ее. Парень по имени Энди вытащил из машины пыльное коричневое одеяло и накинул на труп. Потом молча отошел к сосне, и его стошнило.

Билл глотнул из горлышка, упер бутылку в согнутое колено и, не глядя ни на кого, ни к кому в частности не обращаясь, ровным, мертвым голосом заговорил. Он рассказал о ссоре, о том, что случилось после, но о причине ссоры умолчал. Миссис Кингсли он даже не упомянул. Еще он рассказал, что после моего отъезда нашел веревку, разделся и выволок тело на берег. Потом взвалил его на спину и перенес на причал. Зачем — он не знает. Потом опять полез в воду. Причина нам была уже понятна.

Паттон сунул в рот порцию жевательного табака и со спокойным пустым взглядом стал молча жевать. Затем, крепко стиснув зубы, наклонился, снял с тела одеяло и осторожно, словно опасаясь, что оно развалится, перевернул. Позднее солнце сверкнуло на зеленых камнях ожерелья, врезавшегося в распухшую шею. Камни были грубые, не отшлифованные, похожие на стеатит или имитацию нефрита. Застегивалось ожерелье позолоченной застежкой с крошечными бриллиантами. Паттон распрямил широкую спину и высморкался в коричневый носовой платок.

— Что скажете, док?

— О чем? — ворчливо спросил пучеглазый.

— О причине и времени смерти.

— Вы что, полоумный?

— Значит, сказать нечего?

— Просто оглядев тело? Ну знаете…

Паттон вздохнул.

— Похоже, что утонула, — признал он. — Но точно никогда не скажешь. Были случай, когда человека сначала закалывали или травили ядом, а уж потом бросали в воду, чтобы запутать следствие.

— И много у вас было таких случаев? — язвительно осведомился доктор.

— Нет. Здесь за все время случилось только одно убийство, обычное, без хитростей, — сказал Паттон, искоса поглядывая на Билла. — На северном берегу прикончили старика Мичема. Он жил в хибаре у каньона Шиди, а летом мыл золото в лощине у Белтопа. Наступает поздняя осень, а его все нет и нет, а потом повалил сильный снег, и крышу его хибары перекосило. Мы поехали ее подправить — решили, что, никому не сказавшись, старик куда-то уехал на зиму. Обычное дело у этих старателей. Так вот, никуда он, значит, не уезжал. Лежит себе в своей постели, а в черепе чуть не по рукоятку топорик. Убийцу мы так и не нашли. Кто-то, видно, решил позаимствовать мешочек с золотом — его летнюю добычу.

Паттон задумчиво глянул на Энди. Тот стоял в своей охотничьей шапке и ковырял в зубах.

— Да знаем мы, кто его кокнул, — сказал Энди. — Гай Поуп и кокнул. Только он помер от воспаления легких за девять дней до того, как мы нашли Мичема.

— За одиннадцать дней, — сказал Паттон.

— За девять, — настаивал парень в охотничьей шапке.

— Шесть лет уже прошло. Будь по-твоему, сынок. А с чего ты взял, что убил его Гай Поуп?

— А с того, что в доме у него, кроме золотого песка, обнаружили три унции мелких самородков. А участок Гая давал только песок. Зато Мичему часто попадалась всякая самородная мелочь.

— Такие вот дела, — сказал Паттон и улыбнулся мне рассеянной улыбкой. — Как человек ни осторожничай, он всегда даст какую-нибудь промашку.

— Полицейская трепотня! — с отвращением бросил Билл Чесс. Он натянул брюки и снова сел надеть ботинки и рубашку. Затем поднялся, взял бутылку, как следует хлебнул и осторожно поставил ее на доски.

— Если у вас про меня какие мысли, — сказал он с яростью, вытянув волосатые руки в сторону Паттона, — то давайте наручники и кончайте с этим делом.

Паттон, не обратив на него никакого внимания, подошел к перилам и уставился в воду.

— Странное место для трупа, — сказал он. — Течения тут почти никакого, а если и есть, то к плотине.

Билл Чесс опустил руки.

— Она сама утопилась, даже дураку ясно, — тихо сказал он. — Что-что, а плавать Мьюриел умела. Поднырнула под причал и втянула в легкие воду. Больше никак не объяснишь.

— Да нет, можно и по-другому, Билл, — мягко ответил Паттон. Глаза у него были пустые, как новые тарелки.

Энди вдруг затряс головой. Паттон посмотрел на него с насмешливой ухмылкой:

— Что-то опять не так, сынок?

— За девять дней он умер. Точно говорю. Сосчитал, — сказал Энди угрюмо.

Доктор развел руками, схватился за голову и отошел. Он снова покашлял в платок и стал внимательно изучать результат.

Паттон подмигнул мне и сплюнул через перила:

— Давай-ка не будем отвлекаться, сынок.

— Вы когда-нибудь затаскивали тело на шесть футов под воду? — спросил Энди.

— Нет, не затаскивал. Но с помощью веревки, думаю, можно.

Энди передернул плечами:

— Если веревкой, то на теле останутся следы. А с такой уликой вообще незачем утруждаться.

— Дело во времени, — сказал Паттон. — Мало ли что надо успеть сделать.

Билл Чесс что-то прорычал и поднял бутылку. Глядя на их серьезные загорелые лица, я даже не мог себе представить, что они думают на самом деле.

— Был, кстати, разговор о какой-то там записке, — рассеянно обронил Паттон.

Билл Чесс покопался в бумажнике и выудил сложенный клочок линованной бумаги. Паттон взял его и стал медленно читать.

— А даты нет, — заметил он. Билл мрачно склонил голову:

— Точно. Но уехала она месяц назад, двенадцатого июня.

— Она и раньше вроде бы уезжала.

— Да, — уставился на него Билл. — Я тогда напился и заночевал у одной потаскухи. В прошлый декабрь, как раз перед первым снегом. Мьюриел тогда не было с неделю. Потом явилась как ни в чем не бывало и говорит, что хотела малость развеяться. А жила, мол, у подружки, когда-то вместе работали в Лос-Анджелесе.

— И как эту подружку звали? — спросил Паттон.

— Я не спрашивал. Что Мьюриел ни делала, меня все устраивало.

— Понятно. А в тот раз записку она оставляла?

— Нет.

— Записка-то выглядит малость потертой, — заметил Паттон, складывая ее.

— Таскаю с собой весь месяц, вот и все дела, — окрысился Билл Чесс. — А кто сказал, что она и раньше меня бросала?

— Сейчас уже не вспомнить. Сам знаешь, как бывает в нашей глуши. Люди все замечают. Разве что летом им труднее, когда полно пришлых.

На какое-то время наступило молчание, наконец Паттон рассеянно спросил:

— Значит, уехала двенадцатого июня? Или ты просто решил, что уехала? А кто-нибудь в коттеджах на той стороне был?

Билл Чесс посмотрел на меня, и его лицо снова потемнело:

— Спросите у этого шпика, если он и сам всего не выболтал.

Паттон даже не повернул ко мне голову. Он разглядывал цепь вершин вдали над озером.

— Мистер Марло ничего мне не выбалтывал, — заметил он мягко. — Только сообщил, кого нашли и где нашли. Еще он сообщил, что Мьюриел вроде бы уехала и оставила записку. Ну и что тут плохого?

Снова наступило молчание. Билл Чесс уставился на прикрытый одеялом труп в двух метрах от себя. Он стиснул кулаки, по щеке у него покатилась слеза.

— Была еще миссис Кингсли, но она в тот день тоже уехала. Больше никого. Перрисы и Фаркуарсы в этом году не появлялись.

Паттон молча кивнул. В воздухе чувствовалась какая-то напряженность, словно что-то, о чем не говорили, было всем ясно и не нуждалось в словах.

Билл Чесс яростно заорал:

— Забирайте меня, сукины дети. Само собой, ее утопил я. Кому еще? Она была моей, и я ее любил. Я — подонок, всегда был подонком и останусь подонком, но все равно я любил эту девочку. Вам не понять, и не пытайтесь. Забирайте и все, пропади вы пропадом.

Никто не вымолвил ни слова.

Билл Чесс уставился на свой крепкий загорелый кулак, замахнулся и со всей мочи ударил себя по лицу.

— Гнусный подонок, — обругал он сам себя срывающимся шепотом.

Из носу у него медленно потекла кровь. Она сползла к губе, обогнула рот и повисла на подбородке. Затем лениво капнула на рубаху.

— Вам, конечно, придется поехать с нами, мистер Чесс, чтобы дать показания, — спокойно сказал Паттон. — Сами знаете, так полагается. Никто вас ни в чем не обвиняет, но внизу с вами захотят поговорить.

— Переодеться можно? — мрачно спросил Билл.

— Ясное дело. А ты, Энди, пойди с ним и посмотри, во что можно завернуть труп.

Они ушли тропой вдоль берега. Доктор откашлялся, глянул на воду и вздохнул:

— Хотите повезти тело в моей санитарной машине, Джим?

Паттон помотал головой:

— Нет, док. Округ у нас бедный. Представляю, сколько вы сдерете за свою машину. Есть возможность прокатить эту даму дешевле.

Доктор отошел, бросив со злостью через плечо:

— Если надо оплатить похороны, дайте мне знать.

— Ну вот, полез в бутылку, — вздохнул Паттон.

8

Коричневое здание гостиницы «Индейская голова» высилось на углу против нового танцевального зала. Я остановил машину и прежде, чем отправиться в примыкавший к вестибюлю бар с закусочной, вымыл в туалете руки и лицо, а заодно и вычесал из волос сосновые иголки. Помещение кишело визгливо хохочущими красотками с ярко-красными ногтями и пропахшими вином молодцами в летних курточках. За публикой внимательно присматривал «метр» — плотный парень без пиджака с обкусанной сигарой в зубах. У кассы какой-то тусклый блондин ловил военные новости по маленькому приемнику, в котором было не меньше шума и треска, чем воды в картофельном пюре. У дальнего угла пятеро местных музыкантов в лиловых рубахах под плохо сшитыми белыми фраками, вымученно скалясь в табачный дым, пытались своим треньканьем заглушить пьяный гам. В общем, курортный сезон Пумьей Вершины был в самом разгаре. Я быстро проглотил то, что называлось у них фирменным обедом, залил его сверху коньяком, чтобы не дать вырваться наружу, и вышел на улицу. Было еще светло, но несколько неоновых реклам уже горели; вечер звенел бодрыми автомобильными гудками, детскими воплями, ударами шаров по кеглям, скрипом роликов, веселыми хлопками малокалиберных винтовок в тирах, сумасшедшими завываниями музыкальных автоматов, а поверх всего — лающим ревом катеров, гоняющих без цели по озеру, словно наперегонки со смертью.

В «крайслере» я обнаружил худенькую шатенку с умным лицом и в темных брючках. Она сидела и курила, болтая с хлыщеватым ковбоем, пристроившимся у подножки. Я обошел машину и сел за руль. Ковбой, подтянув джинсы, отошел. Девушка не тронулась с места.

— Меня зовут Берди Кеппел, — бодро начала она. — Днем я работаю в парикмахерской, а вечером в местной газете. Извините, что без спросу забралась в машину.

— Все в порядке. Хотите посидеть или куда-нибудь вас отвезти?

— Давайте отъедем чуть дальше, где нам было бы поспокойнее, мистер Марло. Если вы, конечно, не против разговора.

— Слухи у вас тут разносятся с быстротой молнии, — сказал я и завел мотор.

Миновав почту, я доехал до проулка с бело-голубой стрелкой «Телефон», указывающей в сторону озера, свернул, проехал бревенчатый домик переговорного пункта с крошечным палисадником, потом еще один домик и остановился под огромным дубом, раскинувшим ветви далеко за дорогу.

— Тут сойдет, мисс Кеппел?

— Не мисс, а миссис. Но зовите меня просто Берди. Как все. Да, здесь хорошо. Рада знакомству, мистер Марло. Я так понимаю, вы из нечестивого Голливуда?

Она протянула мне крепенькую загорелую ладошку. Пожатие напоминало клещи — видно, натренировалась, втыкая заколки в пышные кудри клиенток.

— Доктор Холлис рассказал мне о бедняжке Мьюриел Чесс, — сказала она. — Вот я и решила узнать подробности, раз уж вы первым обнаружили тело.

— Первым нашел ее, правда, Билл Чесс. Но я при этом присутствовал. С Джимом Паттоном вы уже говорили?

— Нет еще. Он уехал вниз. К тому же не уверена, что он мне много скажет.

— Ему скоро переизбираться, а вы как-никак журналистка.

— Джим совсем не дипломат, да и меня трудно назвать журналисткой. У нас тут всего лишь жалкая дилетантская газетенка.

— Что же вы хотите узнать?

Я предложил ей сигарету и дал прикурить.

— Давайте все по порядку.

— Я приехал с письмом от Дераса Кингсли, чтобы осмотреть участок. Встретив меня, Билл Чесс разговорился и рассказал, что его бросила жена, заодно показал от нее записку. Со мной была бутылка. Он здорово к ней приложился. Человек явно тосковал от одиночества. Выпивка развязывает язык, но ему и без того не терпелось излить душу. Такие вот дела. До сегодняшнего дня я Билла не знал. Ну а когда мы шли назад озером, то забрели на пирс, и Билл заметил под затопленным настилом руку. Оказалось, что это рука покойной Мьюриел Чесс. Вот и все.

— Док Холлис сказал, что тело долго пролежало в воде и стало неузнаваемым.

— Точно. По всей видимости, лежало там целый месяц, хотя Билл считал, что Мьюриел уехала. По записке можно предположить самоубийство. Оснований для других версий нет.

— И никаких сомнений?

Я искоса бросил на нее взгляд. Темные глаза внимательно смотрели на меня из-под взбитой на лбу каштановой челки. Воздух начал постепенно темнеть. Пока чуть-чуть, еле заметно.

— У полиции в таких случаях всегда есть сомнения.

— А у вас лично?

— Мои мысли никого не волнуют.

— И все же.

— Я познакомился с Биллом Чессом только сегодня. Он показался мне человеком вспыльчивым. Да и по его собственным словам можно судить, что он далеко не ангел. Но жену, видимо, любил крепко. Не возьму в толк, как он мог целый месяц жить у озера, зная, что она разлагается в воде. Выходить утром на солнышко, смотреть на голубую гладь и думать, что она там, под водой, и ты сам ее утопил. Нет, вряд ли.

— Я тоже не могу себе этого вообразить, — тихо сказала Берди Кеппел. — Да и никто у нас не может. И все же такое случалось и случается. Вы занимаетесь недвижимостью, мистер Марло?

— Нет.

— А чем, позвольте спросить?

— Мне бы не хотелось отвечать.

— Это все равно что ответить, — кивнула она. — Кроме того, док Холлис слышал, как вы назвали Паттону свое полное имя, а у нас в редакции есть справочник по Лос-Анджелесу. Но я никому не разболтала.

— Спасибо.

— И не разболтаю, если вы не хотите.

— Что с меня за это причитается?

— Ничего, — сказала она. — Абсолютно ничего. У меня нет журналистских амбиций. Да и газета не даст материала, если он во вред Джиму Паттону. Таких, как Джим, еще поискать! Но все в конце концов само раскроется. Разве нет?

— Не спешите с выводами, — сказал я. — К тому же Билл Чесс меня совершенно не интересует.

— А Мьюриел Чесс?

— С какой стати?

Она осторожно стряхнула сигарету в пепельницу под щитком.

— Как угодно, — сказал она. — Но есть одна вещь, о которой вам, может быть, захочется поразмышлять, если вы про нее еще не слышали. Полтора месяца назад сюда приезжал полицейский из Лос-Анджелеса. Звали его Де Сото. Эдакий громила с хамскими манерами. Нам он не понравился, и мы его отшили. Я сейчас имею в виду нас троих из редакции. Он разыскивал некую Милдред Хэвиленд, и у него была с собой ее фотография. Обычная увеличенная карточка, не такая, как из полицейского досье. Он сказал, что им известно, будто эта Хэвиленд живет где-то в наших краях. Женщина на фото напоминала Мьюриел Чесс. Волосы, правда, какие-то рыжеватые, прическа, другая, да и брови тонкие, выщипанные. Лицо от этого сильно меняется. Но все равно чем-то она была похожа.

Я побарабанил по двери машины, немного помолчал и спросил:

— И что вы ему ответили?

— Ничего. Во-первых, не было уверенности, что это она. Во-вторых, нам не понравилось, как он себя держит. В-третьих, даже если бы это была Мьюриел и он бы нам понравился, мы бы все равно не пустили его по следу. Каждый человек совершает в жизни ошибки. Возьмите хоть меня. Когда-то выскочила за профессора классических языков из Редлендского университета. Потом развелась.

Она хихикнула.

— У вас могла бы получиться статья для газеты, — заметил я.

— Конечно. Но здесь мы прежде всего просто люди.

— А этот Де Сото виделся с Джимом Паттоном?

— Думаю, что виделся. Но Джим ничего не рассказывал.

— Он предъявил вам документы?

Она наморщила лобик и отрицательно покачала головой.

— Нет, вроде бы, нет. Мы поверили ему на слово. Но держался он, и вправду, как нахальный городской фараон.

— Значит, скорей всего, никакой он не полицейский. А Мьюриел о нем кто-нибудь сообщил?

Она долго смотрела в ветровое стекло, мялась, наконец, повернула голову и кивнула:

— Я сама. Хотя, какое мне было дело, не пойму.

— И что она ответила?

— Ничего, только как-то смущенно хохотнула, словно я отмочила сомнительную шутку. Потом она ушла, но мне показалось, в глазах у нее что-то мелькнуло. Ну как? Мьюриел Чесс все еще вас не интересует?

— С какой стати? Раньше я о ней вообще ничего не слышал. Честно. И ни о какой Милдред Хэвиленд тоже не знаю. Отвезти вас назад?

— Нет, спасибо. Я лучше пройдусь. Тут всего два шага. Очень вам за все благодарна. Надеюсь, Биллу не грозят неприятности. Особенно такого сорта.

Она спустила ногу на подножку, выбралась из машины, затем тряхнула кудрями и рассмеялась.

— Говорят, что я очень неплохая парикмахерша. Думаю, что не врут. Но вот брать интервью явно не умею. Спокойной ночи.

Мы попрощались, и она ушла в сгущающиеся сумерки. Я сидел и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за углом на главной улице. Потом выбрался из «крайслера» и пошел к избушке, где была телефонная станция.

9

Дорогу мне преградила ручная олениха с кожаным собачьим ошейником. Я потрепал ее по ворсистой шее и открыл дверь переговорного пункта. За маленьким столиком сидела маленькая девушка в брючках и что-то заносила в журнал. Она объяснила мне, как позвонить в Беверли-Хилс, и наменяла монеток. Телефон находился снаружи, у входа.

— Вам там понравится, — сказала она. — Тихо, никто не мешает.

Я вошел в кабинку и закрыл дверь. За девяносто центов я мог говорить с Дерасом Кингсли пять минут. Он оказался дома, и нас быстро соединили, но слышимость была плохая — много помех из-за горных кряжей.

— Что-нибудь раскопали? — спросил он чуть пьяным, но по-прежнему жестким и начальственным голосом.

— Много чего, — сказал я. — Но все не то, что нас интересует. Вы сейчас один?

— А какое это имеет значение?

— Для меня никакого. Но я знаю, что собираюсь рассказать, а вы нет.

— Можете говорить.

— Я долго беседовал с Биллом Чессом, который маялся от одиночества. Месяц назад его бросила жена. Они тогда разругались, он уехал, чтобы напиться, а когда вернулся, ее уже не было. Она оставила записку, что скорей умрет, чем будет с ним жить.

— По-моему, Билл слишком много пьет, — голос Кингсли звучал совсем издалека.

— В общем, вернувшись, Билл не застал сразу обеих женщин. Куда уехала миссис Кингсли, у него нет ни малейшего представления. Лавери был здесь только в мае. Но он и сам этого не скрывает. Он, конечно, мог подъехать, когда Билл пьянствовал, но это маловероятно, да и гнать вниз пришлось бы сразу две машины. Я было подумал, что миссис Кингсли и Мьюриел уехали вместе, но у Мьюриел оказалась своя машина. К тому же от этой и без того не очень стоящей идеи меня заставили отказаться дальнейшие находки. Дело в том, что никуда Мьюриел не уезжала. Она оказалась в вашем озере, а выудили ее только сегодня. При мне.

— Господи! — искренне ужаснулся Кингсли. — Вы хотите сказать, утопилась?

— Возможно. Записка, которую она оставила, дает основание и для подобных предположений. Но прочесть ее можно и в другом смысле. Тело плавало под настилом затопленного причала. Билл углядел в воде руку, когда мы стояли на пирсе, и труп достал сам. Его уже арестовали. Вообще-то бедняга здорово переживает.

— Господи! — повторил Кингсли. — Еще бы не переживать. А не похоже, что он… — Тут линия заглохла, и в разговор вклинилась телефонистка, потребовавшая опустить еще двадцать пять центов. Я опустил сразу две монеты, и телефон включился.

— Вы не докончили? Похоже на что? — переспросил я. Внезапно голос Кингсли прорезался совсем четко:

— На то, что он сам ее и убил.

— Очень даже. Джиму Паттону, начальнику местной полиции, не нравится, что на записке нет даты. Мьюриел из-за измены уже один раз от него уходила. Паттон подозревает, что Билл просто сохранил старую записку. Как бы там ни было, его увезли на допрос в Сан-Бернардино, а труп отправили на вскрытие.

— А вы лично что думаете? — медленно спросил он.

— Ее нашел сам Билл. Но он ведь мог и не водить меня на пирс. Тело бы тогда и осталось в воде еще бог знает на сколько времени, а то и навсегда. Записка же выглядит старой, потому что Билл таскал ее в бумажнике, часто вынимал и перечитывал. Что касается даты, то Мьюриел могла ее не поставить как на предыдущей записке, так и на этой. На подобных записках довольно часто нет дат. Их авторы, как правило, спешат — им не до мелочей.

— Труп, наверное, не узнать. Что они смогут по нему определить?

— Не представляю, какое у них оборудование. Могут, к примеру, выяснить, действительно ли она утонула, — не все следы насилия исчезают в воде. Скажем, определят, что она погибла от пули или ножа. А если сломана подъязычная кость, то ее, скорей всего, задушили. Главная проблема сейчас — как объяснить причину моего приезда. Ведь скоро мне давать показания на предварительном следствии.

— Паршиво, — рыкнул Кингсли. — Совсем паршиво. А что вы собираетесь делать дальше?

— По дороге домой заеду в гостиницу «Прескот», посмотрю, нет ли чего интересного там. Ваша жена и Мьюриел Чесс ладили?

— Вроде бы. Кристл легко сходится с людьми. Сам я с Мьюриел практически не был знаком.

— А имя Милдред Хэвиленд вам ничего не говорит?

— Как-как?

Я повторил имя.

— Нет, — сказал он. — А что, должно говорить?

— Вы все время отвечаете вопросом на вопрос. Нет, не должно. Тем более что вы практически не знали Мьюриел Чесс. Я позвоню утром.

— Обязательно позвоните, — сказал он и, несколько помявшись, добавил: — Извините, что втянул вас в передрягу. — И снова помявшись, наконец попрощался и повесил трубку.

Телефон тут же звякнул, и телефонистка с междугородной грубовато объявила, что я сунул в телефон на пять центов больше. Я ей сказал, что с удовольствием сунул бы в него кое-что еще. Мой тон ей явно не понравился.

Я вышел из кабины и набрал в легкие свежего воздуха. У загородки тропинку мне опять преградила ручная олениха с кожаным ошейником. Я хотел ее оттолкнуть, но она уперлась. Тогда я перешагнул через загородку, вернулся к «крайслеру» и поехал в поселок.

В штаб-квартире Паттона горела висячая лампа, но ни души не было. За стеклом двери все еще висела записка: «Вернусь через двадцать минут…». Я проехал мимо лодочной пристани к кромке уже пустынного пляжа. Несколько моторок и катеров так же дурашливо носились по шелковой глади. На той стороне озера в крошечных домиках у пологих склонов замерцали огоньки, а низко над цепью вершин засветила с северо-востока яркая звезда. На острой верхушке стофутовой сосны я заметил зарянку, которая дожидалась ночи, чтобы пропеть свою прощальную песню.

Через некоторое время, когда стало совсем темно, она исполнила желанную арию и скрылась в бездонной глубине неба. Выбросив окурок в неподвижную воду, я забрался в машину поехал в сторону Оленьего озерца.

10

На воротах во владения Кингсли висел замок. Я загнал «крайслер» между двух сосен, перелез через забор и крадучись шел краем дороги, пока передо мной не заблестело озерцо. Огонь в доме Чесса не горел. На той стороне смутно чернели на фоне светлых гранитных скал три коттеджа. Переливаясь через плотину, вода серебристо поблескивала и почти бесшумно падала по сливу к ручью. Я прислушался — вроде бы все было спокойно.

Входная дверь в дом оказалась запертой. Я прокрался к черному ходу и тоже обнаружил там увесистый замок. Пришлось идти вдоль стен, ощупывая сетки на окнах. Глухо! Правда, одно окошко, расположенное чуть повыше других, маленькое, двустворчатое, в середине северной стены, осталось без сетки. Я замер и снова прислушался. Ветра не было, и деревья стояли тихо, как их собственные тени.

Я просунул между створок лезвие ножа. Черта с два — шпингалет даже не шевельнулся. Прислонившись к стене, я немного поразмышлял, потом поднял здоровенный камень и врезал по створкам. Шпингалет с треском выскочил из сухого дерева, и окно в темноте резко распахнулось. Я подтянулся к подоконнику, перекинул через него затекшую ногу и, наконец, залез в комнату. Покряхтывая от усилий в разреженном горном воздухе, я повернулся и снова прислушался.

Яркий луч фонаря ударил меня по глазам.

Очень спокойный голос произнес:

— Замри на месте, сынок, отдохни. Ты явно притомился.

Луч пригвоздил меня к стене, как муху. Щелкнул выключатель, и засветилась настольная лампа. В старом коричневом кресле с подушками сидел у стола Джим Паттон. На его толстое колено свисало со столешницы коричневое кашне с бахромой. Одет он был, как прежде, не считая кожаной куртки, приобретенной, видимо, лет пятьдесят назад, во времена президента Кливленда. В руках он держал фонарь. Глаза были пустые. Челюсти мерно двигались.

— Что у тебя на уме, сынок? Ну вломился. А зачем?

Я подвинул к себе стул, оседлал его и, положив руки на спинку, огляделся.

— Хотел проверить одну идею, — сказал я. — Она мне представлялась интересной, но теперь ее, пожалуй, придется забыть.

Дом был просторнее, чем казался снаружи. Мы с Паттоном сидели в гостиной, скудно обставленной скромной мебелью. На полу из некрашеных досок лежал лоскутный коврик, у дальней стены стоял круглый стол с двумя креслами, и через открытую дверь виднелся угол большой черной печки.

Паттон кивнул, спокойно рассматривая меня:

— Я услышал машину. А куда ей еще ехать, как не сюда? Но ходишь ты тихо. Я почти ничего не уловил. Ты меня заинтересовал, сынок.

Я молчал.

— Ничего, что я называю тебя «сынком»? — спросил он. — Может, малость бесцеремонно, но такая уж у меня привычка. Никак не могу отвыкнуть. Все, у кого нет седой бороды и подагры, для меня «сынки».

Я сказал, что пусть называет как угодно. Мне это все равно.

Он ухмыльнулся:

— В телефонной книге Лос-Анджелеса куча детективов, но только одного зовут Марло.

— А с чего это вы заинтересовались?

— Обычное гнусное любопытство. Да еще Билл Чесс упомянул, что ты, вроде бы, сыщик. Мог бы сказать и сам.

— Со временем сказал бы. Извините, что доставил беспокойство.

— Никакого беспокойства, сынок. По пустякам я не беспокоюсь. Документы при тебе?

Я достал бумаги и показал ему.

— Что ж, все в полном порядке, — сказал он удовлетворенно. — А по твоему лицу много не прочтешь. Хотел, видно, тут кой-чего поискать?

— Точно.

— Я уже сам порылся. Сразу сюда и приехал. Только забежал на минутку к себе. Мне, видимо, нельзя разрешать тебе обыск. — Он почесал ухо. — Хотя черт его знает! Можешь сказать, кто тебя нанял?

— Дерас Кингсли. Просил разыскать жену, которая сбежала месяц назад — и именнно отсюда. Вот и я начал отсюда. Предполагалось, что сбежала она с мужчиной. Но мужчина это отрицает. Я и подумал, что найду здесь в горах какую-нибудь зацепку.

— Нашел?

— Нет. Ее путь прослеживается до Сан-Бернардино и до Эль-Пасо. Затем след теряется. Но я только начал.

Паттон встал и открыл дверь. В комнату ворвался густой сосновый дух. Сплюнув за дверь, он снова сел, снял ковбойскую шляпу и взъерошил коричневую с проседью шевелюру. Без шляпы у его головы был какой-то непристойно-голый вид, как у всех голов, с которых редко снимают шляпы.

— Билл Чесс тебя не интересует?

— Ни чуточки.

— Частные сыщики много занимаются разводами. По-моему, гнусная работенка.

Я решил пропустить эти слова мимо ушей.

— Для Кингсли было бы проще пойти в полицию, — сказал он.

— Не думаю. Он слишком хорошо знает свою жену.

— Однако все это не объясняет, с чего тебе приспичило обыскивать дом Билла, — рассудительно заключил он.

— Люблю всюду совать свой нос.

— Мог бы сочинить что получше.

— Тогда, скажем, Билл меня действительно интересует. Но только потому, что влип в беду. Он хоть и не святой, но все же его жаль. Если он убил жену, здесь должны быть какие-то улики. Если не убивал — тоже.

Паттон склонил голову набок, словно осторожная птица:

— К примеру, какие?

— Одежда, украшения, туалетные принадлежности — все, что женщина обычно забирает, когда уезжает навсегда.

Он неторопливо откинулся в кресле:

— Но она ведь никуда не уехала.

— Значит, вещи здесь. Но если так, Билл бы это заметил и понял, что дело не чисто.

— Черт! Не нравится мне все это.

— Но если ее убил он сам, — продолжал я, — он бы избавился от вещей.

— И каким образом?

От желтого света лампы одна сторона его лица казалась бронзовой.

— Я знаю, что у нее был свой «форд». Остальное-то можно сжечь, а что не горит — закопать в лесу. Топить вещи в озере было бы опасно. Но «форд» не сожжешь и не закопаешь. Он умел им управлять?

Паттон сделал удивленные глаза:

— Само собой. Правая нога у него не гнется в колене, поэтому выжимать ножной тормоз ему трудно. Но он бы управился ручным. Разница между машинами небольшая. Просто у Билла тормозная педаль расположена слева, рядом со сцеплением, чтобы легче было выжимать их одной ногой.

Я стряхнул пепел в голубой горшочек, где, судя по золотистой наклейке, когда-то хранился апельсиновый мед.

— Избавиться от машины трудно, — сказал я. — Куда ее ни погони, придется возвращаться назад, да к тому же так, чтобы тебя не заметили. Брось он ее на улице, скажем в Сан-Бернардино, ее бы нашли и опознали. Радости мало. Надежнее было бы загнать ее скупщику краденого, но таких людей он вряд ли знает. Так что, вероятнее всего, спрятал ее в лесу, при этом — недалеко, чтобы дохромать назад до дому.

— Что ж, логично. А еще говоришь, что не заинтересован, — сухо бросил Паттон. — Ладно, пускай машина спрятана в лесу. Что дальше?

— Дальше надо подумать, что будет, если ее найдут. Чащобы тут глухие, но лесники и лесорубы время от времени все же появляются. Но если машину обнаружат, а в ней и вещички Мьюриел, то появляются новые версии, не бог весть какие, но все же вполне приемлемые. Первая — ее мог убить кто-то другой, но подстроить все так, чтобы подозрение пало на Билла. Вторая — Мьюриел действительно кончила самоубийством, но при этом тоже с мыслью подложить мужу свинью. Самоубийство из мести.

Спокойно и сосредоточенно Паттон поразмышлял над моими выкладками. Потом подошел к двери, еще раз сплюнул и снова сел, взъерошив волосы. Глаза его светились скепсисом.

— Первое не исключено, — признал он. — Но только теоретически. Никакого «другого» на примете у меня нет. И записка сюда не очень вписывается.

Я покачал головой:

— А если Билл сохранил записку с предыдущего раза? Если Мьюриел действительно не писала ничего во второй раз? Он считает, что она уехала. Проходит месяц, от нее — ни слова. Он нервничает и пока прячет записку, надеясь, что она его выручит, если с Мьюриел действительно что-то произошло. Такие мысли явно могли крутиться у него в голове.

Теперь покачал головой Паттон. Мои слова его не убедили, как не убедили и меня самого.

— А вторая из этих ваших версий, — сказал он медленно, — явно бредовая. Убить себя так, чтобы обвинили кого-то другого — нет, это не вяжется с моими незамысловатыми понятиями о человеческой природе.

— Они действительно незамысловаты, — сказал я. — Даже слишком. Такие фокусы проделывались, и, кстати, почти всегда женщинами.

— Не знаю. Мне пятьдесят семь, я повидал на своем веку всякого, но, по-моему, эта идея не стоит выеденного яйца. Скорее всего, Мьюриел действительно собиралась уехать и написала записку, но он застал ее перед отъездом, взбеленился и прикончил. А уж потом стал обтяпывать все то, о чем мы говорили.

— Я Мьюриел ни разу не видел, — сказал я. — Поэтому и не знаю, на что она была способна. Билл рассказывал, что познакомился с ней около года назад в Риверсайде. Мало ли какую жизнь она вела в прошлом. Кстати, что она из себя представляла?

— Хорошенькая блондиночка, особенно когда принарядится. Билла вроде бы только терпела. Спокойная, скрытная. Билл говорит, что характер у нее был тот еще, но я не замечал. А вот его характерец знаю прекрасно.

— А что вы скажете про фотографию некоей Милдред Хэвиленд? Похожа?

Он перестал жевать, а его губы крепко сжались. Потом они потихоньку задвигались снова.

— Ну и дела, — сказал он. — Прежде, чем ложиться, сегодня обязательно гляну под кровать. Вдруг вы уже там? Кто вам рассказал?

— Славная девушка по имени Берди Кеппел. В свободное время она занимается журналистикой и брала у меня интервью. Ну и упомянула про фото, которое показывал полицейский из Лос-Анджелеса.

Паттон ударил ладонью по толстому колену и сгорбился.

— Тут я совершил ошибку, — трезво заметил он. — Опростоволосился. Прежде чем показать фото мне, этот костолом успел показать его всей округе. Ну я и разозлился. Женщина на фото вроде бы была похожа на Мьюриел, но голову на отсечение я бы не дал. Я спросил его, по какому поводу ее ищут. Он ответил, что это служебная тайна. Я говорю, что сам как-никак полицейский, хоть и работаю в этой дыре. Он говорит, ему поручили найти эту женщину, а больше он ничего не знает. Он, конечно, зря меня отбрил. Но и я хорош — сказал, что никого похожего не знаю.

Этот огромный, уравновешенный полицейский рассеянно улыбнулся в потолок, потом опустил глаза и спокойно уставился на меня.

— Надеюсь, это останется между нами, мистер Марло. А в своих догадках ты… вы оказались правы. Вам приходилось бывать на Енотовом озере?

— Даже не слышал о таком.

— С милю отсюда. — Он ткнул большим пальцем за спину. — К западу. Дорога узкая, только что не корябаешь стволы. И очень крутая — почти сорок пять градусов. А места красивые. Народ туда ездит на пикники, правда, не часто. Жалеют шины. Там, вообще-то, несколько мелких озер. Сплошь заросли камышом, а в тенистых местах даже летом лежит снег. Рядом несколько срубов, которые потихоньку разваливаются — разваливаются с тех пор, как я себя помню. И еще там стоит большой каркасный дом, тоже полуразрушенный. Когда-то Монтклерский университет устраивал в нем летние лагеря. Но лет десять уже прошло. Дом расположен не у берега, а на отшибе, в чаще. Сзади душевая с ржавым котлом и дровяной сарай с раздвижной дверью на роликах. Строили под гараж, но стали хранить дрова, а уезжая, запирали на замок. У нас тут мало чего воруют, но дрова — запросто. Правда, замок срывать никто не станет. Догадываетесь, что я нашел в сарае?

— Я считал, что вы поехали в Сан-Бернардино.

— Раздумал. Было бы не по-божески везти Билла в одной машине с телом жены. Так что тело я отправил на «скорой помощи» доктора, а Билла повез Энди. Я решил, что прежде, чем передать дело окружной полиции и следствию, стоит подыскать по округе.

— В сарае была машина Мьюриел?

— Угу. И в ней два незапертых чемодана с вещами, женскими вещами. Набиты явно в спешке. А главное, сынок, об этом сарае могут знать только свои, местные.

Я кивнул. Он сунул руку в косой карман сбоку куртки, вытащил комочек папиросной бумаги, развернул и протянул мне на раскрытой ладони.

— Взгляни.

Я подошел. В бумаге лежала тонкая золотая цепочка с застежкой почти такой же ширины, как звенья. Цепочка была перерезана, замок — не тронут. По длине — около семи дюймов. На ней и на бумаге виднелась какая-то белая пыль.

— Ну и где, думаешь, я ее нашел?

Я взял цепочку и приложил отрезанные концы друг к другу. Они не сходились. Ничего не сказав про это, я послюнявил палец, мокнул в пыль и лизнул.

— В коробке или банке с сахарной пудрой. Это ножной браслет. Некоторые женщины его никогда не снимают, как и обручальное кольцо. А у того, кто его срезал, не было ключика от застежки.

— Что скажешь?

— А что тут скажешь? Для Билла не имело смысла срезать его, раз зеленое ожерелье оставалось на шее. Положим, Мьюриел потеряла ключик сама, но зачем ей было прятать браслет в таком месте? При тщательном обыске его бы все равно нашли. Правда, обыск бы сделали только после того, как обнаружили тело. Билл, кстати, бросил бы цепочку в озеро. Но если Мьюриел хотела ее спрятать от самого Билла, тогда место подходящее.

— Как это? — На этот раз Паттон удивился.

— Типично женский тайник. Сахарной пудрой посыпают сладкие пироги, и мужчина в ней копаться не станет. Так что вас с этой находкой можно поздравить.

— Черт! — улыбнулся он чуть сконфуженно. — Просто я нечаянно опрокинул коробку, и часть пудры рассыпалась. Иначе бы сроду не нашел.

Он завернул бумажку, сунул назад в карман и решительно поднялся.

— Вы остаетесь у нас или поедете в город?

— Поеду в город. Если, конечно, я не нужен на дознании.

— Это решать коронеру. А теперь закройте окно, через которое вломились, а я выключу лампу и замкну дверь.

Я выполнил приказ, и Паттон, включив сначала фонарь, погасил лампу. Когда мы вышли на воздух, он подергал дверь, проверяя, защелкнулся ли замок, потом задвинул сетку.

— Мне кажется, Билл не хотел ее убивать, — сказал он, грустно глядя на освещенное луной озеро. — Видимо, придушил без умысла. Ручищи у него здоровенные. А уж придушив, стал думать — насколько хватало мозгов, — как выкрутиться. Мне его искренне жаль, но факты подтверждают именно эту версию. Все, что просто и естественно, чаще всего и оказывается правдой.

— По-моему, он бы сбежал, — сказал я. — Не представляю, как можно такое выдержать.

Паттон сплюнул в бархатную тень от куста толокнянки.

— Билл получает государственную пенсию, — сказал он медленно. — Пришлось бы сбежать и от нее. Когда прижмет, большинство людей много чего могут выдержать. И выдерживают. Ну ладно, прощайте. Я пойду к пирсу, постою там под луной и помучаюсь. Такая ночь, а тут думай про убийства.

Паттон неторопливо ступил в тень, и сам тут же стал тенью. Когда он совсем исчез из виду, я вернулся к воротам и перелез через забор. Сев в машину, я поехал вниз, приискивая место, где можно спрятаться.

11

Ярдах в трехстах за воротами от дороги отходила усыпанная прошлогодними листьями колея и, повернув вокруг огромного гранитного валуна, исчезала в лесу. Я объехал по ней валун, взобрался по осыпи футов на пятьдесят-шестьдесят вверх и развернул машину вокруг дерева. Потом погасил свет, выключил мотор и стал ждать.

Прошло полчаса. Без сигарет время тянулось медленно. В конце концов вдали затарахтел мотор, шум стал нарастать, и мимо меня внизу проползли белые лучи фар. Шум постепенно затих, но над дорогой еще долго чувствовался слабый запах сухой пыли.

Я вылез из машины, вернулся к воротам, а оттуда — к дому Билла. Окно на этот раз распахнулось от одного толчка. Я взобрался на него, опустил ноги на пол и зажег фонарь. Высветив им настольную лампу, я включил ее и прислушался. Все было тихо. Я двинулся на кухню и щелкнул выключателем висящего над раковиной светильника.

В дровяном ящике у печки аккуратно лежали колотые дрова. Никаких сальных тарелок в раковине, никаких грязных кастрюль на печи. Билл Чесс, даром что один, следил за порядком в доме как надо. Дверь из кухни вела в спальню, а там, еще за одной узенькой дверкой, была крошечная ванная, пристроенная, судя по свежей фанере, совсем недавно. Ванная не дала мне ничего интересного.

В спальне стояла большая кровать, туалетный столик с круглым зеркалом, комод, два стула и жестяная корзинка для мусора. С обеих сторон кровати на полу были тряпичные коврики. К стене Билл Чесс приколол несколько карт военных действий из географического журнала. На столике валялись идиотские, красные с белым ленты.

Я покопался в ящиках. Нашел коробку из кожзаменителя с кучей безвкусной бижутерии, всякую женскую ерунду и косметику. Мне показалось, что косметики слишком много, но поди знай. Там же лежало женское и мужское белье — не особенно густо. Среди вещей Билла в глаза бросалась яркая клетчатая рубашка с крахмальным воротничком. А вот под листом голубой папиросной бумаги в углу одного из ящиков я увидел то, что мне совсем не понравилось — новую шелковую комбинацию персикового цвета с кружевами. Шелковую комбинацию в такие времена женщина в здравом уме навряд ли бы забыла.

Дела Чссса были хуже некуда. Хотел бы знать, что подумал о комбинации Паттон.

Я вернулся на кухню и начал разглядывать открытые полки на стене у раковины, где пылилось множество банок и коробок с продуктами. Сахарная пудра была в квадратной коричневой картонке с оборванным углом, а вокруг белели остатки того, что рассыпал Паттон. Около пудры стояли банки с солью, питьевой содой, бурой, крахмалом, сахарным песком и тому подобным. Что-то могло лежать в любой из них.

Что-то, что было срезано с ножной цепочки, концы которой не сходились.

Я закрыл глаза, ткнул пальцем наугад и попал в соду. Взяв из ящика с дровами газету и расстелив ее, я вытряхнул всю банку на бумагу и покрутил в куче ложкой. Такого непристойного количества соды я в жизни еще не видел, но никаких интересных примесей в ней не обнаружилось. Собрав соду, я проделал ту же операцию с бурóй. Опять ничего, одна бура. В третий раз, решил я, должно повезти, и взялся за крахмал. Поднялась мелкая пыль, но и там ничего не оказалось.

Внезапно до меня донеслись отдаленные шаги. Я застыл на месте. Потянулся к выключателю, погасил свет, затем прокрался в гостиную и погасил настольную лампу. Поздновато, конечно. Шаги раздались снова, глухие, осторожные. По спине у меня забегали мурашки.

Я ждал в темноте с фонарем в левой руке. Две минуты тянулись чудовищно долго. Я почти не дышал. Это был явно не Паттон. Тот сразу бы открыл дверь и выгнал меня отсюда. Тихие, осторожные шаги, казалось, двигались то в одну, то в другую сторону. Пара шагов — и тишина, еще шаг — опять тишина. Я подкрался к входной двери, неслышно повернул ручку замка, и, распахнув дверь, включил фонарь.

Сверкнула пара золотистых глаз, что-то скакануло, и раздался быстрый стук копыт среди деревьев. Любопытный олень.

Я закрыл дверь и, освещая путь фонарем, вернулся на кухню. Круглый луч уперся в коробку с сахарной пудрой.

Включив снова верхний свет, я сиял ее и вытряхнул на газету.

Паттон, ясное дело, в ней не копался. Случайно найдя браслет, он решил, что больше там ничего нет. Ему и в голову не пришло искать дальше.

Однако в кучке тонкой белой пыли хранился еще один комок папиросной бумаги. Я отряхнул его и развернул. В нем было крошечное, не больше ногтя, золотое сердечко.

Переложив ложкой пудру назад, я поставил коробку на место, а газету сунул в печь. Потом вернулся в гостиную и включил настольную лампу. В ее ярком свете на обратной стороне сердечка даже без лупы можно было прочесть мелкую гравировку прописными буквами:

«Милдред от Эла. 28 июня 1938. С любовью».

Милдред от Эла. Милдред Хэвиленд от какого-то Эла. Милдред Хэвиленд — это Мьюриел Чесс. А Мьюриел Чесс погибла через две недели после того, как ее искал полицейский по имени Де Сото.

Я стоял с сердечком в руке и размышлял, имеет ли оно отношение к моим делам. Никаких идей в голову не приходило.

Я снова завернул находку, вышел из дома и поехал в поселок.

Паттон сидел в своей конторе и разговаривал по телефону. Дверь была заперта. Пришлось подождать, пока он кончит. Через некоторое время он положил трубку и открыл мне.

Я вошел, положил бумажный сверточек на стойку и развернул его.

— Зря вы внимательно не проверили сахарную пудру, — сказал я.

Паттон глянул на сердечко, на меня, прошел за стойку и вытащил из стола дешевую лупу. Изучив оборотную сторону сердечка, он отложил лупу в сторону и нахмурился.

— Мне бы сообразить, что раз уж вы решили обыскать дом, то обыщете, — заворчал он. — А с тобой еще намучаюсь, да, сынок?

— Вы просто не заметили, что концы цепочки не сходятся, — сказал я.

Паттон печально посмотрел на меня:

— Мне бы твои глаза, сынок.

Заскорузлым толстым пальцем он молча повозил сердечко по стойке.

— Вы, видно, думали, — сказал я, — что браслет мог дать Биллу повод для ревности. Я тоже так думал. Но теперь готов спорить, правда, лишь в долг, что он про него ничего не знал, да и имя Милдред Хэвиленд никогда не слышал.

— Придется принести этому Де Сото извинения, — выдавил из себя Паттон.

— Если вы его когда-нибудь увидите.

Он снова посмотрел на меня пустыми глазами:

— Обожди, сынок. Насколько я понимаю, у тебя появилась совсем новая версия.

— Точно. Никого Билл не убивал.

— Нет?

— Нет. Мьюриел убил кто-то из прошлого. Кто-то, кто потерял ее след, потом нашел, выяснил, что она замужем за другим, и затаил злобу. Кто-то, кто знает эту местность и сообразил, где лучше спрятать машину с одеждой. Кстати, местность эту знают сотни людей, даже если они не живут здесь. И этот «кто-то» умеет скрывать ненависть. Он уговорил Мьюриел уехать с ним, а когда все было собрано и записка написана, задушил, утопил в озере и уехал. Ну как версия?

— Что ж, — заметил он рассудительно, — хотя все это малость осложняет дело, но ничего невероятного тут нет. Вполне правдоподобно.

— Когда эта версия вам надоест, дайте мне знать. Придумаю что-нибудь еще.

— За тобой не заржавеет, сынок, это уж точно! — сказал он и в первый раз за время нашего знакомства расхохотался.

Я попрощался и вышел, оставив его ворочать мозгами — ворочать с упорством, с каким переселенец выкорчевывает на своем участке пни.

12

Около одиннадцати я спустился с гор и поставил машину на диагонально расчерченной стоянке у гостиницы «Прескот» в Сан-Бернардино. Я вынул из багажника сумку, но не успел сделать и трех шагов, как ее подхватил коридорный в штанах с лампасами и светлой рубашке с бабочкой.

Дежурный администратор выделялся белым полотняным костюмом, похожей на яйцо головой и полным равнодушием ко всему на свете. Протянув мне самописку, он зевнул и уставился вдаль, словно решил вспомнить детство.

В большом лифте мы поднялись с коридорным на второй этаж и, поворот за поворотом, долго тащились куда-то в глубь здания. С каждым шагом становилось душнее. Наконец он открыл дверь в игрушечного размера комнатку с одним окном, выходящим на вентиляционную шахту. Решетка кондиционера в углу потолка казалась не больше дамского носового платка, а привязанная к ней ленточка шевелилась как-то совсем вяло, скорее, для виду.

Немолодой коридорный был высок, очень худ и холоден, как заливная рыба. Он поставил мою сумку на стул, бросил взгляд на решетку и, двигая челюстями, вперился в меня водянистыми глазами.

— Мне надо было требовать номер подороже, — сказал я. — Этот узковат в бедрах.

— Повезло, что нашелся хоть такой. Город от публики трещит по швам.

— Тогда принесите-ка нам имбирного пива, лед и стаканы.

— Нам?

— Если вы, конечно, не трезвенник.

— Ночью, пожалуй, рискнуть можно.

Он ушел. Я снял пиджак, галстук, рубашку, майку и попытался устроить хоть какой-то сквозняк. Воздух из раскрытой двери попахивал раскаленным железом. Боком мне еле удалось втиснуться в ванную комнату — такого она была размера — побрызгать на себя тепловатой водой. Поэтому, когда долговязый дистрофик вполз в номер с подносом, дышалось чуть легче. Он закрыл дверь, и я вынул бутылку виски. Смешав напитки в двух бокалах, мы, неискренне улыбнувшись друг другу, глотнули. По спине у меня тут же прокатилась струйка пота — от самой шеи и до самых носков, но почувствовал я себя лучше. Сев на кровать, я спросил:

— Сколько вы можете тут пробыть?

— А что надо делать?

— Вспоминать.

— У меня это плохо выходит.

— Я люблю тратить деньги на всякие глупости. — От заднего кармана брюк я отлепил бумажник и разложил по кровати утомленные на вид долларовые купюры.

— Вы, извините, не из полиции? — спросил он.

— Что за глупость! Где это вы видели, чтобы полицейский раскладывал пасьянс из своих собственных денег? Лучше называйте меня сыщиком.

— Тогда попробуем повспоминать, — сказал он. — От спиртного голова всегда работает лучше.

Я протянул ему купюру:

— А от этого? Кстати, можно вас называть каланчой из Хьюстона?

— Я из Амарилло. Хотя все это мелочи. А как вам мой техасский акцент? Меня самого от него тошнит, но публика клюет.

— Прекрасный акцент, — сказал я. — Но денег за это не ждите.

Он улыбнулся и засунул аккуратно сложенный доллар в кармашек для часов.

— Что вы делали двенадцатого июня? В конце дня и вечером. Это была пятница.

Он задумался, потягивая из бокала и легонько потряхивая в нем лед.

— Работал, в смену от шести до двенадцати.

— До ночного поезда в Эль-Пасо здесь, видимо, коротала время стройная, хорошенькая блондинка. Я думаю, она уехала именно ночным, поскольку утром уже была в Эль-Пасо. Прибыла она сюда на «паккарде», зарегистрированном на имя Кристл Грейс Кингсли, Беверли-Хилс, улица Карсон-драйв, дом 965. Администратору она могла, правда, сообщить другое имя или вообще не оформляться. Машина до сих пор стоит у вас в гараже. Мне надо поговорить с ребятами, которые ее принимали и провожали. Знаете их? Это будет стоить доллар.

Я выбрал из своей выставки еще одну купюру, и она с мышиным шорохом скользнула в его кармашек.

— Сделаем, — сказал он хладнокровно и, поставив бокал, вышел. Я прикончил свой и налил еще. Потом. отправился в ванную и опять побрызгал на себя водой. Когда я протискивался назад в комнату, зазвонил настенный телефон:

— Того, кто встречал, звали Санни, — сообщил голос с техасским акцентом. — Неделю назад его призвали в армию. А провожал ее Лас. Он здесь.

— Отлично. Присылайте ко мне.

Я уже допивал второй бокал и подумывай о третьем, когда в дверь поступали, и на пороге возник маленький зеленоглазый крысеныш с девичьим ртом. Пританцовывая, он вошел в комнату и чуть презрительно уставился на меня.

— Выпьете?

— А как же, — сказал он ледяным тоном и, налив себе чуть не полный бокал, добавил туда каплю пива и проглотил одним махом. Потом вставил в узкие губки сигарету, чиркнул спичкой чуть ли не прямо в кармане и выпустил облако дыма. Продолжая смотреть на меня, он уголком глаза заметил на кровати деньги. Вместо номера на кармане его рубашки были вышиты слова: «Старший коридорный».

— Вы Лас? — спросил я.

— Нет. — Он помолчал. — Нам тут детективы ни к чему. Своих не держим и чужих не жалуем.

— Спасибо, — сказал я. — Свободны.

— Как это? — Ротик у него неприятно скривился.

— До свидания.

— Сами ведь хотели меня видеть, — ухмыльнулся он.

— Вы старший коридорный?

— Точно.

— Я просто хотел угостить вас виски. И подарить доллар. Держите. — Я протянул бумажку. — Спасибо, что пришли.

Безо всякой благодарности он убрал доллар в карман и остался стоять, пуская дым носом и не отводя от меня настороженно-злобных глазок.

— В этом заведении мое слово — закон, — сказал он.

— Для кого — закон, для кого и нет. Выпивку и доллар вы получили? Получили! А теперь отваливайте.

Он повернулся и, нервно дернув плечом, бесшумно выскользнул из номера.

Через четыре минуты снова раздался стук, очень тихий, и ухмыляясь вошел долговязый техасец. Я сел на кровать.

— Значит, Лас вам не понравился? — спросил он.

— Нет. А сам-то он доволен?

— Думаю, доволен. Вы же знаете этих «старших». От своей доли никогда не откажутся. Так что, мистер Марло, зовите Ласом меня.

— Вы сами оформляли блондинку?

— Нет, я вас дурачил. Она и не регистрировалась. Но «паккард» я помню. Она дала доллар, чтобы я отогнал машину в гараж и присмотрел до поезда за вещами. Она тут обедала. Доллар в нашем городке не забывается. А потом еще пошли разговоры, что машину долго не забирают.

— Как она выглядела?

— Одета была в черно-белое, больше белое, на голове — панама, тоже с черно-белой лентой. Как вы и сказали — хорошенькая блондинка. На станцию поехала на такси. Я еще поднес ей сумки. На них были инициалы, но какие — не помню.

— И хорошо, что не помните, — сказал я. — А то я бы в вас засомневался. Налейте себе еще. Сколько лет вы бы ей дали?

Он сполоснул стакан и смешал себе нормальную, интеллигентную выпивку:

— В наши дни возраст женщины точно не определить. Что-нибудь около тридцати — чуть больше, чуть меньше.

Я вытащил из пиджака фото Кристл Кингсли и Лавери на пляже и протянул ему.

Он стал внимательно изучать карточку, отстранил от глаз, снова поднес ближе.

— Давать показания под присягой вам не придется, — успокоил его я.

— Я и не стану. — Он мотнул головой. — Эти маленькие блондинки все на один манер. Стоит переменить платье, освещение и косметику, как они становятся или очень похожими или очень непохожими.

Он разглядывал фото и мялся.

— Что-то тревожит? — спросил я.

— Я думаю про парня на карточке. Вас это интересует?

— В общем, интересует.

— Мне кажется, он разговаривал с ней в вестибюле, а потом они вместе обедали. Высокий, сложен, как боксер полутяжелого веса. И в такси вместе сели.

— Уверены?

Долговязый уставился на деньги на кровати.

— Ладно. Сколько с меня? — спросил я устало. Он напрягся, положил фото, вытащил из кармашка оба доллара и бросил на кровать.

— Благодарю за выпивку и катитесь к черту, — сказал он и направился к двери.

— Сядьте и прекратите дуться, — рявкнул я. Он сел и холодно посмотрел на меня. Я продолжал: — Чертовы техасцы. Я имею дело с коридорными уже много лет. Наконец-то встретил такого, кто не морочит мне голову. Прекрасно. Но кто же сразу поверит, что ему вот так вот повезло.

Он медленно растянул губы в улыбке и быстро кивнул.

Затем снова поднес карточку к глазам и посмотрел на меня поверх нее.

— Про даму сомневаюсь, а насчет этого пижона уверен, — сказал он. — Я его еще потому запомнил, что она была недовольна, когда он в открытую подошел к ней в вестибюле.

Я поразмышлял над сказанным и решил, что это ничего не значит. Лавери, наверное, опоздал или не явился на предыдущее свидание.

— Для недовольства у нее были причины, — сказал я. — А какие-нибудь украшения на ней не заметили? Кольца, серьги — любое, что бросалось бы в глаза.

Он не помнил.

— А волосы? Длинные, короткие, прямые, вьющиеся, в кудряшках, крашеные, натуральные…

— Последнее никогда не определишь, — засмеялся он. — Если волосы светлые, то им подавай еще светлее. Что до остального, то, насколько я помню, прямые, длинные, как сейчас носят, и немного подвиты на концах. Но могу и ошибаться. — Он снова взглянул на фото: — Тут они зачесаны назад. Поди распознай.

— Все правильно, — сказал я. — Я спросил, чтобы узнать, не слишком ли вы наблюдательны. Тот, кто замечает чересчур много, такой же ненадежный свидетель, как и тот, кто не замечает ничего. Обязательно половину нафантазирует. А с вами все в порядке, если принять в расчет обстоятельства. Большое спасибо.

Я отдал ему назад два доллара и прибавил для компании еще пять. Он поблагодарил, допил свой коктейль и тихо ушел. Я глотнул тоже, еще раз обрызгался водой и решил, что лучше ехать домой, чем ночевать в этой дыре. Надев рубашку и пиджак, я спустился с сумкой вниз.

Из коридорных в вестибюле торчал только крысеныш. Пока я нес сумку к стойке, он даже не шевельнулся, чтобы помочь. Яйцеголовый администратор, не поднимая глаз, отнял у меня еще два доллара.

— Два доллара за ночь в душном чулане! — посетовал я. — Тогда как в мусорном ящике я мог бы переночевать задаром.

Администратор зевнул, но тут до него дошло, что я сказал.

— Около трех утра становится прохладно. И до восьми, а то и до девяти можно жить, — бодро сказал он.

Я вытер платком шею и побрел к машине. Даже сиденье было горячим, и это в полночь!

Домой я доехал без пятнадцати три. Голливуд показался мне холодильником. Даже в Пасадене было прохладно.

13

Мне снилось, что я плыву в глубине холодной зеленоватой воды с мертвой блондинкой в руках. Ее светлые волосы колышутся у меня перед лицом. Рядом, плотоядно скалясь, словно престарелая шлюха, ходит кругами огромная рыбина с выпученными глазами, раздувшимся телом и тусклой от гнили чешуей. Когда меня уже стало распирать от удушья, труп вдруг ожил и вырвался из моих рук. Я начал драться с рыбиной, а труп все переворачивался и переворачивался, покачивая длинными волосами.

Я очнулся. В рот мне влез край простыни, руки крепко вцепились в изголовье. Я их разжал и опустил. Мускулы ныли от напряжения. Я закурил, походил по ковру босиком и, загасив сигарету, вернулся в постель.

Второй раз я проснулся в девять часов. На лицо мне падало солнце. В комнате стояла жара. Я забрался под душ, побрился, кое-что на себя нацепил и приготовил в кухне тосты, яйца и кофе. Когда я заканчивал завтрак, в дверь постучали.

С полным ртом я пошел ее открывать. На пороге стоял худощавый серьезный человек в строгом сером костюме.

— Лейтенант Флойд Грир, центральный уголовный розыск, — представился человек и, пройдя в комнату, протянул мне сухую ладонь.

Он уселся на самый край стула, как все они делают, и стал вертеть в руках шляпу, не сводя с меня пристального, как у всех у них, взгляда.

— Нам сообщили из Сан-Бернардино о происшествии на Оленьем озерце. Насколько я понимаю, вы оказались там, когда был обнаружен труп.

Я кивнул и спросил:

— Хотите кофе?

— Спасибо, два часа назад завтракал.

Я принес себе чашку и сел напротив.

— Они просили проверить ваше досье, — сказал он.

— Понятное дело.

— Мы проверили. С нашей точки зрения, все в порядке. Никаких грехов за вами нет. Видимо, простая случайность, что человек вашей профессии оказался на месте происшествия.

— Таким уж счастливчиком я уродился, — сказал я.

— Вот я и решил забежать к вам, познакомиться.

— Ясно. Рад знакомству, лейтенант.

— Конечно, случайность, — повторил он, кивнув. — Вы туда ездили по делу?

— Если и по делу, — сказал я, — то оно, насколько я знаю, с утопленницей не связано.

— Но уверенности у вас нет?

— Какая может быть уверенность до тех пор, пока расследование не закончено?

— Конечно. — Он снова, словно застенчивый ковбой, принялся вертеть в руках шляпу. Но глаза его смотрели далеко не застенчиво. — Могу я надеяться, что если какие-то важные связи все же раскроются, вы поставите нас в известность?

— Надеюсь, можете, — сказал я. Он оттопырил языком нижнюю губу:

— Нам нужно больше, чем просто надежда. А в настоящее время вы могли бы что-то прояснить?

— В настоящее время я знаю столько же, сколько Паттон.

— Кто это?

— Начальник полиции в Пумьей Вершине.

Худощавый серьезный лейтенант терпеливо улыбнулся и хрустнул пальцем.

— Перед дознанием окружной прокурор из Сан-Бернардино захочет с вами побеседовать, — сказал он. — Но это еще не скоро. Пока что они стараются снять отпечатки пальцев. Мы на помощь послали специалиста.

— Будет нелегко. Тело долго находилось в воде.

— Сейчас это не проблема. В Нью-Йорке много утопленников, и там разработали метод. Срезают кожу с подушечек и закрепляют в дубильном растворе. Как правило, отпечатки получаются.

— Думаете, у погибшей какое-то уголовное прошлое?

— Мы всегда снимаем у трупов отпечатки, — сказал он. — Вам-то уж должно быть это известно.

— Кстати, я не был знаком с этой женщиной и ездил туда не из-за нее. Можете мне поверить.

— Но вы ведь не хотите объяснить, зачем ездили, — настаивал он.

— Зря вы считаете, что я что-то скрываю.

Он повертел шляпу на костистом пальце:

— Вы меня не так поняли, мистер Марло. Ничего мы не считаем. Мы просто ведем следствие, ищем. Я задаю обычные вопросы. Вы давно работаете по этой части и должны бы знать. — Он поднялся и надел шляпу. — Если понадобится уехать из города, поставьте меня в известность. Буду очень признателен.

Я пообещал и проводил его до двери. Наклонив голову и одарив меня грустной полуулыбкой, он вышел, не спеша добрел до лифта и нажал кнопку.

Я вернулся на кухню глянуть, не осталось ли кофе. Набралось две трети чашки. Я добавил сахара, сливок и с кофе в руке направился к телефону. Набрав номер полицейского управления, я попросил соединить меня с уголовным отделом, а потом с лейтенантом Флойдом Гриром.

— Лейтенанта Грира сейчас нет на месте, — ответил голос. — Кто-нибудь может его заменить?

— Де Сото там?

— Кто-кто?

Я повторил имя.

— Из какого отдела и какое звание?

— Один из агентов.

— Не бросайте трубку.

Я подождал. Наконец тот же скрипучий голос сказал:

— Что за шуточки? Де Сото в штате не числится. Кто на проводе?

Я положил трубку, допил кофе и позвонил в контору Кингсли. Мисс Фромсет вежливо ответила, что он только что пришел, и без звука соединила меня.

— Ну? — спросил Кингсли. Его голос в начале рабочего дня звучал бодро и напористо. — В гостинице что-нибудь узнали?

— Она туда заезжала. И встречал ее Лавери. Коридорный, которого я расспрашивал, упомянул его сам, безо всяких моих подсказок. Они пообедали и вместе поехали на станцию.

— Я мог бы и сообразить, что он врет, — медленно произнес Кингсли. — Но мне показалось, что он удивился, когда я сказал о телеграмме из Эль-Пасо. На этот раз интуиция подвела. Есть что-нибудь еще?

— В Сан-Бернардино нет. Только что приходил полицейский — обычные вопросы и предупреждения не покидать город. Пытался выяснить, зачем я ездил в Пумью Вершину. Я не сказал и, судя по тому, что Джим Паттон ему неизвестен, тот тоже о вас не проговорился.

— Джим чертовски порядочный человек, — сказал Кингсли. — Да, к чему вы спрашивали вчера о какой-то Милдред… как там дальше? Фамилию не помню.

Я коротко рассказал всю историю, а заодно сообщил о том, где нашлась машина Мьюриел с вещами.

— Дела Билла плохи, — сказал он. — Я бывал на Енотовом озере, но дровяной сарай мне бы и в голову не пришел… я вообще про него не знаю. Похоже на преднамеренное убийство.

— Да нет, не обязательно преднамеренное. Билл хорошо знал местность И ему ничего не стоило прямо на ходу сообразить, где чего спрятать. Да и расстояние играло роль. С его ногой далеко не поедешь.

— Может быть. Что вы собираетесь делать дальше?

— Снова навещу Лавери.

Он согласился, что это логично, и добавил:

— А эта… ну, погибшая… к нашему делу никакого отношения не имеет?

— Ваша жена могла кое-что про нее знать. Тогда полицию это заинтересует.

— Послушайте, Марло, — голос звучал резко. — Я могу понять склонность сыщика связывать все происходящее в один тугой узел. Но все же не давайте этой склонности воли. Жизнь, как я ее понимаю, совсем не такая. Поэтому оставьте полиции семью Чесса, а сами сосредоточьтесь на семье Кингсли.

— Хорошо, — сказал я.

— Не подумайте только, что я хочу вам навязывать…

Я от души рассмеялся и повесил трубку. Потом оделся, сходил в гараж за «крайслером» и поехал в Бей-Сити.

14

Миновав перекресток у поворота на Альтаир-стрит, я доехал до площадки с полукруглой стоянкой у самого края каньона, и белыми деревянными перилами над обрывом. Не вылезая из машины, я сидел, любуясь видами океана, серо-голубыми склонами предгорий, и думал. Я хотел решить, как лучше вести себя с Лавери: говорить мягко или резко, махать оливковой ветвью или кулаками. Пришел к выводу, что лучше попробовать мягкий подход. Если же я не добьюсь результатов — а скорее всего, не добьюсь, — тогда пусть берет свое природа и страдает мебель.

На той стороне каньона по склону вилась безлюдная мощеная улочка. Чуть ниже, на следующей улице, двое парнишек кидали бумеранг и, пихаясь локтями, переругиваясь, бегали за ним. Еще ниже, за красной кирпичной стеной, стоял среди деревьев дом. На заднем дворе сушилось на веревке белье, а по крыше, покачивая головками, ходили два голубя. Мимо дома прогромыхал голубой с коричневым автобус. Когда он остановился, из него осторожно вылез старик, утвердился на земле и, постукивая тяжелой тростью, потащился по склону вверх.

Воздух был еще прозрачнее, чем вчера. Вся округа нежилась в утреннем покое. Я оставил машину и пошел на Альтаир-стрит к дому 623. Окна на улицу плотно прикрывали жалюзи. Дом, казалось, спит. Я спустился по тропинке с корейским мхом и, уже надавив на звонок, заметил, что дверь чуть отходит. Она осела, как оседают все двери в наших местах, и язычок замка оказался чуть ниже прорези. Мне вспомнилось, что ее заедало еще вчера, когда я уходил. Я слегка нажал, и она с легким щелчком подалась. Комната была во тьме, только из окон на западе пробивался тусклый свет. Никто на звонок не ответил, а еще раз звонить мне не хотелось. Я распахнул дверь чуть шире и вошел.

От комнаты веяло теплой тишиной закрытого, несмотря на позднее утро, помещения. На круглом столике у дивана стояли два грязных бокала, полупустой сифон и почти совсем пустая бутылка «Ват 69». Рядом ждала своей очереди полная. На дне медного ведерка для льда поблескивала талая вода.

Я прикрыл за собой дверь и прислушался. Если хозяина нет, можно рискнуть сделать обыск. Ничего особо инкриминирующего на Лавери у меня не было, но тем не менее он вряд ли станет звонить в полицию.

Время тянулось в тишине под стрекот электрических часов на каминной доске, под отдаленные гудки автомобильных клаксонов на Астер-драйв, под басистое жужжание аэроплана над склонами за каньоном и урчание внезапно включившегося на кухне холодильника.

Я прошел в комнату, осмотрелся и снова прислушался — ничего, кроме тех же мирных домашних звуков, даже не намекающих на присутствие человека. Я направился по ковру к сводчатому проходу в конце.

На белых металлических перилах ведущей вниз лестницы внезапно появилась рука в перчатке. Появилась, замерла, снова потянулась вверх. Затем показалась шляпка, наконец — лицо. По лестнице медленно поднималась женщина. Она поднялась и, все еще, видимо, не замечая меня, повернула под арку в комнату. Тоненькая дама неопределенного возраста, с неопрятными волосами, испачканным яркой помадой ртом и толстым слоем румян на щеках. Голубой твидовый костюм совершенно не шел к ее лиловой шляпке, которая сбилась набок и прикрывала глаза.

Увидев меня, она не остановилась, даже не моргнула глазом, а медленно пошла к центру комнаты, выставив вперед правую руку. Как и левая рука, которую я видел на перилах, правая тоже была в коричневой перчатке, только с одним отличием — пальцы сжимали рукоятку небольшого пистолета.

Дама наконец остановилась, чуть качнулась назад, и с ее губ сорвался стон. Потом вдруг хихикнула, тонко, нервно, и, не опуская пистолета, снова двинулась вперед.

Я стоял, не спуская с оружия глаз.

Теперь она подошла достаточно близко для доверительного разговора и, направив дуло мне в живот, сказала:

— Хотела получить с него квартирную плату. Дом, кстати, содержится в порядке. Ничего не сломано. Нет, он всегда казался мне человеком аккуратным и надежным. Вот только задержал оплату.

— И много задолжал? — довольно вежливо спросил я, но голос у меня был срывающимся и жалким.

— За три месяца. Двести сорок долларов. Восемьдесят в месяц — не так уж и много за хорошо обставленный дом. Он и раньше, бывало, задерживал, но в конце концов отдавал. И сегодня утром обещал. По телефону. Я имею в виду, обещал отдать деньги.

— По телефону, — повторил я. — Сегодня утром.

Я незаметно передвинул ноги. Мне пришло в голову подвинуться ближе, отбить руку с пистолетом в сторону и схватить даму, пока она не успеет снова прицелиться. Этот прием мне никогда особенно не удавался, но надо же время от времени тренироваться. Сейчас время как раз настало.

Я умудрился приблизиться дюймов на шесть, но дама была все еще далековато.

— Вы хозяйка этого дома? — спросил я, не глядя на пистолет. Во мне теплилась слабая, очень слабая надежда, что она целится в меня неосознанно.

— Конечно. А кто же еще? Меня зовут миссис Фолбрук.

— Я так и подумал, что вы хозяйка, — сказал я. — Кто еще стал бы говорить об оплате. Но вот вашего имени я не знал.

Еще восемь дюймов. Отличная работа! Жаль, если она пойдет коту под хвост.

— А можно узнать, кто вы? — спросила она.

— Я тут по поводу платы за машину, — сказал я. — Дверь была чуть приоткрыта, вот и вошел. Зачем — сам не знаю.

Я скорчил физиономию, какая, по моему мнению, должна быть у агента кредитной фирмы, собирающего взносы, — чуть жестковатую, но всегда готовую расплыться в улыбке.

— Мистер Лавери вам тоже задолжал? — встревоженно спросила она.

— Слегка. Самую малость, — успокоил я ее.

Я был уже готов к броску. Расстояние до нее теперь нормальное. Нужна лишь скорость. Быстро, резко сделать шаг вбок и, отбив руку с пистолетом в сторону… Я оторвал ногу от ковра…

— А знаете, — сказала она, — странно получилось с этим пистолетом. Нашла его на лестнице. Гадость, весь в масле. А дорожка на лестнице из серой шенили. Обошлась в копеечку.

И она протянула мне пистолет.

Моя рука, онемевшая от напряжения, какая-то вся ломкая, приняла дар. Ноги расслабились. А дама тем временем с отвращением понюхала перчатку и продолжала с той же шизофреничной рассудительностью:

— Вам проще. Я имею в виду машины. Если что не так, всегда можно забрать. А вот дом с хорошей мебелью забрать труднее. Чтобы выселить жильцов, нужно время и деньги. К тому же они обижаются, иногда даже специально начинают портить вещи. К примеру, это ковер на полу стоил в комиссионке больше двухсот долларов. Он, правда, всего лишь джутовый, но зато какой цвет. Правда? Ни за что не скажешь, что он джутовый и подержанный. Хотя почему подержанный? Глупо. Они все подержанные, если хоть раз полежали на полу. Знаете, я пришла сюда пешком — берегу шины для правительства. Могла бы, конечно, подъехать на автобусе, но эти автобусы то не ходят, то идут в другую сторону.

Я почти не слушал, что она говорит. Ее речь накатывала и откатывала, как невидимый за мысом прибой. Меня интересовал только пистолет.

Я вынул обойму. Пусто. Заглянул в казенник. Тоже пусто. Понюхал дуло. От него так и несло пороховой гарью.

Я опустил пистолет в карман. Шестизарядный, автоматический пистолет двадцать пятого, калибра, из которого недавно выпустили всю обойму. Около получаса назад, даже больше.

— Из него что, стреляли? — любезно осведомилась миссис Фолбрук.

— А почему вы думаете, что стреляли? — спросил я. Мой голос звучал ровно, но сердце все еще скакало.

— Нет, он просто валялся на лестнице, — сказала она. — Но ведь из этих штук иногда стреляют.

— Верно, стреляют. Видимо, у мистера Лавери дыра в кармане. Он, кстати, дома?

— К сожалению, нет. — Она разочарованно потрясла головой. — Обманщик. Обещал отдать деньги, я тащилась сюда пешком, а…

— Когда вы ему звонили? — спросил я.

— Еще вчера вечером. — Она нахмурилась. Видимо, ей не нравилось количество вопросов.

— Его, наверное, куда-нибудь вызвали, — сказал я. Она уставилась в какую-то точку у меня на лбу.

— Послушайте, миссис Фолбрук, — сказал я. — Давайте не будем морочить, друг другу голову, хотя я это дело и обожаю. Простите за вопрос. Вы, случаем, не пристрелили его из-за трехмесячной задолженности?

Она медленно опустилась на край стула и провела кончиком языка по ярко вымазанным губам.

— До чего гнусные подозрения, — раздраженно бросила она. — Какой вы все же несимпатичный человек. Сами же сказали, что из пистолета не стреляли.

— Из всех пистолетов когда-нибудь стреляют. И все пистолеты когда-нибудь заряжают. Но этот сейчас пуст.

— Ну, так… — Она нетерпеливо махнула рукой и снова понюхала перчатку.

— Извините меня за глупый домысел. Пошутил. Просто мистера Лавери не было дома, а вы осмотрела помещение. А поскольку вы хозяйка, у вас есть свой ключ. Верно?

— Мне не хотелось заходить без спросу, — сказала она, покусывая палец. — Наверное, и не надо было. Но я ведь имею право знать, все ли тут в порядке.

— Ну и узнали. А вы точно уверены, что его нет дома?

— В холодильник и под кровати я не заглядывала, — холодно ответила она. — Когда он не ответил на звонок, я покричала с лестницы. Потом спустилась вниз и еще раз крикнула там. Даже в спальню заглянула. — Она застенчиво опустила глаза и сжала рукой колено.

— Значит, та-ак, — протянул я.

— Да-да, именно так, — бодро подхватила она. — Как вы сказали, вас зовут?

— Вэнс, — сказал я. — Фило Вэнс.

— И на какую фирму вы работаете, мистер Вэнс?

— Сейчас я не работаю, — сказал я. — Жду, пока полицейскому управлению снова понадобится помощь.

Она вроде бы встревожилась:

— Но вы же сказали, что пришли получить деньги за машину.

— Это у меня левая работа, — сказал я. — Временная.

Она встала и твердо посмотрела на меня. Голос ее стал ледяным:

— В таком случае, прошу вас оставить дом.

— Если не возражаете, я его сначала осмотрю. Вдруг вы что-то упустили.

— Такой необходимости нет, мистер Вэнс, — заявила она. — Это мой дом. Прошу вас его немедленно покинуть.

— А если не покину, вы позовете на помощь? Садитесь, миссис Фолбрук. Я быстро. Этот пистолет вызывает подозрения.

— Я же сказала, что нашла его на лестнице, — сказала она сердито, — больше я ничего не знаю. Я… я вообще ничего в них не смыслю. За всю жизнь не сделала ни выстрела.

Она открыла большую синюю сумку, вынула платочек и приложила к носу.

— А с какой стати я должен верить вашим словам? — спросил я.

Она трогательно воздела в мою сторону левую руку, словно проштрафившаяся жена из мелодрамы, и воскликнула:

— Не надо было мне сюда заходить. Ужасная глупость! Мистер Лавери будет возмущен.

— Не надо было допускать, чтобы я увидел пустую обойму, — сказал я. — Тогда бы все обошлось.

Она топнула ногой. Для полноты образа только этого жеста и не хватало. Теперь сцена выглядела идеально.

— Гадкий, гадкий человек! — заверещала она. — Не смейте ко мне прикасаться! Ни на шаг не подходите. Какое право вы имеете меня оскорблять…

Миссис Фолбрук резко, словно перерезая натянутую резинку, оборвала монолог, опустила голову в этой своей лиловой шляпке и кинулась к выходу. Пробегая мимо меня, она, защищаясь, вытянула руку, хотя я стоял в стороне и не двигался с места. Потом распахнула дверь и выскочила на тропинку к улице. Дверь медленно закрылась, и до меня донеслись быстрые шаги.

Я провел ногтем по зубам, щелкнул себя по подбородку и прислушался. Тишина. Итак, шестизарядный пистолет с пустым патронником.

— Что-то здесь не так, — сказал я громко.

Дом казался подозрительно спокойным. Я прошел по персиковому ковру под свод к лестнице. Снова прислушался, пожал плечами и стал осторожно спускаться.

15

В нижнем холле я увидел две двери по краям и две посередине. Одна из средних оказалась дверью бельевого шкафа, другая была заперта. Я направился в дальний конец и заглянул в запасную спальню — жалюзи на окнах были плотно прикрыты, здесь уже давно не жили. В спальне на противоположной стороне холла была широкая кровать, светлая мебель, ковер цвета кофе с молоком, квадратное зеркало над туалетным столиком, и над ним — длинная лампа дневного света. В углу на столе со стеклянной столешницей стояла хрустальная собака и шкатулка с сигаретами, тоже хрустальная.

По туалетному столику была рассыпана пудра. На корзинке для мусора висело полотенце с мазком темно-красной помады. Две подушки в изголовье кровати еще хранили вмятины от голов, и из-под одной торчал кончик женского носового платочка. В ногах валялась абсолютно черная ночная рубашка. Резко пахло сандалом.

Интересно, что подумала обо всем этом миссис Фолбрук.

Я повернулся и посмотрел на себя в большое зеркало на двери гардероба. Дверь эта была белой, с хрустальной шарообразной ручкой. Я открыл ее носовым платком и заглянул. Внутри была фанеровка из кедра, приятно, по-дружески попахивало твидом и висело много мужской одежды. Но не только мужской.

Я обнаружил там женский костюм, черный с белым, где преобладал белый, на верхней полке увидел панаму с черно-белой крученой лентой, а внизу — черно-белые туфли. Были там и еще какие-то тряпки, но больше я не присматривался.

Я закрыл гардероб и покинул спальню, держа наготове платок для следующих ручек.

Запертая дверь рядом с бельевым шкафом явно вела в ванную комнату. Я подергал ее, но безрезультатно. Наклонившись, я увидел в центре ручки узкую прорезь и понял устройство — дверь закрывалась щеколдой изнутри, а прорезь извне предназначалась для ключа без бородок — на случай, если кому-то в ванной станет плохо или там закроется капризный ребенок.

Такой ключ обычно держат на верхней полке бельевого шкафа, но сейчас его там не было. Я попытался всунуть в прорезь лезвие перочинного ножа, но оно оказалось широковатым. Тогда я вернулся в спальню и взял с туалетного столика пилку для ногтей. Пилка подошла, и дверь открылась.

На раскрашенной бельевой корзине валялась мужская пижама песочного цвета, рядом на полу — тапочки без задников. На раковине лежала безопасная бритва и тюбик крема для бритья с открученным колпачком. Окно было закрыто, в воздухе стоял специфический острый запах, который ни с чем не спутаешь.

На желто-зеленых плитках пола отсвечивали медью три пистолетные гильзы, а в матовом стекле зияла аккуратная дырочка. Слева над окном я заметил в штукатурке под краской еще два отверстия от пуль. Душ был закрыт белой с зеленым занавеской из прорезиненного шелка на хромированных кольцах. Я раздвинул ее, и кольца непристойно громко зацарапали по палке.

Когда я всунул за занавеску голову, волосы у меня встали дыбом. Конечно, он был тут — а где же еще? Съежился в углу под двумя поблескивающими кранами, а из хромированного душа на него тихо лилась вода.

Колени у Лавери были подтянуты кверху, но как-то расслабленно. На голой груди рядом с сердцем синели две смертельные дырочки. Кровь, по всей видимости, смыло водой.

В глазах его застыл какой-то странный, радостно-ждущий взгляд, словно он учуял задах кофе и уже предвкушал завтрак.

Чистая работа! Вы только что побрились, сняли пижаму и, склонившись за занавес, решали отрегулировать температуру воды. И тут дверь ванной открывается и кто-то входит. Этот «кто-то» — женщина. В руке у нее пистолет. Вы смотрите на дуло, а она уже спускает курок.

Первые три пули проходят мимо. Невероятно, но с такого близкого расстояния она все же умудрилась промазать. Видимо, и такое бывает. Откуда мне знать.

Деться вам некуда. Если вы из особого теста, то можете рискнуть и броситься на женщину. Но Лавери ведь колдовал с кранами и был захвачен врасплох. К тому же — он обычный человек, его охватывает паника. А дальше душа деться некуда.

И вот он заскакивает в душ, но тут же упирается в кафельную стену, прижимается спиной к этой последней в его жизни опоре. Конец пространства и конец жизни. Грохочут еще два, может быть три, выстрела, и он сползает по стене на пол, и глаза у него уже не испуганные. Они просто пустые, как у всех покойников.

Женщина протягивает руку, выключает душ, потом фиксирует щеколду, и уходя, бросает пистолет на лестнице. Чего о нем заботиться?! Это ведь, скорей всего, его собственный пистолет.

Так оно все и было. А как же еще? Я наклонился и пощупал руку Лавери. Она была твердая и холодная как лед. Я вышел из ванной и, чтобы не создавать лишние трудности для полиции, оставил дверь открытой.

Вернувшись в спальню, я вытащил из-под подушки платочек — тонкий лоскутик с красным зубчатым кружевом по краям и такого же красного цвета инициалами в уголке: «А. Ф.».

— Адриана Фромсет, — сказал я и засмеялся. Смех получился мерзкий.

Я помахал платочком, чтобы хоть немного сбить запах, завернул его и сунул в карман. Потом поднялся наверх и покопался в столе у стены гостиной. Никаких интересных писем, телефонов или пикантных брачных свидетельств там не было. А если и были, я их не нашел.

На глаза мне попался телефон. Он стоял на маленькой тумбочке у камина. Шнур у него был длинный, чтобы мистер Лавери мог спокойно полеживать на диване — сигарета в белых зубах, высокий бокал на столике рядом — и неспешно, в свое удовольствие болтать с очередной подружкой. Этак легко, шутливо, кокетливо, не особенно тонко, но и не совсем уж пошло.

Теперь и этому конец. Я отошел от телефона к выходу, убрал язычок замка на предохранитель, чтобы можно было при нужде войти, и чуть приподняв дверь, нажал на нее, чтобы плотно закрыть. Потом поддался тропинкой на улицу и остановился на солнце, гладя на дом доктора Олмора.

Никто не поднимал крика и не выскакивал из-за дверей. Никто не свистел в полицейские свистки. Вокруг было светло, тихо, покойно. А с чего поднимать панику? Просто Марло обнаружил еще один труп. У него это лихо получается. Скоро ему дадут кличку «Марло — По Трупу В День». И куда бы он ни шел, будут катить за ним передвижной морг.

Такой вот он милый, по-своему интересный человек.

Я пошел к перекрестку, сел в машину, завел ее, развернулся и уехал.

16

Служитель спортивного клуба вернулся через три минуты, и кивком пригласил меня следовать за ним. Мы поднялись на четвертый этаж, завернули за угол и оказались у приоткрытой двери.

— Налево, сэр. И, пожалуйста, потише. Некоторые члены клуба отдыхают.

Я вошел в библиотеку. За стеклом виднелись книги, на длинном столе в центре лежали журналы, на стене висел подсвеченный портрет основателя. Но люди здесь не читали, а в основном спали. Книжные шкафы поперек разгораживали комнату на небольшие альковы, где стояли удобные мягкие кресла с высокими спинками, а в креслах мирно посапывали аденоидными носами старикашки с багровыми от гипертонии лицами.

Переступая через раскинутые ноги, я пошел налево. Дерас Кингсли сидел в дальнем углу, в последней нише. Спинками к комнате там были поставлены бок о бок два кресла, а над одним из них торчала его крупная темная голова. Я скользнул в свободное кресло и кивнул.

— Говорите потише, — сказал он. — Здесь в послеобеденное время спят. Ну, что случилось? Я нанял вас оберегать меня от неприятностей, а не доставлять новые. Пришлось отложить важную встречу.

— Понимаю, — сказал я и наклонился к нему. От него приятно пахло виски. — Она его застрелила.

Брови у Кингсли подпрыгнули, а на скулах заиграли желваки. Он тихо выдохнул и сжал большой рукой колено.

— Дальше, — голос его звучал тонко, по-ребячьи. Я оглянулся через спинку кресла. Ближайший к нам старикан видел десятый сон, и волосы у него в носу колыхались в так дыханию.

— На звонок у Лавери никто не ответил, — продолжал я. — Дверь была не заперта. Я еще вчера заметил, что у косяка ее заедает. Открыл. В комнате сумрак. На столике два грязных бокала. Полная тишина. Вдруг по лестнице поднимается женщина — худенькая, темная, в перчатках и с пистолетом. Назвалась миссис Фолбрук, хозяйкой. Объяснила, что пришла получить долг за три месяца. У нее свой ключ, она решила посмотреть, все ли в порядке, а пистолет нашла на лестнице. Я его забрал. Из него недавно стреляли, но я об этом ни слова. Она сказала, что Лавери дома нет. Я избавился от нее — разозлил так, что она пулей выскочила на улицу. Может вызвать полицию, но, скорей всего, забегается и все забудет — кроме платы за дом, конечно.

Я умолк. Кингсли сидел, повернув ко мне голову. Челюсти у него были плотно сжаты. Глаза казались больными.

— Потом я спустился вниз. Там явно ночевала женщина. Ночная рубашка, пудра, духи и прочее. Ванная заперта, но дверь удалось открыть. На полу — три гильзы. Две пули ушли в стену, одна в окно. Лавери я обнаружил в душе, голого и мертвого.

— Господи! — прошептал Кингсли. — Вы хотите сказать, что у него была женщина, а утром она пристрелила его в ванной?

— Именно так.

— Потише, — простонал он. — Ну и дела! А почему именно в ванной?

— Вы тоже потише, — сказал я. — А почему бы не в ванной? Назовите место, где человека легче застигнуть врасплох.

— А вы точно знаете, что стреляла женщина? Вы уверены?

— Нет, — сказал я. — Тут ваша правда. Его мог застрелить любой. Достаточно взять маленький пистолет и специально стрелять мимо, чтобы походило на женскую работу. Ванная расположена вниз по склону, окнами на каньон, и выстрелов, скорей всего, никто не слышал. А женщина, скажем, уже ушла, или ее вообще не было — тряпки раскидать недолго. К примеру, его могли убить вы сами.

— Мне-то зачем? — почти заблеял он, крепко сжав руками колени. — Я же не дикарь.

Спорить с таким заявлением не имело смысла.

— У вашей жены есть пистолет?

Он повернул ко мне осунувшееся, несчастное лицо и глухо спросил:

— Господи, вы что, серьезно?

— Так есть или нет?

— Да, есть… маленький… автоматический. — Слова вырывались из горла толчками, со скрипом.

— Вы купили его в наших краях?

— Я… я не покупал. Отобрал у одного пьянчуги на вечеринке в Сан-Франциско. Он им размахивал — считал, что это очень смешно. А назад я ему пистолет не вернул. — Кингсли так крепко сжал ладонью челюсть, что побелели пальцы. — Он был в стельку и, наверное, даже не помнит, где и как его потерял.

— Ловко получается, — сказал я. — А вы бы этот пистолет узнали?

Выпятив челюсть и прикрыв глаза, он задумался. Я снова глянул назад через спинку кресла. Один из престарелых спортсменов так всхрапнул, что чуть не слетел с кресла. Потом он кашлянул. Потом тонкой, усохшей рукой почесал нос, вытащил из кармашка золотые часы, пощурился на циферблат и, убрав их, заснул снова.

Я вынул из кармана пистолет и положил Кингсли на ладонь. Он с жалким видом уставился на него.

— Не знаю, — выдавил он. — Вроде бы, похож. Но я не уверен.

— Там сбоку выбит номер.

— Кто их запоминает, эти номера?

— Хорошо, что не помните, — сказал я. — А то я бы забеспокоился.

Пальцы Кингсли сжались вокруг пистолета, и он положил его на кресло рядом с собой.

— Грязный подонок, — тихо выругался Кингсли. — Он ее к этому вынудил.

— Что-то я не понял, — сказал я. — Сами вы не могли его застрелить потому, что не дикарь. А она, значит, могла?

— Это не одно и то же, — огрызнулся он. — Женщины импульсивнее мужчин.

— А кошки импульсивнее собак.

— Как это?

— А так, что некоторые женщины могут быть импульсивнее некоторых мужчин. И не больше. Если хотите обвинить в убийстве жену, нужны более веские основания.

Он повернулся и угрюмо посмотрел мне в глаза. Уголки губ у него поползли вниз и побелели.

— Сейчас не до шуток, — сказал он. — Пистолет не должен попасть в полицию. У Кристл было на него разрешения. Он зарегистрирован. Так что, в отличие от меня, они знают номер.

— Ну, а миссис Фолбрук знает, что пистолет взял я.

Он упрямо затряс головой:

— Надо рискнуть. Я понимаю, что выиграете с огнем, и готов на компенсацию. Если бы хоть какая зацепка, что тут самоубийство, я бы сам попросил вас отнести его назад. Но, судя по рассказу, самоубийством даже не пахнет.

— Не пахнет. В самого себя три раза не промахнешься. Нет, я не могу покрывать убийство даже за вознаграждение в десять долларов. Пистолет придется положить на место.

— Я имел в виду куда большую сумму, — тихо продолжал он. — Скажем, пятьсот долларов.

— И что вы хотите за эти деньги?

Он склонился ко мне ближе. Глаза у него были серьезные, мрачные, но не жесткие.

— Что еще, кроме пистолета, указывает в доме Лавери на Кристл?

— Белый с черным костюм и панама. Их описал коридорный в Сан-Бернардино. Найдется и множество других улик, о которых мне неизвестно. И наверняка там будут отпечатки пальцев. Вы говорите, что их у нее не брали, но полиция отыщет — в спальне вашего дома, в коттедже на Оленьем озере, в машине, наконец.

— Машину надо забрать и… — начал он, но я его прервал:

— Не поможет. Слишком много других мест, где есть эти отпечатки. А какие духи она любит?

Он на секунду опешил.

— А… духи? Наши. «Жемчужину Гилерлейнов. Королеву благовоний». Иногда пользуется «Шанелью».

— А ваши какие?

— С запахом сандала.

— Комната Лавери им провоняла, — сказал ж. — И запах, по-моему, очень дешевый. Правда, я не специалист.

— Дешевый?! — взвился он. — Господи! Мы берем тридцать долларов за унцию.

— А пахнут, будто три доллара за галон.

Он ударил ладонями в колени и помотал головой.

— Я вам предлагаю деньги. Пять сотен. Чек выпишу тут же.

Я подождал, пока его слова, крутясь как перышки, упадут на пол. Один из старикашек за нашими спинами поднялся и, спотыкаясь, побрел из комнаты.

— Я вас нанял, чтобы вы оградили меня от скандала и, если понадобится, защитили жену. Не по вашей вине, конечно, но скандала не избежать. Разговор теперь идет о голове Кристл. Я не верю, что она застрелила Лавери. У меня есть на то основания. Просто убежден. Пусть она ночевала в доме, да и пистолет, возможно, принадлежит ей. Но это ничего не доказывает. Кристл — распустеха и оставляет вещи где попало. Пистолет мог украсть кто угодно.

— Попробуйте доказать это полицейским из Бей-Сити. Если тот, с которым я познакомился, типичный, то они ухватятся за первую же девицу, которая бросится им в глаза, и начнут размахивать дубинками. А первой, когда они осмотрят дом, в глаза им бросится ваша жена.

Он крепко сжал ладони. Его горе казалось несколько наигранным, но именно так нередко и выглядит неподдельное горе.

— Кое в чем я с вами согласен, — сказал я. — Слишком уж там много на нее улик. Она оставляет одежду, в которой ее видели и которую, возможно, смогут опознать. Оставляет на лестнице пистолет. Трудно вообразить подобную дурость.

— И на том спасибо, — устало сказал Кингсли.

— И все же мои слова ничего не значат, — продолжал я. — Мы сейчас мыслим логически, а люди, совершающие преступления по страсти или ненависти, просто совершают их и уходят. Насколько я понял, женщина она глупая и безрассудная. А в доме Лавери нет даже намека на преднамеренное убийство. Наоборот, все указывает на отсутствие замысла. Но и не будь там этих ее вещей, полиция все равно быстро установит ее связь с Лавери. Стоит им покопаться в его прошлом, в его друзьях и женщинах, как они обязательно выйдут на нее. А когда выйдут, то сразу узнают, что месяц назад она исчезла, и с ликованием потрут свои натруженные руки. И, само собой, выяснят, чей это пистолет, и если он…

Его рука цапнула пистолет с кресла.

— Не пойдет, — сказал я. — Они его получат. Возможно, Марло ужас до чего ловкий, и от души вас жалеет, но скрывать важнейшую улику… пистолет, которым совершено убийство… Нет уж! Однако расследование я буду вести, не упуская из виду, что если ваша жена и наиболее очевидная из подозреваемых, то очевидность эта может оказаться подстроенной.

Кингсли застонал и протянул мне пистолет на ладони. Я было его убрал, то тут же вынул снова:

— Одолжите-ка ваш носовой платок. Меня, вероятно, обыщут и свой я трогать не хочу.

Он дал мне накрахмаленный белый платок, я тщательно обтер им пистолет и бросил в карман.

— Мои отпечатки не имеют значения, — сказал я, возвращая ему платок. — Но ваших там быть не должно. И единственное, что мне остается, — это поехать с пистолетом назад и вызвать полицию. А дальше — будь что будет. Объяснений, как и для чего я оказался в доме, все равно не избежать. В худшем случае они вашу жену найдут и докажут ее вину. В лучшем, они ее найдут — кстати, куда быстрее, чем я, — и дадут мне попробовать доказать ее невиновность. Иными словами, доказать, что Лавери убит кем-то другим. Вас это устраивает?

Он медленно кивнул:

— Да… и награда в пятьсот долларов остается. За доказательство, что убийца не она.

— Не думаю, что сумею их заработать. Вы сами понимаете ситуацию. Кстати, мисс Фромсет хорошо знала Лавери? Я говорю не о работе.

Лицо его окаменело, а руки на коленях сжались в кулаки. Однако никакого ответа не последовало.

— Когда я брал у нее вчера утром адрес, она вела себя несколько странно.

Он шумно выдохнул.

— Такое впечатление, что у нее остался неприятный привкус, — добавил я. — Какой бывает после несчастной любви. Я не ошибся?

Кингсли втянул носом воздух, и ноздри его затрепетали. Но он почти сразу расслабился.

— Одно время они… они были довольно близки, — сказал он. — Девушка она самостоятельная, делает что хочет, а Лавери очень привлекал женщин.

— Придется с ней поговорить, — сказал я.

— Зачем? — резко спросил он, и на щеках у него проступили красные пятна.

— Надо. Моя работа в том и состоит, чтобы задавать разным людям разные вопросы.

— Что ж, поговорите, — сказал он нервно. — К тому же Адриана знала Олмора и его жену. Помните? Ту, которая покончила с собой. Лавери ее тоже знал. А это никак не связано с нашим делом?

— Не знаю пока. Вы влюблены в мисс Фромсет?

— Если бы мог, женился хоть завтра, — выдавил он. Я кивнул, поднялся на ноги и оглядел комнату. Она почти опустела. Только в дальнем конце две старые развалины все еще пускали носом пузыри. Другие успели покинуть мягкие кресла и уползли заниматься тем, чем они занимаются, когда не спят.

— Осталось обговорить лишь одно, — сказал я, глядя на Кингсли сверху вниз. — Полицейские чертовски не любят, когда им не сразу сообщают об убийстве. А я, как видите, не поспешил. Мне бы хотелось сделать вид, что я только что там появился. Дело выгорит, если я расскажу им о миссис Фолбрук.

— Фолбрук? — Он почти не понимал, о чем я. — Кто такая эта… А черт! Вспомнил.

— А теперь забудьте. Я почти уверен, что она им не звонила. Эта дама не из тех, кто по своей воле связывается с полицией.

— Понятно, — сказал он.

— Только держите ухо востро. Вам будут задавать разные вопросы еще до того, как сообщат о смерти Лавери и позволят мне переговорить с вами. Так что будьте начеку. Если попадетесь в капкан, я сяду в каталажку и уже не сумею ничего сделать.

— Но вы ведь могли позвонить мне из дома Лавери прежде, чем в полицию, — трезво заметил он.

— Знаю. Но если не позвоню, это мне зачтется. Телефонные звонки они проверяют в первую очередь. Если же я скажу, что звонил вам из другого места, то лучше уж сразу признаться, что мы виделись тут, в клубе.

— Я понял, — сказал он. — Постараюсь не подвести.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел.

17

Спортивный клуб стоял на углу, за полквартала от здания «Трилоу», наискосок от него. Я пересек улицу и направился к входу. Каучуковые плиты перед ним уже вывернули, перекинув к парадному узкие мостки. Около них толпились возвращавшиеся с обеда сотрудники.

Приемная фирмы «Гиллерлейн» выглядела еще безлюдней, чем вчера. За коммутатором в углу сидела та же пушистая блондиночка. Она мне улыбнулась, а я, сложив руку пистолетиком, направил на нее вытянутый указательный палец, а большим пальцем взвел курок, вроде как герои Дикого Запада. Она от души, но беззвучно рассмеялась. Таких развлечений ей не выпадало всю неделю.

Я повел глазами в сторону пустого кресла мисс Фромсет. Блондиночка понимающе кивнула и, воткнув контакт, мяукнула в трубку. Дверь открылась, мисс Фромсет элегантно проплыла к своему столу, села и обратила ко мне холодный взгляд.

— Слушаю вас, мистер Марло. К сожалению, мистера Кингсли сейчас нет.

— Я только что от него. Где нам можно поговорить?

— Поговорить?

— Мне нужно вам кое-что показать.

— Да? — Она внимательно оглядела меня. Видимо, немало мужчин пыталось ей кое-что показать. В другое время я и сам бы рискнул.

— Я по делу, — сказал я. — Это касается мистера Кингсли.

Она встала и открыла проход в загородке:

— Тогда пойдемте к нему в кабинет.

Мы подошли к внутренним дверям, и она пропустила меня вперед. Проходя мимо, я повел носом. Запах сандала.

— «Жемчужина Гиллерлейнов. Королева благовоний»? — спросил я.

— На мою-то зарплату? — Она слегка улыбнулась, все еще придерживая дверь.

— При чем тут зарплата? Вы не похожи на девушку, которой приходится самой платить за духи.

— Вообще-то, вы угадали. Честно говоря, я не очень люблю пользоваться духами на работе, но он настаивает.

Мы вошли в длинный затененный кабинет. Она села с краю стола, а я на свое прежнее место. Сегодня мисс Фромсет была вся в желто-коричневом, с гофрированным жабо на шее, и выглядела уже не такой ледяной, хотя и теплом от нее не веяло.

Мы посмотрели друг на друга, и я предложит ей сигарету из пачки Кингсли, лежащей на столе. Она взяла ее, прикурила от настольной зажигалки и откинулась на спинку стула.

— Давайте обойдемся сегодня без колкостей, — сказал я. — Вы уже наверняка знаете, кто я такой и чем занимаюсь. А если не знали вчера, то только потому, что он воображает себя важной шишкой.

Она посмотрела вниз, на свою лежащую на коленях руку, снова подняла глаза и почти застенчиво улыбнулась.

— Мистер Кингсли просто замечательный человек, хоть и любит играть в большого начальника, — сказала она. — Но обмануть-то ему удается лишь самого себя. Вы и не представляете, чего только он не натерпелся от этой своей потаскушки. — Она махнула сигатерой. — Ну, да бог с ней. Так зачем я вам понадобилась?

— Кингсли сказал, что вы были знакомы с Олморами.

— Только с миссис Олмор. Да и то виделась с ней всего несколько раз.

— Где?

— В доме у общего приятеля. А зачем вам?

— У Лавери?

— Вы намерены мне дерзить, мистер Марло?

— Не знаю, что вы подразумеваете под этим словом. Я буду говорить по делу и прямо — мы не на дипломатическом приеме.

— Хорошо. — Она легонько кивнула. — Да, мы виделись у Криса Лавери. Я там бывала… одно время. Он устраивал вечеринки с коктейлями.

— Значит, и Лавери знал Олморов… то есть миссис Олмор?

Она слегка покраснела:

— Да, и очень хорошо.

— Как знал, конечно, и множество других женщин. В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь. Миссис Кингсли ее тоже знала?

— Да. При этом куда ближе, чем я. Они были «на ты». Но миссис Олмор уже в могиле. Года полтора назад покончила с собой.

— Сомнений насчет этого самоубийства не возникало?

Она подняла брови, но несколько наигранно, как и полагается при подобном вопросе.

— У вас что, есть особые причины сомневаться? И имеет ли это отношение к тому… к тому, чем вы занимаетесь сейчас?

— Не думаю. Лучше сказать, пока не знаю. Но вчера доктор Олмор вызвал полицейского только из-за того, что я разглядывал его дом. Выяснил, кто я такой, по номеру машины и позвонил. Полицейский крепко на меня насел — хотел знать, что я там делаю. Про визит к нашему общему другу я ему, само собой, не сказал. Но доктор об этом знал. Он видел меня у дома Лавери. Так зачем ему понадобилось вызывать полицию? И с какой радости полицейский стал меня пугать, что последний, кто пытался прижать Олмора, арестован за дорожные нарушения? Зачем ему было спрашивать, не наняли ли меня ее родители — родители миссис Олмор, насколько я понял. Если вы сможете ответить хоть на один из вопросов, я вам скажу, имеет ли все это отношение к тому, чем я занимаюсь, или нет.

Стрельнув в меня глазами, мисс Фромеет на секунду задумалась.

— Я встречалась с миссис Олмор всего пару раз, — сказала она медленно. — Но ответить на ваши вопросы, пожалуй, смогу… на все. В последний раз мы виделись, как я уже говорила, у Лавери. Людей был полон дом. Все пили и громко трепались. Женщины пришли без мужей, а мужчины, если были женаты, без жен. Один из них, звали его Браунэл, здорово набрался. Сейчас, я слышала, он во флоте. Так вот, этот Браунэл стал подкалывать миссис Олмор насчет практики ее мужа. Мол, с полным саквояжем шприцев докторишка бегает ночами по местным прожигателям жизни и делает уколы, чтобы утром им не мерещились розовые слоны. Флоренс Олмор ответила, что один черт, как муж зарабатывает, лишь бы денег было побольше и никто не мешал ей их тратить. Она тоже напилась, да и трезвая, я думаю, была не очень-то приятной особой. Роскошная, очень светлая блондинка с хорошей кожей и огромными порочными глазами. Из тех разодетых в пух и прах красоток, что без конца хихикают и раскидываются в креслах, показывая всем свои ноги. В общем, Браунэл тогда ей говорит — пусть, мол, о деньгах не волнуется — дельце это во все времена прибыльное. Заскочил к пациенту на пятнадцать минут, и в кармане от десяти до пятидесяти монет. Одно тревожит: где доктору без подпольных связей добыть такое количество наркотиков? Вы, Олморы, говорит, видимо, нередко приглашаете к обеду всяких симпатичных гангстеров. Тогда она и плеснула ему виски в лицо.

Я ухмыльнулся, но мисс Фромсет, смяв сигарету в бронзовой со стеклом пепельнице, лишь холодно посмотрела на меня.

— Все нормально, — сказал я. — Не врукопашную же ей было идти.

— Несколько недель спустя Флоренс Олмор нашли ночью в гараже. Дверь была закрыта, а мотор машины работал. — Она приумолкла и чуть коснулась языком губ. — Нашел ее Крис Лавери, когда под утро возвращался домой. Она лежала на цементном полу у машины в одной рубашке, а на ее голову и на выхлопную трубу было наброшено одеяло. Самого Олмора дома не оказалось. В газетах ничего не писали, только сообщили о внезапной смерти. В общем, дело замяли.

Она приподняла сцепленные руки и снова уронила их на колени.

— Что-то было нечисто? — спросил я.

— Люди считали, что нечисто, но они всегда так считают. А некоторое время спустя я узнала суть этих догадок. Мне повезло столкнуться с Браунэлом на Вайн-стрит, и он пригласил меня выпить. Я его не терплю, но надо было как-то убить полчаса. Мы сели в баре Леви, и он спросил, не забыла ли я куколку, которая плеснула в него виски. Я сказала, что нет. Дальше разговор пошел так. Я его прекрасно помню.

Браунэл сказал: «Наш приятель Крис Лавери ловко устроился. Если его бросят подружки, он всегда сможет разжиться деньгами без их помощи». Я ответила, что не совсем его понимаю. «Черт! Вы просто не хотите понять, — сказал он. — В ночь перед смертью жена Олмора до нитки продулась на рулетке, в заведении Лу Конди и, психанув, закатила сцену — стала кричать, что они жульничают. Конди пришлось тайком утащить ее в свой кабинет. Через коммутатор при врачебной ассоциации он разыскал Олмора. Некоторое время спустя доктор явился и вколол ей дозу, но поскольку у него был срочный вызов, тут же уехал, попросив Конди доставить жену домой. Конди отвез ее к поднял наверх, где их встретила вызванная доктором медсестра из его приемной. Она и уложила миссис Олмор в постель, а Конди вернулся в свое заведение. Теперь судите сами — пришлось нести ее в спальню на руках, но в ту же ночь она спускается в гараж и кончает самоубийством под выхлопной трубой. Ну, что скажете?»

Я сказала, что мне ничего не известно, и спросила, откуда он узнал всё это? Он ответил: «У меня есть знакомый репортер из грязного листка, который в Бей-Сити называют газетой. Так вот, ни расследования, ни вскрытия не было. Если они и делали какие-то анализы, то никому ничего не сообщили. Даже постоянного коронера у них там нет: его функции по очереди отправляют владельцы похоронных бюро — по неделе каждый. Но эти люди напрямую подчиняются местным политикам. Так что замять дело, если у тебя есть связи, нетрудно. А у Конди в то время связи имелись. Следствие же ему было ни к чему, да и доктору тоже».

Мисс Фромсет замолчала, ожидая моих комментариев. Но я ничего не сказал, и она добавила:

— Вы, видимо, догадываетесь, что имел в виду Браунэл.

— Конечно. Олмор избавился от жены и вместе с Конди заплатил кому надо, чтобы шума не подымали. Такие вещи проворачивают и в куда более добропорядочных городках, чем Бей-Сити. Но история на этом не кончилась, если я правильно вас понимаю.

— Нет, не кончилась. Родители миссис Олмор наняли частного сыщика. Он руководил в городе ночной караульной службой и оказался в гараже первым после Лавери. Браунэл сказал, что у того были какие-то улики, но предъявить их ему просто не дали. Арестовали за вождение машины в пьяном виде и упрятали в тюрьму.

— Теперь все? — спросил я. Мисс Фромсет кивнула.

— Я потому все это так хорошо помню, — сказала она, — что запоминать разговоры входит в мои служебные обязанности.

— Пока я не вижу, что это нам дает и как сюда вписывается Лавери, пусть он и первым обнаружил труп. Ваш сплетник Браунэл, видно, считает, что кто-то получил возможность шантажировать доктора. Но у этого человека должны быть какие-то улики, доказательства, тем более что Олмор уже чист перед законом.

— Я тоже не вижу, — сказала мисс Фромсет. — К тому же мне хочется думать, что на такую гнусность, как шантаж, Лавери не способен. Больше мне нечего добавить, мистер Марло. Я должна идти в приемную.

Она стала подниматься, но я сказал:

— Это еще не все. Мне вам надо кое-что показать.

Я вынул из кармана маленький надушенный платок, который нашел под подушкой Лавери, и, наклонившись, бросил его перед ней на стол.

18

Мисс Фромсет посмотрела на платок, на меня, затем взяла карандаш и ткнула в клочок материи резинкой на его конце.

— Чем это он опрыскан? — спросила она. — Морилкой для мух?

— Мне казалось, чем-то сандаловым.

— Дешевая подделка. Дрянь. И это еще мягко. А зачем вы его показываете? — Она снова откинулась на спинку и холодно уставилась на меня.

— Я нашел его в доме Криса Лавери, на кровати под подушкой. На нем вышиты инициалы.

Она развернула платок той же карандашной резинкой, не касаясь его руками. Лицо ее напряглось и помрачнело.

— Да, тут действительно две буквы, — сказала она со злостью, — начальные буквы моего имени и фамилии. Вы именно это хотели мне показать?

— Именно. Но у Лавери, вероятно, полдюжины приятельниц с такими инициалами.

— Значит, без гадостей в мой адрес так и не обошлось, — спокойно отметила она.

— Ваш платок или нет?

Она заколебалась. Потом, протянув руку, спокойно взяла еще одну сигарету, прикурила от спички и помахала ею, разглядывая, как язычок огня ползет по дереву.

— Да, мой. Видимо, обронила у него дома. Но это было давно. Под подушку я ничего не засовывала. Вы это хотели узнать? — Я промолчал, и она добавила: — Видимо, Крис отдал его какой-то женщине, которой по душе подобные запахи.

— Такую женщину я могу себе представить, — сказал я. — Но этот образ как-то не вяжется у меня с образом самого Криса Лавери.

Ее губы слегка изогнулись. Это были изящные губы. Мне они нравились.

— Тогда вам надо пересмотреть свои представления о Лавери, — сказала она. — Вы углядели в нем утонченность. Это ошибка, игра случая.

— О мертвых плохо не говорят, — сказал я. Несколько секунд она смотрела на меня так, будто я еще ничего не сообщил, а только собираюсь сообщить. Потом по ее телу, начиная с горла, прошла дрожь, а пальцы сжались, смяв сигарету. Она посмотрела на нее я резким движением швырнула в пепельницу.

— Его застрелили в ванной, — продолжал я. — И похоже, стреляла женщина, которая провела с ним ночь. Пистолет она оставила на лестнице, а платок на кровати.

Мисс Фромсет чуть заметно шевельнулась. Ее глаза были совсем пустые, лицо застыло, словно высеченное из камня.

— Уж не ждете ли вы от меня объяснений по этому поводу? — с горечью спросила она.

— Поймите меня правильно, мисс Фромсет. Я бы все отдал, чтобы быть учтивым, тонким и всем нравиться. С удовольствием вел бы дело так, как желаете вы и подобные вам. Хоть раз, для разнообразия. Но мне не дают — ни клиенты, ни полиция, ни те, за кем я охочусь. Сколько ни мучаюсь, кончается всегда тем, что вляпаюсь в какую-нибудь грязь, да еще и сделаю кому-то больно.

Она кивнула, хотя вряд ли слышала мой монолог. По ее телу снова прошла легкая судорога.

— И когда его застрелили?

— По-видимому, сегодня утром. Сразу после сна. Он уже побрился и собирался принять душ.

— Встает он, как правило, поздно, — сказала она. — А я с половины девятого сижу здесь.

— Я вас и не подозреваю.

— Как мило. Но платок-то мой, хотя такими духами я не пользуюсь. Правда, полицейские слабо разбираются в качестве духов, как, впрочем, и во многом другом.

— Верно. Частные сыщики тоже слабо, — сказал я. — Ну что, получили кучу удовольствия?

— О боже! — выдохнула она и крепко прижала тыльную сторону ладони к губам.

— Стреляли в него пять или шесть раз. В цель попали только две пули. Ему некуда было деваться в этом душе. Тяжкая картина. Страсти, видать, там бушевали нешуточные! А может, это предельно хладнокровный расчет.

— Его было легко ненавидеть, — сказала она безжизненным тоном. — И еще легче любить. Женщины, даже порядочные, бывает, ужасно ошибаются в мужчинах.

— Вы хотите сказать, что одно время были в него влюблены, потом разлюбили, но к убийству отношения не имеете?

— Да. — Тон ее стал легким и строгим, как духи, которых она не любила на работе. — Надеюсь, вы сохраните мои признания в тайне. — Она горько усмехнулась. — Пустой, пакостный, эгоистичный и ненадежный красавчик. Теперь он мертв. Нет, мистер Марло, я в него не стреляла.

Я ждал, пока она успокоится. Через секунду-другую, уже сдержаннее, мисс Фромсет спросила:

— Мистер Кингсли знает?

Я кивнул.

— А полиция?

— Еще нет. Во всяком случае, если и знает, то не от меня. А нашел его я. Дверь в дом была приоткрыта. Тело лежало в ванной.

Она снова потыкала карандашом в платочек:

— А об этой надушенной дряни мистеру Кингсли известно?

— Никому не известнее кроме вас, меня и того, кто положил его под подушку.

— Спасибо, — сказала она сухо. — И спасибо, что подумали про меня то, что подумали.

— В вас есть ироничность и сдержанность. Мне они по душе, — сказал я. — Но зачем же перебарщивать? Что, собственно говоря, я должен был подумать? Вытаскиваю из-под подушки платочек, нюхаю его а сам себе говорю: «Ах, ах, тут инициалы Адрианн Фромсет! Значит, мисс Фромсет хорошо знала Лавери, вероятно, даже близко знала. Так близко, как только может представить грязное воображение сыщика. То есть, очень-очень близко. Только вот запах от платочка какой-то дешевый, а мисс Фромсет к дешевым духам не притронется. К тому же он под подушкой у Лавери, а разве мисс Фромсет станет прятать платочки под подушками у мужчин? Нет, конечно. Значит, мисс Фромсет ни при чем. Простой обман зрения».

— Замолчите! — оборвала девушка. Я ухмыльнулся.

— Кем вы меня, в конце концов, считаете? — резко спросила она.

— Я бы сделал вам комплимент, да мне все равно ничего уже не светит.

Она как-то мило, всем лицом покраснела и тут же снова спросила:

— Кто его убил? Вы кого-нибудь подозреваете?

— У меня только и есть что подозрения. Но для полиции дело не составит трудностей. В гардеробе у Лавери висит одежда миссис Кингсли. И когда они услышат всю историю, включая вчерашнюю находку на Оленьем озерце, то сразу потянутся за наручниками. Правда, ее надо еще разыскать. Но им это проще, чем мне.

— Значит, Кристл Кингсли, — сказала она тускло. — Эта чаша его тоже не миновала.

— Совсем не обязательно, что она. Мало ли какие мотивы лежат за этим преступлением? Его мог совершить и кто-нибудь вроде доктора Олмора.

Она кинула на меня быстрый взгляд и покачала головой.

— Вполне мог, — настаивал я. — Исключать Олмора нельзя. Если ему нечего бояться, то почему он вчера так нервничал? Правда, путаются и нервничают не только виновные.

Я встал и, постукивая по краю стола, посмотрел на мисс Фромсет сверху вниз. Шея у нее была очаровательная.

— А что делать с платком? — спросила она глухим голосом.

— Будь он мой, я бы его отстирал от этого дешевого запаха.

— Но это ведь улика. Может быть, веская.

— Не думаю, — засмеялся я. — Где только женщины не теряют платочки! Лавери их, видно, собирал и хранил в саше с сандалом? Кто-то нашел это хранилище и решил попользоваться. А может, негодник и сам отдал платочек какой-нибудь из своих подружек, чтобы полюбоваться ее реакцией на чужие инициалы. До свидания, мисс Фромсет. И спасибо за беседу.

Я направился к двери, но тут же остановился и спросил:

— Вам известно имя репортера из Бей-Сити, который снабдил Браунэла информацией?

Она отрицательно покачала головой.

— А фамилия родителей миссис Олмор?

— Тоже нет. Но я попытаюсь разыскать. Буду рада оказать вам помощь.

— Как?

— В некрологах эти фамилии обычно сообщают. Надо посмотреть лос-анджелесские газеты.

— Вы меня очень обяжете.

Я провел пальцем по краю стола и искоса посмотрел на нее. Чуть смугловатая, цвета слоновой кости кожа, прекрасные темные глаза, пушистые, черные как ночь волосы.

Я вышел из кабинета. Блондинка за коммутатором, чуть раскрыв губы, ожидала следующей шутки.

Но юмор во мне иссяк. Я прошел мимо.

19

Полицейских машин у дома Лавери не было, никто не болтался на тропинке, а в доме, когда я открыл дверь, не пахло ни сигарным, ни сигаретным дымом. Солнце от окон уже ушло. Над одним из бокалов тихо звенела муха. Я направился в конец комнаты под арку и свесился над лестницей. Ничто нигде не двигалось, все было тихо, только слышалось, как в ванной на плечо Лавери тихо течет вода.

Я подошел к телефону, отыскал в справочнике номер полицейского участка и позвонил. Ожидая ответа, я вытащил из кармана пистолет и положил его рядом с аппаратом.

— Полиция Бей-Сити. Смут слушает, — донесся из трубки мужской голос.

— Адрес — Альтаир-стрит, дом 623. Здесь жил некий Лавери. Его застрелили.

— Альтаир-стрит, шесть-два-три. Кто говорит?

— Моя фамилия Марло.

— Вы в доме?

— Да.

— Ничего не трогайте.

Я положил трубку, сел на диван и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Вдали раздался вой сирены и стал быстро нарастать. На повороте завизжали шины, сирена опала до глухого ворчанья, затихла совсем, и тормоза заскрежетали у самого дома. Полиция Бей-Сити боролась за экономию резины. На тропинке послышались тяжелые шаги, и я пошел открывать дверь.

В дом ввалились два полицейских в форме — как обычно, крупные, как обычно, с обветренными лицами, как обычно, с недоверчивыми глазами. У одного из них под фуражкой за правым ухом торчала гвоздика. Второй был постарше, седоватый и мрачный. Они постряли на пороге, с подозрением оглядывая меня, и старший бросил:

— Где?

— Внизу, в ванной комнате за занавесом.

— Останься с ним, Эдди.

Он быстро, пересек комнату и исчез. Второй, не спуская с меня глаз, процедил уголком рта:

— Никаких неосторожных движений, приятель.

Я снова уселся на диван. Полицейский стал осматривать комнату. Снизу из-под лестницы доносились шаги. Внезапно мой сторож заметил пистолет и бросился к нему, словно спринтер на старте.

— Орудие преступления? — почти завопил он.

— Думаю, что да. Из него кто-то стрелял.

— Ха! — Оскалив зубы, он склонился над пистолетой и положил руку на кобуру. Пальцы его рванули кнопку, и ладонь легла на вороненую рукоять.

— Так что вы там думаете? — рявкнул он.

— Думаю, что это орудие преступления.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Очень хорошо.

— Ничего хорошего, — сказал я. Он сделал шаг назад. Глаза его внимательно следили за мной.

— За что вы его убили? — загрохотал он.

— Вот и я все думаю — за что?

— А, понятно, еще один умник выискался.

— Давайте посидим и подождем ребят из уголовного отдела, — сказал я. — Я поберегу силы для них.

— Не пудрите мне мозги.

— Ничего я никому не пудрю. Если бы его застрелил я, то вы бы меня здесь не нашли. Я бы вам не позвонил и не оставил в доме пистолета. И вообще, не усердствуйте. Вам вести это дело не больше десяти минут.

Его глаза стали, обиженными. Он снял фуражку, и гвоздика упала на пол. Он поднял ее, смял и кинул за экран в камин.

— Зря, — сказал я. — Они решат, что это улика, и потеряют кучу времени.

— Черт! — Он перегнулся через экран, подцепил цветок и сунул в карман. — На все готов ответ. Так, приятель?

Второй полицейский поднялся по лестнице, мрачно остановился посреди комнаты, посмотрел на свои часы и сделал запись в блокноте. Затем подошел к окну и, приподняв жалюзи, выглянул на улицу.

— Можно я тоже спущусь? — спросил его тот, кто оставался со мной.

— Зачем тебе, Эдди? Нас это вообще не касается. Коронеру позвонил?

— Я думал, что позвонят следователи из уголовного.

— Ну и правильно. Дело попадет к капитану Уэбберу, а он любит делать все сам. — Он повернулся ко мне. — Вы — Марло?

Я не стал отрицать.

— Он у нас очень умный, все на свете знает, — сказал Эдди.

Старший патрульный окинул отсутствующим взглядом меня, потом Эдди, но тут заметил рядом с телефоном пистолет, и отсутствующий взгляд сразу исчез.

— Да, тот самый пистолет, — сказал Эдди. — Я его не трогал.

Старший кивнул.

— Ребята сегодня не торопятся. Ну, а вы что скажете, мистер? Он был вашим другом? — Полицейский ткнул большим пальцем вниз.

— Только вчера познакомились. Я частный сыщик из Лос-Анджелеса.

— Вот как, — он посмотрел на меня очень внимательно, а Эдди очень подозрительно.

— Вот те на, — сказал Эдди. — Значит, будет полный бардак.

Это было первое умное замечание с его стороны, и я ему нежно улыбнулся.

Старший снова выглянул из окна:

— А ведь на той стороне дом Олмора.

Эдди подошел к нему.

— Точно. Даже табличку на воротах видно. Слушай, а этот парень внизу не тот, который…

— Заткнись, — сказал старший и опустил жалюзи. Оба повернулись ко мне с непроницаемыми лицами.

Я слышал, как к дому подкатил автомобиль, раздался визг тормозов, потом хлопнули двери, и на тропинке раздались шаги. Старший из патрульных открыл дверь, и в комнате появились двое в штатском. Одного из них я уже знал.

20

Первым вошел низковатый для полицейского, немолодой уже человек с усталым худым лицом. Нос у него был острый и чуть свернутый набок, словно по нему стукнули, когда он совался куда не следует. Из-под мягкой с загнутыми полями шляпы, очень прямо сидевшей на голове, торчали белые как мел волосы. Ладони человек держал в карманах коричневого пиджака, выставив наружу только большие пальцы.

За ним шагал Дегармо, крупный, с блеклыми светлыми волосами и холодными голубыми глазами на свирепом, в складках лице, — тот самый, кому не понравилось, что я торчу у дома Олмора.

Оба патрульных посмотрели на низкорослого полицейского и отдали ему честь:

— Тело внизу, капитан Уэббер, — сказал старший. — Убит двумя выстрелами после нескольких промахов. Мертв довольно давно. А этого человека зовут Марло. Частный сыщик из Лос-Анджелеса. Я его не допрашивал.

— Хорошо, — резко сказал Уэббер. Даже голос у него был какой-то недоверчивый. Мазанув подозрительным взглядом по моему лицу, он кивнул и представился: — Капитан Уэббер. А это — лейтенант Дегармо. Сначала мы осмотрим тело.

Он направился в конец комнаты. Дегармо посмотрел на меня так, будто видел впервые, и пошел за капитаном. Вместе со старшим из патрульных они спустились вниз. Мы с Эдди уставились друг на друга.

— Значит, дом напротив принадлежит Олмору? — спросил я.

Эдди сделал непроницаемое лицо.

— Да, а что?

— Просто так, — сказал я.

Он молчал. Снизу донеслись неясные голоса. Полицейский было насторожился, но тут же, уже более дружелюбно, сказал:

— А вы помните то дело?

— Немного.

— Ловко они его замяли. — Он засмеялся. — Свернули, можно сказать, и затолкали на верхнюю полку. И не увидишь, пока не встанешь на табурет.

— Ага, — сказал я. — А почему?

Полицейский сурово посмотрел на меня:

— Причины были, приятель. Точно были. Лавери вы хорошо знали?

— Не очень.

— А что вы тут делали?

— Работа привела. А вы сами-то его знали?

Эдди отрицательно покачал головой:

— Нет. Просто вспомнил, что именно парень из этого дома нашел тогда в гараже жену Олмора.

— Лавери мог здесь еще и не жить, — сказал я.

— А он здесь давно поселился?

— Не знаю.

— Дело было года полтора назад, — задумчиво произнес полицейский. — В газетах Лос-Анджелеса о нем писали?

— Один абзац на странице про происшествия в местных округах, — сказал я, чтобы поддержать разговор.

Он почесал ухо и прислушался. На лестнице послышались шаги. Снова сделав бесстрастное лицо, Эдди отошел от меня и расправил плечи.

Капитан Уэббер тут же заспешил к телефону, набрал номер, поговорил и, отстранив от уха трубку, оглянулся через плечо:

— Эй, кто у нас на этой неделе помощник коронера?

— Гарленд, — безо всякого выражения ответил лейтенант.

— Позвоните Эду Гарленду, — сказал Уэббер в трубку. — Пусть сразу же едет сюда. И поторопите фотографов.

Он положил трубку и рыкнул:

— Кто трогал пистолет?

— Я, — сказал я. Уэббер подошел и, покачиваясь на каблуках, выставил вперед остренький подбородочек. В руке он осторожно держал пистолет, обернув его платком.

— А вам что, не известно, что пистолет, найденный на месте преступления, трогать нельзя?

— Известно. Но когда я его подобрал, я еще не знал о преступлении. Не знал, что из него стреляли. Пистолет лежал на лестнице, и я подумал, его просто обронили.

— Правдоподобно, — с горечью сказал Уэббер. — В вашей работе часто такое случается?

— Какое «такое»?

Он молчал, не спуская с меня тяжелого взгляда.

— Может, мне лучше рассказать все по порядку? — спросил я.

Он набросился на меня, как боевой петух:

— Тут решаю я. Вопросы задаю тоже я.

Я промолчал, а он повернулся, как на шарнирах, в сторону патрульных к сказал:

— Возвращайтесь, ребята, в машину и отметьтесь у диспетчера.

Они отдали честь и вышли, попытавшись осторожно прикрыть за собой дверь, но она, как всегда, застряла. Когда шум мотора затих, Уэббер снова поднял на меня жесткие, мрачные глаза:

— Документы!

Я протянул ему бумажник, и он стал в нем рыться.

Дегармо сидел на стуле, положив ногу на ногу, и безучастно смотрел в потолок. Потом вынул из кармана спичку и сунул в зубы. Уэббер отдал мне документы назад.

— От людей вашей профессии всегда одни неприятности, — сказал он.

— Не обязательно, — сказал я.

Он повысил и без того громкий голос:

— Если я говорю, что одни неприятности, значит, одни неприятности. Но в Бей-Сити мы вам развернуться не дадим. Зарубите это себе на носу.

Я не ответил. Он ткнул в мою сторону указательным пальцем:

— Все вы, умники из большого города, считаете себя крепкими орешками. Не волнуйтесь. Здесь сумеют поставить вас на место. Городок у нас маленький, но дружный. Никаких политических раздоров нет. Работаем без выкрутасов и быстро. Так что за нас, мистер, не волнуйтесь.

— Я и не волнуюсь, — сказал я. — О чем мне волноваться? Просто пытаюсь честно заработать свои деньги.

— Попридержите язык, — сказал Уэббер. — Хамства я не терплю.

Дегармо отвел взгляд от потолка, согнул указательный палец и уставился на свой ноготь.

— Послушайте, шеф, — голос у него был густой, безразличный. — Парня, который там, внизу, звали Лавери. Он мертв. Я его малость знал. Типичный бабник.

— Ну и что? — обрезал его Уэббер, не спуская с меня глаз.

— Судя по всему, тут замешана женщина. А эти частные детективы промышляют в основном разводами. Сами знаете. Так может не стоит его запугивать до соплей? Пусть скажет, что знает.

— Когда я кого-то запугиваю, то хочу видеть результаты. А тут пока никаких.

Он подошел к окну и поднял жалюзи. После долгого полумрака свет нас почти ослепил. Уэббер вернулся на место и, покачавшись на каблуках, снова ткнул в меня тонким пальцем.

— Рассказывайте.

— Я работаю на одного дельца из Лос-Анджелеса. Он не хотел лишнего шума, потому и не обратился в полицию. Месяц назад от него сбежала жена, а чуть позже пришла телеграмма, что она уехала в Мексику с Лавери. Однако пару дней назад мой клиент встретил Лавери, и тот сказал, что никуда с ней не уезжал. Мой клиент поверил и забеспокоился. Жена его, судя по всему, не особенно умна и без царя в голове. Могла запросто спутаться с дурной компанией и попасть в передрягу. Я приехал поговорить с Лавери, но он опять все отрицал. Я ему уже почти поверил, но позже получил другую информацию. Вечером того дня, когда она покинула коттедж в горах, где тогда жила, Лавери с ней виделся. В гостинице, в Сан-Бернардино. Располагая доказательствами, я решил снова взяться за него. На звонок никто не ответил. Дверь была приоткрыта. Я вошел, осмотрелся и, найдя пистолет, обыскал дом. Хозяина я обнаружил мертвым в ванной.

— Обыскивать дом вы не имели права, — холодно сказал Уэббер.

— Не имел, — согласился я. — Но и упускать такую возможность не хотелось.

— Как зовут человека, который вас нанял?

— Кингсли. — Я дал ему адрес в Беверли-Хилс. — Он управляющий косметической фирмой на Олив-стрит, в здании «Трилоу». Фирма «Гиллерлейн».

Уэббер посмотрел на Дегармо. Дегармо лениво нацарапал данные на конверте.

— Что еще? — Уэббер снова перевел глаза на меня.

— Я съездил в горы. Его жена жила там в коттедже. Это рядом с Пумьей Вершиной, на Оленьем озерце. Сорок шесть миль от Сан-Бернардино.

Я глядел на Дегармо. Он медленно писал. Но тут рука его на миг замерла, словно застыла в воздухе, затем опустилась на конверт снова.

— Месяц назад, — продолжал я, — сторож на участке Кингсли поругался с женой, и она, как все считали, уехала. Вчера ее выловили из воды.

Уэббер прикрыл веками глаза и покачался на каблуках.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — почти мягко спросил он. — Намекаете, что есть связь?

— По времени есть. Да и Лавери раньше там бывал. Про другое не знаю, но думал, что надо упомянуть.

Дегармо сидел очень тихо, уставившись в пол. Лицо его казалось напряженным и еще более свирепым, чем обычно.

— А женщина, которую выловили? Это что, самоубийство? — спросил Уэббер.

— Или убийство. Она оставила прощальную записку. Мужа уже арестовали по подозрению. Фамилия — Чесс. Билл и Мьюриел Чесс.

— Не желаю впутываться, — резко сказал Уэббер. — Ограничьтесь-ка тем, что было здесь.

— Ничего не было, — сказал я, посматривая на Дегармо. — Я приезжал сюда два раза. В первый раз говорил с Лавери и ничего не добился. Во второй раз не говорил и, само собой, тоже ничего не добился.

Уэббер медленно сказал:

— Я собираюсь задать вам вопрос и хочу получить прямой ответ. Вам, ясно, не захочется отвечать, но раньше или позже все равно придется. И ответ этот я получу. Вопрос такой. Вы сделали в доме обыск, я думаю, основательный. Была ли здесь жена этого Кингсли? Нашли ли вы что-нибудь, что указывает на ее присутствие?

— Прямо не ответишь, — сказал я. — Тут требуется подтверждение свидетелей.

— Мне нужен ответ, — сказал он мрачно. — Мы не в суде.

— Тогда ответ будет утвердительным. Внизу в гардеробе висит одежда, которая, по описанию, была на миссис Кингсли в ту ночь, когда она встретилась в Сан-Бернардино с Лавери. Правда, описание не совсем точное. Это черный с белым костюм, где больше белого, и панама с крученой черно-белой лентой.

Дегармо щелкнул пальцем по конверту, который держал в руке:

— Ну и услугу вы оказали своему клиенту! Значит, женщина, с которой Лавери предполагал уехать, была в доме, где совершено преступление? Не думаю, шеф, что нам долго придется искать убийцу.

Уэббер на слова Дегармо рассеянно кивнул. Внимательно, почти безо всякого выражения на лице, если не считать настороженной недоверчивости, он всматривался в меня.

— Вы же не полные простаки, — сказал я. — Костюм сшит у портного, а найти этого портного не составит труда. Я просто сэкономил вам час времени, а может, хватило бы простого телефонного звонка.

— Что еще? — тихо спросил Уэббер. Не успел я ответить, как у дома одна за другой затормозили еще две машины. Уэббер заторопился к двери. В комнату вошли трое. Сначала коротышка с курчавыми волосами, следом здоровенный, как буйвол, детина, оба с тяжелыми черными чемоданчиками в руках. За ними шел высокий худой человек в темно-сером костюме и черном галстуке. У него были яркие, блестящие глаза и каменное лицо.

Уэббер ткнул пальцем в курчавого:

— Внизу, в душе, Бузони. И соберите отпечатки пальцев по всему дому. Меня особенно интересуют женские. Работа предстоят долгая.

— И вся на меня, — заворчал Бузони и, пройдя вместе с буйволом через комнату, спустился вниз.

— Для вас есть труп, Гарленд, — сказал Уэббер третьему человеку. — Пошли вниз, глянем. Вы заказали карету «скорой помощи»?

Яркоглазый коротко кивнул и тоже отправился с Уэббером вниз.

Дегармо отложил в сторону конверт с карандашом и бесстрастно уставился на меня.

— Мне можно упоминать о вчерашнем разговоре? — спросил я. — Или это наша маленькая тайна?

— Сколько влезет, — ответил он. — Защита граждан входит в мои обязанности.

— А вам не угодно меня просветить? Хотелось бы знать о деле Олмора побольше.

Он медленно побагровел, глаза стали совсем колючими:

— Вы же сказали, что не знаете Олмора.

— Сказал вчера. С тех пор я выяснил, что Лавери был знаком с миссис Олмор, что она покончила самоубийством, что именно он обнаружил труп и его подозревают в шантаже доктора. Во всяком случае, возможность шантажа не исключена. К тому же оба патрульных тоже заинтересовались домом напротив. А один из них заметил, что дело ловко замяли или что-то в этом духе.

— Я сукиного сына в должности понижу, — сказал Дегармо убийственно ровным тоном. — Только и знают, что трепаться. Пропади они пропадом, пустоголовые идиоты!

— Значит, тут один треп? — спросил я.

— О чем вы? — Дегармо посмотрел на сигарету.

— О том, что Олмор убил жену и благодаря связям замял дело.

Дегармо встал, подошел и наклонился надо мной:

— Ну-ка, повтори, что сказал, — мягко попросил он. Я повторил.

Он ударил меня по щеке открытой ладонью. Голова у меня мотнулась, лицо сделалось большим и горячим.

— Повтори еще раз, — сказал он.

Я повторил. Он размахнулся, и голова у меня мотнулась снова.

— Еще разок.

— Нет уж. На третий раз мне может повезти, и вы промахнетесь. — Я поднял руку и потер лицо.

Он стоял надо мной, оскалив зубы, со звериным блеском в очень голубых глазах.

— Теперь будешь знать, как надо говорить с полицейским. В следующий раз отведаешь чего похлеще.

Я крепко сжал губы и потер щеку.

— И еще — только сунь свой длинный нос в наши дела, — сказал он, — очнешься ночью на помойке среди кошек.

Я не сказал ни слова. Дегармо, тяжело дыша, вернулся на свое место и сел. Я бросил тереть щеку и, вытянув руку, пошевелил пальцами, чтобы снять напряжение.

— Я все запомню, — сказал я. — И первое, и второе.

21

Когда я вернулся в Голливуд к себе в контору, начинало смеркаться. Здание уже опустело. В коридорах была тишина, двери стояли нараспашку, и уборщицы возились в кабинетах с пылесосами, швабрами и тряпками.

Я отпер свою дверь, подобрал конверт, который валялся под прорезью для почты, и, не читая, бросил на стол. Потом открыл окна и, принюхиваясь к теплому запаху еды, поднимающемуся из вентиляции соседнего кафе, уставился на ранние неоновые огни.

Сняв пиджак и галстук, я сел за стол, вынул из ящика бутылку со стаканом и хлебнул виски. Лучше мне от спиртного не стало. Я хлебнул еще раз — с тем же результатом.

К этому времени Уэббер, видимо, уже встретился с Кингсли. Кристл объявили в розыск или вот-вот объявят. Дело представляется им проще пареной репы: скверная история между двумя довольно скверными людьми — слишком много любви, слишком много алкоголя, слишком много постели, а в результате — дикая ненависть, кровожадные инстинкты, смерть.

Нет, чересчур уж все это просто, подумал я.

Я взял конверт и раскрыл его. Марки на нем не было. Письмо гласило:

Мистер Марло!

Родители Флоренс Олмор, мистер и миссис Юстас Грейсон, проживают но адресу: Саут, Оксфорд-авеню, 640, здание «Россмор Армс». Я проверила и по телефону. Их номер есть в справочнике.

Ваша Адриана Фромсет

Такой же изящный почерк, как и рука, которая водила пером. Я отложил письмо в сторону и сделал еще глоток. Злость стала проходить. Я подвигал туда-сюда вещи на столе. Собственные руки казались мне опухшими, горячими, неловкими. Проведя пальцем по углу стола, я посмотрел на прочерченную в пыли полоску, посмотрел на грязный палец, вытер его, посмотрел на часы, на стену и уставился в никуда.

Убрав бутылку, я сполоснул под краном стакан, вымыл руки и побрызгал холодной водой на лицо. В зеркале было видно, что краснота на левой щеке исчезла, но лицо все же припухло. Совсем немного припухло, но меня заколотило снова. Я причесался, разглядывая седину в волосах. Ее становилось все больше. Лицо выглядело каким-то нездоровым. Мне оно не понравилось.

Я вернулся к столу, перечел письмо мисс Фромсет, расправил его на стекле, понюхал, снова расправил, сложил и убрал в карман пиджака.

Я сидел очень тихо, слушая, как успокаивается за открытыми окнами вечер. И постепенно я успокоился тоже.

22

«Россмор Армс» оказалось мрачноватым, из бурого кирпича зданием, охватывающим крыльями огромный двор. В обитом плюшем вестибюле было тихо, стояли кадки с деревцами, а в огромной, похожей на собачью конуру клетке скучала канарейка. Пахло половиками, пылью и увядшими гардениями.

Грейсоны жили в левом крыле на пятом этаже. Они оба сидели в старомодной, тесно заставленной комнате: пузатая мебель двадцатилетней давности, бронзовые дверные ручки в форме яйца, огромное зеркало в позолоченной раме, мраморный стол у окна и темно-красные плюшевые портьеры. Пахло табачным дымом, а еще мой нюх уловил, что на обед хозяева ели бараньи котлеты со спаржей.

Жена Грейсона оказалась пухлой старушкой с вьющимися седыми волосами и светло-голубыми глазами. Теперь они выцвели и выглядели чуть выпуклыми за стеклами очков. Скрестив толстые лодыжки, еле-еле доставая ногами до пола, она сидела с большой корзинкой для шитья на коленях и штопала носки.

Сам Грейсон был высокий, с узкими сутулыми плечами, желтоватым лицом, густыми бровями и почти без подбородка. Верхняя часть его лица намекала на решительность, нижняя с ней как бы прощалась. Нацепив двухфокусные очки, он с недовольным видом читая вечернюю газету. Я успел посмотреть о нем в городском справочнике. Он там значился бухгалтером, да и выглядел бухгалтером на все сто процентов. Даже пальцы были в чернилах, а из кармана жилетки торчало четыре карандаша.

Он раз семь прочел мое удостоверение, оглядел меня с ног до головы и медленно спросил:

— По какому делу вы пришли к нам, мистер Марло?

— Меня интересует человек по имени Давери. Он живет через дорогу от доктора Олмора. Ваша дочь была за Олмором замужем. А Лавери как раз тот, кто нашел ее в ту ночь, когда… когда она… умерла.

Я специально запнулся на последнем слове, и они замерли, словно охотничьи собаки над дичью. Грейсон посмотрел на жену, она отрицательно помотала головой.

— Мы бы не хотели говорить на эту тему, — сказал он сразу. — Она причиняет нам боль.

Я помолчал, грустно посмотрел на них и сказал:

— Не могу вас осуждать, тем более заставлять. Мне бы только связаться с человеком, которого вы наняли тогда для расследования.

Они снова посмотрели друг на друга. На этот раз миссис Грейсон головой не мотала.

— Зачем он вам? — спросил Грейсон.

— Сейчас я вам кое-что расскажу.

Не упоминая имени Кингсли, я рассказал им, какое вел дело. Рассказал и про вчерашний инцидент у дома Олмора. Они опять замерли.

— Если я правильно понял, — резко сказал Грейсон, — с мистером Олмором вы не знакомы, и ваши пути не пересекались, но он, тем не менее, вызвал полицейского лейтенанта только потому, что вы стояли у его дома. Так?

— Да. Стоял там около часа. Вернее, стояла моя машина.

— Очень странно, — сказал Грейсон.

— Доктор явно нервничал, — сказал я. — А Дегармо спросил, не наняли ли меня ее родители — имея в виду вас. Такое ощущение, что Олмор не чувствует себя в безопасности.

— В безопасности от чего? — спросил он, не глядя на меня. Он неторопливо разжег трубку, потом концом большого металлического карандаша утрамбовал табак и снова разжег.

Я пожал плечами и не ответил, Он кинул на меня быстрый взгляд и отвернулся. Миссис Грейсон не поднимала глаз, но ноздри у нее раздувались.

— Как он узнал, кто вы такой? — внезапно спросил Грейсон.

— Записал номер машины, позвонил в автоклуб, а потом посмотрел в справочнике. Во всяком случае, я бы поступил именно так, да и он сделал то же, судя по тому, что я видел через окно.

— Значит, полиция работает на него, — сказал Грейсон.

— Не обязательно. Они могли просто допустить ошибку, а теперь не хотят, чтобы это всплыло.

— Ошибку?! — он визгливо хохотнул.

— Ладно, — сказал я. — Хоть тема и больная, но немного свежего воздуха ей не помешает. Вы же считали, что Олмор убил вашу дочь. Не так ли? Поэтому и наняли ищейку… я хочу сказать — детектива.

Миссис Грейсон подняла на меня острые глазки, потом опустила голову и свернула заштопанные носки. Грейсон молчал.

— У вас были против него улики? Или доктор просто вам не по душе? — спросил я.

— Были, — горько заметил Грейсон и продолжал внезапно четким голосом, словно наконец решился выложить все начистоту. — Должны были быть. Нам о них говорили. Но достать их не удалось. Полиция об этом позаботилась.

— Я слышал, они посадили этого человека за вождение машины в пьяном виде. Верно?

— Верно.

— Он вам успел сказать, что знал?

— Нет.

— Мне это не нравится, — сказал я. — Похоже, что он сам не решил, предоставить улики вам или прижать с их помощью доктора.

Грейсон снова посмотрел на жену. Она тихо сказала:

— Мистер Талли произвел на меня хорошее впечатление. Маленький, спокойный, скромный. Я, конечно, понимаю, что могла ошибиться.

— Значит, его зовут Талли, — сказал я. — Среди прочего я надеялся узнать у вас и это имя.

— А что еще вы надеялись узнать? — спросил Грейсон.

— Как найти Талли и… что заронило в вас подозрения. Иначе вы бы его не наняли.

Губы Грейсона тронула вымученная улыбка. Длинным желтым пальцем он поскреб свой скошенный подбородок.

— Наркотики, — сказала миссис Грейсон.

— Именно, — тут же зачастил Грейсон, словно единственное слово жены дало ему зеленый свет. — Доктор специализируется на наркотиках. Нам рассказала об этом дочь. Кстати, в его присутствии. Ему это очень не понравилось.

— Что вы имеете в виду под специализацией на наркотиках, мистер Грейсон?

— Он лечит в основном людей, которые от разгула и пьянства находятся на грани нервного срыва. Им постоянно подавай успокаивающее. Наступает пора, когда добросовестный врач должен прекратить уколы и отправить человека в больницу. Но Олмор этого не делает. Пока пациент жив, не окончательно сошел с ума и платит деньги, он его колет, а если тот станет тяжелым наркоманом, это доктора не тревожит. Занятие, конечно, уголовно наказуемое, но очень прибыльное.

— Еще какое прибыльное, — сказал я. — Золотая жила. А с неким Конди вы не знакомы?

— Нет. Но кто он такой, знаем. Флоренс считала, что как раз Конди и снабжал Олмора наркотиками.

— Скорей всего, — сказал я. — Выписывать слишком много морфия в аптеке опасно. А Лавери вы знали?

— Слышали, но лично не встречались.

— Вам не рриходило в голову, что он мог шантажировать Олмора?

Идея оказалась для него новой. Он почесал макушку, потом провел ладонью по лицу и, опустив руку на острое колено, отрицательно покачал головой.

— Нет. Какие у меня могли быть основания?

— Лавери первым обнаружил тело. То, что показалось подозрительным Талли, вероятно, заметил и он.

— А он что, способен на шантаж?

— Не знаю. Но явных источников дохода у него нет, он нигде не работает, тем не менее ведет светскую жизнь, ухаживает за женщинами.

— Что ж, интересно, — сказал Грейсон. — Также дела проворачиваются очень тонко. Их следы иногда попадаются и в моей работе. Скажем, ничем не обеспеченные, давно просроченные ссуды. Или кто-то, явно не растяпа, вдруг невыгодно для себя помещает капитал. Или не подает в суд за невыплаченный долг, чтобы не привлекать внимания инспекторов. Да мало ли как можно словчить.

Я посмотрел на миссис Грейсон. Ее руки ни на секунду не останавливались. Она уже заштопала не менее дюжины носков. На твердых, костистых ногах мистера Грейсона носки, видно, так и горели.

— А что случилось с Талли? Обвинение, видимо, сфабриковали?

— Никакого сомнения. Его жена очень переживала. Она сказала, что он сидел в баре с полицейским, и тот подсыпал ему в стакан какую-то отраву. Да и полицейская машина уже ждала на противоположной стороне улицы. Его взяли, как только он отъехал. В участке же практически не провели никакого обследования.

— Брать на веру объяснения Талли не стоит. Что еще он мог сказать жене после ареста? Все говорят что-то в этом роде.

— Противно думать, что полицейские бесчестны, — сказал Грейсон. — Но такие фокусы им не впервой. Все про это знают.

— Если они допустили промашку, когда расследовали смерть вашей дочери, то Талли представлял для них явную опасность. Выведи он их на чистую воду, кое-кто слетел бы с работы. Но если бы они решили, что он намерен просто шантажировать доктора, то не суетились бы так. Кстати, где он сейчас? Мне надо выяснить, были ли у него веские улики или он только предполагал, что они существуют.

— Мы не знаем, где он, — сказал Грейсон. — Ему дали шесть месяцев, но срок уже давно вышел.

— А его жена?

Он посмотрел на миссис Грейсон, и та коротко сказала:

— Бей-Сити, Уэстмор-стрит, дом 1618/2, Мы с Юстасом послали ей немного денег, когда она осталась на мели.

Я записал адрес и откинулся на спинку кресла.

— Сегодня утром кто-то застрелил Лавери в ванной, — сказал я.

Пухлые ручки миссис Грейсон замерли по краям корзинки. Грейсон, сидя со старой черной трубкой в руке, открыл рот. Потом тихонечко, словно на похоронах, откашлялся и очень медленно поднес ее к губам.

— Хорошо бы, — сказал он, вынув изо рта трубку и выпуская облачко бледного дыма, — если бы доктор был замешан в этом убийстве.

— Не исключено, что он и замешан, — сказал я. — Живут-то они по соседству. Полиция, правда, считает, что Лавери застрелила жена моего клиента. Когда ее найдут, улик для. обвинения у них будет предостаточно. Но если доктор имеет к убийству какое-то отношение, то причина тут одна — смерть вашей дочери. Поэтому я и пытаюсь разобраться в этом деле.

— Человек, совершивший одно убийство, легко пойдет и на другое, — сказал Грейсон таким тоном, будто долго размышлял над проблемой.

— Может быть, — сказал я. — А что все же послужило, по-вашему, причиной первого убийства?

— С Флоренс не было сладу, — сказал он грустно. — Она была необузданной, трудной. Сумасбродно сорила деньгами, слишком много и слишком громко говорила, все время заводила сомнительные знакомства, в общем, валяла дурака. Такие жены очень, опасны для людей типа доктора Альберта С. Олмора. Но главная причина, мы считаем, не в этом. Правда, Летти?

Он посмотрел на жену, но та, не поднимая глаз, молча воткнула иглу в клубок шерсти, Грейсон вздохнул и продолжал:

— У нас есть основания полагать, что он завел интрижку со своей медсестрой, и Флоренс пригрозила устроить ему большой скандал. Шума он и испугался. Один скандал мог легко перерасти в другой.

— И каким же способом он ее убил? — спросил я.

— С помощью морфия, конечно. Морфий он всегда носил с собой и был большим докой в этом деле. А когда она после укола заснула, он перенес ее в гараж и включил мотор. Вскрытия они не производили. Но если бы и произвели, ничего бы не изменилось — ведь было известно, что он сделал ей на ночь укол.

Я кивнул, а он удовлетворенно откинулся в кресле и снова, проведя ладонью по макушке и по лицу, медленно опустил руку на острое колено. Казалось, он долго размышлял и над этой проблемой.

Я взглянул на супругов. Два пожилых человека сидят в тишине квартиры и спустя полтора года после событий отравляют свою душу ненавистью. Им бы чертовски хотелось, чтобы убийцей Лавери оказался доктор. Они были бы на седьмом небе. Это бы их очень утешило. Я немного помолчал и сказал:

— Вы верите во все это потому, что очень хотите верить. Ваша дочь с тем. же успехом могла самостоятельно покончить с жизнью, а полиция затеяла возню, чтобы, скажем, защитить игорное заведение Конди к оградить доктора от неприятных вопросов на дознании.

— Чепуха! — резко сказал Грейсон. — Он ее явно убил. Она ведь к тому времени крепко спала.

— Вы же точно не знаете. Она могла и сама баловаться наркотиками. Тогда эффект от укола не был бы особенно сильным. Предположим, она проснулась ночью, взглянула на себя в зеркало и увидела чертиков. Такое случается.

— Вы отняли у нас уже достаточно времени, — сказал Грейсон.

Я встал, поблагодарил их ж, сделав пару шагов к двери, спросил:

— После ареста Талли вы больше ничего не предпринимали?

— Обращались к Личу, помощнику окружного прокурора. Ничего не вышло. Он заявил, что у него нет оснований для пересмотра дела. Даже наркотиками не заинтересовался. Однако заведение Конди через месяц прикрыли. Вероятно, благодаря нашему визиту.

— Скорей всего, полицейские из Бей-Сити прикрыли его лишь для отвода глаз. Со всем своим прежним оборудованием оно работает в другом месте. Только вы не знаете — где.

Я снова направился к выходу. Грейсон встал с кресла и зашаркал за мной. Его желтое, лицо порозовело.

— Извините, если нагрубил, — сказал он. — Нам с Летти не мешало бы поменьше думать, о прошлом.

— Да нет, вы были со мной предельно терпеливы, — сказал я. — Кто-нибудь еще, кого мы тут не упоминали, замешан в этом деле?

Он покачал головой и взглянул на жену. Склонив голову набок, та неподвижно сидела с очередным носком, натянутым на деревянное яйцо. Казалось, она к чему-то прислушивается, но только не к нашему разговору.

— Мне рассказали, что вашу дочь укладывала в тот вечер медсестра из приемной Олмора. Это с ней у него была интрижка?

— Обождите-ка, — резко сказала миссис Грейсон. — Мы эту девушку ни разу не видели, но у нее какая-то симпатичная фамилия. Сейчас вспомню. Одну минутку.

Мы дали ей эту минутку.

— Нет, помню только имя… Милдред.

Я глубоко вздохнул и спросил:

— Может быть, Хэвиленд?

Миссис Грейсон радостно улыбнулась и кивнула:

— Ну, конечно, Милдред Хэвиленд. Разве ты не помнишь, Юстас?

Он не помнил. Он выглядел сейчас, как лошадь, которую завели в чужое стойло.

— Какое это имеет значение? — спросил он, открывая дверь.

— Вы сказали, что Талли маленький, — не отставал я. — Значит, он не может быть громилой с нахальными манерами и громким голосом?

— Нет, что вы! — сказала миссис Грейсон. — Мистер Талли среднего роста, в возрасте, с каштановыми волосами и очень тихим голосом. Лицо у него всегда было грустное, озабоченное.

— Видимо, уже предчувствовал, что его ожидает, — сказал я.

Грейсон протянул мне костистую руку. Ощущение у меня было такое, будто я пожал вешалку для полотенец.

— Если вы его заарканите, возвращайтесь к нам со счетом. Я имею в виду Олмора, — сказал он и крепко закусил зубами трубку.

Я сказал, что понимаю, кого он имеет в виду, но счета представлять не буду.

Я пошел по коридору. Лифт был обит красным плюшем, и от него попахивало стариной, как от вдовушек, собравшихся за чаем.

23

На Уэстмор-стрит, на задворках дома побольше, стоял маленький каркасный коттедж. Номера на нем не было, но в двери большего дома слабо светились прорезанные цифры — 1618. К коттеджу вела узкая бетонная дорожка. Я поднялся на крошечное крыльцо, где скучал один-единственный стул, и позвонил.

Звонок забренчал совсем близко. Дверь за сеткой была отворена, но свет внутри не горел.

— В чем дело? — раздался из темноты ворчливый женский голос.

— Мистер Талли дома? — спросил я.

— А вы кто? — голос звучал теперь плоско, монотонно.

— Друг.

Женщина в темноте издала горлом странный, похожий на смешок звук. А может быть, она просто откашлялась.

— Ну? Сколько там на этот раз?

— Это не счет, миссис Талли. Вы ведь миссис Талли?

— Оставьте меня в покое. Уходите. Мистера Талли здесь нет, не было и не будет.

Я прижался носом к сетке и попытался заглянуть внутрь. В комнате смутно вырисовывалась мебель. Контуры кушетки, со стороны которой шел голос, еле-еле виднелись. На ней лежала женщина. Судя по всему, она лежала на спине и, не двигаясь, смотрела в потолок.

— Я больна, — продолжала она. — Неприятностей пришлось хлебнуть предостаточно. Так что не лезьте ко мне. Уходите.

— Я только что разговаривал с Грейсонами, — сказал я.

Наступило короткое молчание. Женщина не шевелилась. Наконец послышался глубокий вздох:

— Даже не слышала о таких.

Я прислонился к косяку и глянул вдоль узкой дорожки на улицу. У противоположного тротуара стояла машина с горящими сигнальными огнями. Кое-где виднелись и другие автомобили.

— Нет, слышали, миссис Талли, — сказал я. — Я сейчас на них работаю. Они все еще не успокоились. А вы? Вас уже ничего не трогает?

— Оставьте меня в покое.

— Мне нужна кое-какая информация. И я ее добуду. Хорошо бы обойтись без скандала. Не получится — добуду со скандалом.

— Еще один фараон? — спросила она.

— Вы же знаете, миссис Талли, что никакой я не фараон. С фараонами Грейсоны не стали бы разговаривать. Позвоните им и проверьте.

— Я же сказала, что не знаю таких. К тому же у меня нет телефона. Прошу вас, уходите. Я больна. Болею уже целый месяц.

— Меня зовут Марло. Филип Марло, частный сыщик из Лос-Анджелеса. Я беседовал с Грейсонами. У меня уже кое-что есть, но мне необходимо поговорить с вашим мужем.

Женщина на кушетке почти неслышно рассмеялась.

— Кое-что есть! Знакомая песня. Боже, до чего знакомая. У него кое-что есть! У Джорджа Талли тоже кое-что было… Когда-то.

— Он сможет вернуть все назад, — сказал я. — Если правильно поведет игру.

— Забудьте про него, — сказала она.

Я снова прислонился к косяку и поскреб подбородок. На улице, где-то рядом с моей машиной, кто-то зажег фонарик. Поди догадайся — зачем. Потом свет выключили.

Бледное пятно, маячившее в изголовье кушетки, дернулось и исчезло. Женщина отвернулась лицом к стене.

— Я устала, — ее голос, бубнивший теперь в стену, звучал глуше. — Чертовски устала. Хватит, мистер. Будьте человеком, уходите.

— Малая толика денег вам не помешает?

— Чувствуете сигарный дым?

Я принюхался, но ничего не почувствовал.

— Нет, — оказал я.

— Они уже здесь были. Торчали целых два часа. Боже, до чего я от вас всех устала. Убирайтесь.

— Послушайте меня, миссис Талли…

Женщина повернулась, и ее лицо снова забелело в темноте. Мне даже показалось, что я вижу глаза.

— Это вы меня послушайте, — перебила она. — Я вас не знаю. И знать не хочу. Мне нечего вам сообщить. Да я бы все равно ничего не сообщила. Тут мой дом. Я здесь живу, если это можно назвать жизнью. Но ничего другого у меня нет. И я желаю лишь тишины и покоя. Отвяжитесь от меня.

— Откройте дверь, — попросил я. — Мы спокойно переговорим, и я покажу…

Она внезапно присела на кушетке, и ее ноги шлепнули об пол. В голосе звенела еле сдерживаемая ярость.

— Если тут же не уберетесь, я завизжу. Считаю до трех. Раз…

— Ладно, — быстро сказал я. — На всякий случай оставляю визитную карточку, чтобы вы не забыли мое имя. Вдруг передумаете.

Я вынул карточку и всунул ее в щель между косяком и сеткой.

— Спокойной ночи, миссис Талли.

Ответа я не получил. Ее глаза, слегка поблескивая во мраке, смотрели в мою сторону. Я спустился с крыльца и по узкой дорожке вышел на улицу.

На противоположной стороне тихонько работала на холостом ходу машина с зажженными сигнальными огнями. Ну и что? Тысячи машин на тысячах улиц работают сейчас на холостом ходу.

Я забрался в «крайслер» и включил зажигание.

24

Уэстмор-стрит тянулась с юга на север по самым бедным районам городка. Я поехал на север. За первым поворотом машину тряхнуло на заброшенной железнодорожной колее, и дорога вошла вдоль городской свалки. За деревянным забором замысловатыми фантастическими грудами дыбились, как после боя, искореженные остовы старых автомобилей, темнели под луной высокие, разделенные проходами штабеля ржавых кузовов, дверок и крыльев.

В зеркале заднего обзора засветились фары. Их свет становился все ярче. Я нажал на газ, достал из кармана ключи и, открыв бардачок, положил на сиденье пистолет.

За свалкой вдоль дороги потянулся кирпичный завод. В дальнем его конце, за пустырем, высилась труба печи для обжига. Дым из нее не шел. Груды темного кирпича, низкое деревянное строение с вывеской и полная глушь — ни единого огонька, ни одного человека.

Машина меня нагоняла. Ночь прорезал низкий вой чуть включенной полицейской сирены. Звук разнесся над пустой площадкой для гольфа справа и дворами завода слева. Я прибавил скорость, но они шли быстрее меня. Внезапно дорогу залил яркий свет красной мигалки.

Полицейская машина вырвалась вперед и стала прижимать меня к обочине. Я резко тормознул, сделал крутой поворот, чуть не зацепив их за бампер, и понесся назад. Сзади завизжали шины, взревел мотор и мигалка снова осветила округу.

Они опять меня доставали, и я понял, что от погони не уйти. Я и не рассчитывал на успех. Просто хотелось оказаться поближе к домам, к людям, которые могли бы выйти посмотреть, что происходит, а кое-что и запомнить.

Не получилось. Полицейская машина снова поравнялась с моей, и грубый голос рявкнул:

— Остановитесь, не то будем стрелять.

Я подкатил к обочине и нажал на тормоза. Потом сунул пистолет назад в бардачок и захлопнул крышку. Их машина, дернувшись, застыла слева, у моего переднего крыла. Хлопнув дверцей, из нее вывалился какой-то толстяк и заорал:

— Вы что, глухой? Не слышали сирену? Вылезайте.

Я выбрался из «крайслера» и встал около дверцы под лунным светом. В руке у толстяка был пистолет.

— Права, — сказал он твердым, как штыковая лопата, тоном.

Я вынул и протянул права. Второй полицейский вышел из машины с другой стороны, взял права и осветил их фонариком.

— Имя — Марло, — сказал он. — Черт! Только подумай, Куни! Оказывается, нам попалась ищейка.

— Серьезно? Тогда пистолет мне ни к чему. — Куни засунул его в кобуру и застегнул ее. — Тогда я с ним справлюсь голыми руками.

— Гнал со скоростью пятьдесят миль в час, — сказал второй полицейский. — Наверняка пьян.

— От него небось так и несет, — сказал Куни. Второй с вежливой ухмылкой склонился ко мне.

— А ну дыхни, ищейка.

Я дыхнул.

— Что ж, — заметил он беспристрастно, — если и пьян, то не в стельку. Чего нет, того нет.

— Хоть сейчас и лето, но ночка холодная, — сказа и Куни. — Надо бы дать человеку выпить. Как ты на этот счет, Доббс?

— Отличная мысль, — поддержал его Доббс. Он открыл машину, вынул небольшую фляжку виски и поднял ее к свету. Она была на две трети пуста. — Маловато, конечно, но ничего, — он протянул мне фляжку. — На здоровье!

— А если я не хочу? — спросил я.

— Как же так? — заныл Куни. — Неужто лучше, чтобы тебя напоили силой?

Я взял фляжку, свернул колпачок и понюхал. Пахло виски. Обычным виски.

— Не боитесь каждый раз проделывать один и тот же фокус? — спросил я.

— Время — двадцать семь минут девятого, — сказал Куни. — Запиши, Доббс.

Доббс подошел к машине и, склонившись, сделал запись в блокноте.

Я поднял фляжку и спросил у Куни:

— Значит, настаиваете?

— Если, конечно, не хочешь, чтобы я сплясал у тебя на пузе.

Я закинул голову и, замкнув горло, набрал виски в рот. Куни быстро выкинул руку и ударил меня под дых. Виски брызнуло, а я, задохнувшись, сложился пополам. Фляжка упала.

Я наклонился ее поднять и увидел, как Куни заносит жирное колено к моей голове. Я вильнул в сторону, выпрямился и со всей силы вмазал ему по носу. Он завыл и, прижав левую руку к лицу, правой схватился за кобуру. Со стороны ко мне метнулся Доббс. Его дубинка описала полукруг и ожгла меня сзади под левым коленом. Нога сразу онемела и, скрежеща зубами, выплевывая виски, я тяжело осел на землю.

Куни отнял от лица перепачканную кровью руку.

— Господи! — хрипло, с ужасом в голосе запричитал он. — Кровь! Моя кровь! — И, дико крякнув, попытался заехать ногой мне в лицо.

Я успел отклониться, и сильный удар пришелся по плечу. Оно заныло.

Доббс встал между нами и сказал:

— Не стоит, Чарли. Только все испортишь.

Шаркая башмаками, Куни сделал три шага назад, сел на подножку полицейской машины и взялся рукой за нос. Потом нащупал в кармане платок и осторожно приложил.

— Подожди минутку, — забубнил он сквозь платок. — Всего минутку подожди. Одну маленькую минуточку.

— Уймись. Хватит, — сказал Доббс и покачал висевшей вдоль ноги дубинкой. Куни поднялся с подножки и пошел на меня. Доббс уперся ладонью ему в грудь и тихонько толкнул. Куни попытался отбить руку.

— Хочу посмотреть, какая у него кровь, — прохрипел он. — Только одним глазком посмотрю.

— Не пойдет, — резко произнес Доббс. — Угомонись. Мы и так добились, чего хотели.

Куни повернулся, тяжело обогнул машину и прислонился к ней, что-то бубня в платок.

— Вставай, приятель, — сказал мне Доббс.

Я встал и потер ногу под коленом. Нерв там дергался, как взбесившаяся мартышка.

— Лезь в машину. В нашу, — приказал Доббс и, когда я забрался, добавил: — А ты, Чарли, поведешь вторую.

— Я ей сейчас все крылья помну, — громко пригрозил Куни.

Доббс поднял с земли фляжку, бросил ее через забор и, сев за руль, завел мотор.

— Тебе это даром не пройдет, — сказал он. — Не стоило его бить.

— Почему? — спросил я.

— Он хороший парень, — сказал Доббс. — Только малость суматошный.

— И глупый, — сказал я. — Очень глупый.

— Только ему этого не говори, — сказал Доббс. — Еще обидится.

Полицейская машина тронулась с места.

Куни влез в мою машину и с такой силой рванул передачу, будто хотел ее сорвать. Доббс ловко развернулся и поехал назад к северу, вдоль кирпичного завода.

— Новое тюремное отделение тебе понравится, — сказал он.

— И каким будет обвинение?

Уверенно держа баранку и наблюдая в зеркальце, едет ли за вами Кунн. Доббс немного подумал и сказал:

— Превышение скорости. Сопротивление при аресте и В. Н. В.

В. Н. В. на полицейском жаргоне значило «вождение в нетрезвом виде».

— А как насчет удара в живот, пинка в плечо, выпивки под угрозой расправы, размахивания пистолетом и применения дубинки к безоружному. Со всем этим как?

— Забудь, — сказал он устало. — Мне и самому, честно говоря, не по душе такие развлечения.

— А я-то думал, в городе спокойно и порядочный человек может гулять ночью без пуленепробиваемого жилета.

— Может и спокойно, да не совсем. Невыгодно, чтобы было спокойно. Где тогда разживешься парочкой левых долларов?

— Тот еще разговорчик, — сказал я. — Со службы вылететь не боитесь?

— Пропади она пропадом, — засмеялся он. — Через две недели все равно ухожу в армию.

Инцидент он считал исчерпанным. Обычная работа, и чего тут переживать.

25

Тюремное отделение выглядело почти как с иголочки. Свеже поблескивала зеленовато-серая краска на стальных стенах и дверях, и только в двух-трех местах вид портили табачные плевки. Электрические лампочки были утоплены в потолок под толстое матовое стекло.

В камере у одной из стен стояли двухэтажные нары, и на втором этаже, завернувшись в темно-серое одеяло, храпел какой-то человек. Поскольку он завалился спать в такую рань, да еще на верхнюю койку, чтобы никто не мешал, а сивухой от него не несло, это явно был старожил.

Я присел на нижнюю койку. Меня охлопали в поисках оружия, но карманы не выворачивали. Я вынул сигареты и потер саднящую опухоль под коленом. Боль пронзила ногу до самой лодыжки. От пиджака, залитого виски, шел кислый дух. Я снял его и стал окуривать дымом, который медленно поднимался к квадрату матового света под потолком. Тюрьма выглядела очень спокойной. Правда, где-то далеко, в другом ее конце, скандалила женщина. Здесь же все казалось мирным, как в церкви.

Женщина вдали вдруг завыла. В ее голосе звучала какая-то необычно высокая нотка, словно койот воет на луну, только в конце не было тоскливого волчьего подвывания, Через некоторое время звук затих.

Я выкурил подряд две сигареты и бросил окурки в небольшой унитаз в углу камеры. Человек на верхней полке все еще храпел. Из-под края одеяла выбивались его влажные сальные волосы. Лежал он на животе и спал крепко. Лихой парень, только позавидовать!

Я снова сел на койку, сделанную из узких стальных пластин и прикрытую тонким жестким матрасом.

На матрасе лежали два аккуратно сложенных одеяла. Чудо, а не тюрьма! Чудо на двенадцатом этаже нового муниципалитета. И сам муниципалитет — чудо. И вообще, чудесный городок, этот Бей-Сити! Местные жители так и считают. Живи я в нем, я бы тоже так считал. Я бы любовался голубым заливом и скалами, пристанью, для яхт и тихими улочками, старыми домами, дремлющими в тени старых деревьев, и новостройками с ярко-зеленой травой, лужаек, с молодыми деревцами на тротуарах. Я знавал девушку, которая жила на Двадцать пятой улице. Чудесная была улица. И девушка была чудесная. Ей нравился Бей-Сити.

Она, правда, никогда не вспоминала о негритянских и мексиканских трущобах в болотистых низинах к югу от заброшенной железнодорожной колеи. Не думала о прибрежных забегаловках на пологом берегу, о душных танцевальных зальчиках на набережной, об опиумных притонах, о лисьих мордочках, подглядывающих за вами из-за раскрытых газет в подозрительно тихих вестибюлях гостиниц, о жуликах, карманниках, мошенниках, пьянчугах, сводниках, педерастах. Не думала, и все.

Я подошел к решетчатой двери. Нигде никакого движения, лишь унылый свет и тишина. Дела у тюрьмы, видно, шли погано.

Мои часы показывали без шести десять. Как раз время прийти домой, нацепить тапочки и поломать голову над шахматной партией. Время выпить чего-нибудь вкусненького со льдом и спокойно разжечь трубку. Время задрать ноги повыше и расслабиться. Время зевнуть над страницей журнала. Время почувствовать себя хозяином своей жизни, человеком только с одной проблемой — как отдохнуть, надышаться воздухом и восстановить силы для следующего дня.

В коридоре появился тюремщик в серо-голубой форме. Он шел по проходу между камерами и читал номера. Остановившись у моей двери, он отпер ее и окинул меня суровым взглядом, который никогда не сходит у них с лица. Я — полицейский, приятель, словно говорит он, не какой-нибудь там слабак; так что поосторожнее, а не то будешь ползать на животе; и давай-ка, приятель, выкладывай всю правду, не забывай, кто перед тобой — ведь с такими слизняками, как ты, мы сможем сделать что угодно.

— На выход, — сказал он.

Я вышел из камеры, он ее запер, махнул рукой, и мы пошли к стальным воротам, которые он тоже открыл и запер. Ключи приятно позвякивали на большом кольце. Наконец мы миновали последнюю стальную дверь, окрашенную снаружи под дерево, а изнутри той же серо-зеленой краской.

У стойки высился Дегармо, о чем-то беседовавший с дежурным сержантом. Он впился в меня своими металлическими голубыми глазами и спросил:

— Ну, как дела?

— Прекрасно, — сказал я.

— Как наша тюрьма?

— Прекрасная тюрьма.

— Капитан Уэббер хочет с вами поговорить.

— Прекрасно.

— А другие слова мы знаем?

— Нет, забыли, — сказал я.

— А чего прихрамываете? — спросил он. — Споткнулись?

— Ага, — ответил я. — Споткнулся о дубинку, а она подскочила и ударила меня под левое колено.

— Не повезло, — сказал Дегармо равнодушно. — Возьмите свои вещи у дежурного.

— У меня их не отбирали, — сказал я.

— Что ж, тоже прекрасно, — заметил он.

— Точно, — сказал я. — Так прекрасно, что дальше некуда.

Сержант за стойкой поднял лохматую голову и окинул нас долгим взглядом.

— Если вы такие любители прекрасного, — сказал он, — вам стоит взглянуть на ирландский носик Куни. Его прямо размазали по лицу, как крем по вафле.

— А что случилось? — спросил Дегармо рассеянно. — Подрался?

— Откуда мне знать, — сказал сержант. — Видимо, виновата все та же дубинка, которая сама подскакивает и цапает за колени.

— Для дежурного ты чертовски много говоришь, — сказал Дегармо.

— Дежурные всегда чертовски много говорят, — сказал сержант. — Вероятно, от того и не становятся лейтенантами уголовного отдела.

— Вот так мы и живем, — сказал Дегармо, обращаясь ко мне, — одной большой, счастливой семьей.

— С сияющими улыбками на физиономиях, — добавил сержант. — Руки протянуты для приветственных объятий, и в каждой по булыжнику.

Дегармо указал на дверь, и мы вышли.

26

Капитан Уэббер поднял от стола острый, чуть свернутый набок нос и сказал:

— Садитесь.

Я сел на деревянное кресло с круглой спинкой и осторожно вытянул левую ногу, чтобы она не задевала о край сиденья. Кабинет был угловой, большой и чистый. Дегармо присел на конец письменного стола, положил ногу на ногу и, задумчиво почесав лодыжку, уставился в окно.

— Сами напросились на неприятности, — пробурчал Уэббер. — Вот и результат. Гнали по жилому району со скоростью пятьдесят пять миль в час, пытались удрать от полицейской машины, несмотря на предупреждение сиреной и мигалкой, а после задержания оскорбили наших сотрудников, даже ударили одного из них по лицу.

Я молчал. Уэббер взял со стола спичку, сломал пополам и кинул через плечо.

— Или патрульные, как обычно, врут? — спросил он.

— Их отчета я не видел, — сказал я. — Скорей всего, я действительно ехал со скоростью пятьдесят пять миль и действительно в жилых кварталах, во всяком случае, в черте города. Их машина караулила у дома, в который мне нужно было зайти. Когда я отъехал, она погналась за мной. Но я еще не знал, что это полицейская машина. Вины за собой я не чувствовал, и мне все это не понравилось. Я превысил скорость, поскольку хотел поскорей попасть в более светлую часть города.

Дегармо поднял на меня суровый, но пустой взгляд. Уэббер в раздражении клацнул зубами.

— Но когда вы поняли, что это полицейская машина, — сказал он, — вы, тем не менее, сделали поворот и попытались скрыться. Правильно?

— Да, — подтвердил я. — Но чтобы объяснить свои действия, мне придется говорить начистоту.

— Если я что и люблю, так это разговоры начистоту, — кивнул Уэббер. — Можно даже сказать, что я специалист по таким разговорам.

— Полицейские, которые меня арестовали, стояли у дома, где живет жена Джорджа Талли. Они туда подъехали еще до меня. Джордж Талли был в этом городе частным сыщиком, а я хотел с ним встретиться. Дегармо знает — зачем.

Дегармо вытащил из кармана спичку и, кивнув, принялся флегматично жевать кончик. Уэббер на него не смотрел.

— Вы глупый человек, Дегармо, — продолжал я. — И все делаете по-дурацки. Вчера у дома Олмара вы слишком уж яро накинулись на меня, хотя никаких причин для этого не было. Поэтому мне и стало любопытно. Вы даже подсказали, каким образом мне удовлетворить свое любопытство, если, конечно, понадобится. Но чтобы уберечь своих друзей, вам бы просто не следовало лезть ко мне, пока я не сделаю первый шаг. А я бы сроду его не сделал, и мы бы не сидели здесь.

— А какое, черт возьми, все это имеет отношение к задержанию на Уэстмор-стрит? — спросил Уэббер.

— Прямое, потому что связано с делом миссис Олмор, — сказал я. — Джордж Талли, пока его не арестовали за дорожные нарушения, расследовал именно это дело, а…

— Дело миссис Олмор ко мне не попадало, — оборвал меня Уэббер. — Как и дело Юлия Цезаря. До сих пор не знаю, кто первым всадил в него кинжал. Так что не отвлекайтесь.

— Я и не отвлекаюсь. Дегармо хорошо знает о нем, об этом деле, и ему явно не хочется его обсуждать. Даже ваши патрульные знают об этом деле. А у Куни с Доббсом мог быть лишь один повод гнаться за мной, а именно — мой визит к жене человека, который расследовал его. Когда я отьехал от дома, на спидометре никаких пятидесяти пяти не было. А оторваться от них я захотел, поскольку знал, что надо мной собираются учинить расправу. Дегармо сам пригрозил.

Уэббер бросил на Дегармо быстрый взгляд. Жесткие голубые глаза лейтенанта смотрели на противоположную стену кабинета.

— И я бы не разбил Куни нос, — сказал я, — если бы тот не заставил меня набрать в рот виски и не ударил меня по животу, чтобы я забрызгал пиджак. Для запаха. Неужто, капитан, вы не слышали о таких проделках?

Уэббер сломал следующую спичку, откинулся на спинку кресла и стал рассматривать свои крепко сжатые кулаки. Потом он снова глянул на Дегармо и сказал:

— Если вас уже успели назначить шефом полиции, могли бы меня и предупредить.

— Дьявол! Малость подурачились. Подумаешь! — сказал Дегармо. — А он шуток не понимает. Если бы…

— Куни и Доббса вы посылали? — перебил Уэббер.

— Я. А что? С какой стати в нашем городе должны хозяйничать всякие шпики? Ему что, в другом месте работы не хватает? Явился, чтобы разрыть старую могилу, и выцыганить у двух стариков гонорар побольше. Такому хороший урок никогда не повредит.

— Вот как вы, значит, понимаете свою работу? — спросил Уэббер.

— Именно так, — ответил Дегармо.

— Не пойму, чего вам в жизни не хватает, — сказал Уэббер. — Правда, в данном случае я знаю чего. Свежего воздуха. Прошу вас, лейтенант.

Рот у Дегармо медленно открылся:

— Вы хотите, чтобы, я ушел?

Уэббер внезапно наклонился, и его острый подбородочек разрезал воздух, как крейсер воду:

— Если вы не против, лейтенант.

Дегармо медленно встал, его щеки залила густая краска. Облокотившись мощной рукой о стол, он посмотрел на Уэббера. Наступило напряженное молчание.

— Ладно, капитан, — сказал он наконец. — Но, по-моему, вы ставите не на ту карту.

Уэббер не ответил. Он подождал, пока Дегармо закроет за собой дверь, и спросил у меня:

— Вы действительно можете связать дело Олморов, законченное полтора года назад, с сегодняшней стрельбой в доме Лавери? Или просто напускаете туману, желая выгородить жену вашего клиента?

— Оба дела были связаны еще до того, как Лавери застрелили. Может, не очень крепко, всего лишь «дамским» узлом, но все же достаточно, чтобы призадуматься.

— Лично я женой Олмора не занимался, — холодно сказал Уэббер, — даже не был в то время начальником уголовного отдела. И все же сейчас я влез в эту историю куда глубже, чем вам кажется. Вы тоже до вчерашнего утра с Олмором не встречались, но теперь, судя по всему, кое-что знаете.

Я ему рассказал, что узнал от мисс Фромсет и Грейсонов.

— Значит, по вашей версии, Лавери мог шантажировать доктора? — спросил Уэббер в конце моего рассказа. — И это послужило причиной убийства. Так?

— Тут не версия, а всего лишь предположение. Но скидывать его со счетов мы не имеем права. Отношения между Лавери и Олмором могли быть и запутанными, и очень поверхностными, а то и вообще никакими. Может быть, они даже не здоровались. Никаких данных у меня нет. Но если дело Олморов чистое, зачем нервничать, когда кто-то проявляет к нему интерес? Положим, Джорджа Талли, когда он расследовал его, арестовали за вождение машины в пьяном виде по чистой случайности. Пусть Олмор случайно вызвал полицейского в то время, как я глазел на его дом. Мало ли какие бывают совпадения. Пусть и Лавери случайно застрелили именно перед тем, как я собирался поговорить с ним во второй раз. Но то, что два ваших человека следили за домом Талли и были готовы проучить меня, если я там появлюсь, — вот это уже не случайность и не совпадение.

— Согласен, — сказал Уэббер. — Я еще разберусь с этим инцидентом. Жалобу подавать будете?

— Нет, жизнь слишком коротка, чтобы рядиться с полицейскими.

Он слегка поморщился и сказал:

— Что ж, на нет и суда нет. А поскольку ваш арест даже не зарегистрирован, можете в любое время отправляться домой. Но на вашем месте я бы оставил расследование дела Лавери и всех его возможных связей с делом Олмора вашему покорному слуге, капитану Уэбберу.

— Даже связь обоих этих дел с некоей Мьюриел Чесс, которую выловили вчера в горном озере около Пумьей Вершины? — спросил я.

— А при чем тут это? — поднял свои тонкие брови Уэббер.

— А при том, что ее зовут вовсе не Мьюриел Чесс. Предположим, ее имя — Милдред Хэвиленд, и эта Милдред Хэвиленд работала медсестрой у доктора Олмора, Предположим, именно она укладывала в постель миссис Олмор накануне ее смерти в гараже. Именно она, если дело тут нечисто, могла знать, что к чему. И именно ее могли подкупить или запугать, чтобы она побыстрее убралась из города.

Уэббер взял сразу две спички и переломил их. Его маленькие холодные глазки не отрывались от моего лица.

Он молчал.

— И вот тут-то, — продолжал я, — мы натыкаемся на действительно интересное совпадение, пожалуй, самое важное во всей картине. Милдред Хэвиленд познакомилась с Биллом Чессом в Риверсайде, затем, по каким-то своим причинам, вышла за него замуж и перебралась на Оленье озерцо. Принадлежит оно человеку, чья жена была любовницей Лавери, а Лавери — это тот, кто первым обнаружил труп миссис Олмор. Вот где по-настоящему значимое совпадение, все же остальное — его последствия.

Уэббер встал из-за стола, взял бумажный стаканчик и выпил воды из охладителя. Смяв стаканчик, он бросил его в коричневую металлическую корзинку, потом подошел к окну и уставился на залив. Время затемнения еще не наступило, и гавань была вся в огнях.

Он вернулся к столу, снова сел и, приподняв руку, потер нос. Какая-то мысль не давала ему покоя.

— Не возьму в толк, — сказал он медленно, — какой смысл привязывать сюда дело полуторагодичной давности?

— Как знаете, — сказал я. — Спасибо, что уделили моей персоне столько времени.

Я встал, чтобы уйти, но тут же схватился за ногу.

— Болит? — спросил он.

— Есть малость. До свадьбы заживет.

— В полиции, — почти мягко сказал он, — масса проблем. Не меньше, чем в политике. Нам нужны самые чистые люди, а привлечь их нечем. Работаем с теми, какие есть. Вот и случаются разные неприятности.

— Знаю, — сказал я. — И всегда знал. Я не в обиде. Спокойной ночи, капитан Уэббер.

— Подождите, — сказал он. — Присядьте на минутку. Если уж нам не миновать дела миссис Олмор, давайте вытащим его на свет и как следует перетряхнем.

— Давно пора, — сказал я и сел.

27

— Некоторые думают, что у нас в полиции работает одно жулье, — тихо сказал Уэббер. — Человек, мол, убьет жену, позвонит мне и скажет: «Привет, капитан. Я тут не поладил со своей половиной. Труп в комнате. Но у меня завалялись пятьсот зелененьких. Не представляю, куда их деть». И я, мол, сразу отвечу: «Понятно. Молчите пока в тряпочку. Сейчас приеду и все улажу».

— Ну, это чересчур, — сказал я.

— Зачем вы искали встречи с Талли? — спросил он.

— У него были какие-то улики, связанные со смертью Флоренс Олмор. Ее родители наняли его расследовать дело, но он ничего им не рассказал.

— И вы решили, что уж вам-то он тут же все выложит, — язвительно бросил Уэббер.

— Попытка — не пытка, — сказал я.

— А может, Дегармо вас так здорово задел, что вы решили ему насолить?

— В какой-то мере и это верно.

— Талли был обычным мелким вымогателем, — с презрением процедил Уэббер. — Не один раз принимался шантажировать. Так что любой способ от него избавиться был хорош. Кстати, я могу вам сказать, какая это была улика. Ему удалось украсть с ноги миссис Олмор лодочку.

— Лодочку?

— Да, всего лишь лодочку, туфельку, — Уэббер слегка улыбнулся. — Позже ее нашли у него дома. Зеленая бархатная лодочка для танцев, расшитая бисером. Сделана на заказ одним голливудским мастером, который изготовляет обувь и все прочее для актеров. А теперь спросите меня, какого черта ему понадобилась эта лодочка.

— Так какого черта она понадобилась ему, капитан?

— У миссис Олмор их было две пары, совершенно одинаковых. Обычное дело. На случай, если одна лопнет или какой-нибудь пьяный осел оттопчет ногу. — Он замолчал и снова растянул губы в улыбке. — Судя по всему, одну из пар она ни разу не надевала.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал я. Он откинулся на спинку кресла и в ожидании забарабанил по подлокотникам.

— Дорожка от боковой двери к гаражу, — продолжал я, — залита бетоном. Шероховатым, грубым бетоном. Теперь предположим, она шла не сама, а ее несли. И предположим, тот, кто ее нес, нечаянно надел ей на ногу неношеную лодочку…

— Ну и?

— Пока Лавери дозванивался до доктора, который в то время мотался по визитам, Талли прикарманил ее, считая, что это доказательство убийства.

Уэббер кивнул:

— Лодочка и была бы доказательством, если бы он оставил ее на месте до приезда полиции. А так она доказывает лишь то, что Талли — подонок.

— Анализ крови ей делали?

— Да. — Он положил ладони на стол и уставился на них. — Морфий, само собой, нашли. Но, по мнению следователей, все выглядело нормально. К примеру, следов насилия на теле не было. Вот они и сделали заключение, что никого доктор не убивал. Вполне возможно, что ошиблись. Глубоко они не копали.

— И кто руководил группой?

— Думаю, вы уже догадались.

— А когда полиция подъехала, никто не заметил, что лодочки не хватает?

— Когда полиция подъехала, лодочка была на месте. Не забывайте, что благодаря Лавери доктор оказался у своего дома раньше полицейских. О пропавшей лодочке узнали только после обыска у Талли. Но эту неношеную лодочку он мог вынести и прямо из дома. Боковая дверь была не заперта, а служанки спали. Вы спросите, а откуда Талли мог знать о туфлях? Мало ли откуда. Человек он умный и пронырливый. Но это только мои предположения.

Мы смотрели друг на друга, размышляя.

— Правда, не исключено, — медленно произнес Уэббер, — что медсестра вступила с Талли в сговор, чтобы шантажировать Олмора. Такая возможность существует. Некоторые факты ее подтверждают. Другие — и их большинство — опровергают. А какие у вас основания считать, что из озера в горах вытащили именно медсестру?

— Их два. Каждое по отдельности не особенно убеждает, но вместе они практически неопровержимы. Несколько недель назад в Пумью Вершину заявился человек, по виду и поведению похожий на Дегармо, и показал кое-кому фотографию Милдред Хэвиленд. Лицо на фото напоминало лицо Мьюриел Чесс. Другая прическа, другие брови, но сходство чувствовалось. Помогать ему никто не стал. Назвался он Де Сото, полицейским из Лос-Анджелеса. Я проверил, таких полицейских в Лос-Анджелесе нет. Но когда Мьюриел Чесс услыхала о нем, она явно испугалась. Был ли это Дегармо, проверить легко. Теперь второе основание. В коробке с сахарной пудрой в доме Чессов был спрятан ножной браслет с сердечком. Его нашли уже после смерти жены и ареста мужа. На обратной стороне сердечка выгравировано: «Милдред от Эла. С любовью. 28 июня 1938».

— Может быть, это другая Милдред и другой Эл, — сказал Уэббер.

— Вы и сами не верите в то, что говорите, капитан.

Он наклонился и проткнул воздух указательным пальцем:

— К чему, собственно говоря, вы ведете?

— К тому, что жена Кингсли в Лавери не стреляла. Это убийство каким-то образом связано с Флоренс Олмор и с Милдред Хэвиленд, а возможно, и с самим доктором. Миссис Кингсли, видимо, сбежала, чего-то сильно испугавшись, и может знать нечто важное. Но сама никого не убивала. Если я это докажу, то заработаю пятьсот долларов. Имею право попробовать. Ничего противозаконного тут нет.

— Конечно, нет, — кивнул Уэббер. — И если бы вы меня окончательно убедили, я бы первый стал вам помогать. Правда, жену Кингсли мы пока не нашли, но и времени у нас почти не было. Однако помогать вам подсиживать одного из моих парней я не буду.

— Я слышал, как вы назвали Дегармо Элом, — сказал я. — Но я имел в виду Олмора. Его имя Альберт, сокращенно — тоже Эл.

Уэббер посмотрел на свой большой палец и спокойно сказал:

— Но доктор не был женат на этой девице. А Дегармо был. Она ему, кстати, устроила веселую жизнь. После ее штучек в нем и завелась вся эта дрянь.

Я замер и, помолчав, сказал:

— Я и не подозревал. Кое-что теперь ясно. Что это была за девушка?

— Стерва, правда умная и привлекательная. С мужчинами делала что хотела. Могла заставить их валяться у себя в ногах. Но скажите против нее хоть слово, и этот бешеный придурок тут же оторвет вам голову: не может ее забыть, хоть она с ним и развелась.

— Он слышал, что она мертва?

Уэббер с минуту молчал.

— Говорить он об этом не говорил. Но, видимо, слышал, если в горах погибла именно она.

— Насколько мне известно, он ее там так и не нашел.

Я поднялся на ноги и наклонился над столом:

— Вы меня не разыгрываете, капитан?

— Ни капельки. Такие мужчины тоже встречаются, и женщины вьют из них веревки. Только не подумайте, будто он искал ее, чтобы убить.

— Ничего я не думаю, — сказал я. — Но чем черт не шутит. Интересно, хорошо ли он знает тамошнюю местность. Тот, кто ее убил, знал досконально.

— Все это, надеюсь, останется между нами, — сказал Уэббер.

Я кивнул, но ничего не пообещал. Затем, еще раз попрощавшись, ушел. Он смотрел мне вслед, и вид у него был недовольный и грустный.

«Крайслер» стоял на полицейской стоянке сбоку здания. Ключи были на месте, а крылья не покорежены. Слова своего Куни не сдержал. Я доехал до Голливуда и поднялся в свою квартиру в «Бристоле». Часы показывали около двенадцати.

В зеленом со слоновой костью коридоре было пусто и тихо, только в какой-то из квартир трезвонил телефон. Когда я подошел к своей двери, звук стал громче. Я ее открыл. Надрывался именно мой телефон.

Я прошел в темноте через комнату к дальней стене, где на дубовой полочке стоял аппарат. С тех пор как я открыл дверь, он выдал не менее десяти звонков.

Я поднял трубку. Звонил Дерас Кингсли, Голос у него был напряженный, ломкий:

— Черт! Где вас носит? Который час не могу дозвониться.

— Теперь дозвонились, — сказал я. — В чем дело?

— Она объявилась.

Я крепко сжал трубку, медленно втянул в легкие воздух и так же медленно выпустил его:

— Дальше.

— Я почти рядом. Буду у вас через пять-шесть минут. Готовьтесь в дорогу, — сказал он и нажал на рычаг.

Я стоял как столб, зажав трубку в руке. Затем положил ее на место и посмотрел на свои пальцы. Они были напряжены и полусжаты, словно все еще что-то держали.

28

В дверь осторожно постучали, и я пошел открывать. Кингсли выглядел огромным, как бегемот. Он был в вязаном спортивном жакете кремового цвета и желтом с зеленым шарфе под поднятым воротником. На голове низко сидела шляпа коричневатых оттенков, глаза под мягкими полями казались больными, словно у раненого животного.

Рядом с ним, в брюках, сандалиях, темно-зеленом плаще и без шляпки стояла мисс Фромсет. Ее черные волосы зловеще поблескивали, в ушах болтались маленькие сережки в виде цветков гардении — два цветка под каждой мочкой. Вместе с ней в квартиру ворвался запах «Жемчужины Гиллерлейнов. Королевы благовоний».

Я закрыл дверь, махнул рукой в сторону кресел и сказал:

— Выпивка, думаю, никому из нас не помешает.

Мисс Фромсет села, положила ногу на ногу и осмотрелась в поисках сигарет. Найдя пачку, она закурила, размашистым, эффектным жестом потушила спичку и холодно улыбнулась в потолок.

Кингсли застыл посередине комнаты, крепко сжав губы. Я отправился на кухню, смешал три коктейля и, подав их гостям, устроился со своим бокалом на стуле у шахматного столика.

— Чем были заняты и что у вас с ногой? — спросил Кингсли.

— Меня лягнул страж закона. Подарок от полиции Бей-Сити. Такие подарки раздают там направо и налево. Что касается занятий, то я просто посетил тюрьму — за вождение машины в пьяном виде. И, судя по выражению на вашем лице, мне не миновать ее снова.

— Не понимаю, о чем вы, — резко сказал он. — Совершенно не понимаю. Нашли время шутить!

— Хорошо, не буду. Так что она сказала и где она?

Не выпуская своего бокала, он сел, пошевелил пальцами правой руки и, сунув ее во внутренний карман жакета, вытащил длинный конверт.

— Нужно ей это передать. Здесь пятьсот долларов. Она просила больше, но сейчас негде взять. И так с трудом дали по чеку в ночном клубе. Ей надо срочно уехать из города.

— Из какого? — спросил я.

— Из Бей-Сити. Где она там остановилась, не знаю. Но с вами у нее встреча в «Ленивом павлине» на бульваре Аргуелло, около Восьмой улицы.

Я посмотрел на мисс Фромсет. Она все еще глядела в потолок, словно ее ничего не касалось.

Кингсли бросил конверт на полированный шахматный столик. Я заглянул в него. Все нормально — там действительно были деньги. Я их оставил лежать, где лежат, и в недоумении спросил:

— А почему бы ей не снять свои собственные? Чек на наличные обменяют в любом отеле. Или ей уже закрыли счет?

— Все эти разговоры ни к чему, — веско сказал Кингсли. — Она в беде. Правда, не пойму, откуда она узнала, что ей грозит опасность. Разве полиция уже объявила о розыске?

Я ответил, что не знаю, мне было недосуг слушать их сообщения.

— Я вел беседы с самими полицейскими, лицом к лицу.

— Ей рискованно куда-либо соваться со своими чеками. Раньше было можно, а теперь нельзя, — ответил Кингсли и, медленно подняв глаза, посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Ну хорошо, Пусть так. Хотя, честно говоря, не вижу тут никакой логики. Значит, она в Бей-Сити. Вы-то с ней сами говорили?

— Нет. Разговаривала мисс Фромсет. Кристл позвонила в контору как раз в конце рабочего дня, но у меня сидел полицейский из Бей-Сити, некий капитан Уэббер. Мисс Фромсет, естественно, попросила ее перезвонить чуть позже. Свой телефон Кристл не оставила.

Я посмотрел на мисс Фромсет. Она оторвала взор от потолка и перевела его мне на макушку. Глаза у нее были словно задернуты занавесками.

— Я и не хотел с ней говорить, — продолжал Кингсли. — А она не хотела говорить со мной. Видеть ее я тоже не хочу. Теперь нет сомнений, что именно она застрелила Лавери. Уэббер в этом уверен.

— Одни слова. Ему не обязательно говорить то, что он думает на самом деле. Но все же — откуда она узнала, что полиция ее разыскивает? Вот вопрос. Не подслушивала же она ради удовольствия их переговоры по рации. Ладно, оставим. Итак, она перезвонила позже. И что?

— Было уже полседьмого. Пришлось сидеть в конторе и ждать звонка, — сказал Кингсли и повернул голову к девушке. — Сами ему расскажите.

— Я сняла трубку в кабинете мистера Кингсли, — сказала мисс Фромсет. — Он сидел рядом со мной. Она потребовала, чтобы деньги подвезли к «Павлину», и спросила, кто их доставит.

— Испуга в голосе не было?

— Ни капельки. Он звучал совершенно спокойно. Даже показался мне каким-то ледяным. Она все до мелочей продумала. Например, догадалась, что деньги, скорей всего, привезет кто-то посторонний, не Дерри… я хотела сказать — не мистер Кингсли…

— Можете звать его Дерри. Я пойму о ком речь.

Она чуть улыбнулась и продолжала:

— В общем, миссис Кингсли будет заходить в «Ленивого павлина» каждый час, в первые десять-пятнадцать минут. Я… я подумала, что поедете вы, и описала ей именно вас. Но вы должны надеть шарф Дерри. Я ей про него сказала. Он держит кое-какие вещи у себя в конторе, а этот шарф вполне приметный.

Приметный? Не то слово. Точно в яичные желтки воткнули ярко-зеленые стручки фасоли. Я был бы менее приметен, если бы вломился туда с красно-бело-голубой тачкой.

— Не такая уж она и дура, — сказал я. — Все рассчитала.

— Сейчас не до шуток, — оборвал меня Кингсли.

— Не повторяйтесь, — сказал я. — Вы что, действительно думаете, будто я поеду и передам ей деньги на отъезд, когда у нее на хвосте полиция?

Он помял рукой колено, и его лицо исказила кривая улыбка:

— Рискованно, согласен. Ну так как, поедете?

— Мы все делаемся соучастниками преступления, укрывателями. Муж и его личная секретарша еще как-нибудь да выкрутятся. А куда они отправят отдыхать меня, никого не волнует.

— Я готов заплатить за риск, — сказал Кингсли. — К тому же мы не будем соучастниками, если она невиновна.

— Тут вы правы. Иначе я бы с вами и не разговаривал. Кроме того, если я решу, что она убийца, то сдам ее в полицию.

— Говорить с вами она не станет.

Я взял со стола конверт и сунул в карман.

— Станет, иначе не получит деньги. — Я посмотрел на свои часы. — Если отправиться прямо сейчас, можно успеть к пятнадцати минутам второго. В баре к этому часу ее уже успели разглядеть с ног до головы. Чертовски приятно!

— Она перекрасилась в каштановый цвет, — сказала миссис Фромсет. — Может быть, это хоть как-то поможет…

Я прикончил коктейль и встал. Кингсли проглотил свой одним махом, тоже встал и, сняв с шеи шарф, протянул мне.

— Почему к вам в Бей-Сити привязалась полиция? — спросил он.

— Мисс Фромсет любезно раздобыла мне кое-какую информацию, и я взялся за поиски некоего Талли, который расследовал дело миссис Олмор. В результате угодил в каталажку — полицейские следили за его домом. — Я повернулся к стройной темноволосой мисс Фромсет:

— Сами объясните мистеру Кингсли что к чему, у меня сейчас нет времени на подробности. Да они и не имеют особого значения. Вы, друзья, останетесь пока здесь?

Кингсли отрицательно помотал головой:

— Поедем ко мне и будем ждать вашего звонка.

Мисс Фромсет поднялась и зевнула:

— Я устала, Дерри. Хочу домой и спать.

— Придется поехать со мной, — сказал он, как отрезал. — А то я с ума сойду в одиночестве.

— Где вы живете, миссис Фромсет? — спросил я.

— Здание «Брайзон» на Сансет-плейс, квартира 716. — Она окинула меня оценивающим взглядом. — А зачем вам?

— Мало ли что понадобится.

Лицо у Кингсли было раздраженным, но глаза все еще оставались печальными, как у раненого животного. Я накрутил его шарф себе на шею и отправился в кухню, чтобы выключить свет. Когда я вернулся, они оба стояли у двери. Кингсли обнимал ее одной рукой за плечи. Она казалась усталой и не особенно довольной.

— Я… я надеюсь… — начал было он, затем вдруг шагнул ко мне и протянул руку. — Вы отличный парень, Марло.

— Бросьте, — сказал я. — И катитесь отсюда.

Он как-то странно посмотрел на меня и вышел.

Я подождал, пока они вызвали лифт, захлопнули двери и уехали вниз, затем сам сбежал по лестнице в подвальный гараж и снова сел в «крайслер».

29

Узкий фасад «Ленивого павлина» выходил на бульвар рядом с магазинчиком подарков, в витрине которого поблескивали маленькие хрустальные зверюшки. Облицованный черепицей вход украшал мягко подсвеченный витраж с павлином. Я зашел внутрь, обогнул китайскую ширму и, оглядев бар, сел с краю в маленькой кабинке. Янтарный свет, ярко-красная кожа кресел, пластиковые столики. В одной из кабинок, уныло, с остекленевшими от скуки глазами потягивали пиво четыре солдата. Напротив них за столиком разговаривали две девушки и двое разодетых мужчин. Никого, кто бы отвечал моим представлениям о Кристл Кингсли, я не заметил. Худой официант с лицом, как обглоданная кость, и злыми глазками положил на мой столик салфетку с вышитым павлином и принес коктейль «бакарди». Я сделал глоток и посмотрел на янтарный циферблат часов над баром. Стрелка слегка перевалила за пятнадцать минут второго.

Один из мужчин, сидевших с девушками, внезапно встал и вышел.

— Зачем ты его обидела? — раздался голос второго мужчины.

— «Обидела»? Скажите, пожалуйста! — зазвенел женский голосок. — А знаешь, что он мне предложил?

— Но обижать-то зачем? — проворчал мужчина. Один из солдат вдруг басисто хохотнул, но тут же загорелой рукой как бы стер с лица улыбку и запил ее пивом. Я потрогал ногу. Под коленом все еще саднило.

В бар с утренними газетами вбежал парнишка-мексиканец, маленький, с бледным лицом и огромными черными глазами. Он затрусил вдоль кабинок, надеясь продать пару номеров до того, как бармен выгонит его. Я купил газету, чтобы посмотреть, нет ли какого-нибудь интересного убийства, но ничего не нашел.

Я сложил ее и тут увидел, что в баре откуда-то появилась и, не глядя ни на кого, идет вдоль кабинок стройная шатенка в черных брючках, желтой блузке и длинном сером жакете. Я сразу не смог сообразить, знакома она мне или просто у нее одна из тех худощавых, грубовато-привлекательных мордашек, которые видишь на улице тысячами. Шатенка тем временем скрылась за ширмой у выхода. Через две минуты в зал вернулся парнишка с газетами и, стрельнув глазами в сторону бармена, подскочил к моему столику.

— Мистер, вас. — И с хитроватым блеском в огромных глазах, поманив меня пальцем, он убежал.

Я допил коктейль и вышел за ним. Девушка в сером жакете, желтой блузке и черных бриджах стояла у магазина подарков и разглядывала витрину. Когда я появился в дверях, она скосила глаза в мою сторону. Я подошел. Она повернулась и еще раз взглянула на меня. Лицо у нее было бледное, усталое, волосы казались совсем темными. Снова отвернувшись к стеклу, она сказала:

— Отдайте мне, пожалуйста, деньги.

От ее дыхания на зеркальной витрине появилось мутное пятнышко.

— Я еще не знаю, кто вы.

— Знаете, — тихо проговорила она. — Сколько вы принесли?

— Пятьсот.

— Мало, — сказала она. — Очень мало. Давайте быстрей. Я прождала вас тут целую вечность.

— Где мы можем поговорить?

— Это необязательно. Отдайте деньги, и разойдемся в разные стороны.

— Не спешите. Не все так просто. Я играю с огнем и хочу по крайней мере знать, что творится и чем я рискую.

— Черт вас подери, — зло сказала она. — Почему он не явился сам? Не желаю ни с кем разговаривать. Мне надо быстрей уехать.

— Вам же самой не хотелось его видеть. Он сказал, что вы даже не пожелали говорить с ним по телефону.

— Верно, — бросила она и тряхнула волосами.

— Но со мной поговорить придется, — сказал я. — Так просто, как он, я не отстану, и некоторая предосторожность мне совсем не помешает.

— До чего он мил. — В ее голосе звучала издевка. — Без сыщиков никуда.

— Он хотел, как лучше. Самому ему трудно было решить, что предпринять.

— О чем вы хотите говорить?

— О вас. Где вы были, что делали, куда собираетесь и тому подобное. Ничего особенного, но для меня это важно.

Она дыхнула на стекло витрины и подождала, пока пятно исчезнет.

— Для вас же лучше, — сказала она холодным ровным тоном, — отдать деньги и оставить меня в покое.

— Нет.

Она еще раз искоса взглянула на меня и нетерпеливо пожала плечами.

— Что же. Нет так нет. Я остановилась в «Гранаде». Это два квартала к северу по Восьмой улице. Квартира 618. Только дайте мне минут десять. Я хочу пойти одна.

— У меня машина.

— Я предпочитаю сама.

Она быстро повернулась и ушла. Дойдя до угла, она пересекла бульвар и исчезла в тени деревьев. Я сел в «крайслер» и подождал десять минут.

Некрасивое серое здание «Гранады» стояло на углу. Входная дверь без крыльца была из зеркального стекла. Я повернул машину за угол и увидел вывеску «Гараж». Съехав по спуску, я оказался в пропахшей резиной тишине среди рядов автомобилей. Из стеклянной кабинки вышел долговязый негр и оглядел «крайслер».

— Я хочу ненадолго оставить машину и подняться наверх. Сколько это будет стоить?

Он хитро посмотрел на меня.

— Уже поздно, босс. И смахнуть пыль не мешает. Доллар.

— Ничего себе!

— Доллар, — повторил он деревянным голосом.

Я выбрался из машины и протянул ему купюру. Он дал мне взамен квитанцию и уже бесплатно добавил, что лифт находится за его кабинкой, около мужского туалета.

Я поднялся на шестой этаж и двинулся по коридору, разглядывая цифры на дверях, прислушиваясь к тишине и вдыхая морской воздух, ползущий из балконных дверей. Заведение выглядело довольно пристойно. Как и всюду, здесь, видимо, проживали несколько веселых дам, что и объясняло поборы. Крупный психолог этот долговязый!

Я подошел к двери под номером 618, постоял чуточку снаружи и тихо постучал.

30

На ней был тот же серый жакет. Она отступила от входа, и я прошел в квадратную комнату с двумя вделанными в стену кроватями. Маленькая лампа на столике у открытого окна тускло освещала желтым светом скудную, неинтересную мебель.

— Садитесь и спрашивайте, — она закрыла дверь, пересекла комнату и устроилась в деревянной качалке с высокой резной спинкой. Я сел на мягкую кушетку в другом углу. У ее края, на двери, ведущей, видимо, в гардеробную и ванную, висела тускло-зеленая портьера. На противоположной стороне была дверь в кухню. Вот и вся обстановка.

Она скрестила ноги, откинула голову на спинку и посмотрела на меня из-под длинных подкрашенных ресниц. Брови у нее были тонкие, изогнутые, такого же каштанового цвета, как и волосы, а лицо спокойное, скрытное. Лицо женщины, которая не станет суетиться по пустякам.

— Со слов Кингсли я представлял вас совсем другой, — сказал я.

Ее губы слегка изогнулись. Она промолчала.

— И со слов Лавери тоже, — продолжал я. — Это доказывает, что с разными людьми мы ведем себя по-разному и говорим на разных языках.

— У меня нет времени на такие беседы, — сказала она. — Что вы хотели узнать?

— Кингсли нанял меня, чтобы я вас разыскал. Я старался. Вы, видимо, в курсе.

— Да. Его подружка из конторы объяснила все по телефону. Она сказала, что вас зовут Марло, и описала шарф.

Я снял шарф, сложил его и засунул в карман.

— Кое-что о ваших скитаниях мне известно, — сказал я. — Но далеко не все. Я знаю, например, что вы бросили машину в отеле «Прескот» в Сан-Бернардино и встретились там с Лавери. Знаю о телеграмме из Эль-Пасо. А что было потом?

— Мои поездки вас не касаются. Мне сейчас нужны лишь деньги.

— Не стоит спорить. Если нужны, рассказывайте.

— Что ж, ладно. Потом мы с Крисом отправились в Эль-Пасо. Я собиралась за него замуж и послала Кингсли телеграмму. Вы ее читали?

— Да.

— Но потом передумала. Я попросила его оставить меня в покое и ехать домой. Он закатил сцену.

— Но все же уехал?

— Конечно.

— Что вы делали дальше?

— Отправилась в Санта-Барбару и какое-то время жила там. Больше недели. Затем поехала в Пасадену. Затем в Голливуд. Наконец, приехала сюда. Вот и все.

— Вы путешествовали в одиночестве?

Она немного помялась:

— Да.

— Без Лавери?

— Естественно, без, с того момента, как он уехал.

— А смысл?

— Смысл чего? — ее голос прозвучал чуть резковато.

— Зачем вы мотались по всем этим местам, не сообщив никому ни слова? Вы же знали, что он будет волноваться.

— Вы имеете в виду мужа? — спросила она невозмутимо. — Мне до него нет дела. К тому же, он считал, что я в Мексике. Что до смысла в целом… что ж, мне нужно было разобраться в своей жизни. Я ее совершенно запутала и хотела побыть одна, спокойно подумать.

— До этого вы провели целый месяц на Оленьем озерце и тоже пытались разобраться в смысле жизни. Но безуспешно. Так?

Она поглядела на свои туфли, на меня и серьезно кивнула головой. Волнистые каштановые пряди упали при этом ей на щеки. Подняв левую руку, она убрала их и потерла пальцем висок.

— Мне хотелось перемен. Хотелось пожить в других городах. Не обязательно интересных городах. Просто незнакомых, не связанных с прошлым. Где я была бы одна, как в гостинице.

— Ну и как, получилось?

— Не очень. Но к Дерасу Кингсли я не вернусь. А он что, хочет этого?

— Не знаю. Но зачем вы приехали сюда, в город, где обосновался Лавери?

Она прикусила зубами костяшку пальца и посмотрела на меня поверх руки.

— Хотела увидеть его снова. Не все так просто. Я вроде бы не влюблена, и все же… все же по-своему влюблена. Однако замуж за него не хочу. Вам это понятно?

— Это понятно. Непонятно другое — к чему вам понадобилось жить в неудобных гостиницах? Насколько я знаю, вас и дома уже давно никто не стесняет.

— Мне нужно было побыть одной и… и подумать, — сказала она почти с отчаяньем и опять прикусила костяшку пальца, теперь покрепче. — Отдайте, пожалуйста, деньги и уходите.

— Сейчас отдам. А каких-либо других причин для отъезда из Пумьей Вершины у вас не было? Скажем, что-нибудь, связанное с Мьюриел Чесс?

Она удивилась. Удивляться, как известно, никому не запрещено.

— Господи! Что может быть общего между мной и этим ничтожеством с замороженной физиономией!

— Вы могли поссориться из-за Билла.

— Из-за Билла? Билла Чесса? — Она еще больше удивилась. Пожалуй, даже чересчур.

— Билл утверждает, что вы его соблазняли, — сказан я. Запрокинув голову, она пронзительно, несколько деланно расхохоталась:

— Господи! Соблазнять эту неумытую пьянь? — Ее лицо внезапно стало серьезным. — Что случилось? Вы явно что-то недоговариваете.

— Может, он действительно пьянь, — сказал я. — Но полиция ко всему прочему считает его еще и убийцей. Мьюриел недавно выловили из озера. Она пролежала там целый месяц.

Она провела языком по губам и, склонив голову набок, уставилась на меня. Воцарилась недолгая тишина. Комнату наполняло сырое дыхание океана.

— Вот, значит, чем все кончилось, — медленно произнесла она. — Ничего странного. Они без конца ссорились. Так вы полагаете, ее смерть как-то связана с моим отъездом?

— Такая возможность не исключена, — кивнул я.

— Никакой связи тут нет. — Она с серьезным видом тряхнула головой. — Мое отношение к этой паре я уже объяснила. Добавить мне нечего.

— Мьюриел утонула в озере, — сказал я. — Вас эта смерть ни капли не трогает?

— Мы с ней почти не общались. Она была очень нелюдимой. И в конце концов…

— А вы не знали, что одно время Мьюриел работала у доктора Олмора?

Теперь она, казалось, была в полном недоумении.

— Я ни разу не заходила к нему в приемную, — медленно проговорила она. — Когда-то он несколько раз навещал меня на дому. Я… я ничего не могу понять.

— Мьюриел Чесс была медсестрой у доктора Олмора. Ее настоящее имя — Милдред Хэвиленд.

— Какое-то странное совпадение, случайность, — сказала она озадаченно. — Билл познакомился с ней в Риверсайде. При каких обстоятельствах они встретились или откуда она родом, я и знать не знаю. Выходит, тут еще замешан и доктор Олмор. Ну и что? Разве это важно?

— Пожалуй, нет. Действительно, совпадение. Бывает. Но теперь вы понимаете, зачем мне понадобился этот разговор? Вы уезжаете, Мьюриел находят в озере; затем оказывается, что это Милдред Хэвиленд, когда-то связанная с Олмором, с которым так или иначе связан и Лавери, живущий через дорогу. Кстати, вам не показалось, что Лавери знал Мьюриел и раньше?

Она задумалась, слегка покусывая нижнюю губу, и наконец ответила:

— Думаю, они впервые встретились на Оленьем озерце. Во всяком случае, вел он себя так, будто увидел ее в первый раз.

— Не мудрено, если вспомнить, каким человеком он был.

— Мне кажется, Крис не общался с доктором Олмором. Вот жену его он знал. А доктора, скорей всего, нет. Следовательно, не был знаком и с его медсестрой.

— Жаль, но все это мне ничего не дает. Правда, вы хоть понимаете теперь, что нам было необходимо поговорить. Вот ваши деньги. Держите.

Я вынул конверт, встал, бросил его ей на колени и снова сел. Она к нему и не притронулась.

— Вы отлично сыграли роль, — продолжал я. — Этакая невинность в бедственном положении! Нотки решительности и скорби тоже удались. Нет, люди к вам явно несправедливы. Они считают вас безмозглой и не умеющей владеть собой. Очень ошибаются.

Подняв брови, она молча уставилась на меня. Ее губы тронула чуть заметная улыбка. Она взяла конверт, похлопала им себя по колену и, все еще не отрывая от меня взгляда, положила на стол.

— И роль миссис Фолбрук у вас получилась. Теперь-то я вижу, где вы слегка пережали, но в тот момент поверил полностью. Лиловая шляпка, которая подошла бы блондинке, но на плохо причесанных каштановых волосах смотрелась просто чудовищно, грубая косметика, будто ее накладывали в темноте вывихнутой рукой, суетливо-эксцентричные манеры. Но в целом — прекрасно! А когда вы вдруг протянули мне пистолет, я почувствовал себя бревно-бревном!

Она сдавленно фыркнула и засунула руки в карманы жакета. Ее каблуки выбивали по полу дробь.

— Но зачем вы туда вернулись? — спросил я. — Утром, да еще таким поздним. Рискованно.

— Значит, вы думаете, что это я застрелила Криса Лавери?

— Я не думаю, я уверен.

— И хотите знать, почему я вернулась?

— По правде говоря, не очень.

Она издала резкий, холодный смешок:

— У него остались мои деньги. Этот фрукт очистил мой кошелек. Даже мелочь забрал. Вот я и вернулась. А риска никакого. Я знала, как он жил. Пришла занести, к примеру, молоко или газету. Люди в подобных ситуациях теряют голову. А я не потеряла. С какой стати? Куда безопаснее сохранять спокойствие.

— Понятно, — сказал я. — Значит, вы его застрелили накануне ночью. Мне бы следовало догадаться, хотя это и не имеет теперь значения. Он ведь в тот момент брился. А мужчины с темной щетиной, бывает, бреются и на ночь, особенно когда у них подружка.

— Бывает, — почти весело подтвердила она. — Ну и что вы собираетесь делать?

— Таких бесчувственных стервоз мне еще видеть не приходилось, — сказал я. — Что собираюсь делать? Само собой, сдам вас в полицию. При этом — с удовольствием.

— Не выйдет, — она говорила отрывисто, с торжеством. — В тот раз вы удивились, почему я отдала вам незаряженный пистолет. А зачем он? У меня есть другой. Вот этот.

Она выхватила из кармана пистолет и наставила его на меня.

Я улыбнулся. Может быть, не особенно искренне, но все же улыбнулся.

— Мне никогда не нравились подобные сцены, — сказал я. — Сыщик находит убийцу. Убийца вытаскивает пистолет, направляет его на сыщика и рассказывает все мрачные подробности дела, зная, что потом выстрелит. Пустая трата времени. Выстрела, как правило, не получается. Что-нибудь обязательно да помешает. Ведь богам такие сцены тоже не по душе — они всегда их портят.

— Предположим, что на этот раз все сложится по-другому, — сказала она тихо и, встав с качалки, двинулась по ковру в мою сторону. — Предположим, мне ничто не помешает, и я не буду больше ничего вам рассказывать, а просто застрелю.

— Тогда сцена понравится мне еще меньше, — сказал я.

— Вы вроде бы не боитесь. — Она сделала еще один шаг в мою сторону, совершенно неслышный на ковре, и облизнула губы.

— Не боюсь, — соврал я. — Сейчас ночь, тишина, и при открытых окнах выстрел наделает много шуму. А на улицу отсюда быстро не выскочишь. К тому же, вы паршиво стреляете. Промахнетесь. В Лавери вон три раза промахнулись.

— Встать! — приказала она. Я встал.

— Я слишком близко, чтобы промахнуться. — Она ткнула дулом мне в грудь. — Теперь уж точно не промахнусь. Стойте спокойно. Поднимите руки и не двигайтесь. Иначе буду стрелять.

Я поднял руки и посмотрел на пистолет. Язык у меня, казалось, распух, но все же еще ворочался.

Левой ладонью она охлопала меня в поисках оружия. Потом, закусив губу, уронила руку вдоль тела.

— Теперь повернитесь, — попросила она вежливо, как закройщик на примерке.

— Вы все делаете как-то неумело, — сказал я. — И с пистолетом обращаться совсем не умеете. Во-первых, находитесь слишком близко от меня. Во-вторых… мне неловко говорить, но вы забыли про предохранитель.

Она решила сделать оба дела сразу — отступить назад и, не спуская с меня глаз, нащупать большим пальцем защелку предохранителя. На это требуется секунда. Но мои советы, видно, действовали ей на нервы. Не нравилось слушаться указаний. Это небольшое замешательство и выбило ее из колеи.

Выкинув правую руку, я крепко прижал Кристи лицом к себе.

Она издала полуприглушенный возглас. Левой ладонью я ударил ее по правому запястью, зацепив большой палец. Пистолет упал на пол. Она судорожно пыталась освободиться и, казалось, вот-вот закричит. Затем, попытавшись меня лягнуть, совсем потеряла равновесие. Ее ногти рванулись к моему лицу. Я успел ухватить запястье и стал выкручивать ее руку за спину. Сил ей было не занимать, но я все же оказался чуточку сильнее. Тогда она поджала ноги и всем телом повисла на руке, которой я прижимал к своей груди ее голову. Удержать такую тяжесть я не мог, и пришлось согнуться.

Тяжело дыша, мы топтались у кушетки, и если бы доски пола заскрипели, я бы все равно не услышал. Мне, правда, показалось, что на карнизе звякнуло кольцо портьеры. Но уверенности не было, как не было и времени соображать. Внезапно, слева и чуть сзади возникла неясная фигура. Я понял, что это человек, очень крупный человек.

Больше я ничего не успел сообразить. Перед глазами у меня вспыхнуло, и наступил мрак. Я даже не почувствовал удара. Вспышка, мрак, а перед мраком — резкая тошнота.

31

Я пах джином. Пах совсем не так, как после четырех-пяти рюмок, выпитых натощак зимним утром, чтобы легче было вставать с кровати, а так, будто сиганул с палубы в океан спиртного. Джин сох у меня на волосах, на бровях, на подбородке, под подбородком. Джином несло от рубашки. Я весь смердел им, как старый пропойца.

Лежал я спиной на ковре, рядом с какой-то кушеткой, лежал без пиджака. Перед глазами у меня висела картина в раме из дешевого лакированного дерева. Изображала она кусок очень высокого желтоватого виадука, по которому блестящий черный паровозик тащил голубые вагоны. Сквозь одну из огромных арок виднелся широкий желтый пляж, усыпанный загорающей среди полосатых грибков публикой. На переднем плане шли три девушки с летними зонтиками, первая — в вишневом платье, вторая — в голубеньком, третья — в зеленом. За пляжем широкой дугой простирался под палящим солнцем до умопомрачения лазурный залив с полумесяцами белых парусов. От залива в три этажа поднимались цепи гор совершенно разного цвета: золотистые, терракотовые и лавандовые.

Внизу картины была надпись большими буквами: «Приезжайте на Французскую Ривьеру голубым экспрессом». Самое время помечтать о Ривьере!

Я с трудом поднял руку и пощупал затылок. Так и есть, шишка. Боль от прикосновения пронзила меня до самых пят. Я застонал, но тут же перевел стон в ворчание — все благодаря профессиональной гордости, вернее, благодаря ее остаткам. Потом мне удалось осторожно перевернуться на живот, и я уткнулся в ножку одной из двух убирающихся в стену кроватей. Разводы на мореном дереве показались мне знакомыми. Да и картина, видимо, все время висела над кушеткой, только я не обращал на нее внимания.

Когда я перевернулся, с моей груди на пол упала квадратная бутылка из-под джина, очень прозрачная, совсем пустая. Трудно было поверить, что в одной бутылке может уместиться столько жидкости.

Подтянув под себя колени, я встал на четвереньки, фыркая, как собака, которой уже не под силу доесть мясо, но и бросать не хочется. Потом тряхнул головой. Больно! Тряхнул еще раз. Опять больно! Тогда я встал на ноги и обнаружил, что на мне нет ботинок. Они валялись у плинтуса и выглядели какими-то совсем беспутными. Я с трудом в них влез. Мне казалось, что я старик, бредущий по последнему склону к пропасти. Но зубы у меня были еще целы. Я провел по ним языком. Джина во рту не чувствовалось.

— Ты еще все вспомнишь, — сказал я сам себе. — Когда-нибудь все вспомнишь, и тебе станет противно.

На столике у окна — лампа. У стены — мягкая зеленая кушетка. Зеленые портьеры на дверях… Нельзя сидеть спиной к зеленым портьерам. Добром не кончается… А кому я это сказал? Девушке с пистолетом в руке. Девушке с опустошенным лицом и каштановыми волосами, которые раньше были светлыми. А где она?

Я повернул голову. Она была все еще здесь. Лежала на откидной кровати, абсолютно голая, если не считать бежевых чулок.

Волосы спутаны. На шее темные пятна и синяки. Рот открыт, и из него торчит раздувшийся язык. Глаза выпучены, а белки совсем не белые.

Поперек голого светлого живота ярко алеют четыре свирепые царапины. Глубокие, яростные, прокорябанные в гневе ногтями.

Спутанной кучей на кушетке нанялась одежда, в основном — ее одежда. И мой пиджак. Я стал его вытаскивать и почувствовал, как под пальцами что-то хрустнуло. Это был длинный конверт с деньгами. Я положил его в карман и надел пиджак. Вручить: пятьсот долларов. Кому: Марло! Я надеялся, что все деньги целы. А на что еще можно надеяться в такой ситуации?

Осторожно ступая на всю ступню, словно по тонкому льду, я сделал пару шагов и наклонился, чтобы потереть под коленом. Не знаю, что болело больше — нога или голова.

В коридоре вдруг послышались тяжелые шаги и глухой рокот голосов. Шаги затихли у двери. Разнесся сильный стук кулаком.

Я стоял в комнате и, оскалив зубы, зло смотрел на дверь. Сейчас она откроется, и кто-то войдет. Ручку подергали, но никто не вошел. Опять раздался стук и рокот голосов. Шаги удалились. Долго ли привести хозяина с запасным ключом? Не очень.

Во всяком случае, добраться домой с Французской Ривьеры Марло не успеет.

Я поплелся к зеленой портьере, отодвинул ее, через небольшой темный коридорчик прошел в ванную комнату и зажег свет. Два коврика на полу, третий, резиновый, свешивается с края ванной, в углу — пупырчатое матовое окно. Я запер дверь, встал на ванну и открыл его. Оно было без сетки. Шестой этаж. Выглянув, я увидел узкую полоску улицы с деревьями. Сбоку, не более трех футов от меня находилось окно соседней ванной. Ядреной горной козе не составило бы труда перемахнуть это расстояние.

А измордованному частному сыщику?

К тому же, поди знай, что его там ждет.

Далекий, приглушенный голос за дверьми что-то бубнил, видимо, избитую полицейскую угрозу: «Открывайте, не то вышибем дверь». Я ухмыльнулся. Как правило, они вышибают двери ногами, и ногам приходится не сладко. Поэтому полицейские очень жалеют свои ноги. Ничего на свете они не жалеют так, как ноги.

Сорвав с крюка полотенце, я открыл обе половинки окна и уселся на подоконник. Держась правой рукой за раму, дотянулся до соседнего окна. Оно оказалось закрытым. Я вытянул ногу и ударил по стеклу в том месте, где шпингалет. Звон раздался такой, что, наверно, услышали в Рино. Обернутой полотенцем левой рукой мне удалось отомкнуть запор. Внизу по улице проехала машина, но крика никто не поднял.

Распахнув разбитое окно, я перебрался на соседний подоконник. Полотенце выскользнуло у меня из рук и упорхнуло в темноту, на далекий газон между крыльями дома.

Я пролез в чужую ванную.

32

В ней было темно, хоть выколи глаз. На ощупь я пробрался к двери, открыл ее и прислушался. Мутный свет луны из северных окон высветил две застеленные кровати. Квартира оказалась больше соседней, и кровати в ней стояли обычные, не убирающиеся в стену. Я прошел мимо них в гостиную. В обеих комнатах окна были закрыты и отдавало затхлостью. Я нашел лампу, щелкнул выключателем и провел пальцами по краю стола. Его покрывал тонкий слой пыли, которая всегда собирается даже в чистых, но оставленных без присмотра помещениях.

Я огляделся: большой обеденный стол, кабинетный приемник, журнальный столик, похожий на больничную каталку, огромный книжный шкаф, набитый романами в суперобложках, и высокая тумбочка из темного дерева, где стояли сифон, хрустальный графин и четыре стакана — вверх дном на медном индийском подносе. Рядом поблескивали две фотографии в одной серебряной рамке, изображавшие еще не старых мужчину и женщину со свежими круглыми лицами и доброжелательными глазами. Хозяева смотрели на меня так, будто не имели ничего против вторжения.

Я понюхал жидкость в графине, хлебнул и почувствовал себя от виски лучше, хотя голова заболела сильнее. Потом зажег свет в спальне и раскрыл стенные шкафы. В одном из них оказалась куча пошитой на заказ мужской одежды. Ярлык на внутреннем кармане пиджака подсказал мне, что имя владельца — X. Г. Толбот. Я залез в комод и вскоре отыскал мягкую синюю рубашку, правда, чуть меньше моего размера. Пройдя снова в ванную, я разделся, сполоснул лицо, побрызгал водой на грудь, потер сырым полотенцем волосы и напялил синюю рубашку на себя. Потом, обильно смочив голову душистой жидкостью для волос, пригладил ее щетками и расческами мистера Толбота.

Джином от меня больше не несло, разве что самую малость.

Поскольку верхняя пуговица на вороте не сходилась, пришлось снова лезть в комод. Я нашел там темно-синий шелковый галстук, повязал его на шею и, надев пиджак, глянул в зеркало. Вид у меня стал слишком аккуратным и для такого позднего часа, и даже для такого человека, как мистер Толбот, — судя по одежде, большого педанта. Не только слишком аккуратным, но и слишком трезвым.

Я слегка взъерошил волосы, распустил узел галстука и, вернувшись в гостиную, взялся за графин. Потом закурил сигарету мистера Толбота и утешил себя тем, что он с женой, где бы они ни находились, проводит время лучше. Во мне еще теплилась надежда, что я, бог даст, когда-нибудь их навещу и поблагодарю.

Я подошел к двери в коридор, открыл ее и, попыхивая сигаретой, прислонился к косяку. Я не особенно надеялся, что моя тактика сработает, но ждать, пока полицейские обнаружат разбитое окно и пойдут по следу, было еще опаснее.

Чуть дальше по коридору кто-то кашлянул, и я, высунув голову, поймал взгляд полицейского. Это был маленький, ладный человечек в хорошо отглаженной форме, с рыжеватыми волосами и. рыжевато-желтыми глазами. Он проворно подскочил ко мне.

Я зевнул и со скукой спросил:

— Что-нибудь случилось?

Он настороженно всматривался в меня:

— Да, небольшое происшествие в соседней квартире. Вы ничего не слышали?

— Вроде бы слышал стук. Я только пришел.

— Поздновато, — сказал он.

— Это как посмотреть, — сказал я. — А в чем дело?

— Тут жила одна дама. Вы ее знали? — спросил он.

— Вроде бы видел.

— Ну-ну. Глянули бы вы на нее сейчас. — Он взял себя рукой за горло, выпучил глаза и гнусно захрипел. — Такие вот дела. Значит, ничего не слышали?

— Ничего, кроме стука.

— Понятно. А как ваше имя?

— Толбот.

— Минуточку, мистер Толбот. Подождите. — Он прошел несколько шагов по коридору и всунул голову в соседнюю дверь, из которой падал свет. — Эй, лейтенант. Тут объявился сосед.

В дверях появился человек и посмотрел в мою сторону; высокий человек с блеклыми волосами и иссиня-голубыми глазами. Дегармо. Лучше и не придумаешь!

— Жилец из соседней квартиры, — с готовностью представил меня маленький ладный полицейский. — Зовут Толбот.

В ярких голубых глазах Дегармо не было и намека на то, что мы встречались раньше. Он подошел к моей двери, крепкой рукой уперся мне в грудь и втолкнул внутрь комнаты. Когда мы оказались футах в шести от двери, он бросил через плечо:

— Заходи, Малыш, и закрой дверь.

Маленький полицейский зашел.

— Норовил улизнуть, — лениво процедил Дегармо. — Возьми-ка его на мушку.

Малыш в момент расстегнул черную кобуру, выхватил пистолет тридцать восьмого калибра и смочил языком губы:

— Ну и дела! — тихо сказал он и присвистнул. — Ну и дела! А как вы догадались, лейтенант?

— О чем догадался? — спросил Дегармо, не спуская с меня глаз. — А ты, приятель, куда собрался? Вниз за газетой? Чтобы прочесть о ее смерти?

— Ну и дела! — повторил Малыш. — Сексуальный маньяк. Содрал с нее всю одежду и придушил. А как вы все же догадались, лейтенант?

Дегармо не ответил. Он стоял, покачиваясь на каблуках, лицо у него было пустое, тяжелое, как гранит.

— Точно, убийца, — внезапно сказал Малыш. — Принюхайтесь, лейтенант. Комнаты не проветривали много дней. На мебели пыль. Часы на каминной полке стоят. А как он сюда пробрался?.. Минутку, лейтенант, сейчас проверю. Можно?

Он выбежал в спальню. Потом я услышал, как он возится в ванной. Дегармо стоял, не двигаясь.

— Пролез через окно в ванной, — сказал Малыш, вернувшись. — Там осколки стекла. И чертовски несет спиртным. Помните запах, когда мы вошли в ту квартиру? А вот рубашка, лейтенант. Воняет, словно ее выполоскали в джине.

Он поднял рубашку кверху. В воздухе сразу запахло джином. Дегармо рассеянно посмотрел на нее, сделал шаг вперед, распахнул борт моего пиджака и оглядел рубашку, которая была на мне.

— Ясное дело, — сказал Малыш. — Стащил у хозяина квартиры. Верно я говорю, лейтенант?

— Да. — Дегармо дотронулся до моей груди и медленно опустил руку. Оба беседовали так, будто меня в комнате и не было.

— Обыщи его, Малыш.

Малыш ощупал меня со всех сторон.

— Ничего нет, — сказал он.

— Выведем его черным ходом, — сказал Дегармо. — Наша добыча, нам и распоряжаться. Только надо успеть до приезда Уэббера. Этот петух Рид не заметит и жемчужину в куче навоза.

— Но вы, вроде, не в бригаде, — засомневался Малыш. — Я слышал, вас отстранили.

— Так чего мне терять, раз отстранили? — спросил Дегармо.

— А я могу потерять работу, — сказал Малыш. Дегармо бросил на него презрительный взгляд. Маленький полицейский вспыхнул, и глаза у него забегали.

— Хорошо, — сказал Дегармо. — Пойди и доложи Риду.

Малыш облизал губы:

— Ладно, приказывайте, лейтенант. Я могу и не знать, что вас отстранили.

— Мы отвезем его сами, ты и я.

— Слушаюсь.

Дегармо ткнул пальцем мне в подбородок.

— Сексуальный маньяк, — сказал он спокойно и скупо улыбнулся краешком широкого, жесткого рта. — Такие вот пироги.

33

Мы вышли в коридор и направились в противоположную от соседней квартиры сторону. Из ее все еще открытой двери бил свет и доносились спорящие голоса. Рядом стояли двое в штатском и курили в рукав, словно дул ветер.

Завернув за угол, мы подошли к лифту. Но Дегармо открыл дверь на пожарную лестницу, расположенную за шахтой, и, ухая по бетонной лестнице, стал спускаться этаж за этажом вниз. На первом этаже он остановился, взялся за ручку двери в вестибюль и прислушался.

— Машина есть? — спросил он меня.

— Да, стоит в гараже.

— Прекрасно.

Мы спустились еще ниже, в темный гараж, Из конторы вышел долговязый негр, и я отдал ему квитанцию. Окинув вороватым взглядом полицейскую форму Малыша, негр молча показал на «крайслер».

Дегармо уселся за руль, я — рядом с ним, а Малыш забрался на заднее сиденье. Машина выбралась в туманную прохладу ночной улицы. За два квартала от нас появился большой полицейский автомобиль с двумя красными мигалками.

Дегармо сплюнул в окно и повернул «крайслер» в противоположную сторону.

— Это Уэббер, — сказал он. — Опять опаздывает на похороны. В этот раз, Малыш, мы таки утерли ему нос.

— Не нравится мне ваша затея, лейтенант. Честное слово, не нравится.

— Держи хвост пистолетом, парень. Тебя еще, глядишь, возьмут назад в уголовный отдел.

— Пусть не возьмут, зато сохраню какую-никакую работу, — сказал Малыш. Смелость из него быстро улетучивалась.

Кварталов десять Дегармо гнал на большой скорости, затем чуть сбросил газ.

— Вам лучше знать, что вы делаете, лейтенант, — нервно сказал Малыш. — Но этой дорогой к муниципалитету не попадешь.

— Правильно, — сказал Дегармо. — А мы туда и не собираемся.

Машина совсем замедлила ход и почти вползла в улицу с маленькими аккуратными домами. Дегармо плавно нажал на тормоза, остановился у обочины посреди квартала и, перекинув руку через спинку сиденья, повернул голову к Малышу:

— Так ты считаешь, ее убил он?

— Мое дело маленькое, — сдавленным голосом ответил Малыш.

— У тебя есть фонарь?

— Нет.

— Фонарь лежит в кармане у левой дверцы, — сказал я. Малыш покопался там, щелкнул выключателем — и зажегся яркий луч.

— А теперь посмотри ему на затылок, — приказал Дегармо.

Луч скользнул по салону и застыл. За спиной у меня раздалось сопение и что-то коснулось опухоли на затылке. Я дернулся. Луч погас, и машину снова наполнила темнота улицы.

— По-моему, его оглушили, лейтенант, — сказал Малыш. — Ничего не пойму.

— И ту девушку оглушили, — сказал Дегармо. — Только шишка не очень заметная. Но она есть. Ее оглушили, чтобы сначала раздеть и расцарапать, а уж потом придушить. Иначе из царапин не пошла бы кровь. И все это тихо, без шума. И телефона в квартире нет. Как ты думаешь, кто сообщил об убийстве в полицию, Малыш?

— Откуда мне, к черту, знать? Позвонил какой-то человек и сказал, что в доме «Гранада» на Восьмой улице, в квартире 618, лежит труп. Когда вы появились, Рид все еще разыскивал фотографа. Дежурный доложил, что голос был хриплый, скорее всего, измененный. Фамилии звонивший не назвал.

— То-то и оно, — сказал Дегармо. — А если бы ее убил ты сам, Малыш, как бы ты выбрался из дома?

— Взял бы и ушел, — ответил Малыш. — Проще простого! Эй! — внезапно рявкнул он на меня. — А вы какого черта остались?

Я не ответил.

— Ты бы стал лазить по окнам на шестом этаже и вламываться в чужие комнаты, где, того и гляди, застанешь людей? — монотонно продолжал Дегармо. — Стал бы притворяться хозяином и тратить время на телефонный звонок в полицию? А, Малыш? Труп ведь мог пролежать в квартире хоть целую неделю. А потом ищи-свищи. Так упустил бы ты свой шанс, Малыш?

— Думаю, нет, — осторожно сказал Малыш. — Я бы вообще не стал звонить. Но от сексуальных маньяков жди чего угодно, лейтенант. Они же ненормальные. К тому же у этого фрукта мог быть помощник, который его и огрел, чтобы подставить под арест.

— Последнее ты сам придумал или где вычитал? — фыркнул Дегармо. — Торчим мы тут, разговоры разговариваем, а тот, кто знает все ответы, сидит рядом, да отмалчивается. — Он повернул ко мне свою крупную голову. — Так что ты там делал, приятель?

— Сам не знаю, — сказал я. — От удара память отшибло.

— Мы поможем, — сказал Дегармо. — Отвезем сейчас за город — это недалеко, всего несколько миль. Там будет спокойно. Посидишь, полюбуешься звездами и все вспомнишь. Еще как вспомнишь!

— К чему вам это, лейтенант? — спросил Малыш, — Лучше вернемся в муниципалитет. И вообще, есть у нас устав или нет?

— Плевать мне на устав, — сказал Дегармо. — Мне этот тип нравится. Хочу с ним спокойно побеседовать. Правда, он стесняется, но это ничего. Как-нибудь уговорю.

— Без меня, — сказал Малыш.

— И что же ты собираешься делать?

— Вернусь в муниципалитет.

— Никто тебя не держит. Иди, раз уж ты любишь ходить пешком.

Малыш какое-то время молчал.

— Люблю, очень люблю, — сказал он наконец спокойным тоном и, открыв дверь, выбрался на тротуар. — Надеюсь, вам понятно, лейтенант, что мне придется доложить.

— Понятно, — сказал Дегармо. — Передай Уэбберу привет. И когда он будет в следующий раз заказывать бифштекс, пусть поставит в память обо мне пустую тарелку.

— Ничего не пойму, какой-то темный лес, — сказал маленький полицейский и захлопнул дверцу.

Дегармо завел мотор и сразу, чуть ли не с места, набрал скорость в сорок миль. Через три квартала на спидометре было уже пятьдесят. У проспекта машина замедлила ход, повернула на восток и поехала уже нормально. Иногда мимо нас проносились поздние автомобили, но больше ничто не нарушало холодную предрассветную тишину. Через некоторое время мы выехали за город.

— Пришла пора и мне послушать, — сказал Дегармо флегматично. — Может, вместе мы в этом деле разберемся.

«Крайслер» преодолел подъем и пошел вниз, через парк при доме престарелых. Над высокими фонарями светились нимбы от ночного тумана с залива. Я начал говорить:

— Кингсли пришел ко мне сегодня вечером и сказан, что позвонила жена. Ей срочно требовались деньги. Отвезти их должен был я, а заодно и помочь, если она попала в беду. У меня, правда, на этот счет имелись свои планы. В общем, ей описали мою внешность и назначили встречу в бульваре Аргуелло. Она должна была там появляться в первую четверть каждого следующего часа.

— Значит, хотела удрать, а удирают, как правило, по какой-то причине. К примеру, после убийства, — сказал он медленно и, слегка подняв руки, тут же снова бросил ил на баранку.

— Я приехал туда спусгя несколько часов. Меня предупредили, что она перекрасила волосы в каштановый цвет. Но когда в кафе мимо моего столика прошла шатенка, я ее не узнал. Я ведь ее видел только на фотографии, но даже на хорошей фотографии не всегда уловишь сходство. Затем по ее просьбе мексиканский мальчишка вызвал меня на улицу. Говорить она не хотела — требовала деньги. А мне позарез нужно было поговорить. И в конце концов она поняла, что не отделается, и сообщила, что живет в «Гранаде». Только прежде чем идти туда, пришлось дать ей десять минут форы.

— Как раз достаточно, чтобы устроить засаду, — сказал Дегармо.

— Засада там, само собой, была, но я не уверен, что ее устроила она. Ей ведь не хотелось, чтобы я приходил, не хотелось того разговора. С другой стороны, она понимала, что я не отстану и, прежде чем отдать деньги, потребую объяснений. Поэтому все ее отнекивания могли быть просто игрой. Что-что, а играть она умела. За это могу поручиться. В общем, я пришел, и мы поговорили. Ничего интересного она не сообщила. Но потом разговор зашел об убийстве Лавери, и тут она раскололась подозрительно быстро. Я объявил, что сейчас сдам ее в полицию.

Мы проехали мимо Уэствуда. Городок был темный, светилась только ночная бензозаправка, да несколько окон в отдаленных жилых домах.

— Она выхватила пистолет, — продолжал я. — Думаю, не шутила. Но подошла слишком близко, и мне удалось зажать рукой ее голову. Пока мы барахтались, кто-то вынырнул из-за зеленой портьеры и оглушил меня. Когда я очнулся, она была уже мертва.

— Успел заметить, кто ударил? — невозмутимо спросил Дегармо.

— Нет. Заметил только — даже скорее почувствовал, что это был мужчина, и довольно крупный. А вот это я нашел на кушетке в куче одежды. — Я достал из кармана желто-зеленый шарф и положил его на колено Дегармо. — Вечером он был на Кингсли.

Дегармо взял шарф и поднял его к приборному щитку.

— Такой ни с чем не перепутаешь, — сказал он. — Прямо в глазах рябит. Значит, Кингсли? Черт! А дальше?

— Дальше я услышал стук в дверь. В себя я еще не пришел, в голове — туман, в душе — страх. Ботинок и пиджака на мне нет, да еще все облито джином. Видик и запах еще те. Поди докажи, что ты не раздевал и не душил ее. В общем, я выбрался из окна ванной, привел себя, как мог, в порядок… Остальное вам известно.

— Чего же ты… почему вы не спрятались в соседней квартире? — спросил Дегармо.

— А какой смысл? Даже у полицейских из Бей-Сити хватило бы ума обнаружить, куда я делся. Нет, у меня был только один шанс — уйти из здания, пока они не осмотрели ванную. Не попадись мне вы, могло выгореть.

— Вряд ли, — сказал Дегармо. — Но я все понимаю. А какие у него были мотивы?

— У Кингсли? Если, конечно, это он убил. Мотивов и причин тут хватает. Она доставляла ему массу неприятностей, обманывала, мешала карьере, наконец, пристрелила человека. Еще у нее была куча денег, а Кингсли хотел жениться на другой. Он мог испугаться, что с такими деньгами она уйдет от наказания и только посмеется над ним. Даже если бы ее осудили, денег ему все равно не видать. Но в случае смерти не пришлось бы и разводиться. Да мало ли тут мотивов! К тому же подвернулся случай сделать козлом отпущения вашего покорного слугу. Меня бы в конце концов оправдали, но путаница задержала бы следствие. Кстати, если бы убийцы не надеялись выкрутиться, было бы куда меньше преступлений.

— Убить ее мог и кто-то другой, кого мы не знаем, — сказал Дегармо. — Даже если Кингсли и приезжал к ней сегодня. С делом Лавери тоже не все однозначно.

— Вам видней.

— Видней-то видней, но если я расколю этот орешек, то отделяюсь простым взысканием. Не расколю — придется убираться из города на своих двоих. Вы вот сказали, что я глуп. Может, и глуп. Но если я чего и умею, так это заставлять людей говорить. Где живет Кингсли?

— Беверли-Хилс, Карсон-драйв, дом 965. Это приблизительно пятый квартал по левой стороне после поворота на север, к горам. Недалеко от Сансета. Я там не был, но нумерацию домов знаю.

Дегармо отдал мне желто-зеленый шарф.

— Суньте до поры до времени в карман.

34

Дом был двухэтажный, белый, с темной крышей. Яркая луна словно выкрасила его стены свежей краской. Окна фронтона снизу прикрывали невысокие кованые решетки. Впереди зеленела ровная лужайка, а дверь располагалась под углом, в выступе стены. Свет в окнах не горел, по крайней мере в тех, что были на виду.

Дегармо вылез из машины и пошел по дорожке, поглядывая в сторону гаража. Потом, свернув на подъездной путь, исчез за углом. Я слышал, как поднялась и со стуком опустилась дверь. Появившись из-за угла, он отрицательно помотал головой и направился по траве к входной двери. Нажав большим пальцем звонок, Дегармо другой рукой выудил из кармана сигарету и сунул ее в зубы.

Прикуривая, он отвернулся от двери, и пламя спички высветило на его лице глубокие складки. Через некоторое время над дверью загорелась лампочка, и открылся глазок. Дегармо поднес к глазку полицейский значок. Дверь медленно, как бы нехотя, отворилась, и он скрылся внутри.

Его не было около пяти минут. В разных окнах дома вспыхивал и гас свет. Наконец он вышел и направился к машине. Лампочка над дверью потухла, и дом снова погрузился в темноту.

Дегармо остановился около меня, попыхивая сигаретой и поглядывая вдоль улицы.

— В гараже только один маленький автомобиль, — сказал он. — Повариха утверждает, что это ее машина. Кингсли дома нет. Его не видели с самого утра. Я прошел по всем комнатам. Думаю, не врут. Во второй половине дня приходил Уэббер с помощником — снимать отпечатки пальцев в спальне. Кругом еще рассыпан тальк. Он собрался сравнить эти отпечатки с теми, что сняты в доме Лавери. О результатах мне не сказали. А где Кингсли может быть сейчас?

— Где угодно, — ответил я. — В дороге, в гостинице. Или успокаивает нервы в турецких банях. Но в первую очередь имеет смысл поискать его у подружки. Зовут Фромсет, живет ближе к центру, в здании «Брайзон» на Сансет-плейс.

— Чем занимается? — спросил Дегармо, садясь за руль.

— Обороняет его приемную, а после работы держит за ручку, утешает. Но вовсе не дешевая кокетка. И мозги у нее есть, и вкус.

— Все это ей скоро понадобится, — сказал Дегармо и, свернув на восток, погнал машину к центру города.

Через двадцать пять минут мы подъехали к роскошному белому зданию с лепниной. Во дворе стояли вычурные фонари и высокие финиковые пальмы, а к парадному в форме буквы «L» вела через мавританскую арку мраморная лестница. Вестибюль показался мне слишком большим, а ковер в нем — слишком голубым. Еще его украшали голубые кувшины из «Али-Бабы», в которых можно было прятать слонов. За конторкой сидел ночной дежурный с крошечными, не больше ногтя, усиками.

Дегармо заспешил мимо него к открытому лифту, рядом с которым дремал на табуретке усталый старик лифтер.

— Подождите минутку, — тявкнул ему вслед дежурный. — Вы к кому?

Дегармо повернулся на каблуках и, сделав круглые глаза, спросил меня:

— Он сказал «к кому»?

— Ага, только не бейте его сразу. Это не матерные слова.

— Знаю, что не матерные. — Дегармо облизнул губы. — Только надоело их выслушивать. — Он повернулся к дежурному. — Нам нужно в квартиру 716, приятель. Есть возражения?

— Есть, — холодно заявил дежурный. — Мы не привыкли пускать гостей в… — Он поднял руку и глянул на узкие продолговатые часы, — …в двадцать три минуты пятого.

— Я так и подумал, — сказал Дегармо, — потому и решил вас не тревожить. — Он вынул из кармана полицейский значок и повернул его так, чтобы свет заиграл на золотистой с голубым эмали. — Я лейтенант полиции.

— Что ж, — дежурный передернул плечами, — надеюсь, все обойдется без шума. Сейчас я о вас предупрежу. Ваши имена, пожалуйста.

— Лейтенант Дегармо и мистер Марло.

— В квартире 716 проживает, кажется, мисс Фромсет. Одну минутку.

Он пошел за стеклянную перегородку, к телефону, довольно долго ждал ответа и, вернувшись к нам, кивнул:

— Мисс Фромсет дома. Она вас примет.

— Прямо камень с души, — сказал Дегармо. — И, ради бога, не посылайте за нами своего детектива. У меня на этих топтунов аллергия.

Дежурный холодно улыбнулся, и мы вошли в лифт.

На седьмом этаже стояла тишина и прохлада, а коридор оказался длиной в целую милю. Наконец мы подошли к двери с позолоченными цифрами «716», окруженными венчиком из позолоченных же листьев. Рядом белела кнопка звонка. Дегармо надавил на нее, и в квартире забренчали колокольчики. Дверь открылась.

На мисс Фромсет была пижама и стеганый халат. На ногах — маленькие домашние туфли на высоких каблуках и с кисточками. Темные волосы соблазнительно падали на плечи. Ночной крем с лица она стерла и слегка подкрасилась.

Мы прошли мимо нее в довольно узкую комнату с несколькими красивыми овальными зеркалами и старинной мебелью в чехлах. Мебель явно была ее собственной.

Мисс Фромсет уселась в широкое изящное кресло на двоих, откинулась и стала ждать, пока кто-то из нас не заговорит.

— Это лейтенант Дегармо из Бей-Сити, — сказал я. — Мы с ним разыскиваем Кингсли. Дома его нет. Часом не подскажете, как его найти?

— Дело такое срочное? — спросила она, не глядя на меня.

— Да. Кое-что произошло.

— Что?

— Нам просто надо выяснить, где он, сестричка, — вмешался Дегармо. — Сейчас не до светских бесед.

Она посмотрела на него безо всякого выражения и снова обратилась ко мне:

— Лучше, если бы вы все же рассказали, мистер Марло.

— Я поехал с деньгами в Бей-Сити. Мы встретились, как было условлено, и я пошел к ней в квартиру, чтобы поговорить. Там меня кто-то оглушил — какой-то человек прятался за портьерой. Рассмотреть его мне не удалось. Когда я пришел в себя, она была мертва.

— Мертва?

— Да.

Ее очаровательные глаза закрылись, а уголки красивых губ поползли вниз. Затем она рывком встала, подошла к мраморному столику на гнутых ножках, вынула из серебряной чеканной табакерки сигарету и прикурила. Глядя отсутствующим взглядом на столик, она стала махать спичкой — все медленнее и медленнее. Наконец, ее рука замерла, хотя спичка продолжала еще гореть. Она бросила ее в пепельницу и повернулась лицом к нам.

— Мне, видимо, полагается пустить слезу или что-то в этом духе, — сказала она. — Но я совершенно ничего не чувствую.

— Ваши чувства никого не интересуют, — сказал Дегармо. — Мы хотим лишь знать, где Кингсли. Можете сообщить, можете не сообщать. Решайте.

— Он действительно полицейский из Бей-Сити? — невозмутимо спросила она у меня.

Я кивнул.

Медленно, с очаровательным достоинством она повернулась к Дегармо и с презрением сказала:

— В таком случае, по какому праву этот хам ввалился в мою квартиру?

Дегармо мрачно посмотрел на нее, ухмыльнулся и, пройдя через комнату, вытянул свои длинные ноги в глубоком мягком кресле.

— Что ж, — сказал он мне, — продолжайте с ней сами. Я могу попросить помощи у здешних ребят, но пока им объяснишь, что к чему, пройдет вечность.

— Мисс Фромсет, — сказал я, — если вам известно, где он или куда поехал, пожалуйста, говорите. Его необходимо отыскать.

— Зачем? — спросила она холодно. Дегармо откинул голову и захохотал:

— Вот так умница! Она, видно, считает, что мы собираемся держать смерть жены от него в секрете.

— Она куда умнее, чем вам кажется, — сказал я. Его лицо посуровело и, окинув ее нахальным взглядом, он прикусил большой палец.

— Вы его ищете только для того, чтобы сообщить новость? — спросила она.

Я вынул из кармана желто-зеленый шарф и расправил его:

— Найдено в квартире, где ее убили. Я думаю, вам знаком этот шарф.

Непроницаемым взглядом она посмотрела на шарф, потом на меня:

— Вы хотите, чтобы я вам полностью доверилась, мистер Марло? Но ведь вы оказались не таким уж умелым сыщиком.

— Хочу. Более того, прошу о доверии. А о моих профессиональных качествах судить пока еще рано.

— Цирк! — вмешался Дегармо. — Из вас бы получилась прекрасная клоунская пара. Не хватает только акробатов на заднем плане. Тем не менее…

— Как ее убили? — перебила она, словно Дегармо вообще не было в комнате.

— Раздели, расцарапали и задушили, — сказал я.

— Ничего подобного Дерри совершить не мог, — сказала она спокойно.

Дегармо причмокнул губами и сказал:

— А вот это не скажите. Человек на все способен. Кому-кому, а полицейским, сестричка, это хорошо известно.

Она даже не взглянула в его сторону.

— Вам, судя по всему, не терпится узнать, куда мы пошли после визита к вам и проводил ли он меня домой?

— Да.

— Если бы он меня провожал, ему бы не хватило времени доехать до Бей-Сити и убить ее. Правильно?

— В общем, да.

— Так вот, никуда он меня не провожал, — медленно произнесла она. — Минут через пять после ухода от вас я поймала на Голливудском проспекте такси и больше его не видела. Думала, он поехал домой.

— Обычно подружки помогают своим приятелям с алиби, — сказал Дегармо. — Правда, люди, как известно, бывают разные.

— Он хотел меня проводить, — сказала мне мисс Фромсет, — но ему было не по пути, к тому же мы оба очень устали. А говорю я вам все это лишь потому, что не верю в его вину. Иначе бы ничего не сказала.

— Значит, время у него было, — сказал я. Она помотала головой:

— Не знаю. Откуда мне знать, сколько на это требуется времени? Неизвестно мне и то, как он узнал, где ее искать. Во всяком случае, не от нее и не от меня. Мне она свой адрес не сообщала. — Ее глаза пристально, изучающе вглядывались в мои. — О таком доверии шла речь, мистер Марло…

Я сложил шарф и сунул его назад в карман:

— Нам надо выяснить, где он.

— Не имею ни малейшего представления. — Она следила, как я складываю шарф, и остановила взгляд на моем кармане. — Вы сказали, что вас оглушили. Вы что, совсем потеряли сознание?

— Да. Кто-то прятался за портьерой. А попался я, как дурак. Она размахивала у меня перед носом пистолетом, и я решил его отнять. Зато теперь ясно, что Лавери застрелила именно она.

Дегармо внезапно поднялся.

— Мы совсем упарились, приятель, — заворчал он, — а толку никакого. Пошли отсюда.

— Минутку, — сказал я. — Я еще не закончил. Предположим, мисс Фромсет, что его что-то мучило, грызло душу. Именно так он сегодня, кстати, и выглядел. Может быть, он знал куда больше, чем нам с вами казалось, может быть, понимал, что назревает нечто серьезное. Куда бы он отправился, чтобы спокойно все обдумать?

Я замолчал и стал ждать ответа, искоса поглядывая на злившегося Дегармо. Через некоторое время мисс Фромсет как-то монотонно заговорила:

— Убегать или прятаться он бы не стал, потому что вины за ним нет. Но время для размышлений понадобиться ему могло.

— Куда бы он поехал? В какое-нибудь незнакомое место? — спросил я, вспомнив разговор в «Гранаде». — Или туда, где потише, поспокойнее?

Я оглянулся в поисках телефона.

— В спальне, — сказала мисс Фромсет, сразу поняв, что я ищу.

Я открыл дверь в конце комнаты. Дегармо вошел следом за мной. Спальня была цвета слоновой кости с блекло-розовым. Подушка на широкой тахте еще хранила отпечаток ее головы. На встроенном туалетном столике под зеркальными панелями поблескивала всевозможная косметика. Через открытую дверь виднелась вишневая облицовка ванной. Телефон стоял на тумбочке у тахты.

Я присел на край, погладил подушку в том месте, где была вмятина, и набрал номер междугородной. Попросив телефонистку срочно соединить меня с начальником полиции Пумьей Вершины Джимом Паттоном, я положил трубку и закурил. Дегармо, крутой, неутомимый, опасный, широко расставив ноги, смотрел на меня сверху вниз.

— Ну и что дальше? — буркнул он.

— Скоро увидите.

— Кто тут командует?

— Странный вопрос. Я, конечно, если вы не хотите, чтобы делом занялась полиция Лос-Анджелеса.

Он чиркнул спичкой по ногтю большого пальца и стал смотреть на огонек. Потом постарался издали затушить его долгим ровным дыханием, но пламя лишь трепетало. Выкинув спичку, он вынул другую, закусил ее и стал жевать. Телефон зазвонил:

— Пумью Вершину заказывали?

В трубке раздался сонный голос Паттона:

— Джим Паттон слушает.

— Говорит Марло из Лос-Анджелеса. Вы меня помните?

— Конечно, помню, сынок. Только я еще не совсем проснулся.

— Окажите мне услугу, — попросил я. — Хотя с какой стати вам для меня стараться, не знаю. В общем, будьте другом, подскочите к Оленьему озерцу или пошлите туда кого-нибудь. Надо посмотреть, нет ли в коттедже Кингсли. Но так, чтобы он вас не заметил. Может, там видна его машина или горит свет. Только сразу мне перезвоните. Идет? Я к вам приеду. Главное, не выпускайте его оттуда. Ну как, сделаете?

— Если он захочет уехать, я его не удержу. У меня нет на это никаких прав, — сказал Паттон.

— Со мной полицейский лейтенант из Бей-Сити, которому надо его допросить по поводу убийства. Не вашего местного убийства, а другого.

Телефон какое-то время молчал, слышались лишь шорохи и треск.

— Ты мне не морочишь голову, сынок? — спросил наконец Паттон.

— Нет, не морочу. Мой номер — Танбридж 2722.

— Понадобится около получаса, — сказал он.

Я положил трубку. Дегармо осклабился:

— Девица, видимо, подала вам какой-то знак, который я не заметил?

— Нет, — сказал я, вставая с тахты. — Просто я пытаюсь влезть в его шкуру. Это не хладнокровный убийца, и пыл в нем уже давно остыл. Вот я и подумал, что ему захочется уехать в какое-нибудь далекое, очень спокойное место, чтобы прийти в себя. Через несколько часов он, вероятно, явится с повинной. Вам надо успеть туда раньше.

— А он не пустит себе пулю в лоб? — жестко спросил Дегармо. — Таким людям это раз плюнуть.

— Сидя тут, вы его все равно не удержите.

— Что правда, то правда. Мы вернулись в гостиную. Мисс Фромсет, выглянув из кухни, спросила, не хотим ли мы кофе. Потом мы все трое сидели и спокойно потягивали из чашек, словно провожая друзей на железнодорожном вокзале.

Паттон позвонил через двадцать пять минут. Свет у Кингсли горел, а рядом с домом стояла машина.

35

В Альгамбре мы заправились сами и заправили машину. Обгоняя грузовики, «крайслер» мчался по семидесятому шоссе мимо холмов и ферм. Вел его я. Дегармо, сунув руки в карманы, мрачно сидел в углу.

Я смотрел, как, словно спицы от велосипедного колеса, мелькали длинные ряды апельсиновых деревьев, и слушал повизгивание шин. От недосыпа и перенапряжения я чувствовал себя старым и усталым.

Мы доехали до длинного подъема к югу от Сан-Димаса. После перевала дорога спускается здесь к Помада. В этих районах уже не бывает морских туманов и начинается полупустыня, где по утрам солнце легкое и сухое, как выдержанный херес, в полдень печет не хуже раскаленной домны, а на закате падает за горизонт, словно багровый от жара кирпич.

Дегармо сунул в зубы спичку и насмешливо проговорил:

— Уэббер устроил мне вчера нагоняй. Рассказал, кстати, о чем вы с ним говорили.

Я молчал. Он посмотрел на меня, отвернулся и махнул рукой в сторону окна:

— Не стал бы жить в этих чертовых местах, даже если бы мне их подарили. Уже на рассвете не продохнуть.

— Через минуту мы доедем до Онтарио, свернем на другое шоссе, и вы увидите лучшую в мире рощу кипарисов шириной в пять миль.

— Я в них не разбираюсь. По мне что дерево, что подъемный кран.

Мы миновали центр городка, повернули на север к Евклиду и поехали вдоль прекрасной рощи. Дегармо насмешливо разглядывал кипарисы. Через некоторое время он сказал:

— Это была моя девушка. Я про ту, что выловили из озера в горах. До сих пор не могу прийти в себя, прямо помешался. В душе одна злость. Попадись мне в руки этот Билл Чесс…

— Вы и так уже натворили дел, когда спасли ее от наказания за убийство миссис Олмор.

Я смотрел вперед через лобовое стекло и все же почувствовал, что его голова повернулась, а глаза застыли на мне. Что делают его руки, я не знал. Выражение лица тоже не видел. После долгой паузы Дегармо заговорил. Он говорил в сторону, сквозь стиснутые зубы, как-то скрипуче:

— Вы что, спятили?

— Вовсе нет. Мы с вами оба в здравом уме. Вы, как и я, прекрасно знаете, что жена Олмора пришла в гараж не сама. Ее туда принесли, Вы прекрасно знаете, почему Талли украл туфельку, у которой не было ни единой царапины на подошве. И вы знаете, что в притоне у Конди Олмор сделал жене совершенно нормальный укол с нормальным количеством морфия. Он умеет делать уколы, не хуже, чем вы хватать за шкирку тех, у кого нет ни крыши над головой, ни денег. Так что Олмор не убивал жену морфием. Если бы он и хотел убить, то нашел бы другой способ. Дополнительную же дозу наркотика ей вколол кто-то еще, а Олмору лишь пришлось отнести жену в гараж. Она была уже при смерти, хотя и успела вдохнуть в легкие выхлопные газы.

— И как это вам удалось дожить до ваших лет, приятель? — тихо спросил Дегармо.

— А так, что я покупаюсь на липу только через раз и не боюсь громил, даже если они в полицейской форме. Олмор — подонок. Лишь подонок мог сделать такое. Или очень напуганный человек, который не может допустить, чтобы на свет всплыли его темные делишки. Юридически он, вероятно, виновен. Не мне судить. Ему пришлось бы здорово попотеть, доказывая, что жену все равно было уже не спасти. Но фактически ее убила ваша подружка, и вы это знаете.

Дегармо засмеялся. Смех был скрипучий, неприятный, не только безрадостный, но и какой-то бессмысленный.

Мы снова повернули на восток. Было все еще прохладно, но с Дегармо лил пот. Снять пиджак он не мог из-за пистолета под мышкой.

— У доктора начался с Милдред Хэвиленд роман, — продолжал я. — Его жена узнала и пригрозила скандалом. Мне об этом рассказали ее родители. Милдред отлично разбиралась в наркотиках. Знала, где их взять и какая нужна доза. Уложив Флоренс Олмор в постель, она осталась с ней наедине. Набрать в шприц четыре-пять гран морфия и вколоть их туда же, куда сделал укол Олмор, не составляло труда. Флоренс могла, конечно, умереть и до прихода доктора. Но это были уже его проблемы. Кто бы поверил, что его жену до смерти накачал наркотиком другой человек? Никто, разве лишь тот, кто знал все обстоятельства. А вы их знали, не могли не знать и, выручая подружку, скрывали это преступление. Вы все еще ее любили, и она вертела вами, как хотела. Правда, вы заставили ее уехать из города, подальше от опасности, и лечь на дно. Зачем, кстати, вам понадобилось ее разыскивать?

— А как я проведал, где разыскивать? — спросил он хрипло. — Может, соизволите объяснить и это.

— С удовольствием, — сказал я. — Билл Чесс ей осточертел. Осточертели его пьянки, дурной характер, нищенское существование. Но для отъезда нужны были деньги. Чувствуя себя теперь в безопасности, она решила подоить доктора и написала ему письмо с требованием денег. Он послал на переговоры вас. Но она не сообщила ни свое новое имя, ни адрес. Мол, письмо, отправленное Милдред Хэвиленд в Пумью Вершину, найдет ее. Конечно, ей бы на почте его отдали, стоило только попросить. Но письмо так и не пришло, поэтому никто и не связал эти два имени — Мьюриел Чесс и Милдред Хэвиленд. А у вас при себе было лишь старое фото да обычное хамство, и местные дали вам от ворот поворот.

— А откуда вы узнали, что она пыталась вытянуть из Олмора деньги? — резко спросил он.

— Ниоткуда. Сам догадался, когда восстанавливал события. Если бы Лавери или миссис Кингсли знали, кто она такая, то проговорились бы, и вам тоже стало бы известно ее новое имя и адрес. Но вы ничего не знали. Следовательно, всю эту кашу мог заварить только один-единственный человек, знающий, кто она такая, а именно — она сама. Вот я и предположил, что Олмор получил письмо.

— Ладно, — сказал он после молчания. — Забудем. Сейчас это не имеет значения. Мой грех, мне и выкручиваться. Но я бы снова так поступил.

— Ваше дело, — сказал я. — Соваться я не собираюсь и зла ни на кого не держу. Даже на вас. А говорю я все это лишь для того, чтобы вы не пытались пришить Кингсли те преступления, которые он не совершал. Ну, а что его, то его.

— Других причин у вас нет?

— Нет.

— А ненависть ко мне?

— Уже прошла, — сказал я. — Испарилась. Я могу возненавидеть, но ненадолго.

Теперь машина ехала вдоль виноградников, мимо открытых песчаных полей и делянок на изрезанных склонах.

Через некоторое время мы добрались до Сан-Бернардино. Я проскочил город, не останавливаясь.

36

В Крестлайне, на высоте в пять тысяч футов, было все еще прохладно. Мы остановились выпить пива. Когда вернулись в машину, Дегармо вытащил из кобуры под мышкой свой пистолет и осмотрел его. Это был «смит-вессон» тридцать восьмого калибра на широком ложе — страшное оружие с убойной силой, как у сорок пятого калибра, но с куда большей дальностью действия.

— Не понадобится, — сказал я. — Он крупный, сильный, но не агрессивный.

Дегармо, хмыкнув, сунул пистолет назад в кобуру. Больше мы не разговаривали. Не было о чем. Машина кружила но серпантину над отвесными склонами, огороженными побеленными рельсами, а иногда стенками из камней или тяжелыми чугунными цепями. Мы катили сначала мимо высоких дубов, потом забрались на высоту, где дубы уже не такие высокие, зато сосны поднимают свои вершины к небу все выше и выше. Наконец, подъехали к дамбе через Пумье озеро.

Я остановился. К нам подошел часовой с винтовкой наперевес:

— Перед въездом на дамбу положено поднять все стекла.

Я перегнулся, чтобы закрыть заднее окно с моей стороны, но Дегармо вытащил свою полицейскую бляху и с присущим ему тактом заявил:

— Не суетись, приятель. Я лейтенант полиции. Часовой окинул Дегармо твердым взглядом. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Прошу поднять все стекла, — повторил он тем же тоном.

— Отстань, солдатик, — сказал Дегармо. — Отвяжись.

— Это приказ, — сказал часовой. Желваки на его скулах слегка заходили, неяркие сероватые глаза не отрывались от Дегармо. — И не я его выдумал. Поднимите стекла.

— Пойди и застрелись, — продолжал артачиться Дегармо.

— Сейчас застрелюсь. От перепугу. — И часовой твердой рукой взялся за затвор винтовки.

Дегармо повернулся и закрыл свое окно. Мы двинулись через дамбу. В середине и в конце стояли еще два часовых. Первый, видно, подал им какой-то сигнал, и они проводили нас настороженными, недружелюбными взглядами.

Я повел машину дальше, сначала мимо гранитных валунов, потом вдоль зеленых лугов. Как и позавчера, кругом замелькали яркие брючки, шортики, косыночки. Дул тот же легкий ветерок, на безоблачном небе светило то же солнце, и так же сладко пахло сосновыми иголками… Мягкое, нежаркое горное лето. То, что случилось позавчера, казалось далеким прошлым. Время застыло, как муха в куске янтаря.

Я свернул на проселок к Оленьему озерцу, миновал скалы, потом и маленький журчащий водопад. Ворота на участке Кингсли были распахнуты, а у дороги, носом к озеру, которое было пока скрыто, стояла машина Паттона. Пустая. За лобовым стеклом все еще виднелся плакатик: «Переизберите Джима Паттона начальником полиции. Ему уже поздно устраиваться на работу».

Рядом, но уже задом к озеру, пристроился обшарпанный двухместный автомобильчик, из окна которого торчала охотничья шапочка. Я остановился за машиной Паттона, выключил зажигание и вышел. Из автомобильчика выбрался Энди и тупо уставился на нас.

— Лейтенант Дегармо, полиция Бей-Сити, — представил я гостя.

— Джим там, на горке. Ждет вас. Даже еще не завтракал, — сказал Энди и забрался назад в свою колымагу.

Мы полезли вверх на горку, за которой начинался спуск к голубеющему озерцу. Коттедж Кингсли на том берегу казался вымершим.

— Вот и озеро, — сказал я.

Дегармо молча посмотрел на воду и тяжело передернул плечами:

— Мне бы поскорей добраться до этого сукина сына Кингсли.

Из-за скалы появился Паттон. На нем была та же мягкая ковбойская шляпа, рубаха, застегнутая на толстой шее, и защитного цвета брюки. Уголок звезды на левой стороне груди был все так же погнут, а челюсти так же мерно двигались, перемалывая табак.

— Рад вас видеть, — сказал он, глядя не на меня, а на Дегармо, и, протянув руку, пожал мощную длань полицейского. — В нашу первую встречу, лейтенант, вы назвались совсем другим именем. Секретное расследование, насколько я понимаю. Я к вам отнесся в тот раз не по-божески. Прошу прощения. Я знал, кто на фотографии.

Дегармо молча кивнул.

— Не сваляй я тогда дурака, мы бы избежали многих бед, — продолжал Паттон. — Может, спасли бы и человеческую жизнь. На душе от всего этого помойка, но что сделано, то сделано. Какой смысл переживать? Давайте лучше присядем, и вы мне расскажете, что нам предстоит сейчас.

— Вчера ночью в Бей-Сити убили жену Кингсли, — сказал Дегармо. — Мне надо с ним поговорить.

— Вы его подозреваете? — спросил Паттон.

— Не то слово, — буркнул Дегармо.

Паттон потер шею и посмотрел на противоположную сторону озера.

— Он еще не показывался. Наверное, спит. На рассвете я подобрался к коттеджу. Там играл приемник и было слышно, как наливают из бутылки в стакан. Я не стал его спугивать. Правильно?

— Пошли к нему, — сказал Дегармо.

— У вас есть пистолет, лейтенант? — спросил Паттон.

Дегармо похлопал себя под левой рукой. Паттон повернулся ко мне. Я отрицательно мотнул головой. Пистолета у меня не было.

— Вероятно, у Кингсли тоже есть, — сказал Паттон. — Я бы не хотел никакой пальбы, лейтенант. Перестрелка может мне навредить. Мы тут народ смирный, а вы, похоже, в ладу с оружием.

— Если вы говорите про скорость, то да, выхватываю быстро, — сказал Дегармо. — Но мне надо лишь побеседовать с ним.

Паттон посмотрел на Дегармо, на меня, потом опять на Дегармо и плюнул в сторону длинной струей табачного сока.

— Вы мне так ничего толком и не рассказали. Даже не знаю, с какими вопросами к нему подступиться, — пожаловался он.

Мы сели на травку и рассказали ему про случившееся. Он выслушал нас молча, не моргнув глазом, а в конце обратился ко мне:

— Какой-то странный у тебя способ защищать клиентов, сынок. И вообще, ребята, мне кажется, вы что-то напутали. Сейчас пойдем, проверим. Я войду в коттедж первым — вдруг вы правы, и от отчаяния он схватится за пистолет. Пузо у меня большое. Отличная цель.

Мы поднялись с земли и пошли к коттеджу долгой дорогой, вокруг озера. У маленького причала я спросил:

— Вскрытие уже сделали, шериф?

Паттон кивнул:

— Эксперты уверяют, что она действительно утонула. Ее не били по голове, не дырявили из пистолета, не резали. На теле, правда, есть царапины и ссадины, но их слишком много, чтобы придавать значение. Да, возиться с таким трупом — не самое приятное занятие.

Дегармо выглядел бледным и раздраженным.

— Не надо бы мне про это говорить, лейтенант, — мягко извинился Паттон, — раз вы ее хорошо знали. Нелегко такое слушать.

— Забудем. У нас сейчас другие заботы.

По берегу озера мы дошли до коттеджа и поднялись по массивным ступенькам. Паттон на цыпочках пересек крыльцо и взялся за сетку. Она была не на крючке. Отодвинув ее, он потрогал дверь. Она тоже оказалась незапертой. Он стал тихонько поворачивать ручку, но тут Дегармо решительно распахнул сетку, и все вместе мы вошли в комнату.

С закрытыми глазами Дерас Кингсли полулежал в глубоком кресле у холодного камина. На столике рядом с ним стоял стакан и почти пустая бутылка виски. Воняло спиртным. Пепельница была набита окурками, поверх которых валялись две смятые сигаретные пачки.

Окна Кингсли не открывал и в комнате было душно. Лежал он в свитере и храпел. Лицо у него казалось опухшим, красным, а руки свешивались с подлокотников, так что кончики пальцев доставали до пола.

Паттон приблизился к креслу и долго смотрел на Кингсли сверху вниз.

— Мистер Кингсли, — сказал он наконец ровным, твердым тоном. — Нам надо с вами поговорить.

37

Кингсли вздрогнул, открыл глаза и, не двигая головой, обвел взглядом комнату. Посмотрел на Паттона, на Дегармо, в последнюю очередь — на меня. Глаза у него были мутные, но не бессмысленные. Потом, привстав и наклонившись вперед, он потер ладонями лицо.

— Я спал, — сказал он. — Заснул всего пару часов назад. Напился, видно, как сапожник. Во всяком случае, вылакал куда больше, чем надо. — И он снова уронил руки.

— Это лейтенант Дегармо из Бей-Сити, — сказал Паттон. — У него к вам вопросы.

Кингсли мазанул взглядом по лейтенанту и остановил его на мне:

— Вы позволили ее арестовать? — голос был трезвый, спокойный и очень усталый.

— Хотел, да не удалось, — ответил я.

Переведя взгляд снова на Дегармо, Кингсли задумался над моими словами. Входя, Паттон оставил дверь нараспашку. Теперь он поднял на двух окнах жалюзи, открыл их и, сев в кресло, скрестил руки на толстом животе. Дегармо, стоя, рассматривал Кингсли тяжелым взглядом.

— Ваша жена мертва, Кингсли, — жестко бросил он. — Если, конечно, для вас это новость.

Проведя языком по губам, Кингсли уставился на него.

— Даже глазом не моргнул, — продолжал Дегармо. — Теперь покажите ему свою находку.

Я вытащил желто-зеленый шарф и помахал им. Дегармо ткнул в него пальцем:

— Ваш?

Кингсли кивнул и снова провел языком по губам.

— Как же вы умудрились его забыть? Очень неосторожно, — Дегармо тяжело дышал. Нос у него заострился, глубокие складки от ноздрей к кончикам губ стали еще резче.

— Где я его забыл? — сдержанно спросил Кингсли.

На шарф он посмотрел лишь мельком, на меня не глядел вовсе.

— В «Гранаде». Восьмая улица Бей-Сити. Квартира 618. Адрес вам ни о чем не говорит?

Кингсли медленно поднял на меня глаза:

— Кристл жила там? — почти шепотом спросил он. Я кивнул:

— Ей не хотелось, чтобы я к ней заходил. Но я не отдавал деньги. Она призналась, что убила Лавери. Потом выхватила пистолет, чтобы расправиться и со мной. Но тут кто-то оглушил меня из-за портьеры. Разглядеть этого человека я не успел. Когда очухался, она была уже мертва.

Я рассказал, как ее убили и как выглядел труп. Рассказал, что делал сам и что делали со мной.

Он слушал с неподвижным лицом. Когда я кончил, он слегка приподнял руку в сторону шарфа:

— А это тут при чем?

— Лейтенант считает шарф доказательством того, что именно вы прятались в квартире.

Кингсли задумался. Смысл моих слов до него, видимо, не доходил. Он откинул голову на спинку кресла, помолчал и сказал:

— Наверное, вам понятно, о чем идет разговор. Лично мне — нет.

— Хватит придуриваться, — сказал Дегармо. — Дело серьезное. Расскажите для начала, что вы делали вчера ночью после того, как отвезли свою подружку домой.

— Вы имеете в виду мисс Фромсет? — ровным тоном спросил Кингсли. — Никуда я ее не отвозил. Она уехала на такси. Я тоже хотел отправиться домой, но потом взял и поехал сюда. Решил, что ночное путешествие, свежий воздух и покой помогут мне прийти в себя.

— Подумать только! — язвил Дегармо. — Прийти в себя! От чего, позвольте спросить?

— От всех последних тревог и забот.

— Черт! — выпалил Дегармо. — Та еще заботка — придушить собственную жену и расцарапать ей живот!

— Несправедливо, — раздался от окна голос Паттона. — Зачем впустую бросать обвинения? Вы пока не предъявили ни одного доказательства.

— Не предъявил? — вскинулся Дегармо, повернув к нему массивную голову. — А как насчет этого шарфа, толстяк? Это что, не доказательство?

— Пока нет. Толком вы ничего еще не обосновали. Во всяком случае, по моему мнению, — мирным тоном сказал Паттон. — А потом, я вовсе не толстяк, а просто плотный.

Дегармо с отвращением отвернулся от Паттона и ткнул пальцем в сторону Кингсли.

— Вы хотите сказать, что не были в Бей-Сити? — спросил он хрипло.

— Конечно, не был. А что мне там делать? Ездил Марло. И не пойму, что вы так прицепились к этому шарфу. Его взял с собой тот же Марло.

Дегармо весь сдержанно кипел. Он повернулся и окинул меня мрачным, злым взглядом:

— Ничего не понимаю. Честное слово, ничего. Кто-то мне явно морочит голову. Не вы ли?

— Я только сказал, — начал я, — что шарф находился в ее квартире и что раньше я видел его на Кингсли. Вам этого, вроде бы, хватило. Я мог бы добавить, что позже сам надел его, чтобы девушке было легче меня опознать.

Дегармо попятился от Кингсли и прислонился к стене рядом с камином. Большим и указательным пальцами левой руки он ухватился за свою нижнюю губу, а правую руку, чуть-чуть согнув пальцы, свободно свесил вдоль тела.

— Я уже вам говорил, — продолжал я, — что видел только фотографию миссис Кингсли. А нам нужно было, чтобы хоть один из нас мог с уверенностью узнать другого. Шарф очень помог. Но вообще-то я эту девушку уже встречал, хотя, когда шел к «Павлину», про это еще не догадывался. Тем не менее, узнал я ее сразу. Я повернулся к Кингсли. — Помните миссис Фолбрук?

— Вы же сказали, что она хозяйка дома, — медленно произнес Кингсли.

— Это она мне так сказала. Я и поверил. А собственно, почему бы и нет?

В горле у Дегармо заклокотало, глаза стали сумасшедшими. Я рассказал им о миссис Фолбрук, о ее лиловой шляпке, суетливости и разряженном пистолете, который она в конце концов протянула мне.

Когда я остановился, Дегармо мрачно сказал:

— Что-то я не слышал, чтобы вы упомянули про это Уэбберу.

— Скрыл. Что правда, то правда. Не хотелось признаваться, что я уже успел побывать в доме, а перед звонком в полицию съездил и переговорил с Кингсли.

— Уэббер будет в восторге, — холодно усмехнулся Дегармо. — Черт, каким же я оказался болваном! А вы, Кингсли? Сколько вы платите этой ищейке, чтобы она покрывала ваши преступления?

— Обычный гонорар, — сказал Кингсли безо всякого выражения. — И еще пятьсот долларов, если Марло докажет, что моя жена не убивала Лавери.

— Жаль, что ему не заработать эти деньги, — с издевкой сказал Дегармо.

— Вздор! — вмешался я. — Я их уже заработал.

В комнате наступила тишина. Та напряженная, наэлектризованная тишина, которая бывает перед раскатом грома. Но только никакого грома сейчас не последовало. Тишина так и висела — тяжелая, плотная, хоть ножом режь. Кингсли поерзал в кресле и через какое-то время кивнул.

— Да, заработал, — продолжал я. — И вы, Дегармо, знаете это лучше всех.

На лице Паттона было не больше выражения, чем у деревянной чурки. Он спокойно рассматривал лейтенанта, не обращая никакого внимания на Кингсли. А Дегармо отсутствующим взглядом глядел куда-то мне в переносицу, но так, будто я был не в комнате, я где-то далеко — на горной вершине у горизонта.

— Откуда же мне знать? — тихо спросил он после продолжительного молчания. — Я о миссис Кингсли ровным счетом ничего не знаю. Даже ни разу не видел до вчерашней ночи.

Он слегка прижмурил веки и продолжал задумчиво смотреть на меня. Он прекрасно понимал, что я сейчас скажу. И я сказал:

— Вчера ночью вы ее тоже не видели. Потому что уже месяц, как она мертва. Ее утопили в Оленьем озерце. А женщину, которую вы видели в «Гранаде», зовут Милдред Хэвиленд, она же — Мьюриел Чесс. Так что миссис Кингсли не могла застрелить Лавери, поскольку погибла куда раньше.

Кингсли крепко сжал подлокотники, но не издал ни звука, ни одного.

38

В комнате снова повисла тяжелая, напряженная тишина. Ее нарушал Паттон:

— Звучит не очень-то убедительно, сынок, — сказал он нарочито неторопливым тоном. — Даже как-то дико. Неужто Билл Чесс не смог опознать собственную жену?

— После того, как она месяц пролежала в воде? Да еще переодетая в одежду Мьюриел и с ее побрякушками? У него и сомнений не возникло. Светлые, как у жены, волосы, распухшее до неузнаваемости лицо! К тому же они поссорились, и она оставила записку, вроде бы намекающую на самоубийство. Потом исчезла. Машина и одежда тоже исчезли. За целый месяц от нее ни слова. И вдруг из озера всплывает труп в знакомой одежде. Блондинка, приблизительно такого же роста. Конечно, какие-то отличия были, и если бы подмену заподозрили, то правду установили бы быстро. Но для подозрений не было причин. Ведь считалось, что Кристл Кингсли жива, да только сбежала с Лавери. В Сан-Бернардино оставила машину. Из Эль-Пасо отстучала мужу телеграмму. Полный, вроде бы, порядок. Мысль о миссис Кингсли Биллу Чессу и в голову бы не пришла.

— Жаль, что не пришла мне самому, — сказал Паттон. — Хотя я все равно тут же отбросил бы ее как совершенно бредовую.

— Она только кажется бредовой, — сказал я. — На самом деле здесь все продумано. Допустим, тело осталось бы в озере еще на год, а то и навсегда — ведь специально тралить дно никто не собирался. Мьюриел Чесс куда-то уехала. Искать бы ее не стали. Уехала себе, и ладно. Другое дело — миссис Кингсли. У той есть деньги, знакомые, муж. Тут розысков было не миновать. Но их тоже начали бы не сразу, не случись, конечно, чего-то особо подозрительного. Могли пройти месяцы. И опять за озеро взялись бы в последнюю очередь — ведь следы вели вниз, к Сан-Бернардино, и дальше — к поезду на восток. Но если дно все же прощупали бы и труп нашли, то и тут личность погибшей, скорей всего, установили бы неверно. Смотрите — ведь Билла Чесса уже арестовали именно за убийство Мьюриел и вполне могли осудить. Вот и все дела. Больше утопленница никого не интересует. А Кристл Кингсли оказалась бы в списке пропавших без вести. Мало ли неразгаданных тайн. В конце концов, с ней могло что-то случиться. Скажем, погибла, и все. Просто никто бы не знал, как, где и когда. Так что без Лавери мы бы сейчас здесь не сидели. В нем — ключ ко всей истории. Вечером, когда Кристл Кингсли вроде бы уехала, он оказался в сан-бернардинской гостинице «Прескот», где встретил женщину, которая прикатила на машине Кристл и в ее одежде. Женщину эту Лавери знал. Но откуда ему было знать, что дело тут нечисто. Он, скорей всего, и не догадывался, что одежда на ней чужая. А машина Кристл уже стояла в гараже. Он знал лишь, что встретил Мьюриел Чесс. Об остальном она позаботилась сама.

Я замолчал, ожидая, что скажут другие. Но никто ничего не говорил. Паттон неподвижно сидел у окна, удобно сложив толстые безволосые руки на животе. Кингсли откинул голову на спинку кресла и чуть смежил веки. Дегармо стоял, прислонившись к стене у камина, крупный, умело скрывающий свои мысли, но бледный и напряженный.

Я поехал дальше:

— Раз Мьюриел Чесс выдавала себя за Кристл Кингсли, значит, она ее и убила. Тут все просто. Но если хотите, можем разобраться подробнее. Уже известно, какая это была женщина. Одно то, первое убийство, еще до встречи с Биллом Чессом, чего стоит. Работая медсестрой у Олмора и став его любовницей, она так ловко разделалась с его женой, что доктору волей-неволей пришлось спустить дело на тормозах. Прикрыл преступление и ее бывший муж, один из полицейских Бей-Сити. Вообще, мужчинами она вертеть умела — могла заставить их прыгать даже через горящий обруч. Каким образом ей это удавалось, мне неизвестно, я ее слишком мало знал, но удавалось. Взять хотя бы, как она приворожила Лавери. Людей же, которые вставали у нее на дороге, она убивала, что и произошло с Кристл Кингсли. Кое-что мне не хотелось раньше рассказывать, но теперь можно. Миссис Кингсли тоже имела власть над мужчинами. Например, соблазнила Билла, ее мужа. Но Милдред была не из тех, кто проглотит оскорбление и не поморщится. К тому же, ей до смерти надоели горы — должны были надоесть, — и она собралась уехать. Не хватало только денег. Она попыталась достать их у Олмора, но тот прислал на переговоры Дегармо. Тут она немного испугалась. Она знала, что Дегармо непредсказуем и шутки с ним плохи. И оказалась права. Верно я говорю, Дегармо?

Дегармо переступил с ноги на ногу.

— Время работает не на вас, приятель, — мрачно процедил он. — Говорите что угодно, пока есть возможность.

— Милдред, конечно, обошлась бы без машины Кристл Кингсли, без ее одежды и документов, но они ей все же могли здорово пригодиться. Особенно деньги — Кингсли мне сказал, что его жена обычно возила с собой кучу наличности. Да еще и драгоценности, которые тоже можно при нужде обратить в деньги. Так что убийство казалось Милдред делом разумным и стоящим. Мотивов, как видите, предостаточно. Теперь перейдем к способам и возможностям.

Возможность вскоре представилась. Они с Биллом поругались, и тот уехал, чтобы напиться. Она знала Билла, знала, сколько он выпивает и как долго отсутствует. Дело в том, что ей требовалось время. Все упиралось именно в это. Иначе затея бы лопнула. Ей нужно было собрать свои вещи, отвезти их к Енотовому озеру, спрятать там вместе с машиной и вернуться пешком домой. Затем убить Кристл Кингсли, переодеть ее в свою одежду и похоронить в озере. Милдред решила, что времени хватит. Что касается самого убийства, то я думаю, она или опоила Кристл, или оглушила ее, а потом утопила в ванне прямо здесь, в коттедже. Процедура несложная, тем более для медсестры, умеющей обращаться и с людьми, и с трупами. Плавала она, кстати, прекрасно. Мы знаем это от Билла. К тому же, тело утопшего человека идет на дно само. Единственная трудность — затащить его на глубокое место. Что ж, хорошей пловчихе и это вполне по силам. Вот и все. Утопив Кристл, она переоделась в один из ее нарядов, взяла из ее вещей, что хотела, села в ее машину и уехала. А в первый переплет попала только в Сан-Бернардино, когда нарвалась на Лавери.

Лавери знал ее под именем Мьюриел Чесс. Оснований и причин считать, что он встречался с ней раньше, у нас нет. Они познакомились лишь здесь, в горах, у Кристл Кингсли, куда он, по всей видимости, сейчас и ехал. Пустить его она никак не могла. Закрытый коттедж еще не беда, но Лавери мог встретиться с Биллом, а мужу нельзя было знать, что она уехала. Если бы труп в озере нашли, Билл, по ее планам, должен был его опознать. Поэтому она тут же принялась строить Лавери глазки. Обольстить его не составляло труда. Лавери не мог пропустить ни одной юбки — что-что, а это мы знаем наверняка. Чем больше женщин, тем лучше. Так что для ловкой и хорошенькой Милдред он оказался легкой добычей, и она его тут же увезла в Эль-Пасо, откуда дала Кингсли телеграмму, о которой Лавери и не знал. Но в конце концов они вернулись в Бей-Сити. Тут она, видимо, ничего не могла поделать. Он рвался домой, а отпускать его одного было опасно. Только он один мог разрушить ее планы, так как знал, что Кристл Кингсли никуда с ним не уезжала. И когда начались ее поиски, которые с неизбежностью привели нас к нему в дом, он уже был обречен. Поначалу ему бы, конечно, не поверили, как, собственно, и случилось. Но выложи он всю правду полностью, и принять бы ее пришлось — ведь такие показания легко проверить. В общем, только я появился у него, как она в тот же вечер его пристрелила. Вот, пожалуй, и конец. Неясно лишь одно — зачем ей понадобилось утром возвращаться в дом. Видимо, некоторых убийц тянет на место преступления. Не знаю. Она мне заявила, что Лавери ее обчистил. Вряд ли. Скорее всего, решила, что у него самого где-то спрятаны деньги, или, скажем, захотела на свежую голову удостовериться, все ли нужные улики на месте. А может, пришла убрать с крыльца газету и молоко. Тут всякое возможно. В общем, я ее там застал, но она меня одурачила.

— Все же, кто ее убил, сынок? — спросил Паттон. — Я так понимаю, не Кингсли.

Я посмотрел на Кингсли:

— Вы сказали, что не сами снимали трубку. Неужели мисс Фромсет попалась на удочку и решила, что говорит с вашей женой?

— Сомневаюсь. — Кингсли покачал головой. — Ее не так легко обмануть. Голос показался ей приглушенным, каким-то другим. Но подозрений у меня тогда не возникло. Они появились только вчера, когда я приехал в горы. Я сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Слишком все чисто и опрятно. Кристл ни разу не оставляла дом в порядке: в спальне всегда барахло, пепельницы переполнены, на кухне полно бутылок, грязной посуды, мух и муравьев. Я сначала подумал, что прибралась жена Билла, но потом вспомнил — ей ведь в тот день было не до этого. Она ссорилась с мужем и кончала счеты с жизнью — то ли сама, то ли с чьей-то помощью. Но должен признать, мысли у меня путались, и ни к какому выводу я так и не пришел.

Паттон встал со стула, вышел на крыльцо и тут же вернулся, вытирая губы желто-коричневым платком. Он снова сел, чуть откинувшись на левую сторону, так как справа ему мешала кобура, и задумчиво посмотрел на Дегармо. Дегармо все еще стоял у стены, суровый, крепкий. Его правая рука, как и раньше, висела вдоль тела, а пальцы были полусогнуты.

— И все же я не услышал, кто убил Мьюриэл, — сказал Паттон. — Это что, входит в сценарий или пока еще не ясно?

— Мьюриел убил тот, — сказал я, — кто понимал, что пришла пора ее убить, кто ее любил и ненавидел, кто был как-никак полицейским и знал, что нельзя спускать все убийства подряд, но просто не мог ее арестовать и допустить, чтобы всплыла вся правда. В общем, кто-то, очень похожий на Дегармо.

39

Дегармо оторвался от стены и мрачно улыбнулся. Одно ловкое, скупое движение, и в правой руке у него появился пистолет. Держал он его свободно, дулом в пол.

— Если я не ошибаюсь, оружия у вас нет, — сказал он мне, не глядя в мою сторону. — У Паттона есть, но он вряд ли его быстро выхватит. Так что выкладывайте доказательства. Одних догадок мне мало. Или, может, вы считаете, что они не нужны и не стоит из-за них суетиться?

— Доказательств не много, — сказал я, — но они все же найдутся. А мало-помалу их станет больше. Итак, какой-то человек стоял больше получаса в «Гранаде» за зеленой портьерой, притом так тихо, как умеют стоять в засаде только полицейские. У этого человека была при себе полицейская дубинка. Не осматривая мой затылок, этот человек знал, что там шишка. Помните свой разговор с Малышом? Знал он, что оглушили и Милдред, хотя возможность осмотреть тело ему вряд ли представилась. К тому же, он раздел девушку и расцарапал ей живот с той садистской злобой, какую человек, вроде Дегармо, может чувствовать к женщине, превратившей его жизнь в ад. И у этого человека под ногтями засохшая кровь и остатки кожи. Могу поспорить, что не только экспертам, но и Паттону вы сейчас ни за что не покажете ногти на правой руке.

Дегармо слегка приподнял пистолет. На его бледном лице появилась широкая улыбка:

— А откуда я узнал, где Милдред остановилась?

— Олмор видел, как она входила или выходила из дома Лавери. Поэтому и нервничал, поэтому и вызвал вас, когда там появился я. Ну, а детали слежки мне неизвестны. Ничего трудного тут нет. Вы могли спрятаться в доме Олмора и сесть ей на хвост или на хвост Лавери. Обычное дело для полицейского.

Дегармо кивнул и на какое-то время задумался. Его лицо было мрачным, зато голубые, с металлическим отблеском глаза горели почти весело. В комнате стояла жара и попахивало бедой, которую уже ничем не поправишь. Но Дегармо, казалось, ощущал эту беду меньше, чем остальные.

— Я хочу уйти отсюда, — сказал он наконец, — уйду, может быть, недалеко, но прикоснуться к себе какому-то задрипанному деревенскому полицейскому не дам. Возражения будут?

— Будут, сынок, — спокойно сказал Паттон. — Ты же сам понимаешь, что мне придется тебя арестовать. Ничего еще не доказано, но дать тебе уйти я не могу.

— У тебя вон какой живот, Паттон. А стреляю я метко. Как же ты меня возьмешь?

— Да вот я и думаю, — сказал Паттон и взъерошил волосы под сдвинутой на затылок шляпой. — Пока ничего не придумал. Дырка в животе мне, конечно, не особенно нужна. Но и смешивать себя с дерьмом, да еще на своей собственной территории, тоже нельзя позволить.

— Пусть идет, — сказал я. — С гор ему все равно не спуститься. Для этого я его и привез.

— Кто-нибудь при аресте может пострадать, — трезво рассудил Паттон. — А это несправедливо. Уж если кому страдать, так мне.

— Хороший ты человек, Паттон, — ухмыльнулся Дегармо. — Давай так. Я уберу пистолет обратно в кобуру, и ни у кого из нас не будет преимущества. Надеюсь, я и тут не дам маху.

Он убрал пистолет под левую подмышку, опустил руки и, слегка выпятив подбородок, стал внимательно следить за Паттоном. Паттон тоже не сводил своих выцветших глаз с возбужденного Дегармо и мерно жевал табак.

— Ты стоишь, а я сижу, — вдруг пожаловался он. — Да и той быстроты у меня уже нет. Самому противно, но я… я трушу. — Он печально посмотрел на меня. — Какого дьявола вы его сюда привезли? Мне что, своих забот мало? Вот как влип! — Его голос звучал смущенно, обиженно, немощно.

Дегармо чуть откинул голову и захохотал. Не переставая хохотать, он вдруг быстро вскинул руку к кобуре.

Как выхватил пистолет Паттон, я даже не уловил. В комнате грохнул выстрел старого кольта.

Правую руку Дегармо отбросило в сторону, и вылетевший из нее массивный «смит-вессон» тяжело стукнул в узловатую сосновую стену сзади. Дегармо потряс онемевшей рукой и в удивлении уставился на нее.

Паттон неспешно встал, так же неспешно пересек комнату и, пихнув «смит-вессон» ногой под кресло, с печалью в глазах посмотрел на Дегармо. Дегармо обсасывал кровь с костяшек пальцев.

— Ты дал мне шанс, — печально сказал Паттон, — а таким, как я, шансов давать нельзя. Я умел стрелять, когда ты еще пешком под стол ходил.

Дегармо кивнул, выпрямил спину и направился к двери.

— Не стоит, — тихо сказал Паттон.

Дегармо не остановился. Он дошел до двери, распахнул сетку и повернул к Паттону совершенно белое лицо.

— Я ухожу. У тебя есть только один способ меня остановить. Пока, толстяк.

Паттон не шевельнулся.

Дегармо вышел. Его шаги тяжело загрохотали на крыльце. Я подошел к окну и выглянул. Паттон все еще не шевелился. Дегармо сбежал по ступенькам вниз и стал пересекать плотину.

— Он идет по плотине, — сказал я. — У Энди есть оружие?

— А если и есть, то что? — спокойно заметил Паттон. — Он же ни о чем не знает.

— Черт! И правда, — сказал я. Паттон вздохнул:

— Зря он дал мне этот шанс. А ведь мог и не давать. Попробую отплатить добром за добро. Хотя ему все равно ничего не светит.

— Он же убийца, — сказал я.

— Не такой, как другие, — сказал Паттон. — Ты свою машину закрыл?

Я кивнул.

— Энди идет ему навстречу, — сказал я. — Дегармо остановился, они разговаривают.

— Скорее всего, он заберет автомобиль у моего помощника, — печально сказал Паттон.

— Черт! И правда, — повторил я и посмотрел на Кингсли. Тот сидел, обхватив голову руками и уставившись в пол. Я повернулся назад к окну. Дегармо уже скрылся за пригорком. Энди медленно шел где-то посередке плотины, то и дело оглядываясь через плечо. Из-за пригорка донеслось урчание мотора. Энди посмотрел на коттедж, повернулся и бросился бежать назад.

Когда шум мотора совсем затих, Паттон сказал:

— Надо вернуться в контору и кой-кому позвонить.

Кингсли внезапно встал, отправился на кухню и вернулся с бутылкой виски. Он налил себе приличную порцию, не присаживаясь, выпил и, приглашающе махнув в сторону бутылки, вышел из комнаты. Я услышал, как заскрипели пружины кровати.

Мы с Паттоном тихо покинули дом.

40

Едва Паттон кончил договариваться по телефону, чтобы перекрыли дороги, как позвонил сержант со сторожевого поста на Пумьем озере. Мы вышли, сели в машину Паттона, и Энди быстро погнал ее через поселок и дальше вдоль берега. С противоположного конца дамбы, где рядом со сторожевой будкой ждал в джипе сержант, нам помахали.

Пригласив нас следовать за собой, сержант завел джип, и мы поехали. Футов через двести у кромки каньона стояли несколько солдат и смотрели вниз. Около них уже останавливались машины и собралась кучка зевак. Мы подошли.

— Он не затормозил около часового. — В голосе сержанта слышалась горечь. — Чуть не сбил его с ног. Часовой в центре тоже еле успел отскочить. Третий часовой, который стоит у этого конца дамбы, крикнул, чтобы он остановился. Он не послушал.

Сержант жевал жвачку и смотрел вниз.

— В таких случаях у нас есть приказ стрелять, — продолжал сержант. — Часовой и выстрелил. — Он показал на рваную полосу, прочерченную в откосе каньона. — Здесь он полетел вниз.

Маленький двухместный автомобиль врезался в огромный гранитный валун футах в ста от края и стоял, наклонившись набок, почти перевернутый. Около него возились три человека. Они выровняли машину и что-то из нее вытащили.

То, что когда-то было человеком.

Сестричка

Глава 1

Стояло теплое, ясное, солнечное утро, какие у нас в Калифорнии бывают ранней весной, до начала густых туманов. Дожди прекратились. На высоких вершинах из долины еще виден снег, но холмы уже зеленеют. Меховые магазины рекламируют ежегодную распродажу по сниженным ценам. Публичные дома, предлагающие своим клиентам шестнадцатилетних девочек, занимаются земельными сделками. А в Беверли-Хиллз зацветает джакаранда.

Минут пять я осторожно преследовал муху, дожидаясь, когда она, наконец, сядет. Но садиться муха не желала. Ей хотелось совершать фигуры высшего пилотажа, с одновременным исполнением увертюры к «Паяцам». На углу письменного стола лежало яркое солнечное пятно, и я знал, что рано или поздно муха туда сядет. Но этого мига я не уловил. Жужжание прекратилось, и муха оказалась на столе. Тут зазвонил телефон.

Я осторожно потянулся к трубке, медленно поднял ее и негромко сказал:

«Минутку, пожалуйста». Затем осторожно положил трубку на коричневую тетрадь. Муха сидела на месте, блестящая, сине-зеленая и преисполненная греха. Я сделал глубокий вдох и взмахнул мухобойкой. То, что осталось от мухи, отлетело и шлепнулось на ковер. Остатки я предал мусорной корзине.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал я в телефонную трубку.

— Вы мистер Марлоу, детектив?

Негромкий, чуть торопливый девичий голосок. Я ответил ей, что да, я мистер Марлоу, детектив.

— Сколько вы берете за услуги, мистер Марлоу?

— Какие услуги вам требуются?

Голосок стал чуть порезче.

— Мне бы не хотелось говорить об этом по телефону. Дело... дело очень доверительное. Прежде чем тратить время на визит к вам, мне нужно иметь представление...

— Сорок долларов в день плюс расходы. Это в том случае, если работу нельзя выполнить за определенный гонорар.

— Слишком уж дорого, — произнес голосок. — Так ведь могут уйти сотни долларов, а у меня только маленькое жалование и...

— Где вы сейчас находитесь?

— Да я в аптеке. Рядом со зданием, где расположена ваша контора.

— Могли бы сэкономить пять центов. Лифт бесплатный.

— Я... я вас не понимаю.

— Поднимайтесь, покажитесь мне на глаза, — сказал я и добавил:

— Если дело у вас из тех, какими я занимаюсь, вы получите ясное представление...

— Мне надо знать о вас хоть что-нибудь, — очень твердо ответил голосок.

— Дело очень деликатное, очень личное. Я не могу разговаривать о нем с кем попало.

— Раз оно такое деликатное, — сказал я, — может, вам обратиться к женщине-детективу?

— Господи, я и не знала, что такие есть. — Пауза. — Нет, пожалуй, женщина-детектив не подойдет. Видите ли, мистер Марлоу, Оррин жил в очень дурном окружении. По крайней мере, мне так показалось. Управляющий дома с меблированными комнатами — противнейший тип. От него несло перегаром. Вы пьете, мистер Марлоу?

— Ну, раз уж вы об этом заговорили...

— Вряд ли я стану нанимать детектива, употребляющего алкоголь в каком бы то ни было виде. Я не одобряю даже курения.

— А если я очистил апельсин, ничего?

На другом конце провода послышался резкий вдох.

— Могли бы, по крайней мере, разговаривать как джентльмен, — сказала она.

— Раз так, обратитесь в университетский клуб, — посоветовал я. — Ходят слухи, что там сохранилась парочка джентльменов, только вряд ли они пойдут у вас на поводу.

И повесил трубку.

Это был шаг в нужном направлении, но я остановился на полпути. Надо было запереть дверь и забиться под стол.

Глава 2

Пять минут спустя в смежную комнату, которая служит мне приемной, позвонили. Входная дверь открылась и закрылась. Потом, некоторое время, не было слышно ничего. Дверь в ту комнату была приоткрыта. Я прислушался и решил, что кто-то по ошибке заглянул не туда и ушел. Потом послышалось легкое постукивание по дереву. Затем покашливание. Я снял со стола ноги, поднялся и выглянул в приемную. Там находилась она. Мне это было ясно без слов. Ничто не напоминало в ней леди Макбет. Маленькая, аккуратная, с виду довольно чопорная. На ней был строгий коричневый костюм, с плеча свисала неуклюжая квадратная сумочка, вызывающая мысль об оказывающей первую помощь раненым медсестре. На гладко причесанных каштановых волосах сидела бесформенная шляпка. Ни косметики, ни губной помады, ни украшений. Очки без оправы делали ее похожей на библиотекаршу.

— Так по телефону не разговаривают, — резко сказала она. — Вам должно быть стыдно.

— Гордость не позволяет мне выказывать свой стыд, — ответил я. — Входите.

Я придержал дверь, когда она входила. Потом стул, когда она садилась.

Села она на самый краешек.

— Если б я разговаривала так с кем-нибудь из пациентов доктора Загсмита, — заявила она, — то лишилась бы работы. Доктор обращает на это особое внимание и даже контролирует меня.

— Как поживает мой старый друг? Мы еще ни разу не виделись с ним после того, как я упал с крыши гаража.

Она с удивлением и без тени улыбки взглянула на меня.

— Вы никак не можете знать доктора Загсмита. — Кончик ее довольно бледного языка высунулся из ее ротика и стал украдкой искать неизвестно что.

— Я знаю одного доктора Загсмита. Он живет в Санта Росе.

— Нет, нет. Это доктор Алфред Загсмит из Манхэттена. Манхэттен, штат Канзас, не нью-йоркский.

— Значит, не тот, — сказал я. — А как ваша фамилия?

— Не знаю, стоит ли называть ее вам.

— Зашли просто поглазеть?

— Очевидно, можно сказать и так. Если мне предстоит рассказывать о семейных делах совершенно незнакомому человеку, я, по крайней мере, имею право решить, заслуживает ли он доверия.

— Вам никто не говорил, что вы славная девочка?

Ее глаза за стеклами очков сверкнули.

— Этого еще не хватало.

Я взял трубку и стал набивать ее табаком.

— Вот именно, — кивнул я, — не хватало. Сбросьте эту шляпку и наденьте изящные очки в цветной оправе. Знаете, из тех, что сужаются к вискам...

— Доктор Загсмит не позволит мне ничего подобного, — торопливо перебила она. Потом спросила:

— Вы правда так считаете? — и слегка зарделась.

Я поднес зажженную спичку к трубке и выдохнул дым через стол. Она отшатнулась.

— Если хотите нанять меня, — сказал я, — нанимайте таким, какой я есть.

А если надеетесь отыскать детектива, изъясняющегося слогом рыцарских баллад, вы не в своем уме. Во время разговора я бросил трубку, однако ж вы пришли сюда. Значит, нуждаетесь в помощи. Как ваше имя, и в чем ваша проблема?

Она молча таращилась на меня.

— Послушайте. Вы из Манхэттена, штат Канзас. Когда я последний раз просматривал «Всемирный альманах», это был небольшой городок рядом с Топекой. Население — около двенадцати тысяч. Вы работаете у доктора Загсмита и разыскиваете человека по имени Оррин. Манхэттен небольшой городок. Наверняка. В Канзасе все городки, за вычетом полудюжины, маленькие. У меня уже достаточно сведений о вас, чтобы разузнать всю вашу подноготную.

— Но зачем вам это нужно? — встревоженно спросила она.

— Мне? — ответил я. — Вовсе не нужно. Я по горло сыт людьми, рассказывающими мне свои истории. Сижу здесь только потому, что некуда пойти. И работать мне не нужно. Ничего не нужно.

— Вы слишком много говорите.

— Да, — согласился я. — Слишком много. Одинокие мужчины всегда говорят слишком много. Или вовсе не раскрывают рта. Может, перейдем к делу? Вы не похожи на тех, кто обращается к частным детективам, тем более к незнакомым.

— Я знаю, — спокойно сказала она. — И Оррин бы очень рассердился. Мать тоже вышла бы из себя. Я просто выбрала вашу фамилию в телефонном справочнике...

— По какому принципу? — спросил я. — С открытыми глазами или закрытыми?

Она уставилась на меня, как на урода.

— Шесть и одиннадцать, — последовал спокойный ответ.

— То есть?

— В фамилии Марлоу шесть букв, — сказала она, — а в имени и фамилии одиннадцать. Шесть плюс одиннадцать...

— Как ваше имя? — Я уже почти кричал.

— Орфамэй Квест.

Она сморщилась, будто собиралась заплакать, и произнесла свое имя по слогам. Затем торопливо, словно пришлось бы платить за отнятое у меня время, продолжила:

— Я живу вместе с матерью. Отец умер четыре года назад. Сестра Лейла давно не живет с нами. — Она помолчала. — Отец был врачом. Мой брат Оррин тоже собирался стать хирургом, но, проучась два года в медицинском колледже, решил пойти в инженеры. Потом, год назад, уехал в Бэй-Сити работать в компании «Кал-Вестерн Эркрафт». Не знаю почему. У него была очень хорошая работа в Уичите. Наверное, ему захотелось пожить в Калифорнии. Этого хочется, почитай, всем.

— Почти всем, — заметил я. — Раз уж вы носите очки без оправы, то старайтесь говорить правильно.

Орфамэй хихикнула и, потупясь, провела по столу кончиком пальца.

— Вы, наверное, имели в виду раскосые очки, те, в которых становишься похожей на азиатку?

— Угу. Теперь об Оррине. Он приехал в Калифорнию, в Бэй-Сити. Ну и что же?

Она задумчиво нахмурилась. Принялась изучать мое лицо, словно никак не могла решиться. Потом слова хлынули из нее потоком:

— Мы думали, что Оррин будет регулярно писать нам. Но за полгода он прислал всего два письма матери и три мне. Последнее из них пришло несколько месяцев назад. Мы с матерью забеспокоились. Поэтому я взяла отпуск и приехала повидать его. До этого он никогда не выезжал из Канзаса.

Орфамэй умолкла. Потом спросила:

— Вы не будете делать никаких записей?

Я хмыкнул.

— Мне казалось, что детективы всегда записывают полученные ими сведения в маленькие блокноты.

— Пометки сделаю, — сказал я. — Рассказывайте дальше. Вы взяли отпуск и приехали. Что потом?

— Я написала Оррину, что приезжаю, но ответа не получила. Тогда я послала ему телеграмму из Солт-Лейк-Сити, но он и на нее не ответил. Так что мне осталось только отправиться туда, где он жил. Путь очень далекий.

Я ехала автобусом. Это в Бэй-Сити, Айдахо-стрит, четыреста сорок девять.

Она снова умолкла, потом повторила адрес, и я опять не записал его. Я сидел, глядя на ее очки, прилизанные каштановые волосы и нелепую шляпку, на бесцветные ногти, губы без помады и то и дело высовывающийся изо рта кончик языка.

— Может, вы не знаете Бэй-Сити, мистер Марлоу?

— Ха, — ответил я. — О Бэй-Сити я знаю только то, что после каждой поездки туда мне нужно покупать новую голову. Хотите, я сам доскажу вашу историю?

— Что-о?

Глаза Орфамэй раскрылись так широко, что сквозь стекла очков казались выпученными, как у выловленной глубоководной рыбы.

— Он переехал, — сказал я. — Неизвестно куда. И вы опасаетесь, что он ведет греховную жизнь в особняке на крыше небоскреба Ридженси-Тауэрс с кем-то, облаченным в длинное норковое манто и окутанным ароматом терпких духов.

— О господи, перестаньте!

— Неужели я выражаюсь грубо?

— Прошу вас, мистер Марлоу, — сказала, наконец, Орфамэй. — Об Оррине я не думаю ничего подобного. И если б Оррин услышал вас, вы пожалели бы о своих словах. Иногда он бывает очень зловредным. Но с ним явно что-то стряслось. Этот дом с дешевыми меблирашками очень мне не понравился.

Управляющий — отвратительный тип. Сказал, что Оррин недели две назад съехал, куда — он не знает и знать не хочет, после чего изъявил желание пропустить хорошую дозу джина. Не представляю, почему Оррин стал жить в таком месте.

— Вы сказали — дозу джина? — переспросил я.

Орфамэй покраснела.

— Это управляющий. Я только передаю его слова.

— Ладно. Давайте дальше.

— Потом я позвонила туда, где Оррин работал. В компанию «Кал-Вестерн».

Мне сказали, что он уволен, как и многие другие, и больше о нем ничего не известно. Тогда я пошла в почтовое отделение и спросила, не оставлял ли Оррин нового адреса. Мне ответили, что они не вправе давать никаких сведений. Я объяснила в чем дело, и тот человек сказал, что, раз я его сестра, он пойдет проверит. Пошел, проверил и сказал, что нового адреса Оррин не оставил. Тут мне стало страшновато. Мало ли что могло случиться.

— Вам не пришло на ум справиться о нем в полиции?

— Я не посмела обращаться в полицию. Оррин никогда не простил бы мне.

Он даже в лучшие минуты тяжелый человек. Наша семья... — Орфамэй замялась, в глазах ее что-то мелькнуло. — Наша семья не из тех...

— Послушайте, — устало сказал я. — Я вовсе не думаю, что он украл бумажник. Возможно, его сшибла машина, и он потерял память или же слишком плох и не в состоянии говорить.

Орфамэй спокойно посмотрела на меня.

— Случись с ним такое, мы бы узнали. У каждого в кармане есть что-то, по чему можно установить личность.

— Иногда остаются только пустые карманы.

— Вы хотите напугать меня, мистер Марлоу?

— Если и так, то получается это у меня плохо. Так что же, по-вашему, с ним могло случиться?

Орфамэй поднесла тонкий указательный палец к губам и осторожно коснулась его кончиком языка.

— Если б я знала, что думать, то, наверное, не пришла бы к вам. Сколько вы запросите, чтобы отыскать его?

Я ответил не сразу:

— Имеется в виду, что я должен отыскать его, ничего никому не говоря?

— Да. Ничего никому не говоря.

— Угу. Трудно сказать. Я назвал вам свои расценки.

Она сложила руки на краю стола и крепко стиснула их. Таких бессмысленных жестов, как у нее, мне почти никогда еще не приходилось видеть.

— Я думаю, раз вы детектив, то сможете найти его сразу же, — сказала она. — Самое большее, что я смогу израсходовать — это двадцать долларов.

Мне нужно питаться, платить за номер в отеле, покупать обратный билет на поезд, а в отелях, сами знаете, цены жутко высокие, и питаться в поезде...

— В каком отеле вы остановились?

— Я... я не хотела бы говорить этого, если можно.

— Почему?

— Не хотела бы, и все. Жутко боюсь вспыльчивости Оррина. И к тому же я всегда могу позвонить вам сама, разве не так?

— Угу. Ну а чего вы боитесь, кроме вспыльчивости Оррина, мисс Квест?

Трубка у меня погасла. Я зажег спичку и поднес к чашечке, не сводя глаз с клиентки.

— А курение не очень скверная привычка? — спросила она.

— Может быть, — ответил я. — Но за двадцать долларов я не стану от нее отказываться. И не уклоняйтесь от ответов на мои вопросы.

— Не смейте так разговаривать со мной, — вскипела Орфамэй. — Курение — скверная привычка. Мать никогда не позволяла отцу курить в доме, даже последние два года, после того, как с ним случился удар. Иногда он сидел с пустой трубкой во рту. Матери это очень не нравилось. У нас были большие долги, и мать говорила, что не может давать ему деньги на такую бессмысленную вещь, как табак. Церковь нуждалась в этих деньгах гораздо больше, чем он.

— Кажется, начинаю понимать, — протянул я. — В такой семье, как ваша, кто-то непременно должен быть черной овцой.

Орфамэй вскочила, прижав к телу свою нелепую сумочку.

— Вы мне не нравитесь. Видимо, я не стану вас нанимать. А если вы намекаете, будто Оррин совершил что-то нехорошее, могу вас уверить, что черная овца в нашей семье — вовсе не он.

Я даже глазом не моргнул. Орфамэй развернулась, промаршировала к двери, взялась за ручку, потом повернулась снова, промаршировала обратно и вдруг расплакалась. Реагировал я на это так же, как чучело рыбы на блесну.

Орфамэй достала платочек и легонько коснулась им уголков глаз.

— А теперь вы, небось, позвоните в п-полицию, — протянула она дрожащим голосом. — В редакциях манхэттенских г-газет все станет известно, и они н-напечатают о нас что-нибудь отвратительное.

— Вы ничего подобного не думаете. Перестаньте играть на жалости.

Покажите-ка лучше фотографию брата.

Орфамэй торопливо спрятала платочек, достала что-то из сумочки и протянула через стол мне. Оказалось — это конверт. Тонкий, но там вполне могла уместиться парочка фотографий. Заглядывать внутрь я не стал.

— Опишите его, — сказал я.

Орфамэй задумалась. Это дало ей возможность привести в движение свои брови.

— В марте ему исполнилось двадцать восемь. У него светло-каштановые волосы, причем гораздо светлее, чем мои, и голубые глаза — тоже посветлее моих. Волосы он зачесывает назад. Очень рослый, выше шести футов. Но весит всего сто сорок фунтов. Тощий. Носил светлые усики, но мать заставила сбрить их. Сказала...

— Можете не продолжать. Они потребовались священнику для набивки подушечки.

— Не смейте говорить так о моей матери, — взвизгнула Орфамэй, побледнев от ярости.

— Оставьте. Я вас не знаю. Но корчить из себя пасхальную лилию не стоит. Есть ли у Оррина какие-нибудь особые приметы: родинки, шрамы или вытатуированный на груди текст двадцать третьего псалма? И краснеть вовсе не обязательно.

— Незачем кричать на меня. Что же вы не смотрите фотографии?

— Потому что снят он, скорее всего, одетым. В конце концов, вы его сестра. Вы должны знать.

— Нету, — выдавила она. — Только маленький шрамик на левой руке — ему удаляли жировик.

— Что вы можете сказать о его привычках, кроме того, что он не курит, не пьет и не ухаживает за девушками? Каким образом он развлекается?

— Как... откуда вы узнали это?

— От вашей матери.

Орфамэй улыбнулась. А я уж было решил, что она не способна улыбаться.

Зубы у нее были очень ровные, белые, и она не старалась демонстрировать их. Это уже кое-что.

— Вы догадливы, — сказала она. — Оррин много занимается, потом у него есть очень дорогой фотоаппарат, он любит снимать людей, когда те ничего не подозревают. Иногда это их бесит. Но Оррин говорит, что людям надо видеть себя такими, как они есть.

— Будем надеяться, с ним этого никогда не случится, — сказал я. — Что у него за аппарат?

— Маленький, с очень хорошей оптикой. Снимать можно при любом освещении. «Лейка».

Я полез в конверт и достал две небольшие, очень четкие фотографии.

— Снимки сделаны вовсе не «лейкой», — заметил я.

— Нет, нет. Его снимал Филип. Филип Андерсон. Молодой человек, с которым я одно время встречалась. — Орфамэй вздохнула. — Очевидно, потому-то я и обратилась к вам, мистер Марлоу. Потому что вас тоже зовут Филип.

Я буркнул: «Угу», но был слегка тронут.

— Что же сталось с Филипом Андерсоном?

— Но мы говорили об Оррине...

— Знаю, — перебил я. — Но что сталось с Филипом Андерсоном?

— Живет все там же, в Манхэттене. — Орфамэй отвела взгляд. — Матери он очень не нравился. Вы, наверное, знаете, как это бывает.

— Да, — ответил я. — Знаю. Можете заплакать если хотите. Не стану вас упрекать. Я и сам сентиментальный плакса.

Я взглянул на фотографии. На одной Оррин смотрел вниз, и она мне была ни к чему. Другая представляла собой вполне сносный снимок высокого угловатого парня с близко поставленными глазами, тонким прямым ртом и острым подбородком. Выражение лица было таким, как я и ожидал. Если забудете вытереть ноги, этот парень напомнит вам. Отложив снимки, я взглянул на Орфамэй Квест, пытаясь найти в ее лице хотя бы отдаленное сходство с братом, но не смог. Ни малейшего сходства, что, разумеется, ни о чем не говорило. И не могло сказать.

— Ладно, — вздохнул я. — Съезжу туда, полюбопытствую. Но вы, наверное, и сами догадываетесь, что случилось. Ваш брат живет в чужом городе.

Какое-то время недурно зарабатывает. Может, побольше, чем когда-либо в жизни. Встречает людей, каких до сих пор не встречал. Притом в городе — поверьте, я знаю Бэй-Сити, — совершенно не похожем на Манхеттен в штате Канзас. Поэтому он пренебрегает всем, что ему внушали, и не хочет, чтобы дома об этом узнали. Хватит с него семейного гнета.

Орфамэй молча поглядела на меня, потом потрясла головой.

— Нет, Оррин не способен на это, мистер Марлоу.

— На это способны все, — сказал я. — Особенно такие, как Оррин.

Набожный парень из маленького городка, всю жизнь прожил под каблуком матери и надзором священника. Здесь он предоставлен сам себе. У него завелись деньги. Теперь ему подавай развлечений и света, отнюдь не того, что падает из восточного окна церкви. Не подумайте, что я осуждаю добродетельную жизнь. Я хочу сказать, что она ему осточертела. Так ведь?

Орфамэй молча кивнула.

— И он начинает пользоваться благами жизни, — продолжал я, — но не знает, как это делается. Здесь ведь тоже нужен опыт. Сходится с какой-нибудь заурядной девицей, пьет дешевое виски и чувствует себя ужасным грешником. В конце концов, парню двадцать девятый год: хочет поваляться в канаве, пусть себе. Потом он найдет, на кого свалить вину.

— Я не хочу верить вам, мистер Марлоу, — медленно произнесла Орфамэй. — Не хочу, чтобы мать...

— Если я не ошибаюсь, вами было что-то сказано о двадцати долларах, — перебил я.

Орфамэй была потрясена.

— Платить сейчас?

— А как это принято в Манхеттене, штат Канзас?

— У нас нет частных детективов. Только полиция. То есть вроде бы нет.

Она снова полезла в свою уродливую сумочку, достала красный кошелек, а из него — несколько аккуратно сложенных по отдельности ассигнаций. Три пятерки и пять долларовых бумажек. Оставалось у нее, похоже, немного.

Орфамэй подержала кошелек, словно демонстрируя, как он пуст. Потом разгладила на столе деньги, сложила их стопкой и придвинула ко мне. Очень медленно, очень печально, словно топила любимого котенка.

— Сейчас напишу расписку, — сказал я.

— Мне не нужна расписка, мистер Марлоу.

— Она нужна мне. Вы не оставляете визитной карточки, так уж пусть у меня будет какая-то бумажка с вашей фамилией.

— Для чего?.

— При необходимости я смогу доказать, что представляю ваши интересы.

Взяв квитанционную книжку, я заполнил бланк и протянул ей, чтобы Орфамэй подписала дубликат. Помедлив, она неохотно взяла жесткий карандаш и аккуратным секретарским почерком вывела на дубликате: «Орфамэй Квест».

— Адреса вы так и не указываете? — спросил я.

— Я бы не хотела.

— Тогда звоните в любое время. Номер моего домашнего телефона тоже есть в справочнике. «Бристол апартментс», квартира четыреста двадцать восемь.

— Вряд ли я пойду к вам в гости, — холодно сказала Орфамэй.

— Я вас пока и не приглашал. Если хотите, позвоните часа в четыре.

Возможно, я что-то разузнаю. А может, и нет.

Орфамэй поднялась.

— Надеюсь, мать не сочтет мой поступок дурным, — сказала она, почесывая губу ногтем без маникюра. — Я имею в виду мой приход сюда.

— Только не рассказывайте мне, чего не одобряет ваша мать, — сказал я.

— Просто опускайте эти подробности.

— Ну, знаете ли!

— И перестаньте говорить «Ну, знаете ли!»

— Мне кажется, вы очень неприятный человек, — сказала она.

— Нет, вам этого не кажется. Вы находите меня очень симпатичным. А я нахожу вас очаровательной лгунишкой. Неужели вы думаете, что я берусь за это дело ради двадцати долларов?

Орфамэй обратила на меня немигающий, неожиданно холодный взгляд.

— Тогда почему? — И не получив ответа, добавила:

— Потому что на дворе весна?

Я опять промолчал. Она слегка покраснела. Потом хихикнула.

У меня не хватило духу сказать, что я просто устал от безделья. Может, какую-то роль сыграла тут и весна. И кое-что в ее глазах, гораздо более древнее, чем Манхеттен, штат Канзас.

— Я нахожу вас очень славным, право же, — негромко сказала Орфамэй.

Потом быстро повернулась и чуть ли не бегом бросилась из кабинета. В коридоре ее ноги издавали легкий, резкий, отрывистый стук: так стучит, наверное, по столу ее мать, когда отец тянется за вторым куском пирога. А у отца больше нет денег. Нет ничего. Он сидит в кресле-качалке на веранде в Манхеттене, штат Канзас, держа во рту пустую трубку. Раскачивается легко, спокойно, так как после удара нужно ко всему относиться легко, спокойно. И ждать следующего. С пустой трубкой во рту. Без табака. Ничего не делать и ждать.

Я положил двадцать заработанных тяжким трудом долларов Орфамэй Квест в конверт, написал на нем ее имя и бросил в ящик стола. Выходить на улицу с такой большой суммой денег в кармане не хотелось.

Глава 3

Можно долгое время знать Бэй-Сити, не зная Айдахо-стрит. И многое знать об Айдахо-стрит, ничего не зная о доме номер 449. Площадка перед ним неравномерно вымощена булыжником. К потрескавшемуся тротуару на другой стороне улицы примыкает покосившийся забор лесосклада. Чуть подальше ржавые рельсы подходят к высоким, скрепленным цепями деревянным воротам, похоже, не открывавшимся лет двадцать. Ворота и забор мальчишки исписали и разрисовали мелом.

На низкой некрашеной веранде дома в беспорядке праздно стояло пять деревянных и тростниковых кресел-качалок, скрепленных проволокой и влагой океанского воздуха. Зеленые потрескавшиеся жалюзи нижних окон были опущены на две трети. У парадной двери красовалось печатное объявление «Свободных мест нет». Висело оно, видимо, уже давно, так как выгорело и было засижено мухами. За дверью тянулся длинный коридор, из него наверх вела лестница длиной в треть коридора. Справа от двери находилась узкая полка с подвешенным на цепочке карандашом. Там же была пуговка звонка, а над ней приколотая тремя разными кнопками черно-желтая бумажная табличка «Управляющий». На противоположной стене висел телефон-автомат.

Я нажал пуговку. Звонок раздался где-то поблизости, но за ним ничего не последовало. Я позвонил снова. Опять ничего. Тогда я подошел к двери с черно-белой, теперь уже металлической, табличкой «Управляющий». Постучал.

Потом ударил в дверь ногой. Обратить на это внимание, похоже, было некому.

Я вышел, свернул за угол на узкую бетонную дорожку и направился к служебному входу. Для квартиры управляющего там, казалось, самое место.

Вся остальная часть дома, очевидно, сдавалась жильцам. На маленькой веранде стояли грязное мусорное ведро и деревянный ящик, набитый бутылками из-под спиртного. Сквозь стекла было видно, что дверь на кухню распахнута.

В кухне стоял полумрак. Я прижался лицом к застекленной двери веранды и стал вглядываться. Мне удалось разглядеть прямой стул с висящим на спинке мужским пиджаком, а на стуле человека в рубашке и шляпе. Замухрышку. Что он делает, не было видно, но было похоже, что этот полукарлик сидел у встроенного стола в обеденном уголке кухни.

Я постучал по стеклу. Замухрышка не обратил на это внимания. Я постучал снова, посильнее. На сей раз он откинулся назад вместе со стулом, явив мне маленькое бледное лицо с сигаретой во рту.

— Чего тебе? — рявкнул замухрышка.

— Управляющего.

— Его нету, малыш.

— А ты кто?

— Тебе-то что?

— Хочу снять комнату.

— Нету мест, малыш. Читать, что ли, не умеешь?

— У меня есть другие сведения, — сказал я.

— Вот как? — Замухрышка ногтем смахнул пепел с сигареты, не вынимая ее из маленького неприятного рта. — Ну и катись вместе с ними.

Засим он вернул стул в прежнее положение и предался прежнему занятию.

Громко топая, я спустился с крыльца и совершенно бесшумно поднялся снова. Осторожно подергал застекленную дверь. Заперта на крючок. Я поддел его лезвием складного ножа. Крючок слегка звякнул, но там, за столом, раздавалось гораздо более громкое звяканье.

Я вошел и прокрался на кухню. Там находились газовая плита с тремя конфорками, несколько полок с грязной посудой, обшарпанный холодильник и обеденный уголок, столик которого был завален деньгами. Главным образом, бумажными, но были и серебряные монеты всех достоинств, вплоть до доллара.

Замухрышка пересчитывал деньги, раскладывая их кучками, и делал пометки в маленьком блокноте. Карандаш он слюнявил, не вынимая изо рта сигареты.

На столе лежало, должно быть, несколько сотен долларов.

— День платежа? — добродушно осведомился я.

Замухрышка очень резко обернулся. С минуту он молча улыбался. Улыбка была нарочитой. Вынув изо рта окурок, он швырнул его на пол и загасил ногой. Достал из кармана рубашки новую сигарету, сунул в рот и стал искать спички.

— Ловко ты вошел, — весело сказал он.

Не найдя спичек, замухрышка небрежно повернулся и полез в карман пиджака. О стул ударилось что-то тяжелое. Я ухватил его запястье, не давая вытащить эту тяжелую штуку. Замухрышка откинулся назад, и оттопыренный карман его пиджака начал подниматься ко мне.

Я выдернул из-под замухрышки стул. Ударившись головой о торец стола, замухрышка грохнулся на пол. Это не помешало ему сделать попытку ударить меня ногой в пах. Я отскочил назад вместе с его пиджаком и достал из кармана пистолет тридцать восьмого калибра.

— Вставай, — сказал я. — Не трону.

Замухрышка медленно поднялся, притворяясь, что ушибся сильнее, чем это было на самом деле. Он запустил руку за ворот, и когда в какой-то момент его рука метнулась ко мне, в ней сверкнул металл.

Боевой петушок.

Я саданул замухрышку по челюсти его собственным пистолетом, и он снова плюхнулся на пол. А я наступил на державшую нож руку. Лицо замухрышки скривилось, но он не издал ни звука. Я пинком отшвырнул нож в угол. Лезвие было длинным, тонким и, похоже, очень острым.

— Как не стыдно, — сказал я, — угрожать пистолетом и ножом людям, которые просто ищут жилье. Даже в наши времена это слишком.

Замухрышка сунул свою большую руку между колен, стиснул ее и стал что-то насвистывать сквозь зубы. Видимо, удар по челюсти на нем не особенно сказался.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Я не мастер в этих делах. Забирай деньги и сматывайся. Но только знай, что тебе от нас никуда не деться.

Я поглядел на ассигнации и монеты.

— Судя по твоему оружию, ты выбирал его очень тщательно, — сказал я и подошел к ведущей в дом двери. Она была не заперта. Я обернулся.

— Пистолет я оставлю в почтовом ящике. В следующий раз требуй предъявить полицейский значок.

Замухрышка по-прежнему насвистывал сквозь зубы, держа руку между колен.

Сощурясь, он задумчиво поглядел на меня, потом смахнул деньги в старый портфель и защелкнул его. Снял шляпу, расправил поля, небрежно нахлобучил ее на затылок и спокойно, уверенно улыбнулся.

— Пушка — черт с ней. В городе полно старых железяк. А вот нож оставь у Клозена. Я немало потрудился над ним, чтобы привести в норму.

— А им?.. — спросил я.

— Все может быть. — Он легонько потыкал в мою сторону пальцем. — Скоро, наверно, встретимся. Когда со мной будет друг.

— Только пусть наденет чистую рубашку, — сказал я. — И тебе одолжит.

— Надо же, — проворчал замухрышка. — Какими мы становимся наглыми, какими остроумными, едва только нацепим полицейский значок.

Он бесшумно прошел мимо меня и спустился по деревянным ступеням. Его шаги простучали по бетонной дорожке и затихли. Они напомнили мне стук каблучков Орфамэй Квест по коридору. И у меня почему-то возникло гнетущее чувство, что я пошел не с той карты. Может, его пробудила твердость этого замухрышки: ни хныканья, ни крика, только улыбка, свист сквозь зубы, негромкий голос и злопамятный взгляд.

Я нагнулся и поднял нож. Лезвие было длинным, гладким и тонким, словно отшлифованная пилка для ногтей. Рукоять с усиками из легкого пластика, казалось, была сделана целиком. Взяв нож за эту рукоять, я бросил его острием в столешницу. Лезвие глубоко вошло в древесину и задрожало.

Я вздохнул. Вытащил лезвие. Любопытный нож, особой формы, для особой цели. И то, и другое не особенно приятно.

Распахнув дверь, ведущую из кухни, я шагнул вперед, держа в одной руке нож и пистолет.

Комната с откидной кроватью. Постель измята. Туго набитое кресло с прожженной на подлокотнике дырой. У окна — придвинутый к стене высокий дубовый письменный стол с похожими на старомодные двери винного погреба покосившимися дверцами. Неподалеку от него — диван-кровать. На ней лежал мужчина, ноги его в серых вязаных носках свисали над полом. Головой он не доставал до подушки, но сожалеть об этом, судя по цвету наволочки, не стоило. Туловище его облегали неопределенного цвета рубашка и серый заношенный шерстяной свитер. Лицо мужчины лоснилось от пота, дышал он открытым ртом, пыхтя, как старый «форд» с неплотной верхней прокладкой.

Рядом на столике стояла тарелка, полная окурков. Некоторые их них, похоже, были от самокруток. На полу — слегка початая бутылка джина, кофейная чашка, где, судя по всему, давно уже не бывало кофе, и стакан. Пахло в комнате главным образом джином и затхлостью, но ощущался и легкий запах марихуаны.

Я открыл окно и прислонился лбом к противомоскитной сетке, чтобы вдохнуть чистого воздуха и оглядеть улицу. Вдоль забора катались на велосипедах двое мальчишек. Время от времени они останавливались и разглядывали непристойные рисунки. Больше на улице никого не было. Даже собак. На углу вилась пыль, словно только что проехала машина.

Я подошел к письменному столу. В ящике оказалась регистрационная книга.

Я стал листать, пока не наткнулся на запись: «Оррин П.Квест», сделанную четким, аккуратным почерком, и «номер 214», написанную другой рукой, отнюдь не четко и не аккуратно.

Я пролистал книгу до конца, но новой регистрации не обнаружил. Номер 215 занимал некий Дж.У.Хикс. Сунув книгу на место, я подошел к диван-кровати. Лежавший перестал храпеть и, словно произнося речь, положил руку себе на грудь. Я нагнулся, зажал ему пальцами нос и заткнул рот подолом свитера. Мужчина проснулся, резко открыл тусклые, налитые кровью глаза и стал вырываться. Убедившись, что он полностью очнулся, я отпустил его, взял с пола бутылку, налил немного джина в валявшийся рядом стакан и протянул ему.

Он потянулся к стакану с восхитительным волнением матери, радующейся нашедшемуся ребенку.

Я отдернул вожделенную посудину и спросил:

— Ты управляющий?

Вяло облизнув губы, мужчина пробормотал:

— Гр-р-р.

Потом он попытался выхватить стакан у меня из рук. Я поставил его перед ним на столик. Мужчина бережно взял посудину двумя руками и вылил джин в рот. Потом он довольно засмеялся и запустил в меня стаканом. Я ухитрился поймать посудину и снова поставил ее на столик. Мужчина, старательно, но безуспешно напуская на себя суровый вид, оглядел меня.

— Чего тебе? — недовольно прохрипел он.

— Управляющий?

Мужчина кивнул и едва не свалился на пол.

— Видать, хватил лишнего, — сказал он. — Самую малость.

— Ничего, — утешил я. — Еще дышишь.

Он опустил ноги на пол, с трудом встал, ни с того ни с сего весело захихикал, сделал три неуверенных шага, опустился на четвереньки и попытался укусить ножку стула.

Я поднял его, усадил в кресло с прожженным подлокотником и налил еще один глоток лекарства от похмелья. Он выпил, сильно содрогнулся, и взгляд его сразу же стад осмысленным и хмурым. У пьяниц такого типа бывают минуты прояснения. Предвидеть, когда оно наступит и как долго продлится, невозможно.

— Кто ты такой, черт возьми? — пробурчал он.

— Я ищу человека по имени Оррин П.Квест.

— Кого?

Я повторил. Управляющий провел ладонью по лицу и кратко ответил:

— Съехал.

— Когда?

Он махнул рукой, чуть не свалился с кресла и, чтобы сохранить равновесие, тут же махнул в другую сторону.

— Дай выпить.

Держа стакан так, чтобы он не мог до него дотянуться, я налил еще одну дозу джина.

— Дай, — заканючил управляющий. — Мне очень плохо.

— От тебя требуется лишь нынешний адрес Оррина П.Квеста.

— Подумать только, — съязвил он и тщетно попытался выхватить у меня очередную порцию.

Поставив стакан на пол, я протянул ему свою визитную карточку.

— Это поможет тебе сосредоточиться.

Он поглядел на карточку в упор, ухмыльнулся, сложил ее пополам, потом еще раз, подержал на ладони, плюнул на нее и бросил через плечо.

Я протянул ему джин. Он выпил за мое здоровье, торжественно кивнул и отправил стакан вслед за карточкой. Стакан покатился по полу и стукнулся о плинтус. Управляющий с удивительной легкостью встал, поднял большой палец, сжал остальные и издал резкий звук языком и зубами.

— Проваливай. У меня есть друзья, — сказал он, бросил взгляд на телефон, прикрепленный к стене, потом ехидно глянул на меня. — Парочка ребят, способных разделаться с тобой, — фыркнул он.

Я промолчал.

— Что, не веришь? — внезапно рассердясь, зарычал он. Я покачал головой.

Управляющий метнулся к телефону, схватил трубку и набрал пятизначный номер: Я следил за ним. — Один — три — пять — семь — два.

На этом силы управляющего иссякли. Он разжал пальцы, трубка выпала и ударилась о стену. Он сел на пол, приложил трубку к уху и прорычал, обращаясь к стене: «Позови Дока». Я молча слушал. «Винс! Док!» — сердито крикнул управляющий, потряс трубку и отшвырнул в угол. Затем встал на четвереньки и пополз по кругу. Когда он увидел меня, на его лице отразились удивление и недовольство. Он поднялся на нетвердых ногах и протянул руку.

— Дай выпить.

Подняв с пола пустой стакан, я вылил туда все, что оставалось в бутылке. Управляющий принял его с достоинством, словно пьяная вдова титулованной особы, демонстративно выпил до дна, спокойно подошел к диван-кровати и лег, положив вместо подушки под голову стакан. Уснул он мгновенно.

Я повесил телефонную трубку, выглянул на кухню, потом обшарил спящего и достал из кармана ключи. Среди них была и отмычка. На двери в коридор был пружинный замок, я поставил его на кнопку, чтобы войти снова, и стал подниматься по лестнице. По пути я остановился и записал на клочке бумаги:

«Док — Винс. 13572». Возможно, это был какой-то ключ.

Пока я поднимался, в доме было совершенно тихо.

Глава 4

Хорошо отшлифованной отмычкой управляющего замок комнаты 214 открылся бесшумно. Я распахнул дверь. Комната оказалась не совсем пустой.

Коренастый, крепко сложенный мужчина, стоя спиной к двери, склонялся над лежащим на кровати чемоданом. На покрывале были сложены рубашки, носки, белье. Он неторопливо, старательно укладывал их, негромко, монотонно насвистывая сквозь зубы.

Когда скрипнули дверные петли, мужчина замер. Руки его метнулись к подушке.

— Прошу прощения, — извинился я. — Управляющий сказал, что комната свободна.

Мужчина был лысым, как грейпфрут. На нем были темно-серые фланелевые брюки с прозрачными пластиковыми подтяжками и голубая рубаха. Он быстро поднес руки к голове и обернулся. Теперь у него появились волосы.

Гладкие, каштановые, без пробора, они совершенно не походили на парик.

Мужчина сверкнул на меня глазами.

— Не мешало бы постучать.

Голос его был низким, широкое настороженное лицо говорило о том, что ему не раз приходилось бывать в переделках.

— С какой стати? Если мне сказали, что здесь никого нет.

Он удовлетворенно кивнул. Блеск в его глазах исчез.

Я без приглашения сделал несколько шагов вперед. На постели возле чемодана лежал вверх обложкой раскрытый порнографический журнал. В зеленой стеклянной пепельнице дымилась сигарета. Комната была аккуратно обставленной и для этого дома чистой.

— Он, видимо, думает, что вы уже съехали, — сказал я, стараясь выглядеть искренним и добродушным.

— Через полчаса меня здесь не будет, — сказал мужчина.

— Можно осмотреть комнату?

Он невесело усмехнулся.

— Недавно приехал в Бэй-Сити?

— А что?

— И здесь только появился?

— А в чем дело?

— Приглянулся дом и округа?

— Не особенно, — ответил я. — А комната вроде ничего.

Мужчина усмехнулся, обнажив очень белую, по сравнению с другими зубами, фарфоровую коронку.

— И долго ты ходишь тут и смотришь комнаты?

— Только начал, — ответил я. — К чему все эти вопросы?

— Ты меня насмешил, — без смеха сказал мужчина. — В этом городе не до разглядывания комнат. Хватаешь, что подворачивается, не глядя. Сейчас тут столько народу, что за весть о свободной комнате я мог бы получить десять долларов.

— Вот незадача, — сказал я. — Про эту комнату мне поведал Оррин П.Квест. Так что десятки тебе не обломится.

— Вот как?

Мой собеседник даже не моргнул глазом. Не шевельнул ни единой мышцей лица. Словно черепаха.

— Ты лучше не хами, — сказал он. — Мне хамить опасно.

Взяв из пепельницы свою сигарету, он выпустил тонкую струйку дыма.

Неприязненно поглядел на меня сквозь нее серыми глазами. Я тоже достал сигарету и почесал ею подбородок.

— А что происходит с теми, кто вам нахамит? — поинтересовался я. — Вы заставляете их подавать вам парик?

— Оставь мой парик в покое, — злобно ответил мужчина.

— Виноват, — сказал я.

— У входа висит объявление «Мест нет». Почему же ты пришел сюда искать комнату?

— Вы не расслышали меня, — сказал я. — Оррин П.Квест.

Имя я произнес отчетливо. Но это не улучшило его настроения. Наступила мертвая тишина.

Мужчина внезапно повернулся и сунул в чемодан стопку носовых платков.

Когда он обернулся снова, взгляд его был, мягко говоря, настороженным. Да и все лицо дышало настороженностью.

— Он твой друг? — небрежно спросил лысый.

— Вместе росли, — ответил я.

— Тихий парень, — неторопливо сказал мой собеседник. — Я с ним не вожусь. Он вроде работает в компании «Кал-Вестерн»?

— Работал, — сказал я.

— Вот как. Уволился?

— Выперли.

Мы продолжали глядеть друг на друга. Это ни к чему нас не привело. И он, и я слишком много глядели на людей, чтобы ждать от этого чуда.

Собеседник снова сунул в рот сигарету и сел на кровать рядом с чемоданом. Заглянув в этот чемодан, я увидел выглядывающий из-под небрежно свернутых трусов квадратный торец рукоятки пистолета.

— Квест не живет здесь уже десять дней, — задумчиво произнес мой собеседник. — И думает, что комната до сих пор не занята.

— Судя по регистрационной книге, она свободна, — заметил я.

Собеседник презрительно фыркнул.

— Этот пьянчуга небось уже месяц не заглядывал в книгу. Слушай... постой, постой.

Взгляд его стал пристальным, а рука поползла к чемодану и лениво поправила что-то возле пистолета. Когда он убрал руку, пистолет был уже не виден.

— Я с утра какой-то рассеянный, вот сразу и не допер, — сказал он. — Ты сыщик. Что вынюхиваешь?

— Совершенно ничего. Просто захотелось узнать, как вы оказались в этой комнате.

— Перебрался из двести пятнадцатой напротив. Эта получше. Вот и все.

Ничего загадочного. Удовлетворен?

— Полностью, — ответил я, глядя на руку, которая могла оказаться и возле пистолета.

— Откуда ты? Из городской полиции? Покажи значок.

Я промолчал.

— Не верю, что у тебя нет значка.

— Покажи я его, вы вполне можете заявить, что это подделка. Значит, ваша фамилия Хикс?

На его лице отразилось удивление.

— Джордж У.Хикс, — сказал я. — Так записано в регистрационной книге.

Комната двести пятнадцать. Вы только что сказали, что перебрались оттуда.

Будь здесь у вас классная доска, я записал бы эти слова.

— Давай уж не будем играть в прятки, — сказал мой собеседник. — Верно, я Хикс. Рад познакомиться. Как твоя фамилия?

Он протянул мне руку. Я пожал ее, но без особого энтузиазма.

— Марлоу. Филип Марлоу.

— Знаешь что, — вежливо сказал Хикс, — ты ужасный лгун.

Я засмеялся ему в лицо.

— Смешками ничего не добьешься, малыш. Что ты за птица?

Я вынул бумажник и протянул ему визитную карточку. Он внимательно изучил ее и постукал ребром карточки по фарфоровой коронке.

— Может, он куда уехал, только мне не сказал, — съехидничал Хикс.

— Грамматика у вас такая же скверная, как и парик, — сказал я.

— Лучше оставь парик в покое! — крикнул он.

— Да не съем я его. Не настолько уж голоден.

Хикс, выставив правое плечо, шагнул вперед и, опустив губу, злобно зарычал.

— Не бейте меня. Я застрахован; — сказал я.

— Тьфу ты, черт. Все шуточки, шуточки. — Он пожал плечами и вернул губу на место. — Что у тебя за дело?

— Ищу Оррина П.Квеста.

— Зачем?

Я не ответил.

Помолчав, Хикс сказал:

— Ладно. Я и сам осторожный человек. Потому и съезжаю отсюда.

— Не нравится дым марихуаны?

— И дым, — спокойно сказал он, — и еще кое-что. Потому-то Квест и убрался отсюда. Человек он приличный. Как и я. Думаю, что несколько крепких парней нагнали на него страху.

— Понятно, — сказал я. — То-то он не оставил нового адреса. А с какой стати было его пугать?

— Ты ведь только что говорил о марихуане. Он же такой тип, что мог донести в полицию.

— В Бэй-Сити? — спросил я. — На кой это ему? Что ж, спасибо, мистер Хикс. Далеко уезжаете?

— Нет, — ответил он. — Не особенно. Не дальше, чем нужно.

— Чем промышляете?

— Промышляю? — Хикс скорчил обиженную гримасу.

— Ну да. Что изымаете у людей? Как добываете деньги?

— Ты заблуждаешься на мой счет, братец. Я оптометрист на пенсии.

— Тогда зачем вам пистолет? — Я указал на чемодан.

— Нечего тут строить догадки, — кисло ответил Хикс. — Это фамильная ценность.

И снова взглянул на мою визитную карточку.

— Частный детектив, вот как? — сказал он задумчиво. — Какой работой в основном занимаешься?

— Любой относительно честной, — ответил я.

Хикс кивнул.

— "Относительной" — понятие растяжимое. И «честной» — тоже.

Я хмуро покосился на него.

— Вы совершенно правы. Давайте в один прекрасный день встретимся и подрастянем их.

Потом вырвал свою карточку из его пальцев и сунул в карман.

— Спасибо, что уделили мне время.

Я вышел, закрыл дверь и постоял у нее, прислушиваясь. Не знаю, что я надеялся услышать. Ничего и не услышал. У меня создалось впечатление, что Хикс стоит на том же месте, глядя на дверь. Громко топая, я пошел по коридору и остановился у лестницы.

Мимо фасада проехал автомобиль. Где-то закрылась дверь. Я тихо вернулся к комнате 215, открыл отмычкой замок и вошел. Бесшумно закрыв и заперев дверь, я стал ждать у косяка.

Глава 5

Джордж У.Хикс оставался в комнате не больше двух минут. Вышел он так тихо, что я не услышал бы, если бы не ждал этого. Легкий металлический щелчок поворачивающейся дверной ручки. Неторопливые шаги. Дверь очень осторожно закрылась. Шаги удалились. Вдали еле слышно заскрипели ступени.

Потом тишина. Я ждал, когда хлопнет парадная дверь. Но она не хлопала. Я вышел и снова направился к лестнице. Снизу послышалось, как кто-то осторожно дергает дверь. Я глянул вниз и увидел, что Хикс входит в квартиру управляющего. Дверь за ним закрылась. Я ждал, что послышатся голоса. Никаких голосов.

Пожав плечами, я вернулся в номер 215.

Комната производила впечатление жилой. На туалетном столике небольшой радиоприемник, под незастланной кроватью обувь, на потрескавшийся зеленый абажур, чтобы свет сквозь щели не резал глаза, наброшен старый халат.

Я осмотрел все, словно оно могло что-то означать, потом, вышел и запер дверь. Затем совершил еще одно паломничество в номер 214. Дверь на сей раз была не заперта. Я торопливо, тщательно обыскал комнату и не нашел никаких следов Оррина П.Квеста. Да и не надеялся найти. Для такой надежды не было оснований. Но произвести осмотр никогда не мешает.

Спустившись по лестнице, я прислушался у квартиры управляющего. Ничего не услышав, я вошел и положил на письменный стол ключи. Лестер Б.Клозен в бесчувственном состоянии лежал на диван-кровати лицом к стене. Обыскав письменный стол, я обнаружил старую бухгалтерскую книгу, в которой, видимо, отмечались только квартирная плата и текущие расходы. Бросил взгляд на регистрационную книгу, не заполненную по нынешний день, что вполне объяснялось состоянием лежащего на диван-кровати управляющего.

Оррин П.Квест съехал.

Кто-то другой занял его комнату. А кто-то еще занимал комнату, записанную за Хиксом. Замухрышка, считавший деньги на кухне, прекрасно ладил с жильцами. То, что он не расставался с ножом и пистолетом, было просто проявлением эксцентричности, не требующей на Айдахо-стрит никаких комментариев.

С крючка рядом со столом я снял тонкий телефонный справочник Бэй-Сити.

Найти человека с прозвищем «Док» или «Вине» и телефонным номером 13572 представлялось не такой уж сложной задачей. Я стал вновь листать регистрационную книгу. И правильно сделал. Страница, где был записан Оррин П.Квест, оказалась вырванной. Осторожный человек мистер Джордж У.Хикс.

Весьма осторожный.

Закрыв регистрационную книгу, я посмотрел на Лестера Б.Клозена, поморщился от затхлости, тошнотворно-сладковатого запаха джина и чего-то еще и направился к двери. Возле нее у меня впервые мелькнула какая-то мысль. Мертвецки пьяный человек должен громко храпеть. Вовсю, с перерывами, бульканьем и рычаньем. Но Клозен не издавал ни звука. Затылок его и плечи были прикрыты небрежно наброшенным коричневым солдатским одеялом. Вид у него был очень уютный, очень спокойный. Я подошел и склонился над ним. Одеяло на затылке почему-то оттопырилось. Я приподнял его. Из затылка мистера Лестера Б.Клозена торчала желтая четырехгранная рукоятка. На одной грани было напечатано: «Привет от скобяной компании Крамсена». Торчала рукоять чуть пониже затылочной кости.

Это была рукоятка кулинарной пешни...

Неторопливо, со скоростью тридцати пяти миль в час, я уехал из этого района. На окраине города я зашел в телефонную будку рядом с шоссе и позвонил в управление полиции.

— Полиция Бэй-Сити. У телефона Мут, — произнес мягкий голос.

— Айдахо-стрит, четыреста сорок девять, — сказал я. — В квартире управляющего. Фамилия его Клозен.

— Да? — произнес тот же голос. — Ну и что же нам делать?

— Не знаю, — ответил я. — Для меня это загадка. Но зовут этого человека Лестер Б.Клозен. Ясно?

— Почему это так важно? — без малейшей подозрительности произнес мягкий голос.

— Коронеру нужно будет знать, — сказал я и повесил трубку.

Глава 6

Возвратившись в Лос-Анджелес, я заперся в конторе с телефонным справочником Бэй-Сити. И через четверть часа установил, что телефон 13572 принадлежит некоему доктору Винсенту Лагарди, именующему себя невропатологом, дом его и приемная находятся на Вайоминг-стрит, в не совсем лучшем районе, судя по моей карте, но и не совсем за его пределами.

Заперев справочник в стол, я отправился в аптеку на углу, съел бутерброд, выпил чашку кофе и из автомата позвонил доктору Винсенту Лагарди. Ответила женщина, и, чтобы поговорить с самим доктором, мне пришлось проявить настойчивость. Голос его звучал нетерпеливо. Он заявил, что очень занят, ведет осмотр пациента. Я ни разу не говорил ни с одним врачом, который не вел бы осмотра. Знал ли доктор Лестера Б.Клозена? Нет, никогда не слышал о нем. А почему меня это интересует?

— Мистер Клозен звонил вам сегодня утром, — сказал я. — Он был очень пьян, и язык у него заплетался.

— Но я не знаю мистера Клозена, — холодно ответил доктор.

— Ну тогда все в порядке, — сказал я. — Мне только хотелось удостовериться. Кто-то всадил ему в затылок пешню.

Пауза. Потом доктор до елейности вежливым тоном спросил:

— Полиция об этом извещена?

— Конечно, — ответил я:

— Но вас это не должно заботить — если только пешня не ваша.

Это предположение доктор отверг. И вкрадчиво поинтересовался:

— А с кем я говорю?

— Моя фамилия Хикс, — ответил я. — Джордж У.Хикс. Я только что убрался оттуда. Не желаю впутываться в такие дела. Я решил, что это может заинтересовать вас, потому что Клозен пытался дозвониться вам — само собой, еще до убийства.

— Мне очень жаль, мистер Хикс. Но мистера Клозена я не знаю. Никогда не слышал о нем и не сталкивался с ним. Память на имена у меня прекрасная.

— Что ж, отлично. И теперь уже не столкнетесь. Но кое у кого может возникнуть вопрос, почему он вам звонил, — если я не забуду об этом сообщить.

Наступила мертвая пауза. Потом доктор Лагарди произнес:

— По этому поводу мне нечего сказать.

— Мне тоже. Возможно, я вам еще позвоню. Поймите меня правильно, доктор Лагарди. Это не вымогательство. Я просто маленький, сбившийся с пути человек, которому нужен друг. Мне кажется, что доктор — как и священник...

— Я полностью к вашим услугам, — сказал доктор Лагарди. — Пожалуйста, приезжайте ко мне на консультацию без церемоний.

— Спасибо, доктор, — горячо поблагодарил я. — Большое, большое спасибо.

И повесил трубку. Если доктор Винсент Лагарди говорил правду, он позвонит в полицейское управление Бэй-Сити и все расскажет. Если не позвонит, значит, врал. Может, имело бы смысл узнать это, а может, и нет.

Глава 7

Телефон на моем письменном столе зазвонил ровно в четыре.

— Вы уже нашли Оррина, мистер Марлоу?

— Пока нет. Где вы?

— Да я в аптеке, рядом с...

— Поднимайтесь сюда и перестаньте корчить из себя Мату Хари.

— Вы хоть с кем-то бываете вежливым? — спросила Орфамэй.

Я повесил трубку и для поддержания духа перед разговором налил «Старого лесничего». Глотая виски, я услышал шаги Орфамэй по коридору. Подошел к двери и распахнул ее.

— Входите в эту дверь, чтобы не соваться в толпу.

Орфамэй села и со сдержанным видом приготовилась слушать.

— Мне только удалось выяснить, — сказал я, — что в этом притоне на Айдахо-стрит торгуют наркотиками. Сигаретами с марихуаной.

— Да что вы! Какая гадость.

— Нужно принимать в жизни и хорошее, и плохое, — заметил я. — Оррин, должно быть, узнал что-то и пригрозил донести в полицию.

— Вы имеете в виду, — спросила она в своей детской манере, — что с ним за это могли расправиться?

— Скорее всего, для начала просто припугнули.

— Нет, мистер Марлоу, Оррина на испуг не возьмешь, — решительно возразила Орфамэй. — Когда на него давят, он только становится зловредным.

— Не спорю. Но мы говорим о разных вещах. Напугать можно любого — если взяться за дело умеючи.

— Нет, мистер Марлоу, — упрямо повторила она. — Оррина на испуг не возьмешь.

— Ну ладно, — сказал я. — Не возьмешь, так не возьмешь. А если б ему отрезали ногу и били ею по его же голове? Как бы он повел себя после этого — стал бы писать в бюро по улучшению деловой практики?

— Вы насмехаетесь надо мной, мистер Марлоу, — вежливо сказала Орфамэй.

Голос ее был холоден, как суп в пансионе. — Это все, что вы сделали за целый день? Выяснили, что Оррин съехал и что жил он в дурном окружении? Да я и без вас это знала, мистер Марлоу. Я полагала, что раз уж вы детектив...

Она не договорила, предоставив мне догадываться об остальном самому.

— Нет, не все, — сказал я. — Еще я подпоил джином управляющего, просмотрел регистрационную книгу и побеседовал с человеком по фамилии Хикс. Джордж У.Хикс. Он носит парик. Вы, скорее всего, не встречались с ним. Он занимает, вернее, занимал комнату Оррина. И я подумал, что... — Теперь настал мой черед не договорить.

Орфамэй уставилась на меня бледно-голубыми, увеличенными линзами очков глазами. Маленький рот ее был твердо сжат, руки, лежавшие на квадратной сумочке, стискивали край стола, поза была высокомерной, напыщенной, церемонной и осуждающей.

— Вы получили от меня двадцать долларов, мистер Марлоу, — холодно сказала она. — Насколько я поняла, это оплата работы за день. Мне кажется, своей работы вы не выполнили.

— Не выполнил. Что правда, то правда. Но день еще не истек. А о двадцати долларах не беспокойтесь. Если угодно, можете получить их назад.

Они даже не помялись.

Открыв ящик стола, я вынул деньги, положил на стол и придвинул к ней.

Она посмотрела на них, но не притронулась. Медленно подняла голову и уставилась мне в глаза.

— Вы не так меня поняли. Я знаю, мистер Марлоу, что вы делаете все возможное.

— С теми сведениями, какими располагаю.

— Но я сказала вам все, что мне известно.

— Не думаю, — ответил я.

— Что вы думаете, — язвительно сказала Орфамэй, — это ваше дело. В конце концов, зачем бы я обращалась к вам, если б знала то, что мне нужно?

— Я не говорю, что вы знаете все, что вам нужно. Речь идет о том, что я не знаю всего, нужного мне для выполнения работы. И в том, что я услышал от вас, меня кое-что смущает.

— Что смущает? Я сказала вам правду. Оррин мой брат. Мне ли не знать его.

— Долго он работал в компании «Кал-Вестерн»?

— Я говорила вам. Оррин приехал в Калифорнию около года назад. И сразу же стал работать, потому что еще до отъезда подыскал себе место.

— Часто он писал домой? До того, как перестали приходить письма?

— Каждую неделю. Иногда чаще. Поочередно то матери, то мне. Само собой, письмо были для нас обеих.

— О чем?

— Вы хотите узнать, о чем он писал?

— А что же еще?

— Не будьте таким резким. Писал о работе, о заводе, о людях, работающих там, иногда о представлении, на котором побывал. Или о Калифорнии. И о церкви тоже.

— А о девушках?

— По-моему, Оррин мало интересовался девушками.

— И он все время жил на одном месте?

Орфамэй недоуменно кивнула.

— Когда он перестал писать?

Над этим вопросом пришлось задуматься. Орфамэй поджала губы и подперла нижнюю кончиком пальца.

— Месяца три-четыре назад, — наконец сказала она.

— Каким числом было датировано последнее письмо?

— Я... я не могу назвать точную дату. Пришло оно, как я сказала, три-четыре ме...

Я прервал ее взмахом руки.

— Было там что-нибудь необычное? В строках или между строк?

— Да нет. Вроде бы оно ничем не отличалось от других писем.

— В Калифорнии у вас нет родственников или знакомых?

Орфамэй как-то странно поглядела на меня, хотела что-то сказать, потом резко потрясла головой.

— Нет.

— А где живет ваша сестра Лейла?

— При чем здесь она? — вскипела Орфамэй. — Я ищу своего брата. И я думала, что раз вы — детектив...

— Так. Теперь я скажу, что меня смущает. Не стану касаться того, что вы скрываете, где остановились. Возможно, это просто из опасения, что я вдруг заявлюсь к вам с бутылкой спиртного и начну приставать.

— Говорить так — не очень-то деликатно, — заявила Орфамэй.

— Все, что я говорю, — неделикатно. Я не деликатен. По вашим меркам деликатным может быть лишь тот, у кого не меньше трех молитвенников под мышкой. Но зато я дотошен. Портит всю эту картину то, что вы, почему-то, ничего не боитесь. Ни лично вы, ни ваша мать. А вам бы нужно очень бояться.

Орфамэй тонкими пальцами крепко стиснула сумочку и прижала ее к груди.

— Вы хотите сказать, с ним что-то случилось?

Голос ее упал до печального шепота, как у требующего плату вперед гробовщика.

— Насколько мне известно — ничего. Но я не представляю, как можно, зная, что за человек этот ваш Оррин, несколько месяцев не наводить о нем никаких справок. Не представляю, как можно не обратиться в полицию, где есть отдел розыска пропавших. И явиться к работающему в одиночку детективу, о котором вы никогда ничего не слышали, с просьбой порыться в мусорной куче. Не представляю, как ваша добрая старая матушка неделю за неделей сидит в Манхеттене, штат Канзас, штопая зимнее белье священнику.

От Оррина нет писем, нет никаких вестей. А она лишь вздыхает и принимается за очередные кальсоны.

Орфамэй подскочила и бросилась в наступление.

— Вы гадкий, отвратительный человек, — гневно заявила она. — Вы просто мерзавец. Не смейте говорить, что мы с матерью не волновались. Не смейте.

Я еще ближе придвинул к ней лежащие на столе деньги.

— Цена ваших волнений — двадцать долларов, милочка. Но перейдем к тому, о чем вы умалчиваете. Мне, пожалуй, и ни к чему это знать. Суньте эти денежки в свою седельную сумку и забудьте о моем существовании. Завтра можете предложить их взаймы другому детективу.

Орфамэй убрала деньги и злобно щелкнула замком.

— Вряд ли мне удастся забыть ваше хамство. Еще никто на свете со мной так не разговаривал.

Я встал и вышел из-за стола.

— Не придавайте моему хамству особого значения. А то, чего доброго, оно вам понравится.

Протянув руку, я снял с нее очки. Орфамэй сделала полшага назад, пошатнулась, и я машинально подхватил ее. Округлив глаза, она двумя руками уперлась мне в грудь и толкнула. Котенок и то мог бы толкнуть сильнее.

— Без очков эти глаза поистине прекрасны, — произнес я благоговейным тоном.

Орфамэй расслабилась, откинула голову назад и чуть приоткрыла губы.

— Небось, вы поступаете так со всеми клиентками, — негромко сказала она. Руки ее упали. Сумочка ударилась о мою ногу. Орфамэй всей своей тяжестью повисла на моей руке. Если она давала понять, что хочет высвободиться, то перепутала способы выражения желаний.

— Нельзя же было допустить, чтобы вы потеряли равновесие, — сказал я.

— Я знала, что вы предусмотрительны.

Она расслабилась еще больше. Голова ее запрокинулась. Веки опустились и чуть подрагивали, губы приоткрылись еще шире. На них появилась легкая обольстительная улыбка, учиться которой не нужно.

— Небось, подумали, я нарочно.

— Что нарочно?

— Ну, пошатнулась.

— Уф-ф.

Орфамэй быстро обняла меня за шею и притянула к себе. Я поцеловал ее. В противном случае пришлось бы ударить. Она на долгую минуту крепко прижала свои губы к моим, потом спокойно изогнулась в моих объятиях и очень удобно угнездилась в моих руках. Издала легкий, долгий вздох.

— В Манхеттене, штат Канзас, вас могли бы арестовать за это.

— По справедливости, меня нужно было бы арестовать лишь за появление там.

Хихикнув, Орфамэй притронулась пальцем к кончику моего носа.

— Вы, небось, предпочитаете легкомысленных девушек, — сказала она, искоса глядя на меня снизу вверх. — Что ж, зато вам, по крайней мере, не придется стирать помаду. Может, в следующий раз я подкрашу губы.

— Может, сядем на пол, — предложил я. — Рука у меня начинает уставать.

Она снова хихикнула и грациозно высвободилась.

— Небось, думаете, что я много целовалась.

— Как и всякая девушка.

Орфамэй кивнула и, чуть сощурясь, поглядела на меня снизу вверх.

— Девушки целуются даже на церковных собраниях.

— Иначе не было б никаких церковных собраний.

Мы поглядели друг на друга без особого выражения.

— Что ж... — наконец заговорила Орфамэй, но я перебил ее, вернув ей очки. Она их надела, потом открыла сумочку, погляделась в зеркальце, снова порылась и что-то вынула из сумки, зажав в кулак.

— Извините меня за вредность, — сказала она и сунула что-то под лежавший на столе журнал записей. Потом еще раз слегка улыбнулась мне, четким шагом подошла к двери и распахнула ее.

— Я позвоню, — ласково сказала она. Потом вышла и застучала каблучками по коридору.

Я поднял журнал и разгладил лежавшие под ним скомканные купюры. Поцелуй был не бог весть каким, но все же я получил новую возможность заработать двадцать долларов.

Едва я вспомнил о мистере Лестере Б.Клозене, как зазвонил телефон. Я рассеянно поднял трубку. Голос был резким, но глухим, нечетким, словно проходил через штору или длинную седую бороду.

— Марлоу?

— Слушаю.

— У тебя есть сейф, Марлоу?

Мне уже надоело быть вежливым.

— Кончайте спрашивать и начинайте излагать, — ответил я.

— Я задал тебе вопрос, Марлоу.

— А я не ответил. И все тут.

Протянув руку, я нажал рычаг на телефонном аппарате и не отпускал его, пока закуривал сигарету. Я знал, что этот человек позвонит снова.

Некоторым людям необходимо произнести заключительную реплику. Когда звонок раздался опять, я снял трубку и заговорил первым.

— Если у вас есть предложение, скажите, в чем оно состоит. И, пока я не получил от вас никаких денег, обращайтесь ко мне «мистер».

— Не надо так горячиться, дружище. Я попал в переделку. Мне нужна помощь. Необходимо спрятать кое-что в надежном месте. На несколько дней.

Не больше. А ты быстро заработаешь немного денег.

— Как немного? — спросил я. — И как быстро?

— Сотню. Она здесь, дожидается. Я грею ее к твоему приходу.

— Слышу, как она мурчит, — сказал я. — Где это — «здесь»?

Ответ я выслушал дважды: когда я слушал голос и когда он эхом отдавался у меня в голове.

— Отель «Ван Нуйс», номер триста тридцать два. Два частых стука в дверь и два редких. Не особенно громких. И пошевеливайся. Когда сможешь...

— Что нужно прятать в сейф?

— С этим подождем, пока не приедешь. Я сказал, что спешу.

— Как ваша фамилия?

— Номер триста тридцать два, это все.

— Спасибо, что позвонили, — сказал я. — До свидания.

— Эй, эй! Погоди, недотепа. Это не краденое, как ты подумал. Не алмаз, не изумрудные подвески. Просто для меня это стоит больших денег — и ничего не стоит для всех остальных.

— Сейф есть в отеле.

— Хочешь умереть бедняком, Марлоу?

— Почему бы и нет? Умер же Рокфеллер. Еще раз до свидания.

Голос изменился. Мягкость его исчезла. Он произнес быстро и резко:

— Как делишки в Бэй-Сити?

Я не ответил. Молча ждал. Послышалось, как в телефоне-автомате звякнула монета.

— Думаю, это может заинтересовать тебя, Марлоу. Номер триста тридцать два. Кати сюда, дружище. И побыстрее.

Раздался щелчок. Я повесил трубку. Со стола ни с того ни с сего скатился карандаш и сломался, ударившись о ножку стола. Я поднял его и старательно заточил в привинченной к оконной раме точилке. Потом положил его в корзину на столе и отряхнул руки. Мне некуда было девать время. Я поглядел в окно. И ничего не увидел. Ничего не услышал.

А потом и вовсе ни с того ни с сего мне привиделось лицо Орфамэй Квест, в очках, ухоженное, подкрашенное, с белокурыми, взбитыми высоко над перехваченным лентой лбом волосами. И с альковными глазами. Глаза у всех у них непременно должны быть альковными. Я сделал попытку крупным планом представить себе, как в это лицо зубами впивается некий самец из пользующегося дурной славой многолюдного бара «Романофф».

Путь до отеля «Ван Нуйс» занял у меня двадцать минут.

Глава 8

Когда-то этот отель, несомненно, отличался своеобразной изысканностью.

Но она давно уже ушла в прошлое. Застарелый запах сигарного дыма с давних пор стойко держался в вестибюле, как и грязная позолота на потолке и продавленные кожаные кресла. Мраморная доска стала от времени желто-коричневой. Но ковровая дорожка была новой, жесткой с виду, как и портье. Пройдя мимо него, я направился к табачному киоску в углу, выложил двадцать пять центов и попросил пачку «Кэмел». За прилавком стояла соломенная блондинка с усталыми глазами и тонкой шеей. Она положила передо мной сигареты, прибавила к ним спички и бросила сдачу в стоявшую на прилавке коробку с прорезью. На коробке было написано: «Спасибо от благотворительного фонда».

— Вам хотелось, чтобы я это сделала, так ведь? — сказала блондинка, терпеливо улыбаясь. — Вам хотелось отдать свою мелочь несчастным приютским детишкам с рахитичными ножками, правда?

— А что, если нет? — спросил я.

— Я вытащу оттуда семь центов. Но это будет очень мучительно.

В ее слабом протяжном голосе звучала какая-то влажная, напоминающая сырое банное полотенце, нежность. Я вслед за семью центами опустил еще двадцатицентовик. Тут блондинка улыбнулась так широко, что стали видны ее гланды.

— Вы славный человек. Я вижу, что славный. Многие приходят сюда, чтобы заигрывать со мной. Подумать только. Из-за семи центов. Заигрывать.

— Кто сейчас детектив в отеле? — спросил я, не желая пользоваться предлагаемой возможностью.

— Их двое. — Блондинка стала неторопливо поправлять что-то на затылке, старательно демонстрируя при этом свои кроваво-красные ногти. — По ночам дежурит мистер Хэди, а днем — мистер Флэк. Сейчас день, значит, смена мистера Флэка.

— Где его можно найти?

Блондинка перегнулась через прилавок и, дав мне вдохнуть запах своих волос, указала длинным ногтем в сторону лифтов.

— В этом коридоре, сразу же за швейцарской. Швейцарскую вы заметите, там дверь из двух половинок, и на верхней золотыми буквами надпись «Швейцар». Только эта половинка откинута, так что, может, надписи вы и не увидите.

— Увижу, — пообещал я. — Хотя бы для этого пришлось привинтить к шее дверную петлю. Как выглядит этот Флэк?

— Ну, — сказала блондинка, — такой невысокий, коренастый, с усиками.

Довольно плотный. Сложен крепко, только ростом не вышел.

Пальцы ее поползли по прилавку туда, где я бы мог, не двигаясь с места, коснуться их.

— Неинтересный он. Зачем он вам?

— Дела, — ответил я и поспешил отойти, пока она не вцепилась в меня.

От лифтов я оглянулся на блондинку. Она глядела мне вслед с выражением, которое считала, видимо, задумчивым.

Швейцарская находилась посредине коридора, ведущего к выходу на Спринг-стрит. Следующая дверь была приоткрытой. Я заглянул туда, потом вошел и прикрыл ее за собой.

За небольшим столом, на котором кроме пыли и большой пепельницы почти ничего не было, сидел человек. Невысокий и крепко сложенный. Под носом у него темнела колючая полоска, длиною в дюйм. Я уселся напротив него и положил на стол визитную карточку.

Он лениво потянулся к ней, прочел написанное, перевернул и так же внимательно прочел все на обороте. Достал из пепельницы недокуренную сигару и, разжигая ее, опалил себе нос.

— На что жалуешься? — пробурчал он.

— Ни на что. Флэк — это ты?

Ответить он не потрудился. Лишь устремил на меня пристальный взгляд, скрывающий его мысли, если только-ему было что скрывать.

— Мне хотелось бы узнать кое-что об одном из постояльцев, — сказал я.

— Как его имя? — спросил Флэк без особого воодушевления.

— Не знаю, под каким именем он здесь живет. У него триста тридцать второй номер.

— А как его звали в других местах? — спросил Флэк.

— Не знаю и этого.

— Ну а как он выглядит? — Флэк проникся подозрительностью, вновь перечел текст моей визитной карточки, однако никаких новых сведений не почерпнул.

— Насколько мне известно, я его ни разу не видел.

— Видно, я переутомился, — сказал Флэк. — Ничего не могу понять.

— Этот человек позвонил мне. Хотел меня видеть.

— Я тебя не задерживаю.

— Слушай, Флэк. У частного детектива иногда появляются враги. Ты должен это знать. Этот человек чего-то от меня хочет. Приглашает сюда, забывает представиться и вешает трубку. Я решил кое-что разузнать, прежде чем подниматься к нему.

Флэк достал изо рта сигару и терпеливо сказал:

— У меня просто голова кругом идет. Все равно ничего не понимаю. Хоть убей.

Я перегнулся через стол и неторопливо, отчетливо сказал:

— Возможно, это удобный способ заманить меня в отель, убрать и тихо смотаться. Тебе не хочется, чтобы такое случилось здесь, а, Флэк?

— Допустим, — сказал он. — А ты что, считаешь себя такой уж важной птицей?

— Тебе нравится эта гадость, которую ты куришь, или ты считаешь, что она придает тебе устрашающий вид?

— Разве я могу курить сигары получше, — сказал Флэк, упорно глядя на меня, — если получаю всего сорок пять монет в неделю?

— Я еще не получил денег. Пока ничем не могу помочь.

Флэк огорченно хмыкнул, устало поднялся и вышел. Я закурил сигарету и стал ждать. Вскоре он вернулся и положил на стол регистрационную карточку.

На ней твердым округлым почерком было выведено: "Доктор Дж.У.Хэмблтон.

Калифорния, Эль Сентро". Администратор написал на ней и другие сведения, включая суточную стоимость проживания. Флэк ткнул в карточку пальцем, нуждавшемся в маникюре или по крайней мере в щетке для ногтей.

— Занял номер 332 в два сорок семь, — сказал он. — То бишь сегодня. В счет ему ничего не занесено. Только плата за день проживания. Ни телефонных звонков, ни прочего. Тебе это нужно?

— Как он выглядит? — спросил я.

— Я его не видел. Думаешь, я стою и фотографирую постояльцев, пока они регистрируются?

— Спасибо, — сказал я. — Доктор Дж.У.Хэмблтон, Эль Сентро. Весьма признателен, — и вернул регистрационную карточку.

— Всегда рад поделиться тем, что знаю, — сказал Флэк, когда я выходил.

— Не забывай, где я живу. Если только это можно назвать жизнью.

Я кивнул и вышел. Бывают такие дни. Встречаешься с одними недотепами.

Начинаешь смотреть на себя в зеркало и удивляться.

Глава 9

Триста тридцать второй номер находился в глубине здания, неподалеку от выхода на пожарную лестницу. В коридоре пахло старыми коврами, мебельным лаком и однообразной безликостью тысячи неудавшихся жизней. Ведро для песка на полке под пожарным шлангом было полно скопившимися за несколько дней сигарными и сигаретными окурками. Через открытую фрамугу из приемника слышалась духовая музыка. Через другую доносился неудержимый смех. В конце коридора, у номера 332, было потише.

Как было условлено, я постучал с одним долгим и с одним коротким промежутками. Никакого ответа. Я почувствовал себя изнуренным и старым, словно всю жизнь стучался в двери номеров дешевых отелей, и никто ни разу не потрудился мне открыть. Постучал еще раз. Потом повернул ручку и вошел.

Изнутри в замок был вставлен ключ с красной картонной биркой.

За дверью находилась небольшая прихожая с ванной по правую сторону. Из прихожей была видна кровать и лежащий на ней человек в рубашке и брюках.

— Доктор Хэмблтон? — спросил я.

Лежащий не ответил. Я направился было к нему, но вдруг ощутил возле ванной запах каких-то духов. Я повернулся, но недостаточно быстро. В дверном проеме, прикрыв полотенцем нижнюю часть лица, стояла женщина. Над полотенцем были темные очки. А над очками — широкополая соломенная шляпа пыльно-голубого цвета. Из-под шляпы выбивались пышные белокурые волосы. В их тени виднелись синие клипсы. Оправа очков была белой, с широкими заушниками. Платье цветом гармонировало со шляпой. Поверх платья была распахнутая вышитая шелковая жакетка. На руках — перчатки с крагами.

Правой рукой женщина сжимала пистолет. Похоже, тридцать второго калибра.

— Повернитесь и заведите руки за спину, — сказала она. Приглушенный полотенцем голос значил для меня так же мало, как и темные очки. По телефону со мной говорил мужчина. Я не шевельнулся.

— Я не шучу, — сказала женщина. — Даю вам три секунды.

— А нельзя ли минуту? Мне приятно смотреть на вас.

Женщина сделала маленьким пистолетом угрожающий жест.

— Повернитесь, — резко приказала она. — Живо.

— Слышать ваш голос мне тоже приятно.

— Ну ладно же, — сдавленно сказала она. — Раз вы сами напрашиваетесь, будь по-вашему.

— Не забывайте, что вы дама, — сказал я, повернулся и поднял руки к плечам. Дуло пистолета уперлось мне в затылок. Дыхание женщины слегка щекотало мне кожу. Запах духов был, можно сказать, изысканным, не очень сильным, не очень резким. Дуло оторвалось от затылка, и в глазах у меня сверкнуло белое пламя. Я крякнул, повалился вниз лицом на четвереньки и быстро протянул руку назад. Рука коснулась ножки в нейлоновом чулке, правда, только вскользь. Погладить такую ножку было приятно. Еще один сильный удар по голове лишил меня этого удовольствия, я захрипел, как перед смертью. И бессильно распростерся на полу. Дверь открылась. Лязгнул ключ. Дверь закрылась. Ключ повернулся. Тишина.

Я с трудом поднялся и зашел в ванную. Приложил к ушибу смоченное холодной водой полотенце. Судя по ощущению, женщина била каблуком. Что не рукояткой пистолета — это определенно. Кровь выступила, но слегка. Я ополоснул полотенце и, поглаживая шишку, недоумевал, почему с воплем не бросился за женщиной. Передо мной над раковиной была открытая аптечка.

Крышка жестянки с тальком откинута. Тальк рассыпан по всей полке. Тюбик с зубной пастой разрезан. Кто-то что-то искал.

Выйдя в прихожую, я подергал дверь. Заперта снаружи. Я нагнулся и глянул в замочную скважину. Замок оказался с наружной и внутренней скважинами на разных уровнях. Куколка в темных очках многого не знала об отелях. Я повернул отпирающую наружный запор ручку замка, открыл дверь, оглядел пустой коридор и закрыл снова.

Затем направился к лежащему на кровати человеку. Все это время он ни разу не шевельнулся, и я догадывался, почему.

За маленькой прихожей находилась комната с двумя окнами, в них, освещая лежащего с ног до шеи, падали косые лучи вечернего солнца. На грани света и тени торчало что-то сине-белое, блестящее, округлое. Человек лежал в удобной позе, на боку, вытянув руки вдоль тела, без обуви, щекой на подушке, и казался спящим. На голове у него был парик. В прошлый раз, когда я говорил с этим человеком, его звали Джордж У.Хикс. Теперь — доктор Дж.У.Хэмблтон. Инициалы те же самые. Впрочем, теперь это не имело значения. Он умолк навсегда. Крови не было. Ни капли. Это одно из немногих достоинств умелой работы пешней.

Я коснулся шеи лежащего. Она еще не успела остыть. Солнечные лучи сместились от рукоятки пешни к его левому уху. Я отвернулся и оглядел комнату. Телефонный аппарат был вскрыт. В углу валялась гидеоновская Библия. Письменный стол хранил следы обыска. Я подошел к чулану и заглянул в него. Только постельные принадлежности да чемодан, который я уже видел.

Ничего такого, что могло бы представлять интерес. Я поднял с пола жесткополую шляпу, положил ее на стол и вернулся в ванную. Теперь меня занимало, удалось ли убийцам найти то, что они искали. Времени у них было в обрез.

Я старательно обыскал ванную. Снял крышку с бачка и спустил воду.

Пусто. Заглянул в водослив. Нитки с привязанным к ее концу предметом не было. Обыскал комод. Там оказался только старый конверт. Отбросил крючки оконных сеток и пошарил под наружными подоконниками. Поднял с пола Библию и перелистал ее снова. Осмотрел три картины и обследовал кромку ковра. Он был плотно прибит к стене, в углубления от гвоздей набилась пыль. Лег и осмотрел пол под кроватью. Тоже ничего, кроме пыли. Встал на стул и заглянул в абажур. Только пыль и дохлые мотыльки. Оглядел постель. Она была застелена горничной, и с тех пор к ней никто не прикасался. Ощупал подушку под головой мертвеца, потом достал из чулана вторую и ощупал швы.

Ничего.

Пиджак доктора Хэмблтона висел на спинке стула. Я обыскал его, почти наверняка зная, что ничего не найду. Кто-то перерезал ножом подкладку и набивку под плечами. В кармане оказались спички, две сигары, темные очки, свежий носовой платок, корешок билета в кино, маленькая расческа и запечатанная пачка сигарет. Я внимательно осмотрел пачку на свету. Не похоже было, чтоб ее вскрывали. Распечатал, порылся внутри, но обнаружил только сигареты.

Оставалось обыскать только самого доктора Хэмблтона. Я повернул его и обшарил карманы брюк. Мелочь, еще один платок, тюбик зубной пасты, спички, кольцо с ключами, расписание автобусов. В бумажнике из свиной кожи оказались конверт с марками, еще одна расческа (этот человек очень заботился о своем парике), три плоских пакетика с белым порошком, семь визитных карточек с надписью «Доктор Дж.У.Хэмблтон, Калифорния, Эль Сентро, Гастин-билдинг, приемные часы 9-12; 14-16, и, по назначению, телефон Эль Сентро 50-406». Ни водительских прав, ни страховой карточки, никаких документов, удостоверяющих личность. В бумажнике лежало сто шестьдесят четыре доллара. Я сунул бумажник на место.

Взяв со стола шляпу, я осмотрел наружную и внутреннюю ленты. Бант, судя по обрывкам ниток, был отпорот кончиком ножа. Внутри банта ничего не было.

Ничего не говорило о том, что его распарывали и сшивали снова.

Напрашивался следующий вывод. Если убийцы знали, что ищут, то это можно было спрятать в телефонной коробке, тюбике зубной пасты или банте шляпы. Я зашел в ванную и поглядел в зеркало на голову. Из ранки все еще сочилась тонкая струйка крови. Я снова омыл шишку холодной водой, стер кровь туалетной бумагой и спустил бумагу в унитаз. Вернулся и встал над доктором Хэмблтоном, размышляя над тем, в чем же он мог оплошать. На простака он не походил. Лучи солнца переместились в дальний конец комнаты и падали уже не на кровать, а в неубранный пыльный угол.

Внезапно я хмыкнул, наклонился и торопливо, с неуместной усмешкой, сдернул с доктора Хэмблтона парик и вывернул его наизнанку. Все оказалось очень просто. К подкладке парика липкой лентой был приклеен прикрытый целлофаном кусочек оранжевой бумаги. Я отодрал его, развернул и увидел, что это квитанция из фотостудии Бэй-Сити. Сунул ее в свой бумажник и тщательно натянул парик на лысую голову покойного.

Комнату я бросил незапертой, поскольку запереть ее было нечем.

В коридор по-прежнему несся оглушительный рев радио, и к нему присоединялся громкий пьяный смех.

Глава 10

Работник фотостудии Бэй-Сити ответил мне по телефону:

— Да, мистер Хикс. Готовы. Шесть увеличенных отпечатков на глянцевой бумаге с вашего негатива.

— Когда вы закрываетесь? — спросил я.

— Минут через пять. Открываемся утром в девять.

— Тогда я зайду утром. Спасибо.

Повесив трубку, я машинально полез в прорезь и обнаружил там чей-то пятицентовик. Подошел к буфетной стойке, взял чашку кофе, сел и стал потягивать его, прислушиваясь к жалобным гудкам автомобилей на улице. Было время возвращения людей с работы. Раздавались свистки. Гудели моторы.

Визжали старые тормоза. С тротуара доносился глухой нескончаемый топот ног. Только что пробило половину шестого. Я допил кофе, набил трубку и прошел полквартала обратно к отелю «Ван Нуйс». В холле вложил оранжевую квитанцию в лист бумаги и написал на конверте свой адрес. Прилепил на конверт марку заказной доставки и опустил его в почтовый ящик у лифта.

Потом снова пошел в кабинет Флэка.

Как и в прошлый раз, я закрыл дверь и сел напротив него. Флэк с тех пор, казалось, даже не шевельнулся. Он угрюмо мусолил все тот же окурок сигары, и глаза его были все так же пусты. Чиркнув спичкой о стол, я разжег погасшую трубку. Флэк нахмурился.

— Доктор Хэмблтон не отзывается на стук, — сказал я.

— А? — Флэк тупо посмотрел на меня.

— Номер триста тридцать второй. Помнишь? Он не отзывается на стук.

— Ну и что — мне на стенку лезть? — спросил Флэк.

— Я стучал несколько раз. Никакого ответа. Решил, что, может, он принимает ванну, хотя ничего не было слышно. Ушел, походил, потом снова стал стучать. Опять никакого ответа.

Флэк достал из жилетного кармана часы-луковицу и поглядел на циферблат.

— Черт, — сказал он. — Еще целый час сидеть, даже больше. Я голоден как волк.

— Еще бы. При такой напряженной работе тебе бы надо подкрепиться. Так номер триста тридцать два тебя совершенно не интересует?

— Ты говоришь, что постояльца там не было, — раздраженно сказал Флэк. — Ну и что? Не было, так не было.

— Я не говорил, что его не было. Я сказал, что он не отвечает на стук.

Флэк подался вперед. Очень медленно вынул изо рта окурок сигары и положил в стеклянную пепельницу.

— Продолжай. Может, мне станет интересно, — сдержанно сказал он.

— Может, поднимешься, убедишься сам, — сказал я. — Может, ты давно не видел первоклассной работы пешней.

Флэк положил руки на подлокотники и крепко стиснул их.

— Уфф, — издал он недовольный звук. — Уфф.

Встав, он выдвинул ящик стола. Достал оттуда большой вороненый револьвер, открыл его, осмотрел патроны в барабане, заглянул в ствол и резко закрыл снова. Расстегнул жилетные пуговицы и сунул револьвер за пояс. В случае опасности он, возможно, сумел бы выхватить оружие меньше чем за минуту. Решительно нахлобучив шляпу, он большим пальцем указал на дверь.

Мы молча поднялись на третий этаж. Пошли по коридору. Там ничего не изменилось. Ни один из многочисленных шумов не усилился и не ослабел. Флэк торопливо подошел к номеру и по привычке постучал. Потом подергал дверь.

Обернулся ко мне и скривил рот.

— Ты говорил, что дверь была не заперта, — недовольно сказал он.

— Собственно, я этого не говорил. Но она была не заперта.

— А теперь на замке, — сказал Флэк и выудил ключ на длинной цепочке.

Отпер замок, поглядел в одну сторону, в другую. Медленно, бесшумно повернул дверную ручку и приоткрыл дверь дюйма на два. Прислушался.

Изнутри не доносилось ни звука. Флэк сделал шаг назад и достал из-за пояса револьвер. Распахнул пинком дверь и вскинул оружие, вытянув руку до отказа, как гангстеры в кинофильмах.

— Пошли, — сказал он мне углом рта.

Через его плечо я видел, что доктор Хэмблтон лежит в прежнем положении, но рукоятку пешни от входа было не разглядеть. Флэк подался корпусом вперед и осторожно вошел. Подойдя к двери ванной, он заглянул в щель, потом распахнул дверь настежь. Вошел в ванную, затем вышел оттуда и шагнул в комнату как человек, готовый к любым опасностям.

Он подергал дверцу чулана и, подняв револьвер, распахнул ее. Никаких злоумышленников в чулане не оказалось.

— Посмотри под кроватью, — сказал я ему.

Он быстро нагнулся и заглянул под кровать.

— А теперь под ковром.

— Ты что, издеваешься? — злобно спросил Флэк.

— Просто нравится смотреть, как ты работаешь.

Флэк нагнулся над покойником и уставился на рукоятку пешни.

— Кто-то запер дверь. Если ты не врешь, что она была отперта.

Я промолчал.

— Что ж, придется вызывать полицию, — неторопливо сказал он. — Такого дела не скроешь.

— Твоей вины здесь нет. Такое случается даже в хороших отелях.

Глава 11

Молодой рыжеволосый врач-интерн заполнил свидетельство о смерти и сунул авторучку в нагрудный карман белого халата. С легкой усмешкой захлопнул журнал.

— Видимо, задет спинной мозг прямо под затылочной костью, — равнодушно сказал он. — Очень уязвимое место. Нужно только знать, как его найти. Вы, я полагаю, знаете.

Лейтенант Кристи Френч проворчал:

— Думаешь, я впервые с этим сталкиваюсь?

— Догадываюсь, что нет, — сказал интерн. Бросил напоследок быстрый взгляд на покойника и вышел, обронив через плечо:

— Позвоню коронеру.

Дверь за интерном закрылась.

— Труп для этой публики — все равно что для меня тарелка тушеной капусты, — угрюмо сказал Кристи френч, обращаясь к закрытой двери. Его напарник, Фред Бейфус, стоял на одном колене у телефонной коробки. Посыпал ее порошком, чтобы снять отпечатки пальцев, сдул лишнюю пыль. Посмотрел на пятна в маленькую лупу. Покачал головой, потом что-то снял с винта, которым крепится крышка.

— Серые хлопчатобумажные перчатки гробовщика, — сказал он с отвращением. — Оптовая цена — четыре цента пара. Откуда взяться отпечаткам? В телефонной коробке, видно, что-то искали?

— Очевидно, что-то способное уместиться там, — сказал Френч. — Я и не рассчитывал найти отпечатки. Пешней работают профессионалы. Современен мы найдем этих специалистов. Сейчас просто беглый осмотр.

— По-моему, пешней действовала женщина, — вдруг заявил Флэк. — Пешни продаются всюду. Цена им десять центов. Если нужно, чтоб она была под рукой, можно сунуть ее под подвязку.

Кристи Френч презрительно покосился на него. Бейфус сказал:

— С какими женщинами ты знаешься, дружок? Сейчас чулки стоят так дорого, что женщина не сунет туда пешню, так же как и пилу.

— Об этом я не подумал, — сказал Флэк.

— Думать предоставь нам, дружок, — ответил Бейфус. — Для этого нужно иметь кое-что в голове.

— Ну грубить-то не надо, — буркнул Флэк.

Бейфус снял шляпу и раскланялся.

— Не лишайте нас маленьких удовольствий, мистер.

— К тому же, — добавил Френч, — женщина наносила бы удар за ударом. Она бы не сообразила, когда нужно остановиться. Всякая шантрапа тоже. Тут работа профессионала. Он сразу же попал в спинной мозг. И вот еще что — для этого нужно, чтобы человек был неподвижен. Значит, его кто-то держал, если только он не был в отключке или убийца не был его знакомым.

— Не представляю, — сказал я, — как он мог в отключке звонить мне.

Френч и Бейфус поглядели на меня с выражением сдержанной скуки.

— Если, — заметил Френч, — ты, как сам говоришь, не знал этого парня, то есть слабая вероятность, что не знал и его голоса. Может, юмор у меня слишком тонкий?

— Не знаю, — ответил я. — Не читал, что вам пишут поклонники вашего таланта.

Френч усмехнулся.

— Не трать на него красноречия, — сказал ему Бейфус. — Блеснешь им в клубе, в пятницу утром. Старых дам из Лиги длинных носов очень интересуют тончайшие подробности убийства.

Френч размял сигарету и, чиркнув спичкой о спинку стула, прикурил.

— Этот способ убивать пешней пошел из Бруклина, — объяснил он. — Его переняли ребята Веселого Моу Стейна, но слишком уж увлеклись. Нельзя было пройти по пустырю, не обнаружив их работы. Потом те, кто избежал ареста, перебрались сюда. Интересно, зачем?

— Может, у нас пустырей побольше, — предположил Бейфус.

— Но как ни странно, — лениво продолжал Френч, — в феврале, когда по указке Плаксы Мойера на Франклин-авеню укокошили Веселого Моу Стейна, убийца стрелял из пистолета. Моу это очень бы не понравилось.

— Вот потому-то, держу пари, его лицо, когда с него смыли кровь, и выражало разочарование, — сказал Бейфус.

— А кто этот Плакса Мойер? — спросил Флэк.

— Он был вторым человеком в шайке после Моу, — ответил Френч. — Вполне вероятно, что главаря убрал он. Только не собственными руками.

— Почему? — угрюмо спросил Флэк.

— Ты что, газет не читаешь? Мойер теперь стал джентльменом. Знается с лучшими людьми. Даже имя сменил. А во время убийства Моу Стейна он сидел по обвинению в содержании игорного дома. По этому делу мы ничего не установили. Но создали ему прекрасное алиби. Тем не менее, как я уже сказал, он теперь джентльмен, а джентльмены сами не совершают убийств пешнями. Они для этого кого-нибудь нанимают.

— У вас были какие-то улики против Мойера? — спросил я.

Френч бросил на меня резкий взгляд.

— А в чем дело?

— Да так, у меня мелькнула одна мысль. Правда, очень шальная.

Френч неторопливо оглядел меня.

— Между нами говоря, — сказал он, — у нас даже нет доказательств, что человек, которого мы задержали, и есть Мойер. Только не болтайте об этом.

Знать об этом должны только он сам, его адвокат, прокурор, управление полиции, муниципалитет и еще человек двести-триста.

Хлопнув себя по бедру пустым бумажником покойного, Френч сел на кровать. Небрежно откинувшись на ногу трупа, он закурил сигарету и ткнул ею в воздух.

— Хватит разводить треп. Вот чем мы располагаем, Фред. Во-первых, покойник не блистал умом. Он назвался доктором Дж.У.Хэмблтоном, при нем обнаружены визитные карточки с адресом и телефонным номером в Эль Сентро.

На выяснение, что такого адреса и такого телефона нет, ушло две минуты.

Умного человека так легко не раскусить. Во-вторых, он явно не при деньгах.

У него оказалось четырнадцать долларов бумажками и доллара на два мелочью.

На кольце нет ни автомобильного ключа, ни ключа от сейфа, ни от квартиры, только ключи от чемодана и семь отмычек. Кстати, свежеподпиленных. Похоже, он хотел слегка пограбить отель. Как думаешь, Флэк, эти отмычки подошли бы к замкам в твоем притоне?

Флэк подошел и взглянул на них.

— Да вроде бы подходящего размера, — сказал он. — Годятся они или нет, определить на глаз не могу. За этим обращайтесь в контору. У меня есть только запасной ключ.

Он достал из кармана ключ на длинной цепочке и сравнил его с отмычкой.

Покачал головой.

— Над этими отмычками еще надо работать. Они мало подпилены.

Френч стряхнул пепел в ладонь и сдул его. Флэк снова сел на свой стул у окна.

— Следующий пункт, — объявил Кристи Френч. — У него нет ни водительских прав, ни других документов, удостоверяющих личность. Вся одежда куплена не в Эль Сентро. Явно какой-то жучок, однако на подделывателя чеков не похож.

— Ты не видел его в деле, — ввернул Бейфус.

— И этот притон — неподходящее место для подобных занятий, — продолжил Френч. — У него паршивая репутация.

— Ну это уж слишком! — возмутился Флэк.

Френч жестом оборвал его.

— Я знаю все отели в центральном районе. Это моя обязанность. За пятьдесят долларов я мог бы в течение часа организовать парный стриптиз с французскими фокусниками в любом из номеров этого отеля. У тебя своя работа, у меня своя. И нечего морочить мне голову. Ну ладно. У этого постояльца было что-то такое, что он боялся держать при себе.

Следовательно, знал, что за ним кто-то охотится и вот-вот настигнет.

Поэтому он предлагает Марлоу сто долларов за хранение этой вещи. Но у него нет таких денег. Стало быть, он собирался встретиться здесь с Марлоу и повести какую-то игру. В таком случае это не краденая драгоценность. Это должно быть что-то почти допустимое. Правильно, Марлоу?

— "Почти" тут излишне, — сказал я.

Френч слегка усмехнулся.

— Итак, у него было нечто, способное уместиться в телефонный аппарат, за шляпную ленту, в Библию или в коробку с тальком. Мы не знаем, нашли эту вещь или нет. Но знаем наверняка, что времени на поиски было очень мало.

Чуть больше получаса.

— Если только мне звонил доктор Хэмблтон, — сказал я. — К этому выводу пришли вы сами.

— В противном случае звонить не имело смысла. Убийцы не добивались, чтобы труп был поскорее обнаружен. С какой стати им вызывать кого-то в этот номер? — Он обернулся к Флэку. — Можно как-то установить, кто поднимался к нему?

Флэк угрюмо покачал головой.

— Портье не видит, кто подходит к лифтам.

— Может, из-за этого он и выбрал этот отель, — сказал Бейфус. — Да еще из-за уютной атмосферы.

— Перестань, — сказал Френч. — Тот, кто убил его, мог спокойно войти и выйти. И это, в сущности, все, что нам известно. Так, Фред?

Бейфус кивнул.

— Не все, — уточнил я. — Парик у него превосходный, но все же это парик.

Бейфус и френч быстро обернулись, френч протянул руку, осторожно снял парик и присвистнул.

— А я-то думал, чего это интерн усмехается. Вот гад, даже не заикнулся.

Видишь, Фред?

— Вижу только лысину, — ответил Бейфус.

— Ты, может, и не знаешь его. Это Неуловимый Марстон. Был на побегушках у Тэда Девора.

— Ну да, точно, — усмехнулся Бейфус. Наклонился и ласково погладил покойника по лысине. — Как ты поживал все это время, Неуловимый? Я так давно не видел тебя, что даже не узнал. Но ты ведь знаешь меня, приятель.

Растяпа всегда растяпа.

Без парика человек на кровати выглядел старым, жестким, съежившимся. На его лице начала застывать желтая маска смерти.

— Что ж, у меня камень с души свалился, — спокойно сказал Френч. — Не придется сутками трудиться из-за этого подонка.

Он нахлобучил покойнику парик, сдвинул его на один глаз и встал с кровати.

— Вы нам больше не нужны, — обратился он ко мне и Флэку.

Флэк поднялся.

— Спасибо за это убийство, дружок, — сказал ему Бейфус. — Если в твоем славном отеле случится еще одно, не забывай о нашей службе. Действует она не всегда хорошо, зато быстро.

Флэк распахнул дверь и вышел в прихожую. Я пошел за ним. По пути к лифту мы не разговаривали. И по пути вниз — тоже. Я дошел с ним до его маленького кабинета, вошел следом и закрыл дверь. Это, казалось, удивило его.

Он сел за стол и потянулся к телефону.

— Надо доложить помощнику управляющего. Тебе что-нибудь нужно?

Я размял сигарету, закурил и спокойно выдохнул дым в его сторону.

— Сто пятьдесят долларов.

Лицо Флэка превратилось в маску с двумя отверстиями вместо глаз.

— Нашел место для шуток, — сказал он.

— После этих двух комедиантов наверху не грех бы и пошутить, — заметил я. — Но я не шучу.

И забарабанил пальцами по краю стола.

У Флэка над усиками выступили капельки пота.

— Видишь, я занят, — сказал он хрипло. — Вали отсюда, и поживее.

— Какой грозный малыш, — продолжил я. — Когда я обыскивал доктора Хэмблтона, у него в бумажнике было сто шестьдесят четыре доллара. Он обещал мне сотню в задаток, помнишь? А теперь — четырнадцать долларов. И я оставил дверь его номера незапертой. Но она оказалась заперта. Запер ее ты, Флэк.

Флэк вцепился в подлокотники кресла. Голос его доносился словно со дна колодца:

— Ты ничего не сможешь доказать.

— Сделать попытку?

Флэк достал из-за пояса пистолет, положил перед собой и уставился на него. Но ничего не высмотрел. И снова поднял взгляд на меня.

— Пополам, а? — надломленным голосом спросил он.

Наступило общее молчание. Флэк достал старый потрепанный бумажник и запустил в него пальцы. Вынул пачку бумажных денег, расстелил их на столе, разложил на две стопки и придвинул одну ко мне.

— Отдавай все полторы сотни, — сказал я.

Флэк сгорбился и уставился на угол стола. Посидев так, вздохнул. Сложил обе стопки и придвинул ко мне.

— Они были уже не нужны, ему. Забирай и сматывайся. Я запомню тебя, приятель. Тошнит меня от всех от вас. Откуда мне знать, что ты не слямзил у него полторы тысячи?

— Я забрал бы все. И убийца тоже. Чего ради оставлять четырнадцать долларов?

— Ну а чего ради я оставил их? — устало спросил Флэк, бессмысленно водя пальцами по краю стола.

Я взял деньги, пересчитал их и швырнул ему.

— Потому что ты работаешь здесь и знаешь, сколько нужно денег на первый случай. У него, по крайней мере, должны были быть деньги на оплату номера и несколько долларов на мелкие расходы. Полицейские ничего не смогли заподозрить. Забирай эти полторы сотни, они мне не нужны. Мне нужно кое-что другое.

Флэк разинул рот и уставился на меня.

— Убери деньги с моих глаз, — сказал я.

Он взял их и снова сунул в бумажник.

— Что другое? — Глаза его были маленькими и задумчивыми. Нижняя губа оттопырилась. — По-моему, в твоем положении ставить условия ни к чему.

— На этот счет ты слегка заблуждаешься. Если я снова поднимусь туда и скажу Кристи Френчу с Бейфусом, что был в номере еще до них и обыскал убитого, то наслушаюсь брани. Но Френч поймет, что помалкивал я без злого умысла. Поймет, что тут как-то замешан мой клиент, и я хотел оградить его от неприятностей. Криков и ругани я наслушаюсь. Но тебе так легко не отделаться.

Я замолчал и смотрел, как на лбу у Флэка появляется влажный блеск. Он с трудом сглотнул. Глаза у него были болезненными.

— Кончай рассуждать и говори, что тебе нужно, — выдавил он. И внезапно как-то по-волчьи усмехнулся. — Поздновато ты явился, чтобы ограждать ее от неприятностей.

Его самодовольная улыбка возвращалась медленно, но торжествующе.

Я загасил сигарету, достал другую и, пытаясь скрыть растерянность, неторопливо зажег ее, отбросил спичку, выпустил дым в сторону, глубоко затянулся, словно этот маленький грязный кабинет был утесом над бушующим океаном, — словом, пустил в ход все испытанные приемы детективов.

— Ладно, — сказал я. — Признаю, что это женщина. Признаю, если тебе этого хочется, что Она была там с убитым. По-моему, она удрала оттуда только из-за потрясения.

— Ну еще бы, — мерзким тоном сказал Флэк. Самодовольная его улыбка окончательно вернулась на место. — А может, она просто уже целый месяц никого пешней не убивала и слегка отвыкла.

— Но зачем ей было забирать ключ? — принялся я рассуждать вслух. — И оставлять его у портье? Почему бы ей не уйти, оставив все, как есть? Ну а если она сочла нужным запереть дверь? Почему не бросить ключ в ведро с песком и не засыпать? Или унести и выбросить? Зачем ей отдавать ключ и оставлять о себе память в связи с этим номером? — Я опустил взгляд и угрожающе посмотрел на Флэка. — Если только кто-то видел, как она запирала номер, — и проследил за ней, когда она вышла из отеля.

— Зачем кому-то это было нужно? — спросил Флэк.

— Потому что тот, кто видел ее, мог тут же войти в номер. У него был запасной ключ.

Флэк вскинул и тут же опустил взгляд.

— Итак, он последовал за ней, — сказал я. — Видел, как она сдала ключ портье и вышла на улицу, да и там он, наверное, отстал от нее не сразу.

— И чего ты такой догадливый? — усмехнулся Флэк.

Я подался вперед и придвинул к себе телефон.

— Позвоню-ка я Кристи да покончу с этим. Чем больше я об этом думаю, тем больше меня берет страх. Вдруг убила его она. Я не могу покрывать убийцу.

Я снял трубку. Флэк с силой ударил меня по руке потной ладонью. Телефон подпрыгнул.

— Не звони, — сказал он плачущим голосом. — Я шел за ней до стоящей на улице машины. Записал номер. Черт возьми, приятель, не губи меня. — Он принялся торопливо шарить в карманах. — Знаешь, что я имею на этой работе?

Можно сказать, только на курево. Погоди минутку. Кажется...

Флэк опустил глаза и стал рыться в каких-то грязных конвертах. Наконец он выбрал один и бросил мне.

— Номер машины, — устало сказал горе-детектив, — и, если тебя это немного утешит, я его совсем не помню.

Я поглядел на конверт. Там действительно был выведен номер машины.

Коряво, нечетко, тускло — так пишет на улице человек, держа бумагу в руке.

«6Н-333. Калифорния 1947»

— Доволен?

Это был голос Флэка. По крайней мере, это слово вылетело из его рта. Я оторвал клочок с номером и бросил конверт ему.

— "Четыре Пэ триста двадцать семь", — сказал я, гладя ему в глаза. В них ничего не промелькнуло. Ни следа насмешки или скрытности. — Но откуда мне знать, что ты не записал этот номер не сегодня, а давным-давно?

— Придется поверить на слово.

— Опиши машину, — сказал я.

— "Кадиллак" с откидным верхом, не новый, верх был поднят, модель примерно сорок второго года. Цвет серовато-голубой.

— Опиши женщину.

— Не много ли ты хочешь за свои деньги, соглядатай?

— За деньги доктора Хэмблтона.

Флэк захлопал глазами.

— Ну ладно. Блондинка. Белое пальто с какой-то цветной строчкой.

Широкополая синяя соломенная шляпа. Темные очки. Рост около пяти футов двух дюймов. Сложена, как манекенщица.

— Узнал бы ты ее — без очков? — осторожно спросил я.

Он сделал вид, что задумался. Потом покачал головой.

— Еще раз номер машины, Флэк? — внезапно спросил я.

— Какой машины?

Я перегнулся через стол и стряхнул пепел сигареты на его пистолет. Еще раз поглядел ему в глаза. Но я знал, что он уже сломлен. Видимо, и он это знал. Взяв пистолет, он сдул с него пепел и сунул в ящик стола.

— Уходи. Убирайся, — процедил он. — Донесешь фараонам, что я обшарил жмурика? Ну и что? Может, меня турнут с работы. Может, посадят. Ну и что?

Когда выйду, заживу на славу. Малышу Флэку не придется мечтать о кофе с печеньем. Не воображай, что темные очки собьют малыша Флэка с толку. Я смотрел много фильмов и не мог не узнать эту красотку. Если хочешь знать, она еще долго продержится в кино. Она подает надежды, и кто знает, — он торжествующе усмехнулся, — может, вскоре ей потребуется телохранитель.

Человек, который бы крутился поблизости, все подмечал, оберегал ее от неприятностей. Знающий что к чему и разумно относящийся к деньгам... В чем дело?

Я подался вперед и, склонив голову набок, прислушивался.

— Кажется, звонит церковный колокол, — сказал я.

— Здесь поблизости нет церквей, — с презрением ответил Флэк. — Это звенит в твоем драгоценном мозгу.

— Только один колокол. Очень унылый звон. Кажется, его называют заупокойным.

Флэк тоже прислушался.

— Ничего не слышу, — резко сказал он.

— И не услышишь. Ты будешь единственным, кто не сможет его услышать.

Флэк молча уставился на меня противными маленькими, сощуренными глазками, его маленькие и такие же противные усики блестели. Одна рука бессмысленно подергивалась на столе.

Я оставил его наедине с его мыслями, очевидно, такими же мелкими, противными и трусливыми, как и он сам.

Глава 12

Нужный мне дом располагался на Дохени-драйв, в нескольких шагах вниз по склону от Стрипа. Собственно говоря, это были два дома, стоящие один за другим и соединенные мощным патио с фонтаном и аркой с надстройкой. В отделанном под мрамор вестибюле находились почтовые ящики и кнопки звонков. Над тремя из шестнадцати не было фамилий. Те, что я прочел, не интересовали меня. Предстояло еще слегка потрудиться. Я дернул парадную дверь, она оказалась не запертой, но дела мои на этом не закончились.

Снаружи стояли два «кадиллака», «линкольн-континенталь» и «паккард-клиппер». Цвет и номер «кадиллаков» были не те. На другой стороне улицы какой-то парень в бриджах, перебросив ноги через открытую дверцу, развалился в «лансии» с низкой посадкой. Он курил, глядя на бледные звезды, знающие, что от Голливуда нужно держаться подальше. Я по отлогому холму поднялся на бульвар, пройдя квартал на восток, вошел в душную, словно карцер, телефонную будку и набрал номер человека, прозванного Пеория Смит, потому что он заикается. Связь между делом Оррина и Пеорией — это одна из маленьких тайн, раскрывать которые мне недосуг.

— Мэвис Уэлд, — сказал я. — Телефонный номер. Это Марлоу.

— Яс-с-сно, — ответил он. — М-м-мэвис Уэлд? Тебе нужен ее т-телефон?

— Сколько с меня?

— Д-десять долларов.

— Считай, что я не звонил.

— П-постой! Давать телефоны малышек не положено. Для помощника реквизитора это большой риск.

Я молчал, вдыхая то, что выдохнул.

— И адрес дам, само собой, — прохныкал Пеория, забыв о том, что он заикается.

— Пять долларов, — сказал я. — Адрес у меня уже есть. И не торгуйся. Не думай, что ты единственный, кто за плату сообщает не внесенные в справочники телефонные номера...

— Ну подожди, — недовольно сказал он и пошел за хорошо известной мне маленькой красной записной книжкой. Заика-притворщик. Когда он волновался, заикание его как рукой снимало. Возвратясь, Пеория сообщил мне номер.

Конечно же, из Крествью. Если в Голливуде номер у тебя не из Крествью, ты никчемность.

Открыв дверь стеклянно-металлической камеры, чтобы не задохнуться, я снова завертел диск. После двух гудков ответил томный женский голос. Я тут же снова закрыл дверь.

— Да-а-а, — проворковал голос.

— Мисс Уэлд, пожалуйста.

— А кто звонит мисс Уэлд, можно узнать?

— Уайти просил меня срочно передать ей несколько снимков.

— Уайти? А кто он такой, амиго?

— Главный фотограф киностудии, — сказал я. — Неужели не знаете? Если вы скажете мне номер квартиры, я подойду. Тут всего несколько кварталов.

— Мисс Уэлд принимает ванну. — Моя собеседница засмеялась. Там, где находилась она, ее смех, очевидно, звучал серебряным колокольчиком. Там же, где находился я, — создавалось впечатление, будто кто-то двигал кастрюли. — Но вы непременно приносите фотографии. Я уверена, ей не терпится взглянуть на них. Номер квартиры четырнадцать.

— И вы будете там?

— Ну конечно. Само собой. Надо ли спрашивать?

Я повесил трубку и нетвердым шагом вышел на свежий воздух. Парень в бриджах все еще высовывал ноги из «лансии», но одного из «кадиллаков» уже не было, а на стоянке появились два «бьюика» с откидным верхом. Я позвонил в четырнадцатую квартиру и прошел через патио, где алая китайская жимолость освещалось маленьким прожектором. Еще один прожектор освещал большой декоративный пруд с множеством жирных золотых рыбок и неподвижные листы лилий; сами лилии плотно закрылись на ночь. У пруда стояла пара каменных скамеек, на газоне пустовали качели. Дом казался не особенно дорогим, хотя в том году все дома были дорогими. Квартира находилась на втором этаже, одна из двух дверей выходила на широкую лестничную площадку.

На звонок дверь открыла высокая брюнетка в галифе. «Соблазнительная» было бы для нее весьма слабой похвалой. Галифе, как и ее волосы, были угольно-черными. Шелковая блузка — белой, шею неплотно облегал алый шарф, правда, не столь яркий, как губы. В крошечных золотых щипчиках она держала длинную коричневую сигарету. Пальцы изобиловали кольцами. Черные волосы посередине разделял пробор. Вдоль тонкой загорелой шеи свисали две толстые блестящие косы. Каждая с алым бантом. Однако маленькой девочкой брюнетка была уже давно.

Она глянула на мои пустые руки. Студийные снимки обычно слишком велики, чтобы уместиться в кармане.

— Мисс Уэлд, пожалуйста, — сказал я.

— Можете отдать снимки мне. — Голос ее был холодным, ленивым, надменным, глаза же — совсем иными. Затащить ее в постель казалось не труднее, чем побриться в парикмахерской.

— Извините. Я должен отдать их ей лично.

— Я же сказала, она принимает ванну.

— Я подожду.

— Насчет снимков — это вы серьезно, амиго?

— Совершенно. А в чем дело?

— Ваше имя?

Теперь ее голос ворковал, трепетал, вздымался, опускался, в уголках губ очень медленно, не быстрее, чем ребенок ловит снежинку, появлялась нежная, манящая улыбка.

— Последний фильм с вашим участием был великолепен, мисс Гонсалес.

Она распрямилась и затрепетала от радости. Вспыхнувшая молнией улыбка совершенно преобразила ее лицо.

— Но ведь фильм же был отвратительным, красавчик, — оживилась она. — Форменная чепуха. Вы прекрасно знаете, что чепуха.

— Раз там снимались вы, он не может быть чепухой, мисс Гонсалес.

Она отошла от двери и поманила меня за собой.

— Выпьем. Опрокинем по стаканчику, черт возьми. Обожаю лесть, даже самую грубую.

Я вошел. Упрись мне в поясницу дуло, я бы ничуть не удивился. Мисс Гонсалес стояла так, что, входя, я задел ее грудь. Аромат ее духов был прекрасен, как Тадж-Махал при лунном свете. Закрыв дверь, она танцующей походкой направилась к маленькому бару.

— Шотландского? Или предпочитаете коктейли? Я смешиваю совершенно отвратительный мартини.

— Шотландское — это прекрасно, спасибо.

Мисс Гонсалес взяла два таких больших стакана, что в них вполне можно было ставить зонтики, и налила в них виски. Я сел в кресло и огляделся.

Обстановка была старомодной. Псевдокамин с газовыми горелками вместо дров и мраморной доской, трещины в штукатурке, парочка ярко размалеванных картин на стенах (за такую мазню вряд ли стоило платить деньги), старый черный обшарпанный «стейнвей», на котором в виде исключения не было испанской шали. Там и сям валялись новенькие книжки в ярких обложках, в углу стояла двустволка с красивым резным ложем, стволы которой обвивал бант из белого атласа. Голливудская причуда.

Брюнетка в галифе сунула мне стакан и уселась на подлокотник моего кресла.

— Можете называть меня Долорес, — сказала она, основательно хлебнув шотландского.

— Спасибо.

— А как я могу называть вас?

Я усмехнулся.

— Само собой, — сказала она, — я совершенно уверена, что вы лжец, и никаких снимков у вас нет. Но соваться в ваши, конечно же, очень секретные дела я не собираюсь.

— Да? — Я приложился к стакану и ополовинил его. — А как там моется мисс Уэлд? По старинке мылом или с какими-нибудь арабскими благовониями?

Мисс Гонсалес взмахнула недокуренной сигаретой в золотых щипчиках.

— Вы, похоже, были бы не против помочь ей? Ванная там — под арку и направо. Дверь скорее всего не заперта.

— Раз это так просто, не хочу.

— Вот как? — Мисс Гонсалес вновь одарила меня сияющей улыбкой. — Вам нравится преодолевать трудности. Мне, наверно, это надо будет учесть.

— Не беспокойтесь, мисс Гонсалес. Я пришел сюда просто по делу. И никого насиловать не собираюсь.

— Да-а? — Улыбка ее стала нежной, ленивой и, если вам не удастся подобрать слова получше, соблазнительной.

— Но определенно склоняюсь к этому, — сказал я.

— Забавный вы тип, — сказала она, пожав плечами, и вышла под арку, держа в руке стакан, содержимого в котором оставалось на донышке.

Послышался легкий стук в дверь и ее голос:

— Милочка, здесь один человек, принес снимки со студии. Так он говорит.

Muy simpatico. Muу quapo tambien. Con cojones.

Знакомый голос резко ответил:

— Заткнись, сучка. Сейчас выйду.

Мисс Гонсалес вернулась, напевая что-то под нос. Стакан ее был пуст.

Она снова подошла к бару.

— Но вы не пьете! — воскликнула она, глянув на мой стакан.

— Недавно пообедал. Да и все равно, у меня удалена треть желудка. Я немного понимаю по-испански.

Мисс Гонсалес вскинула голову.

— Вы потрясены?

Глаза ее закатились. Плечи передернулись.

— Потрясти меня не так уж легко.

— Но вы слышали, что я сказала? Madre de Dios! Мне очень неловко.

— Ну да, еще бы, — сказал я.

Положив в стакан льда, мисс Гонсалес налила себе еще виски.

— Да, очень неловко, — вздохнула она. — А впрочем, и сама не пойму.

Иногда я почти не ощущаю неловкости. Иногда бывает наплевать. Все друзья говорят, что я слишком уж откровенна. Я потрясла вас, да?

И снова села на подлокотник кресла.

— Нет. Но если я захочу, чтобы меня потрясли, буду знать, куда обращаться.

Она вяло отставила стакан и придвинулась ко мне.

— Но я здесь в гостях, — сказала она. — А живу в Шато-Берси.

— Одна?

Она легонько шлепнула меня по кончику носа. Потом внезапно оказалась у меня на коленях и стала пытаться откусить у меня кончик языка.

— Ты очень славный сукин сын, — сказала она.

Такого горячего рта, как у нее, я еще не встречал. Губы ее обжигали, будто сухой лед. Язык с силой елозил по моим зубам. Глаза ее были огромными, черными, из-под радужной оболочки виднелись белки.

— Я такая усталая, — прошептала она мне в рот, — такая измотанная, просто жуть.

Рука Долорес оказалась во внутреннем кармане моего пиджака. Я с силой оттолкнул ее, но мисс Гонсалес успела выхватить мой бумажник. Со смехом она танцующей походкой отошла в сторону, распахнула его и стала торопливо рыться в нем напоминающими маленьких змей пальцами.

— Очень рада, что вы познакомились, — раздался у входа холодный голос.

В арочном проеме стояла Мэвис Уэлд.

Она небрежно взбила волосы, не потрудившись даже воспользоваться косметикой. На ней был нарядный халат и больше ничего. На ногах красовались маленькие серебристо-зеленые шлепанцы. Глаза были пустыми, губы презрительно кривились. Но я сразу узнал ее и без темных очков.

Мисс Гонсалес бросила на нее быстрый взгляд, закрыла бумажник и швырнула мне. Я поймал его и спрятал. Она широким шагом подошла к столу, взяла черную сумочку с длинным ремешком, повесила на плечо и направилась к двери.

— Его зовут Филип Марлоу, — сообщила она Мэвис Уэлд. — Славное имя, тебе не кажется?

— Вот не знала, что ты спрашиваешь у мужчин, как их зовут, — сказала Мэвис Уэлд. — Ты редко видишься с ними настолько долго, чтобы тебе могли понадобиться их имена.

— Понятно, — мягко ответила мисс Гонсалес. Повернулась и слегка улыбнулась мне. — Очаровательный способ назвать женщину шлюхой, вам не кажется?

Мэвис Уэлд пропустила это мимо ушей. Ее лицо ничего не выражало.

— По крайней мере, — ровным голосом сказала мисс Гонсалес, открыв дверь, — в последнее время я не спала с бандитами.

— Ты уверена, что можешь всех вспомнить? — спросила Мэвис Уэлд тем жетоном. — Открывай дверь, милочка. Сегодня день уборки мусора.

Мисс Гонсалес медленно, спокойно, с ненавистью в глазах оглянулась на нее. Потом, издав губами и зубами легкий звук, широко распахнула дверь.

Сильно хлопнула ею. Ровное темное синее пламя в глазах Мэвис Уэлд не дрогнуло.

— Может, сделаете то же самое, только не так шумно, — сказала она.

Достав платок, я стер с лица помаду. Цветом она ничуть не отличалась от крови — свежепролитой крови.

— Это могло случиться с кем угодно, — сказал я. — Не я полез к ней целоваться, она ко мне.

Мэвис Уэлд широким шагом подошла к двери и распахнула ее.

— Проваливайте отсюда, красавчик. Поживее.

— Я приехал по делу, мисс Уэлд.

— Да, я так и думала. Убирайтесь. Я не знаю вас. И знать не хочу. А если б и хотела, то не сегодня и не сейчас.

— "Любимых вовремя на месте не бывает", — процитировал я.

— Это еще что? — Она попыталась изгнать меня движением подбородка, но такое даже ей оказалось не под силу.

— Браунинг. Я имею в виду поэта, а не пистолет. Уверен, что вы предпочли бы последнее.

— Слушай, подонок; может, вызвать управляющего, чтобы он спустил тебя с лестницы?

Я подошел к двери и плотно притворил ее. Мэвис Уэлд проявила завидную стойкость. Она чуть не дала мне пинка, но кое-как сдержалась. Я как бы нечаянно попытался оттеснить ее от двери. Но безуспешно. Она твердо стояла на месте и тянулась к дверной ручке, в ее темно-синих глазах пылала ярость.

— Если вы намерены стоять от меня так близко, — сказал я, — то, может, что-нибудь наденете?

Мисс Уэлд размахнулась и съездила мне по физиономии. Звук был таким, словно мисс Гонсалес снова хлопнула дверью. Удар оказался весьма ощутимым.

И напомнил об ушибе на затылке.

— Больно? — негромко спросила мисс Уэлд.

Я кивнул.

— Отлично.

Она размахнулась и ударила меня еще раз, пожалуй, посильнее, чем в первый.

— Думаю, вам следует поцеловать меня, — выдохнула она. Глаза ее были ясными, чистыми, нежными. Я небрежно глянул вниз. Правая рука ее была сжата в готовый к действию кулак. И притом довольно увесистый.

— Поверьте, я не целую вас только по одной причине, о которой я вам сейчас скажу. Что же касается ваших пощечин, то меня бы не испугал даже ваш маленький черный пистолет. Или кастет, который вы, очевидно, храните на ночном столике.

Она вежливо улыбнулась.

— Может, мне придется работать на вас, — сказал я. — Ко всему прочему, я не гоняюсь за каждой увиденной мною парой ножек.

Опустив взгляд, я поглядел на ее ножки. Они были прекрасно видны, и флажок, отмечающий линию ворот, был не больше, чем это необходимо.

Мэвис Уэлд запахнула халат, повернулась и, покачивая головой, подошла к маленькому бару.

— Я свободная, белая, совершеннолетняя, — сказала она. — И насмотрелась всех подходов, какие только существуют. По крайней мере, я так думаю. Как же, черт возьми, отделаться от вас, если не припугнуть, не избить или не соблазнить?

— Видите ли...

— Можете не продолжать, — резко перебила она и повернулась ко мне со стаканом в руке. Отпила, отбросила свесившуюся прядь волос и чуть заметно улыбнулась. — Конечно же, деньгами. Как было глупо с моей стороны упустить это из виду.

— Деньги были б не лишними, — сказал я.

Губы ее с отвращением скривились, но голос был почти ласковым.

— Сколько?

— Ну, для начала хватило бы сотни.

— Дешево запрашиваете. Вы — мелкая дешевка, не так ли? Об этом говорит названная вами сумма. Дорогой мой, неужели в вашем кругу сто долларов — это деньги?

— Тогда пусть будет двести. С такими деньжищами я мог бы отойти от дел.

— Все равно дешево. Еженедельно, разумеется? В аккуратном чистом конверте?

— Конверта не нужно. Я беру только грязные деньги.

— И что же я получу за них, мой очаровательный мелкий сыщик? Я, конечно же, знаю, что у вас за профессия.

— Получите расписку. Кто вам сказал, что я сыщик?

На миг она вытаращила глаза, потом вновь принялась играть принятую в порыве вдохновения роль.

— Должно быть, догадалась по запаху.

Поднеся к губам стакан, она уставилась на меня с легкой презрительной усмешкой.

— Я начинаю думать, что вы сами пишете себе реплики, — сказал я. — А то никак не мог понять, в чем там с ними дело.

И пригнулся. Несколько капель попало на меня. Стакан разбился о стену у меня за спиной. Осколки беззвучно упали на пол.

— И должно быть, — сказала она совершенно спокойно, — этим поступком я исчерпала весь свой запас девичьего очарования.

Я подошел и взял шляпу.

— Я вовсе не думаю, что его убили вы, — сказал я. — Но мне бы хорошо иметь основания не говорить, что вы там были. Иметь какой-то задаток, чтобы называть вас своей клиенткой. И достаточно сведений, чтобы оправдать получение задатка.

Мисс Уэлд достала из коробки сигарету, подбросила ее, легко поймала губами и зажгла невесть откуда взявшейся спичкой.

— О господи. Меня подозревают в каком-то убийстве?

Шляпу я все еще держал в руке. И из-за этого почувствовал себя глупо.

Не знаю, почему. Надев ее, я направился к двери.

— Надеюсь, у вас есть деньги на трамвай, — послышался у меня за спиной презрительный голос.

Я не ответил и не остановился. Когда я уже собирался открыть дверь, Мэвис Уэлд сказала:

— Надеюсь также, что мисс Гонсалес дала вам свой телефон и адрес. Вы можете добиться у нее почти всего — в том числе, как мне говорили, и денег.

Я выпустил дверную ручку и быстро пошел назад. Мэвис Уэлд стояла на том же месте.

— Послушайте, — сказал я. — Вам трудно будет в это поверить, но я приехал сюда со странной мыслью, что вы нуждаетесь в помощи — и вряд ли сможете найти человека, на поддержку которого можно рассчитывать.

По-моему, вы зашли в тот номер отеля для того, чтобы внести какой-то выкуп. Притом одна, с риском быть узнанной — и вас, кстати, действительно узнал служащий в том отеле детектив, мораль которого не прочнее ветхой паутины. Все это навело меня на мысль, что вы, может быть, влипли в один из голливудских переплетов, означающих крест на актерской карьере. Но вы ведете себя так, как будто и не влипали ни в какой переплет. Вы устраиваете представление с полным набором банальных, халтурных ужимок, к каким прибегали, играя в самых халтурных фильмах второй категории — если это можно назвать игрой...

— Заткнись, — проговорила она сквозь зубы и скрипнула ими. — Заткнись, мерзкий соглядатай, шантажист.

— Я вам не нужен, — продолжал я. — Вам не нужен никто. Вы так умны, что с помощью своих реплик сможете выбраться даже из сейфа. Отлично.

Произносите свои реплики и выбирайтесь. Мешать не стану. Только не заставляйте меня слушать их. Я готов расплакаться при мысли, что наивная девочка вроде вас может быть так умна. Вы хорошо отнеслись ко мне, милочка. Прямо как Маргарет О'Брайен.

Мэвис Уэлд не шевелилась и не дышала и тогда, когда я подошел к двери, и тогда, когда открыл ее. Не знаю, почему, но игра эта была отнюдь не блестящей.

Спустившись по лестнице, я прошел через патио, вышел из парадной двери и чуть не столкнулся с худощавым темноглазым мужчиной, который стоял, раскуривая сигарету.

— Простите, — сказал он. — Кажется, я оказался у вас на пути.

Я хотел было обойти его, но вдруг заметил, что в правой руке он держит ключ. Безо всякой на то причины я выхватил его, посмотрел на выбитый на металле номер — четырнадцатый. От квартиры Мэвис Уэлд. Я бросил ключ в кусты.

— Обойдетесь без него, — сказал я мужчине. — Дверь не заперта.

— Конечно, — ответил он. На лице его появилась странная улыбка. — Как глупо с моей стороны.

— Да, — сказал я. — Мы оба глупцы. И каждый, кто связывается с этой шлюхой, — глупец.

— Я бы не сказал, — спокойно возразил он, и взгляд его маленьких темных глаз не выражал ничего.

— Вам незачем говорить. Я только что сказал за вас это. Прошу прощения.

Сейчас отыщу ключ.

Я пошел за кусты, поднял ключ и отдал ему.

— Большое спасибо, — поблагодарил он. — И между прочим...

Он не договорил. Я остановился.

— Надеюсь, я не прервал интересной ссоры, — сказал он. — Мне было бы очень неприятно. Нет? — Он улыбнулся. — Что ж, поскольку мисс Уэлд наша общая знакомая, позвольте представиться. Меня зовут Стилгрейв. Не встречал ли я вас где-нибудь?

— Нет, вы нигде меня не встречали, мистер Стилгрейв, — сказал я. — Я — Марлоу. Филип Марлоу. Мы никак не могли встречаться. Как ни странно, я никогда не слышал о вас, мистер Стилгрейв. И мне наплевать, даже будь вы Плакса Мойер.

Не могу взять в толк, почему я сказал это. Ничто меня к этому не побуждало, разве только недавнее упоминание этой клички. На лице Стилгрейва застыло странное спокойствие. Невыразительный взгляд темных глаз стал каким-то отрешенным. Стилгрейв вынул изо рта сигарету, взглянул на ее кончик, стряхнул пепел, хотя стряхивать было нечего, и, не поднимая взгляда, сказал:

— Плакса Мойер. Странное прозвище. Вроде бы никогда не слышал его. Я должен знать этого человека?

— Нет, если не испытываете особого пристрастия к пешням, — сказал я и пошел прочь. Спустившись по ступеням, я подошел к своей машине и, прежде чем сесть за руль, оглянулся. Стилгрейв стоял на месте, держа во рту сигарету, и глядел на меня. Выражает ли что-нибудь его лицо, не было видно. Когда я оглянулся, он не пошевелился, не сделал никакого жеста.

Даже не отвернулся. Просто стоял на месте. Я сел в машину и уехал.

Глава 13

По бульвару Сансет я поехал на восток, но не домой. В Ла Брее я свернул на север и через Кахуэнга-пасс, по бульвару Вентура, мимо Студио-сити, Шерман-Окс и Энсино поехал к Хайленду. Дорога была отнюдь не пустынной.

Пустынной она никогда не бывает. Лихачи в поцарапанных «фордах» переезжали из ряда в ряд, проскакивая в одной шестнадцатой дюйма от соседних машин, но все же неизменно проскакивая. Усталые мужчины в запыленных двух-и четырехместных машинах крепче сжимали руль и с трудом ехали на север и на запад, домой, к обеду, к вечеру с раскрытой на спортивной странице газетой, к привычному ору радио, хныканью избалованных детей и болтовне глупых жен. Я проезжал мимо кричащих и на поверку лживых световых реклам, мимо неряшливых, в неоновом свете похожих на дворцы, закусочных, мимо ярких, как цирки, круглых ресторанов для автомобилистов, с бойкими, зоркими официантами, блестящими стойками и душными грязными кухнями, в которых вполне могла бы отравиться даже жаба. Большие грузовики с прицепами с грохотом ехали через Сепульведу из Уилмингтона и Сан-Педро, они сворачивали к Ридж-Рауту и отъезжали от светофоров на первой скорости, рыча, как львы в зоопарке.

За Энсино сквозь густые деревья лишь изредка сверкали с холмов огоньки.

Дома кинозвезд. Подумаешь, кинозвезды. Ветераны тысячи постелей. Оставь, Марлоу, сегодня ты недобрый.

Стало попрохладнее. Шоссе сузилось. Машин теперь было так мало, что свет фар резал глаза. Дорога пошла на подъем между известняковыми утесами, на вершине холма небрежно плясал беспрепятственно долетающий с океана ветер.

Неподалеку от Таузанд-Окс я пообедал в ресторане. Скверно, зато быстро, ешь и убирайся, дел невпроворот. Мы не можем дожидаться, мистер, пока вы допьете вторую чашку кофе. Вы занимаете место, приносящее доход. Видите людей за веревкой? Они хотят поесть. По крайней мере, они так считают. Бог знает, почему им хочется поесть именно здесь. Лучше бы дома поели консервов. Им просто не сидится на месте. Как и тебе. Им просто необходимо сесть в машину и куда-то ехать. Они просто находка для вымогателей, завладевших этими ресторанами. Ну вот, опять. Недобрый ты сегодня, Марлоу.

Расплатившись, я пошел в бар запить коньяком эту нью-йоркскую вырезку.

Кстати, почему нью-йоркскую? Металлорежущий инструмент изготавливают в Детройте. Из бара я вышел на ночной воздух, которым пока что никто не научился торговать. Но многие, возможно, пытались. Подбирались к нему.

Доехав до Окснердской развилки, я поехал вдоль океана обратно. Большие, усеянные оранжевыми лампочками восьми-и шестнадцатиколесные грузовики неслись на север. Справа громадный, мощный Тихий океан устало, Словно плетущаяся домой уборщица, бился о берег. Ни луны, ни суматохи, лишь еле слышный шум прибоя. Никаких запахов. Даже резкого природного запаха водорослей. Калифорнийский океан. Калифорния, штат универмагов. Полно всего, но ничего хорошего. Ну вот, опять. Недобрый ты сегодня, Марлоу.

Ну и ладно. А с какой стати мне быть добрым? Сижу себе в своем кабинете, играю дохлой мухой, внезапно является эта безвкусно одетая штучка из Манхеттена, штат Канзас, и всучивает мне потрепанные двадцать долларов, чтобы я отыскал ее брата. Похоже, он мелкий жучок, но ей хочется найти его. И, сунув это состояние в нагрудный карман, я тащусь в Бэй-Сити, а поиски оказываются настолько занудными, что я едва не сплю на ходу. Мне встречаются славные люди с пешнями в затылке и без оных. Я возвращаюсь и не запираю дверь. Потом является она, забирает двадцатку, целует меня и возвращает деньги обратно, поскольку я не выполнил дневной работы.

Затем я еду повидать доктора Хэмблтона — ушедшего (и как!) на покой оптометриста из Эль Сентро, где опять сталкиваюсь с новым способом носить нашейные украшения. Но в полицию не сообщаю. Просто обыскиваю парик клиента, а потом ломаю комедию. С какой стати? Ради кого я гублю себя на сей раз? Ради блондинки с чувственным взглядом и слишком большим количеством дверных ключей? Ради девицы из Манхеттена, штат Канзас? Не знаю. Знаю только одно — здесь что-то не так, и старое, надоевшее, но всегда надежное предчувствие подсказывает мне, что если игра пойдет теми картами, которые сданы, в проигрыше останется не тот, кому следует. Мое ли это дело? Ну а что следует считать моим делом? Разве я знаю? И когда-нибудь знал? Давай не будем в это вдаваться. Ты недобрый сегодня, Марлоу. Может, я никогда не был добрым и никогда не буду им. Может, мы все становимся недобрыми в этом холодном тусклом мире, где всегда происходит не то, что нужно.

Малибу. Здесь тоже кинозвезды. Тоже розовые и голубые ванные. Тоже «шанель» номер пять. Тоже стеганые матрацы. Тоже взбитые волосы, темные очки, позы, псевдоизысканные голоса и мораль портовых шлюх. Постой, постой. В кино работает немало славных людей. Ты занял неверную позицию, Марлоу. Ты сегодня недобрый.

Прежде чем въехать в Лос-Анджелес, я его унюхал. Город пах несвежестью, затхлостью, как слишком долго закрытая гостиная. Но разноцветные огни заставляли забыть о запахе. Они были прекрасны. Тому, кто изобрел неоновое освещение, нужно воздвигнуть памятник. Из чистого мрамора, высотой в пятнадцатиэтажный дом. Этот человек поистине сделал нечто из ничего.

Я пошел в кино, и надо же — в фильме снималась Мэвис Уэлд. Фильм оказался помпезным, из тех, где все слишком много улыбаются, слишком много болтают и сознают это. Женщины беспрестанно поднимались по изогнутым лестницам, чтобы переодеться. Мужчины беспрестанно доставали из дорогих портсигаров сигареты с монограммой и давали друг другу прикурить от дорогих зажигалок. А слуга раздался в плечах от одного только ношения подносов со стаканами к плавательному бассейну, размером с озеро Гурон, но значительно почище.

Главную мужскую роль исполнял смазливый бездарный тип, пышущий зачастую далеко не свежим обаянием. Главную женскую — раздражительная брюнетка с презрительным взглядом. В нескольких неудачных крупных планах она из кожи лезла, стараясь выглядеть моложе своих сорока пяти лет. Мэвис Уэлд была занята на второй роли и снималась в одежде. Играла неплохо, правда, могла бы сыграть и раз в десять лучше. Но играй она лучше, половину ее сцен вырезали бы, чтобы выручить исполнительницу главной роли. Это было такое искусное хождение по канату, какого я, пожалуй, еще не видел. Что ж, теперь ей придется ходить уже не по канату. По рояльной струне. Натянутой очень высоко. И страховочной сетки внизу не будет.

Глава 14

Мне требовалось вернуться в контору. Заказному письму с оранжевой квитанцией уже пора было прийти. В окнах здания кое-где еще горел свет. По ночам работают не только детективы. Лифтер хрипло буркнул приветствие и отвез меня наверх. В коридоре из открытых дверей падал свет, уборщицы все еще убирали мусор, накопившийся за впустую потраченные часы. Я свернул за угол, оставив позади жалобное гудение пылесоса, вошел в свой темный кабинет и открыл окна. Сев за стол, я ничего не делал, даже не думал.

Заказного письма пока не было. Казалось, все шумы в здании, кроме гудения пылесоса, выплывают на улицы и теряются среди вертящихся колес бесчисленных машин. Потом где-то в коридоре какой-то мужчина стал виртуозно, мелодично насвистывать «Лили Марлен». Я знал, кто это. Ночной сторож, он проверял, все ли двери заперты. Я включил настольную лампу, и он прошел, не трогая моей двери. Шаги удалились, потом послышались вновь, звуча как-то по-другому, с каким-то шарканьем. Я решил, что принесли заказное письмо, и вышел взять его, только это был не почтальон.

Упитанный мужчина в небесно-голубых брюках закрывал дверь с такой прекрасной неторопливостью, достичь которой способны только толстяки. Он был не один, но первым делом я посмотрел все-таки на него. Рослый, широкоплечий. Не юноша и не красавец, но с виду крепкий. Полосатый пиджак над голубыми габардиновыми брюками вызвал бы отвращение даже у зебры.

Большую непокрытую голову украшало достаточное количество волос оранжево-розоватого цвета. Нос был перебит, но хорошо сросся и особого внимания не привлекал.

Спутник его был хилым созданием с красными глазами и насморком. Лет примерно двадцати, ростом пять футов девять дюймов, тощий, как щепка. Нос его подергивался, рот подергивался, руки подергивались, и выглядел он совершенно несчастным.

Здоровяк приветливо улыбнулся.

— Вы, конечно, мистер Марлоу?

— Кто же еще? — ответил я.

— Для деловых визитов уже поздновато, — сказал здоровяк и развел руками, заняв половину комнаты. — Надеюсь, вы ничего не имеете против? Или у вас дел по горло?

— Оставьте эти шуточки. Нервы у меня на пределе. Кто этот наркоман?

— Иди сюда, Алфред, — сказал здоровяк напарнику. — Брось свою застенчивость.

— Пошел ты, — ответил Алфред.

Здоровяк безмятежно повернулся ко мне.

— Почему все щенки твердят эту фразу? В ней нет ничего смешного, ничего остроумного. Никакого смысла. Сущее наказание этот Алфред. Я лишил его снадобья, по крайней мере, на время. Поздоровайся с мистером Марлоу, Алфред.

— Пошел он, — сказал Алфред.

Здоровяк вздохнул.

— Моя фамилия Змей, — представился он. — Джозеф П.Змей.

Я промолчал.

— Ну смейтесь же, — сказал здоровяк. — Я привык. Всю жизнь ношу эту фамилию.

Он подошел ко мне и протянул руку. Я пожал ее. Здоровяк добродушно улыбнулся мне.

— Действуй, Алфред, — приказал он, не оборачиваясь.

Алфред сделал очень легкое, неуловимое движение, и на меня уставился глаз крупнокалиберного пистолета.

— Осторожно, Алфред, — сказал здоровяк, держа мою руку мертвой хваткой.

— Пока не надо.

— Пошел ты, — сказал Алфред. Пистолет был направлен мне в грудь. Палец Алфреда плотно лежал на спусковом крючке. Было видно, что его нажим становится все сильнее. Я точно знал, в какой миг курок окажется спущенным. Впрочем, это не имело никакого значения. Это происходило в другом месте, в каком-то дрянном фильме. Не со мной.

Курок сухо щелкнул в пустоте. Алфред с недовольным ворчанием опустил пистолет и мгновенно спрятал туда, откуда достал. Потом начал подергиваться снова, хотя его недавние действия с оружием были отнюдь не нервозными. Мне стало любопытно, какого наркотика он лишен.

Здоровяк выпустил мою руку, приветливая улыбка по-прежнему играла на его большом, пышущем здоровьем лице.

Он похлопал себя по карману.

— Обойма у меня.

Алфред в последнее время стал ненадежным. Этот щенок мог бы застрелить вас.

Я вновь ощутил пол под ногами.

— Держу пари, он вас напугал, — сказал Джозеф П.Змей.

Во рту у меня появился соленый привкус.

— Не такой уж вы смелый, — сказал Змей, ткнув мне пальцем в живот.

Я отступил назад и поглядел Змею в глаза.

— Что мне за это будет? — почти любезно спросил он.

— Пойдемте в кабинет.

Я повернулся к Змею спиной и пошел в другую комнату. Тяжкая работа, и я с ней справился. Всю дорогу я обливался потом. Зайдя за стол, остановился в ожидании. Мистер Змей безмятежно последовал за мной. Наркоман, подергиваясь, поплелся за ним.

— У вас случайно нет под рукой юмористической книжки? — спросил Змей. — Чтобы он нам не мешал.

— Присаживайтесь, — ответил я. — Сейчас поищу.

Змей опустил руки на подлокотники кресла. Я рывком выдвинул ящик стола и ухватил рукоятку «люгера». Глядя на Алфреда, поднял пистолет. Но Алфред даже не посмотрел на меня. Скривив рот, он изучал угол потолка.

— Ничего более юмористического нет, — сказал я.

— Эта штука вам не потребуется, — добродушно сказал здоровяк.

— Прекрасно, — ответил я. Голос, казалось, принадлежал кому-то другому, находящемуся далеко за стеной. Я едва слышал свои слова. — Но если потребуется, она у меня в руке. И заряжена. Хотите убедиться?

Здоровяк казался близким к замешательству.

— Жаль, что вы восприняли это подобным образом, — сказал он. — Я настолько привык к Алфреду, что почти не замечаю его. Может, вы правы, может, мне стоило бы что-то сделать с ним.

— Да, — произнес я. — Надо было сделать это еще днем, до прихода сюда.

Теперь уже поздно.

— Послушайте, мистер Марлоу.

Змей протянул руку. Я взмахнул «люгером». Он быстро отдернул руку, однако недостаточно быстро. Мушка рассекла ему кожу на тыльной стороне ладони. Он попытался ухватить пистолет за ствол, потом поднес порезанную руку ко рту.

— Эй, эй, будет! Алфред мой племянник. Сын сестры. Я, можно сказать, присматриваю за ним. Он ведь и мухи не обидит...

— В следующий раз здесь будет муха, чтобы он не обижал ее, — сказал я.

— Не надо так, мистер. Прошу вас, не надо. У меня есть недурственное предложение...

— Закройте рот, — проговорил я. И очень медленно сел. Лицо мое горело.

Язык не повиновался. Я чувствовал себя слегка пьяным.

— Один мой знакомый, — неторопливо, глухо продолжал я, — рассказывал, как однажды вот так же хотели взять в оборот одного человека. Тот, как и я, сидел за столом. У него, как и у меня, был пистолет. По другую сторону стола находились двое, как вы с Алфредом. Человек, сидящий на моем месте, разозлился. И не смог взять себя в руки. Его затрясло. Он не мог произнести ни слова. Оставалось только прибегнуть к оружию. И он, ничего не сказав, дважды выстрелил из-под стола прямо туда, где находится ваш живот.

Лицо здоровяка стало изжелта-зеленым, он хотел было встать. Но передумал. Достал из кармана пестрый платок и вытер лицо.

— Вы это видели на экране, — сказал он.

— Верно, — согласился я. — Но режиссер рассказывал мне, откуда взял замысел этой сцены. Такого не увидишь ни в одном фильме.

Положив «люгер» перед собой, я сказал более естественным голосом:

— Нужно быть поосмотрительнее с оружием, мистер Змей. Невозможно предвидеть, как поведет себя человек, если ему в лицо тычут дулом пистолета — особенно, если он не знает, заряжен ли пистолет. От неожиданности я слегка оробел. Я с обеда не кололся морфием.

Змей, сощурясь, спокойно разглядывал меня. Наркоман поднялся, подошел к другому креслу, развернул его ногой, сел и грязной головой прислонился к стене. Однако его руки и нос продолжали подергиваться.

— Я слышал, что вы крепкий орешек, — неторопливо произнес Змей, холодно и пристально глядя на меня.

— Вас ввели в заблуждение. Я очень чувствителен. Расстраиваюсь из-за каждого пустяка.

— Да, понимаю. — Он долго глядел на меня, не произнося ни слова. — Похоже, мы сделали неверный ход. Можно опустить руку в карман? У меня нет пистолета.

— Валяйте, — сказал я. — Попыткой вытащить пистолет вы доставите мне огромное удовольствие.

Змей нахмурился, потом очень медленно вытащил плоский бумажник из свиной кожи и достал оттуда новенькую стодолларовую ассигнацию. Положил ее на край покрывавшего стол стекла, достал еще одну точно такую же, потом, по одной, еще три. Старательно сложил их в ряд. Алфред опустил запрокинутое кресло на пол и с дрожащими губами уставился на деньги.

— Пять сотен, — сказал здоровяк. Разложил бумажки и подвинул их ко мне.

Я следил за каждым его движением. — Совершенно ни за что, просто держитесь от греха подальше. Идет?

Я молча смотрел на него.

— Вы никого не ищете. Вы никого не можете найти. У вас нет времени работать на кого-то. Вы ничего не слышали и не видели. Вы ничего не знаете. И про пять сотен никто не знает. Договорились?

В кабинете было тихо, слышалось только сопение Алфреда. Здоровяк обернулся к нему.

— Тише, Алфред. Когда выйдем отсюда, дам тебе дозу, — сказал он. — Постарайся вести себя прилично.

И снова поднес ко рту рассеченную тыльную сторону ладони.

— Взяв вас за образец, ему это будет нетрудно, — сказал я.

— Пошел ты, — буркнул Алфред.

— Ограниченный словарь, — пожаловался здоровяк. — Очень ограниченный.

Ну, приятель, ясно вам?

И указал на деньги. Я коснулся пальцем рукоятки «люгера».

Здоровяк слегка подался вперед.

— Да успокойтесь вы. Все очень просто. Это задаток. Отрабатывать его не нужно. Ваша отработка — безделье. Если будете бездельничать довольно долгое время, получите еще столько же. Ничего сложного, так ведь?

— И для кого же я буду бездельничать?

— Для меня. Джозефа П.Змея.

— Что вы собой представляете? — Меня можно назвать деловым посредником.

— А как вас еще можно назвать? Помимо того, что я могу придумать сам?

— Можете назвать человеком, который хочет помочь человеку, не желающему втягивать в беду человека.

— А как я могу назвать этого благодетеля?

Джозеф П.Змей собрал пять сотенных бумажек, аккуратно сложил их, выровнял и снова придвинул ко мне.

— Можете назвать его человеком, который скорее потратит деньги, чем прольет кровь, — сказал он. — Но вполне может и пролить кровь, если решит, что ничего другого не остается.

— Как он обращается с пешней? — спросил я. — Как скверно он обращается с пистолетом, я представляю.

Здоровяк закусил нижнюю губу, потом стал легонько покусывать ее изнутри, словно жующая жвачку корова.

— Речь не о пешнях, — наконец произнес он. — А лишь о том, что вы можете сделать неверный шаг и тем самым причинить себе уйму неприятностей.

Ну а если вы не будете делать никаких шагов, спокойная жизнь и деньги вам обеспечены.

— Кто та блондинка? — спросил я.

Здоровяк задумался, потом кивнул.

— Видно, вы уже слишком глубоко залезли в это дело, — вздохнул он. — Может, нам уже поздновато договариваться.

Секунду спустя он подался вперед и мягко сказал:

— Ладно. Я поговорю с шефом и узнаю, как далеко он готов пойти. Может, еще сможем договориться. Все остается как есть, пока я не дам о себе знать. Идет?

Я не возражал. Змей оперся ладонями о стол и очень медленно поднялся, глядя на пистолет, который я двигал туда-сюда по столу.

— Деньги остаются у вас, — сказал он. — Пошли, Алфред.

И грузно зашагал к выходу.

Алфред покосился на него, потом внезапно перевел взгляд на деньги.

Пистолет будто по волшебству оказался в его тонкой правой руке.

Молниеносно, словно угорь, он метнулся к столу. Наведя пистолет на меня, левой рукой потянулся к деньгам, которые тут же скрылись в его кармане. Он спокойно, холодно-бессмысленно улыбнулся мне и пошел к двери, возможно, не отдавая себе отчета в том, что у меня тоже был пистолет.

— Идем, Алфред, — уже из коридора резко позвал здоровяк. Алфред юркнул в дверь и скрылся.

По коридору прозвучали шаги, открылась и закрылась наружная дверь, потом настала тишина. Я сидел и обдумывал происшедшее, пытаясь понять, что это: совершенный идиотизм или новый способ запугивания.

Через пять минут зазвонил телефон. Хриплый голос добродушно произнес:

— Да, кстати, мистер Марлоу, вы, наверное, знаете Шерри Бэллоу?

— Не знаю.

— "Шеридан Бэллоу инкорпорейтед". Влиятельный агент. Вам бы надо как-нибудь повидать его.

С минуту я молча держал трубку. Потом спросил:

— Он ее агент?

— Возможно, — ответил Джозеф П.Змей и сделал паузу. — Думаю, вы понимаете, мистер Марлоу, что мы играем эпизодические роли. И только.

Эпизодические. Кое-кто хотел немного разузнать о вас. Мы решили, что это самый простой способ. Теперь я в этом не уверен.

Я промолчал. Он повесил трубку. И почти сразу же телефон зазвонил снова.

Обольстительный голос произнес:

— Я тебе не очень понравилась, так, амиго?

— Понравилась, конечно. Только отвяжитесь.

— Я дома, в Шато-Берси. И совсем одна.

— Обратитесь в бюро по найму спутников.

— Ну пожалуйста. Не нужно так говорить. Дело очень важное.

— Еще бы. Только на меня не рассчитывайте.

— Эта стерва... Что она говорит обо мне? — прошипела мисс Гонсалес.

— Ничего. Кстати, она могла бы назвать вас тихуанской шлюхой в галифе.

Как бы вы отнеслись к этому?

В ответ она рассмеялась. Серебряный смех не прекращался довольно долго.

— Ты вечно остришь, да? Но, видишь ли, тогда я не знала, что ты детектив. Это имеет очень большое значение.

Я мог бы сказать ей, как она ошибается. Но сказал только:

— Мисс Гонсалес, вы что-то говорили о деле. Какое это дело, если, конечно, вы не шутите?

— Тебе хотелось бы заработать кучу денег? Большую кучу?

— Имеется в виду, не подставляя себя под выстрелы?

В трубке послышался вздох.

— Си <да (исп.)>, — задумчиво сказала моя собеседница. — Однако нужно учитывать и эту возможность. Но ты такой смелый, такой сильный, такой...

— Мисс Гонсалес, в девять утра я буду на месте. И стану гораздо смелее.

А теперь, если позволите...

— У тебя встреча с женщиной? Она красивая? Красивее меня?

— О господи, — сказал я. — Неужели вы больше ни о чем не можете думать?

— Иди ты к черту, дорогой, — сказала она и повесила трубку.

Я погасил свет и вышел, а идя по коридору, встретил человека, разглядывающего номера комнат. В руке он держал заказное письмо, так что пришлось вернуться, чтобы спрятать его в сейф. Пока я возился с замком, зазвонил телефон.

Я не стал отвечать. День и без того был нелегким, хватит. Пропади все пропадом. Появись здесь царица Савская в прозрачной пижаме — или без оной, — от усталости я бы и бровью не повел. Голова казалась тяжелой, словно ведро мокрого песка.

Когда я подошел к двери, телефон все еще звонил. И я вернулся. Инстинкт пересилил усталость. Я поднял трубку.

Щебечущий голосок Орфамэй Квест произнес:

— О, мистер Марлоу, я так долго пыталась дозвониться до вас. Я очень расстроена. У меня...

— Утром, — сказал я. — Контора закрыта.

— Пожалуйста, мистер Марлоу... ну подумаешь, на миг вышла из себя...

— Утром.

— Но мне нужно видеть вас. — Голосок поднялся почти до крика. — Это очень важно.

— Угу.

Она шмыгнула носом.

— Вы... вы меня поцеловали.

— Я потом целовался еще не так.

К черту ее. К черту всех женщин.

— У меня есть вести от Оррина, — сказала Орфамэй.

На миг я опешил, потом рассмеялся.

— Вы хорошенькая лгунья. До свидания.

— Нет, правда. Он звонил мне. Сюда, где я нахожусь.

— Отлично, — сказал я. — В таком случае детектив вам совершенно не нужен. А если и нужен, то в семье у вас есть свой, получше меня. Я даже не сумел выяснить, где вы остановились.

Наступила краткая пауза. Все-таки Орфамэй вынуждала меня не обрывать разговор. Не вешать трубку. Тут надо отдать ей должное.

— Я написала ему, где остановлюсь, — наконец сказала она.

— Угу, только письма он не получил, потому что съехал, не оставив нового адреса. Помните? Сделайте еще одну попытку, когда я не буду таким усталым. Доброй ночи, мисс Квест. И мне теперь незачем знать, где вы остановились. Я не работаю на вас.

— Прекрасно, мистер Марлоу. Только я сейчас звоню в полицию. Но думаю, вам это не понравится. Очень не понравится.

— Почему?

— Потому что дело связано с убийством, мистер Марлоу, а убийство — очень скверное слово, вам не кажется?

— Приезжайте, — вздохнул я. — Буду ждать.

Повесив трубку, я достал бутылку «Старого лесничего». Торопливо налил и быстро проглотил изрядную дозу.

Глава 15

На сей раз Орфамэй вошла без особых церемоний. Движения ее были мелкими, быстрыми и решительными. На лице играла легкая веселая улыбка.

Она решительно поставила на пол сумочку и, продолжая улыбаться, села в кресло для клиентов.

— Спасибо, что дождались, — сказала она. — Держу пари, вы сегодня еще не обедали.

— Не угадали, — ответил я. — Обедал. А теперь пью виски. Вы не одобряете этого занятия, так ведь?

— Разумеется, нет.

— Это просто замечательно. Так я и думал, что вы не измените своих взглядов.

Поставив бутылку на стол, я налил себе еще. Отпил немного и, не ставя стакана, ехидно посмотрел на Орфамэй.

— Прекратите, а то не сможете слушать, — резко произнесла она.

— Об этом убийстве, — подхватил я. — А кто убит? Вижу, что вы не убиты — пока.

— Пожалуйста, не будьте таким противным. Я тут не виновата. Вы не поверили моим словам по телефону, и потребовалось убедить вас. Оррин звонил мне. Но не захотел сказать, где живет и чем занимается. Почему — не знаю.

— Хотел, чтоб вы сами выяснили. Он формирует ваш характер.

— Не смешно. Даже не остроумно.

— Зато, согласитесь, язвительно. Кто убит? Или это тоже секрет?

Орфамэй повозилась со своей сумочкой недостаточно долго, чтобы справиться со смущением, потому что смущена не была. Но достаточно долго, чтобы подстрекнуть меня выпить еще.

— Убит тот противный тип в доме с меблированными комнатами. Мистер... мистер... забыла его фамилию.

— Давайте оба забудем ее, — сказал я. — Давайте хоть раз будем заодно.

— Я спрятал бутылку в тумбу стола и поднялся. — Послушайте, Орфамэй, я не спрашиваю, откуда вам это известно. Или, может, откуда это известно Оррину. Или действительно ли ему это известно. Вы его нашли. Это все, что вам от меня требовалось. Или он нашел вас, что нисколько не меняет дела.

— Меняет, — воскликнула она. — Я, в сущности, его так и не нашла. Он не захотел сказать мне, где живет.

— Что ж, если в таком же месте, как то, где я уже был, я его не виню.

Орфамэй с отвращением поджала губы.

— В сущности, он ничего не захотел сказать мне.

— Только об убийствах, — подчеркнул я. — И тому подобных пустяках.

Она весело рассмеялась.

— Я сказала это, чтобы припугнуть вас. Не всерьез. Вы говорили так холодно, неприветливо. Я подумала, что вы не хотите больше помогать мне...

И... вот, выдумала убийство.

Я несколько раз глубоко вдохнул и поглядел на свои руки. Медленно распрямил пальцы. Потом, ничего не говоря, встал.

— Вы сердитесь на меня? — робко спросила Орфамэй, чертя по столу кончиком пальца.

— Надо бы как следует отхлестать вас по щекам, — сказал я. — И бросьте притворяться наивной. А то отхлещу вас не по щекам.

Ее дыхание резко оборвалось.

— Да как вы смеете?

— Вы уже произносили эту реплику. Она не сходит у вас с языка.

Замолчите и убирайтесь к черту. Думаете, мне нравится, когда меня пугают до смерти? Ах да — вот они.

Выдвинув ящик стола, я достал ее двадцать долларов и швырнул на стол.

— Забирайте. Пожертвуйте их больнице или научной лаборатории. Они действуют мне на нервы.

Рука Орфамэй сама собой потянулась к деньгам. Глаза за стеклами очков округлились от изумления.

— О господи, — сказала она, с достоинством укладывая деньги в сумочку.

— Вот уж не думала, что вас так легко напугать. Мне казалось, вы смелый человек.

— Только с виду, — прорычал я, отодвинув от себя стол. Орфамэй отшатнулась. — Смелый только с маленькими девочками вроде вас, коротко стригущими ногти. На самом деле я размазня.

Взяв Орфамэй за руку, я рывком поставил ее на ноги. Голова ее запрокинулась. Губы разжались. В тот день я имел потрясающий успех у женщин.

— Но ведь вы найдете мне Оррина, правда? — прошептала она. — Это была ложь. Я вам все наврала. Я... ничего не знаю.

— Духи, — сказал я, потянув носом воздух. — Ах, милочка. Вы надушили за ушами — и только ради меня.

Она кивнула, опустив свой маленький подбородок на полдюйма. Глаза ее сверкали.

— Сними с меня очки, — прошептала она. — Филип. Я не против, что время от времени ты слегка выпиваешь. Правда, не против.

Наши лица разделяли шесть дюймов. Я боялся снимать с нее очки. Меня подмывало ударить ее по носу.

— Да, — произнес я, голосом Орсона Уэллса с набитым крекером ртом. — Найду, милочка, если он еще жив. Притом бесплатно. Не возьму даже цента на расходы. Но только задам один вопрос.

— Какой, Филип? — негромко спросила она и приоткрыла губы чуть пошире.

— Кто был паршивой овцой у вас в семье? Орфамэй отпрянула, будто испуганный олененок. Уставилась на меня с каменным выражением лица.

— Вы сказали, что не Оррин был паршивой овцой. Помните? С особым нажимом. А когда упомянули сестру Лейлу, тут же перешли на другое, словно эта тема была для вас неприятной.

— Я... я ничего такого не помню, — очень медленно произнесла она.

— И меня разобрало любопытство. Под каким именем снимается ваша сестра Лейла?

— Снимается? — голос ее звучал неуверенно. — А, вы имеете в виду кинофильмы. Да ведь я не говорила, что она снимается в кино. Ничего подобного я не сказала.

Я насмешливо улыбнулся. Орфамэй внезапно пришла в ярость.

— Не касайтесь моей сестры, — выпалила она. — Не делайте по ее адресу грязных намеков.

— Каких грязных намеков? — спросил я. — Или попробовать догадаться самому?

— Только и думаете, что о женщинах и выпивке! — взвизгнула Орфамэй. — Я вас ненавижу!

Она бросилась к двери, распахнула ее и вышла. По коридору она почти бежала.

Я снова вернулся за стол и плюхнулся в кресло. Очень странная девица.

Право же, очень. Вскоре, как я и ожидал, зазвонил телефон. На четвертом звонке я подпер рукой голову и лениво взял трубку:

— Похоронная контора Аттера Мак-Кинли.

Женский голос произнес: «Что-о-о?» и сменился пронзительным смехом.

Неудержимым. Ну и чувство юмора! Тонкое, словно клюв колибри. Я выключил свет и отправился домой.

Глава 16

На другое утро, без четверти девять, я сидел в машине неподалеку от фотостудии Бэй-Сити, сытый, умиротворенный и, не снимая темных очков, читал местную газету. Лос-анджелесские газеты я уже просмотрел, о пешнях в «Ван Нуйсе» или других отелях там не упоминалось. Не было даже сообщения «ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ОТЕЛЕ» без указания фамилий и примененного оружия. «Бэй-Сити ньюс» дала об убийстве очень поверхностный материал. На первой полосе, рядом с ценами на мясо.

МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ НАЙДЕН ЗАКОЛОТЫМ

В МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТАХ НА АЙДАХО-СТРИТ

"После анонимного телефонного звонка полицейские поспешили на Айдахо-стрит к дому с меблированными комнатами, находящемуся напротив лесосклада компании «Сименс энд Янсинг». Войдя в незапертую дверь квартиры, они обнаружили лежащего мертвым на диван-кровати управляющего домом Лестера Б.Клозена, человека сорока пяти лет. Клозену был нанесен удар в шею пешней, все еще торчавшей из тела. Завершив предварительный осмотр, коронер Френк Л.Крауди сказал, что Клозен много выпил, и, видимо, был убит в бесчувственном состоянии. Следов борьбы полицейские не обнаружили.

Лейтенант сыскного отдела Мозес Мэглешен немедленно принялся за дело и допросил жильцов дома, когда те вернулись с работы, но обстоятельства преступления пока не прояснились. В разговоре с автором этих строк коронер Крауди сказал, что смерть Клозена можно было бы счесть самоубийством, однако расположение раны исключает эту возможность. При осмотре регистрационной книги обнаружилось, что из нее вырван лист. Лейтенант Мэглешен, покончив, наконец, с опросом жильцов, заявил, что в коридоре несколько раз был замечен крепко сложенный человек средних лет с каштановыми волосами и крупными чертами лица, но никто из жильцов не знает ни его имени, ни рода занятий. Тщательно проверив все комнаты, Мэглешен сказал, что, по его мнению, один жилец спешно покинул дом. Однако вырванный лист, обстановка в доме и отсутствие точного описания внешности скрывшегося крайне затрудняют розыск.

— В настоящее время я не имею ни малейшего представления о том, почему был убит Клозен, — объявил Мэглешен поздно вечером. — Но я некоторое время присматривался к этому человеку. Многие из его знакомых мне известны. Дело сложное, но мы с ним справимся".

Написан материал был блестяще, фамилия Мэглешен упоминалась в тексте всего двенадцать раз и еще дважды в подписях под снимками. На третьей полосе была фотография лейтенанта с пешней в руке, он глядел на нее, морща лоб в глубокой задумчивости. Был снимок дома номер 449 во всей его неприглядности и снимок чего-то лежащего под простыней на диван-кровати, лейтенант Мэглешен сурово указывал на это пальцем. Был еще крупноплановый снимок мэра, сидящего с неприступным видом за служебным столом, и интервью с ним о послевоенной преступности. Сказал он именно то, что можно ожидать от мэра, — перепев речей Дж.Эдгара Гувера, только с большим количеством грамматических погрешностей.

Без трех минут девять дверь фотостудии отворилась, и пожилой негр принялся сметать мусор с тротуара. В девять ноль-ноль опрятный молодой человек в очках поставил замок на защелку, и я вошел с черно-оранжевой квитанцией, которую доктор Дж.У.Хэмблтон прилепил к внутренней стороне парика.

Когда я обменивал квитанцию и немного денег на конверт с маленьким негативом и полудюжиной восьмикратно увеличенных глянцевых отпечатков, опрятный молодой человек пытливо глядел на меня. Он ничего не сказал, но, судя по взгляду, припомнил, что негатив оставлял другой человек.

Выйдя, я сел в машину и осмотрел свой улов. На снимках оказались мужчина и молодая блондинка, сидящие за накрытым столом в тесном отдельном кабинете ресторана. Было похоже, что в момент съемки они как раз поднимали глаза, словно их внезапно окликнули и тут же засняли. Вспышка, судя по освещению, не применялась.

В блондинке я узнал Мэвис Уэлд. Мужчина был довольно щуплым, смуглым, непримечательным. Кожу кресел испещряли фигурки танцующих пар. Стало быть, ресторан «Танцоры». Тем более странно. Вздумай фотограф-любитель самовольно щелкать там аппаратом, ему бы так наподдали, что он катился бы до Голливуда и Вайна. Должно быть, эту пару сняли скрытой камерой, как Рут Снайдер на электрическом стуле. Очевидно, фотограф спрятал аппарат под пиджаком так, что объектив едва выглядывал, и незаметно нажал кнопку тросика, вероятно, сквозь подкладку кармана. Кто сделал снимок, догадаться было нетрудно. Мистеру Оррину П.Квесту приходилось действовать быстро и незаметно, чтобы ему не свернули скулы.

Пряча снимки в жилетный карман, я коснулся пальцами сложенного листка бумаги. Достал его, прочел: «Доктор Винсент Лагарди, Бэй-Сити, Вайоминг-стрит, 965». Тот самый Винс, с которым я разговаривал по телефону и к которому пытался дозвониться Лестер Б.Клозен.

Вдоль стоящих в ряд машин шел, ставя желтым мелом пометки на шинах, пожилой полицейский. Он сказал мне, как проехать туда. Я поехал. Улица эта идет через весь город, вдалеке от делового района. Бело-серый каркасный дом под номером 965 оказался угловым. Бронзовая табличка на двери уведомляла: «Винсент Лагарди, доктор медицины. Прием с 10:00 до 12:00 и с 2:30 до 4:00».

Дом производил впечатление приличного, тихого. По его ступеням поднималась женщина с непослушным мальчишкой. Прочтя надпись на табличке, она поглядела на часики, приколотые к отвороту платья, и нерешительно закусила губу. Мальчишка внимательно огляделся по сторонам, потом пнул женщину в лодыжку. Женщина замигала, однако голос ее был терпелив:

— Ну, ну, Джонни, не надо так с тетей Ферн, — кротко сказала она.

И, открыв дверь, втащила за собой маленького разбойника.

Наискосок через улицу стоял большой белый колониальный особняк с крытой, несоразмерно маленькой галереей. На газоне перед ним были установлены прожекторы. Дорожку окаймляли кусты цветущих роз. Большая черно-серебряная вывеска над галереей гласила: «Похоронная контора Гарленда». Я подумал, приятно ли доктору Лагарди видеть из окон погребальное заведение.

Сделав на перекрестке разворот, я поехал обратно в Лос-Анджелес, поднялся в контору взглянуть, нет ли почты, и запереть в обшарпанный зеленый сейф весь, кроме одного снимка, улов из фотостудии Бэй-Сити. Сев за стол, я стал изучать этот снимок через лупу. Детали с помощью этого оптического прибора были ясно различимы. На столе перед сидящим с Мэвис Уэлд смуглым, худощавым непримечательным мужчиной лежал вечерний выпуск газеты «Ньюс-Кроникл». Я кое-как разобрал заголовок: «Боксер полутяжелого веса умер от полученных на ринге травм». В утреннем выпуске такого заголовка быть не могло. Я подтянул к себе телефон. И, едва коснулся трубки, раздался звонок.

— Марлоу? Это Кристи френч, из управления. Что нового?

— Если ваш телетайп работает, ничего. Видел сегодняшнюю газету «Бэй-Сити ньюс».

— Да, она у нас есть, — небрежно проронил Френч. — Можно подумать, действовал один и тот же человек, верно? Пешни с одинаковыми инициалами, одинаково подпилены, одинаковый метод убийства, одно следует за другим.

Надеюсь, это не означает, что шайка Веселого Моу Стейна вновь принялась за дело.

— Если и принялась, то изменила свои методы, — сказал я. — Вчера вечером я читал о них. Стейновские ребята искалывали свою жертву. На одном трупе оказывалось больше ста ран.

— Может, поумнели, — сказал Кристи френч как-то уклончиво, словно не хотел говорить на эту тему. — Я звоню тебе по поводу Флэка. Ты больше его не видел?

— Нет.

— Он исчез. Не вышел на работу. Из отеля позвонили домовладелице.

Вечером он собрал вещи и съехал. Место назначения неизвестно.

— Я не видел его, и он не звонил мне, — сказал я.

— Тебя не удивило, что у нашего покойника оказалось при себе всего четырнадцать долларов?

— Слегка удивило. Вчера вы сами дали этому объяснение.

— Это первое, что пришло мне в голову. Теперь я так не думаю. Флэк или струхнул, или разжился деньгами. Может, он видел что-то такое, о чем умолчал, и получил деньги, а может, обокрал клиента, оставив для виду четырнадцать долларов.

— Готов принять любую версию, — сказал я. — Или обе вместе. Тот, кто так тщательно обыскивал номер, искал не деньги.

— Почему?

— Потому что когда этот доктор Хэмблтон звонил мне, я предложил ему воспользоваться сейфом отеля. Он пропустил это мимо ушей.

— Такой тип не стал бы нанимать тебя для хранения денег. Да и не только денег. Ему была нужна охрана или пособник, или, может, просто посыльный.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Все, что он говорил мне, я вам передал.

— И когда он лежал мертвым, — слишком уж небрежно протянул Френк, — ты вряд ли мог дать ему свою визитную карточку.

Я крепко стиснул трубку и стал лихорадочно припоминать разговор с Хиксом на Айдахо-стрит. Вспомнил, как он разглядывал мою визитную карточку, держа ее между пальцами. Как быстро я выдернул ее, пока он не решил вдруг оставить ее себе. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, я ответил:

— Вряд ли. И переставьте запугивать меня до смерти.

— У него была твоя визитная карточка, приятель. В часовом кармашке брюк, сложенная вчетверо. При первом осмотре мы ее прозевали.

— Я давал карточку Флэку, — произнес я непослушными губами.

Наступило молчание. В трубке слышались отдаленные голоса и стук пишущей машинки. Наконец Френч сухо сказал:

— Ясно. Пока.

Послышался резкий щелчок.

Я очень медленно повесил трубку и размял затекшие пальцы. Уставился на лежащую передо мной фотографию. Сказать она мне могла только то, что двое людей, в том числе моя знакомая, обедали в «Танцорах». По газете на столе можно было установить дату.

Я набрал номер «Ньюс-Кроникл» и попросил спортивный отдел.

Четыре минуты спустя я записал в блокноте: «Ричи Белло, известный полутяж, скончался в больнице Святых Сестер 19 февраля незадолго до полуночи от повреждений, полученных на ринге накануне вечером в бою, наиболее привлекавшем зрителей на голливудском стадионе „Лиджн“. С этим заголовком вышел дневной выпуск „Ньюс-Кроникл“ за двадцатое февраля».

Набрав снова тот же номер, я попросил Кении Хейста из отдела городских новостей. Это мой старый знакомый, в прошлом репортер уголовной хроники. С минуту мы поболтали, потом я спросил:

— Кто писал об убийстве Веселого Моу Стейна?

— Тед Барроу. Сейчас он работает в «Пост-Диспетч». А что?

— Хотелось бы узнать подробности, если они есть.

Кенни сказал, что пошлет в архив за подшивкой и позвонит мне. Через десять минут раздался его звонок.

— Стейн был убит двумя выстрелами в голову, в машине, кварталах в двух от Шато-Берси на Франклин-авеню. Примерно в двадцать три пятнадцать.

— Двадцатого февраля? — спросил я.

— Точно, двадцатого. Никаких свидетелей, никаких арестов, взяли, как всегда, только букмекеров, безработных боксерских менеджеров и других профессиональных подозреваемых. А что такое?

— Не находился ли тогда в городе один из его дружков?

— Здесь об этом ничего не сказано. Что за дружок?

— Плакса Мойер. Мой приятель-полицейский сказал, что некий голливудский воротила был задержан, а потом освобожден из-за отсутствия улик.

— Погоди-ка, — сказал Кенни, — что-то припоминаю... да. Это человек по фамилии Стилгрейв, владелец ресторана «Танцоры». Предполагалось, что он азартный игрок и все такое прочее. Славный парень, я его немного знаю. У полиции с ним вышла осечка.

— Осечка?

— Кто-то настучал, будто он Плакса Мойер, и на этом основании его десять дней держали в кутузке для выдачи кливлендским властям. От этого дела кливлендцы отмахнулись. Но убийство Стейна тут ни при чем. Всю ту неделю Стилгрейв находился под стражей. К убийству он совершенно непричастен. Твой приятель полицейский начитался бульварных романов.

— Как и все полицейские, — сказал я. — Потому-то они и говорят на жаргоне. Спасибо, Кении.

Мы распрощались, я откинулся на спинку кресла и снова принялся разглядывать фотографию. Потом взял ножницы и отрезал ту ее часть, где находилась сложенная газета с заголовком. Сунул оба кусочка в разные конверты и вместе с листком из блокнота положил в карман.

Затем я набрал престижный номер телефона Мэвис Уэлд. После нескольких гудков ответил женский голос. Отчужденный, холодный, как будто уже где-то слышанный. Он произнес лишь:

— Алло?

— Это Филип Марлоу. Мисс Уэлд дома?

— Мисс Уэлд вернется очень поздно. Передать ей что-нибудь?

— У меня очень важное дело. Как с ней связаться?

— Прошу прощения. Этого я не знаю.

— Ее агент может знать?

— Возможно.

— А вы, случайно, не мисс Уэлд?

— Мисс Уэлд нет дома.

Моя собеседница повесила трубку.

Я посидел, вспоминая, слышал ли этот голос раньше. Сначала казалось, что да, потом, что нет. Чем больше я думал, тем больше сомневался. Потом спустился на стоянку, сел в машину и уехал.

Глава 17

На веранде в «Танцорах» несколько ранних пташек готовились выпить обеденную дозу. Застекленный верхний этаж был закрыт опущенным тентом.

Миновав переходящий в Стрип поворот, я остановился напротив приземистого двухэтажного дома из розоватого кирпича, с маленькими белыми оконными рамами, греческим портиком над парадной дверью и дверной ручкой, казавшейся с другой стороны улицы антикварным кубком. Над дверью было веерообразное окно и надпись черными деревянными, тщательно стилизованными буквами «Шеридан Бэллоу, Инк». Заперев машину, я подошел к двери. Широкой, высокой, белой, в замочную скважину которой могла бы пролезть мышь. Однако замок там был настоящий. Я потянулся к дверному молотку, но и это оказалось предусмотрено. Молоток составлял с дверью единое целое. Тогда я похлопал рукой по одной из стройных белых колонн с каннелюрами, открыл дверь и вошел в занимавшую все переднюю часть здания приемную. Там стояла темная, похожая на старинную мебель, множество кресел и канапе со стеганой обивкой, напоминавшей мебельный ситец. На окнах висели кружевные занавески, возле окон стояли обитые таким же ситцем ящики. Лежал цветистый ковер, и сидело множество людей, ждущих приема у мистера Шеридана Бэллоу.

Кое-кто был весел, беззаботен и преисполнен надежды. Кое-кто, казалось, торчал здесь уже несколько дней. В углу невысокая смуглая девушка шмыгала носом в платок. На нее никто не обращал внимания. Несколько человек заискивающе поглядели на меня, потом вся компания решила, что я здесь не работаю и потому не стою внимания.

Рыжеволосая девица грозного вида, развалясь за старинным столом, говорила по белому телефону. Я направился в ее сторону, она стрельнула в меня холодными голубыми глазами, а потом уставилась на идущий по всей приемной карниз.

— Нет, — отвечала она кому-то на другом конце провода. — Нет. Очень жаль. Боюсь, что бесполезно. Очень, очень занят.

Повесив трубку, она что-то пометила галочкой в каком-то списке и опять бросила на меня суровый взгляд.

— Доброе утро. Мне хотелось бы видеть мистера Бэллоу, — сказал я и положил на стол свою визитную карточку. Девица приподняла ее за уголок и поглядела с усмешкой.

— Сегодня? — дружелюбно осведомилась она. — На этой неделе?

— А сколько на это обычно требуется времени?

— Иногда полгода, — бодро ответила девица.

— Никто больше не может вам помочь?.

— Нет.

— Очень жаль. Попасть к нему нет никакой возможности. Загляните еще раз. Где-нибудь поближе ко Дню Благодарения.

Белая шерстяная юбка, красная блузка и черный бархатный жакет с короткими рукавами. Огненно-рыжие волосы. Золотой браслет с топазом, топазовые серьги и топазовый перстень в форме щита. Ногти того же оттенка, что и блузка. Казалось, на то, чтобы так принарядиться, девице требуется две недели.

— Мне нужно его видеть, — сказал я.

Она снова прочла надпись на моей карточке. Красиво улыбнулась.

— Всем нужно. Послушайте, мистер... э... Марлоу. Посмотрите на этих симпатичных людей. Они все здесь уже два часа, с тех пор, как открылась контора.

— У меня важное дело.

— Не сомневаюсь. Можно поинтересоваться, какого рода?

— Хочу сбыть ему одну сплетню.

Девица достала из хрустальной коробки сигарету и прикурила ее от хрустальной зажигалки.

— Сбыть? То есть за деньги — в Голливуде?

— Возможно.

— А что за сплетня? Не бойтесь шокировать меня.

— Она не совсем пристойная, мисс... мисс...

На столе стояла табличка с фамилией. Я изогнул шею, пытаясь прочесть ее.

— Хелен Грэди, — сказала девица. — Что ж, легкая, тактичная непристойность еще никому не вредила, так ведь?

— Я не говорил, что она тактична.

Девица откинулась назад и выдохнула дым прямо мне в лицо.

— Одним словом, шантаж. — Она вздохнула. — Почему бы тебе не убраться отсюда к черту, приятель? Пока я не вызвала фараонов?

Я сел на угол стола, втянул ртом дым ее сигареты и дунул ей в волосы.

Она гневно увернулась.

— Проваливай, хлюст.

От ее голоса могла бы осыпаться старая краска.

— О-го, — протянул я. — А куда делось бринморовское произношение?

Не поворачивая головы, она резко позвала:

— Мисс Вейн.

Высокая, стройная, элегантная смуглая девушка с горделивыми бровями подняла на нее взгляд. Она только что вышла из раскрашенной под витражное стекло двери. Подошла к столу. Мисс Грэди подала ей мою карточку.

— Отнесите Спинку.

Мисс Вейн с моей карточкой снова скрылась за раскрашенной дверью.

— Присядь, важная персона, дай отдых своим натруженным ногам, — предложила мне мисс Грэди. — Ты можешь проторчать здесь всю неделю.

Я сел в широкое кресло, спинка которого вздымалась над моей головой дюймов на восемь. От этого я стал казаться себе ниже ростом. Мисс Грэди еще раз старательно улыбнулась мне и вновь потянулась к телефону.

Я огляделся по сторонам. Маленькая девушка в углу перестала плакать и теперь как ни в чем не бывало красилась. Очень высокий элегантный мужчина, изящно вскинув руку, глянул на свои шикарные часы и легко, плавно поднялся на ноги. Ухарски нахлобучив набекрень жемчужного цвета шляпу, он оглядел свои замшевые перчатки, трость с серебряным набалдашником и медленно подошел к рыжей секретарше.

— Я два часа прождал встречи с мистером Бэллоу, — холодно проговорил он звучным, мелодичным голосом, над постановкой которого немало потрудился. — К такому обращению я не привык.

— Мне очень жаль, мистер Фортескью. Мистер Бэллоу занят сверх всякой меры.

— Оставить ему чека я, к сожалению, не могу, — заявил высокий элегантный человек скучающим, презрительным тоном. — Возможно, это единственное, что могло бы его заинтересовать. Но за неимением оного...

— Минутку, малыш.

Рыжая подняла трубку и сказала в нее:

— Да?.. Кто же еще может сказать это, кроме Голдвина? Не могли связаться с кем-нибудь, кто в своем уме?.. Что ж, сделайте еще одну попытку. Она с силой бросила трубку.

Высокий не шевельнулся.

— За неимением оного, — повторил он, словно и не умолкал, — я хотел бы оставить ему нечто вроде личного послания.

— Пожалуйста, — сказала мисс Грэди. — Я постараюсь как-нибудь передать его.

— Передайте ему от меня привет и скажите, что он хорек.

— Лучше вонючка, — предложила она. — Слово «хорек» на него не подействует.

— Тогда вонючка, трижды вонючка, — сказал Фортескью. — К тому же слегка припахивающая сероводородом и самыми дешевыми духами, употребляемыми в публичном доме. — Поправив шляпу, он бросил взгляд в зеркало на свой профиль. — Желаю вам всего доброго, и к черту контору «Шеридан Бэллоу инкорпорейтед».

Распахнув тростью дверь, высокий актер изящно вышел.

— Что это с ним? — спросил я.

Мисс Грэди печально взглянула на меня.

— С Билли Фортескью? Ничего. Он не получает ролей, поэтому ежедневно приходит сюда и разыгрывает этот номер. Думает, что кто-нибудь может увидеть его и восхититься.

Я медленно закрыл рот. Можно долго прожить в Голливуде и не видеть, в каких ролях приходится выступать актерам.

Мисс Вейн вышла из внутренней двери и поманила меня кивком головы. Я прошел мимо нее.

— Сюда. Вторая дверь направо.

Она смотрела на меня, пока я шел по коридору. Войдя, я закрыл дверь.

Сидящий за столом полный седой еврей нежно улыбнулся мне.

— Приветствую, — сказал он. — Я Мосс Спинк. Что у вас за проблема?

Присаживайтесь. Сигарету?

Он открыл штуку, похожую на сундучок, и вместо сигареты преподнес мне индивидуальную стеклянную трубку длиною не более фута.

— Благодарю, — ответил я. — Курю табак.

Спинк вздохнул.

— Ну ладно. Перейдем к делу. Дайте-ка сообразить. Вас зовут Марлоу.

Так? Марлоу, Марлоу... Слышал я когда-нибудь о человеке по имени Марлоу?

— Видимо, нет, — ответил я. — А я никогда не слышал о человеке по имени Спинк. Мне нужно видеть человека по имени Бэллоу. Разве это звучит как Спинк? Мне вовсе не нужен человек с таким именем. И строго между нами — к черту людей по имени Спинк.

— Антисемитизм? — спросил Спинк и примирительно взмахнул рукой.

Фальшивый бриллиант на ней сверкнул желтым огнем светофора. — Не надо так.

Сядьте, успокойтесь. Вы не знаете меня. И знать не хотите. Ну что ж. Я не обижаюсь. В этой конторе нужно иметь человека, который не обижается.

— Бэллоу, — сказал я.

— Будьте же благоразумны, приятель. Шерри Бэллоу очень занятой человек.

Работает по двадцать часов в сутки и то не успевает всего сделать.

Посидите, расскажите все малышу Спинку.

— Вы здесь в каком качестве? — спросил я.

— Заслон для Шерри, приятель. Оберегаю его. Такой человек не может принимать всех подряд. Я помогаю ему. Я то же самое, что он — до известного предела, сами понимаете.

— А может, этот предел меня не устраивает.

— Может, — добродушно согласился Спинк, сорвал с алюминиевого сигарного футляра толстую пленку, бережно вынул сигару и стал ее рассматривать. — Не отрицаю. Так почему не изложить суть своего дела? Тогда все будет ясно.

Пока что вы лишь забрасываете крючок. Мы здесь достаточно на это нагляделись, так что не особенно обращаем на подобное внимания.

Я смотрел, как он обрезает и прикуривает дорогую с виду сигару.

— Откуда мне знать, что вы его не обманываете? — коварно спросил я.

Суровые глаза Спинка сверкнули, возможно, от навернувшихся слез.

— Чтобы я обманул Шерри Бэллоу? — спросил он надломленным голосом и так тихо, словно на шестисотдолларовой панихиде. — Да я скорее обману родную мать.

— Мне это ни о чем не говорит, — сказал я. — Вашу матушку я и в глаза не видел.

Спинк положил сигару в огромную пепельницу и замахал руками. Его снедала горечь.

— Ну, ну, приятель, разве можно так говорить? — жалобно произнес он. — Я люблю Шерри Бэллоу, как родного отца. Даже больше. Мой отец... ладно, не будем. Бросьте вы это, приятель. Будьте человеком. Проявите чуточку доверия и дружелюбия. Расскажите эту сплетню малышу Спинку, а?

Я достал из кармана конверт и бросил ему. Спинк вытащил из него единственную фотографию и торжественно уставился на нее. Положил на стол.

Поднял на меня глаза, снова уставился на фотографию и вновь взглянул на меня.

— Так, — сказал он деревянным голосом, начисто лишенным доверия и дружелюбия, о которых только что говорил. — Что же здесь особо удивительного?

— Нужно ли говорить вам, кто эта красотка?

— А кто с ней? — резко спросил Спинк.

Я не ответил.

— Я спрашиваю, кто с ней? — Спинк повысил голос чуть ли не до крика. — Выкладывай, соглядатай. Выкладывай.

Я опять не ответил. Спинк медленно потянулся к телефону, не сводя с меня суровых блестящих глазок.

— Давайте, давайте. Звоните, — сказал я. — Свяжитесь с управлением полиции, спросите лейтенанта Криса Френча из отдела расследования убийств.

Он тоже очень несговорчивый.

Спинк оторвал руку от телефона. Медленно поднялся и вышел, унося фотографию. Я остался в кабинете. С бульвара Сансет негромко доносился монотонный шум машин. Минуты беззвучно уходили в вечность. Дым от сигары Спинка поплавал в воздухе, потом его втянуло в вентилятор кондиционера. Я оглядел бесчисленные фотографии актеров на стенах — все они были адресованы Шерри Бэллоу с признанием в вечной любви. И я решил, что раз они висят в кабинете Спинка, все эти актеры неудачники.

Глава 18

Наконец Спинк вернулся и поманил меня. Я пошел за ним по коридору, через двойные двери в приемную с двумя секретаршами, затем мимо них к еще одним двойным дверям с панелями из толстого черного стекла, на которых были выгравированы серебряные павлины. При нашем приближении двери распахнулись сами.

По трем ступенькам с ковровой дорожкой мы спустились в кабинет высотой в два этажа. Вдоль стен тянулся заставленный книжными полками балкон. Не хватало там лишь плавательного бассейна. В углу стоял большой концертный «стейнвей», было много белых застекленных шкафов, письменный стол размером с площадку для бадминтона, кресла, кушетки, столики. На одной из кушеток лежал мужчина без пиджака, с шелковым шарфом под расстегнутой рубашкой.

Лоб и глаза мужчины закрывала белая марля компресса, а проворная блондинка выжимала еще одну в стоящий на столике возле кушетки серебряный таз.

Мужчина был крупным, хорошо сложенным, с вьющимися черными волосами и сильным, загорелым лицом. Рука его свисала к ковру, от сигареты между пальцами поднималась тонкая струйка дыма.

Блондинка искусно сменила компресс. Человек на кушетке тяжело вздохнул.

Спинк сказал:

— Вот этот парень, Шерри. Его зовут Марлоу.

Человек на кушетке тяжело вздохнул.

— Что ему нужно?

— Не говорит, — ответил Спинк.

Человек на кушетке сказал:

— Тогда на кой черт ты притащил его сюда? Я отдыхаю.

— Ну, ты сам знаешь эти дела, Шерри, — ответил Спинк. — Иной раз просто никуда не денешься.

Человек на кушетке спросил:

— Как, ты сказал, его звучное имя?

Спинк повернулся ко мне.

— Теперь можешь сказать нам, что тебе нужно. И поживее, Марлоу.

Я промолчал.

Человек на кушетке медленно поднял руку с сигаретой. Устало поднес ее ко рту и затянулся с безмерной вялостью старящегося в разрушенном замке выродившегося аристократа.

— Тебе говорю, приятель, — хрипло произнес Спинк. Блондинка, ни на кого не глядя, снова сменила компресс. В комнате воцарилось едкое, как дым сигареты, молчание. — Ну давай же, болван. Говори, не тяни.

Я достал сигарету «Кэмел», закурил, выбрал кресло и сел. Вытянул руку и посмотрел на нее. Большой палец каждые несколько секунд подергивался вверх-вниз.

— В распоряжении Шерри не весь день, — раздался яростный голос Спинка.

— А что он будет делать? — услышал я свой вопрос. — Сидеть на кушетке, обитой белым атласом, и покрывать ногти позолотой?

Блондинка резко повернулась и уставилась на меня. У Спинка отвисла челюсть. Он захлопал глазами. Человек на кушетке медленно потянулся к марле на глазах. Приподнял ее так, что один его карий глаз глянул на меня.

Марля мягко легла на место.

— Здесь нельзя так говорить, — грубо заявил Спинк.

Я поднялся.

— Забыл захватить молитвенник. Не знал до сих, пор, что Бог работает за комиссионные.

С минуту никто не произносил ни слова. Блондинка снова сменила компресс. Человек на кушетке сказал:

— Убирайтесь к черту, мои дорогие. Все, кроме нового приятеля.

Спинк, сощурясь, злобно посмотрел на меня. Блондинка бесшумно вышла.

— И почему я сразу не вышвырнул его отсюда? — воскликнул Спинк.

Из-под марли раздался усталый голос:

— Я думал об этом так долго, что потерял всякий интерес. Убирайся.

— Иду, босс, — ответил Спинк. И неохотно направился к выходу. У двери он остановился, еще раз злобно глянул на меня и вышел.

Услышав, как закрылась дверь, человек на кушетке сказал:

— Сколько?

— Вам не придется ничего покупать.

Он снял с головы компресс, отшвырнул его, медленно сел, опустив на ковер ноги в шитых на заказ шагреневых ботинках, и провел рукой по лбу.

Выглядел он усталым, но не рассеянным. Извлек откуда-то еще одну сигарету.

Закурил и сквозь дым мрачно уставился на пол.

— Продолжайте.

— Не знаю, зачем вы устроили это представление, — сказал я. — Но уверен, у вас хватит ума понять, что в данном случае вы ничего не сможете купить и быть уверенным, что это куплено.

Бэллоу взял фотографию, которую Спинк положил ему на длинный низенький стол. Потом вяло протянул руку.

— Вся соль, конечно, в отрезанной части.

Я достал конверт, протянул ему отрезанную часть и смотрел, как он их складывает.

— С лупой можно разобрать заголовок, — сказал я.

— Лупа на письменном столе. Очень прошу вас.

Я пошел к письменному столу и принес лупу.

— Вы привыкли, чтобы вас все обслуживали, а, мистер Бэллоу?

— Я плачу за это.

Он внимательно разглядел фотографию через лупу и вздохнул.

— Кажется, я видел этот бой. Нужно побольше заботиться о боксерах.

— Как вы о своих клиентах, — сказал я.

Бэллоу отложил лупу, откинулся назад и уставился на меня спокойным, холодным взглядом.

— Этому человеку принадлежат «Танцоры». Фамилия его Стилгрейв. Женщина, само собой, моя клиентка. — Он вяло указал на кресло. Я сел. — Сколько вы хотите, мистер Марлоу?

— За что?

— За все отпечатки и негатив.

— Десять тысяч, — сказал я и устремил взгляд на его губы. Он довольно-таки весело улыбнулся.

— Тут потребуется еще кое-что объяснить, не так ли? Я вижу только, что двое людей обедают в общественном месте. Вряд ли это погубит репутацию моей клиентки. Полагаю, вы имели в виду именно это.

Я усмехнулся.

— Вы ничего не сможете купить, мистер Бэллоу. У меня может оказаться позитивный кадр, сделанный с негатива, и еще один негатив, сделанный с позитива. Если этот снимок представляет собой улику, вы не можете быть уверенным, что уничтожили ее.

— Странный разговор для шантажиста, — сказал он, продолжая улыбаться.

— Я всегда удивляюсь, почему люди платят шантажистам. Они никогда ничего не могут купить. Однако платят, иногда по многу раз. И в конце концов ничего не добиваются.

— Сегодняшний страх, — сказал Бэллоу, — неизменно пересиливает завтрашний. Суть драматических переживаний состоит в том, что часть представляется важнее целого. Если на экране очаровательной кинозвезде грозит серьезная опасность, то боишься за нее лишь одной, эмоциональной стороной сознания. Но при этом рассудочной стороной сознаешь, что актриса исполняет главную роль в фильме и ничего страшного с ней не случится. Если подозрения и опасность не пересилят рассудка, переживаний почти не будет.

— Очень верно, на мой взгляд, — сказал я и выпустил сигаретный дым.

Глаза Бэллоу немного сузились.

— Теперь о возможности что-то купить. Если я выложу значительную сумму и не получу того, что купил, то приму свои меры. Вас отделают как бог черепаху. А по выходе из больницы вы, если только у вас будет желание сводить со мной счеты, можете добиваться моего ареста.

— Со мной такое случалось, — сказал я. — Я частный детектив. Понимаю, что вы имеете в виду. Почему вы разговариваете со мной?

Бэллоу засмеялся. У него был грудной, приятный, непринужденный смех.

— Я агент, малыш. И всегда был склонен думать, что продавцы непременно держат что-то в резерве. Но разговора о десяти тысячах у нас не будет.

Таких денег у нее нет. Пока что она зарабатывает лишь около тысячи в неделю. Однако не скрою, что вскоре ее ждут большие деньги.

— Это навсегда положит конец ее карьере, — сказал я, указывая на снимок. — Не будет ни больших денег, ни плавательных бассейнов с подвеской, ни фамилии неоновыми буквами, ничего. Все развеется, как дым.

Бэллоу презрительно засмеялся.

— Значит, ничего страшного, если я покажу этот снимок полицейским? — спросил я.

Глаза Бэллоу сузились. Он перестал смеяться. И очень спокойно спросил:

— Что в нем для них интересного?

Я поднялся.

— Кажется, дела у нас не выйдет, мистер Бэллоу. Вы занятой человек. Я ухожу.

Он встал и потянулся во весь свой шестифутовый рост. Очень крепкий мужчина. Подошел вплотную ко мне. В его карих глазах сверкали золотые искорки.

— Покажите-ка документы, малыш.

Он протянул руку. Я сунул в нее свой бумажник. Он просмотрел фотокопию лицензии, вынул несколько вещичек, осмотрел их. Потом вернул бумажник.

— Что произойдет, если вы покажете эту фотографию полицейским?

— Я прежде всего должен буду связать ее с делом, над которым они работают — то есть со вчерашним происшествием в отеле «Ван Нуйс». Связать через эту женщину. Она не пожелала говорить со мной — и тем самым вынудила меня обратиться к вам.

— Она говорила мне об этом вчера вечером, — вздохнул Бэллоу.

— И что сказала?

— Что частный детектив, по фамилии Марлоу, навязывал ей свои услуги, поскольку ее видели в центральном отеле близко от места, где произошло убийство.

— И как близко?

— Она не сказала.

— Какое там — не сказала.

Бэллоу отошел к высокому цилиндрическому сосуду в углу. Достал оттуда одну из коротких ротанговых тросточек. Стал расхаживать по ковру, помахивая ею возле правого ботинка.

Я снова сел, погасил сигарету и глубоко вздохнул.

— Такое может быть только в Голливуде.

Бэллоу четко повернулся кругом и взглянул на меня.

— Прощу прощения?

— Человек явно в своем уме прогуливается по комнате с тросточкой.

Он кивнул.

— Я перенял это у одного продюсера с МГМ. Замечательный парень. Во всяком случае, так мне говорили. — Он остановился и ткнул тростью в мою сторону. — Бросьте меня смешить, мистер Марлоу. Вас же видно насквозь. Вы хотите с моей помощью выкрутиться из неприятностей.

— Доля истины в этом есть. Но мои неприятности — пустяк по сравнению с теми, в которых оказалась бы ваша клиентка, если б я не сделал того, что навлекло на меня эти мои неприятности.

Бэллоу замер. Потом отшвырнул тросточку, подошел к шкафчику со спиртным и распахнул обе дверцы. Налил какого-то напитка в пузатые рюмки. Поднес одну мне. Потом вернулся и взял свою. Сел на кушетку.

— Арманьяк. Если б вы знали меня, то оценили бы эту любезность. Напитка этого сейчас не достать. Большую часть его растащили немцы. Остальное досталось нашим военачальникам. Ваше здоровье.

Он поднял рюмку, вдохнул аромат и отпил крошечный глоточек. Я проглотил свою одним духом. Напиток походил на хороший французский коньяк.

Бэллоу даже возмутился.

— Господи, этот напиток нужно смаковать, а не глотать.

— А я глотаю. Прошу прощения. Она также сказала вам, что если кто-нибудь не заткнет мне рот, у нее будет уйма неприятностей.

Бэллоу кивнул.

— Она предложила, каким образом это сделать?

— У меня создалось впечатление, что она предпочитает какое-нибудь сильно действующее средство. Поэтому я использовал сочетание угрозы с подкупом. Тут неподалеку есть организация, которая специализируется на защите людей из мира кино. Видимо, напугать вас не удалось, а сумма оказалась недостаточной.

— Напугать — напугали. Я чуть не разрядил в эту парочку свой «люгер».

Наркоман с пистолетом ведет свою игру блестяще. Что касается денег, дело тут не в сумме, а в том, как их мне предложили.

Бэллоу отхлебнул еще один глоток арманьяка и указал на лежавшую перед ним разрезанную фотографию.

— Мы дошли до того, как вы понесли этот снимок в полицию. Что дальше?

— До этого мы еще не дошли. Пока мы дошли до того, почему она обратилась за помощью к вам, а не к своему дружку. Он подъехал, когда я уходил. У него был ключ от ее квартиры.

— Видимо, просто не захотела обращаться к нему. — Бэллоу нахмурился и уставился в свою рюмку.

— Ваше предположение мне очень нравится, — сказал я. — Но понравилось бы еще больше, не будь у этого человека ключа.

Бэллоу поднял на меня несколько опечаленный взгляд.

— И мне тоже. И всем нам. Однако в актерской среде всегда царили свободные нравы. Если эти люди не живут интенсивной, довольно беспорядочной жизнью, если их не обуревают чувства — они не смогут схватывать эти чувства на лету и-запечатлевать на пленке или переносить на сцену.

— Речь не о ее любовных делах, — сказал я. — Но не обязательно делить ложе с преступником.

— Доказательств, что он преступник, нет, Марлоу.

Я указал на фотографию.

— Человек, сделавший этот снимок, бесследно исчез. Возможно, убит. Двое людей, живущих по тому же адресу, убиты. Один незадолго до смерти пытался продать эти снимки. За ними-то она и отправилась в отель. И тот, кто его убил, — тоже. Ни она, ни убийца не нашли того, что им было нужно. Они не знали, где искать.

— А вы?

— Мне повезло. Я знал, что на голове у этого человека парик. Допустим, ничто на снимке не является уликой. Вы уверены в этом. Тогда зачем же тревожиться? Убиты двое, а может быть, трое людей. Она шла на огромный риск. Зачем? Ей был нужен этот снимок. Ради него стоило подвергаться огромному риску. Опять же, зачем? Здесь, на этом снимке, за обеденным столом в определенный день запечатлены двое людей. Причем в тот самый день, когда на Франклин-авеню был застрелен Моу Стейн и когда человек по имени Стилгрейв находился в тюрьме, поскольку фараонам донесли, что он кливлендский преступник по прозвищу Плакса Мойер. Так записано в тюремном журнале. Но фотография говорит, что он находился на воде. Поэтому становится ясно, кто он такой. И она это знает. И у него до сих пор есть ключ от ее квартиры.

Мы серьезно посмотрели друг на друга. Я сказал:

— Вам ведь очень не хочется, чтобы этот снимок попал к фараонам. При любом исходе дела они погубят ее. А потом уже не будет иметь значения, действительно ли Стилгрейв — это Плакса Мойер или нет, убил ли он Стейна лично или подослал к нему убийцу, специально оказался в тот день на воле или случайно получил отпуск из тюрьмы. Даже если его оправдают, все равно многие решат, что дело тут нечисто. А ее никто не оправдает. В глазах публики она станет любовницей гангстера. И, насколько это касается вашего предприятия, ее песенка будет окончательно спета.

Бэллоу помолчал, глядя на меня безо всякого выражения.

— А какую роль вы здесь отводите себе? — негромко спросил он.

— Это во многом зависит от вас, мистер Бэллоу.

— Что вам, собственно, нужно? — Голос его стал едким и злобным.

— То, чего я от нее добивался и не смог добиться. Нечто, дающее мне видимость права действовать в ее интересах до тех пор, пока не решу, что настал предел.

— Скрывая улики? — сдавленно спросил Бэллоу.

— Если только этот снимок является уликой. Выяснить это, не опорочив репутацию мисс Уэлд, фараоны не смогут. А я, наверно, смогу. Они и пытаться не станут; им это не нужно. Мне нужно.

— Зачем?

— Ну, скажем, таким образом я зарабатываю на жизнь. Возможно, есть и другие мотивы, но достаточно и одного.

— Какую вы за это хотите сумму?

— Ту, что вы послали вчера. Тогда я не взял денег. Теперь возьму. С документом, что вы нанимаете меня расследовать попытку шантажа одной из ваших клиенток.

Взяв свою рюмку, я подошел к письменному столу и поставил ее.

Нагнувшись, услышал негромкое жужжание. Обойдя вокруг стола, я открыл один из ящиков. С навесной полочки соскользнул маленький магнитофон. Мотор работал, с одной катушки на другую перематывалась тонкая стальная проволока.

Я поглядел на Бэллоу.

— Можете выключить и забрать катушку с собой, — сказал он. — Вы не должны винить меня за то, что я воспользовался им.

Я включил перемотку, катушки, набирая скорость, завертелись в обратную сторону, да так быстро, что я, в конце концов, уже не мог разглядеть проволоки, издающей высокий, ноющий звук, напоминающий визг двух дерущихся из-за шелковой тряпки гомиков. Когда вся проволока смоталась, аппарат выключился. Я взял катушку и сунул в карман.

— У вас может оказаться еще один. Мне придется пойти на этот риск.

— Вы очень уверены в себе, Марлоу?

— К сожалению, нет.

— Будьте добры, нажмите ту кнопку на краю стола.

Я нажал. Двери с черным стеклом отворились, и в комнату вошла смуглая девушка с блокнотом для стенографирования в руках.

Бэллоу, не глядя на нее, стал диктовать.

— Письмо мистеру Филипу Марлоу, с указанием адреса. Уважаемый мистер Марлоу. Настоящим данное агентство нанимает вас расследовать попытку шантажа одной из наших клиенток, вся информация о которой будет сообщена вам устно. Ваш гонорар составит сто долларов в день с задатком в пятьсот долларов, расписку в получении которого вы напишете на копии этого письма.

И так далее, и так далее. Пожалуйста, Эйлин, немедленно отпечатайте это письмо на бланке.

Я назвал девушке свой адрес, и она вышла.

Достав из кармана катушку с проволокой, я сунул ее обратно в ящик.

Бэллоу забросил ногу на ногу и стал раскачивать ею, глядя на сверкающий носок ботинка. Провел рукой по темным кудрявым волосам.

— На днях, — сказал он, — я совершу ошибку, которой люди моей профессии боятся больше всего. Буду заниматься делом с человеком, которому могу доверять, и буду слишком хитер, чтобы доверять ему. А это заберите с собой.

Он протянул мне обе части разрезанной фотографии.

Через пять минут я ушел. Застекленная дверь отворилась, когда я находился от нее всего в трех футах. Я миновал двух секретарш и пошел по коридору мимо открытой двери Спинка. Оттуда не доносилось ни звука, но я уловил запах сигарного дыма. В приемной, казалось, сидели те же самые люди. Мисс Хелен Грэди одарила меня своей лучшей улыбкой. Мисс Вейн просияла.

Я провел с их боссом сорок минут. Это делало меня ярким, как таблица хиропрактика.

Глава 19

У входа на киностудию полицейский за подковообразным столиком в стеклянной будке положил телефонную трубку и стал выписывать пропуск.

Оторвал заполненный бланк и сунул в узкую, не шире трех четвертей дюйма, щель над столешницей. Голос его металлически прозвучал через вмонтированное в стеклянную панель переговорное устройство:

— Прямо по коридору до конца. В центре патио увидите питьевой фонтанчик. Там вас встретит Джордж Уилсон.

— Спасибо, — сказал я. — Это стекло пуленепробиваемое?

— Конечно. А что?

— Просто любопытно, — ответил я. — Ни разу не слышал, чтобы люди стрельбой пролагали себе путь в кинобизнес.

За спиной у меня кто-то хихикнул. Я обернулся и увидел девушку в брюках, с красной гвоздикой за ухом. Она улыбалась.

— О, братец, если б для этого было достаточно пистолета.

Я пошел к оливково-зеленой двери без ручки. Она зажужжала и поддалась толчку. За ней оказался коридор с голыми оливково-зелеными стенами и дверью в дальнем конце. Мышеловка. Если ты вошел в нее, тебя в случае чего можно остановить. Дальняя дверь так же зажужжала и щелкнула. Мне стало любопытно, как полицейский узнал, что я подошел к ней. Подняв взгляд, я обнаружил устремленные на меня из наклонно установленного зеркала глаза блюстителя порядка. Когда я коснулся двери, зеркало стало чистым. Здесь было предусмотрено все.

Снаружи, под жарким полуденным солнцем в маленьком патио с мощеными дорожками, с бассейном посередине и мраморной скамьей, буйно росли цветы.

Питьевой фонтанчик находился возле скамьи. Пожилой, шикарно одетый мужчина, развалясь на скамье, глядел, как три желто-коричневые собаки-боксеры вырывают с корнем кусты похожей на чайную розу бегонии. На лице его было выражение глубокого и спокойного удовольствия. Когда я подошел, он даже не взглянул на меня. Один из боксеров, самый большой, подошел и помочился на скамью рядом с его штаниной. Мужчина нагнулся и погладил короткошерстную голову собаки.

— Вы мистер Уилсон? — спросил я.

Он недоуменно поднял на меня взгляд. К скамейке рысцой подбежал средний боксер, принюхался и помочился там же, где и первый.

— Уилсон? — У мужчины был ленивый, слегка протяжный голос. — Нет. Моя фамилия не Уилсон. Вы ошиблись.

— Извините.

Подойдя к фонтанчику, я ополоснул лицо. Пока утирался платком, самый маленький боксер подошел к скамье и исполнил свой долг.

Мужчина, оказавшийся не Уилсоном, любовно произнес:

— Всегда делают это в одном и том же порядке, меня это восхищает.

— Что делают? — спросил я.

— Справляют нужду, — ответил он. — Видимо, дело здесь в старшинстве.

Сперва Мейзи. Это мать. Потом Мак. Он на год старше Джока, младшего.

Всегда по очереди. Даже у меня в кабинете.

— У вас в кабинете? — переспросил я. Никто и никогда не задавал какого-либо вопроса с более глупым видом.

Мужчина, приподняв белесые брови, взглянул на меня, вынул изо рта простую коричневую сигару, откусил ее кончик и выплюнул его в бассейн.

— Рыбкам это не пойдет на пользу, — сказал я.

Он оглянулся на меня.

— Я развожу боксеров. А рыбки — черт с ними.

Я решил, что это в чисто голливудском стиле. Закурил сигарету и сел на скамью.

— У вас в кабинете, — сказал я. — Что ж, каждый день приносит новую мысль.

— На угол письменного стола. Всякий раз. Секретарши мои злятся.

Говорят, впитывается в ковер. Что за женщины теперь пошли? Меня это ничуть не раздражает. Наоборот. Если любишь собаку, приятно смотреть даже на то, как она справляет нужду.

Один из боксеров подтащил к его ногам полностью расцветший куст бегонии. Мужчина поднял его и бросил в бассейн.

— Садовникам это, наверно, не нравится, — сказал он. — Ну и ладно. Если недовольны, могут в любое время... — он умолк и стал смотреть, как стройная девушка-почтальон в желтых брюках намеренно удлиняет свой путь, чтобы пройти через патио. Она искоса бросила быстрый взгляд на мужчину и ушла, поигрывая бедрами.

— Знаете, что скверно в этом бизнесе? — спросил он.

— Никто не знает.

— Слишком много секса. Секс хорош в свое время и в своем месте. Но мы получаем его вагонами. Увязаем в нем. Тонем по горло. Липнем к нему, как мухи к липкой бумаге. — Мужчина встал. — И мух у нас слишком много. Рад был поговорить с вами, мистер...

— Марлоу, — сказал я. — Боюсь, что вы меня не знаете.

— Я никого не знаю, — сказал мужчина. — Память сдает. С кем только я ни встречаюсь. Меня зовут Оппенгеймер.

— Джулиус Оппенгеймер?

Он кивнул.

— Да. Закуривайте.

И протянул мне сигару. Я показал ему свою сигарету. Оппенгеймер швырнул предложенную мне сигару в бассейн и нахмурился.

— Память сдает, — грустно сказал он. — Выбросил пятьдесят центов.

Напрасно.

— Вы управляете этой студией, — полуутвердительно-полувопросительно сказал я.

Оппенгеймер рассеянно кивнул.

— Нужно было сберечь эту сигару. Сбереги пятьдесят центов, и что ты будешь иметь?

— Пятьдесят центов? — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

— В кинобизнесе нет. Здесь сбережешь пятьдесят центов — и положишь на свой счет пять долларов.

Оппенгеймер умолк и поманил боксеров. Те перестали выдирать цветы и уставились на него.

— Нужно только заниматься финансовой стороной дела, — сказал он. — Это нетрудно. Пошли, детки, обратно в бордель. — Затем вздохнул и добавил:

— Полторы тысячи кинотеатров.

Очевидно, на лице у меня опять появилось глупое выражение. Оппенгеймер обвел рукой патио.

— Открыть полторы тысячи кинотеатров — и все. Это гораздо легче, чем разводить чистокровных боксеров. Кино — единственный бизнес на свете, где можно совершать всевозможные ошибки и все же делать деньги.

— И должно быть, единственный бизнес, где можно иметь трех собак, поливающих мочой стол в кабинете, — добавил я.

— Нужно открыть полторы тысячи кинотеатров.

— А собаки слегка мешают взяться за дело, — сказал я.

На лице у него появилось довольное выражение.

— Вот-вот. Это главная помеха.

Оппенгеймер через зеленый газон поглядел на четырехэтажный дом, представляющий собой одну из сторон незамкнутого квадрата.

— Там находятся все конторы, — сказал он. — Я туда ни ногой. Вечные перестановки. Смотреть противно, как и что кое-кто тащит к себе в кабинеты. Самые дорогие таланты на свете. Даю им все, что душе угодно, столько денег, сколько хотят. С какой стати? Да ни с какой. Так, по привычке. Что и как они делают — совершенно неважно. Мне бы только полторы тысячи кинотеатров.

— Вам не хотелось бы, чтобы ваши слова появились в печати, мистер Оппенгеймер?

— Вы газетчик?

— Нет.

— Жаль. Было бы приятно, если бы кто-то упомянул, наконец, в газете этот простой несомненный факт. — Он сделал паузу, потом сердито фыркнул:

— Никто не напечатает. Побоятся. Идем, детки.

Старшая Мейзи подошла и встала возле него. Средний выдрал еще одну бегонию, а потом побежал рысцой и встал возле Мейзи. Младший Джок занял свое место, но вдруг с внезапным воодушевлением поднял заднюю ногу и стал мочиться на манжету хозяйских брюк. Мейзи небрежно оттолкнула его.

— Видите? — просиял Оппенгеймер. — Джок вздумал нарушить очередь. Мейзи этого не допустит.

Он нагнулся и погладил ей голову. Мейзи с обожанием взглянула на хозяина.

— Глаза твоей собаки, — мечтательно произнес Оппенгеймер, — самое незабываемое на свете.

Он широким шагом пошел по мощеной дорожке к административному зданию, а трое боксеров спокойно трусили рядом.

— Мистер Марлоу?

Я обернулся. Ко мне неслышно подошел рыжеволосый человек, нос его торчал, как локоть держащегося за поручень пассажира.

— Я Джордж Уилсон. Рад познакомиться. Вижу, вы знаете мистера Оппенгеймера.

— Мы немного поболтали. Он поведал мне, как руководить кинобизнесом.

Похоже, для этого требуется лишь полторы тысячи кинотеатров.

— Я работаю здесь пять лет, но ни разу не разговаривал с ним.

— Просто вас ни разу не обмочили его собаки.

— Может, вы и правы. Чем могу быть полезен, мистер Марлоу?

— Мне нужно видеть Мэвис Уэлд.

— Она на съемочной площадке. Идут съемки.

— Можно поговорить с ней там минуту-другую?

На лице Уилсона отразилось сомнение.

— Какой пропуск вам выдали?

— По-моему, обыкновенный.

Я протянул ему пропуск. Он просмотрел его.

— Вас послал Бэллоу. Это ее агент. Видимо, нас пустят в двенадцатый павильон. Хотите пойти туда?

— Если у вас есть время.

— Я работаю в отделе рекламы. Это моя обязанность.

Мы пошли по мощеной дорожке к проходу между углами двух зданий.

Бетонная дорога между зданиями вела к территории натурных съемок и павильонам.

— Вы работаете в конторе Бэллоу? — спросил Уилсон.

— Я только что оттуда.

— Говорят, солидная организация. Я и сам подумывал заняться этим делом.

В моей работе нет ничего приятного.

Миновав двух полицейских в мундирах, мы свернули в узкий проход между павильонами, посреди которого над дверью с номером 12 трепетал красный флажок и горел красный свет, а над красным фонарем непрерывно звенел звонок. Уилсон остановился у двери. Еще один полицейский, откинувшись назад вместе со стулом, кивнул ему и оглядел меня с тем уныло-мрачным выражением, которое нарастает у них на лицах, как ржавчина на цистерне для воды.

Звонок умолк, флажок замер, и красный свет погас. Уилсон открыл массивную дверь и пропустил меня вперед. Еще одна дверь. После солнечного света за ней оказалось совершенно темно. Потом в дальнем углу я увидел свет. Весь остальной громадный павильон казался совершенно пустым.

Мы направились к освещенному углу. Когда подошли поближе, стало казаться, что весь пол устелен черными кабелями. Стояли ряды складных стульев, несколько передвижных гардеробных с фамилиями на дверях. К съемочной площадке мы подошли не с той стороны, и я видел только спинки стульев, а по бокам — большие экраны. В стороне стрекотало несколько киноаппаратов.

— Крути! — крикнул кто-то. Раздался громкий звонок. Оба экрана засветились, показались вздымающиеся волны. Другой голос поспокойнее произнес: «Следите, пожалуйста, за своими позами, может, нам удастся подогнать эту маленькую синьетку. Начали».

Уилсон замер и схватил меня за руку. Невесть откуда послышались негромкие, нечеткие, представляющие собой бессмысленный шум голоса актеров.

Внезапно один из экранов погас. Спокойный голос тем же тоном произнес:

— Все.

Снова раздался звонок. Послышался шум общего движения. Мы с Уилсоном пошли дальше. Он прошептал мне на ухо:

— Если Нэд Гэммон до обеда не получит этот дубль, он набьет Торренсу рожу.

— О, здесь снимается Торренс, вот как?

Дик Торренс был яркой звездой второго класса, в Голливуде таких актеров не так уж мало, и в общем-то, они никому не нужны, но многим режиссерам за неимением лучшего в конце концов приходится брать их.

— Дик, хочешь посмотреть эту сцену еще раз? — произнес спокойный голос, когда мы обогнули угол декорации и увидели, что там такое — палуба прогулочной яхты неподалеку от кормы. В этой сцене были заняты две женщины и трое мужчин. Один из них, средних лет, в спортивном костюме — сидел в шезлонге. Другой — рыжеволосый, во всем белом, — походил на капитана.

Третий — яхтсмен-любитель в красивой фуражке, синем пиджаке с золотыми пуговицами, белых брюках, белых туфлях, самодовольно-обаятельный, и был Торренс. Женщина помоложе была смуглой красавицей Сьюзен Краули. Постарше — Мэвис Уэлд. На ней был мокрый купальник из плотной ткани, видимо, она только что поднялась на борт. Гример обрызгивал водой ее лицо, руки и копну белокурых волос.

Торренс не ответил. Внезапно он повернулся и уставился на оператора.

— Думаешь, я не знаю реплик?

Из темноты вышел седой человек в сером костюме. Черные глаза его злобно горели, но в голосе злобности не было.

— Или же путаешь их нарочно, — сказал он, упорно глядя на Торренса.

— Возможно, дело в том, что я не привык играть перед камерой, в которой всякий раз посреди сцены кончается пленка.

— Справедливое замечание, — сказал Нэд Гэммон. — Но пленки у него всего двести двенадцать футов. Это моя вина. Если б ты мог играть чуть поживее...

— Ха, — возмутился Торренс. — Если б я мог. Мисс Уэлд надо бы взбираться на борт не за то время, что требуется на постройку яхты.

Мэвис Уэлд резко бросила на него презрительный взгляд.

— Хронометр у Мэвис в самый раз, — возразил Гэммон. — Исполнение — тоже.

Сьюзен Краули грациозно пожала плечами.

— Мне кажется, ей не мешало бы двигаться чуть побыстрее, Нэд. У нее выходит неплохо, но могло бы и получше.

— Выходи у меня хоть немного получше, милочка, — спокойно ответила ей Мэвис Уэлд, — кое-кто мог бы назвать это игрой. Тебе ведь не хочется, чтобы нечто подобное имело место в твоей картине, так ведь?

Торренс засмеялся. Сьюзен Краули повернулась и сверкнула на него глазами.

— Что смешного, мистер Тринадцать?

Лицо Торренса превратилось в ледяную маску.

— Как ты назвала меня? — чуть ли не прошипел он.

— О господи, неужели ты не знал? — удивленно спросила Краули. — Тебя называют мистер Тринадцать, потому что всякий раз, когда тебе достается роль, это значит, что двенадцать человек от нее отказались.

— Ясно, — недовольно сказал Торренс, потом вновь расхохотался и повернулся к Нэду Гэммону.

— Ладно, Нэд. Теперь, когда все отвели душу, мы, наверное, сможем сделать все, как ты хочешь.

Нэд кивнул.

— Чтобы разрядить атмосферу, лучше всего слегка поцапаться. Ну ладно, начали.

Он вернулся назад и встал возле камеры. Помощник крикнул: «Крути», и вся сцена прошла как по маслу.

— Все, — сказал Гэммон. — Отпечатай этот дубль. Всем перерыв на обед.

Актеры, спускаясь по грубым деревянным ступеням, кивали Уилсону. Мэвис Уэлд шла последней, ей пришлось задержаться, чтобы надеть махровый халат и пляжные сандалии. Увидев меня, она замерла. Уилсон шагнул вперед.

— Привет, Джордж, — сказала Мэвис Уэлд, глядя на меня. — Я тебе зачем-то понадобилась?

— Мистер Марлоу хочет немного поговорить с вами. Согласны?

— Мистер Марлоу?

Уилсон бросил на меня быстрый, резкий взгляд.

— Из конторы Бэллоу. Я думал, вы его знаете.

— Возможно, как-то и видела. — Она продолжала глядеть на меня. — В чем дело?

Я промолчал. После небольшой паузы она сказала:

— Спасибо, Джордж. Пойдемте ко мне в гардеробную, мистер Марлоу.

Она повернулась и пошла вдоль дальней стороны декорации. Бело-зеленая гардеробная стояла возле стены. На двери была надпись «Мисс Уэлд». Подойдя к ней, актриса повернулась и осторожно огляделась. Потом уставилась на меня своими прекрасными синими глазами.

— Ну так что, мистер Марлоу?

— Значит, все же помните меня?

— Кажется, да.

— Начнем с того, на чем остановились, — или возьмем новый курс с чистой палубой?

— Вас кто-то впустил сюда. Кто? Зачем? Это требует объяснения.

— Я работаю на вас. Получил задаток и дал Бэллоу расписку.

— До чего же предусмотрительно. А если я не желаю, чтобы вы работали на меня?

— Ну-ну, покапризничайте, — сказал я, достал из кармана фотографию и протянул ей. Она пристально посмотрела на меня и опустила глаза. Потом взглянула на снимок, где была запечатлена в кабинете ресторана со Стилгрейвом. Смотрела пристально, не шевелясь. Потом очень медленно подняла руку и коснулась мокрых завитков волос у щеки. Еле заметно вздрогнула. Протянула руку и взяла фотографию. Уставилась на нее. Потом очень медленно подняла взгляд.

— Ну и что?

— В моем распоряжении негатив и несколько отпечатков. Они достались бы вам, будь у вас побольше времени и знай вы, где искать их. Или если б застали того человека живым и купили их.

— Меня слегка знобит, — сказала она. — И мне нужно поесть.

Сказав это, она протянула мне фотографию.

— Вас слегка знобит, и вам нужно поесть, — повторил я.

Мне показалось, что у нее на шее бьется жилка. Но свет был довольно тусклым. Она очень слабо улыбнулась. Словно скучающая аристократка.

— Смысл всего этого от меня ускользает.

— Поменьше времени проводите на яхтах. Так что же в этом снимке такого, что ради него кому-то вдруг придется расстаться с бриллиантовым ожерельем?

— Вы правы, — сказала она. — Что?

— Не знаю, — ответил я. — Но выясню, если вы перестанете корчить из себя герцогиню. А между тем вас еще знобит, и вам нужно поесть.

— А вы ждали слишком долго, — спокойно сказала она. — Вам нечего продавать. Разве что свою жизнь.

— Ее я продам недорого. За любовь женщины в темных очках и в синей шляпе, ударившей меня каблучком туфли.

Губы ее дрогнули, словно она собиралась засмеяться. Но глаза ее не смеялись.

— Не говоря о трех пощечинах, — сказала она. — До свиданья, мистер Марлоу. Вы явились поздно. Слишком, слишком поздно.

— Для меня — или для вас?

Она протянула руку назад и открыла дверь гардеробной.

— Думаю, для обоих. И быстро вошла, оставив дверь открытой.

— Входите и закройте дверь, — донесся изнутри ее голос.

Я вошел и закрыл дверь. Это была не роскошная, сделанная на заказ гардеробная кинозвезды. Там было только самое необходимое. Старая кушетка, шезлонг, маленький туалетный столик с зеркалом и двумя светильниками, перед столиком прямой стул, а на столике поднос с чашкой кофе.

Мэвис Уэлд опустила руку и включила круглый рефлектор. Потом взяла полотенце и стала вытирать мокрые волосы. Я сел на кушетку и стал ждать.

— Дайте мне сигарету. — Актриса отбросила полотенце. Когда я поднес ей огонь, она в упор посмотрела мне в лицо. — Что скажете про сценку, которую мы сымпровизировали на яхте?

— Стервозная.

— Мы все стервозные. Одни улыбаются больше, другие — меньше, вот и вся разница. Зрелищный бизнес. В нем есть что-то дешевое. Изначально. Когда-то актеров не пускали в парадную дверь. Большую часть не следует пускать и сейчас. Громадное напряжение, громадное упорство, громадная ненависть, и все это прорывается в отвратительных сценках. Совершенно бессмысленных.

— Злословите, — сказал я.

Мисс Уэлд протянула руку и чиркнула меня ногтем по щеке. Щеку словно бы обожгло раскаленным железом.

— Сколько вы зарабатываете, Марлоу?

— Сорок долларов в день плюс расходы. Такую цену я запрашиваю. А беру двадцать пять. Случалось брать и меньше.

Мне вспомнились мятые двадцать долларов Орфамэй Квест.

Мисс Уэлд снова чиркнула меня ногтем, и я едва не схватил ее за руку.

Она отошла и, плотно запахнув халат, села в шезлонг. Маленькое помещение согрелось от рефлектора.

— Двадцать пять долларов в день? — изумленно спросила она.

— Маленьких одиноких долларов.

— Очень одиноких?

— Как маяки.

Она забросила ногу на ногу, и бледное сияние ее колен, казалось, заполнило все помещение.

— Задавайте вопросы, — предложила она, не сделав попытки прикрыть колени.

— Кто такой Стилгрейв?

— Человек, которого я знаю несколько лет. И хорошо к нему отношусь. У него есть собственность. Один или два ресторана. Откуда он приехал — не знаю.

— Но его-то вы знаете очень хорошо.

— Почему вы не спросите, сплю ли я с ним?

— Таких вопросов я не задаю.

Мэвис Уэлд засмеялась и стряхнула пепел с сигареты.

— Мисс Гонсалес охотно сказала бы вам.

— Ну ее к черту.

— Она смуглая, красивая и страстная. Притом очень, очень податливая.

— И оригинальная, как почтовый ящик, — сказал я. — К черту ее. Вернемся к Стилгрейву. Бывали у него неприятности?

— А у кого их не бывало?

— С полицией?

Глаза Мэвис Уэлд округлились слишком уж наивно. Смех прозвучал слишком уж звонко.

— Не смешите меня. Этот человек стоит около двух миллионов.

— Как он их добыл?

— Откуда мне знать.

— Ну ладно. Действительно, откуда. Сигарета обожжет вам пальцы.

Я подался вперед и выхватил окурок. Рука лежала на голой ноге. Я коснулся ладони пальцем. Мэвис Уэлд отпрянула и сжала руку в кулак.

— Не надо, — резко сказала она.

— Почему? Я делал это с девочками, когда был мальчишкой.

— Знаю. — Она дышала слишком уж часто. — От этого я чувствую себя очень юной, невинной и слегка шаловливой. А я уже далеко не юна и не невинна.

— Значит, в сущности, вы о Стилгрейве ничего не знаете?

— Так что же у вас на уме — допрос с пристрастием или заигрывание?

— У меня на уме совсем другое, — ответил я.

Помолчав, она сказала:

— Мне и в самом деле нужно поесть, Марлоу. Съемки продлятся до вечера.

Вы ведь не хотите, чтобы я упала в обморок перед камерой?

— Это позволительно только звездам. — Я поднялся. — Ладно, ухожу. Не забывайте, что я работаю на вас. Если б я думал, что вы убили кого-то, то не взялся бы. Но вы явились туда. Вы очень рисковали. Там было что-то очень вам нужное.

Мисс Уэлд откуда-то извлекла фотографию и, закусив губу, уставилась на нее. Не шевельнув головой, она подняла взгляд.

— Вряд ли это могло быть таким уж необходимым.

— Именно это он и спрятал, да так хорошо, что вам ничего не удалось найти. Но что особенного в этой фотографии? Вы и человек по фамилии Стилгрейв сидите в кабинете ресторана «Танцоры». Ничего предосудительного в этом нет.

— Совершенно ничего, — сказала она.

— Значит, тут все дело или в Стилгрейве, или в дате.

Мисс Уэлд быстро снова посмотрела на снимок.

— Дату здесь определить невозможно, — торопливо произнесла она. — Если дата имеет какое-то значение. Разве что на отрезанном куске...

— Возьмите. — Я протянул ей отрезанную часть. — Только вам потребуется лупа. Покажите эту фотографию Стилгрейву и спросите, значит ли для него что-либо эта дата. Или у Бэллоу.

Я направился к выходу.

— Не тешьте себя надеждой, что дату невозможно определить, — сказал я через плечо.

— Вы просто строите песчаные замки, Марлоу.

— Вот как? — Я обернулся к ней с усмешкой. — Вы и вправду так считаете?

О нет. Вы отправились туда. У вас был пистолет. Тот человек был уже убит.

Он был известным мошенником. То, что вам было нужно от него, нашел я. За утайку этого полицейские с удовольствием загребли бы меня. Потому что мотив убийства там налицо. Если полиция узнает об этом, у меня не окажется лицензии. А если обнаружит еще кое-что, у меня в затылке окажется пешня.

Ну что, слишком много я зарабатываю?

Мисс Уэлд, стиснув пальцами колено, молча смотрела на меня. Пальцы другой руки, лежащей на подлокотнике, беспрестанно шевелились.

Мне было нужно только повернуть дверную ручку и выйти. Не знаю, почему, но это оказалось очень трудно.

Глава 20

По коридору мимо моего офиса, как всегда, сновали люди, а когда я, открыв дверь, вошел в душную тишину малой приемной, у меня, как всегда, появилось ощущение, будто я брошен в пересохший двадцать лет назад колодец, к которому никогда никто не придет. В воздухе, отдающем несвежестью, как интервью о сыгранном матче, стоял запах старой пыли.

В кабинете — тот же спертый воздух, та же пыль на плинтусе, то же крушение надежд на беззаботную жизнь. Я открыл окна и включил радио. Оно заорало вовсю, я убавил звук до нормального и услышал, похоже, уже не первый телефонный звонок. Сбросив шляпу, я поднял трубку.

Мисс Орфамэй Квест было самое время позвонить снова. Ее холодный твердый голосок произнес:

— На сей раз я скажу все начистоту.

— Так-так.

— Раньше я лгала. Теперь — говорю правду. Я в самом деле разговаривала с Оррином.

— Так-так.

— Вы не верите мне. Я слышу по вашему тону.

— По моему тону вам ничего не понять. Я детектив. Как вы разговаривали с ним?

— Он позвонил из Бэй-Сити.

— Минутку. — Я положил трубку на коричневую книгу записей и закурил. Не спеша. Лжецы всегда терпеливы. Вновь поднял трубку.

— Звонок от Оррина у нас уже был, — сказал я. — Для своего возраста вы слишком забывчивы. Доктору Загсмиту это может не понравиться.

— Пожалуйста, не дразните меня. Дело очень серьезное. Он получил мое письмо. Пошел на почту и спросил, нет ли ему писем. Он знал, где я остановилась. И когда примерно приеду. Вот и позвонил. Живет он у одного врача. Делает для него какую-то работу. Я уже говорила, что он два года учился на доктора.

— У этого врача есть имя?

— Да. Какое-то странное. Доктор Винсент Лагарди.

— Минутку. Кто-то стучит в дверь.

Я очень осторожно положил трубку. Словно она была очень хрупкой. Словно она была сделана из стекловолокна. Достав платок, я вытер ладонь, в которой держал ее. Встал, подошел к встроенному гардеробу и погляделся в зеркало. Это был я, вне всякого сомнения. У меня был очень утомленный вид.

Я вел слишком беспутную жизнь.

Доктор Винсент Лагарди, Вайоминг-стрит, 965. Почти напротив похоронного бюро Гарленда. Каркасный дом на углу. Тихий. В приличном районе. Доктор, возможно, друг покойного Клозена. Сам он это отрицает. Но все же возможно.

Я вернулся к телефону и заговорил как можно мягче.

— Как, вы сказали, его имя?

Орфамэй произнесла фамилию по слогам — легко и точно.

— Тогда мне больше нечего делать, так ведь? — сказал я. — Баба с воза... — или как там выражаются в Манхетене, штат Канзас?

— Перестаньте насмехаться надо мной. Оррин попал в беду. Ему... — голос ее дрогнул, и она быстро задышала. — Ему угрожают какие-то гангстеры.

— Не говорите глупостей, Орфамэй. В Бэй-Сити гангстеров нет. Там все работают в кино. Какой телефон у доктора Лагарди?

Она назвала номер. Совершенно правильно. Не скажу, что все части стали становиться на свои места, но, по крайней мере, начали казаться частями одной и той же головоломки. Этого было достаточно.

— Пожалуйста, съездите туда, повидайте его и помогите ему. Он боится выходить из дома. В конце концов, я же вам заплатила.

— Деньги я вам вернул.

— Но я же ведь предлагала вам их снова.

— Вы, можно сказать, предлагали мне совсем другое, но я отказался.

Наступило молчание.

— Ладно, — согласился я. — Съезжу. Только б меня не арестовали. Я тоже попал в беду.

— Почему?

— Лгал и скрывал правду. Я всегда попадаюсь на этом — не такой везучий, как некоторые.

— Но я не лгу, Филип. Не лгу. Я вне себя.

— Вдохните поглубже и выйдите из себя так, чтобы я услышал.

— Оррина могут убить, — спокойно проговорила она.

— А как относится к этому доктор Винсент Лагарди?

— Он, само собой, ничего не знает. Прошу, прошу вас, поезжайте немедленно. Адрес у меня записан. Одну минуту.

И тут раздался звонок, заранее предупреждающий об опасности. Звучит он негромко, но его все же нужно слышать. Какой бы ни стоял шум, его надо слышать.

— Адрес можно найти и в телефонном справочнике, — сказал я. — И, по странной случайности, телефонный справочник Бэй-Сити у меня есть.

Позвоните мне часа в четыре. Или лучше в пять.

Я торопливо повесил трубку. Встал и выключил радио, не расслышав из передачи ни слова. Снова закрыл окна. Открыл ящик стола, вынул «люгер» и пристегнул кобуру. Надел шляпу. Выходя, еще раз поглядел в зеркало.

Лицо у меня было такое, словно я решил съехать с утеса.

Глава 21

В похоронном бюро Гарленда только что закончилась заупокойная служба. У бокового подъезда стоял большой серый катафалк. По обе стороны улицы теснились легковые автомобили, у дома доктора Винсента Лагарди выстроились в ряд три черных седана. Люди неторопливо шли к углу и рассаживались по машинам. Я остановился за треть квартала и стал ждать. Но машины не трогались с места. Появились трое мужчин с одетой в черное женщиной под густой вуалью. Они чуть ли не отнесли ее к большому лимузину. Владелец похоронного бюро суетился, выделывая руками и корпусом легкие, изящные, как финалы произведений Шопена, движения. Серое сосредоточенное лицо его так вытянулось, что длиной вдвое превосходило окружность шеи.

Неумелые носильщики вынесли из боковой двери гроб, профессионалы приняли у них ношу и легко, словно противень с катышками масла, сунули в кузов катафалка. Над гробом стал вырастать курган из цветов. Стеклянные двери закрылись, и по всему кварталу заработали моторы.

Через несколько секунд остались только один седан на другой стороне улицы и нюхающий розу владелец похоронного бюро, идущий подсчитывать доход. С лучезарной улыбкой он скрылся в аккуратном дверном проеме, выполненном в колониальном стиле, и мир снова стал безлюдным и тихим.

Оставшийся седан не трогался с места. Я проехал вперед, развернулся и остановился позади него. Водитель был одет в саржевый костюм, на голове у него была мягкая кепочка с блестящим козырьком. Он решал кроссворд в утренней газете. Надев зеркальные темные очки, я прошествовал мимо него к дому доктора Лагарди. Водитель даже не поднял на меня глаз. Отойдя на несколько ярдов, я снял очки и, сделав вид, что протираю стекла, в одном из них поймал его отражение. Он по-прежнему не поднимал глаз. Все его внимание было сосредоточено на кроссворде. Я снова нацепил очки и подошел к парадной двери дома.

Табличка на двери гласила: «Звоните и входите». Я позвонил, но дверь оказалась запертой. Я подождал. Снова позвонил. Снова подождал. В доме было тихо. Потом дверь очень медленно приоткрылась, и на меня уставилось худощавое невыразительное лицо над белым халатом.

— Прошу прощения. Сегодня доктор не принимает.

Увидев зеркальные очки, женщина замигала. Они ей не понравились. Язык ее неустанно двигался между губами.

— Мне нужен мистер Квест. Оррин П.Квест.

— Кто? — В глазах женщины появилось что-то похожее на ужас.

— Квест. Квинтэссенция, вольный, естественно, сублимация, трусы.

Сложите первые буквы, и у вас получится «брат».

Женщина глядела на меня так, словно я только что вынырнул с океанского дна, держа под мышкой мертвую русалку.

— Прошу прощения. Доктора Лагарди не...

Невидимая рука отстранила ее, и в полуоткрытой двери появился смуглый, худощавый встревоженный человек.

— Я доктор Лагарди. Что вам угодно?

Я протянул ему свою визитную карточку. Он просмотрел ее. Глянул на меня. У него было измученное лицо человека, над которым нависло несчастье.

— Мы с вами беседовали по телефону, — сказал я. — О человеке по имени Клозен.

— Прошу вас, — торопливо сказал он. — Я не припоминаю, но входите.

Я вошел.

Медсестра попятилась и села за маленький столик. Мы находились в обычной гостиной со светлыми деревянными панелями, которые, судя по возрасту дома, когда-то были темными. Квадратный проем отделял гостиную от столовой. Стояли удобные кресла, в центре — столик с журналами. Выглядела она как и положено приемной доктора, ведущего прием на дому.

На столике медсестры зазвонил телефон. Женщина вздрогнула и потянулась было к аппарату, но на половине пути к нему рука ее вдруг замерла. Она не сводила с телефона глаз. Вскоре он перестал звонить.

— Какое имя вы назвали? — негромко спросил меня доктор Лагарди.

— Оррин Квест. Его сестра сказала мне, что он выполняет у вас какую-то работу. Я разыскиваю его несколько дней. Вчера вечером он ей звонил. По ее словам, отсюда.

— Такого человека здесь нет, — вежливо сказал доктор Лагарди. — И не было.

— Вы его совершенно не знаете?

— Впервые слышу о нем.

— Не могу понять, почему же он сказал сестре, что работает у вас.

Медсестра украдкой вытерла глаза. Телефон на ее столике зазвонил снова, и она опять вздрогнула.

— Не отвечайте, — сказал ей доктор Лагарди, продолжая глядеть на меня.

Пока звонил телефон, мы молчали. Когда телефон звонит, молчат все.

Вскоре он утих.

— Почему вы не идете домой, мисс Уотсон? Здесь вам нечего делать.

— Благодарю вас, доктор.

Она посидела совершенно неподвижно, глядя на стол. Зажмурила глаза, потом замигала. Безнадежно потрясла головой.

— Пойдемте ко мне в кабинет, — пригласил меня доктор Лагарди.

Мы вышли в другую дверь и оказались в каком-то коридоре. Я шел очень осторожно. Атмосфера в доме была зловещей. Доктор открыл какую-то дверь и впустил меня в комнату, очевидно, когда-то бывшую спальней. Но теперь ничто в ней спальню не напоминало. Это был маленький, тесный кабинет врача. Сквозь приоткрытую дверь виднелась часть смотровой комнаты. В углу кипел стерилизатор. Там кипятилось множество шприцевых игл.

— Масса игл, — ляпнул я, как всегда не подумав.

— Садитесь, мистер Марлоу.

Доктор зашел за стол, сел и взял в руки длинный нож для бумаг. Потом спокойно поглядел на меня своими печальными глазами.

— Так вот, мистер Марлоу, я не знаю никакого Оррина Квеста. И не имею ни малейшего понятия, с какой это стати он сказал, что находится в моем доме.

— Он прячется, — объяснил я.

Брови доктора поднялись.

— От кого?

— От парней, у которых, очевидно, руки чешутся от желания всадить ему в затылок пешню. Потому что он слишком уж старательно направо и налево щелкает своей «лейкой». Снимает людей, которые вовсе не желают этого. Или, может, тут что-то другое, например, торговля наркотиками, и он что-то пронюхал. Я говорю загадками?

— Это вы направили сюда полицию, — холодно проговорил доктор.

Я не ответил.

— Это вы позвонили и сообщили о смерти Клозена.

Я опять промолчал.

— Это вы звонили и спрашивали, знаю ли я Клозена. Я ответил, что нет.

— Это было не правдой.

— Я не обязан перед вами отчитываться, мистер Марлоу.

Я кивнул, достал сигарету и закурил. Доктор взглянул на свои часы, повернулся в кресле и выключил стерилизатор. Я поглядел на иглы. Масса игл. У меня как-то были осложнения с одним жителем Бэй-Сити, который стерилизовал массу игл.

— Куда их столько? — спросил я. — В гавань для яхт?

Доктор взял зловещего вида нож с серебряной рукояткой в форме обнаженной женщины. Уколол подушечку большого пальца. На ней выступила красная капелька. Подняв палец ко рту, он слизнул ее.

— Мне приятен вкус крови, — негромко сказал он.

Вдали открылась и закрылась дверь. Мы напряженно прислушались.

Донеслись удаляющиеся по парадному крыльцу дома шаги. Мы жадно ловили их звук.

— Мисс Уотсон ушла, — сказал доктор Лагарди. — Теперь здесь, кроме нас, никого нет.

Он обдумал это и снова лизнул большой палец. Затем осторожно положил нож на журнал регистрации пациентов.

— Да, — сказал он. — О гавани для яхт. Вы, конечно, подумали о близости Мексики. О том, как легко можно марихуану...

— Марихуану я, можно сказать, выбросил из головы, — перебил я и снова уставился на иглы. Он посмотрел в ту же сторону и пожал плечами.

— Почему их так много? — спросил я.

— Вас это не касается.

— Меня здесь ничто не касается.

— Однако вы, кажется, ждете ответов на свои вопросы.

— Я просто болтаю, — ответил я. — Тяну время, пока что-нибудь не стрясется. В этом доме что-то обязательно стрясется. Это «что-то» уже злобно глядит на меня изо всех углов.

Доктор Лагарди слизнул с большого пальца еще одну каплю крови.

Я сурово поглядел на него. Но проникнуть таким образом ему в душу не удалось. Он был спокоен, мрачен, подавлен, в глазах его можно было прочесть глубокое страдание. Однако, несмотря на это, он оставался любезным.

— Сказать вам, для чего эти иглы? — спросил я.

— Конечно. — Он снова взял длинный острый нож.

— Не надо, — резко сказал я. — От этого у меня по коже бегают мурашки.

Как от прикосновения к змее.

Доктор Лагарди положил нож и улыбнулся.

— Мы, кажется, отклонились от темы.

— Мы вернемся к ней. Об иглах. Года два назад меня привело в этот город одно дело, которое свело меня с доктором Элмором. Жил он на Элтейр-стрит.

У него была странная практика. Ночами он выходил из дому с большим контейнером шприцев. И с наркотиками. Странная практика. Пьяницы, богатые наркоманы, которых гораздо больше, чем кажется. Другими словами, все те, кто зашел так далеко, что уже не может обходиться без дозы. Люди, страдающие бессонницей, — все невротики, уже не владеющие собой. Им необходимо принимать таблетки и делать уколы в руку. Это приносит облегчение. Вскоре они уже не могут обходиться без этого. Недурной бизнес для врача. Элмор и был их врачом. Сейчас об этом можно говорить. Около года назад он скончался. От собственного лекарства.

— И вы думаете, что я мог унаследовать его практику?

— Кто-то унаследовал. Пока есть пациенты, есть и врачи.

Вид у доктора стал еще более изможденным.

— По-моему, вы осел, мой друг. Я не знал доктора Элмора. И у меня не та практика, которую вы ему приписываете. Что касается игл — просто, чтобы покончить с этим пустяком, — в наше время врачи постоянно пользуются ими, зачастую для таких безобидных целей, как инъекция витаминов. Притом иглы тупятся. А тупые, они причиняют боль. Поэтому на день их может потребоваться дюжина, а то и больше. Причем ни единой для наркотиков.

Доктор Лагарди медленно приподнял голову и взглянул на меня с застывшим презрительным выражением.

— Возможно, я ошибаюсь, — согласился я. — Вчера я унюхал у Клозена дым марихуаны, потом он звонил сюда и обращался к вам по имени — может быть, это привело меня к поспешному и ошибочному умозаключению.

— Мне приходилось иметь дело с наркоманами, — сказал доктор. — Как и всем врачам. Лечить их — пустая трата времени.

— Иногда они излечиваются.

— Наркоманов можно лишить зелья. В конце концов после многих страданий они способны обходиться и без него. Но это не излечение, мой друг. Не снятие нервных или эмоциональных изъянов, которые сделали их наркоманами.

Они становятся тупыми, бесцветными людьми, сидят на солнцепеке, вертят большими пальцами и умирают просто от скуки и душевной пустоты.

— Это очень спорная теория, доктор.

— Вы заговорили на эту тему. Я покончил с ней. Предлагаю другую.

Очевидно, вы заметили какую-то гнетущую, напряженную атмосферу, царящую в этом доме. Заметили, несмотря на свои нелепые зеркальные очки, которые вы теперь можете спокойно снять, — они вовсе не придают вам сходства с Кэри Грантом.

Я снял очки. Я совсем забыл о них.

— Здесь была полиция, мистер Марлоу. Некий лейтенант Мэглешен, расследующий убийство Клозена. Он будет рад познакомиться с вами.

Позвонить ему? Я уверен, что он вернется.

— Ну-ну, звоните, — ответил я. — Я просто заглянул сюда перед тем, как совершить самоубийство.

Доктор потянулся к телефону, но руку его, словно магнит, притянул нож для бумаг. Он снова взял его. Казалось, обходиться без ножа он не может.

— Этой штукой можно убить человека, — сказал я.

— Запросто, — ответил доктор и слегка улыбнулся.

— На полтора дюйма в затылок, точно посередине, прямо под затылочную кость.

— Пешня лучше, — сказал он. — Особенно спиленная, остро заточенная. Она не согнется. Но если не попасть в позвоночник, то большого вреда не причинишь.

— Значит, требуются кой-какие познания в медицине?

Достав полупустую пачку «Кэмел», я вытащил сигарету.

Доктор продолжал улыбаться. Очень слабо, чуть печально. Испуганные люди так не улыбаются.

— Они были бы кстати, — негромко уронил он. — Но любой более-менее сообразительный человек может овладеть этой техникой за десять минут.

— Оррин Квест два года был студентом-медиком, — заметил я.

— Я уже говорил вам, что не знаю этого человека.

— Да, говорили. Но я не очень-то поверил.

Доктор пожал плечами. И опять поглядел на нож.

— Мы прямо-таки приятели, — сказал я. — Сидим за столом и ведем разговоры. Словно у нас нет совершенно никаких забот. А ведь к вечеру мы оба будем в тюрьме.

Доктор снова приподнял брови. Я продолжал:

— Вы — потому, что Клозен обращался к вам по имени. Я — потому, что позволил себе вещи, которые не могут сойти с рук частному детективу. Я скрывал улики, сведения, трупы и не являлся со шляпой в руке к прекрасным неподкупным полицейским Бэй-Сити. Да, я конченый человек. Совершенно конченый. Но сегодня в воздухе стоит какой-то сильный запах. А я его словно бы не замечаю. Может быть, я влюбился. Словно бы не замечаю, и все тут.

— Вы пьянствовали? — неторопливо спросил доктор.

— Я опьянялся только духами «шанель» номер пять, легким сиянием прекрасных ног и насмешливым заигрыванием темно-синих глаз. Такими безобидными вещами.

Доктор стал выглядеть еще печальнее.

— Женщины могут ужасно обессилить мужчину, разве не так? — сказал он.

— Клозен?

— Безнадежный алкоголик. Возможно, вы знаете, что они собой представляют. Пьют, пьют и не едят. Недостаток витаминов постепенно вызывает симптомы белой горячки. Для них нужно только одно. — Он обернулся и взглянул на стерилизатор. — Иглы и опять иглы. От этого я чувствую себя дрянью. Я выпускник Сорбонны. Но практикую здесь, среди мелких грязных людишек в мелком грязном городишке.

— Почему?

— Из-за одного случая несколько лет назад — в другом городе. Не задавайте слишком много вопросов, мистер Марлоу.

— Клозен обращался к вам по имени.

— Так принято у людей определенного класса. Особенно у бывших актеров.

И бывших мошенников.

— О, — сказал я.

— Это все, что вы можете сказать?

— Все.

— В таком случае визит полицейских беспокоит вас не из-за Клозена. Вы боитесь той истории, случившейся давным-давно в другом городе. Может быть, это даже любовь.

— Любовь?

Доктор медленно уронил это слово, будто оно было ему неприятно. На лице его осталась злобная усмешка: так после выстрела остается пороховая гарь.

Пожав плечами, он достал из-за ящичка с картотекой коробку с сигаретами и придвинул к моему краю стола.

— Значит, не любовь, — сказал я. — Я пытаюсь понять вас. Вы, врач с дипломом Сорбонны, ведете дешевую мелкую практику в дешевом мерзком городишке. Я хорошо знаю Бэй-Сити. Так почему же вы живете здесь? Почему общаетесь с людьми вроде Клозена? За что вы получили срок, доктор?

Наркотики, аборты или, может быть, были врачом у гангстеров в каком-нибудь восточном городе?

— Например, в каком? — Он чуть заметно улыбнулся.

— Например, в Кливленде.

— Весьма нелепое предположение, мой друг. — Голос его теперь был ледяным.

— Нелепее некуда, — согласился я. — Но человек с весьма ограниченным умом, вроде моего, всегда старается привести в систему известные ему факты. Зачастую эта система оказывается ошибочной, но у меня это профессиональное заболевание. Если вы согласны выслушать, у меня получается вот что.

— Я слушаю.

Он снова взял нож и легонько ткнул им в книгу регистрации.

— Вы знали Клозена. Его профессионально убили пешней, как раз в то время, когда я находился в том доме и разговаривал наверху с мошенником по имени Хикс. Хикс спешно покинул дом и вырвал из регистрационной книги страницу, где был записан Оррин Квест. В тот же день Хикса прикончили пешней в Лос-Анджелесе. Комнату его обыскивала женщина, приехавшая кое-что у него выкупить. Но не нашла. У меня оказалось больше времени для поисков.

Вещь эта досталась мне. Предположение первое. Клозен и Хикс убиты одним и тем же человеком, не обязательно по одной и той же причине. Хикс — потому что вторгся в рэкет этого человека и вытеснил его. Клозен — потому что был пьян, несдержан на язык и мог знать, кому на руку смерть Хикса. Ну как, интересно?

— Для меня — ничуть, — ответил доктор Лагарди.

— Однако вы слушаете. Видимо, дело просто в хороших манерах. Ладно. И чем же я завладел? Фотографией киноактрисы и кливлендского экс-гангстера, теперь владельца ресторана в Голливуде и так далее, обедающих вместе в определенный день. Тот самый, когда прежний сообщник этого кливлендского экс-гангстера был застрелен в Лос-Анджелесе на Франклин-авеню, а кливлендскому экс-гангстеру полагалось находиться в окружной тюрьме.

Почему он оказался в тюрьме? Потому, что в полицию сообщили, кто он такой, а лос-анджелесские полицейские, как бы их ни бранили, всеми силами стараются изгнать гангстеров с востока из своего города. Кто сообщил?

Арестованный сам донес на себя, потому что экс-сообщник доставлял ему неприятности, и его нужно было убрать, а пребывание в тюрьме создавало прекрасное алиби.

— Фантастично. — Доктор Лагарди устало улыбнулся. — В высшей степени.

— Конечно. Дальше будет еще фантастичней. Полицейские ни в чем не смогли уличить экс-гангстера. Кливлендская полиция и ухом не повела.

Лос-анджелесские полицейские освободили его. Но если бы они видели эту фотографию, то освобождать бы его не стали. Таким образом, снимок представляет собой великолепный материал для шантажа, во-первых, кливлендского экс-гангстера, если это действительно он; во-вторых, киноактрисы, потому что она была в его обществе на людях. Толковый человек мог бы нажить на этом снимке состояние. Хикс оказался недостаточно толковым. Абзац. Второе предположение: Оррин Квест, парень, которого я ищу, сделал этот снимок «контаксом» или «лейкой» без вспышки, незаметно для тех, кого он снимал. У Квеста есть «лейка», и он любит делать подобные вещи. В данном случае, разумеется, главным мотивом у него был мотив коммерческий. Вопрос в том, как он получил возможность сделать этот снимок? Ответ — он брат этой киноактрисы. Поэтому вполне мог подойти и заговорить с ней. Квест лишился работы, нуждался в деньгах. Вполне возможно, что она дала ему денег и потребовала держаться от нее подальше.

Ей не хотелось общаться с членами своей семьи. Все это по-прежнему в высшей степени фантастично, а, доктор?

Лагарди угрюмо глянул на меня.

— Не знаю, — медленно произнес он. — История начинает казаться правдоподобной. Но почему вы делитесь со мной этими довольно опасными сведениями?

Он достал из коробки сигарету и небрежно бросил мне. Я поймал ее и осмотрел. Египетская, овальная, плотно набитая, слишком крепкая для меня.

Я не стал закуривать и, держа сигарету между пальцами, глядел в его темные печальные глаза. Он закурил и нервно выпустил дым.

— Чтобы перейти к вашей роли в этой истории, — сказал я. — Вы знали Клозена. По вашим словам, как пациента. Узнав, что я частный детектив, он тут же стал звонить вам. Но был слишком пьян, и разговора не получилось. Я запомнил номер и впоследствии сообщил вам о его смерти. Почему? Будь вы здесь совершенно ни при чем, то обязательно бы позвонили в полицию. Вы не стали звонить. Почему? Вы знали Клозена, могли знать и кое-кого из жильцов того дома. Ни доказать, ни опровергнуть этого нельзя. Абзац. Предположение третье: вы знали Хикса, или Оррина Квеста, или обоих. Лос-анджелесские полицейские не разоблачили кливлендского экс-гангстера — давайте воспользуемся его новым именем и будем называть Стилгрейвом. Но кто-то способен это сделать — если из-за этого снимка стоит убивать людей. Вы когда-нибудь практиковали в Кливленде, доктор?

— Разумеется, нет. — Голос его, казалось, доносился откуда-то издалека.

Взгляд тоже был каким-то отдаленным. Губы приоткрывались лишь настолько, чтобы между ними поместилась сигарета. Он был очень спокоен.

— На телефонной станции целый склад справочников, — сказал я. — Со всей страны. Я отыскал вас в одном из них... Клиника в административном здании в центре города, — продолжал я. — А теперь — почти тайная практика в приморском городишке. Вы охотно сменили бы и фамилию — но при этом не смогли бы сохранить диплом. Ведь кто-то руководил этим делом, доктор.

Клозен — забулдыга, Хикс — тупой болван, Оррин Квест — мелкий подонок. Но их можно было использовать в своих целях. Вы не могли открыто выступить против Стилгрейва. Тогда вам недолго осталось бы жить. Пришлось действовать через пешек — расходуемых пешек. Ну как — пришли мы к чему-нибудь?

Доктор чуть заметно улыбнулся и со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Предположение четвертое, — почти шепотом произнес он. — Вы абсолютный идиот.

Я усмехнулся и потянулся за спичками, чтобы зажечь толстую египетскую сигарету.

— И в довершение, — заключил я, — сестра Оррина позвонила мне и сказала, что он находится у вас в доме. Все мои доводы, взятые порознь, слабы, я признаю это. Но они, так сказать, фокусируются на вас.

И спокойно затянулся сигаретой.

Доктор не сводил с меня взгляда. Вдруг лицо его словно бы заколебалось и стало нечетким, оно то отдалялось, то приближалось. В груди у меня сдавило. Мысли замедлились.

— Что здесь происходит? — произнес я непослушным языком.

И, упершись руками в подлокотники, с трудом приподнялся.

— Я что, сплю? — спросил я, все еще держа сигарету во рту и по-прежнему затягиваясь. Сплю — не то слово. Надо бы придумать новое.

Я поднялся, но мои ноги словно бы оказались в бочонках с застывшим цементом. Когда я говорил, голос мой звучал как бы через вату.

Выпустив подлокотники, я потянулся к сигарете, пару раз промахнулся, потом, наконец, ухватил ее. На ощупь она вовсе не казалась сигаретой. Она казалась задней ногой слона. С острыми когтями. Они впивались мне в пальцы. Я потряс рукой, и слон убрал ногу.

Передо мной раскачивалась нечеткая, но очень высокая фигура, и какой-то мул лягнул меня в грудь. Я сел на пол.

— Совсем немного цианистого калия, — произнес голос по трансатлантическому телефону. — Не смертельно и даже не опасно. Просто успокаивает...

Я стал подниматься с пола. Попытайтесь сами как-нибудь. Но только пусть вас сперва приколотят гвоздями. Этот пол выделывал мертвые петли. Вскоре он немного угомонился. Угол в сорок пять градусов меня вполне устраивал. Я собрался с силами и куда-то направился. На горизонте виднелось что-то похожее на гробницу Наполеона. Вот и хорошо. Я двинулся к ней. Сердце колотилось часто, дышать было трудно, словно после пинка в солнечное сплетение. Казалось, что дыхание никогда не вернется. Никогда, никогда, никогда.

Потом гробница Наполеона исчезла. Ее сменил плывущий по волнам плот. На плоту стоял человек. Я его где-то видел. Славный парень, мы с ним отлично поладили. Я направился к нему и ударился плечом о стену. От удара развернулся в обратную сторону. Стал ощупью искать, за что бы уцепиться.

Но под руками не было ничего, кроме ковра. Как я оказался на этом ковре?

Спрашивать бессмысленно. Это секрет. В ответ на данный вопрос меня лишь ткнули этим ковром в лицо. Ладно, я пополз по нему. Опираясь на то, что когда-то было руками и коленями. Хотя этого не подтверждало ни одно чувство. Я полз к стене из черного дерева. Или же из черного мрамора.

Опять гробница Наполеона. Что я сделал Наполеону? Чего он все пихает на меня свою гробницу?

— Нужно попить воды, — проговорил я.

И прислушался, не раздается ли эхо. Никакого эха. Ни звука. Может быть, я не произносил этих слов? Может, это была просто мысль, от которой я отказался? Цианистый калий. Эта пара слов — неплохая пища для размышлений, когда ползешь через туннели. Он сказал, что это не смертельно. Ладно, это просто шутка. Можно сказать, полусмертельная. Филип Марлоу, тридцати лет, частный детектив с сомнительной репутацией, был арестован вчера вечером, когда полз по штормовому водостоку на Юниверсити-Хейтс. Марлоу показал, что нес рояль махарадже Кут-Берара. На вопрос, почему он носит шпоры, Марлоу ответил, что доверие клиента для него свято. Марлоу задержан для расследования. Начальник полиции Хорнсайд заявил, что пока больше ничего сказать не может. На вопрос, был ли рояль настроен, Хорнсайд ответил, что он тридцать пять секунд играл на нем «Вальс-минутку» и пока может сказать только, что там нет струн. Намекнул, что зато в том рояле есть нечто другое. «Полное заявление для прессы будет сделано в течение двадцати четырех часов, — отрывисто сказал Хорнсайд. — Очевидно, мистер Марлоу пытался скрыть труп».

Из темноты выплыло какое-то лицо. Я изменил направление и двинулся в его сторону. Но уже близился вечер. Солнце садилось. Быстро темнело. Лица уже не было. Не было ни стены, ни стола. Не было пола. Не было совершенно ничего.

Не было даже меня.

Глава 22

Громадная черная горилла большой черной лапой уперлась мне в лицо и старалась продавить его сквозь затылок. Я сопротивлялся. Занимать в споре оборонительную позицию — моя характерная черта. Потом я понял, что горилла не дает мне открыть глаза.

Однако я твердо решил открыть их. Другие открывали, надо и мне. Я собрался с силами и очень медленно, держа спину прямой, согнув ноги в коленях и бедрах, используя руки как канаты, приподнял громадную тяжесть своих век.

Лежа навзничь на полу, я глядел в потолок; в этой позе при моей работе мне приходилось оказываться уже не раз. Я повертел головой. Легкие у меня словно бы затвердели, во рту пересохло. Комната была приемной доктора Лагарди. Те же самые кресла, тот же письменный стол, те же стены и окно.

Стояла полная тишина.

Я сел, оперся руками о пол и потряс головой. Она завертелась вокруг шеи. Вертясь, опустилась на пять тысяч футов, потом я вытащил ее наверх и развернул лицом вперед. Поморгал. Тот же пол, тот же стол, те же стены. Но без доктора Лагарди.

Я облизнул губы, издал неопределенный звук, на который никто не обратил внимания, и поднялся на ноги. Я ощущал головокружение, словно дервиш, был слабым, как изможденная прачка, робким, как синица, и мог рассчитывать на успех не больше, чем танцор с деревянной ногой.

Держась за стены, я зашел за стол доктора Лагарди, рухнул в его кресло и стал судорожно рыться в поисках приятного вида бутылки с живительной влагой. Ничего не нашлось. Я поднялся снова. С таким трудом, будто поднимал дохлого слона. Шатаясь, пошел по кабинету, заглядывая в блестящие белые эмалированные шкафчики, где оказалось полно всего того, в чем срочно нуждался кто-то другой. Наконец, после долгих поисков, показавшихся четырьмя годами каторжных работ, моя маленькая рука сомкнулась вокруг шести унций этилового спирта. Так гласила этикетка. Теперь мне требовались лишь стакан и немного воды. Цель для настоящего мужчины вполне достижимая.

Я направился к двери в смотровую. В воздухе по-прежнему стоял аромат перезрелых персиков. Проходя в дверной проем, я ударился об оба косяка и остановился, чтобы вновь осмотреться.

И тут я услышал в коридоре шаги. Устало прислонился к двери и прислушался.

Медленные, шаркающие, с долгими промежутками. Сперва они казались крадущимися. Потом — очень, очень усталыми. Старик, пытающийся добраться до своего последнего кресла. Значит, нас двое. А потом безо всякого повода я подумал об отце Орфамэй на веранде в Манхеттене, штат Канзас, медленно идущем с холодной трубкой в руке к своей качалке, чтобы сесть, глядеть на газон перед домом и наслаждаться экономичным курением, которое не требует ни табака, ни спичек и не пачкает ковер в гостиной. Я приготовил ему кресло. В тени, на конце веранды, где растут пышные бугенвиллии. Помог ему сесть. Он поднял взгляд и благодарно улыбнулся. Откинулся назад, и ногти его царапнули о подлокотники кресла.

Ногти царапнули, но вовсе не о подлокотники. Это был реальный звук.

Раздался он вблизи, за дверью, ведущей из смотровой в коридор. Легкое, еле слышное царапанье. Наверно, какой-то котеночек просит, чтоб его впустили.

Марлоу, ты же любишь животных. Подойди и впусти котеночка. Я направился к двери. Добрался до нее с помощью славной смотровой кушетки. Царапанье прекратилось. Несчастный котеночек, ждет, чтобы его впустили. У меня навернулась слеза и скатилась по морщинистой щеке. Я оторвался от кушетки и прошел целых четыре фута к двери. Сердце бешено колотилось. Глубоко вдохнув, я ухватился за дверную ручку. В последний миг мне пришло в голову вытащить пистолет. Прийти-то пришло, но этим и ограничилось. Такой уж я человек, любую мысль мне надо повертеть и так, и эдак. К тому же пришлось бы выпустить из рук дверную ручку. Это казалось слишком сложной задачей. Я открыл дверь.

Он держался за косяк четырьмя скрюченными бело-восковыми пальцами. Его слегка выкаченные серо-голубые глаза были широко открыты. Они глядели на меня, но ничего не видели. Наши лица разделяло всего несколько дюймов. Его и мое дыхание смешивалось в воздухе. Я дышал часто и шумно, он — еле слышно. Кровь пузырилась у него на губах и стекала по подбородку. Что-то заставило меня глянуть вниз. Кровь медленно текла из его штанины на башмак, с которого так же неслышно стекала на пол. Там уже образовалась кровавая лужица.

Мне не было видно, куда он ранен. Зубы его щелкнули, и я подумал, что он заговорил или попытается это сделать. Но больше он не издал ни звука.

Дыхание его прервалось. Челюсть отвисла. Потом раздался хрип.

Резиновые каблуки скользнули по линолеуму между ковром и порогом. Белые пальцы сорвались с косяка. Корпус повело в сторону. Ноги отказывались держать туловище. Колени подогнулись. Тело повернулось в воздухе, словно пловец в воде, и повалилось на меня.

В тот же миг, казалось, на полном исходе жизненных сил, другая его рука, та, что была не видна, взлетела в конвульсивном взмахе. Когда я потянулся к нему, она упала мне на левое плечо. Какая-то пчела ужалила меня между лопаток. Что-то еще, кроме вывалившейся из моей руки бутылки со спиртом, стукнулось о пол и откатилось к стене.

Крепко стиснув зубы, я расставил ноги и подхватил его под мышки. Весил он не меньше пяти человек. Я отступил назад и сделал попытку удержать раненого. С таким же успехом можно было пытаться поднять за комель срубленное дерево. В результате мы оба свалились. Голова его стукнулась о пол. Я не мог ничего поделать. Не мог собраться с силами. Слегка сдвинув его, я высвободился. Встал на колени, нагнулся и прислушался. Хрип прекратился. Наступила долгая тишина. Потом раздался тихий вздох, очень спокойный, вялый, неторопливый. Снова тишина. Еще один, еще более медленный вздох, ленивый и мирный, как обдувающий качающиеся розы летний ветерок.

Что-то произошло с его лицом — эта не поддающаяся описанию перемена всегда происходит в ошеломляющий и непостижимый миг смерти, — оно разгладилось и стало каким-то детским. Теперь оно выражало некое затаенное веселье, уголки рта как-то шаловливо поднялись. Все это было совершенно нелепо, потому что я прекрасно знал, что Оррин Квест вовсе не был таким в детстве.

Вдали завыла сирена. Не вставая с колен, я прислушался. Вскоре вой стих. Я поднялся на ноги, подошел к боковому окну и выглянул. Перед похоронным бюро Гарленда была очередная похоронная процессия. Улица снова была забита машинами. Люди медленно проходили мимо розового куста. Очень медленно. Мужчины снимали шляпы задолго до того, как подойдут к маленькому портику колониального стиля.

Я опустил штору, подошел к бутылке со спиртом, поднял ее, обтер платком и отставил в сторону. Спирт мне был уже не нужен. Я нагнулся снова, и пчелиный укус между лопатками напомнил, что мне нужно поднять с пола еще кое-что. А именно — лежащую у плинтуса вещь с белой деревянной рукояткой.

Пешню не длиннее трех дюймов, со спиленным лезвием. Я поднес ее к свету и поглядел на острый, как игла, кончик. Казалось, на нем есть пятнышко моей крови. Я осторожно коснулся острия пальцем. Крови не было. Кончик был очень острым.

Поработав еще немного носовым платком, я нагнулся и вложил пешню в ладонь его бело-восковой на темном ворсе ковра правой руки. Выглядело это очень уж не правдоподобно. Я потряс его руку так, чтобы пешня вывалилась на ковер. Затем решил было обшарить его карманы, но, должно быть, их уже обшарила более безжалостная рука.

Внезапно испугавшись, я проверил свои карманы. Все оказалось на месте.

Даже «люгер» в наплечной кобуре. Я достал его и понюхал дуло. Из пистолета не стреляли, это можно было понять и без осмотра. Получив пулю из «люгера», особенно не походишь.

Я перешагнул через темно-красную лужицу у двери и выглянул в коридор.

Дом по-прежнему был тихим и зловещим. Кровавый след привел меня в какую-то комнату. Кушетка, письменный стол, несколько книг и медицинских журналов, пепельница с пятью овальными окурками. Что-то, отливающее металлом у ножки кушетки, оказалось стреляной гильзой от пистолета тридцать второго калибра. Еще одну гильзу я обнаружил под столом. Я поднял их и сунул в карман.

Выйдя из этой комнаты, я поднялся наверх. Там находились две спальни.

Обеими пользовались, но из одной была убрана вся одежда. В пепельнице лежали овальные окурки доктора Лагарди. В другой спальне оказался скудный гардероб Оррина Квеста. Второй его костюм и плащ были аккуратно повешены в чулане, рубашки, носки и белье так же аккуратно сложены в ящике шкафа. У задней стенки под рубашками я обнаружил «лейку» с объективом «Ф-2».

Все вещи я оставил на месте и спустился в комнату, где лежал безразличный к этим мелочам мертвец. Из чистого каприза я обтер платком еще несколько дверных ручек, поколебался у телефона в вестибюле, но не стал к нему прикасаться. Раз я был жив, значит, доктор Лагарди никого не убивал.

Люди все еще тянулись к несоразмерно маленькой галерее похоронной конторки на другой стороне улицы. В доме стонал орган.

Я обогнул угол дома, сел в машину и уехал. Ехал я медленно и глубоко дышал всей грудью, нет, казалось, никак не мог вдохнуть необходимого мне количества кислорода.

Оканчивается Бэй-Сити примерно в четырех милях от океана. Я остановился возле последней аптеки. Настало время сделать еще один анонимный телефонный звонок. Поезжайте, ребята, заберите труп. Кто я такой?

Удачливый парень, постоянно находящий для вас покойников. И скромный. Даже не хочу назвать своего имени.

Я окинул взглядом аптеку и поглядел сквозь стекло внутрь помещения.

Какая-то девушка в раскосых очках читала журнал. Она походила на Орфамэй Квест. У меня сжало горло.

Я выжал сцепление и поехал дальше. Орфамэй имела право узнать обо всем первой. Несмотря на закон. А я вышел уже далеко за рамки закона.

Глава 23

Я остановился у входной двери с ключом в руке. Потом бесшумно подошел к соседней, что всегда отперта, встал и прислушался. Орфамэй уже могла ждать меня там с блестящими за стеклами раскосых очков глазами, с маленьким, жаждущим поцелуев влажным ртом. Вместо нежностей ей придется услышать суровую весть. Вскоре после этого она уйдет, и я никогда больше ее не увижу.

Изнутри не слышалось ни звука. Я вернулся назад, отпер дверь, взял почту и, войдя, бросил ее на стол. Ничто в ней не могло улучшить моего настроения. Потом я пошел открывать щеколду двери в другую комнату и, помедлив, отодвинул ее и заглянул в пустое помещение. Пустота. У моих ног лежал подсунутый под дверь сложенный листок бумаги. Я поднял его и развернул.

«Пожалуйста, позвоните мне домой. Дело очень срочное. Необходимо встретиться». И подпись "Д".

Набрав номер Шато-Берси, я попросил мисс Гонсалес. Можно узнать, кто ей звонит? Минуточку, мистер Марлоу. Дзинь-дзинь. Дзинь-дзинь.

— Алло?

— Сегодня у вас очень сильный акцент.

— А, это ты, амиго. Я очень долго ждала в твоей маленькой смешной конторе. Можешь приехать сюда, поговорить со мной?

— Исключено. Жду звонка.

— Ну а я могу приехать к тебе?

— А в чем, собственно, дело?

— Не могу сказать по телефону, амиго.

— Приезжайте.

Я сидел, дожидаясь звонка. Телефон не звонил. Я поглядел в окно. На бульваре кишела толпа, вентиляция соседней кофейни источала запах кофе.

Время шло, я сидел, сгорбясь и подперев рукой голову. На горчично-желтой штукатурке стены мне смутно виделась фигура умирающего человека с короткой пешней в руке, ощущалось ее острие между лопатками. Поразительно, что может сотворить Голливуд с разной шушерой. Заурядная девица, которой бы гладить рубашки водителю грузовика, превращалась в блестящую очаровательную красавицу, мальчишка-переросток, которому на роду написано таскаться на работу с жестяной коробкой для завтрака, становится полубогом со сверкающими глазами и неотразимой улыбкой. Техасская официантка с образованностью юмористических персонажей, подающая еду в автомобили, преображается в международную куртизанку,сменившуюшесть мужей-миллионеров и в конце концов до того пресыщенную и развращенную, что пределом ее мечтаний становится соблазнение грузчика мебели в пропотевшей майке. Голливуд даже может незримыми щупальцами ухватить захолустную никчемность вроде Оррина Квеста и за несколько месяцев превратить его в бандита, доведя незатейливую зловредность подросткового характера до классического садизма маньяка-убийцы.

На дорогу у мисс Гонсалес ушло чуть больше десяти минут. Я услышал, как открылась и закрылась дверь, вышел в приемную и увидел эту Всеамериканскую Гардению. Восхищенно уставился на нее. Глаза же Долорес были глубокими, темными и суровыми.

Она была в черном, как и накануне вечером, но на сей раз в сшитом на заказ костюме, щегольски заломленной широкополой черной соломенной шляпе; воротник белой шелковой блузки был отогнут поверх воротника жакета, шея была смуглой и мягкой, а губы красными, как новенькая пожарная машина.

— Я долго ждала, — сказала Долорес. — И не обедала.

— А я обедал, — сказал я. — Цианидом. Очень плотно. Синева только что прошла.

— Мне сейчас не до смеха, амиго.

— Вам и не нужно смешить меня. Я смешу себя сам. Совершенно бескорыстное деяние. А потом катаюсь от смеха. Прошу.

Мы вошли в мой частный мыслительный салон и сели.

— Вы всегда носите черное? — спросил я.

— Ну да. Оно действует очень возбуждающе, когда я раздеваюсь.

— Вам необходимо говорить, как шлюха?

— Ты плохо знаешь шлюх, амиго. Они в высшей степени респектабельны.

Кроме самых дешевых, конечно.

— Угу, — сказал я. — Спасибо, что просветили. Что это за срочное дело, о котором нам надо поговорить? Улечься с вами в постель — дело не срочное.

Это можно устроить в любой день.

— Ты в дурном настроении.

— Да, в дурном.

Долорес вынула из сумочки длинную коричневую сигарету и осторожно вставила в золотые щипчики. Подождала, чтобы я поднес ей огонь. Не дождалась и прикурила сама от золотой зажигалки.

Держа щипчики рукой в черной перчатке с раструбом, она глядела на меня бездонными черными глазами, в которых уже не было смеха.

— Ты бы хотел улечься со мной в постель?

— Как и любой мужчина. Но давайте пока не будем касаться секса.

— Я не провожу резкой границы между делом и сексом, — спокойно сказала она. — И не пытайся меня унизить. Секс — это сеть, в которую я ловлю дураков. Кое-кто из них полезен и щедр. Иногда кое-кто бывает опасен.

И приняла задумчивый вид.

— Если вы хотите выяснить, — сказал я, — известно ли мне, что представляет собой определенный человек — то да, известно.

— Ты сможешь это доказать?

— Вряд ли. Полицейские не смогли.

— Полицейские, — с презрением проговорила Долорес, — не всегда говорят все, что знают. Не всегда доказывают все, что могут доказать. Ты, наверное, знаешь, что в феврале он десять дней просидел за решеткой.

— Да.

— Тебе не кажется странным, что он не освободился под залог?

— Я не знаю, на каком основании его держали в камере. Если как важного свидетеля...

— А ты не думаешь, что он бы мог изменить это самое основание на допускающее освобождение под залог — если бы захотел?

— Как-то не думал об этом, — солгал я. — Мы с ним не знакомы.

— Ты ни разу не разговаривал с ним? — небрежно, даже слишком небрежно, спросила Долорес.

Я не ответил.

Она коротко хохотнула.

— Совсем недавно, амиго. Возле дома, где живет Мэвис Уэлд. Я сидела в машине на другой стороне улицы.

— Я там случайно с кем-то столкнулся. Это он?

— Не пытайся обмануть меня.

— Что ж, ладно. Мисс Уэлд была со мной очень несдержанной. Я ушел злющим. И тут навстречу мне попался этот красавчик с ее ключом в руке. Я вырвал у него этот ключ и швырнул за кусты. Потом извинился, поднял ключ и вернул ему. Мне показалось, что он славный парень.

— Оч-чень славный, — протянула Долорес. — Он был и моим любовником.

Я хмыкнул.

— Как ни странно, мисс Гонсалес, ваша любовная жизнь меня мало интересует. Полагаю, в ней участвовало немало людей — от Стейна до Стилгрейва.

— Стейна? — негромко переспросила Долорес. — Кто такой Стейн?

— Бандит из Кливленда, которого в феврале застрелили перед вашим домом.

Он снимал там квартиру. Думаю, вы могли его знать.

Она издала серебряный смешок.

— Амиго, есть мужчины, которых я не знаю. Даже в Шато-Берси.

— Газеты писали, что он был убит в двух кварталах оттуда, — сказал я. — Меня бы больше устроило, если б это произошло прямо перед вашим домом. А вы смотрели из окна и все видели. Видели, как убийца дал деру, прямо под уличным фонарем оглянулся, свет упал на его лицо, и это оказался не кто иной, как старина Стилгрейв. Вы узнали его по накладному носу и высокой шляпе с сидящими на ней голубями.

Долорес не засмеялась.

— Тебя больше бы устроило такое положение дел, — промурлыкала она.

— Так мы загребли бы больше денег.

— Но Стилгрейв сидел в тюрьме, — улыбнулась Долорес. — А даже если бы и не сидел. Даже если бы, например, я оказалась в близких отношениях с неким доктором Чалмерсом, бывшим врачом окружной тюрьмы, который в одну из интимных минут сказал бы мне, что выдал Стилгрейву пропуск на посещение зубного врача — под конвоем, разумеется, — и как раз в тот самый день, когда произошло убийство. Пусть даже все это окажется правдой, разве лучшим способом использования этих сведений будет шантаж Стилгрейва?

— Не хочу хвастаться, — сказал я, — но я не боюсь Стилгрейва и даже дюжины таких, как он.

— Ну а я боюсь, амиго. В этой стране быть свидетелем убийства небезопасно. Нет, шантажировать Стилгрейва мы не станем. И будем помалкивать об убийстве мистера Стейна, которого я могла и не знать.

Достаточно того, что Мэвис Уэлд — близкая подружка известного гангстера и появляется с ним на людях.

— Надо еще доказать, что он известный гангстер, — возразил я.

— Разве мы этого не можем?

— Каким образом?

Долорес разочарованно скривила губы.

— Но я была уверена, что именно этим ты и занимался последние два дня.

— Почему?

— У меня есть свои причины.

— Не представляю, какие.

Она бросила окурок коричневой сигареты в пепельницу. Я подался вперед и загасил его тупым концом карандаша. Долорес легонько коснулась моей руки пальцем в перчатке. Улыбка ее была очень соблазнительной. Она откинулась назад и забросила ногу на ногу, в глазах заплясали огоньки. С последнего заигрывания со мной, по ее меркам, прошло очень долгое время.

— Любовь — как скучно это звучит, — задумчиво сказала она. — Поражаюсь, что язык, столь изысканный в любовных стихах, может назвать ее таким слабым словом. В нем нет жизни, нет звучности. Оно ассоциируется у меня с маленькими девочками в платьицах с оборками, с розовыми улыбочками, робкими голосками и, очевидно, очень грязным бельем.

Я промолчал. Долорес снова перешла на деловой тон.

— Мэвис будет получать теперь семьдесят пять тысяч за фильм и в конце концов дойдет до ста пятидесяти. Она пошла вверх, и ничто ее не остановит.

Разве что серьезный скандал.

— В таком случае, кому-то надо объяснить ей, кто такой Стилгрейв, — сказал я. — Почему бы не вам? И кстати, если мы будем располагать неопровержимыми данными, то как поведет себя Стилгрейв, видя, что мы подбираемся к мисс Уэлд?

— А разве ему нужно знать? Не думаю, что она расскажет ему об этом.

Собственно, я полагаю, что Мэвис порвет с ним напрочь. Но для нас это не будет иметь значения — если мы добудем доказательства. И если она будет знать, что они у нас есть.

Долорес рукой в черной перчатке с раструбом потянулась было к черной сумочке, потом побарабанила пальцами по краю стола и вернула руку на прежнее место. На сумочку она не смотрела. Не смотрел и я.

Я встал.

— У меня могут оказаться перед мисс Уэлд кой-какие обязательства. Вам это не приходило в голову? В ответ Долорес лишь улыбнулась. — И поскольку дело обстоит именно так, — сказал я, — не думаете ли вы, что вам пора убираться к черту?

Долорес взялась за подлокотники и, все еще улыбаясь, стала подниматься.

Я схватил ее сумочку прежде, чем она успела протянуть к ней руку. Глаза ее вспыхнули. Она издала звук, похожий на плевок.

Открыв сумочку, я порылся в ней и обнаружил белый конверт, показавшийся мне довольно знакомым. Вытряс из него фотографию, сделанную в «Танцорах», — обе ее части были сложены и наклеены на листок бумаги.

Я закрыл сумочку и швырнул владелице.

Долорес уже встала, рот ее растянулся в усмешке, обнажив зубы. Она не издала ни звука.

— Интересно, — сказал я и щелкнул пальцем по глянцевой поверхности снимка. — Если только это не подделка. Кто с ней сидит, Стилгрейв?

Снова раздался серебряный смех.

— Нелепый ты человек, амиго. Я и не знала, что еще существуют такие люди.

— Довоенный фонд, — сказал я. — С каждым днем нас становится все меньше. Откуда у вас этот снимок?

— Взяла в гардеробной из сумочки Мэвис. Пока она была на съемке.

— Она знает? Интересно, откуда он у нее?

— Получила от тебя.

— Ерунда. — Я приподнял брови на несколько дюймов. — Где б это я мог его взять?

Долорес протянула руку через стол. Голос ее стал холодным.

— Пожалуйста, верни его мне.

— Я верну его Мэвис Уэлд. Мне неприятно говорить это, мисс Гонсалес, но на роль шантажиста я не гожусь. Обаяния не хватает.

— Отдай! — потребовала она. — Иначе...

И запнулась. Я молчал, давая ей досказать. На ее приятном лице появилась презрительная гримаса.

— Ну ладно, — вздохнула Долорес. — Это была моя ошибка. Я сочла тебя умным. Теперь вижу, что ты заурядный, тупой частный сыщик. Эта жалкая убогая контора, — она обвела ее рукой в черной перчатке, — и жалкое убогое существование должны были сказать мне, что ты за идиот.

— Они действительно говорят об этом, — согласился я.

Долорес медленно повернулась и пошла к выходу. Я вышел из-за стола, и она позволила мне распахнуть перед ней дверь.

Мисс Гонсалес медленно вышла. В деловых колледжах так выходить не учат.

По коридору она шла, не оглядываясь. У нее была красивая походка.

Дверь с тихим щелчком закрылась. На это, казалось, ушло много времени.

Я стоял и смотрел, словно никогда не видел ничего подобного. Потом повернулся, пошел к столу, и тут раздался телефонный звонок.

Я поднял трубку и ответил. Звонил Кристи Френч.

— Марлоу? Нам хотелось бы видеть тебя в управлении.

— Сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше, — сказал он и повесил трубку.

Я вынул из-под журнала для записей склеенный снимок и положил в сейф к остальным фотографиям. Надел шляпу и закрыл окно. Ждать было нечего.

Поглядел на зеленый кончик секундной стрелки наручных часов. До пяти была еще масса времени. Секундная стрелка бежала и бежала по циферблату, как коммивояжер. Было десять минут пятого. Я снял пиджак, отстегнул наплечную кобуру и запер «люгер» в ящик стола. Полицейские не любят, когда приходишь с пистолетом на их территорию, даже если имеешь право носить оружие. Они любят, чтобы ты приходил заискивающим, держа шляпу в руке, говорил тихо, вежливо и ничего не выражал взглядом.

Я снова взглянул на часы. Прислушался. Здание казалось тихим. Вскоре оно станет безмолвным. И тогда по коридору, дергая дверные ручки, зашаркает мадонна темно-серой швабры.

Я снова надел пиджак, запер дверь между комнатами, выключил звонок и вышел в прихожую. Тут зазвонил телефон. Я бросился к нему, чуть не сорвав дверь с петель. Звонила Орфамэй, но такого тона у нее я еще не слышал.

Холодный, уравновешенный, не категоричный, не пустой, не угрожающий и даже не детский. Голос девушки, которую я знал и вместе с тем не знал. Едва она произнесла первую пару фраз, я понял, чем вызван этот тон.

— Звоню, потому что вы просили позвонить, — сказала Орфамэй. — Но вам не нужно ничего рассказывать. Я ездила туда.

— Ездили туда, — сказал я. — Да. Понял. Ну и что?

— Я... одолжила машину. Поставила ее на другой стороне улицы. Там было столько машин, что вы не могли заметить меня. Возле похоронного бюро.

Обратно я за вами не поехала. Попыталась было, но вдруг сообразила, что совершенно не знаю тамошних улиц. Потеряла вас. И вернулась.

— Зачем?

— Сама не знаю. Когда вы вышли, мне показалось, что у вас какой-то странный вид. Или, может быть, у меня возникло предчувствие. Как-никак — он мой брат. Я вернулась и позвонила в дверь. Никто не ответил. Это тоже показалось странным. Может, я склонна к предчувствиям. Внезапно мне показалось, что необходимо войти в этот дом. Я не знала, как, но мне было необходимо сделать это.

— Со мной такое случалось, — выговорил я. Это был мой голос, но кто-то пользовался моим языком вместо наждачной бумаги.

— Я позвонила в полицию и сказала, что слышала выстрелы. Полицейские приехали, один из них влез в окно. Потом открыл дверь и впустил другого.

Вскоре они впустили и меня. И не отпускали. Мне пришлось рассказать им все: кто он такой и что я солгала насчет выстрелов из страха за Оррина.

Пришлось рассказать и про вас.

— Ничего. Мне пришлось бы самому рассказать им все это после того, как я рассказал бы вам.

— Вас, небось, по голове не погладят, так ведь?

— Да.

— Арестуют или что?

— Могут арестовать.

— Вы бросили его на полу. Мертвого. И, конечно, скажете, что вам больше ничего не оставалось.

— У меня были на то причины, — возразил я. — Они могут показаться не особенно убедительными, но они были. Ему уже ничто не могло помочь.

— Да, были, еще бы, — сказала Орфамэй. — Вы очень находчивый. У вас на все есть причины. Что ж, похоже, вам придется изложить их полицейским.

— Не обязательно.

— Придется, придется, — произнес голосок, в нем слышалось необъяснимое удовольствие. — Непременно. Вам развяжут язык.

— Оставим это, — сказал я. — Частный детектив всеми силами оберегает клиента. Иногда заходит слишком далеко. Вот я и зашел. Поставил себя в опасное положение. Но не только ради вас.

— Вы бросили его на полу, мертвого, — сказала Орфамэй. — И мне все равно, что сделают с вами полицейские. Если посадят в тюрьму, я, пожалуй, буду рада. Не сомневаюсь, что вы это воспримете мужественно.

— Конечно, — подтвердил я. — С веселой улыбкой, как всегда. Видели ли вы, что было у него в руке?

— В руке у него ничего не было.

— Вернее, лежало возле руки.

— Там не было ничего. Совершенно ничего. Что это была за вещь?

— Ну и прекрасно, — сказал я. — Рад этому. Что ж, до свидания. Я сейчас еду в управление полиции. Они хотят меня видеть. Если больше не увидимся, желаю вам удачи.

— Пожелайте лучше себе, — ответила Орфамэй. — Вам она может потребоваться. А мне нет.

— Я сделал для вас все, что мог. Может, если б вы с самого начала рассказали мне побольше...

Орфамэй, недослушав, резко повесила трубку. Я же положил свою на место бережно, как младенца. Достал платок и вытер ладони. Подошел к раковине, умылся. Поплескал в лицо холодной водой, сильно растер его полотенцем и погляделся в зеркало.

— Вот ты и съехал с утеса, — сказал я отражению.

Глава 24

Посреди комнаты стоял длинный желтый дубовый стол с беспорядочными жжеными следами от сигарет по краям. За ним было окно с проволочной сеткой поверх матового стекла. За столом перед грудой бумаг сидел лейтенант Фред Бейфус. У торца, откинувшись вместе с креслом назад, восседал рослый, крепко сбитый человек с бульдожьей челюстью. В зубах он держал огрызок плотницкого карандаша. Лицо этого человека я вроде бы видел недавно на газетном снимке. Глаза его были открыты, он дышал, но иных признаков жизни не подавал.

По другую сторону стола находились две шведские конторки и второе окно.

К нему была повернута одна из конторок, за которой печатала какой-то отчет женщина с оранжевыми волосами. За другой — стоящей торцом к окну — развалился во вращающемся кресле Кристи Френч. Водрузив ноги на угол конторки, он глядел в распахнутое окно и любовался прекрасным видом на стоянку полицейских машин и заднюю сторону доски объявлений.

— Сядь сюда, — указал мне Бейфус.

Я сел напротив него в дубовое кресло без подлокотников. Далеко не новое, да и в лучшие свои времена уродливое.

— Это лейтенант Мозес Мэглешен из полиции Бэй-Сити, — сказал Бейфус. — Ему ты нравишься не больше, чем нам.

Лейтенант Мозес Мэглешен вынул изо рта карандаш, осмотрел следы зубов на его толстом восьмигранном конце. Затем обратил взгляд на меня.

Неторопливо, изучающе, методично оглядел. И, не сказав ни слова, опять сунул карандаш в рот.

— Может, я извращенный тип, — сказал мне Бейфус, — но ты мне кажешься не привлекательнее черепахи. — Он полуобернулся к женщине, печатавшей в углу на машинке. — Милли!

Та оставила машинку и взяла стенографический блокнот.

— Имя — Филип Марлоу, — продиктовал ей Бейфус. — На конце "у". Номер лицензии?

И снова посмотрел на меня. Я назвал ему номер. Оранжевая красотка писала, не поднимая глаз. Сказать, что при виде ее лица встали бы часы, было бы оскорблением. При виде этого лица на всем скаку встала бы лошадь.

— Теперь, если у тебя есть желание, — обратился ко мне Бейфус, — расскажи нам с самого начала, что ты делал вчера. Ничего не утаивая. Без запинок и пауз. Во лжи будешь уличен тут же — сведений у нас достаточно.

— То есть дать показания?

— Очень подробные, — сказал Бейфус. — Весело, а?

— Добровольно и без принуждения?

— Да, — усмехнулся Бейфус. — Все показания только так и даются.

Мэглешен глянул на меня в упор. Оранжевая красотка вновь принялась печатать. Записывать ей пока что было нечего. Тридцать лет работы отладили ее хронометраж.

Мэглешен достал из кармана толстую потертую перчатку из свиной кожи, надел на правую руку и сжал кулак.

— А это зачем? — спросил Бейфус.

— Я иногда грызу ногти, — ответил Мэглешен. — Как ни странно, только на правой руке. — Медленно поднял взгляд и уставился на меня. — Одни люди более разговорчивы, другие — менее, — небрежно сказал он. — Говорят, тут все дело в почках. Я знал неразговорчивых людей, которые быстро становились разговорчивыми, а потом несколько дней каждые четверть часа бегали в туалет. Словно бы у них вдруг открылось недержание мочи.

— Подумать только, — с удивлением произнес Бейфус.

— А еще есть такие, что могут говорить только хриплым шепотом, — продолжал Мэглешен. — Как боксеры, которым часто доставалось по шее.

И поглядел на меня, словно бы предоставляя мне слово.

— Есть еще и такие, что не хотят ходить в туалет, — сказал я. — Что усердствуют сверх всякой меры. Сидят в таком вот кресле по тридцать часов.

Потом валятся с разрывом селезенки или мочевого пузыря. Они слишком уж разговорчивы. И после утреннего заседания суда, когда в камере для пьяных никого нет, Ил находят мертвыми где-нибудь в темном углу. Может, их нужно было показать врачу, но всего не предусмотришь, так ведь, лейтенант?

— В Бэй-Сити мы все предусматриваем, — сказал он. — Когда есть что предусматривать.

На его лице играли твердые желваки. В глазах стоял какой-то красноватый блеск.

— Уж я бы устроил тебе веселую жизнь, — проговорил он, сверля меня взглядом. — Надолго б запомнилось.

— Не сомневаюсь, лейтенант. Бывая в Бэй-Сити, я всегда веселился — до потери сознания.

— У меня бы ты долго находился в сознании, малыш. Я бы специально позаботился об этом. Уделил бы личное внимание.

Кристи Френч, зевнув, медленно повернул голову.

— И что вы там в Бэй-Сити такие свирепые? — спросил он. — Как с цепи сорвались.

Бейфус кончиком языка облизнул губы.

— Мы всегда были свирепыми, — ответил Мэглешен, не глядя на Френча. — Нам так нравится. Такие вот типы, как он, постоянно выводят нас из себя. — И снова повернулся ко мне. — Значит, ты и есть тот самый голубчик, что позвонил нам насчет Клозена? Ты умеешь обращаться с телефоном-автоматом, верно, голубчик?

Я промолчал.

— Я с тобой разговариваю, голубчик, — сказал Мэглешен. — Я задал тебе вопрос, голубчик. Когда я задаю вопросы, мне отвечают. Ясно, голубчик?

— Продолжай дальше, и сам ответишь на свой же вопрос, — вмешался Кристи френч. — И если ответ тебе не понравится, ты можешь тогда так рассвирепеть, что начнешь сам себя лупить этой перчаткой. Испытаешь это удовольствие на себе.

Мэглешен выпрямился. На щеках его выступили большие красные пятна.

— Я приехал сюда за содействием, — неторопливо сказал он френчу. — Насмешек мне дома хватает. От жены. И нечего делать из меня мишень для острот.

— Содействие тебе будет, — ответил Френч. — Только не пытайся заткнуть всех за пояс репликами из старых фильмов.

Потом развернулся вместе с креслом и взглянул на меня.

— Давай забудем все, что здесь говорилось, и сделаем вид, что дознание только начинается. Я знаю все твои доводы. И я им не судья. Однако выбирай: будешь говорить или сядешь в камеру как важный свидетель?

— Задавайте вопросы, — сказал я. — Если ответы не понравятся, можете меня арестовать. Если арестуете, мне понадобится позвонить по телефону.

— Правильно, — кивнул Френч. — Если арестуем. Только ведь сажать тебя не обязательно. Можно поездить с тобой по всем местам. На это уйдет несколько дней.

— А жить будешь на одних консервах, — весело заметил Бейфус.

— Строго говоря, это будет незаконно, — сказал Френч. — Но мы постоянно так делаем. Да и ты, возможно, не всегда бываешь безгрешен. Скажешь, что в этой истории ты вел себя строго по закону?

— Нет.

— Ха! — хрипло выпалил Мэглешен.

Я взглянул на молчаливую и равнодушную, снова взявшую свой блокнот оранжевую красотку.

— У тебя есть клиентка, которую ты должен оберегать, — сказал Френч. — Возможно. — Так вот, она и донесла на тебя.

Я промолчал.

— Ее зовут Орфамэй Квест, — продолжил Френч, не сводя с меня взгляда.

— Задавайте вопросы, — повторил я.

— Что произошло на Айдахо-стрит?

— Я поехал туда искать ее брата. Клиентка сказала, что тот уехал из дома, и она приехала навестить его. Была встревожена. Управляющий оказался вдрызг пьян. Я заглянул в книгу регистрации и обнаружил, что в комнате Квеста живет другой человек. Поговорил с этим человеком. Ничего полезного не узнал.

Френч протянул руку, взял карандаш и постукал им по зубам.

— Потом ты видел еще этого человека?

— Да. Я сказал ему, кто я такой. Когда я спустился вниз, Клозен был мертв. И кто-то вырвал из книги регистрации лист с именем Квеста. Я позвонил в полицию.

— Но на месте не остался?

— У меня не было никаких сведений об убийстве Клозена.

— Но на месте не остался, — повторил Френч. Мэглешен громко рыгнул и со злостью отбросил плотницкий карандаш. Я проследил взглядом за тем, как он ударился о стену, упал на пол, подскочил и замер.

— Да, не остался.

— В Бэй-Сити, — прорычал Мэглешен, — мы бы могли тебя за это укокошить.

Он стал подниматься. Бейфус покосился на него и сказал:

— Предоставь заниматься этим Кристи. Еще будет и второе отделение.

— За это мы бы могли отстранить тебя от дела, — сказал Френч безо всякой интонации.

— Считайте, что отстранили. Все равно оно мне было не по душе.

— И ты вернулся к себе в контору. Что дальше?

— Сообщил обо всем клиентке. Потом позвонил какой-то человек и попросил приехать в отель «Ван Нуйс». Это оказался тот самый мужчина, с которым я разговаривал на Айдахо-стрит, но теперь он выступал уже под другим именем.

— Ты мог бы сказать нам об этом, не так ли? — Если бы сказал, пришлось бы рассказывать все. Это нарушило бы условия моего найма.

Френч кивнул и постучал карандашом по столу. Затем неторопливо проговорил:

— Убийство аннулирует подобные соглашения. Два убийства аннулируют их дважды. А два убийства одним методом — трижды. Ты выглядишь непорядочным, Марлоу. Совершенно непорядочным.

— После сегодняшнего я выгляжу непорядочным даже в глазах клиентки.

— Что случилось сегодня?

— Она сказала, что брат звонил ей из дома доктора Лагарди. Брату угрожала опасность. От меня требовалось поспешить туда и позаботиться о нем. Я поспешил туда. Доктор Лагарди и его сестра прекратили прием пациентов. Держались они испуганно. Там побывала полиция.

Я перевел взгляд на Мэглешена.

— Он опять позвонил, — буркнул Мэглешен.

— На сей раз не я.

— Ладно. Продолжай, — сказал Френч после паузы.

— Лагарди утверждал, что ничего не знает об Оррине Квесте. Медсестру он отправил домой. Потом подсунул мне одурманивающую сигарету. Когда я очнулся, то был в доме один. Но вскоре оказалось, что не совсем один: кто-то начал скрестись в дверь. Это был Оррин Квест на последнем издыхании, который, тем не менее, пытался из последних сил заколоть меня пешней.

Я повел плечами. На том месте между лопатками, куда он ткнул меня, слегка стянуло кожу, и только.

Френч сурово поглядел на Мэглешена. Тот покачал головой, но Френч продолжал глядеть на него. Бейфус стал негромко насвистывать. Сперва я не мог разобрать мелодию, потом вдруг сообразил, что это «Старый Мозес лег в могилу».

Френч повернулся ко мне и неторопливо произнес:

— У его тела не оказалось никакой пешни.

— Я оставил ее там, где она упала.

— Похоже, перчатка все же пригодится, — засопел Мэглешен и расправил ее между пальцами. — Кое-кто здесь лгун, и это не я.

— Оставь, — сказал ему Френч. — Ни к чему устраивать здесь представление. Если у парня была в руке пешня, это вовсе не значит, что он с ней и родился.

— Спиленная, — объяснил я. — Короткая. От рукоятки до основания три дюйма. Их в скобяных лавках такими не продают.

— А чего ради ему приспичило бросаться на тебя с пешней? — спросил Бейфус, иронически усмехаясь. — Ты же был его союзником. Приехал туда, чтобы оберегать его по просьбе сестры.

— Я был просто фигурой между ним и светом. Фигурой, которая двигалась, могла оказаться человеком, и даже тем, кто его ранил. Умирал он стоя.

Прежде я его ни разу не видел. Если он до этого видел меня, то мне об этом не известно.

— У вас могла бы завязаться прекрасная дружба, — вздохнул Бейфус. — Разумеется, если б не пешня.

— Из того, что он был вооружен ею и пытался меня заколоть, можно сделать кой-какие выводы.

— Например?

— В таком состоянии человек действует инстинктивно. Не изобретает новых способов. Квест ударил меня между лопатками и слегка проколол кожу, это было последнее усилие умирающего. Возможно, будь он в полной силе, пешня вошла бы в другое место и гораздо глубже.

— Долго мы еще будем болтать с этой обезьяной? — не выдержал Мэглешен.

— Вы разговариваете с ним, как с человеком. Давайте я поговорю с ним по-своему.

— Капитану такие вещи не по душе, — небрежно заметил Френч.

— К черту капитана.

— Капитану не по душе, когда захолустные фараоны так говорят о нем, — сказал Френч.

Мэглешен стиснул зубы, челюсть его побелела. Глаза сузились и заблестели. Он шумно втянул носом воздух.

— Спасибо за содействие, — процедил он и поднялся. — Я пойду.

Он вышел из-за стола и остановился рядом со мной. Протянул левую руку и приподнял мне подбородок.

— До встречи, голубчик. В моем городе.

И дважды хлестнул меня по лицу перчаткой, держа ее за пальцы. Кнопки больно впились в кожу. Я поднял руку и потер нижнюю губу.

— Черт возьми, Мэглешен, — остановил его Френч, — сядь, дай парню договорить. И держи руки от него подальше.

Обернувшись к нему, Мэглешен спросил:

— Думаешь, я так тебя и послушался?

Френч лишь пожал плечами. Мэглешен утер большой пятерней губы и вернулся к своему креслу. Френч сказал:

— Выкладывай свои соображения, Марлоу.

— Возможно, Клозен помимо всего прочего торговал наркотиками, — предположил я. — В его квартире пахло марихуаной. Когда я заглянул на кухню, там один типчик считал деньги. У него были пистолет и тонкий, остро заточенный нож. И то, и другое он пытался пустить в ход. Я отобрал их, и он ушел. По-моему, это был рассыльный. А Клозен до того допился, что на него уже нельзя было полагаться. В организациях этого не любят. Рассыльный счел меня полицейским. Этим людям не хотелось, чтобы Клозена взяли. Он бы тут же раскололся. И едва они учуяли в доме сыщика, Клозен был обречен.

Френч поглядел на Мэглешена.

— Что скажешь по этому поводу?

— Могло быть и так, — буркнул Мэглешен.

— Допустим, что так и было, — согласился Френч, — но при чем же здесь Оррин Квест?

— Курить марихуану может кто угодно, — сказал я. — Особенно когда тоскливо, одиноко, тяжело на душе, нет работы. Но чувства от нее уродуются и притупляются. Притом на разных людей марихуана действует по-разному.

Одни становятся задиристыми, другие бесшабашными. Можно предположить, что Квест кого-то шантажировал и угрожал донести в полицию. Вполне возможно, что все три убийства связаны с шайкой торговцев наркотиками.

— Это не согласуется с тем, что у Квеста была спиленная пешня, — заметил Бейфус.

— По словам лейтенанта, пешни у него не было, — возразил я. — Так что, возможно, мне она просто померещилась. А может быть, она ему просто попалась под руку. Может, у доктора Лагарди все пешни такие. Есть у вас что-нибудь против него?

Бейфус покачал головой.

— Пока нет.

— Доктор не убил меня и, возможно, не убивал никого, — сказал я. — Квест говорил сестре, что работает у доктора Лагарди, но его преследуют какие-то гангстеры.

— Этот Лагарди, — спросил Френч, делая пометки в своем блокноте, — что ты знаешь о нем?

— Он имел практику в Кливленде. Обширную, в центре города. Видимо, у него есть причина скрываться в Бэй-Сити.

— В Кливленде, вот как? — протянул Френч и уставился в угол потолка.

Бейфус опустил глаза в свои бумаги. Мэглешен сказал:

— Небось, делал аборты. Я приглядывал за ним одним глазом.

— Каким? — мягко спросил Бейфус.

Мэглешен покраснел.

— Наверное, тем, который ничего не видел на Айдахо-стрит, — сказал Бейфус.

Мэглешен подскочил.

— Ну вот что, остряки, к вашему сведению, мы всего-навсего отделение полиции в маленьком городке. Иной раз хоть надвое разорвись. Тем не менее, мне нравится эта мысль насчет марихуаны. Она может значительно облегчить мне работу. Я немедленно займусь этой проблемой.

Он твердым шагом направился к двери и вышел. Френч глядел ему вслед.

Бейфус тоже. Когда дверь закрылась, они поглядели друг на друга.

— Держу пари, сегодня вечером они опять повторят облаву, — хмыкнул Бейфус.

Френч кивнул.

— В квартире над прачечной, — продолжал Бейфус. — Отправятся на пляж, заберут трех-четырех бродяг, сунут в эту квартиру, а потом, после облавы, представят фоторепортерам.

— Много болтаешь, Фред, — оборвал его Френч.

Бейфус усмехнулся и умолк. Френч спросил меня:

— Раз уж ты строишь догадки, что, по-твоему, искали в том номере отеля «Ван Нуйс»?

— Квитанцию на чемодан с марихуаной.

— Неплохо, — одобрил Френч. — А где могла бы находиться эта квитанция?

— Я думал об этом. Когда мы с Хиксом разговаривали в Бэй-Сити, он был без парика. Дома парик не носят. Но на кровати в отеле он лежал в парике.

Возможно, надел его не сам.

— Ну и что? — спросил Френч.

— Под париком вполне можно спрятать квитанцию.

— Прилепить клейкой лентой изнутри, — подхватил Френч. — Неплохая мысль.

Наступило молчание. Оранжевая красотка вновь принялась печатать. Я поглядел на свои ногти. Они могли быть и почище. После паузы Френч неторопливо сказал:

— Только не думай, что ты вне подозрений, Марлоу. Вернемся к догадкам.

Почему ты решил, что доктор Лагарди жил в Кливленде?

— Я решил разобраться, что он собой представляет. Врач, если хочет практиковать, не может изменить фамилию. Пешня навела меня на мысль о Плаксе Мойере. Плакса Мойер действовал в Кливленде. Веселый Моу Стейн действовал в Кливленде. Правда, метод там был другой, но пешня все же остается пешней. Вы сами сказали, что ребята могут, поумнеть. А при этих шайках где-то на заднем плане всегда находится врач.

— Слишком надуманно, — не согласился Френч. — Слишком слабая связь.

— Если я укреплю ее, мне это пойдет на пользу?

— А сумеешь?

— Могу попытаться.

Френч вздохнул.

— С этой Орфамэй Квест все в порядке, — сказал он. — Я звонил ее матери в Канзас. Она действительно приехала сюда отыскивать брата. И действительно наняла для этого тебя. Отзывается Орфамэй о тебе хорошо. Но особых восторгов не выражает. Она действительно подозревала, что ее брат впутался во что-то нехорошее. Заработал ты что-нибудь на этом деле?

— Нет. Я вернул ей гонорар. У нее было мало денег.

— Значит, не придется платить подоходный налог с гонорара, — обрадовался Бейфус.

— Хватит об этом, — сказал Френч. — Следующий ход за окружным прокурором. А насколько я знаю Эндикотта, пока он обдумает как ходить, пройдет неделя.

И сделал жест в сторону двери. Я поднялся.

— Ничего, если я не буду уезжать из города?

Ответить они не потрудились.

Я стоял и смотрел на них. Ранка от пешни между лопатками засохла и горела, кожу вокруг нее стянуло. Щеки и губы ныли от удара не раз использованной перчаткой Мэглешена. Я словно бы находился глубоко под водой. Вода была темной, нечистой, и во рту ощущался соленый привкус.

Они сидели и смотрели на меня. Оранжевая красотка стучала на машинке.

Происходящее здесь впечатляло ее не больше, чем ноги балерин балетмейстера. У Кристи с Бейфусом были спокойные обветренные лица здоровых закаленных мужчин. Глаза же, как всегда у полицейских, были хмурыми и серыми, словно замерзающая вода. Плотно сжатые губы, жесткие морщинки в уголках глаз, твердый, пустой, бессмысленный взгляд, не совсем уж жестокий и отнюдь не любезный. Неброская одежда из магазина готового платья, носимая без шика, с каким-то пренебрежением: облик людей небогатых, но все же гордящихся своей властью, всегда ищущих способа проявить ее, причинить тебе боль и с усмешкой смотреть, как ты корчишься, безжалостных без злобы, без жестокости и вместе с тем иногда добрых. А какими еще им быть? Цивилизация для них — пустой звук. В ней они видели только изъяны, грязь, отбросы, отклонения и неприязнь.

— Ну чего стоишь? — резко спросил Бейфус. — Ждешь крепкого слюнявого поцелуя? Не можешь остроумно ответить? Жаль.

Голос его стал усталым и скучным. Он нахмурился и взял со стола карандаш. Быстро разломил его пополам и обе половинки положил на ладонь.

— Вот так и ты отломись от нас, — негромко сказал он. На его лице не было и тени улыбки. — Ступай улаживать свои дела. Как, по-твоему, на кой черт мы тебя отпускаем? Мэглешен дал тебе отсрочку. Используй ее.

Я поднял руку и потер губу. Во рту у меня было слишком много зубов.

Бейфус перевел взгляд на стол, взял какую-то бумагу и стал читать ее.

Кристи Френч развернулся вместе с креслом, положил ноги на стол и уставился в открытое окно на стоянку автомобилей. Оранжевая красотка перестала печатать. В комнате неожиданно воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Раздвигая эту тишину, словно воду, я пошел к выходу.

Глава 25

В конторе снова ни души. Ни длинноногих брюнеток, ни маленьких девочек в раскосых очках, ни аккуратных смуглых мужчин с глазами гангстеров.

Я сел за стол и стал смотреть, как за окном меркнет свет. Поутих уличный шум. Через бульвар свирепо уставились друг на друга огни неоновой рекламы. Нужно было что-то предпринимать, но я не знал, что. Да и не видел во всем этом смысла. Прислушиваясь к скрежету ведра по кафелю в коридоре, я навел на столе порядок. Сунул бумаги в ящик, поправил подставку для ручек, взял тряпку, протер стекло на столе, а потом и телефон, который в сумерках был темным, глянцевым. Сегодня он не издаст ни звука. Никто больше не позвонит мне. Ни сейчас, ни в ближайшее время. Может быть, и никогда.

Свернув пыльную тряпку, я отложил ее, откинулся назад и сидел так, не куря и даже не думая. Я был никем и ничем. Без лица, без дела, разве что с именем. Есть мне не хотелось. Даже выпить не хотелось. Я был вчерашним листком календаря, скомканным и брошенным на дно мусорной корзины.

Придвинув телефон к себе, я набрал номер Мэвис Уэлд. Гудки, гудки, гудки. Девять гудков. Это много, Марлоу. Стало быть, дома никого нет. Для тебя никого нет дома. Я повесил трубку. Кому бы ты мог позвонить еще? Есть ли у тебя друг, который не прочь услышать твой голос? Нет. Ни единого.

Пожалуйста, пусть зазвонит телефон. Пусть бы хоть кто-нибудь позвонил, чтобы я вновь ощутил себя человеком. Хоть полицейский. Хоть какой-нибудь Мэглешен. Я не жду хорошего отношения. Только бы вырваться с этой замерзшей звезды.

Телефон зазвонил.

— Амиго, — послышался в трубке знакомый голос. — Произошла неприятность. Серьезная неприятность. Мэвис Уэлд хочет тебя видеть. Ты ей нравишься. Она считает тебя честным человеком.

— Где? — воскликнул я. Это был даже не вопрос, а просто изданный мною звук. Я затянулся незажженной трубкой и, подперев рукой голову, прикрыл собой телефон. Ведь по нему слышался голос, с которым можно было говорить.

— Ты поедешь?

— Мне нужно всю ночь сидеть с больным попугаем. Куда ехать?

— Я заеду за тобой. Буду перед твоим домом через пятнадцать минут.

Добраться, куда нам нужно, непросто.

— А возвращаться, — спросил я, — или наплевать?

Но она уже повесила трубку.

Внизу у аптечной стойки я успел проглотить две чашки кофе, сэндвич с плавленым сыром и увязшими в нем, словно дохлые рыбки в иле спущенного пруда, двумя ломтиками эрзац-бекона. Я был безумен.

Мне это нравилось.

Глава 26

Подъехал черный «меркьюри» со светлым откидным верхом, который был поднят. Когда я сунулся в дверцу, Долорес Гонсалес скользнула ко мне по кожаному сиденью.

— Садись-ка за руль, амиго. Мне что-то не хочется вести.

Свет из аптеки падал на ее лицо. Она вновь сменила наряд, но все на ней, за исключением алой блузки, по-прежнему было черным: и брюки, и свободный, наподобие мужской куртки, жакет.

Я прислонился к дверце.

— Почему мисс Уэлд не позвонила мне?

— Не могла. Не знала номера и очень торопилась.

— Почему?

— Видимо, улучила минутку, когда кто-то вышел из комнаты.

— А где это место, откуда она звонила?

— Названия улицы я не знаю. Но дом найти могу. Потому и приехала.

Садись быстрей, и едем.

— Может быть, сяду, — сказал я. — А может, и нет. Преклонный возраст и боль в суставах вынуждают меня быть осторожным.

— Всегда острит, — сказала Долорес. — Очень странный человек.

— Острю всегда, когда уместно, — возразил я. — А человек самый обыкновенный, с одной-единственной головой, которой иногда здорово достается. И обычно все начиналось так же, как и сейчас.

— Сегодня будем предаваться любви? — негромко спросила она.

— Точно не знаю. Видимо, нет.

— Ты не пожалеешь о потерянном времени. Я не из тех химических блондинок, о кожу которых можно зажигать спички. Не из бывших прачек с большими костлявыми руками, острыми коленками и непривлекательной грудью.

— Давай, — решив перейти на «ты», предложил я, — хоть на полчаса забудем о сексе. Штука это замечательная, как шоколадный пломбир. Но бывают времена, когда ты скорее перережешь себе горло, чем будешь есть его. Я, наверное, предпочту поступить сейчас именно так.

Обойдя машину, я сел за руль и завел мотор.

— Нам на запад, — распорядилась Долорес, — через Беверли-Хиллз и дальше.

Я выжал сцепление, сделал поворот и по бульвару Сансет поехал в южную сторону.

— Пистолет у тебя при себе? — спросила Долорес и достала одну из своих длинных коричневых сигарет.

— Нет. Зачем он?

Внутренней стороной левой руки я ощупал в наплечной кобуре «люгер».

— Так, пожалуй, и лучше. — Долорес вставила сигарету в маленькие золотые щипчики и прикурила от золотой зажигалки. Большие черные глаза, казалось, поглотили полыхнувший ей в лицо свет.

Я свернул с бульвара на запад, и нас, вместе с машиной, поглотили три ряда мчащихся невесть куда и невесть зачем лихачей.

— Что стряслось у мисс Уэлд?

— Не знаю. Она лишь сказала, что попала в беду, очень испугана и нуждается в тебе.

— А ты не могла придумать истории поубедительней?

Долорес не ответила. Я остановился у светофора, повернулся и взглянул на нее. Она тихо плакала в темноте.

— Я бы и волоска не тронула на голове Мэвис Уэлд, — сказала она. — И не жду, что ты мне полностью поверишь.

— С другой стороны, — сказал я, — пожалуй, отсутствие убедительной истории говорит в твою пользу.

Долорес стала придвигаться ко мне.

— Сиди где сидишь, — остановил я ее. — Мне пока еще нужно вести эту колымагу.

— Не хочешь, чтобы я положила тебе голову на плечо?

— Но не при таком движении.

В Ферфексе я остановился перед зеленым светом, чтобы позволить какому-то человеку сделать левый поворот. Сзади раздались неистовые гудки.

Когда я тронулся, задняя машина вывернула на соседнюю полосу, поравнялась со мной, и толстый водитель в майке крикнул:

— Валялся бы в гамаке!

И рванул вперед, так заезжая на мою полосу, что мне пришлось тормознуть.

— Когда-то этот город мне нравился, — начал я, чтобы только не молчать и не думать слишком уж напряженно. — В давние, давние времена. Тогда вдоль бульвара Уилшир росли деревья. Беверли-Хиллз был захолустным городком.

Уэствуд представлял собой голые холмы, участки продавались по тысяче сто долларов, и никто их не брал. Голливуд был горсткой каркасных домиков вдоль междугородного шоссе. Лос-Анджелес был просто большим городом, сухим, солнечным, с уродливыми строениями, без шика, но добродушным и мирным. О былом климате только вспоминают. Люди спали на верандах.

Немногочисленные круги причисляющих себя к интеллектуалам нарекли его американскими Афинами. Это, конечно, были не Афины, но и не трущобы с неоновым светом.

Мы проехали Ла-Сьенегу и свернули на Стрип. Ресторан «Танцоры» сиял огнями. Веранда была переполнена. Стоянка автомобилей напоминала муравьев на ломтике перезрелого плода.

— А теперь у нас развелись владельцы ресторанов, вроде этого Стилгрейва, — продолжал я. — Развелись грубияны, вроде того толстяка, что заорал на меня из машины. Появились богачи, снайперы, дельцы, работающие под проценты, парни, стремящиеся быстро разбогатеть, громилы из Нью-Йорка, Чикаго, Детройта и Кливленда. Появились шикарные рестораны и ночные клубы, которыми они заправляют, отели и многоквартирные дома, которые им принадлежат, воры, мошенники и женщины-бандиты, которые там живут.

Торговцы роскошью, женоподобные художники-декораторы, модельеры одежды для лесбиянок, подонки большого безжалостного города, безликого, словно картонный стаканчик. В наших распрекрасных пригородах какой-нибудь папочка, разувшись, читает перед окном, из которого открывается прекрасный вид, спортивные новости и воображает себя представителем высшего класса только потому, что у него есть гараж на три машины. Мамочка перед шикарным туалетным столиком пытается закрасить мешки под глазами. Сыночек же висит на телефоне и названивает школьницам, которые и двух слов-то связать не могут, но уже носят в косметичках противозачаточные средства.

— Во всех больших городах — то же самое, амиго.

— В городах, заслуживающих этого названия, есть еще кое-что: какое-то индивидуальное лицо, хотя и под слоем грязи. У Лос-Анджелеса есть Голливуд, но он его ненавидит. Хотя с Голливудом ему повезло. Без Голливуда это был бы город заказов по почте. Все, что есть в посылочных каталогах, лучше приобретать не здесь.

— Ты зол сегодня, амиго.

— У меня неприятности. Масса неприятностей. И еду с тобой я лишь затем, чтобы перед лицом новой забыть о старых.

— Ты что-то натворил? — спросила Долорес и придвинулась поближе.

— Обнаружил несколько трупов, — ответил я. — Дело тут в точке зрения.

Полицейские не любят, когда эту работу выполняем мы, дилетанты. У них есть своя служба.

— Что они сделают с тобой?

— Могут выгнать из города, и черт с ним. Не прижимайся. Этой рукой мне нужно переключать передачи.

— С тобой очень трудно ладить. — Долорес раздраженно отодвинулась. — На Лост-Каньон-роуд сверни налево.

Вскоре мы проехали университет. Все фонари в городе уже были включены и стелились широким ковром к югу почти на бесконечное расстояние. Над головой, снижаясь, гудел самолет, оба его сигнальных огня попеременно мигали. На Лост-Каньон-роуд я свернул направо, обогнув ведущие в Бэл-Эйр большие ворота. Дорога, петляя, пошла в гору. Там было очень много машин, их фары яростно сверкали на вьющемся белом бетоне. Над дорогой дул легкий ветерок. В нем был аромат дикого шалфея, едкий запах эвкалиптов и мягкий запах пыли. На склоне холма ярко светились окна. Мы проехали большой белый двухэтажный дом, ценой, должно быть, тысяч в семьдесят долларов. На его фасаде была резная надпись: «Пирамида Террьерса».

— Следующий поворот направо, — сказала Долорес.

Я повернул. Дорога стала круче и уже. Вдоль нее стояли обнесенные каменными заборами и живыми изгородями дома, однако видно их не было. Мы подъехали к развилке. Там стояла полицейская машина с красной мигалкой, а дорогу, идущую вправо, загораживали два стоящие поперек нее автомобиля.

Кто-то махал вверх-вниз зажженным фонариком. Я замедлил ход и остановился рядом с полицейской машиной. В ней покуривали двое фараонов. Они и ухом не повели.

— Что тут происходит?

— Понятия не имею, амиго.

Голос ее был приглушенным, сдержанным. Видно было, что она слегка напугана. Чем, я не знаю.

Рослый мужчина с фонариком подошел к дверце, посветил на меня и опустил фонарик.

— По этой дороге сегодня вечером проезда нет, — объявил он. — Куда путь держите?

Я поставил машину на ручной тормоз и потянулся за фонариком, который Долорес вынула из перчаточного ящика. Осветил рослого. Дорогие брюки, спортивная рубашка с инициалам на кармане и обернутый вокруг шеи шарф в горошек. Очки итоговой оправе и блестящие черные волнистые волосы.

Выглядел он уж очень по-голливудски.

— Вы что-нибудь объясните? — спросил я. — Или вы просто берете на себя функции полицейских?

— Полицейские рядом, если угодно, можете обратиться к ним. — В его голосе слышалась презрительная нотка. — А мы частные лица. Живем здесь.

Это жилой район. Мы хотим, чтобы он и оставался жилым.

Из темноты вышел человек с охотничьим ружьем и встал рядом с рослым.

Ружье он держал на сгибе левой руки дулом вниз, явно не для балласта.

— На здоровье, — сказал я. — У меня нет никаких планов. Мы просто едем в одно место.

— Какое? — холодно спросил рослый.

Я повернулся к Долорес.

— Какое?

— Это белый дом, высоко на склоне холма, — сказала она.

— И что вы намерены там делать? — спросил рослый.

— Там живет мой друг, — неприязненно ответила Долорес.

Рослый посветил ей в лицо фонариком.

— Выглядите вы прекрасно, — сказал он. — А вот ваш друг нам совсем не нравится. Мы не любим типов, устраивающих по соседству с нашими домами игорные притоны.

— Об игорном притоне я ничего не знаю, — резко ответила она.

— Полицейские тоже ничего не знают, — кивнул рослый. — И даже не хотят знать. Как имя вашего друга, милочка?

— Не ваше дело, — огрызнулась Долорес.

— Отправляйтесь домой, милочка, вязать носки, — сказал рослый. И обратился ко мне:

— Сейчас по этой дороге проезда нет. Теперь вы знаете, почему.

— Надеетесь настоять на своем?

— Вам не изменить наших планов. Знали бы вы, какие налоги мы платим. А эти обезьяны в патрульной машине — и еще очень многие в муниципалитете — и пальцем не хотят шевельнуть, когда мы просим привести в действие закон.

Я повернул ручку и открыл дверцу машины. Рослый отступил, пропуская меня. Я подошел к полицейской машине. Оба патрульных сидели в ней, развалясь как на вечеринке. Звук своего громкоговорителя они убавили, и он был едва слышен. Один из них методично жевал резинку.

— Как насчет того, чтобы снять это дорожное заграждение и пропустить граждан? — спросил я его.

— Нет такого приказа, приятель. Наше дело только поддерживать здесь порядок. Если кто-нибудь что-то начнет, мы прекратим.

— Говорят, что там дальше игорный дом.

— Говорят, — сказал полицейский.

— Вы не врете?

— Это не моя забота, приятель, — ответил он и плюнул через мое плечо.

— А если у меня там срочное дело?

Он глянул на меня безо всякого выражения и зевнул.

— Большое спасибо, приятель, — сказал я.

Возвратясь к «меркьюри», я достал бумажник и протянул рослому свою визитную карточку. Он посветил на нее фонариком и спросил:

— Ну и что?

После этого выключил фонарик и молча замер. Лицо его смутно белело в темноте.

— Я еду по делу. Для меня очень важному. Пропустите меня и, возможно, завтра этот дорожный пост вам не понадобится.

— Заливаешь, дружище.

— Могут ли у меня быть деньги, чтобы содержать частный игорный клуб?

— Могут быть у нее, — он метнул взгляд на Долорес. — Она могла взять вас с собой для охраны.

И повернулся к человеку с дробовиком.

— Как ты полагаешь?

— Рискнем. Их всего двое, оба трезвые.

Рослый снова включил фонарик и замахал им взад-вперед. Заработал мотор.

Одна из преграждавших дорогу машин отъехала к обочине. Я сел в «меркьюри», завел двигатель, проехал через узкий проход и проследил в зеркало за тем, как машина заняла прежнее место и включила мощные фары.

— Это единственный путь туда и обратно?

— Они думают, что да, амиго. Есть и другой, но это идущая через усадьбу частная дорога. Нам пришлось бы делать крюк по низине.

— Мы едва прорвались. Значит, неприятность там не такая уж серьезная.

— Я знала, что ты найдешь способ прорваться, амиго.

— Чем-то все это припахивает, — сказал я. — И отнюдь не дикой сиренью.

— Какой подозрительный. Ты не хочешь даже поцеловать меня?

— Зря у дорожного поста ты не пустила в ход свои чары. Тот рослый парень выглядел одиноким. Могла бы утащить его в кусты.

Долорес ударила меня по губам тыльной стороной ладони.

— Сукин сын, — небрежно проговорила она. — Будь добр, следующий поворот налево.

Мы перевалили пригорок, и дорога внезапно уперлась в окаймленный побеленным камнем широкий черный круг. Прямо перед нами находился проволочный забор с широкими воротами и надписью на них: «Частное владение. Въезд воспрещен». Ворота были распахнуты, на одном конце свисающей со столбов цепи висел замок. Я объехал куст белого олеандра и оказался в автомобильном дворе низкого, длинного белого дома с черепичной крышей и гаражом на четыре машины в углу под балконом с перилами. Обе широкие створки ворот гаража были закрыты. Света в доме не было. Белые оштукатуренные стены голубовато светились под высокой луной. Часть окон нижнего этажа была закрыта ставнями. У ступеней стояли в ряд четыре набитых доверху мусором упаковочных ящика. Большой мусорный бак валялся пустым. Два металлических барабана были набиты бумагами.

Из дома не доносилось ни звука, не было заметно никаких признаков жизни. Я остановил «меркьюри», выключил фары, мотор и неподвижно сидел за рулем. Долорес зашевелилась в углу. Сиденье, казалось, вибрировало. Я протянул руку и коснулся ее. Она дрожала.

— В чем дело?

— Пожалуйста... пожалуйста, выходи, — проговорила она так, словно зубы ее стучали.

— А ты?

Долорес открыла дверцу и выскочила. Я вылез со своей стороны, бросив дверцу распахнутой, а ключи в замке. Долорес обошла машину сзади, и когда подошла ко мне, я, можно сказать, ощутил ее дрожь прежде, чем она коснулась меня. Потом она крепко прижалась ко мне всем телом. Руки ее обвили мою шею.

— Я поступила очень глупо, — прошептала она. — За это он меня убьет — как и Стейна. Поцелуй меня.

Я поцеловал. Губы ее были сухими и горячими.

— Он в доме?

— Да.

— А кто там еще?

— Никого, кроме Мэвис. Он убьет и ее.

— Послушай...

— Поцелуй еще раз. Жить мне осталось недолго, амиго. Если предаешь такого человека, то умираешь молодой.

Я мягко отстранил ее.

Долорес сделал шаг назад и быстро вскинула правую руку. В этой руке был пистолет.

Я поглядел на него. Он тускло поблескивал, освещаемый лунным светом, ствол был направлен на меня, и рука Долорес больше не дрожала.

— Какого друга я бы заимела, если бы нажала на спуск, — сказала мисс Гонсалес.

— Выстрел услышали бы те люди на дороге.

Она покачала головой.

— Нет, между нами пригорок. Не думаю, чтобы они могли что-нибудь услышать, амиго.

Я думал, что когда она нажмет на спуск, пистолет подскочит. Если улучить миг и броситься...

Но я стоял неподвижно. Не произнося ни слова. Казалось, язык у меня во рту распух.

Негромким, усталым голосом Долорес продолжала:

— Убийство Стейна — пустяк. Я сама с удовольствием убила бы его. Такую тварь. Умереть — это ерунда, убить — это ерунда. Но кружить людям голову до смерти... — Издав какой-то звук, похожий на всхлипывание, она умолкла.

— Амиго, ты мне почему-то нравишься. Мне бы давно пора забыть о подобной чепухе. Мэвис отбила его у меня, но я не хотела, чтобы он ее убивал. На свете полно мужчин с большими деньгами.

— Похоже, он славный парень, — сказал я, по-прежнему глядя на руку с пистолетом: ни малейшей дрожи.

Долорес презрительно рассмеялась.

— Конечно. Потому он и есть то, что он есть. Ты считаешь себя твердым, амиго. Но по сравнению со Стилгрейвом ты — тюфяк.

Она опустила пистолет, та было самое время броситься на нее. Но я по-прежнему не двигался.

— Он убил добрую дюжину людей, — сказала Долорес. — Каждого с улыбкой.

Я знаю его давно. Еще по Кливленду.

— Убивал пешнями? — спросил я.

— Если я дам тебе пистолет, ты убьешь его?

— А ты поверишь, если я пообещаю сделать это?

— Да.

Со склона донесся шум машины. Но он казался далеким, как Марс, и бессмысленным, как крики обезьян в бразильских джунглях. Ко мне он не имел ни малейшего отношения.

— Убью, если буду вынужден, — сказал я.

И подобрался, готовясь к прыжку.

— Доброй ночи, амиго. Я ношу черное, потому что красивая, порочная — и пропащая:

Долорес протянула мне пистолет. Я взял. И стоял с ним в руке. С минуту никто из нас не двигался и не произносил ни слова. Потом она улыбнулась, тряхнула головой и вскочила в машину. Завела мотор, захлопнула дверцу. И, не трогаясь с места, глядела на меня. Теперь на ее лице была улыбка.

— Я хорошо сыграла свою роль, правда? — негромко сказала она.

Затем машина резко рванула назад, зашуршав шинами по асфальту.

Вспыхнули фары. «Меркьюри» развернулся и промчался мимо олеандрового куста. Фары свернули налево, на частную дорогу. Свет их скрылся за деревьями, а шум двигателя заглушил протяжный писк древесных лягушек.

Потом стало совершенно тихо. И светила только старая, усталая луна.

Я вынул из пистолета обойму. Семь патронов. И один в патроннике. До полного комплекта недоставало двух. Я понюхал дуло. После последней чистки из пистолета стреляли. Может быть, дважды.

Вставив обойму, я положил пистолет на ладонь. Белая костяная рукоятка.

Тридцать второй калибр.

В Оррина Квеста стреляли дважды. Те две гильзы, что я подобрал с пола в той комнате, были тридцать второго калибра.

А накануне, в номере 332 отеля «Ван Нуйс», прячущая лицо под полотенцем блондинка угрожала мне пистолетом тридцать второго калибра, у которого тоже была белая костяная рукоятка.

Из-за таких совпадений можно навоображать слишком много. А можно и слишком мало.

Глава 27

Я бесшумно подошел к гаражу и попытался открыть одну из двух широких створок ворот. Ручек на них не было, следовательно, управлялись они выключателем. Я посветил тонким лучом фонарика на дверную коробку, но ничего не обнаружил.

Оставив поиски, я подошел к ящикам с мусором. Деревянные ступени вели ко входу для слуг. На то, что эта дверь будет отперта для моего удобства, я не надеялся. Под крыльцом находилась еще одна дверь. Она оказалась не запертой. За ней было темно и пахло эвкалиптовыми дровами. Я прикрыл ее за собой и снова включил фонарик. В углу была лестница, рядом с ней что-то, похожее на кухонный лифт. Как он управлялся — неизвестно. Я пошел вверх по ступеням.

В отдалении что-то загудело. Я остановился. Гудение стихло. Я возобновил подъем. Гудение не возобновилось. Лестница вывела меня к двери без ручки, и я включил фонарик. Опять то же самое.

Однако не сей раз я нашел выключатель. Он представлял собой вделанную в косяк продолговатую пластинку. К ней прикасалось множество грязных рук. Я нажал ее, и запор со щелчком открылся. Дверь я отворил бережно, словно впервые принимающий ребенка молодой врач.

За дверью находилась кухня. Сквозь просветы в ставнях на белый угол печки и никелированную сковородку, стоявшую на ней, падали лунные лучи.

Кухня была просторной, как танцевальный зал. Открытый проем вел в до потолка выложенную кафелем буфетную. Раковина, встроенный в стену громадный холодильник, множество электрических автоматов для сбивания коктейлей. Выбирай себе отраву, нажимай кнопку, и, четыре дня спустя, очнешься в больничной палате на покрытом резиной столе.

Из буфетной обычная дверь вела в темную столовую, оттуда — на застекленную веранду, на которую лунный свет лился, словно вода в шлюзы плотины.

Устланный ковровой дорожкой коридор вел неизвестно куда. Еще один прямоугольный проем. От него в темноту, поднимаясь туда, где, очевидно, были стеклянные кирпичи и мерцала нержавеющая сталь, уходила прямая лестница.

Наконец я оказался, как следовало полагать, в гостиной. Окна были занавешены, стояла темнота, но чувствовалось, что комната большая. Темень была непроглядной. Затаив дыхание, я прислушался: вдруг из темноты за мной следят тигры. Или неподвижно стоящие и неслышно дышащие ртом ребята с большими пистолетами. Конечно же, здесь никого и ничего нет, просто не там, где нужно, разыгралось воображение.

Я бесшумно подошел к стене и попытался нащупать выключатель освещения.

Выключатели есть всюду. У всех. Обычно справа при входе. Ты входишь в темную комнату и включаешь свет. Ладно, Марлоу, это у тебя выключатель в положенном месте и на положенной высоте. А тут по-другому. Дом этот не такой, как все. Здесь особые способы открывать двери и включать освещение.

Может, на сей раз требуется что-то из ряда вон выходящее, например, пропеть «ля» выше «си», или же наступить на плоскую кнопку под ковром, или просто сказать «Да будет свет»; микрофон уловит эти слова, превратит звуковые колебания в легкий электрический импульс, трансформатор усилит его, и бесшумный ртутный выключатель сработает.

В тот вечер я был душевным человеком. Ищущим общества в потемках и готовым заплатить за него большую цену. «Люгер» же под мышкой и пистолет тридцать второго калибра в руке делали меня опасным, до зубов вооруженным Марлоу, парнем из Цианидного ущелья.

Разжав губы, я громко произнес:

— Привет, привет. Нужен здесь кому-нибудь детектив?

Никакого ответа, даже ничего похожего на эхо. Мой голос упал в тишину, как усталая голова на взбитую подушку.

И тут за карнизом, огибающим эту огромную комнату, стал разгораться янтарный свет. Очень медленно, как в театре, регулируемый реостатом. Окна были занавешены толстыми шторами абрикосового цвета.

Стены тоже абрикосового цвета. В дальнем конце комнаты — стоящий чуть наискосок рядом со входом в буфетную бар. Альков с маленькими столиками и мягкими сиденьями. Напольные лампы, мягкие кресла, вмещающие двоих, прочие атрибуты гостиной — и длинные застеленные столы посередине.

Ребята с дорожного поста оказались в общем-то правы. Однако в Этом притоне не было ни малейшего признака жизни. Он был безлюден. Почти безлюден. Не совсем безлюден.

Прислонясь сбоку к большому креслу, в зале стояла блондинка в светло-коричневом манто. Руки она держала в карманах. Волосы ее были небрежно взбиты, а лицо не было мертвенно-бледным лишь потому, что не был белым свет.

— Не нужно приветов, — произнесла она безжизненным голосом. — Вы опять явились слишком поздно.

— Поздно для чего?

Я направился к ней. Приближаться к этой женщине всегда было приятно.

Даже теперь, даже в этом слишком уж тихом доме.

— Оказывается, вы сообразительны, — сказала она. — Вот уж не думала.

Как это вы сумели войти в дом? Вы... — голос ее оборвался. — Мне надо выпить, — произнесла она после напряженной паузы. — А то свалюсь, чего доброго.

— Прекрасное манто. — Я подошел к ней. Протянув руку, коснулся его.

Мисс Уэлд не шевельнулась. Она то и дело сжимала губы, чтобы унять их дрожь.

— Каменная куница, — прошептала она. — Сорок тысяч долларов. Взято напрокат для участия в этом фильме.

— Действие происходит здесь? — Я обвел рукой комнату.

— Этот фильм кладет конец всем фильмам — для меня. Мне... мне очень нужно выпить. Если я попытаюсь идти... — ее ясный голос превратился в шепот и затих. Веки трепетали.

— Падайте, падайте в обморок, — предложил я. — Подхвачу на первом же отскоке от пола.

Мисс Уэлд попыталась улыбнуться и, изо всех сил стараясь не упасть, сжала губы.

— Почему я появился слишком поздно? Поздно для чего?

— Чтобы получить пулю.

— Ерунда, я весь вечер был наготове. Меня привезла мисс Гонсалес.

— Знаю.

Я снова коснулся манто. Приятно касаться вещи, стоящей сорок тысяч долларов, пусть даже она взята напрокат.

— Долорес будет ужасно разочарована, — сказала мисс Уэлд. Вокруг губ у нее разлилась бледность.

— Нет.

— Она послала вас на верную смерть — как и Стейна.

— Возможно, поначалу и хотела послать. Но передумала.

Мисс Уэлд засмеялась. Это был глупый, вымученный смешок: так, пытаясь важничать на чаепитии в игорной комнате, смеется ребенок.

— Вы умеете привлекать женщин, — прошептала она. — Как вам это удается, черт возьми? С помощью дурманящих сигарет? Не одеждой ведь, не деньгами, не личным обаянием. Его у вас просто нет. Вы не особенно молоды, не особенно красивы. Лучшие ваши дни уже позади, и...

Язык ее работал все быстрее, словно мотор с испорченным клапаном.

Наконец она затараторила. Потом умолкла, в изнеможении вздохнула и, подогнув колени, рухнула прямо мне на руки.

Если она разыграла это, то разыграла превосходно. Будь у меня пистолеты даже во всех девяти карманах, проку от них было бы не больше, чем от розовых свечек на торте ко дню рождения.

Однако ничего не последовало. На меня не уставился никакой крутой тип с пистолетом. Никакой Стилгрейв не улыбнулся мне легкой, сухой, отчужденной улыбкой убийцы. За моей спиной не послышалось никаких крадущихся шагов.

Мисс Уэлд висела у меня на руках, вялая, как мокрое чайное полотенце, не такая тяжелая, как Оррин Квест, потому что была не такой безжизненной, но все же от ее тяжести у меня заныли подколенные сухожилия. Когда я запрокинул лежащую у меня на груди голову Мэвис, глаза ее были закрыты.

Дыхания не было слышно, разжатые губы слегка посинели.

Я подхватил ее Правой рукой под колени, поднес к золотистой кушетке и уложил там. Потом распрямился и пошел к бару. На его углу я нашел телефон, но не смог найти путь к бутылкам, поэтому пришлось махнуть через стойку. Я взял симпатичную бутылку с серебристо-синей этикеткой. Пробка была воткнута неплотно. Я налил в первый попавшийся бокал темного, крепкого коньяка и, прихватив бутылку, перемахнул обратно.

Мисс Уэлд лежала в той же позе, но глаза ее были открыты.

— Сможете удержать бокал?

С моей легкой помощью она справилась с этой операцией. Выпила коньяк и прижала край бокала к губам, словно унимая их дрожь. Я смотрел, как запотевает от ее дыхания стекло. На губах Мэвис появилась легкая улыбка.

— Холодно, — сказала она.

И, свесив ноги, поставила ступни на пол.

— Еще. — Она протянула бокал. Я налил ей. — А где ваш?

— Не пью. Мне и без того не дают упасть духом.

Выпив вторую порцию, она содрогнулась. Но синева с ее губ исчезла, хотя они и не стали слишком уж красными. В уголках рта резче обозначились легкие морщинки.

— Кто же это не дает?

— Целое сонмище женщин: они виснут у меня на шее, падают в обморок, требуют, чтобы я поцеловал их, и все такое прочее. Два дня напролет, хоть я всего лишь старая развалина без яхты.

— Без яхты, — повторила мисс Уэлд. — Мне трудно это представить. Я выросла в богатстве.

— Да, — кивнул я. — Родилась с «кадиллаком» во рту. И я могу догадаться, где.

Глаза ее сузились.

— Вот как?

— Неужели вы думали, что в эту тайну нельзя проникнуть?

— Я... я... — она умолкла и сделала беспомощный жест. — Сегодня мне в голову не идут никакие реплики.

— Это игра в плетение словес, — сказал я. — Вы из нее вышли первая.

— Не разговариваем ли мы, как двое помешанных?

— Давайте поговорим разумно. Где Стилгрейв?

Мисс Уэлд молча поглядела на меня. Протянула пустой бокал, я взял его и, не сводя с нее глаз, куда-то поставил. Она тоже неотрывно смотрела на меня. Казалось, прошла целая минута.

— Он был здесь, — наконец медленно, словно ей приходилось подбирать слова, проговорила мисс Уэлд. — Можно сигарету?

— Старая уловка, — сказал я, достал две сигареты, обе взял в рот и одновременно прикурил их. Потом подался вперед и вставил одну сигарету в ее ярко-красные губы.

— Нет ничего более банального, — ответила она. — Разве что легкие поцелуи.

— Секс — прекрасная тема, — заявил я, — когда не хочется отвечать на вопросы.

Мисс Уэлд выдохнула дым и часто замигала, потом подняла руку и поправила сигарету. За долгие годы я так и не научился вставлять в рот женщине сигарету таким образом, чтобы это ее удовлетворило.

Она тряхнула головой, чтобы мягкие распущенные волосы закачались у ее щек, и поглядела, какое это на меня произвело впечатление. Бледность ее совершенно исчезла. Щеки слегка разрумянились. Но взгляд был пристальным, выжидающим.

— В общем-то вы славный человек, — сказала она, увидев, что я остался равнодушным. — Для такого рода людей, как вы.

Я стойко перенес и это.

— Какая же я дура. Ведь я же толком не знаю, что вы за человек. — Внезапно она рассмеялась, и по ее щеке скатилась невесть откуда взявшаяся слеза. — Насколько мне известно, вы можете оказаться славным для любого рода людей. — Она отбросила сигарету, поднесла руку ко рту и впилась в нее зубами. — Что это со мной? Опьянела?

— Вы тянете резину, — сказал я. — Для того, чтобы дать кому-то время то ли приехать сюда, то ли отъехать отсюда подальше. А может, на вас так действует после шока коньяк. Вы маленькая девочка, и вам хочется поплакать матери в передник.

— Матери? Нет, — она покачала головой. — Лучше уж в бочку с дождевой водой.

— Все ясно. Так где же Стилгрейв?

— Радуйтесь, что не здесь. Он хотел убить вас. Во всяком случае, он говорил так.

— И вы затребовали меня сюда? Неужели вы так привязаны к нему?

Мисс Уэлд сдула пепел с тыльной стороны ладони. Одна пылинка попала мне в глаз, и я замигал.

— Видимо, была, — ответила мисс Уэлд. — Когда-то.

Она положила руку на колено, раздвинула пальцы и стала разглядывать свои ногти. Потом, не поднимая головы, медленно подняла глаза.

— Кажется, чуть ли не в прошлом тысячелетии я познакомилась с невысоким, славным, тихим человеком, умеющим вести себя на людях и не щеголяющим обаянием в каждом городском бистро. Да, он мне очень нравился.

Очень.

Подняв руку ко рту, она закусила сустав пальца. Потом той же рукой полезла в карман манто и достала точно такой же, как у меня, пистолет с белой костяной рукояткой.

— И в конце концов этой штукой я поставила точку.

Я подошел и отобрал у нее пистолет. Понюхал дуло. Из него тоже стреляли.

— Вы не станете заворачивать его в платок, как это делают на экране?

Я просто сунул пистолет в другой карман, где к нему могли пристать несколько интересных табачных крошек и несколько необычных, растущих лишь на юго-восточном склоне холма, где стоит муниципалитет Беверли-Хиллз, семечек. Это могло позабавить полицейского эксперта.

Глава 28

Покусывая губу, я с минуту смотрел на мисс Уэлд. Она смотрела на меня.

Выражение ее лица не менялось. Потом я стал осматривать комнату. Приподнял пыльное покрывало на одном из столов. Под покрывалом была рулетка. Под столом не было ничего.

— Посмотрите на кресле с магнолиями, — сказала мисс Уэлд.

Она не взглянула в ту сторону, так что мне пришлось искать его самому.

Удивительно долго. Обитое цветастым мебельным ситцем кресло с высокой спинкой и подголовником. Их изобрели давным-давно, чтобы укрываться от сквозняка, когда, подавшись к горящему длиннопламенному углю, сидишь у камина.

Мне была видна только спинка кресла. Крадучись, я подошел к нему.

Сиденьем оно было почти обращено к стене, и казалось странным, что, идя от бара, я не заметил Стилгрейва. Он сидел, привалясь в угол и запрокинув голову. В петлице алела свежая, словно только что из рук цветочницы, гвоздика. Полуоткрытые (как всегда в подобных случаях) глаза глядели в одну точку на потолке. Пуля прошла через нагрудный карман двубортного пиджака. Стрелявший знал, где находится сердце.

Я коснулся его щеки. Она была еще теплой. Поднял и опустил его руку.

Она была совсем вялой, но остыть не успела. Потрогал большую артерию на шее. Кровь его почти сразу остановила свой бег и лишь чуть-чуть испачкала пиджак. Я вытер руки носовым платком и постоял, глядя на его спокойное маленькое лицо. Все, что я сделал или не сделал, все положенное и неположенное — все оказалось напрасным.

Я вернулся, сел напротив мисс Уэлд и стиснул руками колени.

— Чего ж вы еще от меня ждали? — спросила она. — Он убил моего брата.

— Брат ваш был далеко не ангелом.

— Он не должен был его убивать.

— Кто-то должен был — и побыстрее.

Глаза ее внезапно расширились.

Я сказал:

— Вы не задумывались над тем, почему Стилгрейв не преследовал меня и почему он отпустил в отель «Ван Нуйс» вас, а не отправился туда сам?

Почему он с его возможностями и опытом не пытался любой ценой заполучить эти фотографии?

Мисс Уэлд не отметила.

— Вы давно узнали о существовании этих фотографий? — спросил я.

— Почти два месяца назад. Первую я получила по почте через несколько дней после... после того обеда вдвоем.

— После убийства Стейна?

— Да, конечно.

— Вы думали, что его убил Стилгрейв?

— Нет. Вовсе не думала. То есть не думала до сегодняшнего вечера.

— Что последовало за получением фотографии?

— Позвонил Оррин, сказал, что потерял работу и остался без единого гроша. Потребовал денег. О фотографии речи не заводил. И без того было совершенно ясно, когда сделан снимок.

— Как он узнал ваш номер?

— Телефона? А как узнали вы?

— За деньги.

— Так... — она сделала рукой неопределенный жест. — Почему бы не позвонить в полицию и не покончить с этим делом?

— Погодите. Что было дальше? Вы еще получали фотографии?

— По одной еженедельно. Я показала их ему. — Она указала в сторону кресла. — Восторга у него это не вызвало. Про Оррина я умолчала.

— Он, должно быть, узнал. Такие люди всегда узнают то, что им нужно.

— Наверно, узнал.

— Но он не знал, где скрывается Оррин, — сказал я. — Иначе не стал бы ждать так долго. Когда вы сказали Стилгрейву?

Мисс Уэлд отвернулась. Стиснула пальцами руку.

— Сегодня, — прошептала она слабым голосом.

— Почему сегодня?

Дыхание ее прервалось.

— Прошу вас, — взмолилась она, — не задавайте столько бессмысленных вопросов. Не мучайте меня. Вы ничего не сможете поделать. Я, когда звонила Долорес, надеялась на вашу помощь. Теперь уже надеяться не на что.

— Ну ладно, — вздохнул я. — Кажется, вы кое-чего не поняли. Стилгрейв знал, что человеку, славшему эти фотографии, нужны деньги, много денег.

Знал, что шантажист рано или поздно обнаружит себя. Вот Стилгрейв и дождался этого. Фотографии его ничуть не волновали — разве что из-за вас.

Голос ее обрел ледяное спокойствие:

— Он убил моего брата. И сам сказал мне об этом. Тут уж гангстер в нем полностью выступил наружу. Странных людей можно встретить в Голливуде, не так ли? И я среди них не исключение.

— Вы любили его, — безжалостно сказал я.

На ее щеках вспыхнули красные пятна.

— Я никого не люблю! С этим все кончено, — воскликнула она и бросила взгляд на кресло с высокой спинкой. — А его я перестала любить вчера вечером. Он стал расспрашивать меня о вас, кто вы такой и все такое прочее. Я объяснила ему. И сказала, что надо будет признаться в посещении отеля «Ван Нуйс» в тот день, когда в нем оказался тот мертвец.

— Вы хотели сообщить об этом в полицию?

— Нет, Джулиусу Оппенгеймеру. Он бы сумел что-нибудь сделать.

— Не он, так его собачки, — добавил я.

Мисс Уэлд не улыбнулась. Я тоже.

— Если б Оппенгеймер ничего не сделал, у меня бы с кино было все кончено, — равнодушно промолвила она. — Теперь кончено и со всем остальным.

Я достал сигарету, закурил. Предложил и ей. Она отказалась. Я не спешил. Время, казалось, выпустило меня из своих тисков. И почти все остальное тоже. Я был совершенно подавлен.

— Вы забегаете вперед, — произнес я через минуту. — Отправляясь в отель, вы не знали, что Стилгрейв — это Плакса Моейр.

— Не знала.

— Тогда зачем вы поехали туда?

— Выкупить фотографии.

— Сомнительно. Фотографии для вас тогда ничего не значили. На них зафиксировано лишь то, что вы сидите с ним за одним столом.

Мисс Уэлд посмотрела на меня, крепко зажмурилась и опять широко открыла глаза.

— Плакать не стану, — сказала она. — Я действительно не знала. Но когда он оказался в тюрьме, догадалась, что он что-то скрывает. Решила, что Стилгрейв замешан в каких-то темных делах. Но не в убийствах.

— Угу, — буркнул я, поднялся и под взглядом Мэвис Уэлд подошел к креслу с высокой спинкой. Нагнувшись над мертвым Стилгрейвом, я пощупал у него под мышкой слева. Там был пистолет в кобуре. Я не стал его трогать, вернулся и опять сел напротив Мэвис.

— Уладить это будет стоить больших денег, — сказал я.

На ее лице впервые появилась улыбка. Очень слабая, но все же улыбка.

— Больших денег у меня нет. Так что это исключается.

— У Оппенгеймера есть. Теперь вы стоите для него миллионы.

— Он не станет рисковать. Сейчас все, кому не лень, нападают на кинобизнес. Оппенгеймер смирится с потерей и через полгода забудет о ней.

— Вы же хотели обратиться к нему.

— Хотела, потому что влипла в историю, не сделав ничего дурного. Но теперь-то я кое-что сделала.

— А Бэллоу? Вы представляете немалую ценность и для него.

— Я ни для кого сейчас и гроша ломаного не стою. Оставьте, Марлоу. Вы желаете мне добра, ноя знаю этих людей.

— Теперь все ясно, — подытожил я. — Вот почему вы послали за мной.

— Замечательно, — сказала она. — И вы, голубчик, все уладили.

Бесплатно.

Голос ее вновь стал хрупким и слабым.

Я подошел к кушетке и сел рядом с мисс Уэлд. Взял ее за предплечье, вытащил руку из кармана манто и положил на свою ладонь. Рука, несмотря на мех, была холодной как лед.

Мисс Уэлд повернула голову и в упор посмотрела на меня.

— Поверьте, голубчик, я не стою этого. Даже для того, чтобы переспать со мной.

Я повернул ее руку ладонью вверх и хотел распрямить пальцы. Они оказались неподатливыми. Я распрямил их поодиночке. Погладил ее ладонь.

— Почему у вас был пистолет?

— Пистолет?

— Не выгадывайте время на раздумья. Отвечайте немедленно. Вы собирались убить его?

— Почему бы и нет, голубчик? Мне казалось, что я для него что-то значу.

Наверно, я слегка тщеславна. Но он меня обманул. Для Стилгрейвов этого мира никто ничего не значит. А теперь никто ничего не значит для всех Мэвис Уэлд этого мира.

Она отодвинулась от меня и слегка улыбнулась.

— Не нужно было отдавать вам пистолет. Если бы я убила вас, то еще могла бы как-то вывернуться.

Я достал пистолет и протянул ей. Она взяла его и вскочила на ноги.

Ствол был наведен на меня. Легкая усталая улыбка снова тронула ее губы.

Палец очень твердо лежал на спусковом крючке.

— Стреляйте повыше, — сказал я. — На мне бронежилет.

Мисс Уэлд опустила руку и молча уставилась на меня. Потом бросила пистолет на кушетку.

— Не нравится мне этот сценарий, — проговорила она. — Не нравятся реплики. Я просто сама не своя, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Она засмеялась и опустила глаза. Носок ее туфли ерзал по ковру взад-вперед.

— Мы хорошо побеседовали, голубчик. Телефон там, на стойке бара.

— Спасибо. Вы помните номер Долорес?

— Долорес? Зачем?

Я не ответил, и она назвала номер. Подойдя к углу бара, я позвонил.

Повторилась старая история. Добрый вечер, это Шато-Берси, кто спрашивает мисс Гонсалес. Минутку, пожалуйста, дзинь, дзинь, дзинь, потом соблазнительный голос:

— Алло?

— Это Марлоу. Ты понимала, какой опасности меня подвергаешь?

Я почти расслышал, как у нее прервалось дыхание. Почти. Поскольку этого невозможно расслышать по телефону. Но иногда кажется, что слышишь.

— Амиго, я так рада слышать твой голос, — сказала она. — Очень, очень рада.

— Да или нет?

— Н-не... не знаю. Обидно думать, что, может, и понимала. Ты мне очень нравишься.

— У меня здесь небольшое осложнение.

— Он что... — Долгая пауза. Телефон с коммутатором, надо быть осторожной. — Он что, там?

— Ну... в некотором смысле. И здесь, и не здесь.

На сей раз я расслышал ее дыхание. Долгий, похожий на свисток вздох.

— Есть ли там кто-нибудь еще?

— Никого. Только я и мой подопечный. Я хочу тебя кое о чем спросить.

Это очень важно. Скажи правду. Где ты взяла ту штуку, что отдала мне?

— У него, конечно. Он мне сам ее дал.

— Когда?

— Рано вечером. А что?

— Как рано?

— Часов в шесть.

— Зачем он дал ее тебе?

— Просил подержать у себя. Она, как всегда, была при нем.

— Просил подержать у себя? С какой стати?

— Он не сказал, амиго. Это в его духе. Он редко объяснял свои поступки.

— Ты не заметила в этой штуке ничего подозрительного?

— Как... нет, не заметила.

— Заметила. Что из нее стреляли, что пахнет пороховой гарью.

— Но я не...

— Да, да. Слушай. Ты пораскинула мозгами. Держать у себя эту штуку было ни к чему. И ты отказалась. Вернула ее назад. Да и вообще ты не любишь иметь дело с такими вещами.

Наступило долгое молчание. Наконец, Долорес сказала:

— Ну конечно. Но какой для него был смысл отдавать ее мне? Я имею в виду, по твоей версии.

— Он не сказал, какой. Просто хотел сбагрить тебе пистолет, а ты не взяла. Запомнишь?

— Мне придется так говорить?

— Да.

— А это не опасно?

— Ты хоть раз пыталась избежать опасности?

Долорес негромко засмеялась.

— Амиго, ты прекрасно понимаешь меня.

— Доброй ночи, — попрощался я.

— Постой, ты не рассказал мне, что случилось.

— Я тебе даже не звонил.

Положив трубку, я повернулся.

Мисс Уэлд стояла посреди комнаты, не сводя с меня взгляда.

— Ваша машина здесь? — спросил я.

— Да.

— Уезжайте.

— И что дальше?

— Ничего. Отправляйтесь домой.

— Отвертеться вам не удастся, — негромко произнесла она.

— Вы мой клиент.

— Я не могу этого допустить. Его убила я. Зачем же втягивать в это дело еще и вас?

— Перестаньте играть роль. И поезжайте окольным путем. Не тем, которым меня привезла Долорес.

Мисс Уэлд поглядела мне в глаза и сдавленно повторила:

— Но его убила я.

— Я не слышу ни слова.

Она сильно закусила нижнюю губу. И, казалось, почти не дышала. Стояла неподвижно. Я подошел к ней, коснулся пальцем ее щеки. Нажал посильнее и смотрел, как белое пятно становится красным.

— Если хотите знать, — заявил я, — я поступаю так совсем не ради вас, а ради полицейских. Я играл в этой игре краплеными картами. Они это знают.

Вот я и даю им удобный повод поупражнять голосовые связки.

— Можно подумать, им для этого необходим повод, — сказала мисс Уэлд, резко повернулась и пошла к выходу. Я проводил ее взглядом до дверного проема, надеясь, что она оглянется. Она вышла, не оборачиваясь. Спустя долгое время я услышал жужжание. Потом тяжелый стук — поднялась дверь гаража. Вдали тронулся с места автомобиль. Остановился, вновь послышалось жужжание.

Когда оно прекратилось, шум мотора уже затих вдали. Теперь я ничего не слышал. Тишина дома облегла меня толстыми свободными складками, как манто"

— плечи мисс Уэлд.

Я отнес к бару бокал с бутылкой и перемахнул через стойку. Ополоснул бокал в маленькой раковине и поставил его на место. На сей раз я обнаружил потайной замок и распахнул дверцу с противоположной телефону стороны.

Потом снова подошел к убитому.

Достав пистолет, взятый у Долорес, я обтер его, вложил в маленькую вялую руку Стилгрейва, подержал и отпустил. Пистолет с глухим стуком упал на ковер. Положение его казалось естественным. Об отпечатках пальцев я не думал. Стилгрейв, пожалуй, давным-давно научился не оставлять их на оружии.

Теперь у меня оставалось всего три огневые единицы. Пистолет из кобуры Стилгрейва я завернул в полотенце и положил на полку бара. К «люгеру» я не прикасался. Оставался второй пистолет с белой костяной рукояткой. Я прикинул, с какого расстояния был произведен роковой выстрел. Не в упор, но с очень близкой дистанции. Встав в трех футах от Стилгрейва, я два раза выстрелил мимо. Пули спокойно вошли в стену. Я развернул кресло спинкой к стене. Положил маленький пистолет на пыльное покрывало одной из рулеток.

Потрогал большую мышцу на шее покойника, которая обычно коченеет первой.

Было непонятно, начала она твердеть или нет. Но кожа стала холоднее, чем раньше.

Времени у меня было не так уж много.

Я подошел к телефону и набрал номер лос-анджелесского управления полиции. Попросил оператора соединить меня с Кристи Френчем. Из отдела расследования убийств ответили, что он ушел домой, и поинтересовались, в чем дело. Я ответил, что дело личное и что он ждал моего звонка. Мне дали его домашний номер, очень неохотно, что объяснялось не существующими предписаниями, а нежеланием давать кому-либо какие-нибудь сведения.

Я набрал номер, трубку сняла женщина и позвала: «Кристи!» Судя по голосу, он был отдохнувшим, спокойным.

— Это Марлоу. Не помешал?

— Я читал малышу сказки. Ему уже пора в постель. Чем обязан?

— Помните, в отеле «Ван Нуйс» вы сказали, что человек может завести себе друга, если раздобудет для вас что-нибудь о Плаксе Мойере?

— Помню.

— Мне нужен друг.

— Что же ты разузнал? — Судя по тону, это его мало интересовало.

— Я предполагаю, что это тот самый человек. Стилгрейв.

— От предположений мало толку, малыш. Мы тоже так думали, потому и задержали его в кутузке. Но безрезультатно.

— Вы его взяли по доносу. Этот донос устроил себе он сам. Чтобы иметь алиби на тот вечер, когда убрали Стейна.

— Это у тебя полет фантазии или есть доказательства?

Голос его стал уже чуть менее бодрым.

— Если человек выходил из тюрьмы с пропуском от тюремного врача, вы можете это установить?

Молчание. Вдали послышалось хныканье ребенка и голос утешающей его женщины.

— Такое случалось, — глухо сказал Френч. — Не знаю. Пропуск получить нелегко. Его бы отправили под охраной. Он что, подкупил охрану?

— У меня такая версия.

— Забудь о ней. Что еще?

— Я нахожусь в Стиллвуд-Хейтсе. Это большой дом, в котором велись азартные игры, и это не нравилось местным жителям.

— Читал об этом. Стилгрейв там?

— Здесь. Я с ним один.

Снова молчание. Ребенок заорал, и мне послышался шлепок. Ребенок заорал еще громче. Френч на кого-то прикрикнул.

— Дай ему трубку, — наконец, сказал он.

— Вы сегодня плохо соображаете, Кристи. С какой стати я стал бы звонить вам?

— Да, — проговорил он. — Не сразу дошло. Какой там адрес? Телефон?

— Не знаю. Но дом находится в конце Тауэр-роуд в Стиллвуд-Хейтсе, телефонный номер Холлдейл — девять пятьдесят три тридцать три.

Френч повторил номер и медленно спросил:

— На сей раз дождешься, а?

— Придется.

Раздался щелчок, и я повесил трубку.

Я вновь пошел по дому. Обнаруживая выключатели, я включал свет. Наконец я вышел из задней двери на самом верху лестницы. Там стоял прожектор для освещения автостоянки. Ворота были по-прежнему распахнуты. Я затворил их, надел цепь и защелкнул замок. Неторопливо пошел обратно, глядя на луну, вдыхая ночной воздух, прислушиваясь к древесным лягушкам и цикадам. Вошел в дом, отыскал парадную дверь и зажег над ней свет. Перед дверью была большая автостоянка и круглый газон с розами. Но чтобы уехать оттуда, нужно было огибать здание.

Дом находился в тупике, к нему вела только одна дорога, которая проходила через жилой район. Мне стало любопытно, кто же живет в этом районе. Вдали сквозь деревья виднелись огни большого дома. Наверно, собственность какого-нибудь голливудского туза, чародея слюнявых поцелуев и порнографических наплывов.

Я вернулся в гостиную и потрогал пистолет, из которого стрелял. Он уже остыл. Да и мистер Стилгрейв начинал уже определенно выглядеть покойником.

Сирены пока еще не было слышно. Но, наконец, послышался шум въезжающий на пригорок машины. Я вышел ей навстречу, лелея свою прекрасную мечту.

Глава 29

Вошли они, как всегда, важно, нагло, спокойно, глаза их сверкали настороженностью и недоверием.

— Славный домик, — присвистнул Френч. — А где этот тип?

— Здесь, — сказал Бейфус, не дожидаясь, пока я отвечу.

Они неторопливо прошли по комнате, встали напротив Стилгрейва и с серьезным видом уставились на него.

— Мертв, как будто? — заметил Бейфус, начиная представление.

Френч наклонился и поднял с пола пистолет, взяв его за скобу двумя пальцами. Указал взглядом в сторону и повел подбородком. Бейфус поднял другой, с белой рукояткой, и просунул карандаш в его дуло.

— Надеюсь, отпечатки пальцев на своих местах, — сказал Бейфус. Понюхал дуло. — О, да эта штучка не бездействовала. Как твой, Кристи?

— Из моего стреляли, — ответил Френч. Принюхался еще раз. — Но довольно давно. — Достал фонарик и посветил в дуло черного пистолета. — Несколько часов назад.

— В Бэй-Сити, в одном доме на Вайоминг-стрит, — заговорил я.

Оба разом обернулись ко мне.

— Догадка? — неторопливо спросил Френч.

— Да.

Он подошел к накрытому столу и положил поднятый им пистолет на некотором расстоянии от другого.

— Привесь к ним бирки, Фред. Не откладывая. Пистолеты одинаковые. На бирках распишемся оба.

Бейфус кивнул и стал рыться в карманах. Достал две бирки с веревочками.

Полицейские на расстаются с такими вещами.

Френч подошел ко мне.

— Давай покончим с догадками и перейдем к тому, что ты знаешь.

— Вечером мне позвонила одна знакомая и сказала, что одному из моих клиентов здесь угрожает опасность. С его стороны. — Я кивком указал на покойника в кресле. — Эта знакомая привезла меня сюда. Мы проезжали через дорожный пост. Несколько человек видели нас обоих. Она оставила меня в задней части дома и уехала домой.

— У этой знакомой есть фамилия? — спросил Френч.

— Долорес Гонсалес. Дом Шато-Берси. На Франклин-авеню. Она снимается в кино.

— Ого, — сказал Бейфус и закатил глаза.

— А кто твой клиент? Она же? — спросил Френч.

— Нет. Совсем другая женщина.

— А у нее есть имя?

— Пока что нет.

Френч и Бейфус уставились на меня сурово блестящими глазами. Челюсть Френча дернулась. По ее бокам проступили узлы мускулов.

— Новые правила, вот как? — негромко спросил он.

— Нужно соглашение о том, что не будет огласки, — сказал я. — Окружной прокурор вряд ли станет возражать.

— Ты плохо знаешь окружного прокурора, Марлоу, — разъяснил Бейфус. — У него аппетит на огласку, как у меня на зеленый горошек.

— Мы не даем тебе никаких гарантий, — прибавил Френч.

— Имени у нее нет, — произнес я.

— У нас есть дюжина способов узнать его, малыш, — сказал Бейфус. — Зачем осложнять дело для всех нас?

— Никакой огласки, — уперся я, — пока не будет предъявлено обвинение.

— Отвертеться тебе не удастся, Марлоу.

— Черт возьми! — взорвался я. — Этот человек убил Оррина Квеста.

Отвезите пистолет в город и проверьте те пули, что сидят в Квесте. Пойдите мне навстречу хотя бы в этом, пока не поставили меня в невозможное положение.

— Ради тебя я и ухом не поведу, — заявил Френч.

Я промолчал. Он глянул на меня с холодной ненавистью в глазах. И, медленно разжав губы, глухо спросил:

— Ты был здесь, когда его прикончили?

— Нет.

— А кто был?

— Он, — сказал я, бросив взгляд на мертвого Стилгрейва.

— Еще кто?

— Не стану лгать вам, — сказал я. — Яне скажу ничего — разве только вы выполните поставленные мною условия. Кто был здесь и когда его убили, я не знаю.

— Кто был здесь, когда ты приехал сюда?

Я не ответил. Френч неторопливо повернулся к Бейфусу и проговорил:

— Надень ему наручники.

За спиной. Бейфус замялся. Потом из левого набедренного кармана достал наручники и подошел ко мне.

— Заведи руки за спину, — с неловкостью сказал он.

Я повиновался. Бейфус защелкнул браслеты на моих запястьях. Френч подошел ближе и встал передо мной. Глаза его были полузакрыты, кожа вокруг них посерела от усталости.

— Я произнесу небольшую речь, — сказал он. — Тебе она не понравится.

Я промолчал.

— С нами дело обстоит вот как, — заговорил Френч. — Мы фараоны, и нас все ненавидят. И будто нам мало своих забот, мы еще должны иметь дело с тобой. Будто нам и без того не достается от сидящих в угловых кабинетах типов, от своры из муниципалитета, от дневного начальника, ночного начальника, от торговой палаты, от его чести мэра, занимающего шикарный кабинет раза в четыре больше трех комнатушек, в которых теснится весь наш отдел. Будто в прошлом году, работая в трех комнатушках, где на всех не хватает стульев, нам не пришлось расследовать сто четырнадцать убийств. Мы проводим жизнь, роясь в грязном белье и нюхая гнилые зубы. Мы поднимаемся по темным лестницам, чтобы взять напичканного наркотиками вооруженного подонка, и бывает, даже не доходим до верха, а наши жены не садятся в тот вечер обедать, да и в другие вечера тоже. Вечером мы не бываем дома. А когда бываем, то до того усталыми, что нет сил ни есть, ни спать, ни даже читать ту белиберду, что пишут о нас в газетах. Мы лежим в темноте без сна, в паршивом домишке на паршивой улочке, и слушаем, как на углу веселятся пьянчуги. А стоит только задремать, звонит телефон, мы поднимаемся, и все начинается по новой. Все, что мы ни делаем, все не так.

Постоянно. Если мы получаем признание, говорят, что мы его выбили, продажные адвокаты обзывают нас в суде гестаповцами и, стоит нам оплошать с грамматикой, скалят зубы. Если мы совершаем ошибку, нас разжалуют и посылают патрулировать район притонов, приятные летние вечера мы проводим, таща из канав пьяниц, выслушивая оскорбления шлюх и отнимая ножи у подонков в шикарных костюмах. Но всего этого для полного счастья нам, видно, мало. Мы должны еще иметь дело с тобой.

Френч умолк и перевел дыхание. Лицо его слегка лоснилось, будто от пота. Он всем корпусом чуть подался вперед.

— Мы должны еще иметь дело с тобой, — повторил он. — И с такими, как ты. С пройдохами, имеющими лицензии на частный сыск, утаивающими сведения и пылящими нам в нос из-за угла. Мы еще должны иметь дело с твоими утайками и хитростями, которые не одурачат даже ребенка. Ты не обидишься, если я назову тебя дешевым лживым соглядатаем, так ведь, Марлоу?

— Хотите, чтобы обиделся? — спросил я.

Френч распрямился.

— Очень хотел бы. До жути.

— Кое-что из сказанного вами — правда, — сказал я. — Но не все. Любой частный детектив хочет жить в ладу с полицией. Но иногда трудно понять, кто устанавливает правила игры. Иногда он не доверяет полиции — и не без причины. Иногда, сам того не желая, он попадает в переплет и вынужден играть теми картами, что имеет на руках. Хотя и предпочел бы иной расклад.

Ему ведь надо по-прежнему зарабатывать на жизнь.

— Твоя лицензия недействительна, — сказал Френч. — С настоящей минуты.

Эта проблема больше не будет занимать тебя.

— Будет недействительна, когда об этом скажет выдавшая ее комиссия. Не раньше.

— Давай заниматься делом, Кристи, — мягко проговорил Бейфус. — Это может подождать.

— Я и занимаюсь делом, — ответил Френч. — На свой манер. Этот тип еще не начал острить. Я жду, когда он начнет. Жду какой-нибудь блестящей остроты. Неужели ты растерял все свои шутки, Марлоу?

— Что, собственно, вы хотите от меня услышать? — спросил я.

— Догадайся.

— Вы сегодня настоящий людоед, — сказал я. — Вам хочется разорвать меня пополам. Но вам нужен повод. И вы хотите, чтобы я дал вам его?

— Было бы неплохо, — процедил Френч сквозь зубы.

— Что бы вы сделали на моем месте? — спросил я.

— Не могу представить себя упавшим так низко.

Френч лизнул верхнюю губу. Его правая рука свободно свисала вдоль туловища. Он сжимал и разжимал ее, сам того не замечая.

— Успокойся, Кристи, — вмешался Бейфус. — Перестань.

Френч не шевельнулся. Бейфус подошел и встал между нами.

— Фред, уйди, — сказал Френч.

— Нет.

Френч стиснул кулак и саданул Бейфуса в подбородок. Бейфус отшатнулся назад и при этом оттолкнул меня. Колени его задрожали. Он пригнулся и закашлялся. Медленно покачивая головой, выпрямился, обернулся и взглянул на меня.

— Новый метод допроса с пристрастием, — усмехнулся он. — Полицейские лупят друг друга изо всех сил, подозреваемый не выдерживает этого зрелища и начинает раскалываться.

Бейфус поднял руку и потрогал ушибленное место. Там уже стала появляться опухоль. Губы его усмехались, но взгляд оставался слегка затуманенным. Френч стоял неподвижно, не издавая ни звука. Бейфус достал пачку сигарет, встряхнул и протянул Френчу. Френч поглядел на сигареты, потом на Бейфуса.

— Семнадцать лет такой жизни, — вздохнул он. — Жена, и та ненавидит меня.

Он поднял руку и слегка шлепнул Бейфуса по щеке. Бейфус продолжал усмехаться.

— Это я тебя ударил, Фред? — спросил Френч.

— Меня никто не бил, Кристи, — ответил Бейфус. — Насколько я помню.

— Сними с него наручники, — сказал Френч, — и отведи в машину. Он арестован. Можешь, если сочтешь нужным, примкнуть его наручниками к перекладине.

— Ладно.

Бейфус зашел мне за спину. Браслеты раскрылись.

— Пошли, малыш, — кивнул он.

Я глянул на Френча в упор. Он смотрел на меня, как на пустое место.

Будто совершенно не видел.

Я пошел к выходу.

Глава 30

Имени его я не знал. Он был низковат и тонок для полицейского, хотя явно служил в полиции. Я решил так отчасти потому, что он вообще находился в участке, отчасти потому, что когда он потянулся за картой, я увидел кожаную наплечную кобуру и рукоятку служебного револьвера тридцать восьмого калибра.

Говорил он мало, но мягко и любезно. И улыбка его согревала всю комнату.

— Прекрасный ход, — заметил я, глядя на него поверх карт.

Мы раскладывали пасьянс. Вернее, раскладывал он. Я просто сидел и глядел, как его маленькие, очень аккуратные, очень чистые руки тянутся к карте, изящно поднимают и перекладывают ее. При этом он вытягивал губы трубочкой и насвистывал что-то безо всякой мелодии: это был легкий негромкий свист новенького, еще необкатанного паровоза.

Он улыбнулся и положил красную девятку на черную десятку.

— Чем вы занимаетесь на досуге? — спросил я.

— Много играю на рояле, — ответил он. — У меня семифутовый «стейнвей».

Главным образом, Моцарта и Баха. Я несколько старомоден. Большинство людей находят их музыку скучной. Я — нет.

— Отличный подбор, — сказал я и куда-то положил карту.

— Вы не представляете, как трудно играть некоторые вещи Моцарта, — проговорил мой собеседник. — В хорошем исполнении они кажутся очень простыми.

— А кто хорошо исполняет Моцарта? — спросил я.

— Шнабель.

— А Рубинштейн?

Он покачал головой.

— Слишком мощно. Слишком эмоционально. Моцарт — это музыка и ничего больше. Никаких комментариев от исполнителя не требуется.

— Держу пари, — сказал я, — вы многих настроили на признание. Вам нравится эта работа.

Он переложил еще одну карту и легонько пошевелил пальцами. Ногти его были блестящими, но короткими. Видно было, что этот человек любит без особого смысла шевелить руками, совершать легкие, четкие, беглые (но в то же время ровные и плавные), невесомые, словно лебяжий пух, движения. Он воскрешал ими в памяти тонкое, но не слабое исполнение глубоких вещей.

Своего любимого Моцарта. Я это понимал.

Было около половины шестого, небо за окном с противомоскитной сеткой начало светлеть. Шведская конторка в углу была закрыта. Накануне днем я находился в этой же комнате. На краю конторки лежал восьмигранный плотницкий карандаш: кто-то поднял его и положил туда после того, как лейтенант Мэглешен запустил им в стену. Разложенная конторка, за которой сидел Кристи Френч, была усыпана пеплом. На самом краю стеклянной пепельницы лежал окурок сигары. Возле свисающей с потолка лампы с бело-зеленым абажуром, какие до сих пор висят в захолустных отелях, летал мотылек.

— Устали? — спросил мой собеседник.

— До изнеможения.

— Зря ввязались в эти запутанные дела. Я не вижу в этом никакого смысла.

— Не видите смысла кого-то убивать?

Он тепло улыбнулся.

— Вы же никого не убивали.

— Почему вы так думаете?

— Здравый смысл и большой опыт сидения здесь с людьми. Это ночная работа. Зато я имею возможность музицировать днем. Я тут уже двенадцать лет. Повидал много любопытных людей.

Он вытащил еще одного туза, и очень кстати. Мы были почти блокированы.

— Вы добились многих признаний?

— Я не выслушиваю признаний, — ответил собеседник. — Только настраиваю на них.

— Почему вы раскрываете это мне?

Он откинулся назад и легонько постукал картами о край стола. Снова улыбнулся.

— Я ничего не раскрываю. Нам давно ясна ваша роль в этом деле.

— Тогда зачем же меня задерживают?

Собеседник не ответил. Оглянулся на часы на стене.

— Теперь, думаю, можно перекусить.

Он встал и подошел к двери. Приоткрыл ее и что-то негромко сказал кому-то снаружи. Потом вернулся, сел и поглядел на карты.

— Бесполезно, — вздохнул он. — Поднять еще три, и мы блокированы.

Согласны начать снова?

— Я был бы согласен не начинать совсем. Не люблю карт. Шахматы — другое дело.

Собеседник бросил на меня быстрый взгляд.

— Что же вы не сказали об этом сразу? Я бы тоже предпочел шахматы.

Сейчас принесут поесть. Правда, не обещаю, что кофе будет таким, к какому вы привыкли.

— Черт возьми, я питаюсь где придется... Ладно, если не я застрелил его, то кто же?

— По-моему, это и выводит их из себя.

— Им бы радоваться, что он убит.

— Возможно, они и радуются, — ответил собеседник. — Только им не нравится, как это сделано.

— Лично я считаю это очень аккуратной работой.

Собеседник молча глянул на меня. В руках у него была колода карт. Он выровнял ее и стал быстро раздавать на двоих. Карты лились из его рук сплошным потоком.

— Если вы так же быстры с пистолетом... — начал было я.

Поток карт внезапно прекратился. Их место занял пистолет. Собеседник легко держал его в правой руке, ствол глядел в дальний угол комнаты. Потом пистолет исчез, и карты заструились снова.

— Вы губите здесь свои способности, — сказал я. — Ваше место в Лас-Вегасе.

Собеседник взял одну из стопок, слегка потасовал ее и сдал мне флеш-рояль из пик.

— Со «стейнвеем» мне безопаснее, — улыбнулся он.

Отворилась дверь и вошел полицейский с подносом.

Мы ели тушенку с овощами и пили горячий, но некрепкий кофе. Уже окончательно рассвело.

В восемь пятнадцать вошел Кристи Френч в сбитой на затылок шляпе, с темными пятнами под глазами, и встал у двери.

Я перевел взгляд на сидевшего напротив меня маленького человека. Но его уже не было. Карт не было тоже. Не было ничего, кроме аккуратно подвинутого к столу стула и составленных на поднос тарелок, с которых мы ели. У меня даже мурашки побежали по коже.

Кристи Френч зашел за стол, резко отодвинул стул, сел и потер подбородок. Снял шляпу и взъерошил волосы. Угрюмо, жестко уставился на меня. Я снова был в полицейской цитадели.

Глава 31

— Окружной прокурор ждет тебя в девять, — сказал Френч. — А потом, что ж, отправляйся домой. Если только он не арестует тебя. Извини, что тебе пришлось всю ночь просидеть на этом стуле.

— Ничего, — сказал я. — Мне нужно было попрактиковаться.

— Да, снова войти в колею, — пробурчал Френч и угрюмо глянул на поднос с тарелками.

— Лагарди взяли? — спросил я.

— Нет. Кстати, он в самом деле врач. — Френч глянул мне в глаза. — Практиковал в Кливленде.

— Не нравится мне, что здесь все слишком четко, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Молодой Квест подбирается к Стилгрейву. И по чистой случайности находит единственного в Бэй-Сити человека, который может Стилгрейва опознать. Вот это и кажется мне слишком четким.

— А ты ничего не забываешь?

— От усталости я способен забыть собственное имя.

— Я тоже, — кивнул Френч. — Он ведь должен был еще от кого-то узнать, Кто такой Стилгрейв. Когда делался этот снимок, Моу Стейн был еще жив. Что проку в этой фотографии, если не было известно, что за птица этот Стилгрейв.

— Мисс Уэлд, по-моему, знала, — сказал я. — А Квест был ее братом.

— Ты говоришь ерунду, приятель, — устало усмехнулся Френч. — Стала бы она помогать брату шантажировать любовника, да и себя тоже?

— Сдаюсь. Может, этот снимок оказался внезапной удачей. Другая его сестра — моя бывшая клиентка — говорила, что он любил делать внезапные снимки. Чем внезапней, тем лучше. Не погибни он, вам пришлось бы взять его за вмешательство в личную жизнь.

— За убийство, — равнодушно уточнил Френч.

— Вот как?

— Мэглешен нашел ту пешню. Только не сказал при тебе.

— Одной пешни мало.

— Он раскопал еще кое-что, но это пустяки. Клозен и Неуловимый Марстон отбывали срок. Квеста нет в живых. У него респектабельная семья. Он был слегка неуравновешен и связался с дурной компанией. Не стоит марать его семью только ради показа, что полиция способна раскрыть какое-то дело.

— Благородно с вашей стороны. А как со Стилгрейвом?

— Меня это не касается. — Он стал подниматься. — Долго ли длится расследование, когда гангстер получает свое?

— Пока о нем пишут в газетах, — сказал я. — Но тут стоит вопрос об установлении личности.

— Нет.

Я уставился на Френча.

— Как это нет?

— А так. Мы знаем наверняка. — Френч уже был на ногах. Пригладил волосы, поправил галстук, надел шляпу и негромко проговорил одной стороной рта:

— Строго между нами — мы всегда знали это наверняка. Только у нас не было ни единой улики.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Болтать об этом не буду. А как насчет пистолетов?

Френч опустил взгляд на стол. Потом медленно поднял голову и глянул мне в глаза.

— Оба принадлежали Стилгрейву. Более того, у него было разрешение на ношение оружия. Полученное в другом округе. Не спрашивай, почему. Из одного пистолета... — он сделал паузу и уставился на стену поверх моей головы, — был убит Квест. И Стейн, кстати, из того же.

— Какой это пистолет?

Френч слабо улыбнулся.

— Будет черт знает что, если эксперт их перепутал, а мы об этом не узнали.

Он ждал, не скажу ли я еще чего-нибудь. Но мне говорить было нечего. Он помахал рукой.

— Ну ладно, пока. Не обижайся, но я надеюсь, что прокурор сдерет с тебя шкуру, причем узкими длинными полосками.

Потом он повернулся и вышел.

Я тоже мог бы уйти, однако сидел и глядел на стену, словно разучился вставать. Вскоре дверь отворилась, и вошла оранжевая красотка. Отперла свою конторку, сняла со своих невероятных волос шляпу, повесила на голый крючок в голой стене жакет, открыла ближайшее к себе окно, сняла с машинки чехол и вставила в нее лист бумаги. Потом поглядела на меня.

— Кого-нибудь ждете?

— Я снял тут жилье и провел в нем всю ночь.

Она присмотрелась ко мне.

— Вы были здесь вчера днем. Я помню.

Повернулась к машинке, и пальцы ее заплясали по клавишам. Из раскрытого окна за ее спиной доносилось рычание въезжающих на стоянку машин. Небо было ясное, почти без смога. День обещал быть жарким.

На конторке оранжевой красотки зазвонил телефон. Она что-то неслышно проговорила в трубку и снова посмотрела на меня.

— Мистер Эндикотт у себя в кабинете. Знаете, как туда пройти?

— Я когда-то работал там. Еще до Эндикотта. Меня уволили.

Она посмотрела на меня с ничего не выражающим, как и у всех муниципальных служащих, видом. Голос, казалось, шедший откуда угодно, только не из ее рта, произнес:

— Двиньте ему по роже мокрой перчаткой.

Я подошел к ней поближе и взглянул на ее оранжевые волосы. Многие из них были у корней седыми.

— Кто это сказал?

— Стена. Она говорит. Это голоса мертвецов, проходивших сквозь нее в ад.

Я тихо вышел и бесшумно затворил за собой дверь.

Глава 32

Входишь в двойные двери. За дверями комбинация частной телефонной станции со столом справок, где сидит одна из тех женщин неопределенного возраста, каких видишь в муниципальных учреждениях по всему миру. Они никогда не были молодыми и никогда не будут старыми. У них нет ни красоты, ни обаяния, ни шика. Им не нужно никому нравиться. Они надежны и корректны, хотя и не вполне учтивы, умны и эрудированы, хотя ничем, в сущности, не интересуются. Они представляют собой то, во что превращаются люди, меняющие жизнь на существование и честолюбие на обеспеченность.

За этим столом по одной стороне очень длинного коридора тянется ряд застекленных комнатушек. Другая сторона — это зал ожидания, представляющий собой ряд жестких стульев, обращенных «лицом» к комнатушкам.

Примерно половина стульев была занята. Судя по лицам сидящих, они ждали долго и полагали, что придется ждать еще дольше. Большинство из них было одето в старье. Один был привезен из тюрьмы в хлопчатобумажном костюме и находился при охраннике. Бледнолицый парнишка, крепко сложенный, но с пустым взглядом.

На двери в конце коридора было написано: «СЕВЕЛ ЭНДИКОТТ, ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР». Постучав, я вошел в просторную, полную воздуха угловую комнату.

Вполне уютную, со старомодными, обитыми кожей креслами, с портретами бывших прокуроров и губернаторов на стенах. Ветерок развевал тюлевые занавески на четырех окнах. Вентилятор на высокой полке негромко жужжал, медленно описывая дугу.

Севел Эндикотт сидел за темным столом и смотрел, как я приближаюсь.

Указал на стул напротив. Я сел. Прокурор был высоким, худощавым, смуглым, с непричесанными волосами и длинными пальцами.

— Вы Марлоу? — спросил он. В его голосе слышался легкий южный акцент.

Я решил, что отвечать не обязательно. И молча ждал.

— Вы попали в скверное положение, Марлоу. Дело ваше плохо. Вы скрывали важные для расследования убийства улики. Это — препятствие отправлению правосудия. Вас могут за это посадить.

— Какие улики? — спросил я.

Эндикотт взял со стола фотографию и хмуро воззрился на нее. Я глянул на двух других посетителей, находившихся в комнате. Одной была Мэвис Уэлд. В темных очках с широкой белой оправой. Глаз ее не было видно, но, должно быть, она смотрела на меня. Без улыбки. И сидела совершенно неподвижно.

Рядом с ней расположился мужчина в светло-сером фланелевом костюме с небольшой гвоздикой в петлице. Он курил сигарету с монограммой и, не обращая внимания на стоящую рядом пепельницу, стряхивал пепел на пол. Я узнал его по фотографиям в газетах. Ли Фаррелл, один из лучших адвокатов в стране. Седой, но с молодо блестящими глазами. Сильно загорелый. Держался он так, словно одна только возможность пожать ему руку стоила пять тысяч долларов.

Эндикотт откинулся назад и своими длинными пальцами стал постукивать по подлокотнику. Затем с вежливым почтением он обратился к Мэвис Уэлд.

— Мисс Уэлд, вы хорошо знали Стилгрейва?

— Близко. Во многих отношениях он был весьма очаровательным человеком.

Мне с трудом верится... — она умолкла и пожала плечами.

— Вы готовы показать под присягой, где и когда был сделан этот снимок?

Он показал ей фотографию.

— Минутку, — остановил его Фаррелл. — Это и есть та улика, которую мог утаивать мистер Марлоу?

— Вопросы задаю я, — резко сказал Эндикотт.

Фаррелл улыбнулся:

— Ну что ж, если ответ — да, то могу сказать, что эта фотография не является уликой.

— Вы ответите на мой вопрос, мисс Уэлд? — мягко спросил Эндикотт.

Она ответила легко и непринужденно:

— Нет, мистер Эндикотт, я не могу показать под присягой, где и когда был сделан этот снимок. Я не видела, как он был сделан.

— Все, что вам нужно, — это взглянуть на него.

— Все, что я знаю, — это то, что видно на этом снимке, — сказала она.

Я усмехнулся. Фаррелл с огоньком в глазах поглядел на меня. Эндикотт краем глаза заметил мою усмешку.

— Вам что-то кажется смешным? — рявкнул он.

— Я не спал всю ночь. И не могу справиться со своей мимикой, — ответил я.

Он бросил на меня суровый взгляд и снова повернулся к мисс Уэлд.

— Прошу вас ответить подробнее.

— Меня много фотографировали, мистер Эндикотт. В разных местах, с разными людьми. В ресторане «Танцоры» я обедала и ужинала и с мистером Стилгрейвом, и со многими другими мужчинами. Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

— Насколько я понимаю, — вкрадчиво сказал Фаррелл, — вы хотите с помощью показаний мисс Уэлд приобщить эту фотографию к делу в качестве улики. На каком процессе?

— Это мое дело, — сухо ответил Эндикотт. — Вчера вечером кто-то застрелил Стилгрейва. Возможно, женщина. Возможно, даже мисс Уэлд. Мне неприятно говорить подобное, но это более чем вероятно.

Мэвис Уэлд слегка опустила голову. Она вертела в руках белую перчатку.

— Что ж, представим себе процесс, — сказал Фаррелл, — на котором этот снимок будет фигурировать в качестве улики — если, конечно, вам удастся приобщить его к делу. Но вам не удастся этого сделать. Мисс Уэлд вам в этом не поможет. Она знает о фотографии только то, что на ней видно. То, что может увидеть каждый. Вам придется приобщить ее к делу с помощью свидетеля, который сможет показать под присягой, где и когда был сделан этот снимок. В противном случае, если окажусь защитником на процессе, я буду протестовать. Могу даже представить экспертов, которые под присягой покажут, что фотография сфабрикована.

— Не сомневаюсь, — сухо сказал Эндикотт.

— Единственный, кто мог бы вам помочь, — это человек, сделавший снимок, — неторопливо и спокойно продолжал Фаррелл. — Насколько я понимаю, он мертв. Подозреваю, что именно из-за этого его и убили.

— Фотография, — сказал Эндикотт, — явно свидетельствует о том, что в определенное время Стилгрейв находился не в тюрьме, а в другом месте, и, следовательно, не имеет алиби в отношении убийства Стейна.

— Она станет уликой, — возразил Фаррелл, — только в том случае, если вы докажете, что это улика. Черт возьми, Эндикотт, я не собираюсь объяснять вам закон. Вы его знаете. Забудьте об этом снимке. Он ничего не доказывает. Ни одна газета не решится его напечатать. Ни один судья не примет его к рассмотрению, потому что ни один компетентный свидетель не сможет дать по его поводу никаких показаний. И если Марлоу утаивал эту улику, та в юридическом смысле он не утаивал никаких улик.

— Я не собирался преследовать Стилгрейва за убийство Стейна, — сухо проговорил Эндикотт. — Но меня слегка интересует, кто убил его самого. Как ни странно, управление полиции тоже этим интересуется. Надеюсь, наш интерес вас не оскорбляет.

— Меня ничто не оскорбляет, — заверил его Фаррелл. — Потому-то я и нахожусь здесь. Вы уверены, что Стилгрейв был убит?

Эндикотт молча уставился на него. Фаррелл непринужденно добавил:

— Насколько я понимаю, там было обнаружено два пистолета, и оба принадлежали Стилгрейву.

— Откуда у вас такие сведения? — резко спросил Эндикотт, подался вперед и нахмурился.

Фаррелл бросил сигарету в пепельницу и пожал плечами.

— Черт возьми, такие вещи становятся известными. Из одного пистолета убиты Квест и Стейн. Из другого — Стилгрейв. Притом с близкого расстояния.

Я признаю, что такие люди, как правило, не кончают с собой. И тем не менее, это могло случиться.

— Несомненно, — серьезно сказал Эндикотт. — Спасибо за предположение.

Оно ошибочно.

Фаррелл слегка улыбнулся и промолчал. Эндикотт медленно повернулся к Мэвис Уэлд.

— Мисс Уэлд, это учреждение — или, по крайней мере, его нынешний руководитель — не ищет рекламы за счет людей, для которых определенная реклама может оказаться роковой. Долг требует от меня только решения о том, следует ли привлекать кого-либо к суду за эти убийства. И, если улики дают к тому основания, выступать обвинителем. Долг не требует от меня портить вам карьеру за то, что вы имели несчастье или неосторожность сблизиться с человеком, который, хотя и не судился и даже не был обвинен ни в каком преступлении, когда-то, несомненно, был членом преступной группы. Сомневаюсь, что вы были вполне откровенны со мной относительно данной фотографии. Но возвращаться к этому мы больше не будем. Спрашивать вас, не вы ли убили Стилгрейва, нет смысла. Но я спрашиваю, есть ли у вас сведения, могущие навести правосудие на след возможного убийцы?

— Сведения, мисс Уэлд, — торопливо сказал Фаррелл, — а не просто подозрения.

Она взглянула Эндикотту прямо в лицо.

— Нет.

Эндикотт встал и поклонился.

— В таком случае, у меня все. Спасибо, что приехали.

Фаррелл и Мэвис Уэлд поднялись. Я не шевельнулся. Фаррелл спросил:

— Вы созовете пресс-конференцию?

— Пожалуй, я предоставлю это вам, мистер Фаррелл. Вы всегда мастерски управлялись с прессой.

Фаррелл кивнул и пошел к двери. Они вышли. Мисс Уэлд, выходя, не смотрела на меня, но что-то слегка коснулось моего затылка. Ее рукав.

Может, случайно?

Когда дверь закрылась, Эндикотт перевел взгляд на меня.

— Фаррелл представляет и вас? Я забыл спросить у него.

— Мне он не по карману, так что я беззащитен.

Эндикотт слегка улыбнулся.

— Я позволил им пустить в ход все их уловки, а потом, чтобы спасти свое достоинство, решил отыграться на вас, так-то ли?

— Помешать вам я не могу.

— Вы не особенно гордитесь образом своих действий, а, Марлоу?

— Я оплошал, взявшись за это дело. А потом уже не имел выбора.

— Вы не считаете, что кое-чем обязаны полицейским?

— Считал бы — если б они поступили, как вы.

Эндикотт длинными белыми пальцами провел по взъерошенным волосам.

— На это я бы мог дать много ответов, — сказал он. — Все они сводились бы к одному и тому же. Полиция защищает граждан. В этой стране еще не дожили до понимания этого. Мы смотрим на полицейского как на врага. Мы нация ненавистников полиции.

— Чтобы изменить это, потребуется многое, — произнес я. — С обеих сторон.

Прокурор подался вперед и нажал кнопку звонка.

— Да, — согласился он. — Многое. Но кто-то должен начать. Спасибо, что пришли.

Когда я выходил, в другую дверь с толстой папкой в руке вошла одна из секретарш.

Глава 33

После бритья и второго завтрака ощущение, будто во рту ночевал козел, слегка прошло. Я поднялся к себе в контору, отпер дверь, и в нос мне ударили затхлость и запах пыли. Открыв окно, я вдохнул аромат жареного кофе из соседней кофейни. Сел за стол, ощутив на нем кончиками пальцев соринки. Набил трубку, разжег ее, откинулся назад и огляделся вокруг.

— Привет, — сказал я, обращаясь к обстановке, к трем зеленым ящикам с картотекой, к стоящему напротив креслу для клиентов, старому коврику и светильнику под потолком, в котором, по крайней мере, полгода валялись три дохлых мотылька. Обращаясь к матовому стеклу, грязным деревянным вещицам, к набору ручек на столе, к усталому, усталому телефону. Обращаясь к панцирю на аллигаторе. Имя аллигатора — Марлоу, это частный детектив в нашем маленьком преуспевающем обществе. Не самый мозговитый парень на свете, зато дешевый. Начал дешевым, а кончил еще дешевле.

Я полез в тумбу стола и выставил бутылку «Старого лесничего». Там оставалась примерно треть содержимого. Кто преподнес ее тебе, приятель?

Это высший сорт. Ты такого не покупаешь. Должно быть, кто-то из клиентов.

Когда-то у меня была клиентка.

Так я стал думать об Орфамэй, и... может быть, мысли мои обладают какой-то таинственной силой: зазвонил телефон, и странный четкий голосок прозвучал в точности так же, как и при первом ее звонке.

— Звоню из той самой кабины, — сказала она. — Если вы один, я поднимусь.

— Угу.

— Вы, небось, злитесь на меня.

— Я не злюсь ни на кого. Просто устал.

— Злитесь, злитесь, — сдавленно произнес голосок. — Но я все равно поднимусь. Злы вы или нет, мне безразлично.

Она повесила трубку. Я откупорил и понюхал бутылку. Содрогнулся. Этим все было решено. Когда я не могу нюхать виски без содрогания, я не пью.

Убрав бутылку, я поднялся. Тут послышались шажки по коридору. Четкие, мелкие, я узнал бы их где угодно. Я открыл дверь, Орфамэй вошла и робко посмотрела на меня.

Все исчезло. Раскосые очки, новая прическа, маленькая элегантная шляпка, запах духов и косметика, украшения на костюме и румяна. Исчезло все. Она была точно такой же, как в то первое утро. Тот же коричневый, шитый на заказ костюм, та же квадратная сумочка, те же очки без оправы, та же легкая, чопорная, глуповатая улыбка.

— Это я, — заявила Орфамэй. — Возвращаюсь домой.

Она последовала за мной в мой частный мыслительный салон и чопорно уселась на стуле. Я же, по обыкновению, сел небрежно и уставился на нее.

— Обратно в Манхеттен, — сказал я. — Удивляюсь, что вас отпустили.

— Возможно, придется приехать еще.

— Сможете позволить себе это?

Орфамэй издала торопливый, неуверенный смешок.

— Это мне не будет ничего стоить, — проговорила она, подняла руку и коснулась очков без оправы. — Теперь я себя чувствую в них непривычно. Мне нравятся другие. Но доктору Загсмиту они совершенно не понравятся.

Она поставила сумочку на стол и, как и в первый свой приход, провела по нему кончиком пальца.

— Не помню, вернул ли я вам двадцать долларов, — сказал я. — Мы столько раз передавали их из рук в руки, что я сбился со счета.

— Да, вернули, — кивнула она. — Спасибо.

— Вы уверены?

— Я никогда не ошибаюсь в денежных делах. Как вы себя чувствуете? Вас не били?

— Полицейские? Нет. И никогда еще им не было так трудно не сделать этого.

На лице Орфамэй отразилось простодушное удивление. Потом глаза ее вспыхнули.

— Вы, должно быть, ужасно смелый, — сказала она.

— Просто повезло, — ответил я, взял карандаш и пальцем потрогал его кончик. Заточен остро — если, конечно, кому-то нужно что-то писать. Мне было не нужно. Протянув руку, я просунул карандаш в ремешок квадратной сумочки и подтянул ее к себе.

— Не трогайте, — торопливо проговорила Орфамэй и потянулась в мою сторону.

Я усмехнулся и отодвинул сумочку еще дальше, чтобы она не могла да нее дотянуться.

— Ладно. Но эта сумочка такая миловидная. Совсем, как вы.

Орфамэй откинулась назад. В глазах у нее было смутное беспокойство, но она улыбалась.

— По-вашему, я миловидна... Филип? Я очень заурядна.

— Вот уж не сказал бы.

— Не сказали бы?

— Ни в коем случае, вы одна из самых необыкновенных девушек, каких я только встречал.

Держа сумочку за ремешок, я покачал ее и поставил на угол стола. Глаза Орфамэй устремились туда же, но она облизнула губы и продолжала улыбаться мне.

— Держу пари, вы знали очень многих девушек, — сказала она. — Почему...

— она потупилась и вновь провела кончиком пальца по столу, — почему вы так и не женились?

Я подумал о всех вариантах ответа на этот вопрос. Вспомнил всех женщин, которые нравились мне настолько, что я бы мог пожелать на них жениться.

Нет, не всех. Но некоторых.

— Очевидно, я знаю ответ, — выговорил я. — Но прозвучит он банально.

Те, на ком я, может, и хотел бы жениться, не нашли во мне того, что им нужно. На других женщинах жениться незачем. Их просто соблазняешь — если они сами не склоняют тебя к этому.

Орфамэй покраснела до корней своих мышиного цвета волос.

— Вы отвратительны, когда говорите так.

— Это относится и к некоторым жеманницам, — прибавил я. — Не ваши слова. Мои. Заполучить вас было б не очень трудно.

— Не говорите так, прошу вас!

— Разве я не прав?

Орфамэй опустила взгляд на стол.

— Скажите мне, пожалуйста, — неторопливо произнесла она, — что случилось с Оррином? Я в полном недоумении.

— Я говорил вам, что, возможно, он сбился с пути, — сказал я. — Когда вы пришли впервые. Помните?

Она неторопливо кивнула, все еще заливаясь краской.

— Ненормальная жизнь в семье, — продолжал я. — Очень замкнутый парень с очень преувеличенным мнением о собственной значимости. Это было видно по фотографии, которую вы мне дали. Не собираюсь разыгрывать из себя психолога, но я понял, что если он начнет терять голову, то потеряет ее полностью. К тому же ужасная жадность к деньгам, царящая в вашей семье — исключая одного ее члена...

Тут Орфамэй заулыбалась. Если она сочла, что я говорю о ней, мне это было на руку.

— У меня есть к вам один вопрос, — сказал я. — Ваша мать — не первая жена у отца?

Орфамэй кивнула.

— Теперь понятно. У Лейлы другая мать. Я так и думал. Скажите мне еще кое-что. Как-никак я проделал для вас большую работу, но не получил ни цента.

— Получили, — резко перебила она. — И немало. От Лейлы. Не ждите, что я буду называть ее Мэвис Уэлд. Ни за что.

— Вы не знали, что мне заплатят.

— Ну... — Орфамэй приумолкла и вновь обратила взгляд на сумочку, — вам все же заплатили.

— Ладно, оставим. Почему вы не сказали мне, кто она?

— Мне было стыдно. И мать тоже стыдится.

— Оррин не стыдился. Он был рад этому.

— Оррин? — Наступило недолгое приличное молчание, Орфамэй тем временем глядела на свою сумочку. Мне стало любопытно, что ж там такое может находиться. — Но он жил здесь и, видно, свыкся с этим.

— Сниматься в кино, конечно, не так уж плохо.

— Дело не только в кино, — торопливо сказала Орфамэй и закусила нижнюю губу. В глазах ее что-то вспыхнуло и очень медленно угасло. Я снова поднес к трубке зажженную спичку. Даже возникни у меня какие-то эмоции, усталость не дала бы им проявиться.

— Знаю. По крайней мере, догадывался. Каким образом Оррин узнал о Стилгрейве то, чего не знала полиция?

— Я... я не знаю, — неторопливо заговорила Орфамэй, осторожно подбирая слова. — Может, через того врача?

— Ну конечно, — сказал я с широкой теплой улыбкой. — Они с Оррином как-то подружились. Возможно, их сблизил общий интерес к острым предметам.

Орфамэй откинулась на спинку кресла. Ее маленькое лицо стало вытянутым, угловатым. Взгляд — настороженным.

— Вы опять говорите гадости. Не можете без них.

— Вот досада, — проговорил я. — Я был бы милейшим человеком, если б меня оставили в покое. Славная сумочка.

Придвинув сумочку к себе, я открыл замок.

Орфамэй подскочила и резко подалась вперед.

— Оставьте мою сумочку!

— Вы собираетесь ехать домой в Манхеттен, штат Канзас, не так ли?

Сегодня? Купили билет и все прочее?

Она пожевала губами и неторопливо села.

— Отлично. Я вас не держу. Мне только интересно, сколько вы загребли на этой сделке.

Орфамэй принялась плакать. Я открыл сумочку и стал рыться в ней. Но ничего не обнаруживалось до тех пор, пока я, в глубине, не натолкнулся на кармашек с молнией. Расстегнув молнию, я полез туда. Там лежала ровная пачка новеньких ассигнаций. Я достал их и перетасовал, будто карты. Десять сотен. Совершенно новых. Очень славных. Ровно тысяча долларов. Неплохие деньги для путешествия.

Я откинулся назад и постукал по столу ребром пачки. Орфамэй притихла и уставилась на меня влажными глазами. Я достал из сумочки платок и бросил ей. Она промокнула глаза. При этом глядела на меня, издавая легкие умоляющие всхлипывания.

— Эти деньги дала мне Лейла, — сказала она негромко.

— Большим зубилом пользовались?

Орфамэй лишь открыла рот, и туда по щеке скатилась слеза.

— Оставьте, — поморщился я. Бросил деньги в сумочку, защелкнул замок и придвинул владелице. — Насколько я понимаю, вы с Оррином относитесь к тому разряду людей, которые могут оправдать любой свой поступок. Он способен шантажировать сестру, а когда двое мелких мошенников отнимают у него эту кормушку, подкрасться к ним и убить обоих ударом пешни в затылок. И вряд ли после этого он лишился сна. Вы мало чем от него отличаетесь. Эти деньги дала вам не Лейла. Их вам дал Стилгрейв. За что?

— Вы низкий человек, — окрысилась Орфамэй. — Подлили. Как вы смеете говорить мне такие вещи?

— Кто сообщил в полицию, что Лагарди знал Клозена? Лагарди думал, что я. Но я не сообщал. Значит, вы. С какой целью? Выкурить своего брата, который не брал вас в долю — потому что как раз тогда потерял свою колоду карт и был вынужден скрываться. Хотел бы я взглянуть на те письма, что он слал домой. Держу пари, они очень содержательны. Представляю, как он наводит фотоаппарат на сестру, а добрый доктор Лагарди спокойно ждет его в укрытии, чтобы получить свою долю добычи. Зачем вы наняли меня?

— Я не знала, — спокойно ответила Орфамэй. Снова утерла глаза, положила платок в сумочку и приготовилась уходить. — Оррин не упоминал никаких фамилий. Я даже не знала, что он потерял фотографии. Но знала, что он их сделал, что они стоят больших денег. И приехала удостовериться.

— В чем?

— Что Оррин не обманывает меня. Иногда он бывал очень зловредным. Он мог оставить все деньги себе.

— Почему он звонил вам позавчера?

— Испугался. Доктор Лагарди в последнее время был им недоволен. У него не было фотографий. Они попали неизвестно к кому. И Оррин перепугался.

— Фотографии попали ко мне, — сказал я. — И они до сих пор у меня. В этом сейфе.

Орфамэй очень медленно повернула голову, взглянула на сейф.

Нерешительно провела пальцем по губе. И снова повернулась ко мне.

— Я вам не верю, — сказала она, глядя на меня, словно кошка на мышиную норку.

— Может, поделитесь со мной этой тысячей. Получите фотографии.

Орфамэй задумалась.

— Вряд ли я могу давать вам такие деньги за то, что вам не принадлежит, — вздохнула она и улыбнулась. — Пожалуйста, отдайте их мне. Пожалуйста, Филип. Лейла должна получить их обратно.

— За сколько?

Орфамэй нахмурилась и приняла обиженный вид.

— Она моя клиентка, — сказал я. — Но обмануть ее я не прочь — за хорошую сумму.

— Я не верю, что фотографии у вас.

— Ладно же.

Я поднялся, подошел к сейфу и немедля вернулся с конвертом. Высыпал из него отпечатки и негатив на стол. Со своей стороны. Орфамэй глянула на фотографии и потянулась к ним.

Я собрал снимки в стопку и повернул лицевой стороной к Орфамэй. Когда она дотянулась до пачки, я отдернул ее.

— Мне не видно так далеко, — пожаловалась Орфамэй.

— Подойти ближе стоит денег.

— Вот уж не думала, что вы мошенник, — с достоинством заявила она.

Я молча разжег погасшую трубку.

— Я заставлю вас отдать их полицейским, — заявила Орфамэй.

— Попытайтесь.

Внезапно она затараторила:

— Я не могу отдать вам эти деньги, никак не могу. Мы — ну, мать и я — еще не расплатились с отцовскими долгами, кое-что должны за дом и...

— Что вы продали Стилгрейву за эту тысячу?

Челюсть Орфамэй отвисла, вид у нее стал безобразный. Потом она закрыла рот и плотно сжала губы. На меня глядело жесткое, суровое личико.

— Продать вы могли лишь одно, — сказал я. — Вы знали, где находится Оррин. Для Стилгрейва эта информация стоила тысячу. Вполне. Это вопрос о приобщении улик к делу. Вам не понять. Стилгрейв отправился туда и убил его. Он заплатил вам за адрес.

— Адрес ему назвала Лейла, — растерянно произнесла Орфамэй.

— Лейла так и сказала мне, — ответил я. — При необходимости она скажет всему свету, что сама назвала адрес, — если это будет единственным выходом. Лейла — чуждая условностям голливудская красотка не особенно строгих нравов. Но когда нужно выдерживать характер, тут ее ни в чем не упрекнешь. Она не из тех, кто убивает пешней. И не из тех, кто падок на кровавые деньги.

Кровь отлила от лица Орфамэй, оно стало бледным, как лед. Губы ее дрогнули, потом крепко сжались в маленький узелок. Она отодвинулась вместе с креслом и подалась вперед, чтобы встать.

— Кровавые деньги, — спокойно повторил я. — Ваш родной брат. И вы продали его убийцам. Тысяча кровавых долларов. Надеюсь, они принесут вам счастье.

Орфамэй поднялась и сделала два шага назад. Потом вдруг захихикала.

— Кто может подтвердить это? — тонким голоском спросила она. — Кто жив, чтобы подтвердить это? А кто вы такой? Никто, дешевый сыщик. — Она пронзительно расхохоталась. — Да ведь вас можно купить за двадцать долларов.

Я все еще держал в руках стопку фотографий. Чиркнув спичкой, я бросил негатив в пепельницу и смотрел, как он горит.

Орфамэй резко оборвала смех и застыла в каком-то ужасе. Я стал рвать фотографии на клочки. Затем усмехнулся ей.

— Дешевый сыщик, — сказал я. — Ну так чего от меня ждать. Братьев и сестер на продажу у меня нет. Поэтому я продаю своих клиентов.

Орфамэй замерла, глаза ее сверкали. Закончив рвать фотографии, я поджег клочки в пепельнице.

— Об одном жалею, — добавил я. — Что не увижу вашей встречи в Манхеттене с милой старой мамочкой. Не увижу, как деретесь вы из-за дележа этой тысячи. Держу пари, на это стоило бы посмотреть.

Я помешивал обрывки карандашом, чтобы они горели. Орфамэй медленно, осторожно, не отрывая глаз от тлеющего пепла, подошла к столу.

— Я могу сообщить в полицию, — прошептала она. — Я могу много рассказать полицейским. Они поверят мне.

— Я могу сказать им, кто убил Стилгрейва, — сказал я. — Потому что знаю, кто не убивал его. Они могут поверить мне.

Маленькая головка вздернулась. Свет заблестел на линзах очков. Глаз за ними не было.

— Не волнуйтесь, — успокоил я ее. — Не стану. Для меня это будет мало стоить. А кое для кого — слишком много.

Зазвонил телефон, и Орфамэй подскочила на фут. Я повернулся к аппарату, взял трубку и сказал:

— Алло?

— Амиго, у тебя все в порядке?

Позади послышался какой-то звук. Я обернулся и увидел, как дверь закрылась. В комнате никого, кроме меня, не было.

— Я устал. Не спал всю ночь. Кроме того...

— Эта малышка звонила тебе?

— Сестричка? Только что была здесь. Она с добычей возвращается в Манхеттен.

— С добычей?

— С карманными деньгами, что дал ей Стилгрейв за выдачу брата.

Помолчав, Долорес серьезно сказала:

— Ты не можешь знать этого, амиго.

— Я это знаю так же, как то, что сижу, облокотясь на письменный стол, и говорю по телефону. Так же, как то, что слышу твой голос. И не так твердо, но достаточно твердо знаю, кто убил Стилгрейва.

— Не очень разумно говорить мне об этом, амиго. Я не безупречна, и поэтому доверять мне особенно не стоит.

— Я совершаю ошибки, но тут ошибки не будет. Все фотографии я сжег. Я пытался продать их Орфамэй. Она предложила слишком низкую цену.

— Ты, конечно, шутишь, амиго.

— Я? Над кем?

По проводу донесся ее звонкий смех.

— Не хочешь пригласить меня на ленч?

— Не против. Ты дома?

— Да.

— Я скоро подъеду.

— Ну, я буду в восторге.

Я повесил трубку.

Спектакль закончился. Я сидел в пустом театре. Занавес был опущен, и на нем передо мной тускло возникало все виденное. Но кое-кто из актеров уже становился смутным, нереальным. Прежде всего сестричка. Дня через два-три я забуду, как она выглядит. Потому что в определенном смысле она была совершенно нереальной. Я думал о том, как она приедет в Манхеттен, штат Канзас, к доброй старой мамочке с пухлой маленькой новорожденной тысячей.

Чтобы она смогла получить эти деньги, должно было погибнуть несколько человек, но вряд ли это будет ее долго беспокоить. Думал о том, как она явится в приемную доктора — как там его фамилия? Ах да, Загсмит, — смахнет к его приходу пыль с письменного стола и разложит в приемной журналы. На ней будут очки без оправы, простое платье, на лице не будет косметики, и обращение ее с пациентами будет в высшей степени корректным.

— Миссис Такая-то, доктор Загсмит просит вас.

Она с легкой улыбкой придержит дверь, миссис Такая-то пройдет мимо нее, а доктор Загсмит будет сидеть за столом в белом халате и, как это и положено врачу, со стетоскопом, свисающим с шеи. Перед ним будет стоять картотека. Блокнот для заметок и блокнот с бланками рецептов будут аккуратно лежать под рукой. Доктор Загсмит знает все. Его не провести. Он мастер своего дела. Едва взглянув на пациентку, он знает ответы на все вопросы, которые все-таки задаст для проформы.

В своей приемной медсестре, мисс Орфамэй Квест, он видит аккуратную, спокойную, подобающе одетую для врачебного кабинета молодую особу без маникюра, без яркой косметики; ничто в ней не может возмутить пациента с устарелыми взглядами. Идеальная приемная медсестра мисс Орфамэй Квест.

Доктор Загсмит не может без самодовольства вспомнить, о ней. Он сделал ее такой, какая она есть. Она представляет собой лишь то, что приказал доктор.

Приставать к ней он, скорее всего, пока не пытался. Может, в маленьких городках этого не бывает. Ха-ха! Я сам вырос в маленьком городке.

Сев поудобнее, я взглянул на часы и все-таки достал из тумбы стола бутылку «Старого лесничего». Понюхал горлышко. Запах оказался приятным.

Налив изрядную порцию, я поднял стакан и взглянул на него на просвет.

— Что ж, доктор Загсмит, — произнес я вслух, словно он со стаканом в руке сидел по другую сторону стола, — я вас почти не знаю, а вы меня и вовсе не знаете. Обычно я не даю советов незнакомым людям, но я прошел краткий интенсивный курс воздействия мисс Орфамэй Квест и нарушаю свое правило. Если эта девочка захочет чего-то от вас, уступите немедленно. Не юлите, не мямлите о подоходном налоге и накладных расходах. Улыбнитесь и раскошельтесь. Не вступая в спор на тему, кому что принадлежит. Главное — чтобы девочка была довольна. Желаю удачи, доктор, и ни в коем случае не оставляйте на виду чего-нибудь вроде остроги.

Отхлебнув из стакана половину содержимого, я стал ждать, когда по телу разойдется тепло. Когда оно разошлось, я допил остальное и убрал бутылку.

Выбив из трубки пепел, я стал снова набивать ее свежим табаком из кожаного кисета, который подарила мне ко дню рождения одна моя поклонница, по странному совпадению носящая ту же фамилию, что и я.

Набив трубку, я старательно, неторопливо раскурил ее, вышел из конторы и беззаботно, как англичанин, возвращающийся с охоты на тигра, пошел по коридору.

Глава 34

Шато-Берси — дом старый, но отделанный заново. В его вестибюль так и просятся индийские каучуконосы и плющ, однако там стеклянные кирпичи, скрытое освещение и треугольные стеклянные столики. Можно подумать, что отделку производил обитатель сумасшедшего дома. Гамму красок в вестибюле составляют желчно-зеленая, жжено-коричневая, асфальтово-серая и синюшно-синяя. Действует все это так же успокаивающе, как рассеченная губа.

За низкой конторкой никого не было, однако зеркало позади нее могло оказаться прозрачным, поэтому я решил не предпринимать попытки незаметно прошмыгнуть на лестницу. На мой звонок из-за барьера выплыл рослый толстяк и растянул в улыбке полные влажные губы. Зубы его были синевато-белыми, глаза неестественно блестели.

— К мисс Гонсалес, — сказал я. — Она ждет меня. Моя фамилия Марлоу.

— Ну да, конечно, — пробормотал он, руки его дрожали. — Да, конечно.

Сейчас позвоню.

Голос его тоже дрожал.

Толстяк взял телефон, что-то пробулькал в него и снова повесил трубку.

— Да, мистер Марлоу. Мисс Гонсалес сказала, чтобы вы поднимались.

Квартира четыреста двенадцать. — Он хихикнул. — Но вы, наверное, и сами знаете?

— Теперь знаю, — сказал я. — Кстати, ты был здесь в феврале?

— В феврале? В феврале? Да, да, я был здесь в феврале. — Слова он выговаривал очень старательно.

— Помнишь тот вечер, когда перед входом был убит Стейн?

Улыбка мгновенно сошла с его рыхлого лица.

— Вы полицейский?

Голос его стал тонким, писклявым.

— Нет. Но если тебе это не безразлично, у тебя расстегнуты брюки.

Толстяк с ужасом глянул вниз и дрожащими руками задернул молнию.

— Спасибо, — пропищал он. — Спасибо.

И перегнулся через свою низкую конторку.

— Произошло это не перед входом, — зачастил он. Чуть подальше. Почти на углу.

— Стейн жил здесь, не так ли?

— Я не хочу говорить об этом. Никак не хочу. — Он сделал паузу и провел мизинцем по нижней губе. — Почему вы спрашиваете?

— Чтобы ты не закрывал рта. Нужно быть поосторожнее, приятель. В твоем дыхании ощутим запах.

Толстяк залился краской до самой шеи.

— Если вы намекаете, что я пил...

— Курил, — сказал я. — И не просто табак.

Я повернулся. Толстяк не сказал ни слова. Подойдя к лифту, я бросил на него взгляд. Он стоял, опершись ладонями о конторку и, выгнув шею, наблюдал за мной. Даже издали было видно, как он дрожит.

Лифт оказался без лифтера. Четвертый этаж был холодно-серым, ковровая дорожка — толстой. У двери с номером 412 имелась кнопка звонка. Он мелодично прозвучал за дверью, которая тут же распахнулась. На меня уставились красивые черные глаза, мне улыбнулись манящие ярко-красные губы. На Долорес, как и накануне вечером, были черные брюки и красная блузка.

— Амиго! — воскликнула мисс Гонсалес. Я взял ее запястья, свел их вместе так, что сошлись ладони. Чуть-чуть поиграл с ней в ладушки.

Выражение ее глаз было томным и вместе с тем странным.

Выпустив руки Долорес, я прикрыл дверь локтем и протиснулся мимо нее в комнату. Все было, как и в первый раз.

— Тебе нужно застраховать их, — сказал я, коснувшись пальцем одной груди, отнюдь не подложной. Сосок был твердым, как рубин.

Долорес, довольная, засмеялась. Я оглядел квартиру. Она была темно-серой и пыльно-голубой. Не цвета хозяйки, но очень недурна. Ложный камин с газовыми горелками в виде поленьев. Довольно много кресел, столиков и светильников. В углу — скромный маленький бар.

— Нравится моя квартирка, амиго?

— Не говори «квартирка». Слишком по-шлюшьи.

Я не смотрел на хозяйку. Не хотел смотреть. Сел на кушетку и потер лоб.

— Поспать бы часа четыре и пропустить пару стаканчиков. Тогда бы я вновь смог болтать с тобой о пустяках. Сейчас же у меня едва хватит сил на то, чтобы говорить о деле. Но это необходимо.

Долорес подошла и села рядом. Я покачал головой.

— Не сюда. Разговор действительно о деле.

Она села напротив и серьезно поглядела на меня своими темными глазами.

— Ну ладно, амиго, как хочешь. Я твоя девочка — по крайней мере, я охотно была бы твоей девочкой.

— Где ты жила в Кливленде?

— В Кливленде? — Голос ее был очень мягким, почти воркующим. — Разве я говорила, что жила в Кливленде?

— Ты сказала, что познакомилась с ним там.

Долорес задумалась, потом кивнула.

— Я тогда была замужем, амиго. А в чем дело?

— Стало быть, жила в Кливленде?

— Да, — негромко сказала она.

— Как ты познакомилась со Стилгрейвом?

— В те дни было престижным знать кого-то из гангстеров. Наверно, это форма извращенного снобизма. Девицы ходили туда, где, по слухам, собирались гангстеры. Если повезет, в один прекрасный вечер...

— Ты позволила ему подцепить тебя?

Она весело кивнула.

— Вернее, я подцепила его. Он был очень славным. Правда.

— А как же муж? Твой муж? Или не помнишь?

Долорес улыбнулась.

— Брошенными мужьями хоть пруд пруди.

— Ты права. Их можно отыскать где угодно. Даже в Бэй-Сити.

Этим я ничего не достиг. Она вежливо пожала плечами.

— Не сомневаюсь.

— Им может быть даже выпускник Сорбонны. Он даже может предаваться мечтам, практикуя в жалком маленьком городишке. Ждать и надеяться. Это словосочетание мне по душе. В нем есть поэтичность.

Вежливая улыбка не сходила с красивого лица Долорес.

— Мы не находим общего языка, — вздохнул я.

— Никак не находим. А надо бы найти.

Я опустил взгляд на свои пальцы. Голова у меня болела. Я был совершенно не в форме. Долорес протянула мне сигареты в хрустальной коробке, и я взял одну. Свою сигарету Долорес вставила в золотые щипчики. Ее она взяла из другой коробки.

— Хочу попробовать твоих, — попросил я.

— Но мексиканский табак многим кажется очень крепким.

— Без добавок, — сказал я, глядя на нее. Потом решил не настаивать. — Нет, ты права. Мне он не понравится.

— В чем смысл этого эпизода? — настороженно спросила Долорес.

— Швейцар курит марихуану.

Она неторопливо кивнула.

— Я предупреждала его. Несколько раз.

— Амиго, — сказал я.

— Что?

— Ты употребляешь не так уж много испанских слов, верно? Может, ты их не много и знаешь. «Амиго» — совсем уж затверженное слово.

— Надеюсь, мы не будем вести себя, как вчера днем? — протянула она.

— Нет. В тебе нет ничего мексиканского, кроме повторения нескольких словечек и старательной манеры говорить будто на чужом языке.

Долорес не ответила. Легонько выпустила сигаретный дым и улыбнулась.

— У меня большие неприятности с полицейскими, — продолжал я. — Видимо, у мисс Уэлд хватило здравого смысла рассказать обо всем своему боссу — Джулиусу Оппенгеймеру, — и он не остался в стороне. Нанял ей Ли Фаррелла.

Полицейские вряд ли думают, что Стилгрейва убила она. Но они считают, что я знаю, кто убийца, и поэтому точат на меня зуб.

— А ты действительно знаешь, амиго?

— Я же сказал тебе по телефону, что знаю.

Долорес бросила на меня долгий, немигающий взгляд.

— Убийство произошло на моих глазах. — Голос ее, наконец, стал сухим, серьезным. — Это было очень захватывающе. Этой маленькой девочке захотелось повидать игорный дом. Она никогда не видела ничего подобного, а в газетах писали.

— Она останавливалась здесь — у тебя?

— Не в моей квартире, амиго, а в комнате, которую я для нее сняла.

— Ясно, почему она не хотела назвать мне своего адреса, — сказал я. — Однако, насколько я понимаю, у тебя не было времени обучать ее этому делу.

Долорес чуть заметно нахмурилась и взмахнула коричневой сигаретой. Я смотрел, как дымок выводит в воздухе что-то недоступное прочтению.

— Прошу тебя. Как я уже сказала, ей захотелось отправиться в тот дом. Я позвонила Стилгрейву, он сказал — приезжайте. Когда мы приехали, он был пьян. Я впервые видела его пьяным. Он засмеялся, обнял маленькую Орфамэй и сказал, что она вполне заработала свои деньги, что у него для нее кое-что есть, достал из кармана завернутый в какую-то тряпку бумажник и подал ей.

Когда Орфамэй развернула ее, посреди бумажника оказалась залитая кровью дырка.

— Нехорошо, — заметил я. — Я бы даже не назвал это типичным для гангстера.

— Ты плохо знал его.

— Верно. Продолжай.

— Маленькая Орфамэй взяла бумажник, посмотрела сначала на него, потом на Стилгрейва. Ее бледное лицо было очень спокойным. Она поблагодарила Стилгрейва, открыла сумку, чтобы, как мне показалось, положить туда бумажник, — все это было очень захватывающе...

— Душераздирающая сцена. Я бы, задыхаясь, упал на пол.

— ...но вместо этого она выхватила из сумки пистолет. По-моему, тот самый, что Стилгрейв дал Мэвис. Он был очень похож...

— Я прекрасно знаю, как он выглядел, — кивнул я. — Мне пришлось немного повозиться с ним.

— ...она повернулась и прикончила его одним выстрелом. Это было очень драматично.

Долорес опять сунула в рот коричневую сигарету и улыбнулась мне. Как-то странно, холодно, словно думала о чем-то далеком.

— Ты заставила ее признаться в этом Мэвис Уэлд, — сказал я.

Долорес кивнула.

— Тебе, насколько я понимаю, Мэвис бы не поверила.

— Я не хотела рисковать.

— А не ты ли дала Орфамэй тысячу долларов, милочка? Чтобы заставить ее признаться? Эта маленькая девочка ради таких денег может пойти на многое.

— На этот вопрос я не отвечу, — с достоинством сказала Долорес.

— Конечно. Значит, вчера вечером, везя меня туда, ты уже знала, что Стилгрейв мертв, что бояться нечего, и спектакль с пистолетом был просто спектаклем.

— Не хочу разыгрывать из себя благодетельницу, — негромко проговорила она. — Но там сложилось трудное положение, и я знала, что ты как-то вызволишь Мэвис. Никто больше не смог бы этого сделать. Мэвис решила взять вину на себя.

— Мне, пожалуй, надо выпить, — вздохнул я. — Силы совсем на исходе.

Долорес подскочила и пошла к маленькому бару. Вернулась она с двумя большими стаканами разбавленного виски. Подала один мне и, держа свой у губ, смотрела, как я пью. Виски было замечательным. Я отпил еще. Она вновь села в свое кресло и потянулась к золотым щипчикам.

— Я вывел Мэвис на чистую воду, — наконец сказал я. — Она утверждала, что сама застрелила его. Пистолет у нее был. Точно такой же, какой дала мне ты. Кстати, ты, очевидно, не обратила внимания на то, что из твоего пистолета стреляли?

— Я ничего не смыслю в пистолетах, — мягко произнесла Долорес.

— Конечно. Я сосчитал патроны, и, если предположить, что обойма была полной, израсходованными оказались два. А Квест как раз и был убит двумя выстрелами из пистолета тридцать второго калибра. Того же самого, что и у тебя. Я ведь собрал пустые гильзы в том притоне.

— В каком, амиго?

Это стало мне надоедать. Без конца «амиго», «амиго».

— Разумеется, я не мог знать, тот ли это пистолет, но выяснить стоило.

Заодно можно было слегка запутать дело и тем самым помочь Мэвис. Поэтому я подменил пистолеты, и тот, что был у Стилгрейва, спрятал в бар. Черный, тридцать восьмого калибра. Если бы Стилгрейв отправился кого-то убивать, то только с ним. Отпечатки пальцев могут остаться и на рубчатой рукоятке, но на рукоятке из слоновой кости четко отпечатывается весь набор. Брать с собой такой пистолет Стилгрейв не стал бы.

Глаза Долорес округлились, взгляд стал пустым и недоуменным.

— Я, кажется, не совсем понимаю тебя.

— И если б он убивал человека, то уложил бы его сразу, можно не сомневаться. А Квест поднялся и еще немного походил.

В глазах ее что-то мелькнуло и тут же исчезло.

— Мне бы хотелось добавить, что он немного поговорил со мной, — продолжал я. — Но он не мог говорить. Его легкие были полны крови. Он умер у моих ног. Там.

— Где там? Ты не сказал...

— Нужно ли?

Долорес отхлебнула виски. Улыбнулась. Поставила стакан. Я сказал:

— Маленькая Орфамэй ведь при тебе говорила Стилгрейву, где искать Оррина.

— Ну да, конечно.

Долорес полностью овладела собой. Быстро и четко. Лишь улыбка ее стала казаться чуть более вымученной.

— Только Стилгрейв не стал его искать, — произнес я.

Сигарета ее замерла на полпути к губам. И все. Ничего больше. Потом рука медленно двинулась дальше. Долорес изящно затянулась.

— Вот в чем было дело с самого начала, — сказал я. — Я не хотел верить очевидному. Стилгрейв — Плакса Мойер. Это ведь точно?

— Абсолютно. Можно доказать.

— Стилгрейв сошел с преступной дорожки и добился успеха. Тут появляется этот Стейн и начинает донимать его, хочет отобрать дело. Я, конечно, строю догадки, но так вполне могло было быть на самом деле. Что ж, от Стейна нужно было избавляться. Стилгрейв не хочет никого убивать — и его никогда не обвиняли в убийстве. Кливлендские полицейские не приехали за ним. Над ним не висит никаких обвинений. Никаких подозрений — разве только в том, что он каким-то образом был связан с бандой. Но от Стейна ему нужно избавиться. Поэтому он устраивает так, чтобы его арестовали. А потом, подкупив тюремного врача, выходит из тюрьмы, убивает Стейна и тут же возвращается обратно. Когда об убийстве становится известно, тот, кто выпустил его в «увольнение», спешно уничтожает все записи о том, что Стилгрейв выходил на волк). Ведь скоро обязательно явится полиция, и начнутся расспросы.

— Вполне логично, амиго.

Я окинул Долорес взглядом. Держалась она великолепно.

— Пока что — да. Но мы не должны отказывать Стилгрейву в здравом смысле. Почему он позволил держать себя в тюрьме целых десять дней? Ответ первый — хотел обеспечить себе алиби. Чтобы, когда рэкетир получит свое, на него не навешивали убийство. Но этот ответ неверный. Правильным является второй ответ: Стилгрейв знал, что рано или поздно возникнет вопрос, не Мойер ли он, и дал полицейским время покончить с этим.

— Тебе эта мысль кажется верной, амиго?

— Да. Суди сама. Зачем Стилгрейву обедать на людях в тот самый день, когда он вышел из тюрьмы, чтобы убить Стейна? И если он все же пошел в ресторан, то каким образом рядом оказался Квест, который еще и исхитрился сделать снимок? Стейн пока что не был убит, так что фотография эта ни о чем не свидетельствовала. Хорошо, если людям везет, но это слишком уж невероятное везенье. К тому же, если даже Стилгрейв не знал, что снимок сделан, он знал, кто такой Квест. Должен был знать. Квест тянул у сестры деньги на пропитание с тех пор, как лишился работы, а может, и до того. У Стилгрейва был ключ от ее квартиры. Он должен был знать кое-что о ее брате. Из этого следует очень простой вывод — что в тот вечер Стилгрейв не стал бы убивать Стейна, если даже и собирался.

— Теперь я должна спросить тебя, кто же убил его? — вежливо задала вопрос Долорес.

— Тот, кто знал Стейна и мог подойти к нему. Тот, кто знал, что снимок сделан, знал, кто такой Стейн, знал, что Мэвис Уэлд вот-вот станет звездой, знал, что ее связь со Стилгрейвом опасна, но станет в тысячу раз опаснее, если Стилгрейва обвинят в убийстве. Знал Квеста, потому что он бывал в квартире Мэвис Уэлд, сошелся с ним, делил с ним постель (а этого мальчишку можно было свести с ума подобным обхождением), знал, что пистолет с костяной рукояткой зарегистрирован на Стилгрейва, хотя купил он его для двух девиц и если носил какой-нибудь пистолет, то незарегистрированный. Знал...

— Перестань! — Голос ее был резким, но не испуганным и даже не сердитым. — Пожалуйста, немедленно перестань! Я больше не желаю этого слушать! Убирайся сейчас же!

Я встал. Долорес откинулась назад, на шее у нее билась жилка.

Грациозная, смуглая, безжалостная убийца. И никто не мог тронуть ее, даже полицейские...

— Зачем ты убила Квеста? — спросил я.

Она поднялась и, слегка улыбаясь, подошла вплотную ко мне.

— По двум причинам, амиго. Он был не совсем нормальным и, в конце концов, убил бы меня. Другая причина в том, что все это — абсолютно все — делалось не ради денег, а из-за любви.

Я хотел рассмеяться ей в лицо. Но не рассмеялся. Она была совершенно серьезной. Это не укладывалось в голове.

— Сколько бы любовников ни было у женщины, — негромко проговорила Долорес, — всегда есть один, которого она не может уступить другой. Для меня это был Стилгрейв.

Я молча смотрел в ее красивые темные глаза.

— Верю, — сказал я наконец.

— Поцелуй меня, амиго.

— О господи!

— Я не могу обходиться без мужчин, амиго. Но тот, кого я любила, мертв.

Я убила его. Этого мужчину я не хотела делить ни с кем.

— Ты слишком долго ждала.

— Я могу быть терпеливой — пока есть надежда.

— Перестань молоть чушь!

Она улыбнулась, непринужденно, красиво, совершенно естественно.

— И ты, дорогой, не погубив окончательно Мэвис Уэлд, ничего не сможешь тут поделать.

— Вчера вечером она доказала, что хочет погубить себя.

— Если не играла роль. — Долорес дерзко глянула на меня и рассмеялась.

— Тебя это ранит, не так ли? Ты влюблен в нее.

— Влюбляться было бы неразумно, — рассудительно сказал я. — Я мог бы посидеть с ней в темноте, держась за руки, но как долго? Вскоре она унесется в дымку красивости, дорогой одежды, болтовни, нереальности и завуалированного секса. Это будет уже не живой человек. Просто лицо на экране, голос со звуковой дорожки. Мне этого недостаточно.

Не поворачиваясь к Долорес спиной, я пошел к двери. Собственно говоря, я не ждал пули в спину. Считал, что больше всего устраиваю ее живым и не способным ничего предпринять.

Открывая дверь, я задержался. Стройная, смуглая, красивая и улыбающаяся. Похотливая. Совершенно не считающаяся с моральными нормами этого — или любого другого, доступного нашему воображению, — мира.

Да, такие встречаются не часто. Я молча вышел. Когда закрывал дверь, до меня чуть слышно донесся ее голос:

— Querido <любимый (исп.)>, ты мне очень понравился. Как жаль.

Я закрыл дверь.

Когда внизу дверцы лифта открылись, я увидел мужчину. Высокий, худощавый, с низко надвинутой на глаза шляпой. Несмотря на теплый день, воротник его тонкого пальто был поднят. Подбородок мужчина держал низко.

— Доктор Лагарди, — негромко позвал я.

Он оглянулся, но не узнал меня. Вошел в кабину. Лифт тронулся вверх.

Я подошел к конторке и нажал кнопку звонка. Рослый толстяк вышел и встал передо мной с деланной улыбкой на вялых губах. Глаза его были мутноватыми.

— Дай мне телефон.

Толстяк опустил руку, достал аппарат и поставил его на конторку. Я набрал номер Мэдисон 7911. Голос ответил: «Полиция». Это был отдел срочных вызовов.

— Жилой дом Шато-Берси на углу Франклин-авеню и Джирард-стрит в Голливуде. Человек по имени Винсент Лагарди, разыскиваемый для допроса лейтенантами Френчем и Бейфусом из отдела расследования убийств, поднялся в квартиру четыреста двенадцать. Говорит Филип Марлоу, детектив.

— Франклин и Джирард. Ждите, пожалуйста, там. У вас есть оружие?

— Есть.

— Если попытается уйти, задержите его.

Я положит трубку и строго глянул на толстяка. Он стоял бледный как полотно, навалясь на конторку.

Полицейские приехали быстро — но все же опоздали. Может, мне нужно было остановить Лагарди. Может, я догадывался, что он задумал, и умышленно не помешал ему. Иногда, в дурном настроении, я пытаюсь разобраться в этом. Но тут сам черт ногу сломит. И таким было все это проклятое дело. Я не мог и шагу ступить, не перестав до одури ломать голову над тем, как он отразится на ком-то из тех, перед кем я хоть в каком-то долгу.

Когда дверь взломали, Лагарди сидел на кушетке, прижимая Долорес к сердцу. Глаза его ничего не видели, на губах выступила кровавая пена: он прокусил себе язык.

Под ее левой грудью, прижав к телу ярко-красную блузку, торчала знакомая уже мне серебряная рукоятка в форме обнаженной женщины. Глаза мисс Долорес Гонсалес были полуоткрыты, на губах застыла легкая соблазнительная улыбка.

— Улыбка, предвещающая смерть, — вздохнул интерн со «скорой помощи». — А ей она идет.

И он перевел взгляд на доктора Лагарди, который, судя по лицу, ничего не видел и не слышал.

— Видно, кое-кто лишился иллюзии, — сказал интерн, нагнулся и закрыл покойной глаза.

Долгое прощание

Глава 1

Когда я впервые в жизни увидал Терри Леннокса, он был пьян и сидел в роллс-ройсе модели «Серебряный призрак» возле ресторана «Танцзал». Служитель гаража только что отогнал машину и придерживал дверцу открытой, потому что левая нога Терри Леннокса болталась снаружи, словно он забыл о ее существовании. Лицо у него было моложавое, но волосы — белые, как бумага.

Судя по глазам, он накачался под завязку, но в остальном это был обыкновенный симпатичный молодой человек в смокинге, который явно потратил слишком много денег в заведении, предназначенном исключительно для этой цели.

Рядом с ним сидела молодая женщина. Ее волосы отливали восхитительным темно-рыжим цветом, на губах блуждала смутная улыбка, а на плечи была накинута голубая норка, в сочетании с которой роллс-ройс казался почти обычным автомобилем. Правда, только почти. Такое даже норке не под силу.

Служитель выглядел как нормальный полубандит, на белой форменной куртке было вышито красным название ресторана. Он уже явно томился.

— Слушайте, мистер, — сказал он раздражительно, — вам не очень трудно убрать ногу, тогда и дверцу закроем, а? Или, может, открыть, чтобы падать было полегче?

Женщина наградила его таким взглядом, который мог пронзить насквозь и выйти из спины еще дюйма на четыре. Он и ухом не повел. Когда имеешь дело с посетителями «Танцзала», быстро теряешь иллюзии насчет того, как влияют на характер людей деньги, выигранные в гольф.

На стоянку вплыла открытая иностранная машина низкой посадки. Из нее вышел человек и прикурил от автомобильной зажигалки длинную сигарету. Одет он был в клетчатую рубашку, желтые штаны и сапоги для верховой езды. Кадя своим благовонным дымом, он проследовал мимо, даже не повернув головы к роллс-ройсу. Наверное, считал, что такое уже давно не в моде. Поднявшись на террасу ресторана, он задержался и вставил в глаз монокль.

— У меня есть замечательное предложение, дорогой, — сказала женщина обольстительным голосом. — Поедем к тебе на такси, а там пересядем в твою машину. Такой дивный вечер, прокатимся до побережья в Монтесито. У моих знакомых там сегодня танцы возле бассейна.

Седой парень вежливо ответил:

— Мне страшно жаль, но машины у меня больше нет. Был вынужден ее продать. — По его голосу и манере говорить можно было подумать, что он не пил ничего крепче апельсинового сока.

— Ты ее продал, дорогой? То есть как? — Она всего чуть-чуть отодвинулась от него, но вопрос звучал так, словно она уже оказалась на другом конце света.

— Пришлось, — сказал он. — Надо было чем-то питаться.

— Ах, так. — Теперь ее уже покрывала ледяная корка. Когда насчет доходов седоволосого все стало ясно, служитель приободрился.

— Слушай-ка, ты, — заявил он, — мне другую машину отгонять надо. До новых встреч.

Он распахнул дверцу. Пьяный немедленно соскользнул с сиденья и шлепнулся задом об асфальт. Тут пришла моя очередь выйти на сцену. Вообще-то связываться с пьяными никогда не стоит. Даже если он тебя знает и любит, он всегда может сорваться с цепи и заехать тебе по зубам. Я взял его под мышки и поставил на ноги.

— Огромное спасибо, — вежливо произнес он. Женщина скользнула за руль.

— Становится вылитый англичанин, когда налакается, — сказала она голосом из нержавеющей стали. — Спасибо, что помогли.

— Сейчас посажу его на заднее сиденье, — сказал я.

— Мне ужасно жаль, но я уже опаздываю. — Она включила сцепление, и роллс-ройс плавно тронулся с места. — Он просто бродячий пес, — добавила она с ледяной улыбкой. — Может, найдете, куда его пристроить. Он вообще-то почти бездомный.

Роллс не спеша выехал на Сансет-бульвар, свернул направо и исчез. Я все еще смотрел ему вслед, когда вернулся служитель. И я по-прежнему держал пьяного, который уже спал крепким сном.

— Что ж, можно и так, — сказал я белой куртке.

— Это точно, — цинично откликнулся служитель. — Чего же такое добро на алкоголика тратить — фигурку и все прочее?

— Знаете его?

— Слышал, как эта дамочка называла его Терри. Больше ни черта не знаю, хоть обыщите. Правда, я здесь всего две недели.

— Не приведете мою машину? — Я отдал ему квитанцию.

Когда он подкатил в моем «олдсмобиле», мне уже казалось, что я держу на руках мешок со свинцом. Белая куртка помогла мне запихнуть клиента на переднее сиденье. Тот открыл один глаз, поблагодарил нас и снова погрузился в сон.

— Никогда не встречал таких вежливых пьяниц, — сказал я белой куртке.

— Всякого бывают вида, размера и воспитания, — отвечал он. — И все как один подонки. А этому вроде бы операцию делали на морде.

— Вроде бы так. — Я дал ему доллар, он поблагодарил. Насчет пластической операции он был прав. Правая сторона лица у моего нового друга словно застыла, а побелевшая кожа была исполосована тоненькими шрамами. Операция, и нешуточная.

— Что с ним делать-то будете?

— Отвезу к себе, заставлю протрезвиться, чтобы вспомнил, где живет.

— Ну и фраер! — Белая куртка ухмыльнулась мне в лицо. — Лично я бы скинул его в канаву и поехал бы к себе. От этих алкашей одно беспокойство, а толку чуть. У меня своя теория. При теперешней конкуренции надо силы беречь — самому пригодятся.

— Верная теория! Большого успеха вы с ней добились.

До него не сразу дошло, а когда он начал звереть, то моя машина была уже на ходу.

Конечно, в чем-то он оказался прав. Терри Леннокс доставил мне массу беспокойства. Но, в конце концов, у меня беспокойная профессия.

В том году я жил на авеню Юкка в районе Лаврового Ущелья. Мой домишко стоял на холме; в конце моей улицы был тупик. Вверх по склону вела длинная деревянная лестница, напротив была эвкалиптовая роща. Дом был меблирован и принадлежал женщине, которая уехала в штат Айдахо пожить со своей овдовевшей дочерью. Квартплата оказалась невысокой, потому что, во-первых, хозяйка оставила за собой право вернуться неожиданно, в любое время, а во-вторых, из-за лестницы. Хозяйка старела, и взбираться наверх становилось ей не по силам.

Я кое-как приволок пьяного наверх. Он рвался идти сам, но ноги у него были резиновые, он все время извинялся и, не договорив, засыпал на ходу. Я отпер дверь, втащил его в комнату, уложил на длинном диване, бросил сверху плед и дал ему проспаться. Час он прохрапел на славу. Затем внезапно проснулся и пожелал пройти в уборную. Вернувшись, стал всматриваться в меня с прищуром и осведомился, где он, черт побери, находится. Я объяснил. Он сказал, что его зовут Терри Леннокс, живет он на квартире в районе Вествуд, и дома его никто не ждет. Говорил ясно, язык не заплетался.

Он сообщил, что не отказался бы от черного кофе. Я принес чашку кофе, и он стал прихлебывать, аккуратно придерживая блюдце.

— Как я сюда попал? — спросил он, озираясь.

— Накачались в «Танцзале», выпали в осадок из роллс-ройса. Ваша подружка сделала вам ручкой.

— Разумеется, — подтвердил он. — Несомненно, она имела на то все основания.

— Вы англичанин?

— Жил в Англии. Но родился не там. Если вы позволите вызвать такси, я, пожалуй, двинусь.

— Такси уже ждет.

Спуск по лестнице он одолел сам. По пути в Вествуд говорил мало, только благодарил и извинялся за причиненные хлопоты. Возможно, ему так часто приходилось повторять это разным людям, что это выходило автоматически.

Квартира у него была тесная, душная и какая-то безликая. Казалось, он въехал в нее только сегодня. На журнальном столике возле жесткого зеленого дивана стояло полбутылки виски, миска с растаявшим льдом, три пустых бутылочки из-под газировки, два стакана и стеклянная пепельница, полная окурков с губной помадой и без губной помады. Ни одной фотографии на стене, абсолютно никаких личных вещей. Словно гостиничный номер, который снимают для встречи или прощания, для того чтобы выпить и поговорить или чтобы переспать. Нежилое какое-то помещение.

Он предложил мне выпить. Я сказал — нет, спасибо. И садиться не стал.

Тут он снова меня поблагодарил. Интонацией дал понять, что это не бог знает какая услуга, но и не такой уж пустяк. Его слегка трясло, и он немножко стеснялся, но вежлив был до предела. Он стоял в дверях квартиры, пока не пришел автоматический лифт, и я не уехал. Чего-чего, а воспитания ему было не занимать.

О той женщине он больше не сказал ни слова. Ни слова не сказал и о том, что у него нет работы, ни надежд на нее и что едва ли не последний его доллар был истрачен в «Танцзале» на эту светскую пташку высокого полета, которая даже не потрудилась убедиться, что его не зацапали в полицию или не обчистил, выкинув потом на пустыре, жулик-таксист.

Спускаясь в лифте, я вдруг было решил вернуться и отобрать у него виски. Но потом раздумал соваться в чужие дела, да и что толку? Когда им нужно, они всегда добудут себе выпивку.

По пути домой я покусывал нижнюю губу. Считается, что я размазня, но было что-то такое в этом парне, что меня зацепило. Уж и не знаю, что — разве что седые волосы, и шрамы на лице, и мягкий голос, и вежливость. Не более того. Я подумал, что вряд ли доведется увидеть его снова. Он был просто бродячий пес, как сказала та женщина.

Глава 2

Снова я увидел его вскоре после Дня Благодарения, в ноябре. В витринах на Голливудском бульваре уже начали выставлять всякий хлам к Рождеству по диким ценам, а еженедельные газеты уже принялись вопить, как ужасна будет судьба тех, кто не успеет заранее купить подарки. Да она и так и эдак будет ужасна, дело известное.

В трех кварталах от своей конторы я увидел, как посреди улицы притормозила полицейская машина, и два блюстителя закона уставились из окна в одну точку, куда-то возле витрины. В этой точке оказался Терри Леннокс, или то, что от него осталось, и в останках этих было мало привлекательного.

Он стоял, прислонившись к стене. Подпорка ему была необходима. Грязная рубашка, расстегнутая у ворота, местами торчала из-под пиджака. Он не брился дня четыре. Нос у него заострился. Он был так бледен, что длинные тонкие шрамы почти не были видны. А глаза, как две дырки в сугробе. Ребята в машине явно примерялись его зацапать, потому я быстро подошел и взял его под руку.

— А ну, пошли, — сказал я свирепо. Украдкой я ему подмигнул. — Идти можете? Или вы на бровях?

Он взглянул на меня мутными глазами и улыбнулся своей кривой улыбкой.

— Был на бровях, — выдохнул он. — А сейчас какая-то… пустота.

— Ну-ка, ножками, ножками. А то сейчас в вытрезвитель поедете.

Он поднапрягся, и я сумел подвести его сквозь кучку зевак к краю тротуара. Здесь была стоянка такси, и я распахнул дверцу.

— Его очередь, — сказал таксист, ткнув большим пальцем в сторону машины, стоящей впереди. Тут он обернулся и увидел Терри. — Если повезет, — тут же добавил он.

— Давай быстро. Мой друг болен.

— Угу, — хмыкнул таксист. — Пусть в другом месте болеет.

— Даю пятерку, — сказал я. — И попрошу улыбочку.

— Ладно уж, — отозвался он и засунул за зеркальце журнал с марсианином на обложке. Я открыл заднюю дверцу, усадил Терри Леннокса, и тут окно загородила патрульная машина. Из нее вылез седой полисмен и подошел к нам. Я обогнул такси, встретив его на полпути.

— Минутку, приятель. Что у нас тут такое? Этот джентльмен в грязном бельишке вам кто, близкий друг?

— Близкий не близкий, но друг ему сейчас не помешает. Он не пьян.

— Не пьян, значит, с финансами туго, — сказал блюститель и протянул руку. Я вложил в нее свое удостоверение. Он взглянул и вернул обратно. — Так, так, — произнес он. — Частный сыщик клиента себе нашел. — Голос у него стал резче. — О вас мы теперь кое-что узнали, мистер Марло. А как насчет друга?

— Его зовут Терри Леннокс. Работает в кино.

— Замечательно. — Он просунулся в такси и воззрился на Терри, забившегося в угол. — Не похоже, чтобы он недавно работал. Не похоже, чтобы он недавно ночевал под крышей. Скорее похоже, что он бродяга, и лучше бы нам его забрать.

— Не может быть, чтобы вы еще не выполнили свою норму приводов, — заметил я. — Это в Голливуде-то!

Он не сводил с Терри глаз.

— Как зовут вашего друга, приятель?

— Филип Марло, — медленно произнес Терри. — Он живет на авеню Юкка, в Лавровом Ущелье.

Блюститель извлек голову из окна, обернулся ко мне.

— Вы ему могли это сейчас сказать.

— Мог бы, но не говорил. — Секунду-другую он смотрел мне в глаза.

— На этот раз покупаю, — объявил он. — Но заберите его отсюда. — Он сел в машину, и они отъехали.

Я влез в такси, мы проехали три с лишком квартала до стоянки и пересели в мой автомобиль. Я протянул таксисту пятерку. Он набычился и затряс головой.

— Давай по счетчику или, если хочешь, накинь до доллара. Я сам раз попал в такую передрягу. Во Фриско. Только меня никто в такси не катал. Вот уж бессердечный городок.

Он получил свой доллар, сказал спасибо и уехал.

Мы подрулили к закусочной, где прямо в машину подавали котлеты, от которых и собака бы не отказалась. Я впихнул в Терри Леннокса пару котлет и бутылку пива и повез его домой. Лестница снова оказалась ему не по зубам, но все же он вскарабкался по ней, улыбаясь и пыхтя. Через час он был выкупан, побрит и снова похож на человека. Мы сидели, держа в руках очень слабые напитки.

— Повезло, что вы вспомнили, как меня зовут, — сказал я.

— Собрался с мыслями, — отозвался он. — Я тогда вас нашел в телефонной книге. Чтобы не забыть.

— Что же не позвонили? Я здесь живу постоянно. И контора у меня есть.

— Не хотел беспокоить.

— Похоже, вам надо было кого-то побеспокоить. Похоже, не так уж у вас много друзей.

— Почему, друзья есть, — сказал он. — Вроде бы. — Он повертел стакан на столе. — Не так легко просить о помощи, особенно, когда сам во всем виноват. — Он устало улыбнулся. — Может быть, брошу пить. Наверно, все так говорят?

— На это уйдет года три.

— Три года? — Он был поражен.

— Средняя норма. Все вокруг изменится. Придется привыкать к тому, что цвета станут не такие яркие, звуки не такие громкие. Срываться будете, на это может уйти время. Люди, которых вы хорошо знали, покажутся чужими. Многие из них даже станут вам несимпатичны, да и вы им тоже.

— Ну, тут мало что изменится, — заметил он. Он повернулся и поглядел на стенные часы. — У меня в камере хранения на автовокзале Голливуда лежит чемодан, который стоит двести долларов. Если бы можно было его оттуда взять, я бы его заложил, купил себе другой подешевле и взял бы билет на автобус до Вегаса. Там я могу устроиться на работу.

Я ничего не ответил, только кивнул, потягивая свое питье.

— Вы считаете, что эта мысль могла осенить меня и пораньше, — спокойно сказал он.

— Я считаю, что тут все не так просто, но это не мое дело. Насчет работы — это наверняка или надежды?

— Наверняка. Парень, которого я очень хорошо знаю по армии, — управляющий большим клубом в Вегасе, клуб «Черепаха». Он, конечно, наполовину гангстер, все они там такие, зато наполовину хороший человек.

— Могу наскрести вам на проезд и немножко сверх того. Но не люблю вкладывать деньги в зряшное дело. Лучше позвоните ему сперва.

— Спасибо, но это не нужно. Рэнди Старр меня не подведет. Такого не бывало. А под залог чемодана дают пятьдесят долларов. По опыту знаю.

— Послушайте, я вам дам деньги. И я не слюнтяй добренький. Так что берите, что дают, и будьте умницей. Хочу вас сбагрить куда-нибудь поживее. У меня насчет вас предчувствие.

— Серьезно? — Он посмотрел в свой стакан. Питье он еле пригубил. — Мы видимся всего второй раз, и оба раза вы ко мне отнеслись чертовски порядочно. Какое предчувствие?

— Такое, что в следующий раз вы впутаетесь в беду, из которой мне вас не вытащить. Не знаю, откуда это взялось, но факт есть факт.

Он легонько коснулся правой стороны лица кончиками пальцев.

— Может быть, из-за этого. Наверное, тут есть что-то жутковатое. Но это рана, полученная в честном бою, — вернее, ее последствия.

— Не в этом дело. Это ерунда. Я частный сыщик. Ваши проблемы мне распутывать не надо. Но они существуют. Можете считать, что у меня на них нюх. Хотите повежливее — считайте, что я разбираюсь в человеческих характерах. Возможно, эта женщина бросила вас в «Танцзале» не просто потому, что вы напились. Может, у нее было предчувствие.

Он слегка улыбнулся.

— Я раньше был на ней женат. Ее зовут Сильвия Леннокс. Женился из-за денег.

Я хмуро глянул на него и встал.

— Пожарю яичницу. Вам надо поесть.

— Погодите, Марло. Вы, наверное, удивитесь, почему же я не попросил у нее сотню-другую. Знаете, что такое гордость?

— Не смешите меня, Леннокс.

— Это так смешно? У меня гордость особая. Это гордость человека, у которого больше за душой ничего нет. Извините, если я вам неприятен.

Я пошел на кухню, пожарил яичницу с беконом, сделал кофе и тосты. Мы поели в столовой на веранде. Когда дом строился, такие веранды были в моде.

Я сказал, что иду к себе в контору и на обратном пути заберу его чемодан. Он дал мне квитанцию. Щеки у него слегка порозовели, и глаза уже не прятались так глубоко.

Перед уходом я поставил на стол возле дивана бутылку виски.

— Потренируйте на этом свою гордость, — предложил я. — И позвоните в Вегас, сделайте одолжение.

Он молча улыбнулся и пожал плечами. Спускаясь по лестнице, я все еще злился, непонятно почему. Также мне было непонятно, почему человек голодает и слоняется по улицам, но не закладывает свой гардероб. Он играл по каким-то своим правилам.

Такого роскошного чемодана я в жизни не видел. Сделан из высветленной свиной кожи, в свои лучшие времена был нежно-кремового цвета. Застежки золотые. Английское производство. Здесь — если здесь такие вообще продавались — он бы стоил скорее восемьсот, а не двести долларов.

Я предъявил его хозяину. Потом посмотрел на столик, где стояла бутылка.

Терри к ней не притрагивался. Был так же трезв, как и я. Курил, но без особого удовольствия.

— Я позвонил Рэнди, — сообщил он. — Он рассердился, что я не позвонил раньше.

— Без подсказки не можете, — заметил я. — Подарок от Сильвии? — Я кивнул на чемодан. Он рассеянно смотрел в окно.

— Нет. Это мне подарили в Англии, задолго до нашего знакомства. Очень, очень давно. Я бы хотел оставить его здесь, а у вас взять на время какой-нибудь старый.

Я достал из бумажника пять двадцаток и бросил перед ним на стол.

— Вещи в залог не беру.

— При чем здесь залог? Вы не ростовщик. Просто не хочу брать его с собой в Вегас. И не нужно мне так много денег.

— Ладно. Деньги берите, чемодан остается здесь. Но учтите, сюда могут залезть воры.

— Это не важно, — равнодушно отозвался он. — Пусть залезают.

Он переоделся, и около шести часов мы съездили пообедать в ресторан Муссо. Без выпивки. На бульваре Кауэнга он сел в автобус, а я поехал домой, размышляя на разные темы. Пустой чемодан лежал у меня на кровати, где он перекладывал из него вещи в мой саквояж. В замке торчал золотой ключ. Я запер чемодан, привязал ключ к ручке и поставил его на верхнюю полку в платяной шкаф. Мне показалось, что в нем что-то есть, но это было не мое дело.

Вечер был тихий, дом казался опустевшим. Я расставил шахматы и разыграл французскую защиту против Стейница. Он, правда, побил меня на сорок пятом ходу, но и я заставил его попотеть.

В девять тридцать зазвонил телефон. Голос в трубке мне уже приходилось слышать.

— Это мистер Филип Марло?

— Да, это Марло.

— Это Сильвия Леннокс, мистер Марло. В прошлом месяце мы познакомились вечером возле «Танцзала». Потом, как я слышала, вы были очень любезны и доставили Терри домой.

— Доставил.

— Вы, наверное, знаете, что мы в разводе, но я все-таки беспокоюсь. Он съехал с квартиры в Вествуде, никто не знает, куда.

— Я в тот вечер заметил, как вы беспокоились.

— Слушайте, мистер Марло, я была за ним замужем. Я не очень люблю пьяниц. Возможно, я не проявила к нему внимания, но, может быть, у меня были важные дела. Вы частный детектив, и, если хотите, это можно поставить на деловую основу.

— Ни на какую основу ничего не надо ставить, миссис Леннокс. Он сейчас едет в автобусе в Лас-Вегас. У него там друг, который обещал ему работу.

Внезапно она очень оживилась.

— Неужели в Лас-Вегас! Как это трогательно с его стороны. Мы там поженились.

— Наверное, он забыл, — сказал я, — иначе поехал бы в другое место.

Вместо того, чтобы бросить трубку, она рассмеялась мелодичным тихим смехом.

— Вы всегда так грубите своим клиентам?

— Вы не клиент, миссис Леннокс.

— Пока нет, но кто знает? А своим приятельницам тоже грубите?

— Тот же ответ. Этот парень был на пределе, голодал, жил в грязи, без гроша. Вам стоило шевельнуть пальцем, чтобы его найти. Ему от вас тогда ничего не было нужно, да и теперь, наверное, тоже.

— А вот об этом, — холодно заметила она, — вы знать не можете. Спокойной ночи.

И трубка была повешена.

Конечно, она была кругом права, а я не прав. Но я этого не чувствовал.

Чувствовал только злость. Если бы она позвонила на полчаса раньше, я бы от этой злости расколотил Стейница в пух и прах — только он уже пятьдесят лет как умер, а шахматная партия была из задачника.

Глава 3

За три дня до Рождества я получил чек на сто долларов из банка в Лас-Вегасе. Вместе с ним пришла записка на листке с названием гостиницы. Он благодарил меня, желал мне счастливого Рождества, всяческих удач и надеялся на скорую встречу. Постскриптум свалил меня с ног. «Мы с Сильвией начинаем здесь наш второй медовый месяц. Она просит вас не сердиться на нее за то, что она решилась на вторую попытку».

Остальное я узнал из газеты, из раздела, который ведут эти дешевые снобы, светские хроникеры. Обычно я этого не читаю, разве только когда не на что позлиться.

«Ваша корреспондентка вся трепещет от известия из Лас-Вегаса, что эти милые Терри и Сильвия Леннокс снова впряглись в одну упряжку. Она — младшая дочь мультимиллионера Харлана Поттера, хорошо известного в Сан-Франциско и, конечно, на курорте Пеббл-бич. Сильвия пригласила Марселя и Жанну Дюо заново отделать весь особняк в Энсино, от подвала до крыши, по самому умопомрачительному последнему крику. Может быть, вы помните, дорогие мои, что Курт Вестерхайм, предыдущий муженек, преподнес Сильвии к свадьбе эту скромную хижину в восемнадцать комнатушек. Как, вы спрашиваете, а куда же девался Курт? Отвечаю — он в Сент-Тропесе, и как будто надолго. Там же живет некая французская герцогиня с очень-очень голубой кровью и двумя просто обворожительными детьми. Вы хотите знать, что думает об этом повторном браке Харлан Поттер? Тут можно только гадать. Мистер Поттер ведь никогда и ни за что не дает интервью. Всему есть пределы, мои милые».

Я отшвырнул газету в угол и включил телевизор. После этой собачьей блевотины даже борцы смотрелись прилично. Но факты, вероятно, были изложены точно. В светской хронике рисковать опасно.

Я представил себе эту восемнадцатикомнатную хижину, пошедшую в придачу к нескольким поттеровским миллионам, не говоря уж о том, как ее разделали эти Дюо в новейшем символико-фаллическом духе. Но никак не удавалось представить себе Терри Леннокса — как он в шортах слоняется вокруг одного из своих бассейнов и по переносному радио приказывает дворецкому заморозить шампанское и поджарить куропаток. Почему не удавалось, я не понимал. Если этому парню приятно играть роль комнатной собачки, мне-то что? Я только не хотел его больше видеть. Но знал, что придется — хотя бы из-за этого проклятого чемодана с золотыми застежками…

Это случилось в сырой мартовский вечер. В пять часов он вошел в мою убогую обитель для размышления. Выглядел старше, был очень трезв, строг и блистательно спокоен. Был похож на боксера, который научился стойко держаться под ударом. Он был без шляпы, в перламутрово-белом дождевике, в перчатках, седые волосы были приглажены, как перья на птичьей грудке.

— Пойдемте выпьем в какой-нибудь тихий бар, — сказал он, как будто мы не виделись всего минут десять. — Если, конечно, у вас есть время.

Мы не стали пожимать рук. Мы ни разу еще этого не делали. Англичане, в отличие от американцев, не обмениваются постоянными рукопожатиями, и Терри Леннокс, хотя и не был англичанином, соблюдал их правила.

Я сказал:

— Заедем ко мне, заберите ваш роскошный чемодан. Он мне надоел.

Он покачал головой.

— Будьте любезны, подержите его у себя.

— Зачем?

— Просто так. Вы не против? Это память о временах, когда я еще не был полным ничтожеством.

— Да ну вас к чертям, — ответил я. — Впрочем, дело ваше.

— Если вы беспокоитесь из-за того, что его могут украсть…

— И это дело ваше. Так как насчет выпивки?..

Мы отправились в бар Виктора. Он отвез меня туда на машине марки «Юпитер-Джоуэтт», ржавого цвета, с легким парусиновым верхом, всего на два места. Обивка была из светлой кожи, а отделка, кажется, из серебра. Я не слишком увлекаюсь машинами, но от этой проклятой штуки у меня все-таки потекли слюнки. Он сказал, что на второй передаче она выжимает шестьдесят пять миль в час. Коротенький рычаг скоростей едва доходил ему до колен.

— Четыре скорости, — сказал он. — Автоматическое переключение для такой модели еще не придумали. Да оно и ни к чему. Она сразу включает на третью, даже в гору, а при нашем уличном движении больше и не нужно.

— Свадебный подарок?

— Просто подарок. Знаете — «я случайно увидела эту штучку в витрине». Балуют меня.

— Это приятно, — заметил я. — Если взамен ничего не требуют.

Быстро взглянув на меня, он снова перевел глаза на мокрую мостовую.

Дворники нежно шелестели по стеклу.

— Взамен? Обязательно требуют, приятель. Может, вы думаете, что я несчастлив?

— Прошу прощения, забылся.

— Я богат. На кой черт нужно еще и счастье? — В голосе у него слышалась какая-то незнакомая грусть.

— Как у вас со спиртным?

— Шик-блеск, старина. По непонятной причине держусь. Пока что, во всяком случае.

— Может быть, вы и не были настоящим алкоголиком. — В баре Виктора мы сели в уголок и стали пить «лимонную корочку».

— Не умеют здесь смешивать этот коктейль, — сказал он. — Просто берут джин, лимонный сок, добавляют сахара и горькой. А настоящая «лимонная корочка» — это джин пополам с соком зеленого лимона, и больше ничего. Дает мартини сто очков вперед.

— Я по выпивке не большой специалист. Как вас принял Рэнди Старр? У нас он тут слывет крутым парнишкой.

Он откинулся на спинку и задумался.

— Наверное, так и есть. Наверное, все они такие. Но по нему этого не видно. Я знаю парочку таких же ребят в Голливуде, которые нарочно выпендриваются, Рэнди не дает себе этого труда. У себя в Лас-Вегасе он респектабельный бизнесмен. Будете там, зайдите к нему. Вы подружитесь.

— Вряд ли. Не люблю бандитов.

— Не придирайтесь к словам, Марло. Мы живем в таком мире. Таким он стал после двух войн, таким и останется. Мы с Рэнди и еще одним парнем однажды вместе попали в переделку. Это нас и связывает.

— Тогда почему вы не попросили его помочь, когда вам было плохо?

Он допил и помахал официанту.

— Потому что он не смог бы мне отказать. — Официант принес по второй порции, и я сказал:

— Это все пустые разговоры. Если парень у вас в долгу, вы о нем подумайте. Надо же дать ему шанс расквитаться. — Он медленно покачал головой.

— Вы, конечно, правы. Я же попросил у него работу. Но это была работа. А просить одолжение или подачек — нет.

— Но вы же приняли их от чужого человека. — Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Чужой человек может притвориться, что не слышит, и пройти мимо.

Мы выпили по три «лимонные корочки», и он был ни в одном глазу.

Настоящего пьяницу уже развезло бы. Так что он, видно, вылечился.

Петом он отвез меня обратно в контору.

— Мы ужинаем в восемь пятнадцать, — сообщил он. — Только миллионеры могут себе это позволить. Только у миллионеров слуги сегодня такое терпят. Будет масса очаровательных гостей.

С тех пор он вроде как привык заглядывать ко мне около пяти. Мы ходили в разные бары, но чаще всего к Виктору. Может быть, для него это место было с чем-то связано, не знаю. Пил он немного, и сам этому удивлялся.

— Должно быть, это, как малярия, — заметил он. — Когда накатывает, кошмарное дело. Когда проходит, словно ничего и не было.

— Не понимаю одного — зачем человеку вашего положения пить с простым сыщиком.

— Скромничаете?

— Просто удивляюсь. Я парень довольно приятный в общении, но вы-то живете в другом мире. Я даже не знаю точно — где, слышал только, что в Энсино. Семейная жизнь у вас должна быть вполне приличная.

— У меня нет семейной жизни.

Мы снова пили «лимонные корочки». В баре было почти пусто. Только у стойки на табуретках поодаль друг от друга сидело несколько пьяниц — из тех, что очень медленно тянутся за первой рюмкой, следя за руками, чтобы чего-нибудь не опрокинуть.

— Не понял. Объяснять будете?

— Большая постановка, сюжет не имеет значения, как говорят в кино.

Наверно, Сильвия вполне счастлива, хотя и не обязательно со мной. В нашем кругу это не столь важно. Если не надо работать или думать о ценах, всегда найдешь чем заниматься. Веселого в этом мало, но богатые этого не знают. Им удовольствия неизвестны. У них нет никаких сильных желаний — разве, может быть, захочется переспать с чужой женой, но разве это можно сравнить с тем, как жене водопроводчика хочется новые занавески для гостиной?

Я ничего не ответил. Решил послушать дальше.

— В основном, я убиваю время, — продолжал он, — а умирает оно долго.

Немножко тенниса, немножко гольфа, немножко плаванья и верховой езды, а также редкое удовольствие созерцать, как друзья Сильвии стараются продержаться до обеда, когда можно снова начать борьбу с похмельем.

— В тот вечер, когда вы уехали в Вегас, она сказала, что не любит пьяниц.

Он криво усмехнулся. Я уже так привык к его шрамам, что замечал их только, если у него вдруг менялось выражение, и становилось заметно, что с одной стороны лицо неподвижно.

— Это она про пьяниц, у которых нет денег. Когда деньги есть, то это просто люди, которые не прочь выпить. Если их рвет на веранде, это забота дворецкого.

— Вам не обязательно все это выносить. — Он допил коктейль одним глотком и встал.

— Мне пора бежать, Марло. Кроме того, я надоел и вам, и, видит бог, сам себе тоже.

— Мне вы не надоели. Я привык слушать. Может, когда-нибудь до меня дойдет, почему вам нравится быть комнатной собачкой.

Он осторожно потрогал свои шрамы кончиками пальцев и слегка улыбнулся.

— Интересно не то, почему я сижу на шелковой подушке и терпеливо жду, когда меня погладят, — интересно, зачем я ей нужен, вот что.

— Вам нравится шелковая подушка, — сказал я, вставая. — И шелковые простыни, и звонок, по которому входит дворецкий со своей холуйской улыбочкой.

— Возможно. Я вырос в сиротском приюте в Солт Лейк Сити.

Мы вышли на утомленную вечернюю улицу, и он заявил, что хочет пройтись.

Приехали мы в моей машине, и на этот раз мне удалось первым схватить счет и заплатить. Я смотрел, как он уходит. Седые волосы на мгновение блеснули в полосе света от витрин, а потом он растворился в легком тумане.

Он больше нравился мне пьяным, нищим, побитым жизнью, голодным и гордым. А может, мне просто нравилось смотреть на него сверху вниз? Понять его было трудно. В моей профессии иногда надо задать вопросы, а иногда дать человеку постепенно закипеть, чтобы он потом сразу выплеснулся. Любой хороший сыщик это знает. Похоже на шахматы или бокс. Некоторые нужно загнать в угол и не давать им обрести равновесие. А с другими побоксируешь, и, глядишь, они принимаются бить сами себя.

Если бы я попросил, он рассказал бы мне всю свою жизнь. Но я ни разу даже не спросил, что случилось у него с лицом. Если бы я попросил, а он бы рассказал, то, возможно, это сберегло бы парочку жизней. Но не обязательно.

Глава 4

В последний раз мы пили в баре в мае месяце, раньше обычного, часа в четыре. Он похудел, казался усталым, но оглядывался вокруг с тихой довольной улыбкой.

— Люблю бары, когда они только что открылись. Когда внутри еще прохладно, воздух свежий, все сияет и бармен последний раз смотрится в зеркало — не сбился ли у него галстук и хорошо ли приглажены волосы. Люблю ровные ряды бутылок за стойкой, и сверкающие стаканы, и предвкушение. Люблю смотреть, как он смешивает самый первый коктейль и ставит его на соломенную подставку, а рядом кладет сложенную салфетку. Люблю потягивать питье медленно. Первая спокойная рюмка в тихом баре — это прекрасно.

Я с ним согласился.

— Спиртное как любовь, — сказал он. — Первый поцелуй — волшебство, второй — близкое знакомство, третий — обычное дело. После этого женщину раздевают.

— Разве это плохо? — спросил я.

— Это волнение порядка, но это нечистое чувство — нечистое в эстетическом смысле. Я не против секса. Он необходим и далеко не всегда безобразен. Но над ним все время надо работать. Чтобы придать ему обаяние, создана миллиардная индустрия, и все миллиарды идут в дело.

Он огляделся и зевнул.

— Я стал плохо спать. Хорошо здесь. Но скоро сюда набьется пьянь, с громкими разговорами, со смехом, и эти чертовы бабы станут махать руками, кривляться, звенеть своими чертовыми браслетами и демонстрировать свой стандартный шарм, который вскоре начнет ощутимо попахивать потом.

— Спокойно, — сказал я. — Да, они живые люди, они потеют, покрываются грязью, ходят в уборную. А вам чего нужно — золотых бабочек, порхающих в розовом тумане?

Он допил, перевернул стакан и стал смотреть, как на краю медленно собралась капля, задрожала и упала.

— Жаль мне ее, — медленно произнес он. — Она такая законченная сука. Может быть, я даже по-своему хорошо к ней отношусь. Когда-нибудь я ей понадоблюсь. Ведь я единственный, кто не старается ее как-то употребить. А меня-то, может, и не окажется под рукой.

Я молча смотрел на него. Потом сказал:

— Здорово вы собой торгуете.

— Знаю. Я слабак — ни характера, ни самолюбия. Поймал на карусели медное колечко и потрясен, что оно, оказывается, не золотое. У таких, как я, бывает один главный момент в жизни, один взлет на трапеции. А дальше только и стараешься не свалиться с тротуара в канаву.

— О чем речь-то? — Я извлек трубку и начал ее набивать.

— Она напугана. Жутко боится.

— Чего?

— Не знаю. Мы теперь почти не разговариваем. Может быть, своего старика. Харлан Поттер — жестокий сукин сын. Снаружи — сплошная викторианская добродетель. Внутри — настоящий гестаповец. Сильвия — потаскуха. Он это знает, возмущен и ничего не может поделать. Но он выжидает, следит, и если Сильвия вляпается в крупный скандал, он ее сломает пополам, а половинки закопает за тысячу миль друг от друга.

— Но вы ее муж.

Он приподнял пустой стакан и стукнул им по краю стола. Стакан разбился с резким звоном. Бармен пристально поглядел на нас, но промолчал.

— Вот так, приятель. Вот так. Я ее муж, это точно. Записано в брачном свидетельстве. Я — это три белые ступеньки, и большая зеленая дверь, и медный молоток, которым надо постучать — один длинный, два коротких, — и тогда горничная пустит вас в стодолларовый бордель.

Я встал и бросил на стол деньги.

— Болтаете слишком много, — сказал я, — черт бы вас побрал. Больше вас ни на что не хватает. Пока.

Я ушел, оставив его за столом. Он был потрясен и бледен — насколько это можно разобрать при освещении в баре. Он что-то сказал мне вслед, но я не остановился.

Через десять минут я уже жалел об этом. Но через десять минут он уже был далеко. В контору он больше не приходил. Совсем, ни разу. Видно, я попал ему в самое больное место.

После этого я не видел его целый месяц. А когда увидел снова, было пять часов утра, едва начинало светать. Настойчивый звонок в дверь выдернул меня из постели. Я протащился по коридору, по гостиной и открыл дверь. Он стоял на пороге, и вид у него был такой, словно он не спал неделю. На нем было легкое пальто с поднятым воротником, он дрожал. На глаза была надвинута темная шляпа.

В руке у него был револьвер.

Глава 5

Револьвер не был направлен на меня, Терри Леннокс просто держал его в руке. Это было иностранное оружие, среднего калибра, наверняка не «кольт» и не «сэвидж». Все это вместе — бледное изможденное лицо, шрамы, поднятый воротник, нахлобученная шляпа, револьвер — было словно взято напрокат из старомодного зубодробительного гангстерского фильма.

— Вы везете меня в Тихуану к самолету в десять пятнадцать, — сказал он. — Паспорт и виза у меня есть, все в порядке, кроме транспорта. По некоторым причинам я не могу сесть на поезд, ни в автобус, ни в самолет в Лос-Анджелесе. Пятьсот долларов достаточно за проезд? — Я стоял в дверях и не пускал его.

— Пятьсот плюс эта пушка? — спросил я. Он рассеянно взглянул на револьвер. Потом уронил его в карман.

— Это мера предосторожности, — сообщил он. — Для вас. Не для меня.

— Тогда входите. — Я шагнул в сторону, он вошел и рухнул в кресло.

В гостиной было еще темно, потому что у хозяйки под окном разросся густой кустарник. Я зажег лампу и вытащил сигарету. Прикурил. Поглядел на него. Взъерошил себе волосы, которые и так были взъерошены. Изобразил усталую ухмылку.

— Какого черта не даете поспать в такое прекрасное утро? Десять пятнадцать, говорите? Времени полно. Пошли на кухню, я сварю кофе.

— Вы, ищейка! Я попал в беду. — «Ищейка». Впервые он меня так назвал. Но это шло к тому, как он явился, как был одет, к револьверу и всему прочему.

— Денек будет — пальчики оближешь. Теплый ветерок. Слышно, как на той стороне шепчутся старые добрые эвкалипты. Вспоминают славные времена в Австралии, когда под ними резвились кенгуру, а медвежата коала играли в чехарду. Да, до меня дошло, что у вас неприятности. Поговорим об этом после кофе. Я туго соображаю с утра. Обратимся к мистеру Хиггинсу и мистеру Янгу.

— Слушайте, Марло, сейчас не время для…

— Чего вы испугались, старина? Лучше мистера Хиггинса и мистера Янга на свете нет. Они делают кофе «Хигтинс-Янг». Это дело их жизни, их гордость и услада. Когда-нибудь я добьюсь для них почета и уважения. Пока что они получают от нас только деньги. Разве в этом счастье?

Продолжая болтать, я направился на кухню. Включил горячую воду и снял с полки кофеварку. Отмерил и насыпал кофе в ее верхнюю часть. От воды уже шел пар. Я залил ее в нижнюю колбу хитроумного аппарата и поставил на огонь.

Сверху водрузил кофе и прикрутил крышку, чтобы держалась.

Тут и он пришел. На секунду прислонился к косяку, потом пролез в уголок и шлепнулся на стул. Его все еще трясло. Я достал с полки бутылку бренди «Старик-дедушка» и налил ему порцию в большой стакан. Я понимал, что нужен именно большой. И то ему потребовались обе руки, чтобы поднести его к губам.

Он глотнул, со стуком поставил стакан и откинулся назад, так что спинка затрещала.

— Чуть в обморок не свалился, — пробормотал он. — Как будто неделю глаз не смыкал. Сегодня ночью не спал совсем.

Кофе уже почти закипал. Я прикрутил пламя. Вода поднялась и зависла на миг у основания стеклянной трубки. Я прибавил огонь, чтобы трубку залило, а затем снова быстро убавил. Помешал кофе, прикрыл его. Поставил таймер на три минуты. Педантичный парень, этот Марло. Когда варит кофе, ничто его не должно отвлекать. Даже револьвер в руке полубезумного человека.

Я налил ему еще бренди.

— Сидите, сидите, — посоветовал я. — Просто посидите молча.

Со второй порцией он уже справился одной рукой. Я быстро сполоснулся в ванной. Тут как раз зазвонил таймер. Я выключил газ и поставил кофеварку на соломенную подставку. Почему я так скрупулезно все отмечал? Потому что в этой напряженной атмосфере каждая мелочь превращалась в событие, каждый шаг приобретал значение. Это был один из тех сверхнеустойчивых моментов, когда все автоматические жесты, такие давние и привычные, становятся отдельными волевыми актами. Словно учишься заново ходить после полиомиелита. Ничего не получается само собой, абсолютно ничего.

Кофе осел, в колбу ворвался воздух, жидкость забулькала и успокоилась.

Я отвинтил вертушку и поставил ее в углубление на раковину.

Налив две чашки, я добавил ему бренди.

— Вам черный, Терри. — Себе я положил два куска сахару и плеснул сливок.

Я уже выходил из штопора. Открыл холодильник и достал пакет сливок я уже бессознательно.

Я сел напротив него. Он не двигался. Застыл в своем углу, словно кол проглотил. Затем без всякого предупреждения упал головой на стол и зарыдал.

Он не прореагировал, когда я перегнулся через стол и выудил револьвер у него из кармана. Это был маузер-7,65, настоящий красавчик. Я понюхал дуло.

Открыл магазин. Все патроны на месте.

Терри поднял голову, увидел кофе и начал медленно пить, не глядя на меня.

— Я никого не застрелил, — сообщил он.

— Если и застрелили, то давно. Здесь следов нету. Из этого вы вряд ли кого прикончили.

— Я вам все расскажу, — начал он.

— Минуточку. — Я быстро, обжигаясь, допил кофе и налил себе еще. — Слушайте внимательно. Будьте очень осторожны со своими рассказами. Если действительно хотите, чтобы я отвез вас в Тихуану, вам нельзя касаться двух вещей. Первое… да вы слушаете?

Он еле заметно кивнул, бесстрастно глядя в стену у меня над головой.

Шрамы сегодня были очень заметны. Кожа у него была мертвенно-белая, и все равно шрамы выделялись.

— Первое, — медленно повторил я. — Если вы совершили преступление или то, что считается преступлением по закону, — я имею в виду что-то серьезное, — мне этого говорить нельзя. Второе. Если вы знаете, что такое преступление совершил кто-то другой, то и про это мне нельзя говорить. Если хотите, чтобы я отвез вас в Тихуану. Ясно?

Он посмотрел мне в глаза. Взгляд был твердый, но безжизненный. Кофе ему помог. Лицо еще не порозовело, но он уже пришел в себя. Я налил ему еще чашку и опять плеснул спиртного.

— Я же сказал, что попал в передрягу, — произнес он.

— Это я слышал. Не хочу знать, в какую. Мне надо зарабатывать на жизнь. Лицензию на частный сыск могут и отобрать.

— А если бы я вас силой заставил, под прицелом? — осведомился он.

Я усмехнулся и подтолкнул к нему пистолет по столу. Он посмотрел на него, но трогать не стал.

— До самой Тихуаны, Терри, вы бы меня под прицелом не довезли. Да еще надо пересечь границу, потом подняться в самолет. А ведь мне иногда приходилось иметь дело с оружием. Забудем этот вариант. Хорош бы я был, объясняя полиции, как вы меня до того напугали, что я послушался. Конечно, если тут вообще есть о чем объясняться с полицией — мне ведь неизвестно.

— Слушайте, — сказал он. — В дверь постучат только в полночь, а то и позже. Прислуга побоится ее беспокоить, когда она спит. Но часов в двенадцать горничная все-таки постучит и войдет. А ее в комнате не будет.

Я отхлебнул кофе и промолчал.

— Горничная увидит, что постель не тронута, — продолжал он. — Тогда она сообразит, где надо искать. За главным особняком, в глубине, есть дом для гостей. Со своим гаражом и всем прочим. Сильвия провела ночь там. И там ее найдет горничная. — Я нахмурился.

— Мне надо осторожно выбирать, о чем вас можно спрашивать, Терри. А не могла она провести ночь где-то еще?

— Все ее вещи будут разбросаны по комнате. Никогда ничего не вешает. Горничная поймет, что она накинула на пижаму халат и пошла в дом для гостей. Больше некуда.

— Не обязательно, — заметил я.

— Говорю вам, в дом для гостей. Черт побери, неужели вы думаете, они не знают, что там происходит? Прислуга всегда знает.

— Ладно, замнем это, — решил я. Он провел пальцем по здоровой щеке, оставив на ней красную полоску.

— А в доме для гостей, — продолжал он медленно, — горничная увидит…

— Вдрызг пьяную Сильвию, в полном отпаде, в отключке, — резко подсказал я.

— Да? — Он задумался над этим. Долго шевелил мозгами. — Конечно, — произнес он, — так и будет. Сильвия не алкоголичка. Когда она хватит лишнего, вырубается надолго.

— Тут и поставим точку, — сказал я. — Только вот что еще. Выдаю экспромт.

В последний раз, когда мы вместе выпивали, я был с вами грубоват, бросил вас в баре, если помните. Очень уж я на вас разозлился. Потом, все обдумав, я сообразил, что вы просто пытались шутовством заглушить дурное предчувствие.

Вы говорите, что у вас есть паспорт и виза. Визу в Мексику так сразу не получишь. Они не всех к себе пускают. Значит, вы не сегодня надумали удрать.

Я и то думал, сколько вы еще продержитесь.

— Наверное, меня удерживали какие-то обязательства — вдруг я ей и вправду понадоблюсь, а не только как прикрытие от старика. Кстати, я вам ночью звонил.

— Не слышал, я сплю крепко.

— Потом я пошел в турецкие бани. Пробыл там пару часов, принял паровую ванну, холодный душ Шарко, массаж и кое-кому оттуда позвонил. Машину оставил на углу Ла Бреа и Фаунтен. Оттуда шел пешком. Никто не видел, как я сворачивал к вам на улицу.

— Нужно ли мне знать, кому вы звонили?

— Во-первых, Харлану Поттеру. Старик улетел вчера в Пасадену по делам. Так что дома его не было. Еле разыскали. Но в конце концов соединили. Я сказал, что прошу извинения, но уезжаю. — Излагая это, он смотрел вбок, в окно, где куст жасмина старался пробиться сквозь проволочную сетку.

— Как он это принял?

— Сказал, что ему очень жаль. Пожелал удачи. Спросил, нужны ли деньги. — Терри хрипло засмеялся. — Деньги. Первое слово у него в букваре. Я сказал, что денег у меня полно. Потом я позвонил сестре Сильвии. Поговорил почти так же. Вот и все.

— Вот что мне надо вас спросить. Вы когда-нибудь в этом доме для гостей заставали ее с мужчиной? — Он покачал головой.

— И не пытался. Но это было бы нетрудно. Обычное дело.

— У вас кофе стынет.

— Больше не хочу.

— Значит, у нее было много мужчин? И все-таки вы женились на ней снова. Я понимаю, что она дамочка хоть куда, но все-таки…

— Говорил же я вам — я ничтожество. Черт побери, почему я ушел от нее в первый раз? Почему после этого, каждый раз при виде ее, я напивался вдрызг?

Почему, валяясь в канаве, не просил у нее денег? У нее до меня было пять мужей. И каждый вернулся бы, стоило пальчиком поманить. И дела тут не только в ее миллионах.

— Да, она хоть куда, — сказал я, взглянув на часы. — Почему обязательно в десять пятнадцать из Тихуаны?

— На этот рейс всегда есть места. В Лос-Анджелесе никто не хочет лететь на «Дугласе» над горами, когда можно прямо здесь сесть в поезд и через семь часов быть в Мехико-сити. Но там, куда мне нужно, поезд не останавливается.

Я встал и прислонился к раковине.

— Теперь подобьем баланс, только не перебивайте. Сегодня утром вы явились ко мне в сильном волнении и попросили отвезти в Тихуану к раннему рейсу. У вас в кармане был револьвер, но этого я мог и не знать. Вы сказали, что терпели, сколько могли, но вчера вечером ваше терпение лопнуло. Вы застали свою жену мертвецки пьяной, с мужчиной. Вы ушли, направились в турецкие бани, где пробыли до утра, позвонили оттуда двум ближайшим родственникам жены и поставили их в известность. Куда вы хотели уехать, меня не касается. У вас были законные документы на въезд в Мексику. Мы друзья, и я пошел вам навстречу без особых раздумий. Почему бы и нет? Денег за это вы мне не платили. Машина у вас была, но в таком состоянии вы не могли сесть за руль. Это тоже ваше дело. Вы человек эмоциональный, в войну были тяжело ранены. Наверно, надо бы мне забрать вашу машину и приткнуть куда-нибудь в гараж для сохранности.

Он пошарил в карманах и подтолкнул через стол кожаный футляр для ключей.

— Как звучит? — осведомился он.

— Смотря кто слушает. Это еще не все. Вы не взяли ничего, кроме одежды, что на вас, и некой суммы, полученной вами от тестя. Все остальные ее подарки вы бросили, в том числе и то роскошное сооружение, что стоит на углу Ла Бреа и Фаунтен. Вы хотели уйти чистым и как можно дальше. Ладно. Годится. Бреюсь и одеваюсь.

— Почему вы это делаете, Марло?

— Можете пропустить стаканчик, пока я бреюсь.

Я вышел, а он остался сидеть, сгорбившись, в углу. Пальто и шляпу так и не снял. Но заметно ожил.

Я пошел в ванную и побрился. Когда я завязывал галстук в спальне, он вошел и остановился в дверях.

— Вымыл чашки на всякий случай, — сообщил он. — Но я вот что подумал. Может быть, лучше вам позвонить в полицию.

— Сами звоните. Мне им рассказывать нечего.

— Хотите позвоню?

Я резко обернулся и свирепо уставился на него.

— Черт бы вас побрал! — закричал я почти в голос. — Угомонитесь вы или нет?

— Извините.

— Вот-вот. Такие, как вы, всегда извиняются и всегда слишком поздно.

Он повернулся и ушел обратно в гостиную.

Я оделся и запер дверь, ведущую в глубину дома. Войдя в гостиную, я увидел, что он заснул в кресле, уронив голову набок, в лице ни кровинки, весь обмякший от усталости. Вид у него был жалкий. Когда я тронул его за плечо, он открыл глаза медленно, словно возвращаясь откуда-то очень издалека.

Когда он пришел в себя, я спросил:

— Как быть с чемоданом? С тем, из свиной кожи? Он все еще у меня в шкафу.

— Он пустой, — ответил он равнодушно. — И слишком бросается в глаза.

— Вы будете еще больше бросаться в глаза без багажа.

Я пошел в спальню и достал эту кремовую штуку с верхней полки. Прямо у меня над головой, на потолке, была откидная дверца на чердак. Я открыл ее, дотянулся как можно дальше, и забросил футляр для ключей за пыльную балку, или стропило, или как их там.

Я слез с чемоданом в руках, обтер его от пыли и запихал в него ненадеванную пижаму, зубную пасту, новую зубную щетку, пару дешевых полотенец, губку, набор носовых платков, дешевый тюбик крема для бритья и бритву — из тех, что дают даром в придачу к пакетику лезвий. Все новое, обыкновенное, незаметное, хотя, конечно, лучше бы там лежало его собственное барахло. Добавил бутылку виски, прямо в обертке. Закрыв чемодан, я оставил ключ в замке и понес в гостиную. Терри опять спал. Я не стал его будить, открыл дверь, отнес чемодан в гараж и положил в машину перед задним сиденьем. Вывел машину, запер гараж и поднялся обратно по лестнице, чтобы разбудить его. Потом запер дом, и мы двинулись в путь.

Я ехал быстро, но без превышения скорости. В дороге мы почти не разговаривали. И поесть не остановились. Времени было не так уж много.

У пограничников не оказалось к нам никаких вопросов.

На ветреном поле возле тихуанского аэропорта я подрулил поближе к кассе и стал ждать, пока Терри возьмет билет. Пропеллеры «Дугласа» уже медленно вращались, разогревая моторы. Статный красавец-пилот в серой форме болтал с группой из четырех человек. Один был двухметрового роста и держал в руке охотничье ружье в футляре. Возле него стояли девушка в брюках, пожилой коротышка и седая женщина, такая высокая, что рядом с ней он совсем исчезал.

Неподалеку ожидало еще трое-четверо пассажиров, явно мексиканцы. Больше лететь вроде никто не собирался. Трап уже подогнали к самолету. Но никто не торопился. Затем по трапу спустилась стюардесса-мексиканка и заняла выжидательную позицию. Объявлений по громкоговорителю у них, видимо, не полагалось. Мексиканцы полезли в самолет, но пилот все еще болтал с американцами.

Рядом со мной стоял большой «паккард». Я вылез и заглянул в него — водительские права лежали на виду. Может быть, когда-нибудь я и научусь не лезть, куда меня не просят. Вытащив голову из окна, я заметил, что высокая женщина смотрит в мою сторону.

Тут по пыльной щебенке подошел и Терри.

— Все в порядке, — сказал он. — Прощаемся здесь.

Он протянул руку, я ее пожал. Вид у него уже был неплохой, только усталый, чертовски усталый.

Я достал из машины чемодан свиной кожи и поставил его на щебенку.

Он сердито взглянул на него.

— Сказано вам, он мне не нужен, — отрезал он.

— Там бутылка приличной выпивки, Терри. И еще пижама и всякая дребедень. Без опознавательных знаков. Не нужен, сдайте на хранение. Или выбросите.

— У меня есть свои соображения, — заносчиво объявил он.

— У меня тоже.

Внезапно он улыбнулся. Потом подхватил чемодан и другой рукой сжал мне руку выше локтя.

— Ладно, приятель. Вы начальник. И помните, если придется туго, поступайте как знаете. Вы мне ничем не обязаны. Мы просто выпивали вместе, немножко подружились, и я слишком много болтал про свои дела. Я оставил пять сотенных у вас в банке с кофе. Не сердитесь.

— Вот это вы зря.

— Мне и половины своих денег не потратить.

— Удачи вам, Терри.

Двое американцев поднимались в самолет. Из аэропорта вышел приземистый малый с широким смуглым лицом и стал махать нам руками и указывать пальцем.

— Идите на посадку, — сказал я. — Я знаю, что вы не убивали. Потому я и здесь.

Он весь подобрался и напрягся. Потом, повернувшись к самолету, медленно оглянулся.

— Мне очень жаль, — сказал он тихо. — Но тут вы ошибаетесь. Я пойду по полю очень медленно. Вы вполне успеете меня задержать.

Он зашагал вперед. Я смотрел вслед. Малый у аэропорта все еще ждал, но без особого нетерпения, У мексиканцев нетерпение — редкость. Нагнувшись, похлопал по чемодану свиной кожи и улыбнулся Терри. Затем он отступил, и Терри вошел в здание. Скоро он появился из другой двери, там, где таможня.

Так же медленно он шел по щебенке к трапу. Здесь остановился и посмотрел в мою сторону. Он не помахал. Я тоже. Потом он поднялся в самолет, и трап втянули внутрь.

Я влез в свой «олдсмобил», завел его, дал задний ход, развернулся и стал выезжать, со стоянки. Высокая женщина и коротышка остались на поле.

Женщина достала платок, чтобы помахать. Самолет покатился в дальний конец поля, подымая тучу пыли. Там он развернулся, и моторы взревели на полную катушку. Он двинулся вперед, постепенно набирая скорость.

Пыль за ним так и клубилась. Потом самолет взлетел. Я смотрел, как он медленно подымается в пыльный воздух и исчезает в чистом синем небе, в юго-восточном направлении.

Потом я уехал. На границе никто на меня и не взглянул, словно мое лицо заслуживало не больше внимания, чем стрелки на циферблате.

Глава 6

Дорога от Тихуаны длинная и одна из самых скучных в штате. Тихуана — никчемное местечко, здесь не интересуются ничем, кроме доллара. Парнишка с огромными грустными глазами, который бочком подбирается к вашей машине и клянчит: «Пожалуйста, мистер, десять центов», тут же, без запинки, будет предлагать вам на продажу свою сестренку. Пограничные городишки все на одно лицо, так же, как портовые. Сан Диего? Один из самых красивых заливов в мире, а в нем всего-навсего военный флот и несколько рыбачьих лодчонок.

Ночью это — сказка. Прибой шелестит нежно, словно старушка, поющая церковный гимн. Но Марло некогда — надо домой, считать серебряные ложечки.

Шоссе на север монотонное, как матросская песня. Въезжаешь в городок, вниз по холму, вдоль берега, потом в другой городок, вниз по холму, вдоль берега.

Было уже два часа, когда я вернулся, и они ждали меня в темной машине, без опознавательных знаков, без красной мигалки, правда, с двойной антенной, но такие бывают и не на полицейских машинах. Я успел подняться до середины лестницы, когда они вылезли и окликнули меня — обычная парочка в обычных костюмах, с обычной тяжелой неспешностью в движениях, словно весь мир вокруг притих и ждет их указаний.

— Это вы — Марло? У нас к вам разговор.

Он блеснул мне в глаза значком. Рассмотреть я ничего не успел — это мог быть и значок инспектора по защите растений. Волосы у него были пепельные, вид настырный. Его партнер был высокий, недурен собой, чистенький и какой-то особо противный — бандит с образованием. У них были внимательные и цепкие глаза, терпеливые и выжидающие глаза, холодные и надменные глаза, полицейские глаза. Им такие выдают на параде при выпуске из полицейского училища.

— Сержант Грин, центральный отдел расследования убийств. Это полицейский сыщик Дейтон.

Я поднялся к дому и отпер дверь. С полицией большого города рукопожатий не полагается. Сойдет и так.

Они уселись в гостиной. Я открыл окна, зашелестел ветерок. Беседу вел Грин.

— Есть такой Терри Леннокс. Знаете его?

— Иногда выпиваем вместе. Он живет в Энсино, женат на богатой. Дома у него я ни разу не был.

— Иногда выпиваете, — промолвил Грин. — Как часто, к примеру?

— «Иногда» звучит неопределенно. Так оно и есть. Когда раз в неделю, а когда и раз в два месяца.

— С женой его знакомы?

— Видел раз мельком, еще до их женитьбы.

— В последний раз когда и где его видели?

Я достал из ящика трубку и набил ее. Грин подался вперед, поближе ко мне. Высокий откинулся на спинку, держа наготове шариковую ручку над блокнотом с красным обрезом.

— Тут мне вроде положено сказать «А в чем дело?», а вам ответить «Вопросы задаем мы».

— Вот и отвечайте.

Я раскурил трубку. Табак был сыроват. На раскуривание ушло кое-какое время и три спички.

— У меня время есть, — сказал Грин, — но ожидать вас пришлось долго. Так что поживее, мистер. Мы знаем, кто вы такой. А вы знаете, что мы не прохлаждаться приехали.

— Просто вспоминаю, — откликнулся я. — Мы часто заходили к Виктору, реже — в «Зеленую лампу», а еще к «Быку и Медведю», это местечко в конце Стрипа, подделка под английскую таверну…

— Хватит вилять.

— Кого убили?

Слово взял сыщик Дейтон. Голос у него жесткий, так в нем и слышалось «Давай без дураков».

— Ваше дело отвечать, Марло. Мы проводим допрос, как положено. Остальное вас не касается.

Я устал и, наверное, от этого был раздражен. А может, и чувствовал за собой вину. Но этого парня я и так бы возненавидел с первого взгляда. Просто увидал бы его в кафетерии издали — и то сразу бы потянуло двинуть ему по зубам.

— Пошел бы ты, — посоветовал я ему. — Заливай это малолетним нарушителям. Да и те обхохочутся.

Грин хмыкнул. В лице у Дейтона вроде ничего не изменилось, но он вдруг сделался на десять лет старше и на двадцать лет омерзительнее. Он выдохнул через нос с легким присвистом.

— Дейтон у нас на юриста учится, — сообщил Грин. — С ним дурака не поваляешь.

Я медленно встал и подошел к книжному шкафу. Достал переплетный экземпляр уголовного кодекса Калифорнии. Протянул его Дейтону.

— Покажите, пожалуйста, где здесь написано, что я обязан отвечать на ваши вопросы?

Он не шевельнулся. Оба мы знали, что он собирается мне врезать. Но он выжидал удобного момента. Значит, не рассчитывал на поддержку Грина, на то, что Грин его покроет.

Он сказал:

— Все граждане обязаны помогать полиции. Всеми способами, вплоть до физических воздействий, а в особенности — отвечать на некомпрометирующие их вопросы, которые сочтет нужным задать полиция.

— В жизни, конечно, так и есть, — заметил я. — Достигается путем прямого или косвенного запугивания. А в законах об этом ничего не сказано. Никто не обязан нигде, никогда и ничего сообщать полиции.

— Да ладно вам, — нетерпеливо сказал Грин. — Вы же виляете, не видим мы, что ли? Садитесь. Убили жену Леннокса. У них в Энсино, в доме для гостей. Леннокс смылся. Во всяком случае, найти его не могут. Вот мы и ищем человека, подозреваемого в убийстве. Довольно с вас?

Я бросил кодекс в кресло и снова сел на диван напротив Грина.

— А при чем тут я? Я же сказал — никогда в доме у них не был.

Грин похлопал себя по ляжкам — верх-вниз — и слегка усмехнулся. Дейтон сидел неподвижно, пожирая меня глазами.

— А при том, что уж сутки как ваш номер телефона записан на блокноте у него в комнате, — заявил Грин. — Это блокнот-календарь, и вчерашний листок оторван, но на сегодняшнем остались вмятины. Мы не знаем, когда он вам звонил. Мы не знаем, куда он делся, когда и почему. Вот и спрашиваем, чего уж проще.

— Почему в доме для гостей? — осведомился я, не надеясь на ответ, но он ответил. Он слегка покраснел.

— Похоже, она там часто бывала. По ночам. С гостями. Прислуге кое-что видно из окон. Машины шныряют взад-вперед, иногда поздно, иногда и очень поздно. Мало вам? Не валяйте дурака. Леннокс — наша кандидатура. Он пошел туда около часу ночи. Дворецкий случайно видел. Вернулся один, минут через двадцать. Больше никто не проходил. Свет все горит. Утром Леннокса поминай, как звали. Дворецкий идет в дом для гостей. Дамочка на постели, голая, как русалка, и между прочим, по лицу он ее опознать не мог. Не было там лица. Расквашено подчистую бронзовой статуэткой в виде обезьяны.

— Терри Леннокс такого бы не сделал, — сказал я. — Конечно, она ему наставляла рога. Это старая история. Она всегда любила гульнуть. Они развелись, потом снова поженились. Наверно, радости ему было мало, но с чего бы он вдруг так взбесился?

— А вот уж этого никто не знает, — терпеливо пояснил Грин. — Такое все время случается. И с мужчинами, и с женщинами. Парень терпит, терпит, терпит. А потом вдруг — бац! Сам, наверное, не знает, почему на него именно тут накатило. Но факт есть факт, и вот вам покойник. Тут и нам дело находится. Вот мы и задаем вам простой вопрос. А вы кончайте темнить, а то заберем.

— Ничего он вам не скажет, сержант, — язвительно заметил Дейтон. — Он же законы читает. И думает, как многие, что закон в книжке.

— Ты давай записывай, — откликнулся Грин, — не напрягай мозги. Будешь паинькой, разрешим тебе спеть «Матушку Мак-Кри» на полицейской вечеринке.

— Пошли вы к черту, сержант, при всем уважении к вашему званию.

— А вы давайте подеритесь, — предложил я Грину. — Он будет падать — я поймаю.

Дейтон очень аккуратно отложил блокнот и ручку. Встал с радостным блеском в глазах. Подошел ко мне вплотную.

— Встань, умник. Если я в колледже учился, еще не значит, что на меня может тявкать всякая гнида.

Я начал подниматься, и не успел — он меня ударил. Влепил мне чистый хук слева, потом справа. В голове у меня раздался звон почище церковного. Я шлепнулся обратно и помотал головой. Дейтон не отходил. Теперь он улыбался.

— Давай еще разок, — сказал он. — Неудобно ты стоял. Не по правилам.

Я взглянул на Грина. Он изучал свой большой палец, словно там была заусеница. Я молчал и не двигался, ожидая, когда он поднимет глаза. Если бы я встал, Дейтон заехал бы мне снова. Он так и так мог мне заехать. Но если бы я встал и он меня стукнул, теперь я бы живого места от него не оставил, потому что по ударам стало ясно, что он боксер. Лупил он правильно, но так ему было меня не одолеть.

Грин сказал рассеянно:

— Ах ты, наша умница, он только этого и дожидался. Теперь из него слова не вытянешь.

Потом он поднял глаза и спокойно произнес:

— Еще раз, для порядка, Марло. Когда последний раз видели Терри Леннокса, где, как, о чем говорили и откуда вы сейчас приехали, скажите или нет?

Дейтон стоял, расслабившись, плотно упираясь ногами в пол. Глаза у него светились мягким, приятным блеском.

— А как насчет того парня? — полюбопытствовал я, не обращая на него внимания.

— Какого еще парня?

— Который был с ней в доме для гостей. Она ведь была голая. Не пасьянс же она там раскладывала.

— Это потом, когда найдем мужа.

— Дивно. Неужели будете вкалывать, искать, раз уже знаете, кто убил?

— Не расколетесь, заберем вас, Марло.

— Как свидетеля?

— Черта с два как свидетеля. Как подозреваемого. Подозрение в содействии убийству после совершения преступления. Помогли бежать подозреваемому. Думаю, вы отвезли его куда-то. А доказывать мне и не надо.

Наш хозяин сейчас не в духе. Правила из книжки он знает, но память иногда подводит. Вам несладко придется. Так или иначе, а показания мы от вас получим. Чем больше будете упираться, тем точнее мы будем знать — это то, что нужно.

— Он на все на это положил, — промолвил Дейтон. — Он ведь книжку читал. Для него это все дерьмо.

— Для всех это дерьмо, — спокойно отозвался Грин. — Но результаты дает. Поехали, Марло. Забираю вас.

— Ладно, забирайте, — отозвался я. — Терри Леннокс был мне друг. У меня в эту дружбу кое-что вложено от души, и не так уж мало, чтобы плюнуть на все по приказу полиции. У вас на него уже дело заведено, наверно, вы знаете больше, чем говорите. Против него — мотив, возможность и тот факт, что он удрал. Мотив — чепуха, давно выдохся, это было условие сделки между нами. Я не поклонник таких сделок, но такой уж он парень — слабоватый и очень добрый. Остальное вообще ерунда. Просто, если он узнал, что ее убили, то сообразил, что для вас он прямо подарок. Если будет предварительное слушание дела и меня вызовут, вот тогда мне придется отвечать на вопросы. А вам я отвечать не обязан. Вы вроде славный малый, Грин. Вот напарник ваш, у которого комплекс власти, только и умеет значком щеголять. Если хотите подсидеть меня как следует, дайте ему еще раз меня стукнуть. Я ему карандашик сломаю.

Грин встал и грустно воззрился на меня. Дейтон не шелохнулся. Такие быстро выдыхаются. Каждый раз должны брать тайм-аут, чтобы погладить себя по головке для бодрости.

— Я позвоню нашим, — сказал Грин. — Но я знаю, что мне ответят. Дрянь ваше дело, Марло. Совсем дрянь. Не путайся, черт побери, под ногами. — Это последнее было адресовано Дейтону. Дейтон отошел и взял свой блокнот.

Грин подошел к телефону и не спеша снял трубку. На заурядном его лице долгая и неблагодарная служба проложила глубокие складки. В этом-то и беда с полицейскими. Привыкаешь их ненавидеть от души и вдруг натыкаешься на такого, что похож на человека.

Капитан велел меня привезти и в выражениях не стеснялся.

Мне надели наручники. Дом обыскивать не стали, проявили небрежность.

Наверное, решили, что я человек опытный и ничего опасного для себя дома не держу. В чем и ошиблись. Потому что, немного попыхтев, они нашли бы ключ от машины Терри Леннокса. Рано или поздно нашлась бы и машина, они примерили бы к ней ключи и сообразили, что Терри побывал в моем обществе.

Но, как выяснилось позже, это значения уже не имело. Никакая полиция машину не нашла. Ее украли в ту же ночь, перегнали, вероятно, в Эль Пасо, снабдили новыми ключами и поддельными документами, а потом продали в Мехико-Сити. Обычная процедура. Деньги чаще всего возвращаются сюда в виде героина. Политика добрососедства в представлении жуликов.

Глава 7

В том году шкипером отдела по расследованию убийств был некто капитан Грегориус, из той породы, что встречается все реже, но еще далеко не вымерла. Преступления они раскрывают при помощи яркого света, удара ногой по почкам, коленом между ног, кулаком в солнечное сплетение и дубинкой по позвоночнику. Полгода спустя его обвинили в лжесвидетельстве, выкинули со службы без суда, а потом его затоптал насмерть здоровенный жеребец у него на ранчо в Вайоминге.

Но пока что я был его добычей. Он сидел за столом, сняв китель и закатав рукава рубашки почти до плеч. Лыс он был, как колено, и вокруг талии уже заплыл жиром, как всякий мускулистый мужчина в пожилом возрасте. Глаза у него были серые, как рыбья чешуя. Крупный нос покрыт сеткой лопнувших капилляров. Он пил кофе довольно звучно. Короткие сильные руки густо поросли волосами. Из ушей торчали седые пучки волос. Он подвигал что-то у себя на столе и взглянул на Грина.

Грин сообщил:

— Против него только то, что разговаривать не хочет, шкипер. Нашли его по телефону. Ездил куда-то, куда — не говорит. Леннокса знает хорошо. Когда видел его в последний раз, тоже не говорит.

— Ишь, упрямый, — равнодушно молвил Грегориус. — Это мы исправим. — Ему как будто было все равно. Может, и вправду. Видал он таких упрямых. — Тут прокурор почуял уже большие заголовки в газетах. Можно понять, учитывая, кто папаша этой дамочки. Придется этому парню нос почистить.

Он смотрел на меня, как на окурок или пустой стул, без всякого интереса — так, торчит что-то перед глазами.

Дейтон почтительно доложил:

— Совершенно очевидно, что он специально создал ситуацию, которая позволила ему отказаться от допроса. Он цитировал нам статьи закона и вынудил меня нанести ему удар. Признаю нарушение, капитан.

Грегориус перевел на него тусклые глаза.

— Легко тебя вынудить, если такому отребью это удалось. Кто снял с него наручники? — Грин сказал, что это он.

— Наденьте обратно, — велел Грегориус. — Туже. Это его подбодрит.

Грин начал надевать мне наручники.

— За спину! — рявкнул Грегориус. Грин сковал мне руки за спиной. Я сидел на жестком стуле.

— Туже, — повторил Грегориус. — Чтоб почувствовал. — Грин сделал туже. Руки у меня стали неметь. Наконец Грегориус поглядел на меня.

— Теперь можешь говорить. Только быстро.

Я ничего не ответил. Он откинулся на спинку и усмехнулся. Его рука медленно потянулась к чашке с кофе и обхватила ее. Он слегка подался вперед.

Чашка дернулась, но я успел свалиться боком со стула. Руки совсем затекли.

Пальцы не чувствовали ничего, а выше наручников начало болеть.

Грин помог мне сесть на стул. Спинка и часть сиденья были залиты кофе, но почти вся чашка выплеснулась на пол.

— Не любит кофе, — изрек Грегориус. — Ишь, быстрый какой. Хорошая реакция.

Все молчали. Грегориус оглядел меня рыбьими глазами.

— У нас тут, мистер, лицензия сыщика стоит не больше визитной карточки.

Теперь давай свои показания. Сперва устно. Потом запишем. И ничего не пропускать. Значит, полный отчет о передвижениях, с девяти часов вчерашнего вечера. Но полный! Наш отдел расследует убийство, и главный подозреваемый скрылся. Ты с ним связан. Парень застает свою жену с другим и разбивает ей голову вдребезги бронзовой статуэткой. Не оригинально, мы такое уже видали, но сработало. Если ты думаешь, что при таком деле какой-то чертов сыщик может цитировать законы, тебя ждет мало что хорошего. По юридическим книжкам ни один полицейский в стране толку не добивался. У тебя есть информация, мне она нужна. Ты мог бы сказать — «нет», а я мог бы тебе не поверить. Но ты даже «нет» не сказал. Так что дурачком не прикидывайся, дружище. Не пройдет. Ну, поехали.

— А наручники снимете, капитан? — спросил я. — Если я буду давать показания.

— Возможно. Давай покороче.

— Если я скажу, что не видел Леннокса все прошлые сутки, не говорил с ним и понятия не имею, где он — это вас устроит, капитан?

— Возможно, если я поверю.

— Если я скажу, что видел его, укажу, где и когда, но понятия не имел, что он кого-то убил, и вообще ни о каком преступлении не слышал и не знаю, где он сейчас находится, — это ведь совсем вас не устроит?

— Если расскажешь подробно, может, я и послушаю. Значит: где, когда, как он выглядел, о чем беседовали, куда он направлялся. Из этого что-нибудь может выйти.

— С вашими методами, — сказал я, — выйдет только то, что вы сделаете из меня сообщника.

У него заходили желваки на скулах. Глаза были цвета грязного льда.

— Ну?

— Не знаю, — сказал я. — Мне нужно посоветоваться с адвокатом. Я бы хотел помочь. А что если нам вызвать сюда кого-нибудь от прокурора?

Он издал короткий хриплый смешок. Очень короткий. Потом медленно встал и обошел вокруг стола. Нагнулся ко мне, опираясь толстой рукой о крышку, и улыбнулся. Затем, не меняя выражения лица, ударил меня по шее чугунным кулаком.

Он бил почти без замаха. У меня чуть не отлетела голова. Во рту стало горько. Вкус желчи смешался со вкусом крови. Не слышно было ничего, кроме дикого шума в голове. Он наклонился поближе, по-прежнему опираясь левой рукой о стол и по-прежнему улыбаясь. Голос его доносился откуда-то очень издалека.

— Старею. А раньше со мной шутки были плохи. Удар держишь хорошо, приятель. Я с тобой закончил. Вот в городской тюрьме у нас трудятся ребятки, место которым на скотобойне. Может, мы их зря держим, они ведь не такие чистенькие красавчики, как наш Дейтон. У них нет четверых ребятишек и розочек в саду, как у Грина. Они любят развлечься по-своему. Что делать, рабочей силы не хватает. Ну, надумал, что будешь говорить? Сделаешь одолжение?

— В наручниках не могу, капитан. — От боли я это еле выговорил.

Он еще ближе подался ко мне, в нос шибанула вонь пота и гнилых газов.

Потом он выпрямился, обошел вокруг стола и поместил в кресло свой увесистый зад. Взял линейку-треугольник и провел по ней большим пальцем, как по лезвию. Взглянул на Грина.

— Чего ждете, сержант?

— Приказа, — выдавил из себя Грин, словно ему звук собственного голоса был противен.

— Объяснять надо? А еще считаетесь опытным работником. Мне нужны подробные показания о передвижениях этого человека за последние двадцать четыре часа. Пока только за эти сутки. Я хочу знать, что он делал каждую минуту этих суток. Показания, подписанные, заверенные свидетелями и зарегистрированные. Даю на это два часа. Потом доставить его обратно сюда, чтоб был чистый, аккуратный, без следов. И вот еще что, сержант.

Он помолчал и бросил на Грина взгляд, от которого покрылась бы инеем свежеиспеченная картофелина.

— В следующий раз, когда я задам подозреваемому вежливый вопрос, вы не будете здесь маячить с таким видом, будто я ему ухо оторвал.

— Слушаюсь, сэр, — Грин повернулся ко мне. — Пошли, — хрипло сказал он.

Грегориус оскалился. Зубы ему не мешало бы почистить, и как следует.

— Ну, реплику под занавес, приятель.

— Слушаюсь, сэр, — вежливо отозвался я. — В ваши планы это вряд ли входило, но вы оказали мне услугу. С подачи сыщика Дейтона. Вы решили за меня одну проблему. Никто не любит предавать друзей, но вам я не предал бы и врага. Вы не просто горилла, вы еще и бездарны. Не умеете провести обычный допрос. Я качался на лезвии ножа и меня можно было склонить в любую сторону.

Но вы оскорбили меня, плеснули кофе мне в лицо и подняли на меня руку, когда я ничем не мог ответить. Теперь я вам не скажу даже, который час на ваших собственных стенных часах.

По какой-то странной причине он сидел молча и дал мне договорить. Затем ухмыльнулся.

— Не любишь полицию, дружок. В этом все дело, ищейка, не любишь полицию.

— Есть такие места, капитан, где на полицию не смотрят с ненавистью. Но в таком месте вы не были бы полицейским.

Он и это проглотил. Наверно, мог себе это позволить. Вероятно, ему приходилось выслушивать кое-что и почище. Потом у него на столе зазвонил телефон. Он взглянул на него и шевельнул рукой. Дейтон тут же метнулся к столу и снял трубку.

— Кабинет капитана Грегориуса. Сыщик Дейтон у аппарата.

Он послушал. Между красивых бровей у него образовалась морщинка. Он тихо сказал:

— Минуточку, пожалуйста, сэр. — Он протянул трубку Грегориусу.

— Начальник полиции Олбрайт, сэр. — Грегориус нахмурился.

— Да? А этому сопливому ублюдку что нужно? — Он взял трубку, подержал ее и разгладил физиономию. — Грегориус, начальник.

Он помолчал, слушая.

— Да, он здесь, у меня, начальник. Задаю ему разные вопросы. Не хочет нам помочь. Отказывается… Как вы сказали? — От внезапной злобы его лицо скривились в тугой узел. Лоб побагровел. Но голос не изменился ни на йоту. — Если это прямой приказ, он должен поступить от начальника отдела, сэр…

Конечно, я подчиняюсь вплоть до подтверждения. Конечно… Да вы что… Никто его и пальцем не тронул. Да, сэр. Слушаюсь.

Он положил трубку на рычаг. Мне показалось, что рука чуть-чуть дрожала.

Глаза его скользнули вверх, на меня, потом на Грина.

— Снимите наручники, — велел он безжизненным голосом.

Грин отпер наручники ключом. Я потер руки, ожидая иголочек кровообращения.

— Отправьте его в окружную тюрьму, — медленно произнес Грегориус. — По подозрению в убийстве. Прокурор перехватил у нас это дело. Хорошенькая система.

Никто не шевельнулся. Грин стоял возле меня, тяжело дыша. Грегориус поглядел на Дейтона.

— Чего ждешь, розанчик? Мороженого, что ли? — Дейтон чуть не захлебнулся.

— Вы мне ничего не приказывали, шкипер.

— Говори мне «сэр», черт побери! Шкипер я для сержанта и выше. Не для тебя, щенок. Не для тебя. Вон отсюда!

— Слушаюсь, сэр. — Дейтон быстро вышел за дверь. Грегориус тяжело поднялся, прошел к окну и стал к нам спиной.

— Давайте, шевелитесь, — пробормотал Грин мне на ухо.

— Забрать его отсюда, пока я ему башку не пробил, — велел Грегориус в окно.

Грин подошел к двери и открыл ее. Я сделал шаг. Грегориус внезапно рявкнул:

— Стоп! Закрыть дверь!

Грин закрыл и прислонился к ней.

— Иди сюда, ты! — рявкнул Грегориус.

Я не двинулся. Стоял и смотрел на него. Грин тоже не шелохнулся.

Наступила мрачная пауза. Потом Грегориус очень медленно пересек комнату и подошел ко мне совсем вплотную. Толстые жесткие руки он засунул в карманы.

Стоял, покачиваясь на каблуках.

— И пальцем не тронули, — выдохнул он еле слышно, словно про себя. Глаза у него были пустые, отсутствующие. Губы судорожно кривились.

Потом он плюнул мне в лицо.

И отступил.

— Это все, спасибо.

Повернулся и ушел снова к окну. Грин опять открыл дверь. Я вышел, нащупывая в кармане платок.

Глава 8

Камера номер три в уголовном секторе оборудована двумя койками, как в пульмановском вагоне, но сектор был не слишком переполнен, и камера досталась мне одному. В уголовном секторе с тобой обращаются сносно. Дают два одеяла, не грязных и не чистых, и комковатый матрас толщиной в два дюйма — стелить на металлическую сетку. Есть унитаз, раковина, бумажные полотенца и кусок каменного серого мыла. Кругом чисто, дезинфекцией не пахнет. Уборку делают примерные заключенные. Их всегда хватает.

Тебя осматривают тюремщики, глаза у них зоркие. Если ты не псих, не алкоголик и не притворяешься таковым, тебе оставляют сигареты и спички. До предварительного суда ты одет в свое. После — в тюремное, без галстука, без пояса, без ботиночных шнурков. Ты садишься на койку и ждешь. Больше делать нечего.

В секторе для пьяниц не так хорошо. Нет ни койки, ни стула, ни одеяла, ничего. Лежишь на бетонном полу. Сидишь на унитазе и блюешь себе на колени.

Это уже предел страданий. Видал я и такое.

Хотя было еще светло, под потолком горели лампочки. Глазок на внутренней стороне стальной двери был заплетен стальной решеткой. Светом управляли снаружи. В девять вечера его гасили. Никто не входил в коридор, ничего не говорил. Ты мог быть на середине фразы в газете или журнале. Без щелчка, без предупреждения — сразу темнота. И до летнего рассвета делать нечего — разве что спать, если можешь, курить, если есть что, и думать, если есть о чем, и если от этого тебе не становится еще хуже.

В тюрьме у человека нет индивидуальности. Он представляет собой мелкую проблему — куда поместить? — и несколько записей в сводках. Никого не интересует, кто его любит, кто ненавидит, как он выглядит, как прожил жизнь.

Никто на него не реагирует, если он не доставляет беспокойства. Никто не причиняет ему зла. От него требуется только, чтобы он тихо отправился в нужную камеру и тихо там сидел. Не с чем бороться, не на что злиться.

Тюремщики — спокойные люди, не злобные и не садисты. Все, что вы читали о том, как заключенные вопят, колотят по решеткам, гремят ложками, а охрана врывается к ним с дубинками — все это про большие федеральные тюрьмы.

Хорошая тюрьма — одно из самых тихих мест в мире. Если пройти ночью по коридору, заглядывая за решетки, можно увидеть фигуру под коричневым одеялом, всклокоченную голову, глаза, уставившиеся в пустоту. Можно услышать храп. Изредка — стоны, вызванные кошмарным сном. Жизнь в тюрьме приостановлена, в ней нет ни цели, ни смысла. В одной из камер можно увидеть человека, который не спит и даже не пытается уснуть. Он сидит на краю койки и ничего не делает. Может быть, он взглянет на тебя, а может, и нет. Ты смотришь на него. Он ничего не говорит, и ты тоже. Разговаривать не о чем.

Сбоку в коридоре иногда бывает еще одна стальная дверь, она ведет в «смотровую». Одна стена в «смотровой» — проволочная, покрашенная черным. На задней стенке — деления для измерения роста. В потолке — прожектор. Ты входишь туда — как правило, утром, перед тем, как капитан сменяется с ночного дежурства. Становишься к мерке для роста, тебя заливает светом, за проволокой света нет. Но там полно народу: полиция, сыщики, граждане, которых ограбили, или побили, или под прицелом выкинули из машины, или выманили у них сбережения. Ты их не видишь и не слышишь. Слышен только голос капитана. Он разносится громко и ясно. Тобой командуют, как цирковой собачкой. Капитан циничен, опытен и утомлен. Он — постановщик спектакля, который побил все рекорды по числу представлений в истории, но уже потерял для него интерес.

— Давай теперь ты. Встать прямо. Живот втянуть. Выше подбородок.

Развернуть плечи. Голову ровней. Смотреть перед собой. Нале-во. Напра-во.

Снова лицом, вытянуть руки вперед. Ладонями вниз. Закатать рукава. Шрамов нет. Волосы темно-русые, с проседью. Глаза карие. Рост шесть футов и полдюйма. Вес примерно сто девяносто фунтов. Имя — Филип Марло. Род занятий — частный детектив. Так, так, Марло, приятно познакомиться. Все. Следующий.

— Премного благодарен, капитан. Спасибо, что уделили мне время. Вы забыли мне приказать, чтобы я открыл рот. Там несколько хорошеньких пломбочек и одна классная фарфоровая коронка. На восемьдесят семь долларов.

И в нос вы мне забыли заглянуть, капитан. Там полно замечательной соединительной ткани. Оперировали перегородку, врач кромсал ее, как мясник.

Тогда на это уходило часа два. Сейчас, говорят, делают за двадцать минут.

Заработал это на футбольном поле, капитан, — хотел блокировать мяч и слегка просчитался. Блокировал ногу того парня после того, как он уже ударил по мячу. Пятнадцатиметровый штрафной, и такой же длины кровавый бинт извлекли у меня из носа, дюйм за дюймом, на другой день после операции. Я не хвастаюсь, капитан. Просто рассказываю. Мелочи — это самое интересное.

На третий день тюремщик отпер мою камеру незадолго до полудня.

— Ваш адвокат пришел. Бросайте окурок, только не на пол.

Я спустил окурок в унитаз. Меня отвели в комнату для свиданий. Там стоял высокий и бледный темноволосый человек и смотрел в окно. Человек обернулся. Подождал, пока закроется дверь. Потом сел возле своего портфеля в конце изрезанного дубового стола, который плавал еще в Ноевом ковчеге. Ною он достался уже подержанным. Адвокат открыл серебряный портсигар, положил перед собой и окинул меня взглядом.

— Садитесь, Марло. Сигарету хотите? Меня зовут Эндикотт. Сюэлл Эндикотт. Мне даны указания представлять вас, без затрат с вашей стороны. Вы ведь хотите отсюда выбраться?

Я сел и взял сигарету. Он поднес мне зажигалку.

— Рад видеть вас снова, мистер Эндикотт. Мы познакомились, когда вы работали прокурором. — Он кивнул.

— Не помню, но вполне возможно. — Он слегка улыбнулся. — Та работа была не совсем по мне. Наверное, во мне маловато тигриного.

— Кто вас прислал?

— Не имею права сказать. Если вы согласитесь на мои адвокатские услуги, об оплате позаботятся.

— Понятно. Значит, они его нашли.

Он промолчал, не спуская с меня глаз. Я затянулся сигаретой. Он курил эти новые, с фильтром. На вкус они были, как туман, процеженный через вату.

— Если вы говорите о Ленноксе — а это, конечно, так, — промолвил он, — то нет, его не нашли.

— Тогда почему такая таинственность, мистер Эндикотт? Почему нельзя узнать, кто вас прислал?

— Это лицо желает остаться неизвестным. Имеет на это право. Вы согласны?

— Не знаю, — сказал я. — Если они не нашли Терри, зачем меня здесь держат? Никто меня ни о чем не спрашивает, даже близко не подходит.

Он нахмурился, разглядывая свои длинные и холеные пальцы.

— Этим делом занимается лично прокурор Спрингер. Может быть, он пока слишком занят. Но вам полагается предъявить обвинение и провести предварительное слушание. Я могу взять вас на поруки до суда. Вы, вероятно, знаете законы.

— Меня задержали по подозрению в убийстве. — Он раздраженно передернул плечами.

— Это перестраховка. Они, вероятно, имеют в виду сообщничество. Вы ведь отвезли куда-то Леннокса?

Я не ответил. Бросил на пол безвкусную сигарету и насупился.

— Допустим, что отвезли — это предположение. Чтобы объявить вас сообщником, они должны доказать, что вы поступили так намеренно. То есть якобы знали, что совершено преступление, и Леннокс хочет скрыться от правосудия. Все равно вас можно взять на поруки. На самом деле вы, конечно, свидетель. Но в нашем штате свидетеля можно держать в тюрьме только по предписанию суда. Он не является свидетелем, пока этого не подтвердит судья. Однако полиция всегда находит способ поступить, как ей угодно.

— Вот именно, — сказал я. — Сыщик по имени Дейтон меня стукнул. Капитан по имени Грегориус плеснул в меня кофе, ударил меня по шее, едва не порвав артерию — видите, как распухло? — а когда звонок от начальника полиции Олбрайта помешал ему отдать меня костоломам, плюнул мне в лицо. Вы совершенно правы, мистер Эндикотт. Эти ребята всегда поступают, как им угодно.

Он с подчеркнутым вниманием взглянул на часы.

— Так хотите выйти на поруки или нет?

— Спасибо, пожалуй, нет. Тот, кого берут на поруки, для общественного мнения уже почти виновен. Если его потом оправдывают, значит, у него был ловкий адвокат.

— Это глупо, — заявил он с раздражением.

— Ладно, пусть глупо. Я дурак. Иначе я бы здесь не сидел. Если вы связаны с Ленноксом, передайте, чтобы он перестал обо мне беспокоиться. Я здесь не ради него. Я здесь ради себя. И не жалуюсь. Это условия игры. Такой у меня бизнес — люди приходят ко мне со своими неприятностями — большими или маленькими, но они не хотят обращаться с ними в полицию. Пойдут они ко мне, если любой костоправ с полицейским значком может вывернуть меня наизнанку и сделать из меня слабака?

— Я вас понял, — медленно произнес он. — Но позвольте внести одну поправку. Я не связан с Ленноксом. Почти не знаком с ним. Я служитель правосудия, как все адвокаты. Если бы я знал, где Леннокс, то не стал бы скрывать это от прокурора. В лучшем случае я мог бы, предварительно с ним переговорив, передать его властям в условленном месте.

— Никто другой не стал бы посылать вас сюда мне на подмогу.

— Вы обвиняете меня во лжи? — Он потянулся под стол, потушить окурок.

— Припоминаю, что вы, кажется, из Виргинии, мистер Эндикотт. У нас в стране исторически сложилось убеждение насчет виргинцев. Мы их считаем цветом южного рыцарства и чести.

Он улыбнулся.

— Неплохо сказано. Хорошо бы, если было так на самом деле. Но мы теряем время. Будь у вас крупица здравого смысла, вы бы сказали полиции, что не видели Леннокса уже неделю. Не обязательно, чтобы это было правдой. Под присягой вы рассказали бы, как обстоит дело в действительности. Врать полиции законом не возбраняется. Она ничего другого и не ожидает. Им гораздо приятнее, когда вы им лжете, но не отказываетесь говорить. Отказываясь, вы оспариваете их власть. Что вы надеетесь этим доказать?

Я не ответил. Отвечать, собственно, было нечего. Он встал, взял шляпу, защелкнул портсигар и спрятал его в карман.

— Вы для них разыграли целый спектакль, — холодно произнес он. — Настаивали на своих правах, ссылаясь на закон. Зачем было хитрить, Марло?

Вы же человек бывалый. Закон и справедливость — вещи разные. Юстиция — далеко не идеальный механизм. Если нажимать только на нужные кнопки, да еще если вам повезет, то в результате можно иногда добиться справедливости.

Закон с самого начала был задуман именно как механизм. По-моему, вы не настроены принимать ничью помощь. Так что я отбываю. Передумаете, дайте мне знать.

— Я потяну еще денек-другой. Если они поймают Терри, им будет все равно, как он там сбежал. Их будет интересовать только суд, из которого они устроят настоящий цирк. Убийство дочери мистера Харлана Поттера — этот материал пойдет на первых страницах по всей стране. Такой артист, как Спрингер, может въехать на этой волне прямо в кресло генерального прокурора, а оттуда — в губернаторское, а оттуда… — Я умолк, и конец фразы повис в воздухе.

Эндикотт иронически улыбнулся.

— Вижу, вы не слишком-то знаете мистера Харлана Поттера, — заметил он.

— А если они не возьмут Леннокса, зачем им докапываться, как он сбежал, мистер Эндикотт? Это дело захотят забыть как можно скорее.

— Вы все вычислили, Марло?

— Времени много было. Про мистера Харлана Поттера я знаю только, что он стоит около ста миллионов и владеет девятью-десятью газетами. А где же реклама?

— Реклама? — голос у него стал совсем ледяной.

— Ага. Ни одна газета не взяла у меня интервью. А я-то собирался поднять большой шум в прессе. Полезно для бизнеса. Частный сыщик садится в тюрьму, но не продает приятеля.

Он подошел к двери, взялся за ручку и обернулся.

— Смешной вы, Марло. Как ребенок. Конечно, на сто миллионов можно купить много рекламы. Но если действовать с умом, друг мой, можно купить еще больше молчания.

Он открыл дверь и вышел. Потом явился помощник шерифа и отвел меня обратно в камеру номер три в уголовном секторе.

— Недолго вы у нас задержитесь, раз Эндикотт на вас работает, — дружелюбно заметил он, запирая меня на замок.

Я ответил, что он, надеюсь, прав.

Глава 9

Тюремщик в первую ночную смену был крупный блондин с мясистыми плечами и располагающей ухмылкой.

Возраста он был среднего и давно изжил в себе как жалость, так и злобу.

Главное — без проблем отбыть свои восемь часов. Похоже, что он вообще жил без проблем. Он отпер мою дверь.

— Гости к вам. От прокурора. Не спится, что ли?

— Рановато мне спать. Который час?

— Десять четырнадцать. — Встав на пороге, он оглядел камеру. Одно одеяло было расстелено на нижней койке, другое свернуто вместо подушки. В мусорной корзинке — пара использованных бумажных полотенец, на краю раковины — маленький рулон туалетной бумаги. Он одобрительно кивнул.

— Личные вещи есть?

— Только моя личность.

Он оставил дверь камеры открытой. Мы прошли по тихому коридору до лифта и спустились в приемную. У стола регистрации стоял толстяк в сером костюме и курил трубку из кукурузного початка. У него были грязные ногти, и от него пахло.

— Я Спрэнклин из прокуратуры, — сообщил он грозно. — Мистер Гренц требует вас наверх. — Он пошарил у себя на боку и извлек пару браслетов.

— Примерьте, подойдут вам?

Тюремщик и регистратор веселились от души.

— В чем дело, Спрэнклин? Боишься, он тебя пристукнет в лифте?

— Зачем мне неприятности, — проворчал он. — От меня тут сбежал один. Мне за это хвоста накрутили. Пошли, парень.

Регистратор подвинул ему бланк, он расписался с росчерком.

— Рисковать ни к чему, — сообщил он. — В этом городе и не такое бывает.

Патрульная машина привезла пьяного с окровавленным ухом. Мы направились к лифту.

— Вляпался ты, парень, — поведал мне Спрэнклин в лифте. — Здорово вляпался. — Это вроде как было ему приятно. — В этом городе можно как следует вляпаться.

Лифтер обернулся и подмигнул мне. Я усмехнулся.

— Ты дурака не валяй, парень, — сурово велел мне Спрэнклин. — Я одного тут пристрелил. Удирать хотел. Накрутили мне хвоста за это.

— Вам, видать, и так и этак крутят. — Он задумался.

— Ага, — сказал он. — Куда ни кинь, а хвоста накрутят. Такой уж это город. Никакого уважения.

Мы вышли и через двойную дверь прошли в прокуратуру. Телефонный коммутатор был отключен на ночь. В приемной никого не было. В одном-двух кабинетах горел свет. Спрэнклин открыл дверь небольшой комнаты, где помещались письменный стол, картотека, пара жестких стульев и коренастый человек с энергичным подбородком и глупыми глазами. Лицо у него было красное, и он стал заталкивать что-то в ящик стола.

— Стучаться надо, — рявкнул он на Спрэнклина.

— Извиняюсь, мистер Гренц, — пробурчал Спрэнклин. — Я за заключенным следил. — Он втолкнул меня в кабинет.

— Наручники снять, мистер Гренц?

— Какого черта ты их вообще надевал, — сварливо осведомился Гренц, глядя, как Спрэнклин отпирает наручники. Связка ключей у него была величиной в грейпфрут, и он долго копался, пока не нашел нужный.

— Ладно, катись, — велел Гренц. — Подожди там, заберешь его обратно.

— У меня вроде дежурство кончилось, мистер Гренц.

— Кончится, когда я скажу.

Спрэнклин побагровел и протиснул свой толстый зад в коридор. Гренц проводил его свирепым взглядом, а когда дверь закрылась, перевел этот взгляд на меня. Я пододвинул стул и сел.

— Я не велел садиться, — проревел Гренц.

Я выудил из кармана сигарету и взял ее в зубы.

— И курить не разрешал, — проревел Гренц.

— Мне в тюрьме разрешают курить. Почему здесь нельзя?

— Потому что это мой кабинет. Здесь я хозяин. — Над столом поплыл резкий запах виски.

— Пропустите еще глоточек, — посоветовал я. — Успокаивает. А то мы пришли, помешали.

Он со стуком откинулся на спинку стула. Лицо налилось краской. Я чиркнул спичкой и прикурил. Минута тянулась долго. Потом Гренц вкрадчиво сказал:

— Так, так, крепкий парень. Выпендриваемся? А я тебе вот что скажу. Приходят сюда такие, всех размеров и в разном виде, а выходят отсюда все одного размера — наименьшего. И в одном виде — в согнутом.

— Зачем вы хотели меня видеть, мистер Гренц? И не стесняйтесь, если желаете приложиться к бутылке. Я сам люблю пропустить глоток, если устал, нервничаю и переработал.

— Вас вроде не очень волнует история, в которую вы влипли.

— А я ни во что не влил.

— Это мы посмотрим. Пока что мне нужны от вас очень подробные показания. — Он повел пальцем на диктофон, стоявший на подставке у стола. — Сейчас запишем, завтра перепечатаем. Если первый заместитель будет вашими показаниями доволен, он может выпустит вас под подписку о невыезде. Поехали. — Он включил диктофон. Голос у него был холодный, решительный и нарочно мерзкий. Но правая рука подбиралась обратно к ящику стола. Красные прожилки на носу ему было рановато иметь по возрасту, но они у него были, а белки глаз были нехорошего цвета.

— До чего же от этого устаешь, — заметил я.

— От чего устаешь? — огрызнулся он.

— От жестких человечков в жестких кабинетиках со своими жесткими разговорчиками, которые ни черта не значат. Я проторчал пятьдесят шесть часов в секторе для уголовников. Никто на меня не жмет, не показывает свою власть. Им это пока не нужно. Это у них в запасе, когда потребуется. А почему я туда попал? Меня взяли по подозрению. Что это за чертова система, когда человека пихают за решетку, потому что какой-то полицейский не добился ответа на вопрос? Какие у него были улики? Номер телефона в блокноте. А что он доказал, посадив меня? Ни черта, только, что у него есть власть. Теперь и вы туда же — добиваетесь, чтобы я ощутил, сколько власти от вас исходит в этой папиросной коробке, которую вы именуете своим кабинетом. Посылаете за мной, на ночь глядя, своего запуганного прихвостня. Может, думаете, если я просидел пятьдесят шесть часов наедине со своими мыслями, то разрыдаюсь у вас на груди и попрошу погладить меня по головке, а то в этой большой нехорошей тюрьме так чертовски одиноко? Кончайте вы, Гренц. Пропустите глоток и будьте человеком. Допускаю, что вы просто делаете, что положено. Но для начала снимите кастет. Если вы важная персона, он вам не нужен, а если нужен, значит, вы не такая важная персона, чтобы на меня давить.

Он сидел, слушал и глядел на меня. Потом кисло усмехнулся.

— Красивая речь, — заявил он. — Ну, пар мы выпустили, теперь давайте показания. Будете отвечать на вопросы или сами расскажете?

— Это я для сотрясения воздуха говорил, — сообщил я. — Люблю звук собственного голоса. Я не буду давать показаний. Вы юрист и знаете, что я не обязан.

— Вероятно, — неприветливо отозвался он. — Я закон знаю. И полицейскую работу тоже. Даю вам шанс оправдаться. Не хотите — плакать не буду. Завтра в десять утра могу вызвать вас в суд для предварительного слушания. Может, вас выпустят на поруки, хотя я буду против, но если выпустят, то не даром. Дороговато обойдется. Вот так можем устроить.

Он посмотрел на какую-то бумагу, прочел ее и перевернул лицом вниз.

— По какому обвинению? — осведомился я.

— Статья тридцать вторая. Сообщничество. Уголовное преступление. Можно заработать до пяти лет в Квентине.

— Вы сначала Леннокса поймайте, — осторожно заметил я. У Гренца что-то было в заначке, я это чувствовал. Что именно — неизвестно, но было точно.

Он откинулся, взял ручку и медленно покатал ее между ладонями. Потом улыбнулся с явным наслаждением.

— Леннокса трудно спрятать, Марло. Обычно для розыска нужна фотография, да еще четкая. Но когда у парня располосовано шрамами пол-лица… Не говоря уже о том, что ему всего тридцать пять, а он весь седой. У нас есть четыре свидетеля, а может, еще найдутся.

— Свидетели чего? — Во рту у меня стало горько, словно меня опять ударил капитан Грегориус. Это напомнило про шею, которая распухла и все еще болела. Я осторожно потер больное место.

— Не прикидывайтесь, Марло. Судья из верхнего суда Сан-Диего и его жена как раз провожали сына с невесткой на этот самолет. Все четверо видели Леннокса, а жена судьи заметила машину, в которой он приехал, и кто с ним был. Вам остается только молиться.

— Мило, — отозвался я. — Где вы их раскопали?

— Специально объявили по радио и телевидению. Дали полное описание Леннокса, только и всего. Судья позвонил сам.

— Неплохо сработано, — рассудительно заметил я. — Только этого маловато, Гренц. Вам нужно еще поймать его и доказать, что он совершил убийство. А потом доказать, что я про это знал.

Он щелкнул пальцем по телеграфному бланку.

— Выпью все-таки, — решил он. — Слишком много работы по ночам. — Он открыл ящик, поставил на стол бутылку и стаканчик. Налил до краев и лихо опрокинул. — Хорошо, — сказал он. — Сразу легче. Вам, извините, предложить не могу, пока вы под стражей. — Заткнув бутылку, он оставил ее, но недалеко. — Так говорите, придется что-то доказывать? Ну, а если у нас есть признание, приятель? Тогда как?

Чей-то очень холодный палец легонько прополз у меня по позвоночнику, словно ледяное насекомое.

— А тогда — на что вам мои показания? — Он усмехнулся.

— Любим аккуратность в делах. Леннокса привезут сюда и будут судить. Нам все пригодится. Да дело не в том даже, что нам от вас нужно. А в том, на каких условиях мы, может быть, согласимся вас выпустить — если окажите содействие.

Я не сводил с него глаз. Он немножко повозился в бумагах, покрутился на стуле, взглянул на бутылку. Проявив большую силу воли, оставил ее в покое.

— Может, вас интересует весь сценарий? — внезапно осведомился он, бросив на меня искоса хитрый взгляд. — Что ж, умник, вот как было дело — чтоб не думали, что вас здесь разыгрывают.

Я потянулся к столу, и он решил, что это за бутылкой. Схватил ее и убрал в ящик. Я-то просто хотел положить окурок в пепельницу. Откинувшись, я запалил новую сигарету. Он быстро заговорил.

— Леннокс сошел с самолета в Масатлане — это пересадочный пункт, городок с населением тысяч в тридцать пять. Часа на два-три он исчез. Потом высокий человек — смуглый, черноволосый, весь в ножевых шрамах, взял билет до Торреона на имя Сильвано Родригеса. По-испански он говорил хорошо, но недостаточно хорошо для человека с такой фамилией. А для такого темнокожего мексиканца он был слишком высокого роста. Пилот о нем сообщил. В Торреоне полиция его проворонила. Мексиканские фараоны не слишком шустрые. Только и умеют стрелять по людям. Пока они раскачивались, этот человек нанял самолет чартерным рейсом и улетел в горный городок Отатоклан — летний курорт на озере. Пилот чартерного рейса проходил военную подготовку в Техасе. Хорошо говорил по-английски. Леннокс притворился, что его не понимает.

— Если это был Леннокс, — вставил я.

— Не торопись, приятель. Да он это был. В общем, сходит он в Отатоклане, и регистрируется в гостинице, на этот раз как Марио де Серва.

При нем был револьвер, «маузер» 7,65, на что в Мексике, конечно, внимания обращают мало. Но пилоту он чем-то не показался, и он стукнул местным властям. Они поместили Леннокса под наблюдением. Созвонились с Мехико-сити, да и приступили к делу.

Гренц взял со стола линейку и посмотрел вдоль нее — бессмысленное действие, которое позволило ему не глядеть на меня.

Я сказал:

— Так-так. Умница какой, этот чартерный пилот, внимательный к клиентам. Мерзкая история. — Он резко перевел взгляд на меня.

— Нам нужны, — заявил он сухо, — быстрый суд и признание в непредумышленном убийстве, которое мы примем. В некоторые стороны дела мы не станем вникать. В конце концов, такая влиятельная семья.

— То есть Харлан Поттер. — Он коротко кивнул.

— По мне, бред это все. Уж Спрингер бы тут разгулялся. Здесь все есть. Секс, скандал, деньги, неверная жена-красотка, муж — раненый герой войны — он ведь на войне эти шрамы заполучил? — черт, это месяц не сходило бы с первых страниц. Все газеты в стране слюной бы изошли. А мы поскорей запихиваем это с глаз долой. — Он пожал плечами. — Ладно, раз шеф так хочет, его дело. Так будут показания? — Он обернулся к диктофону, который все это время тихо гудел и мерцал огоньком.

— Выключите, — сказал я.

Он развернулся и одарил меня злобным взглядом.

— Так понравилось в тюрьме?

— Не так уж там паршиво. Приличных знакомств не заведешь, но можно и без них прожить. Образумьтесь, Гренц. Вы пытаетесь сделать из меня стукача.

Может, я упрям или даже сентиментален, но я еще и практичен. Допустим, вы обратились бы к частному сыщику — да, да, понимаю, что вас от этого воротит — но, допустим, у вас не было бы другого выхода. Пошли бы вы к такому, который стучит на своих друзей?

Он смотрел на меня с ненавистью.

— И вот еще что. Не смущает вас, что Леннокс как-то слишком явно маневрировал? Если он хотел, чтобы его поймали, зачем было так хлопотать?

Если же не хотел, у него хватило бы мозгов не выдавать себя в Мексике за мексиканца.

— То есть как? — теперь Гренц уже рычал.

— А так, что, может, вы пичкаете меня белибердой собственного сочинения. Что не было никакого Родригеса с крашеными волосами и никакого Марио де Серва в Отатоклане, и вы так же знаете, где искать Леннокса, как то, где зарыт клад пирата Черной Бороды.

Он снова извлек из ящика бутылку. Налил себе глоток и опять быстро выпил. Медленно расслабился. Повернулся и выключил диктофон.

— Хотел бы я встретиться с тобой на суде, — проскрежетал он. — Люблю обрабатывать таких умников. Ты от этого дельца не скоро отмоешься, дорогуша.

Есть, спать и гулять с ним будешь. А сделаешь шаг в сторону, мы тебя и прихлопнем. Теперь займемся делом, от которого у меня с души воротит.

Он пошарил по столу, подвинул к себе бумагу, лежавшую лицом вниз, перевернул ее и подписал. Когда человек пишет собственную фамилию, это всегда видно. Какой-то особенный жест. Затем он встал, обошел вокруг стола, распахнул дверь своей папиросной коробки и заорал, призывая Спрэнклина.

Толстяк явился. Гренц отдал ему бумагу.

— Это я подписал приказ о вашем освобождении, — сообщил он. — Как слуге общества мне иногда приходится выполнять неприятные обязанности. А интересно вам, почему я его подписал?

Я поднялся.

— Если хотите, скажите.

— Дело Леннокса закрыто, мистер. Нет больше такого дела. Сегодня днем у себя в гостинице он написал полное признание и застрелился. В Отатоклане, как вы уже слышали.

Я стоял, глядя в пустоту. Краешком глаза я увидел, как медленно пятится Гренц, словно боится, что я его стукну. Наверно, жуткий у меня был вид.

Затем он снова очутился у себя за столом, а Спрэнклин вцепился мне в плечо.

— Давай шевелись, — жалобно проныл он. — Хоть раз в жизни можно человеку дома заночевать?

Я вышел вместе с ним и закрыл дверь. Закрывал я ее осторожно, словно там, в кабинете, лежал мертвец.

Глава 10

Я нашел копию квитанции на свои личные вещи, отдал ее и расписался на первом экземпляре. Пожитки я рассовал по карманам. Через регистрационную стойку перевесился какой-то человек. Когда я отходил, он распрямился и заговорил со мной. Роста он был под два метра и худой, как проволока.

— Подвезти вас домой?

В тусклом свете он казался старо-молодым, усталым и циничным, но на жулика не смахивал.

— Сколько возьмете?

— Даром. Я Лонни Морган из «Еженедельника». Кончил работу.

— А, полицейский репортер, — отозвался я.

— Всего на неделю. Обычно околачиваюсь в мэрии.

Мы вышли из здания и нашли на стоянке его машину. Я взглянул на небо.

Можно было разглядеть звезды, хоть и мешало городское зарево. Вечер был прохладный и приятный. Я вдохнул его в себя. Потом влез в машину, и мы отъехали.

— Я живу в Лавровом Ущелье, — сказал я. — Подбросьте меня, куда вам удобно.

— Сюда-то привозят, — заметил он, — а как вы домой доберетесь, их не волнует. Меня интересует это дело, какое-то оно противное.

— Дела вроде бы больше нет, — сообщил я. — Сегодня днем Терри Леннокс застрелился. По их словам. По их словам.

— Как это кстати, — произнес он, глядя вперед через ветровое стекло.

Машина тихо катилась по тихим улицам.

— Это поможет им строить стену.

— Какую стену?

— Кто-то строит стену вокруг дела Леннокса, Марло. Вы ведь не дурак, сами видите. Не дают они обыграть это дело. Прокурор сегодня вечером отбыл в Вашингтон. На какое-то совещание. Уехал, выпустив их рук самую аппетитную рекламу за последние годы. Почему?

— Меня спрашивать без толку. Я был сдан на хранение.

— Потому что кто-то ему это компенсирует, вот почему. Не грубыми средствами, конечно, не наличными. Кто-то пообещал ему что-то для него выгодное. Только одному человеку, связанному с этим делом, такое под силу. Отцу этой женщины.

Я откинул голову на спинку.

— Непохоже, — ответил я. — А как же пресса? Харлану Поттеру принадлежат несколько газет, но ведь есть и конкуренты?

Он бросил на меня быстрый насмешливый взгляд и снова перевел его на дорогу.

— Работали когда-нибудь в газете?

— Нет.

— Газетами владеют и издают их люди богатые. Все богачи — члены одного клуба. Конечно, конкуренция существует, и жестокая — за тиражи, за сенсации, за исключительное право публикации. Пока она не вредит престижу, привилегиям и положению владельцев. Если вредит — крышка захлопывается. Дело Леннокса, друг мой, прихлопнуто крышкой. Это дело, друг мой, если его подать с умом, повысило бы тиражи до небес. В нем есть все, что нужно. На суд съехались бы лучшие журналисты со всей страны. Только суда-то не будет. Потому что Леннокс устранился, и дело не завертится. Я же говорю — это очень кстати. Для Харлана Поттера и его семейства.

Я сел прямо и в упор поглядел на него.

— По-вашему, тут что-то нечисто? — Он иронически скривил губы.

— Не исключено, что Ленноксу помогли с самоубийством. — Ну, там — сопротивление аресту. У мексиканской полиции обычно руки чешутся спустить курок. Хотите маленькое пари, на выгодных условиях — что дырки от пуль никто не считал.

— По-моему, вы ошибаетесь, — сказал я. — Я Терри Леннокса хорошо знал. Он давно уже махнул на себя рукой. Если бы его привезли сюда живым, он позволил бы им делать, что хотят. Признался бы в непредумышленном убийстве.

Лонни Морган покачал головой. Я заранее знал, что он скажет.

— Это не прошло бы. Если бы он ее застрелил или череп проломил — тогда да. Но слишком уж это было по-зверски. У нее лицо разбито в кашу. В лучшем случае его обвинили бы в убийстве второй степени, и то галдеж бы поднялся.

Я сказал:

— Может, вы и правы.

Он снова взглянул на меня.

— Значит, вы его знали. Верите во все это?

— Я устал. Мозги не ворочаются.

Наступило долгое молчание. Потом Лонни Морган спокойно заметил:

— Будь у меня ума побольше, чем у простого газетчика, я бы решил, что он ее вовсе и не убивал.

— Тоже мысль.

Он сунул в зубы сигарету и прикурил, чиркнув спичкой о щиток. Молча затянулся. На худом его лице было сосредоточенное и хмурое выражение. Мы доехали до Лаврового Ущелья, я сказал ему, где свернуть с бульвара и где поворот на мою улицу. Машина взобралась в гору и остановилась у подножия лестницы.

Я вылез.

— Спасибо, Морган. Выпить хотите?

— В следующий раз. Вам, наверное, лучше побыть одному.

— Это я успею. На это время всегда есть.

— Вам надо с другом попрощаться, — произнес он. — Видно, это была настоящая дружба, раз вы дали из-за него упрятать себя за решетку.

— Кто это вам сказал? — Он слегка усмехнулся.

— Мало ли что я знаю, да напечатать не могу. Пока. До встречи.

Я захлопнул дверцу, он развернулся и покатил вниз. Когда хвостовые огни исчезли за поворотом, я вскарабкался по лестнице, подобрал газеты с порога и открыл себе дверь в пустой дом. Зажег все лампы и открыл все окна. Воздух был затхлый.

Я сварил кофе, выпил его и достал из банки пять сотенных бумажек. Они были туго свернуты и засунуты сбоку под кофе. Я походил взад-вперед с чашкой в руке, включил телевизор, выключил, посидел, постоял и снова сел. Проглядел газеты, накопившиеся на крыльце. Дело Леннокса сперва подавалось с помпой, но уже сегодня утром ушло с первых страниц. Была фотография Сильвии, а Терри не было. Был моментальный снимок с меня, о существовании которого я и не подозревал. «Частный детектив задержан для допроса». Было большое фото дома Ленноксов в Энсино. Псевдоанглийское строение, с огромной островерхой крышей, а на мытье окон, должно быть, уходило не меньше ста долларов. Оно стояло на бугре посреди участка акра в два, что для Лос-Анджелеса немало.

Был снимок и дома для гостей — миниатюрной копии большого здания. Его окружали густые деревья. Оба снимка были явно сделаны издалека, а потом увеличены. Фотографии того, что газеты именовали «комнатой смерти», не было.

Все это я видел раньше, в тюрьме, но теперь читал и смотрел другими глазами. Понять можно было одно — что убили богатую и красивую женщину и что прессу близко не допускали. Значит, влияние старика было пущено в ход уже давно. Уголовные репортеры, конечно, скрежетали зубами, но впустую. Все сходилось. Если Терри дозвонился тестю в Пасадену в ту самую ночь, как ее убили, то вокруг дома был расставлен десяток охранников еще до того, как про убийство узнала полиция.

Не сходилось лишь одно — то, как именно ее убили. Ни за какие деньги я не поверил бы, что Терри мог такое сделать.

Я выключил свет лампы и сел у открытого окна. В листве пересмешник выдал несколько трелей и, очень довольный собой, отошел ко сну. У меня зачесалась шея, тогда я побрился, принял душ и лег. Я лежал на спине, вслушиваясь в темноту, словно вдали зазвучит голос спокойный и терпеливый, который все объяснит. Голоса не было, я знал, что и не будет. Никто не собирался объяснять мне дело Леннокса. Да это было и ни к чему. Убийца сознался и ушел из жизни. Даже предварительного слушания не будет.

Очень кстати — как выразился Лонни Морган из «Еженедельника». Если Терри Леннокс убил свою жену — прекрасно. Теперь его не нужно судить и вытаскивать на свет все некрасивые подробности. Если он ее не убивал — тоже прекрасно. Мертвец — лучший козел отпущения на свете. Он не будет оправдываться.

Глава 11

Утром я снова побрился, затем оделся, поехал своей обычной дорогой в город, поставил машину на обычном месте. Если служитель на стоянке и знал, что я теперь лицо известное, то скрыл это очень ловко. Я поднялся наверх, пошел по коридору и достал ключи от конторы. За мной наблюдал какой-то смуглый парень пижонского типа.

— Ты Марло?

— Ну?

— Будь на месте, — сказал он. — С тобой поговорить хотят. — Он отклеил спину от стены и удалился неспешной походкой.

Я вошел к себе и подобрал с пола почту. Часть лежала на столе, куда ее положила вечером уборщица. Распахнув окна, я вскрыл конверты и выбросил ненужное, то есть практически все. Переключив входной звонок на другую дверь, набил трубку и стал сидеть, ждать, не раздастся ли крик о помощи.

Я думал о Терри Ленноксе как-то отвлеченно. Он был уже далеко — седые волосы, лицо в шрамах, легкое обаяние и гордость на свой особый лад. Я его не судил, не анализировал — ведь не спрашивал я его раньше, как его ранило или угораздило жениться на Сильвии. Он был словно человек, с которым знакомишься на пароходе. Вроде бы хорошо узнаешь, но в то же время и не знаешь вовсе. И исчез он похоже — попрощались на пирсе, пока, старина, будем держать связь — но ты знаешь, что ни ты, ни он больше не объявятся. Очень возможно, что вы с ним никогда уже не встретитесь. А если и встретитесь, это будет абсолютно другой человек — член фешенебельного клуба. Как бизнес? Да неплохо. Хорошо выглядите. Вы тоже. Я в весе слишком прибавил. Ох, не говорите. Помните нашу поездку на «Франконии» (или как ее там?). Еще бы, прекрасно прокатились, правда?

Черта с два, прекрасно. Ты подыхал со скуки. Только потому и заговорил с соседом, что рядом не было никого поинтереснее. Может, и у нас с Терри Ленноксом так было? Нет, не совсем так. Во мне жила часть Терри. Я вложил в него время, и деньги, и три дня в каталажке, не говоря уже про хук в челюсть и удар по шее, который я чувствовал при каждом глотке. А теперь он умер, и я не мог вернуть ему его пять сотен. От этого я разозлился. Всегда злишься на мелочи.

Звонок в дверь и по телефону раздались одновременно. Я взял сперва трубку — звонок в дверь означал всего лишь, что кто-то вошел в мою тесную приемную.

— Мистер Марло? С вами будет говорить мистер Эндикотт.

Он подошел к телефону.

— Это Сюэлл Эндикотт, — представился он, будто не знал, что его чертова секретарша уже довела это до моего сведения.

— Доброе утро, мистер Эндикотт.

— Приятно услышать, что вас выпустили. Наверное, ваша идея — не оказывать сопротивления — оказалась правильной.

— Это не моя идея. Просто упрямство.

— Сомневаюсь, что вы снова услышите об этом деле. Но если услышите и вам понадобится помощь, дайте мне знать.

— Вряд ли. Он умер. Поди докажи, что мы с ним вообще встречались. Потом надо доказать, что я знал о преступлении. А потом — что он преступник и скрывается от закона.

Он прочистил горло.

— Может быть, — осторожно заметил он, — вам не сказали, что он оставил полное признание?

— Сказали, мистер Эндикотт. Я сейчас говорю с юристом. Разрешается ли мне произнести, что и подлинность, и правдивость этого признания тоже еще надо доказывать?

— Боюсь, что у меня нет времени для юридических дискуссий, — отрезал он. — Я улетаю в Мексику для выполнения довольно грустного долга. Догадываетесь, какого?

— Гм. Смотря кого вы представляете. Вы ведь так и не сказали, помните?

— Прекрасно помню. Ну, до свидания, Марло. Мое предложение о помощи остается в силе. Но позвольте дать вам еще и совет. Не будьте слишком уверены, что у вас все в порядке. Ваш бизнес очень уязвим.

Он повесил трубку. Я посидел минутку, не снимая руки с телефона и насупившись. Затем стер с лица хмурое выражение, встал и открыл дверь в приемную.

Возле окна сидел человек и листал журнал. На нем был серо-голубоватый костюм в еле заметную клеточку, на скрещенных ногах — черные мокасины, удобные, как домашние туфли — такие не протирают на каждом шагу дырки в носках. Белый платок был сложен квадратиком, и за ним виднелся краешек темных очков. Волосы у него были густые, темные и волнистые. Загорел он до черноты. Он вскинул на меня глаза, блестевшие, словно у птицы, и растянул в улыбке губы под ниточкой усов. Галстук у него был темно-коричневый, прекрасно вывязанный, рубашка сверкала белизной.

Он отбросил журнал.

— Ну и дерьмо печатают, — сообщил он. — Это я про Костелло читал. Многие знают насчет Костелло. Столько же, сколько я про Елену Прекрасную.

— Чем могу вам быть полезен?

Он неторопливо смерил меня взглядом.

— Ишь, Тарзан на красном самокате, — сказал он.

— Что?

— Ты, Марло, Тарзан на красном самокате. Потрепали они тебя прилично?

— Так себе. Вам до этого какое дело?

— А после звонка Олбрайта Грегориусу трогали тебя?

— Нет. После — нет. — Он быстро кивнул.

— Ну, ты и нахал — самого Олбрайта попросил вызволить тебя от этого жлоба.

— Я спрашиваю, какое вам до этого дело. Кстати, я не знаком с начальником полиции Олбрайтом и ни о чем его не просил. С какой стати ему за меня заступаться?

Он угрюмо уставился на меня. Потом медленно встал — грациозно, как пантера. Прошелся по комнате, заглянул в кабинет. Дернул в мою сторону подбородком и вошел туда. Такие парни всюду хозяева. Я вошел следом и закрыл дверь. Он стоял у окна, насмешливо обозревая помещение.

— Мелочь ты, — изрек он. — Совсем мелкая рыбешка. — Я сел на стол, ожидая, что будет дальше.

— Сколько имеешь в месяц, Марло? — Я промолчал и закурил трубку.

— Семь пятьдесят, наверное, твой потолок, — заявил он. Я уронил обгорелую спичку в пепельницу и выпустил клуб дыма.

— Мелочь ты пузатая, Марло. Грошовый деятель. Тебя разглядеть — лупу надо. — Я ничего не сказал и на это. — И душа у тебя дешевая. Весь дешевый, до дна. Столкнулся с парнем, глотнули по рюмке — другой, почесали языком, сунул ты ему пару монет, когда он был на мели, и сам купился на это с потрохами.

Как примерный ученик, который «Френка Мэрривела» начитался. Нет у тебя ни закваски, ни мозгов, ни связей, ни воображения, а туда же — выпендриваешься и думаешь, что к тебе обниматься полезут. Тарзан на красном самокате. — Он утомленно улыбнулся. — По моим понятиям, в тебе только и есть, что на грош пустого места.

Он перегнулся через стол и тыльной стороной руки хлестнул меня по лицу, — не больно, небрежно и презрительно, все с той же улыбочкой. Я не шевельнулся и тут. Тогда он медленно опустился на место, оперся локтем о стол, а загорелой рукой подпер загорелый подбородок. Птичьи блестящие глаза уставились на меня, и в них не было ничего, кроме блеска.

— Знаешь, кто я, дешевка?

— Вы Менендес. Ребята зовут вас Менди. У вас заведение на Стрипе.

— Да? А как я всего добился?

— Откуда мне знать? Наверное, начинали сутенером в мексиканском борделе.

Он извлек из кармана золотой портсигар и прикурил коричневую сигарету от золотой зажигалки. Выпустил едкий дым и кивнул. Положил портсигар на стол и погладил его кончиками пальцев.

— Я большой и плохой, Марло. Делаю кучу денег. Куча денег нужна, чтобы подмазывать ребят, которые нужны, чтобы делать кучу денег и подмазывать других нужных ребят. У меня домишко в Бель-Эре, стоит девяносто кусков, и отделка уже обошлась во столько же. У меня красавица-жена, блондинка, и двое ребятишек учатся в частных школах на Востоке. У моей жены камешков на сто пятьдесят кусков и на семьдесят пять мехов и тряпок. У меня дворецкий, две горничные, повар, шофер, не считая этой макаки, которая ходит за мной по пятам. Меня везде знают. Все у меня лучшее: лучшая еда, лучшая выпивка, лучшие номера в гостинице. У меня земля во Флориде и морская яхта с командой в пять человек. У меня «бентли», два «кадиллака и «крайслер» для моего парнишки. Через пару лет дочка тоже такой получит. А у тебя что?

— Немного, — сказал я. — В этом году у меня есть целый дом, где я живу один.

— Женщины нет?

— Я живу сам по себе. Вдобавок у меня есть то, что здесь перед вами, потом двенадцать сотен в банке и несколько тысяч в облигациях. Довольно с вас?

— Какой у тебя потолок был за один раз?

— Восемьсот пятьдесят.

— Черт, с какой же мелочью я дело имею!

— Хватит выламываться и говорите, что вам нужно. — Он потушил недокуренную сигарету и тут же закурил новую. Откинулся на спинку, скривив рот.

— Мы втроем сидели в укрытии и ели, — сказал он. — Холодище жуткий, снег кругом. Ели из банок. Холодное. Обстреливали нас из минометов, немножко и артиллерия. Синие мы были, прямо посинели от холода — Рэнди Старр, и я, и этот Терри Леннокс. И вот шлепается нам под ноги минометный снаряд и не разрывается, шут его знает, почему. Эти фрицы выкидывали такие фокусы.

Чувство юмора у них ненормальное. Иногда думаешь — пронесло, а через три секунды он как жахнет! Терри хватает эту штуку, и не успели мы с Рэнди опомниться, выскакивает из укрытия. Одним махом. Как хороший футболист.

Кидается лицом на землю, отшвыривает снаряд, а тот и грохнул на лету. Почти все осколки прошли над ним, но щеку ему все же обстругало. Тут фрицы пошли в атаку, а нас уже и след простыл.

Менендес замолчал и уставился на меня своими блестящими темными глазками.

— Спасибо, что рассказали, — сказал я.

— Понимаешь шутки, Марло. Ты в порядке. Мы с Рэнди потом потолковали и решили: от того, что стряслось с Терри Ленноксом, у любого парня мозги бы поехали. Мы-то долго думали, что он погиб, так нет ведь. Он к фрицам попал.

Полтора года они над ним трудились. Поработали неплохо, но измучили его вдрызг. Больших денег нам стоило, пока мы узнали, и больших денег стоило его найти. Но мы прилично подзаработали после войны на черном рынке. Могли себе позволить. За то, что Терри нам жизнь спас, получил он наполовину новое лицо, седые волосы да расшатанные нервишки. На Востоке стал прикладываться к бутылке, забирали его время от времени, в общем, совсем расклеился. Что-то у него засело в башке, да мы так и не узнали, что. Вдруг — бац! — он женится на этой богатой дамочке и снова в седле. У нас с Рэнди никак не получалось ему помочь. Только вот немного поработал он в Вегасе, а больше ничего от нас не хотел. А когда вляпался в настоящее дерьмо, пришел не к нам, а к тебе, дешевка, к парню, на котором вся полиция верхом ездит. Теперь вот и он сыграл в ящик, и даже не попрощался, не дал шанса ему отплатить. Я мог бы его вывезти из страны быстрее, чем шулер колоду тасует. А он идет плакать в жилетку тебе. Обидно. К дешевке идет, к парню, на котором полиция верхом ездит.

— Они верхом ездят на ком пожелают. Что вы теперь от меня хотите?

— Чтоб ты отвалил, — твердо произнес Менендес.

— Куда отвалил?

— Не пробуй нажиться на деле Леннокса или рекламу себе на нем делать. Теперь все, с концами. Терри нет, и мы не хотим, чтобы его память ворошили. Парень и так намучился.

— Бандит с нежными чувствами, — сказал я. — Умереть можно.

— Закрой поддувало, дешевка. Менди Менендес спорить не любит. Он приказывает. Зарабатывать ты на этом не будешь. Усек?

Он встал. Беседа была закончена. Взял со стола свои перчатки. Они были из белоснежной кожи. Казалось, он их ни разу и не надевал. Шикарный тип, этот мистер Менендес. Но при все своем шике опасный, как сто чертей.

— За рекламой не гонюсь, — сказал я. — И никто мне не предлагал ни цента. Да и кто станет предлагать, и за что?

— Кончай прикидываться, Марло. Ты три дня просидел в клоповнике не потому, что ты такой хороший. Тебе кой-что отстегнули. Кто — не скажу, но догадываюсь. И тот, про кого я думаю, может всегда подкинуть еще. Дело Леннокса закрыто и останется закрытым, даже если… — он запнулся и хлестнул перчатками по столу.

— Даже если Терри ее не убивал, — сказал я.

Его удивление было таким же фальшивым, как позолота на обручальном кольце, что покупают накануне уик-энда.

— Тут я бы с тобой спорить не стал, дешевка. Да только непохоже на то. Но если бы даже было так — и если бы сам Терри все устроил, как сейчас — так оно и останется.

Я ничего не ответил. Он лениво усмехнулся.

— Тарзан на красном самокате, — проворчал он. — Крепкий паренек. Пускает меня к себе и дает ходить по себе ногами. Первый встречный может его нанять за пару центов и ездить на нем верхом. Ни монеты, ни семьи, ни будущего, один пшик. До встречи, дешевка.

Я сидел молча, стиснув челюсти, не сводя глаз с его золотого портсигара, блестевшего на углу стола. Я чувствовал себя постаревшим и усталым. Медленно встав, я потянулся за портсигаром.

— Вы вот это забыли, — сказал я, огибая стол.

— У меня таких полдюжины, — осклабился он. Подойдя поближе, я подал ему портсигар. Он небрежно протянул за ним руку.

— А вот таких полдюжины не хочешь? — осведомился я и ударил его в живот что было сил.

Он охнул и перегнулся пополам. Портсигар упал на пол. Прижавшись спиной к стене, он судорожно задергал руками и с трудом пытался втянуть в себя воздух. С него лил пот. Очень медленно, с большим усилием, он выпрямился, и мы снова оказались лицом к лицу. Я протянул руку и провел пальцем ему по скуле. Он вынес это молча. Наконец ему удалось скривить смуглое лицо в улыбку.

— Не думал, что тебя на это хватит, — заявил он.

— В другой раз приходи с револьвером — или не зови меня дешевкой.

— У меня холуи есть, чтобы револьверы таскать.

— Приводи его, понадобится.

— Сильно надо постараться, чтобы ты рассердился, Марло.

Я пододвинул ногой золотой портсигар, нагнулся, поднял его и передал Менендесу. Он взял его и уронил в карман.

— Сначала я стал тебя вычислять, — сказал я. — Зачем тебе надо было время тратить, являться сюда, изводить меня. Потом мне это надоело. Все бандиты однообразны. Как будто играешь в карты, а в колоде — одни тузы. Все у тебя вроде есть, и ничего у тебя нет. Только и умеешь, что собой любоваться. Понятно, почему Терри не пошел к тебе за помощью. Это все равно, что взаймы просить у шлюхи.

Он осторожно потрогал живот двумя пальцами.

— Вот это ты зря сказал, дешевка. Доиграешься.

Он подошел к двери, открыл ее. Телохранитель оторвался от стены напротив и повернулся к нему. Менендес дернул подбородком. Телохранитель вошел в контору и стал, равнодушно разглядывая меня.

— Хорошенько погляди на него, Чик, — велел Менендес. — Чтоб узнал, в случае чего. Может, у тебя к нему дело будет.

— Видал я таких, шеф, — сказал прилизанный смуглый парень, почти не размыкая губ — их любимая манера. — С ним больших хлопот не будет.

— Не подпускай его к брюху, — произнес Менендес с кислой ухмылкой. — У него правый хук будь здоров. — Телохранитель презрительно усмехнулся мне в лицо.

— Куда ему так близко подобраться.

— Ну, пока, дешевка, — попрощался со мной Менендес и вышел.

— До встречи, — надменно бросил телохранитель. — Я Чик Агостино. Теперь увидишь меня — узнаешь.

— Как рваную газету, — сказал я. — Напомни, чтобы я тебе на личико не наступил.

На скулах у него заходили желваки. Затем он резко повернулся и вышел вслед за своим боссом.

Дверь медленно закрылась на пневматических петлях. Я прислушался, но не услыхал их шагов по коридору. Они ступали мягко, как кошки. Просто для проверки минуту спустя я снова открыл дверь и выглянул наружу. Но коридор был пуст.

Я вернулся к столу, сел и немного поразмышлял, почему Менендес, влиятельный здешний рэкетир, не пожалел труда, явился самолично ко мне в контору и предупредил, чтобы я не лез, куда не просят, — буквально через несколько минут после того, как я получил такое же предупреждение, только в других словах, от Сьюэела Эндикотта.

Ни до чего не додумавшись, я решил хотя бы довести дело до конца. Сняв телефонную трубку, я заказал разговор с клубом «Черепаха» в Лас-Вегасе.

Филип Марло вызывает м-ра Рэнди Старра. Прокол, м-ра Старра нет в городе, не желаю ли я поговорить с кем-нибудь другим? Я не желаю. Мне и со Старром-то не так уж приспичило беседовать. Так, мимолетная прихоть. Он был слишком далеко и не мог меня стукнуть.

Три дня после этого ничего не происходило. Никто меня не бил, не стрелял в меня и не велел по телефону соваться, куда не следует. Никто не обращался с просьбой разыскать блудную дочь, сбежавшую жену, потерянное жемчужное ожерелье или пропавшее завещание. Я сидел на месте, уставившись в стену. Дело Леннокса свернулось почти так же внезапно, как возникло.

Состоялось короткое предварительное слушание, на которое меня не вызвали.

Провели его в необычное время, без присяжных, никого не оповестив.

Следователь вынес вердикт — что смерть Сильвии Поттер Рестерхайм Ди Джорджно Леннокс последовала от руки ее мужа Теренса Уильяма Леннокса, впоследствии скончавшегося на территории за пределами юрисдикции данного следственного органа. Признание Терри, вероятно, было зачитано и внесено в протокол.

Следствие, вероятно, сочло, что его проверили достаточно тщательно.

Тело выдали для погребения. Его отвезли самолетом на север и похоронили в семейном склепе. Прессу не приглашали. Никто не давал интервью — особенно м-р Харлан Поттер, который не давал интервью вообще никогда. Увидеть его было не легче, чем далай-ламу. Обладатели ста миллионов долларов живут особой жизнью, за частоколом из слуг, телохранителей, секретарей, адвокатов и послушных управляющих. Предполагается, что они едят, спят, одеваются, что им стригут волосы. Но наверняка это неизвестно. Все, что вы про них читаете или слышите, обработано специальной командой, которая получает большие деньги за то, что создает и поддерживает нужный образ — простой, чистый и надежный, как стерильная игла.

Истине он не обязан соответствовать. Он обязан соответствовать известным фактам, а факты эти можно пересчитать по пальцам.

Когда клонился к вечеру третий день, зазвонил телефон, и состоялась моя беседа с человеком, сказавшим, что его зовут Говард Спенсер, что он ненадолго приехал в Калифорнию как представитель одного нью-йоркского издательства, что он хотел бы кое-что со мной обсудить — и нельзя ли нам встретиться завтра в одиннадцать утра в баре гостиницы «Биверли-Ритц».

Я спросил, что обсудить.

— Довольно деликатную проблему, — сказал он. — Но абсолютно в рамках этики. Если мы не придем к соглашению, я, естественно, оплачу вам потерянное время.

— Спасибо, м-р Спенсер, этого не нужно. А кто меня вам рекомендовал — какой-нибудь мой знакомый?

— Он про вас слышал, в том числе и про ваше недавнее столкновение с законом. Должен сказать, м-р Марло, что именно это меня и заинтересовало. Мое дело, однако, никак не связано с этой трагедией. Просто… хотя, давайте поговорим все-таки не по телефону, а за столиком.

— Вас действительно не смущает, что я сидел в клоповнике?

Он засмеялся. И звук голоса, и смех у него были приятные.

— С моей точки зрения, м-р Марло, это лучшая рекомендация. Собственно, не тот факт, что вы побывали, по вашему выражению, в клоповнике, а то, что вы, видимо, чрезвычайно скрытный человек и не поддаетесь давлению.

Этот парень говорил, четко выделяя каждую запятую, словно в тяжеловесном романе. Во всяком случае, когда разговаривал по телефону.

— Ладно, м-р Спенсер, я буду утром в баре.

Он поблагодарил и повесил трубку. Я задумался, кто бы мог мне это подбросить. Решил, что Сьюзел Эндикотт, и позвонил ему, проверить. Но его уже неделю как не было в городе. Вообще-то, какая разница. Даже в моем бизнесе бывает, что какой-то клиент остался мной доволен. А работа мне пригодилась бы, потому что нужны были деньги — по крайней мере, так я считал до вечера, пока не вернулся домой и не обнаружил письмо с вложенным в него портретом Мэдисона.

Глава 12

Письмо лежало в красно-белом ящике в виде скворечника у подножия моей лестницы. Деревянный дятел на скворечнике торчал вертикально, — значит, в ящик опустили письмо — но я и тут не стал бы заглядывать внутрь, потому что на этот адрес мне почта никогда не приходила. Однако дятел недавно лишился клюва, и излом был свежий. Какой-нибудь шустрый мальчик стрельнул в него из своего атомного ружьишка.

На конверте был штамп «Correo Aereo» и куча мексиканских марок, а почерк я, наверное, не узнал бы, если бы в последнее время так много не думал о Мексике. Число на штемпеле я разобрать не мог. Его ставили от руки, и чернил на подушечке явно не хватало. Письмо было толстое. Я поднялся по лестнице. Уселся в гостиной и стал читать. Вечер казался очень тихим. Может быть, письмо от мертвеца приносит с собой особую тишину.

Начиналось оно без даты и без обращения.

«Я сижу у окна на втором этаже, в номере не слишком чистой гостиницы, в городе под названием Отатоклан — это горный городишка у озера. Прямо под окном — почтовый ящик, и когда официант принесет кофе, который я заказал, он заберет письмо и снизу покажет мне его, а потом опустит в прорезь. За это он получит бумажку в сто песо, для него это куча денег.

К чему все эти выкрутасы? К тому, что за дверью безотлучно караулит смуглый тип в остроконечных туфлях и грязной рубашке. Он чего-то ждет, чего — не знаю, но меня не выпускает. Это неважно, главное, чтобы письмо было отправлено. Посылаю эти деньги вам, потому что мне они не нужны, а местная жандармерия обязательно их прикарманит. Это не значит, что я с вами расплачиваюсь. Считайте, что этим я прошу прощения за все ваши неприятности и выражаю уважение к приличному человеку. Я, как обычно, сделал все не правильно, но у меня еще остается револьвер. Думаю, что по главному вопросу вы уже пришли к верному выводу. Убить ее я мог бы — и, возможно, убил, но то, другое, я бы сделать не мог никогда. Такое зверство не по моей части. Так что дело явно нечисто. Но это не имеет никакого значения. Теперь главное избежать ненужного и бесполезного скандала. Ее отец и сестра не сделали мне ничего плохого. Им еще жить да жить, а мне жизнь опротивела до крайности. Подонка из меня сделала не Сильвия, я и до нее таким был. Не могу понять, почему она за меня пошла. Наверно, просто из каприза. По крайней мере, она умерла молодой и красивой. Говорят, разврат мужчину старит, а женщине сохраняет молодость. Много чего болтают. Говорят, что богатые от всего могут уберечься и что у них в мире не бывает зимы. Я среди них жил — это одинокие и скучающие люди.

Я написал признание. Мне слегка не по себе и довольно страшно. Про такое пишут в книгах, но там все не правда. Когда это случается с тобой, когда у тебя ничего не осталось, кроме револьвера в кармане, когда тебя загнали в грязную гостиницу в чужой стране, и выход у тебя только один — поверьте, старина, ничего тут нет возвышенного или драматического. Это просто мерзко, страшно, грязно и уныло.

Так что не забудьте это все и меня заодно. Но сперва выпейте за меня у Виктора «лимонную корочку». А когда будете в следующий раз варить кофе, налейте и мне чашку, добавьте в нее виски, прикурите мне сигарету и положите возле чашки. А потом забудьте всю эту историю. Терри Леннокс передачу закончил, точка. Так что — прощайте.

В дверь стучат. Наверно, идет официант с кофе. Если это не он, придется стрелять. Мне, в общем, нравятся мексиканцы, только тюрьмы их не по душе.

Пока. Терри».

Вот и все. Я сложил письмо и засунул обратно в конверт. Значит, это все-таки оказался официант с кофе. Иначе письмо не дошло бы. И вложенный в него портрет Мэдисона тоже. Портрет президента Мэдисона — это банкнота в пять тысяч долларов.

Он лежал на столе, зеленый и хрустящий. Я таких никогда не видел. Да и не всякому банковскому клерку они попадаются. Возможно, типы вроде Рэнди Старра и Менендеса носят их при себе на мелкие расходы. Если попросить в банке такой билет, вряд ли он там найдется. Они затребуют его из федерального резервного банка. На это может уйти несколько дней. В обращении по всей стране их не больше тысячи штук. Мой красиво сиял. Словно небольшое самостоятельное светило.

Я долго сидел, глядя на него. Потом убрал его в папку для писем и пошел на кухню, варить этот кофе. Все, что он меня просил, я сделал, пусть это и звучит сентиментально. Налил две чашки, добавил каплю виски, поставил его чашку туда, где он сидел в последнее утро. Прикурил ему сигарету и положил рядом на пепельницу. Я смотрел, как поднимаются пар от кофе и тонкая струйка дыма от сигареты. За окном в кустах суетилась какая-то птица, тихонько чирикая сама с собой и время от времени всплескивая крыльями.

Потом пар от кофе перестал идти, а сигарета — дымиться и превратилась просто в окурок на ободке пепельницы. Я выбросил ее в мусорное ведро под раковиной, вылил кофе, вымыл и убрал чашку.

Вот и все. За пять тысяч долларов и больше можно было сделать.

Немного погодя я отправился в кино на последний сеанс. Смысла в фильме не было никакого. Я почти не видел, что происходило на экране. Просто шум и большие лица. Вернувшись домой, я расставил на доске очень скучную партию Руи Лопеса, но и в ней смысла оказалось не больше. Тогда я лег спать.

Но сон не приходил. В три часа ночи я бродил по комнате и слушал произведение Хачатуряна для тракторного завода. У него это называлось скрипичным концертом. Я бы назвал это шлепаньем ослабевшего ременного привода и в конце концов послал его к черту.

Для меня бессонная ночь такая же редкость, как встреча с толстым почтальоном. Если бы не завтрашнее свидание с м-ром Говардом Спенсером в «Биверли-Ритц», я бы усидел бутылку и вырубился напрочь. А если мне еще раз повстречается вежливый пьяница в роллс-ройсе «серебряный призрак», я срочно отбуду в нескольких направлениях. Нет опаснее ловушек, чем те, что мы ставим себе сами.

Глава 13

В одиннадцать утра я сидел в третьей кабинке справа — если считать от двери в обеденный зал. Я поместился спиной к стене и видел всех, кто входил и выходил. Утро было ясное, без смога, даже без тумана, и за стеклянной стеной бара сверкал под солнцем плавательный бассейн, тянувшийся снаружи вдоль всего ресторана. На верхнюю площадку вышки подымалась по лесенке девушка в белом купальнике, с соблазнительной фигурой. Я смотрел на белую полоску кожи между краем купальника и загорелыми ляжками. Смотрел плотоядно.

Потом она скрылась под навесом, а через секунду мелькнула в воздухе, сделав в прыжке полтора оборота. Высоко взметнулись брызги, и в воздухе на миг повисла радуга, почти такая красивая, как сама девушка. Выйдя из воды, девушка сняла белую шапочку и потрясла своей обесцвеченной прической.

Подрагивая задом, она направилась к белому столику и уселась рядом с молодцом в белых спортивных штанах, темных очках и с таким ровным загаром, какой бывает только у служителей при бассейне. Он перегнулся и похлопал ее по ляжке. Она распахнула рот величиной с пожарное ведро и засмеялась. На этом мой интерес к ней исчерпался. Смеха я не слышал, но мне хватило и этой дыры, разверзшейся на лице, когда она расстегнула зубы.

В баре было почти пусто. Через три кабинки от меня пара ловкачей пыталась всучить друг другу акции «Двадцатого века — Фокс», расплачиваясь вместо денег широкими жестами. На столике у них стоял телефон, и каждые две-три минуты они разыгрывали спектакль, узнавая, не подкинул ли кто Зануку какую-нибудь блестящую идею. Оба были молоды, смуглы, напористы и полны жизненных сил. В телефонный разговор они вкладывали столько мышечной активности, сколько я потратил бы, чтобы втащить толстяка на четвертый этаж.

На табурете у стойки сидел грустный человек. Он беседовал с барменом, который протирал стакан и слушал с той улыбкой, что бывает, когда людям хочется не улыбаться, а заорать во весь голос. Клиент был среднего возраста, хорошо одет и пьян. Поговорить ему хотелось, но даже если бы и не хотелось, из него все равно бы текли слова. Он был вежлив, дружелюбен, и язык у него еще не слишком заплетался, но было ясно, что по утрам он вставал в обнимку с бутылкой и не расставался с ней до ночи. Таким он останется на всю жизнь, и вся его жизнь будет в этом. Узнать, как он до этого дошел, невозможно — даже если он сам расскажет, все будет неправдой. В лучшем случае, слабым воспоминанием о правде. В каждом тихом баре мира есть такой грустный человек.

Я взглянул на часы и увидел, что влиятельный издатель опаздывает уже на двадцать минут. До получаса я решил подождать, а потом уйти. Нельзя позволять клиенту хозяйничать. Если он садится вам не шею, то решает, что вы подставляете шею и другим, а он вас не для того нанимал. Не так уж я сейчас нуждался в работе, чтобы прислуживать какому-то болвану с восточного побережья. Знаем мы этих начальников, что сидят в обшитых деревом кабинетах где-нибудь на восемьдесят пятом этаже, при селекторе, на столе кнопки в два ряда, а у секретарши такие большие, красивые и зовущие глаза. Такой тип велит вам явиться ровно в десять, а сам вплывает два часа спустя, окутанный облаком винных паров, и если вы не встречаете его смиренно-радостной улыбкой, он впадает в такой пароксизм руководящего негодования, что требуется месяц на курорте Акапулько, чтобы снова привести его в форму.

Мимо проплыл пожилой официант, бросил вопросительный взгляд на мой разбавленный виски. Я покачал головой, он кивнул своим седым бобриком, и тут явилась Мечта. Когда она вошла, мне на миг почудилось, что в баре все стихло, что ловкачи перестали ловчить, а пьяный — бормотать, и стало так, словно дирижер постучал по пульту, воздел руки и замер.

Она была стройная, довольно высокая, одета в белый полотняный костюм с шарфом в черный горошек. Волосы у нее были бледно-золотые, как у сказочной принцессы. Им было уютно в крошечной шляпке, словно птице в гнезде. Глаза были редкого цвета — васильковые, а ресницы длинные и, может быть, слишком светлые. Она подошла к столику напротив меня, стягивая на ходу белую перчатку с раструбом, и пожилой официант уже отодвигал столик с таким усердием, какого мне ни от одного официанта не видать. Она села, засунула перчатки за ремешок сумочки и поблагодарила его такой нежной, такой восхитительно-ясной улыбкой, что его чуть не хватил удар. Она что-то заказала, очень тихо. Он бросился исполнять, вытянув шею. Теперь у него появилась цель в жизни.

Я не сводил с нее глаз. Она меня на этом поймала. Потом перевела взгляд на полдюйма выше, и меня не стало на свете. Но где бы я ни был, дыхание у меня перехватило.

Блондинки бывают разные, слово «блондинка» теперь звучит почти комически. Все виды блондинок хороши по-своему, за исключением разве что этих, с металлическим оттенком, — на самом деле они такие же блондинки, как зулусы, а характер мягкий, как тротуар. Есть миниатюрная хорошенькая блондинка, которая щебечет и чирикает, есть и крупная, статная, под сине-ледяным взглядом которой хочется встать по стойке «смирно». Есть блондинка, которая выдает вам тот еще взгляд из-под ресниц, и дивно благоухает, и мерцает, и виснет у вас на руке, но когда вы доводите ее до дома, ее сразу одолевает страшная усталость. Она так беспомощно разводит руками и жалуется на проклятую головную боль, и вам хочется ее стукнуть, но мешает радость, что головная боль обнаружилась, прежде чем вы вложили в страдалицу слишком много времени, денег и надежд. Потому что эта головная боль всегда будет наготове — вечное оружие, такое же смертоносное, как кинжал итальянского «браво» или отравленный напиток Лукреции.

Есть мягкая, податливая блондинка-алкоголичка, которой все равно, что на ней надето, лишь бы норка, и куда ее ведут, лишь бы это был ресторан «Звездное небо», и там было много сухого шампанского. Есть маленькая задорная блондинка — она хороший товарищ, и хочет платить за себя сама, и вся лучится светом и здравым смыслом, и знает борьбу дзюдо, так что может швырнуть шофера грузовика через плечо, оторвавшись для этого всего на секунду от чтения передовицы в «Сатердей ревью». Есть бледная, бледная блондинка, страдающая малокровием — не смертельным, но неизлечимым. Она очень томная, похожа на тень, голос ее шелестит откуда-то из глубины, ее нельзя и пальцем тронуть — во-первых, потому, что вам не хочется, а во-вторых, потому, что она все время читает то Данте в оригинале, то Кафку, то Кьеркегора, то изучает старо-прованский язык. Она обожает музыку, и когда нью-йоркский филармонический оркестр играет Хиндемита, может указать, которая из шести виолончелей опоздала на четверть такта. Я слышал, что Тосканини это тоже может. Она и Тосканини, больше никто.

И, наконец, есть шикарный выставочный экземпляр — эта переживет троих крупных рэкетиров, потом сходит замуж за парочку миллионеров (по миллиону с головы) и успокоится на бледно-розовой вилле в Кап Антиб, где у нее будет автомобиль «альфа-ромео» в комплекте с шофером и механиком и конюшня из потрепанных аристократов; она будет общаться с ними рассеянно-снисходительно, словно пожилой герцог, желающий доброй ночи своему дворецкому.

Мечта за столиком напротив не имела с ними ровно ничего общего. Она не подпадала ни под какую категорию, была далека и чиста, как вода в горной речке, и так же неуловима, как цвет этой воды. Я все еще пялился на нее, когда возле моего локтя раздался голос:

— Я неприлично опоздал. Прошу прощения. Вот что меня задержало. Меня зовут Говард Спенсер. Вы, конечно, Марло.

Я обернулся и взглянул на него. Он был средних лет, пухленький, одет так, словно не придавал этому значения, но чисто выбрит, а редкие волосы на широком черепе были старательно прилизаны. На нем был яркий двубортный жилет, какие в Калифорнии редко кто носит — разве что приезжие с Востока.

Очки у него без оправы, и он похлопывал по потертому, видавшему виды портфелю, который, очевидно, его и задержал.

— Тут три свеженьких длиннющих рукописи. Проза. Неудобно терять, пока мы их не отвергли. — Он сделал знак пожилому официанту, который только что поставил перед Мечтой высокий стакан с чем-то зеленым.

— Моя слабость — джин с апельсиновым соком. Вообще-то, несуразное питье. Составите компанию? Прекрасно. — Я кивнул, и пожилой официант удалился.

Указав на портфель, я спросил:

— Откуда вы знаете, что не будете их печатать?

— Хорошую рукопись автор не потащил бы ко мне в гостиницу. Отправил бы агенту в Нью-Йорке.

— Тогда зачем вы их принимаете?

— Во-первых, чтобы не обижать людей. Во-вторых, в надежде на тот один шанс из тысячи, ради которого живет каждый издатель. Но чаще всего, где-нибудь на коктейле вас знакомят с кучей народу, и кто-то из них написал роман, а вы полны любви к роду человеческому — вот и заявляете, что с удовольствием прочтете рукопись. Затем она с такой пугающей быстротой оказывается у вас в гостинице, что приходится ее полистать. Но вряд ли вас так уж интересуют издатели и их проблемы.

Официант принес заказ. Спенсер схватил стакан и отхлебнул здоровый глоток. Золотоволосую девушку напротив он не замечал. Все его внимание было направлено на меня. В связные он годился.

— Если нужно для работы, — отозвался я, — могу иногда и книжку почитать.

— Здесь живет один из наших самых известных авторов, — небрежно заметил он. — Может быть, вы его читали. Роджер Уэйд.

— М-м…

— Понимаю. — Он грустно улыбнулся. — Не любите исторических романов. Но расходятся они потрясающе.

— Тут и понимать нечего, м-р Спенсер. Попалась мне как-то одна его книжка. По-моему, требуха. Ничего, что я так в лоб?

Он усмехнулся.

— Нет, что вы. Вы тут не одиноки. Но дело в том, что сейчас его раскупают автоматически. А при нынешних производственных расходах никакой издатель не может обойтись без парочки таких авторов.

Я взглянул на золотую девушку. Она допила свой лимонад, или как его там, и посмотрела на микроскопические часики. Бар понемногу заполнялся, но до настоящего шума была еще далеко. Два ловкача по-прежнему размахивали руками, а к солисту на табурете присоединилась пара приятелей. Я перевел взгляд обратно на Говарда Спенсера.

— Это вы и хотели обсудить? — спросил я. — Этого самого Роджера Уэйда?

Он кивнул. Присматривался он ко мне очень тщательно.

— Расскажите немного о себе, м-р Марло. Если, конечно, не возражаете.

— Что вам рассказать? Я частный детектив, лицензию получил довольно давно. Одинокий волк, холост, не слишком молод, небогат. Несколько раз сидел в тюрьме, бракоразводных дел не веду. Люблю выпивку, женщин, шахматы.

Полицейские меня недолюбливают, но с двумя-тремя мы ладим. Родился в Санта-Розе, родители умерли, братьев и сестер нет. Если меня пришибут в темном переулке — а с людьми моей профессии, да теперь и не только моей, это случается все чаще, — ни для кого это не будет катастрофой.

— Понятно, — произнес он. — Но это не совсем то, что я хотел бы узнать.

Я допил джин с апельсиновым соком. Он был невкусный. Я усмехнулся.

— Вот еще что забыл, м-р Спенсер. У меня в кармане лежит портрет Мэдисона.

— Портрет Мэдисона? Боюсь, что я не…

— Купюра в пять тысяч долларов, — пояснил я. — Всегда ношу ее при себе. Как талисман.

— Боже правый, — прошептал он. — Разве это не опасно? Вы страшно рискуете.

— А кто сказал, что есть граница, за которой все опасности одинаковы?

— Кажется, Уолтер Бейджхот. Он имел в виду верхолазов. — Тут он улыбнулся. — Извините, но все-таки издатель всегда остается издателем. Вы мне подходите, Марло. Ставлю на вас. А иначе вы просто послали бы меня к черту, верно?

Я улыбнулся в ответ. Он подозвал официанта и заказал еще выпить.

— Значит так, — начал он. — У нас крупные неприятности из-за Роджера Уэйда. Он не может закончить книгу. Потерял работоспособность, и это неспроста. Прямо разваливается на глазах. Дикие запои, приступы ярости.

Иногда исчезает на несколько дней. Недавно сбросил жену с лестницы, она сломала пять ребер, попала в больницу. Причем отношения у них вполне нормальные. Но в пьяном виде он теряет рассудок. — Спенсер откинулся на спинку и окинул меня мрачным взглядом. — Нам нужно, чтобы он дописал книгу.

От нее очень много зависит. В какой-то степени даже мое положение в издательстве. Но дело не только в этом. Надо спасать очень одаренного писателя, который еще не развернулся в полную силу. С ним бог знает, что творится. В этот раз он даже отказался со мной встретиться. Вероятно, вы думаете, что тут нужен психиатр. Миссис Уэйд так не считает. Она убеждена, что он абсолютно в своем уме, но чем-то страшно обеспокоен. Может быть, его шантажируют. Уэйды женаты пять лет. Возможно, всплыло что-то из его прошлого. Например — в порядке бреда — он сбил кого-то машиной, а теперь ему это припомнили. В общем, мы не знаем, но хотим узнать. И готовы хорошо заплатить, чтобы эти неприятности кончились. Если это клинический случай — что ж, так тому и быть. Если нет, то в чем дело? И, кроме того, нужно охранять миссис Уэйд. В следующий раз он может ее убить. Это вещи непредсказуемые.

Перед нами поставили стаканы. Я к своему не притронулся и только смотрел, как он сразу отхлебнул половину. Не сводя с него глаз, я закурил.

— Вам нужен не сыщик, — сказал я. — Вам нужен волшебник. Какого черта я тут могу поделать? Если знать, когда на него найдет, и если удастся с ним справиться, его можно сбить с ног и уложить в постель. Но ведь для этого надо оказаться на месте вовремя. А это, сами понимаете, один шанс из ста.

— Он примерно вашего роста, — возразил Спенсер, — но не в такой хорошей форме. А находится поблизости вы могли бы все время.

— Вряд ли. Пьяницы — люди хитрые. Он обязательно дождется, когда меня не будет. Нет, в санитары я не гожусь.

— Я не говорю про санитара. Роджер Уэйд никогда бы этого не потерпел. Он просто талантливый человек, который сошел с рельсов и потерял самоконтроль. Слишком много денег заработал на этой халтуре для недоумков.

Но для писателя единственное спасение — это писать. Если талант есть, он пробьется.

— Ладно, понял, — сказал я устало. — Будем считать, что он потрясающий парень. И чертовски опасный. У него есть страшная тайна, которую он пытается утопить в вине. Это дело не для меня, м-р Спенсер.

— Понятно. — Он взглянул на часы, озабоченно нахмурившись, отчего лицо его сразу съежилось и постарело. — Что ж, сделал все, что мог.

Он потянулся за своим толстым портфелем. Я посмотрел в сторону Золотой девушки. Она собиралась уходить. Седой официант, изогнувшись, подал ей счет.

Она рассчиталась долларами и обворожительной улыбкой, отчего он расцвел, словно поздоровался за руку с самим господом богом. Она надела белые перчатки, и официант оттащил столик чуть не на середину зала, чтобы дать ей пройти.

Я бросил взгляд на Спенсера. Он хмуро уставился на пустой стакан.

Портфель лежал у него на коленях.

— Слушайте, — сказал я. — Если уж так хотите, я съезжу, посмотрю на этого парня. Поговорю с его женой. Но думаю, что он меня вышвырнет из дому.

Спенсер не успел ответить, как чей-то голос произнес:

— Я так не думаю, м-р Марло. По-моему, наоборот, вы ему понравитесь.

Я поднял голову и встретился взглядом с васильковыми глазами. Она стояла возле нашей кабинки. Я поднялся и, не успев выбраться из-за стола, застрял у стены в неуклюжей позе.

— Не вставайте, пожалуйста, — сказала она голосом, изготовленным из материала, что идет на летние облака. — Я, конечно, должна перед вами извиниться, но мне было важно присмотреться к вам заранее. Меня зовут Эйлин Уэйд.

Спенсер сварливо заметил:

— Его наше предложение не интересует, Эйлин. — Она ласково улыбнулась:

— По-моему, вы ошибаетесь.

Я пришел в себя. Сколько можно стоять на согнутых коленях с разинутым ртом — что я, примерная выпускница, что ли? Хотя посмотреть было на что.

Вблизи от нее и вправду ноги подламывались.

— Я не говорил, что меня не интересует это дело, м-с Уэйд. Я сказал — может быть, не слишком внятно — что, по-моему, толку от меня не будет, а вреда я могу наделать чертову уйму. Это может оказаться жуткой ошибкой.

Она сделалась очень серьезной, улыбки как не бывало.

— Вы слишком поторопились с решением. Нельзя судить о людях по их поступкам. Если уж судить, то по характеру.

Я задумчиво кивнул. Вообще-то я как раз так и думал про Терри Леннокса.

Судя по фактам, он был далеко не подарок — не считая фронтового подвига, если Менендес сказал правду — но факт — это еще не все. К нему невозможно было не питать симпатии. Много ли за целую жизнь вам встречается людей, о которых можно так сказать?

— А для этого человека надо узнать, — мягко добавила она.

— До свидания, м-р Марло. Если вдруг передумаете… — Она быстро открыла сумочку и протянула мне визитную карточку. — И спасибо за то, что пришли.

Она кивнула Спенсеру и пошла прочь. Я смотрел, как она шла через бар и дальше, по застекленному переходу в ресторан. Походка у нее была замечательная. Я увидел, как она свернула под арку, ведущую в вестибюль.

Потом белая юбка последний раз мелькнула и скрылась за углом. Тогда я опустился на стул и припал к джину с апельсиновым соком.

Спенсер за мной наблюдал. В глазах у него было что-то жесткое.

— Неплохо сработано, — заметил я. — Но все-таки надо было на нее поглядывать, хоть изредка. Чтоб такая мечта целых двадцать минут сидела рядом, а вы ее не замечали…

— Да, это глупо. — Он попытался улыбнуться через силу. Ему явно не нравилось, как я на нее смотрел. — У людей странные представления о частных сыщиках. Как подумаешь, что вот заявится к тебе домой такой человек…

— Не думайте, что к вам домой заявится данный человек, — возразил я. — Или научитесь сочинять получше. Как можно поверить, будто кто-нибудь — даже в пьяном виде — мог сбросить такую прелесть с лестницы и переломать ей пять ребер?

Он залился краской. Крепче вцепился в портфель.

— Думаете, я солгал?

— Какая разница? Вы свое дело сделали. Да и сами, может быть, не совсем ровно дышите к этой даме. — Он вскочил.

— Мне не нравится этот тон, — заявил он. — И все меньше нравитесь вы сами. Прошу вас, забудьте мое предложение. Надеюсь, этого хватит за заботы.

Он швырнул на стол двадцатку, затем добавил несколько долларовых бумажек для официанта. Постоял мгновение, глядя на меня сверху вниз. Глаза у него сверкали, лицо все еще пылало.

— Я женат, у меня четверо детей, — выпалил он.

— Поздравляю.

У него булькнуло в горле, он повернулся и пошел прочь. Шагал довольно быстро. Я посмотрел ему вслед, потом отвел глаза. Допил свой джин, достал пачку, вытряс сигарету, взял в зубы и прикурил. Подошел старик-официант, взглянул на деньги.

— Еще что-нибудь желаете, сэр?

— Нет. Это все вам.

Он медленно пересчитал их.

— Здесь бумажка в двадцать долларов, сэр. Джентльмен ошибся.

— Он грамотный. Говорю, это все вам.

— Тогда спасибо большое. Вы вполне уверены, сэр?..

— Вполне.

Он кивнул и затрусил прочь с озадаченным видом. Бар заполнялся. Мимо проплыла парочка изящных полудевственниц, помахивая знакомым направо и налево. Оказалось, что они знакомы с двумя ловкачами в дальней кабинке. В воздухе запорхали возгласы «Привет, милый» и ярко-красные ногти. Я хмуро выкурил полсигареты и встал. Повернулся, чтобы забрать сигареты со стола, и что-то резко ткнуло меня сзади. Только этого мне не хватало. Я круто развернулся — передо мной красовался крепенький обаяшка в шикарном костюмчике. Рука этого любимца общества была простерта вперед, он сиял улыбкой два на шесть дюймов, словно удачно что-то продал.

Я ухватился за простертую руку и крутанул его как следует.

— Чего толкаешься — здесь тесно для твоей широкой натуры?

Он выдернул руку и ощетинился.

— Не лезь, фраер. А то ведь можно и зубы расшатать.

— Ха-ха, — ответил я. — Можно, да не тебе. Тоже мне, чемпион по боксу.

Он сжал мясистый кулак.

— Побереги маникюр, киска, — посоветовал я. Он взял себя в руки.

— Пошел ты, остряк-самоучка, — огрызнулся он. — Поболтаем в другой раз, когда у меня голова не так будет забита.

— Чем, трухой?

— Пошел отсюда, — оскалился он. — А то новую челюсть придется вставлять.

Я ухмыльнулся.

— Перезвони, старик, когда исправишь диалог. — Он сразу перестал злиться и захохотал.

— Ты что, из кино, парень?

— Ага, прямо с ночного сеанса.

— Небось, от полиции там прятался, — заметил он и отошел, посмеиваясь.

Все это было жутко глупо, но помогло разрядиться. Я вышел в вестибюль гостиницы и остановился у двери, надеть темные очки. Только в машине я вспомнил про визитную карточку, которую дала мне Эйлин Уэйд. На ней адрес и телефон. «Миссис Роджер Стириз Уэйд, улица Беспечной Долины, дом 1247. Тел. Беспечная Долина 5-6324».

Про Беспечную Долину я был наслышан; знал, что раньше у въезда в нее были ворота с охраной, имелась своя полиция, и казино на озере, и пятидесятидолларовые девочки для развлечений. Когда казино закрыли, там установилась власть тихих денег. Тихие деньги превратили это местечко в мечту домовладельца. Озеро принадлежало местному клубу, и если вас в него не принимали, можно было не мечтать о забавах на воде. Это был по-настоящему закрытый район — не просто дорогой, а только для избранных.

Я бы оказался в Беспечной Долине так же к месту, как луковица в мороженом. Попозже днем мне позвонил Говард Спенсер. Злость у него прошла, он извинился, признал, что не совсем правильно вел себя, и спросил, не передумал ли я.

— Я подъеду, если он сам меня попросит. Только так.

— Понятно. Но, может быть, за дополнительное вознаграждение…

— Слушайте, м-р Спенсер, — нетерпеливо перебил его я, — судьбу не подкупишь. Если м-с Уэйд его боится, пусть уезжает. Это ее проблема. Никто не в силах двадцать четыре часа в сутки охранять ее от собственного мужа.

Такой охраны нет на свете. Но вам ведь и этого мало. Вы еще хотите узнать, как, когда и от чего этот парень свихнулся, а потом еще привести его в порядок — чтобы он хотя бы книгу успел дописать. Но уж это зависит только от него. Если и вправду захочет кончить эту проклятую книгу, сам завяжет со спиртным. Слишком много, черт побери, вы требуете.

— Все это — одна и та же проблема, — возразил он. — Но я, кажется, понял. Слишком тонкое это для вас дело, не в вашем духе. Что ж, до свидания. Сегодня вечером я улетаю в Нью-Йорк.

— Мягкой вам посадки.

Он поблагодарил и повесил трубку. Я забыл сказать, что отдал его двадцатку официанту. Хотел было перезвонить, но решил, что довольно с него и этого.

Закрыв контору, я собрался к Виктору, выпить «лимонную корочку», как просил Терри в своем письме. Но тут же передумал. Настроение было не то.

Вместо этого я поехал в ресторан Лоури, заказал мартини, баранину на ребрышках и йоркширский пудинг.

Вернувшись домой, я включил телевизор и стал смотреть бокс. Оказалось неинтересно — танцоры какие-то, им не на ринг, а в балет. Только и делали, что молотили воздух, приплясывая и ныряя в сторону, чтобы партнер потерял равновесие. А уж били — задремавшую старушку не разбудишь таким ударом.

Толпа негодующе завывала, судья хлопал в ладоши, пытаясь их расшевелить, но они все раскачивались, переминались и посылали длинные левые хуки в воздух.

Я переключился на другую программу и стал смотреть детектив. Действие происходило в платяном шкафу, лица на экране были усталые, знакомые донельзя и некрасивые. Диалог был хуже некуда. Сыщику для смеху дали цветного слугу.

Это было лишнее — над ним самим можно было обхохотаться. А от рекламы в промежутках стошнило бы и козла, вскормленного на колючей проволоке и битых пивных бутылках.

Все это я выключил и закурил длинную, туго набитую сигарету с ментолом.

Она оказалась милостива к моему горлу. Табак был хороший. Я забыл посмотреть, какой марки. Когда я совсем собрался на боковую, позвонил сержант Грин из отдела по расследованию убийств.

— Решил, что надо вам сообщить — пару дней назад вашего друга Леннокса похоронили в том мексиканском городке, где он умер. Туда ездил адвокат их семьи и все устроил. На этот раз вам здорово повезло, Марло. Когда в следующий раз приятель попросит помочь ему удрать за границу, не соглашайтесь.

— Сколько в нем было дырок от пуль?

— Чего-чего? — Рявкнув это, он умолк. Потом сказал, тщательно подбирая слова: — Одна, сколько же. Обычно и одной хватает, чтобы голову размозжить. Адвокат привез отпечатки пальцев и все, что было у него в карманах. Еще что-нибудь вас интересует?

— Да, но этого вы не знаете. Интересует, кто убил жену Леннокса.

— Да вы что, разве Гренц не сказал, что Леннокс оставил признание? Это же было в газетах. Или вы газет не читаете?

— Спасибо, что позвонили, сержант. От души вам благодарен.

— Слушайте, Марло, — проскрежетал он. — Если не выбросите это из головы, хлопот не оберетесь. Дело окончено, убрано и пересыпано нафталином. Вам еще чертовски повезло. У нас в штате за сообщничество можно пять лет схватить. И вот еще что. Я на этой работенке давно и усвоил крепко: не всегда тебя сажают за то, что ты сделал. Важно, какой вид этому сумеют придать на суде. Спокойной ночи.

Он бросил трубку. Я положил ее на рычаг, размышляя о том, что честный полисмен, когда у него совесть нечиста, старается тебя запугать. И нечестный тоже. Почти все так себя ведут, в том числе и я.

Глава 14

На следующее утро в дверь позвонили, когда я смахивал тальк с уха.

Открыв дверь, я уперся взглядом прямо в сине-лиловые глаза. На этот раз она была в коричневом костюме, с шарфом цвета стручкового перца, без шляпки и без серег. Она показалась мне немного бледной, но непохоже было, чтобы ее опять сталкивали с лестницы. Она нерешительно улыбалась.

— Простите, что беспокою вас дома, м-р Марло. Вы, наверное, еще даже не завтракали. Но очень не хотелось ехать к вам в контору, а обсуждать по телефону личные дела я ненавижу.

— Понимаю. Входите, м-с Уэйд. Кофе выпьете?

Она вошла в гостиную и села на диван, смотря прямо перед собой. Ноги плотно сдвинула, сумку положила на колени. Держась довольно чопорно. Я открыл окна, поднял жалюзи и убрал с журнального столика грязную пепельницу.

— Спасибо. Кофе черный, пожалуйста. Без сахара.

Я пошел в кухню и положил на зеленый металлический поднос бумажную салфетку. Она смотрелась не лучше, чем целлулоидный воротничок. Я ее скомкал и достал нечто вроде полотенца с бахромой, которое входит в набор с треугольными салфеточками. Набор этот мне достался как приложение к меблировке. Я нашел две кофейные чашки с розочками, налил их и принес поднос в комнату. Она отпила глоток.

— Очень вкусно, — сказала она. — Вы хорошо готовите кофе.

— Последний раз я пил кофе с гостями прямо перед тюрьмой, — заметил я. — Вы, наверное, знаете, что я был в клоповнике, м-с Уэйд.

Она кивнула.

— Конечно. Они ведь заподозрили, что вы помогли ему бежать?

— Не знаю, мне не сказали. Мой номер телефона нашли у него дома в блокноте. Они задавали вопросы, а я не отвечал — мне не понравилось, как их задавали. Но вам это вряд ли интересно.

Она осторожно поставила чашку, откинулась назад и улыбнулась. Я предложил ей сигарету.

— Спасибо, я не курю. Почему же, мне интересно. Один наш сосед был знаком с Ленноксами. Наверное, Леннокс сошел с ума. По рассказам, на него все это не похоже.

Я набил трубку и закурил.

— Думаю, да, — ответил я. — Наверное, спятил. Его на войне тяжело ранили. Но теперь он умер, все кончено. Вы ведь не о нем пришли говорить.

Она медленно покачала головой.

— Он был вашим другом, м-р Марло. У вас, конечно, есть о нем четкое мнение. А вы, по-моему, человек очень убежденный.

Размяв табак в трубке, я снова поднес к ней спичку. Я не торопился и не сводил глаз со своей гостьи.

— Послушайте, м-с Уэйд, — сказал я наконец. — Мое мнение ничего не значит. Такое случается каждый день. Самые неподходящие люди совершают самые невероятные преступления. Симпатичные старушки подсыпают яду целой семье.

Чистенькие мальчики грабят и стреляют. Банковские служащие, беспорочно прослужив двадцать лет, оказываются ворами. А известные, удачливые и на вид благополучные писатели напиваются и их жены попадают в больницу. Мы чертовски мало знаем, что делается в душе даже у наших лучших друзей.

Я думал, что она вспылит, но она только поджала губы и прищурилась.

— Зря Говард Спенсер вам сказал, — заметила она. — Я сама виновата. Надо было держаться от Роджера подальше. Теперь-то я знаю, что если человек пьет, его ни за что нельзя останавливать. Вам, наверное, это хорошо известно.

— Словами его, конечно, не остановишь, — согласился я. — Иногда, если повезет и если хватит силенок, можно помешать ему искалечить себя и других. Но это, если повезет.

Она спокойно потянулась за чашкой. Руки у нее были такие же красивые, как она вся. Ногти прекрасной формы, отполированы и покрыты очень светлым лаком.

— Говард сказал вам, что на этот раз не виделся с моим мужем?

— Ага.

Допив кофе, она аккуратно поставила чашку на поднос. Повертела в руках ложечку. Потом продолжила, не глядя на меня:

— Но он не сказал вам, почему — он сам этого не знал. Я очень хорошо отношусь к Говарду, но он типичный начальник, хочет всем руководить. Считает себя хозяином.

Я молча ждал. Снова наступила пауза. Она быстро взглянула на меня и сразу отвела глаза. Очень тихо произнесла:

— Моего мужа нет дома уже три дня. Не знаю, где он. Я пришла попросить, чтобы вы нашли его и привезли домой. Конечно, такое бывало и раньше. Однажды он доехал на машине до самого Портленда, там в гостинице ему стало плохо, и без врача он не мог протрезвиться. Чудо, что он вообще туда добрался. В тот раз он три дня ничего не ел. А в другой раз оказался в Лонг Биче, в турецких банях. А в последний раз — в каком-то частном и, по-моему, подозрительном санатории. Это было почти три недели назад. Он не сказал мне, что это за место и как оно называется — просто объяснил, что прошел там курс лечения и поправился. Но вернулся без сил и смертельно бледный. Я мельком видела человека, который привез его домой. Высокий, молодой, одет в какой-то изысканный ковбойский костюм — такие носят только на сцене или в цветном фильме. Он высадил Роджера возле дома, сразу дал задний ход и уехал.

— Есть такие, что прикидываются ковбоями, — заметил я. — Все свои заработки до последнего цента тратят на эти наряды. Женщины по ним с ума сходят. А они этим пользуются.

Она открыла сумку, и достала сложенный листок.

— Я привезла вам чек на пятьсот долларов, м-р Марло. Возьмете его в задаток?

Она положила сложенный чек на стол. Я взглянул на него, но не притронулся.

— Зачем? — спросил я. — Вы говорите, что его нет уже три дня. Почему вы думаете, что он не вернется сам, как раньше? Что особенного случилось на этот раз?

— Он больше не выдержит, м-р Марло. Это его убьет. Промежутки между запоями стали короче. Я очень волнуюсь. Не просто волнуюсь, а боюсь. Мы женаты пять лет. Роджер всегда любил выпить, но не был алкоголиком. Что-то здесь не чисто. Я хочу, чтобы его нашли. Сегодня ночью я спала всего час.

— Как по-вашему — почему он пьет?

Лиловые глаза смотрели на меня в упор. Сейчас она казалась хрупкой, но отнюдь не беспомощной. Прикусив нижнюю губу, она покачала головой.

— Может быть, из-за меня, — наконец выдохнула она почти шепотом. — Разве не бывает, что мужчина разлюбил жену?

— Я в психологии дилетант, м-с Уэйд. Сыщику приходится быть всем понемножку. Я бы сказал, что он, скорее, разлюбил свою писанину.

— Вполне возможно, — ответила она спокойно. — Наверно, со всеми писателями это случается. Он, кажется, действительно не может закончить книгу. Но ведь он пишет не для того, чтобы наскрести на квартплату. По-моему, причина не в этом.

— А какой он трезвый? — Она улыбнулась.

— Ну, тут я вряд ли объективна. По-моему, очень хороший.

— А когда пьян?

— Ужасный. Злой, умный и жестокий. Считает себя остряком, а на самом деле просто неприятен.

— Вы забыли сказать — и агрессивен. — Она вскинула рыжеватые брови.

— Это было только раз, м-р Марло. И слишком уж это раздули. Я бы не стала говорить Говарду Спенсеру. Роджер сам ему рассказал.

Я встал и покружил по комнате. День обещал быть жарким. Уже и сейчас было жарко. Я опустил жалюзи на том окне, куда било солнце. Потом выложил ей все напрямик.

— Вчера я посмотрел статью о нем в справочнике «Кто есть кто». Ему сорок два года, женат до вас не был, детей нет. Родители из Новой Англии, учился в Эндовере и Пристоне. Был на войне, послужной список хороший.

Написал двадцать толстых исторических романов, где полно секса и драк на шпагах, и все они, черт бы их побрал, — бестселлеры. Заработал он, видно, на них прилично. Если бы он разлюбил жену, то, скорее всего, так бы и сказал и подал на развод. Если он спутался с другой женщиной, вы, вероятно, об этом узнали бы, и, уж во всяком случае, он не стал бы напиваться по этому поводу.

Если вы поженились пять лет назад, значит, тогда ему было тридцать семь. Думаю, что он уже кое-что знал про женщин. Конечно, не все, потому что всего не знает никто.

Я замолчал, взглянул на нее, а она мне улыбнулась. Значит, не обиделась. Я продолжал.

— Говард Спенсер намекнул — почему, понятия не имею, — что с Роджером Уэйдом что-то случилось в прошлом, задолго до вашей женитьбы, а теперь это всплыло и ударило по нему всерьез. Спенсер говорил о шантаже. Вы ничего об этом не знаете?

Она медленно покачала головой.

— Если вы спрашиваете, знала ли я, что Роджер платит кому-то большие деньги, — не знала и знать не могла. Я в его денежные дела не вмешиваюсь. Он мог бы выплатить большую сумму без моего ведома.

— Ладно, я с м-ром Уэйдом не знаком и не могу представить, как бы он реагировал, если бы к нему явился вымогатель. Если он вспыльчив, то и шею ему мог бы сломать. Если бы такая тайна могла повредить его работе, или положению в обществе, или — предположим худшее, — привлечь к нему интерес блюстителей закона, что ж, может быть, он и стал бы платить, хотя бы поначалу. Но все это ничего нам не дает. Вы хотите, чтобы он нашелся, вы волнуетесь, страшно волнуетесь. Но где же мне его искать? Ваши деньги мне не нужны, м-с Уйэд. Пока что, во всяком случае.

Она снова полезла в сумочку и извлекла пару страничек желтого цвета.

Похоже было, что их печатали под копирку, одна была скомкана. Она расправила их и вручила мне.

— Одну я нашла у него на письменном столе, — пояснила она. — Очень поздно ночью — вернее, очень рано утром. Я знала, что он запил и наверх не поднимался. Часа в два ночи я спустилась посмотреть, что с ним, не лежит ли он без чувств на полу, ну и вообще… Его не было. Вторая страница валялась в корзине для бумаг, вернее, висела, зацепившись за край.

Я взглянул на первый, нескомканный листок. На нем было всего несколько машинописных строк. Они гласили: «Не хочется любить самого себя, а больше любить некого. Подпись: Роджер (Ф. Скотт Фитцджеральд) Уэйд. P.S. Вот почему я так и не закончил «Последнего магната».

— Понимаете, о чем тут речь, м-с Уэйд?

— Это он просто разыгрывал роль. Он большой поклонник Скотта Фитцджеральда. Всегда говорил, что Фитцджеральд — лучший в мире писатель-пьяница, а Кольридж — лучший поэт-наркоман. Обратите внимание, как напечатано, м-р Марло. Четко, ровно, без помарок.

— Обратил. Обычно люди в пьяном виде собственного имени не могут написать. — Я развернул скомканный листок. Тоже машинопись и тоже без ошибок.

Здесь было написано: «Вы мне не нравитесь, доктор В. Но сейчас вы самый нужный мне человек».

Пока я разглядывал текст, она сказала:

— Понятия не имею, кто такой доктор В. У нас нет знакомых врачей с фамилией на «В». Наверное, это тот, у кого Роджер лечился в последний раз.

— Когда ковбойчик привез его домой? И ваш муж ничего не упоминал — ни имен, ни названий? — Она покачала головой.

— Ничего. Я уже смотрела по справочнику. Там десятки врачей на эту букву. И вообще, это может быть не фамилия, а имя.

— А может, он даже и не врач, — заметил я. — Тогда вашему мужу понадобились бы наличные. Обычно врач берет чеки, шарлатан — никогда. Чек может оказаться уликой. И заламывают эти ребята будь здоров. Лечение на полном пансионе у них дома обходится в приличную сумму. Не говоря уж об иголочках.

Она удивилась.

— Иголочках?

— Все эти подозрительные типы держат своих пациентов на наркотиках. Так легче с ними управляться. Сбивают их с копыт часов на десять-двенадцать, потом они приходят в себя и уже не буянят. Но если применять наркотики без лицензии, можно попасть на полный пансион к дяде Сэму. Так что приходится брать подороже.

— Понимаю. У Роджера могло быть с собой несколько сот долларов. Он всегда держит деньги в письменном столе. Не знаю зачем. Просто причуда. Сейчас там денег нет.

— Ладно, — сказал я. — Попробую найти этого доктора В. Не знаю уж как, но постараюсь. Заберите свой чек, м-с Уэйд.

— Но почему? Разве вам не…

— Спасибо, это потом. И я бы предпочел получить его от м-ра Уэйда. Ему это все вряд ли понравятся.

— Но если он болен и беспомощен…

— Мог бы сам обратиться к своему врачу или вас попросить. Он этого не сделал — значит, не хотел.

Она убрала чек в сумочку и встала. Вид у нее был очень подавленный.

— Наш врач отказался его лечить, — грустно призналась она.

— Врачей сотни, м-с Уэйд. Любой согласился бы помочь ему хотя бы раз. Многие стали бы лечить и подольше. В медицине сейчас конкуренция будь здоров.

— Понимаю. Конечно, вы правы. — Она медленно направилась к двери, я за ней. Открыл ей дверь.

— Вы ведь и сами могли вызвать врача. Почему вы этого не сделали?

Она обернулась ко мне. Глаза у нее блестели. Может, от слез? Да, хороша она была — ничего не скажешь.

— Потому, что я люблю мужа, м-р Марло. На все готова, чтобы ему помочь. Но я ведь знаю, что он за человек. Если бы каждый раз, как он выпьет лишнее, я вызывала врача, у меня уже не было бы мужа. Нельзя обращаться со взрослым мужчиной как с простудившимся ребенком.

— Можно, если он пьяница. Даже нужно.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах ее духов. А может, мне это показалось. Она духами не обливалась с ног до головы. Возможно, это просто был летний аромат.

— А что, если у него в прошлом и правда было что-то постыдное? — произнесла она, извлекая из себя слово за словом, как будто они горчили на вкус. — Даже преступление. Мне-то это безразлично. Но я не хочу, чтобы это обнаружилось при моей помощи.

— А когда Говард Спенсер нанимает для этого меня — тогда, значит, все в порядке?

Она очень медленно улыбнулась.

— Думаете, я верила, что вы примете предложение Говарда, вы, человек, который сел в тюрьму, чтобы не предавать друга?

— За рекламу спасибо, только сел я не поэтому. — Помолчав, она кивнула, попрощалась и пошла вниз по лестнице. Я смотрел, как она открывает дверцу машины, — это был обтекаемый «ягуар», серый, на вид совсем новенький. Доехав до конца улицы, она развернулась на кругу. Спускаясь с холма, помахала мне.

Мелькнула перчатка, машина нырнула за угол и исчезла.

Прямо перед домом рос куст красного олеандра. В нем послышалась возня и тревожный писк птенца-пересмешника. Я разглядел его на верхней ветке, он вцепился в нее, хлопая крыльями, словно не мог удержать равновесия. С кипариса за домом раздалось резкое предупреждающее чириканье. Писк сразу умолк, толстый птенец притих.

Я вошел в дом и закрыл дверь, чтобы он мог продолжить свой урок. Птицам тоже надо учиться.

Глава 15

Будь ты хоть семи пядей во лбу, для начала поисков надо что-то иметь: имя, адрес, район, что-то из прошлого или настоящего — какую-то точку отсчета. У меня был всего лишь желтый скомканный листок со словами: «Вы мне не нравитесь, доктор В. Но сейчас вы самый нужный мне человек». При такой наводке цель должна была быть не меньше по размеру, чем Тихий океан. Можно было потратить месяц, изучая списки доброго десятка медицинских ассоциаций округа, и прийти к большому круглому нулю. У нас в городе шарлатаны плодятся быстрее морских свинок. На сто миль вокруг муниципалитета протянулись восемь округов, и в каждом городке каждого округа есть врачи. Одни настоящие, другие имеют лицензии на то, чтобы удалять мозоли или прыгать у вас на позвоночнике. Среди настоящих врачей есть преуспевающие, а есть и бедные, часть соблюдает врачебную этику, а часть не может себе позволить этой роскоши. Пациент с приличным доходом, в начальной стадии белой горячки, мог оказаться просто подарком для какого-нибудь старикана, прогоревшего на приписывании витаминов и антибиотиков. Но для начала нужна была хоть малейшая зацепка. У меня ее не было, у Эйлин Уэйд — тоже, или она о ней не догадывалась. Даже если бы я нашел подходящего человека с тем самым инициалом, не исключено, что это просто миф, сотворенный Роджером Уэйдом. Он мог выдумать эту букву «В», накачавшись спиртным. Скотта Фитцджеральда мог приплести просто так, на прощание.

В такой ситуации глупый человек идет за помощью к умному. Вот и я позвонил одному знакомому из организации Карне. Это шикарное агентство в Беверли Хиллз, которое специализируется на защите интересов транспортного бизнеса и защищает их всеми способами, вплоть до балансирования на грани закона. Знакомого звали Джордж Питерс, и он сказал, что уделит мне десять минут, если я приеду прямо сейчас.

Агентство занимало половину второго этажа в одном из этих нежно-розовых четырехэтажных зданий, где двери лифта вам открывает фотоэлемент, где тихие и прохладные коридоры, места на автостоянках помечены фамилиями начальников, а у аптекаря в вестибюле вывихнута кисть от того, что он без конца насыпает во флакончики таблетки снотворного.

Входная дверь была темно-серая, а на ней металлические буквы, четкие и острые, словно новенький нож: «Организация Карне. Президент Джеральд К. Карне». Ниже, буквами поменьше: «Вход». Все это напоминало крупный трест.

Приемная была маленькая и уродливая, но уродство рассчитанное и дорогое. Мебель ярко-красная и темно-зеленая, стены тускло-зеленые, а картинки на них — в зеленых рамах на три тона темнее. Картинки изображали парней в красных фраках, верхом на здоровенных лошадях, которые так и рвались перемахнуть через высокие изгороди. Висели здесь и два зеркала без рам, окрашенные в очень нежный, но достаточно омерзительный розовый цвет.

Журналы на полированном столике были самые свежие, каждый номер в прозрачной пластиковой обложке. Декоратор, который обставлял эту комнату, цветобоязнью явно не страдал. Сам он, вероятно, носил алую рубашку, лиловые штаны, полосатые ботинки и пурпурные подштанники, на которых оранжевым были вышиты его инициалы.

Все это было только витриной. С клиентов агентства Карне брали минимум сотню per diem и обслуживали на дому. Ни в каких приемных они сроду не бывали. Карне был раньше полковником военной полиции — здоровенный цветущий малый, с характером жестким, как доска. Он как-то предлагал мне работу, но я ни разу не дошел до такого отчаяния, чтобы согласиться. На свете есть сто девяносто видов подлости, и Карне знал их все назубок.

Матовая стеклянная перегородка раздвинулась, выглянула секретарша. У нее была чугунная улыбка и глаза, которые способны пересчитать деньги у тебя в заднем кармане.

— Доброе утро. Что вам угодно?

— Я к Джорджу Питерсу. Меня зовут Марло. — Она заглянула в зеленую кожаную книгу.

— Он вам назначил, м-р Марло? Не вижу вашей фамилии в списке на сегодня.

— Я по личному делу. Только что договорился с ним по телефону.

— Понятно. Как пишется ваша фамилия, м-р Марло? И, будьте добры, ваше имя.

Я сказал. Она записала на длинном узком бланке и пробила его на контрольных часах.

— К чему вся эта показуха? — осведомился я.

— Для нас нет мелочей, — холодно ответствовала она. — Полковник Карне говорит, что самый заурядный факт может вдруг оказаться очень важным.

— Или наоборот, — заметил я, но до нее не дошло. Покончив со своей бухгалтерией, она подняла глаза и объявила:

— Я доложу о вас м-ру Питерсу.

Я сказал, что счастлив. Через минуту в обшивке открылась дверь, и Питерс поманил меня внутрь. Коридор был серый, словно на линкоре, по обеим сторонам шли кабинетики, похожие на тюремные камеры. У него в кабинете был звуконепроницаемый потолок, серый стальной стол и два таких же стула, серый диктофон на серой подставке, телефон и чернильный прибор того же цвета. На стенах висели две фотографии в рамках — на одной Карне красовался в форме и в белой каске, на другой — в штатском, за письменным столом и с непроницаемым видом. В рамку был также вставлен небольшой лозунг, стальными буквами на сером фоне. Он гласил:

ОПЕРАТИВНИК КАРНЕ ОДЕВАЕТСЯ, РАЗГОВАРИВАЕТ И ВЕДЕТ СЕБЯ КАК ДЖЕНТЛЬМЕН ВСЕГДА И ВЕЗДЕ. ИСКЛЮЧЕНИЙ ИЗ ЭТОГО ПРАВИЛА НЕТ.

Двумя большими шагами Питерс пересек комнату и сдвинул в сторону одну из фотографий. За ней в серую стену был вставлен серый микрофон. Вытащив его, Питерс отсоединил провод и запихнул микрофон обратно. И опять прикрыл фотографией.

— Меня бы за ваш визит уже выперли с работы, — объявил он, — да наш сукин сын поехал по делам какого-то актеришки — забрали за вождение машины в пьяном виде… Все микрофоны подключены к его кабинету. Заведение прослушивается насквозь. Я тут было предложил ему установить за зеркалом в приемной инфракрасную кинокамеру. Не клюнул. Наверное, потому, что у кого-то уже такая есть.

Он уселся на жесткий серый стул. Я рассматривал его. Неуклюжий, длинноногий человек, с худым лицом и редеющими волосами. Кожа у него была усталая, дубленая — видно, много бывал на воздухе в любую погоду. Глаза сидели глубоко, расстояние от носа до рта почти такой же длины, как и сам нос. Когда он улыбался, вся нижняя часть лица утопала в двух глубоких складках, тянувшихся от ноздрей к уголкам губ.

— Как вы можете это терпеть? — осведомился я.

— Садитесь, старина. Дышите глубже, не повышайте голоса и не забывайте, что оперативник фирмы Карне по сравнению с дешевой ищейкой вроде вас — то же самое, что Тосканини по сравнению с обезьяной шарманщика. — Он ухмыльнулся и помолчал. — Терплю, потому, что мне плевать. Платят прилично. А если Карне начнет обращаться со мной как с заключенным той английской тюряги, где он был начальником во время войны, я тут же возьму расчет и смоюсь. Что у вас стряслось? Я слыхал, вас тут недавно потрепали.

— Я не жалуюсь. Хотел бы заглянуть в ваши досье на ребят, у которых окошечки с решетками. Знаю, что у вас такие есть. Мне Эдди Дауст рассказывал, когда ушел отсюда.

Он кивнул.

— У Эдди нервы оказались слабее, чем требуется для фирмы Карне. Досье, о котором вы говорите, совершенно секретные. Ни при каких обстоятельствах секретную информацию нельзя сообщать посторонним. Сейчас я их притащу.

Он вышел, а я стал смотреть на серую корзину для бумаг, серый линолеум и серые кожаные уголки пресс-папье. Питерс вернулся с серой картонной папкой. Положил ее на стол и раскрыл.

— Мать честная, почему у вас здесь все такое серое?

— Цвет нашего флага, старина. Дух организации. Но у меня есть кое-что и другого цвета.

Открыв ящик стола, он извлек оттуда сигару длиной дюймов в восемь.

— Подарок, — объявил он. — От пожилого английского джентльмена, который прожил сорок лет в Калифорнии и до сих пор вместо «телеграмма» говорит «каблограмма». В трезвом виде это почтенный старец, не лишенный внешнего обаяния. И на том спасибо. У большинства населения, включая Карне, и внешнего-то ни капли. В Карне столько же обаяния, сколько в подштанниках сталевара.

В нетрезвом виде клиент имеет странную привычку выписывать чеки на банки, которые о нем слыхом не слыхали. Но всегда выворачивается и с моей любезной помощью ни разу не попал в каталажку. Выкурим на пару, как индейские вожди, замышляющие хорошую резню.

— Сигары не курю.

Питерс с грустью посмотрел на огромную сигару.

— Я, вообще, тоже, — сказал он. — Подумывал преподнести ее Карне. Но для одного человека она великовата, даже если этот один человек — Карне. — Он нахмурился. — Замечаете? Слишком много я говорю про Карне. Нервишки, наверно. — Он бросил сигару обратно в ящик и взглянул на открытую папку. — Так что нам требуется?

— Я разыскиваю зажиточного алкоголика, который привык к комфорту и может себе его позволить. До подделки чеков он пока не дошел, насколько я знаю. Довольно агрессивен, жена о нем беспокоится. Она думает, что он укрылся в подпольном лечебном заведении, но не знает где. Единственное, что у нас есть, — инициал некоего доктора В. Клиент пропал три дня назад.

Питерс задумался.

— Это не так уж давно, — сказал он. — Чего тут волноваться?

— Если я его найду, мне заплатят. — Он покачал головой.

— Не совсем понял, но будь по-вашему. Сейчас посмотрим. — Он начал листать папку. — Не так-то это просто, — заметил он. — Эти люди на месте не сидят. Всего по одной букве найти… — Он вытащил из папки листок, через несколько страниц другой, а за ним и третий. — У нас здесь таких трое, — объявил он. — Д-р Эймос Варли, остеопат. Большое заведение в Альтандене. Выезжает или раньше выезжал на ночные вызовы за пятьдесят долларов. Две профессиональные медсестры. Года два назад имел неприятности в калифорнийском бюро по наркотикам, они проверяли его рецептурную книгу. Информация довольно устаревшая.

Я записал фамилию и альтанденский адрес.

— Затем имеется д-р Лестер Вуканич. Ухо, горло, нос, на Голливудском бульваре, в здании Стоквелл-Билдинг. Тут дело ясное. Принимает, в основном, у себя, специализируется вроде бы по хроническому гаймориту. Обычная история. Вы приходите с жалобой на головную боль, — пожалуйста, он промоет вам лобные пазухи. Сперва, конечно, надо обезболить новокаином. Но если вы ему понравились, то вместо новокаина… Усекли?

— Конечно. — Я записал и этого.

— Прекрасно, — продолжал Питерс и стал читать дальше. — Разумеется, у него главная проблема — снабжение. Поэтому наш доктор Вуканич любит ловить рыбку в море, возле Энсенады, куда и летает на собственном самолете.

— Странно, что он еще не засыпался, если сам доставляет наркотики, — заметил я.

Питерс, поразмыслив, покачал головой.

— Ничего странного. Если жадность не погубит, он может держаться вечно. По-настоящему ему опасен только недовольный клиент — прошу прощения, пациент, — но он, конечно, знает, как с ними управляться. Пятнадцать лет сидит все в том же кабинете.

— Где, черт побери, вы все это узнаете? — осведомился я.

— Мы — организация, дитя мое. Не то что вы — одинокий волк. Кое-что выбалтывают сами клиенты. Кое-что приносит агентура. Карне денег не жалеет. Умеет втереться в доверие к кому угодно.

— Представляю, как ему понравилась бы наша беседа.

— Да пошел он… Последний номер нашей программы — человек по фамилии Верингер. Оперативник, который составлял на него досье, давно уволился.

Однажды на ранчо Верингера в Ущелье Сепульведа умерла некая поэтесса, видимо, покончила с собой. У него там что-то вроде колонии для писателей и прочих, кто желает жить в уединении и в особой атмосфере. Цены умеренные. На вид все благопристойно. Называет себя доктором, но не практикует. Может, на самом деле он доктор философии. Не знаю, почему он сюда попал. Разве что из-за этого самоубийства. — Он проглядел газетную вырезку, наклеенную на белый листок. — Да, она перебрала морфия. Но не говорится, что Верингер был в курсе.

— Мне нравится Верингер, — заявил я. — Очень нравится.

Питерс закрыл папку и похлопал по ней ладонью.

— Вы этого не видели, — напомнил он. Встал и вышел из комнаты. Когда он вернулся, я уже стоял у двери. Начал было его благодарить, но он отмахнулся.

— Слушайте, — сказал он, — ваш клиент может скрываться где угодно.

Я сказал, что понимаю.

— Кстати, я тут кое-что слышал про вашего друга Леннокса — может, вам интересно. Один из наших ребят лет пять-шесть назад видел в Нью-Йорке парня, который по описанию вылитый Леннокс. Но фамилия у него была другая. Марстон. Конечно, это может быть ошибка. Тот парень все время не просыхал, так что трудно сказать. — Я сказал:

— Сомневаюсь, чтобы это был он. Зачем ему менять фамилию? Он воевал, имя можно проверить по послужному списку.

— Этого я не знал. Наш оперативник сейчас в Сиэтле. Когда вернется, можете с ним поговорить, если хотите. Его зовут Аштерфелт.

— Спасибо за все, Джордж. Я собирался на десять минут, а вышло…

— Может, когда-нибудь вы мне поможете.

— Организация Карне, — заявил я, — никогда не просит чужой помощи.

Он сделал непристойный жест большим пальцем. Оставив его в металлической серой камере, я удалился. Приемная теперь смотрелась прекрасно. После этого тюремного блока яркие цвета были очень к месту.

Глава 16

На дне Ущелья Сепульведа, в стороне от шоссе, стояли два желтых прямоугольных столба. На одном была укреплена створка из пяти перекладин.

Ворота были открыты, над ними на проволоке висело объявление: «Частное владение. Въезда нет». Воздух был теплый, тихий, напоен кошачьим запахом эвкалиптов.

Я въехал в ворота, поднялся по усыпанной гравием дороге на пологий склон холма, по другой стороне спустился в неглубокую долину. Здесь было жарко, градусов на пять-десять жарче, чем на шоссе. Дорога заканчивалась петлей вокруг газона, огороженного выбеленными камнями. Слева был пустой плавательный бассейн. Ничего нет бесприютнее пустого бассейна. С трех сторон его окружала запущенная лужайка, усеянная шезлонгами с сильно выгоревшими подушками. Подушки были разноцветные — синие, зеленые, желтые, оранжевые, ржаво-красные. Швы на них кое-где разошлись, пуговицы отскочили, и в этих местах вздулись пузыри. С четвертой стороны виднелась проволочная ограда теннисного корта. Трамплин над пустым бассейном казался разболтанным и усталым. Обивка на нем торчала клочьями, а металлические крепления обросли ржавчиной.

Я доехал до петли на дороге и остановился у деревянного дома с покатой крышей и широкой верандой. Двойные двери были затянуты сеткой. На ней дремали большие черные мухи. От дома между вечнозелеными и вечно пыльными калифорнийскими дубами расходились тропинки. Среди дубов по склону холма были разбросаны маленькие коттеджи, некоторые были почти целиком скрыты зеленью. У тех, которые я разглядел, был запущенный нежилой вид. Двери закрыты, окна занавешены какой-то унылой тканью. На подоконниках явно лежал толстый слой пыли.

Я выключил зажигание и посидел, прислушиваясь и не снимая рук с руля.

Ни звука. Это место казалось мертвым, как мумия фараона, разве что дверь за сеткой была открыта, и в полумраке комнаты что-то двигалось. Потом раздалось негромкое четкое посвистывание, за сеткой обозначилась фигура мужчины, он распахнул ее и стал спускаться по ступенькам. Глаз от него было не оторвать.

На нем была плоская черная ковбойская шляпа с плетеным ремешком под подбородком. На нем была белая шелковая рубашка, безупречно чистая, с отложным воротником, тугими манжетами и пышными свободными рукавами. Шею обматывал черный шарф с бахромой — один конец короткий, другой свисал почти до пояса. На нем был широкий черный кушак и черные брюки — угольно-черные, на бедрах в обтяжку, простроченные золотом по боковому шву до разреза; внизу они расходились широким клешем, и вдоль разреза по обеим сторонам шли золотые пуговицы. На ногах у него были лакированные танцевальные туфли.

Сойдя с лестницы, он остановился и взглянул на меня, продолжая насвистывать.

Он был гибкий, как хлыст. Из-под длинных шелковистых ресниц смотрели глаза дымного цвета, самые большие и самые пустые, какие я видел в жизни. Черты лица тонкие и правильные, но резкие. Прямой нос, красивый припухлый рот, на подбородке ямочка, и маленькие уши, аккуратно прилегающие к голове. Кожа была того бледного оттенка, который не поддается загару.

Он встал в позу, подбоченившись левой рукой, а правой описал в воздухе изящную дугу.

— Приветствую, — промолвил он. — Чудный денек, правда?

— Для меня жарковато.

— Я люблю, когда припекает. — Заявление было решительным, окончательным и обсуждению не подлежало. Мои вкусы его не интересовали. Усевшись на ступеньку, он извлек откуда-то длинную пилочку и стал обтачивать ногти. — Вы из банка? — спросил он не подымая глаз.

— Мне нужен доктор Верингер.

Он перестал орудовать пилкой и поглядел в жаркую даль.

— Это кто такой? — осведомился он без особого любопытства.

— Хозяин здешних мест. Чего скромничаете? Как будто не знаете, черт побери. — Он снова занялся ногтями.

— Чего-то путаешь, старичок. Здесь хозяин — банк. Конфисковали — просрочена закладная, что ли. Не помню подробностей.

Он взглянул на меня, давая понять, что подробности его не интересуют. Я вышел из «олдсмобиля» и прислонился к горячей дверце, потом перешел подальше, где можно было дышать.

— И какой же это банк?

— Если не знаешь, значит, ты не оттуда. Если не оттуда, значит, тебе здесь делать нечего. Скатертью дорожка, красавчик. Катись, да поживее.

— Мне нужен доктор Верингер.

— Заведение закрыто, старичок. Читал объявление? Сюда нельзя. Какой-то лопух забыл закрыть ворота.

— Вы сторож?

— Вроде того. Кончай допросы, старичок. А то у меня характер вспыльчивый.

— И что же будет, если рассердишься — танго со мной станцуешь?

Он внезапно и ловко поднялся на ноги. Улыбнулся одними губами.

— Похоже, пора закинуть тебя в автомобильчик, — сказал он.

— Это потом. Где сейчас найти д-ра Верингера?

Он сунул пилку в карман рубашки и вытащил вместо нее что-то другое.

Быстрое движение, и на кулаке блеснул кастет. Кожа у него на скулах натянулась, в глубине больших мутных глаз вспыхнул огонек.

Он небрежно двинулся ко мне. Я отступил назад, держа дистанцию. Он насвистывал, но звук стал высоким и пронзительным.

— Драться не надо, — сообщил я ему. — Чего мы не поделили? Да и красивые штанишки могут лопнуть.

Двигался он быстро, как молния. Одним легким прыжком очутился возле меня и стремительно, словно змеиный язык, выбросил вперед левую руку. Я ожидал удара по голове и вовремя увернулся, но он, оказывается, хотел схватить меня за правое запястье. Хватка у него была что надо. Он дернул меня, я зашатался, и кастет взлетел в воздух. Тресни он меня разок по затылку, я бы очнулся в больнице. Вырываться не годилось — он заехал бы мне сбоку или по плечу. Остался бы я и без того и без другого. В такой передряге остается лишь одно.

Я поддался его рывку. Но успел сзади блокировать его левую ногу, вцепился ему в рубашку и услышал, как она рвется. Удар пришелся мне по затылку, но не кастетом. Я резко повернулся влево, перебросил его через бедро, но он по-кошачьи приземлился на ноги, пока я не успел обрести равновесие. Теперь он ухмылялся, наслаждаясь дракой. Любил свою работу. И снова кинулся на меня стремглав.

Откуда-то раздался громкий густой голос:

— Эрл! Прекрати сейчас же! Сию минуту, слышишь?

Бравый ковбой остановился. По лицу у него блуждала какая-то дурная улыбка. Он сделал быстрое движение, и кастет исчез за широким поясом.

Я обернулся и увидел плотного приземистого человека в гавайской рубашке, который, размахивая руками, мчался к нам по тропинке. Он подбежал, слегка задыхаясь.

— Ты с ума сошел, Эрл?

— Мне такого говорить нельзя, док, — мягко предупредил Эрл. Улыбнувшись, он отошел и уселся на ступеньку дома. Снял плоскую шляпу, извлек гребенку и с отсутствующим выражением принялся расчесывать густые темные волосы. Через секунду-другую он начал тихонько насвистывать.

Солидный человек в расписной рубашке стоял и смотрел на меня. Я стоял и смотрел на него.

— Что здесь происходит? — проворчал он. — Кто вы такой, сэр?

— Марло. Я ищу доктора Верингера. Паренек, которого вы называете Эрлом, решил со мной поиграть. Все от жары, наверное.

— Я доктор Верингер, — произнес он с достоинством. Он обернулся. — Иди в дом, Эрл.

Эрл медленно встал. Задумчиво осмотрел д-ра Верингера пустыми мутными глазищами. Потом поднялся по ступенькам и распахнул сетчатую дверь. Туча мух сердито зажужжала и снова уселась на сетку, когда дверь закрылась.

— Марло? — вновь обратился ко мне д-р Верингер. — А чем могу быть вам полезен, м-р Марло?

— Эрл сказал, что вы теперь не у дел.

— Совершенно верно. Я жду выполнения некоторых юридических формальностей, а затем уеду. Мы здесь с Эрлом одни.

— Очень жаль, — сказал я разочарованно. — Я думал, что у вас живет человек по имени Уэйд.

Он вскинул брови, которые могли бы заинтересовать торговца щетками.

— Уэйд? Возможно, у меня есть такой знакомый — это распространенная фамилия — но с какой стати ему здесь жить?

— Лечится у вас.

Он нахмурился. Человеку с такими бровями нетрудно нахмуриться как следует.

— Я врач, сэр, но сейчас не практикую. Какое лечение вы имеете в виду?

— Этот парень алкоголик. Время от времени сходит с копыт и пропадает. Иногда возвращается домой сам, иногда его привозят, а иногда приходится его искать. — Я вручил ему свою визитную карточку. Он ознакомился с ней без всякого удовольствия.

— Что такое с вашим Эрлом? — осведомился я. — Решил, что он Рудольф Валентине?

Он снова пустил в ход брови. Замечательное украшение. Местами из них торчали завитки дюйма в полтора длиной. Он пожал мясистыми плечами.

— Эрл абсолютно безобиден, м-р Марло. Просто иногда уходит в воображаемый мир. Это все — скажем так — игра.

— Сказать-то все можно, док. Как бы он не доигрался.

— Полно вам, Марло. Вы преувеличиваете. Эрл любит наряжаться. Совсем как дитя.

— Значит, псих, — заметил я. — Здесь у вас что-то вроде лечебницы?

— Нет, что вы. Раньше это был пансионат для людей искусства. Я предоставлял им жилье, возможности для упражнений и развлечений и, главное, уединение. За умеренную плату. Артисты, как вы, вероятно, знаете, обычно не слишком богаты. К артистам я, конечно, причисляю также писателей, музыкантов и так далее. Для меня это было приятным занятием, но теперь все кончено.

Сказав это, он погрустнел. Брови поникли, уголки губ тоже. Дай этим бровям волю, они бы до подбородка доросли.

— Это я знаю, — сказал я. — Читал в вашем досье. И про самоубийство тоже. Она что, была наркоманка? — Поникший доктор встрепенулся.

— В каком досье? — отрывисто спросил он.

— У нас есть досье на тех, кого мы называем «окошечки с решетками», док. Из них в припадке не выпрыгнешь. Маленькие частные лечебницы, где держат алкоголиков, наркоманов и безобидных маньяков.

— Чтобы открыть такое заведение, полагается официальная лицензия, — хрипло произнес д-р Верингер.

— Ага. По крайней мере, в теории. На практике об этом иногда забывают.

Он надулся. Что-что, а достоинство у этого типа было.

— Ваше предположение оскорбительно, м-р Марло. Не имею понятия, как могло мое имя попасть в упомянутое вами досье. Вынужден просить вас удалиться.

— А как насчет Уэйда? Может, он здесь под другой фамилией?

— Здесь нет никого, кроме Эрла и меня. Мы совершенно одни. А теперь извините, но…

— Я бы хотел это проверить.

Иногда их удается разозлить, и в гневе они могут проболтаться. Но с д-ром Верингером это не прошло. Он продолжал хранить достоинство. И в этом ему помогали брови. Я взглянул в сторону дома. Оттуда доносились звуки музыки, что-то танцевальное. И еле слышное прищелкивание пальцами.

— Пари держу, он там танцует, — заметил я. — Это танго. Спорим, танцует сам с собой? Ну и паренек!

— Прошу вас удалиться, м-р Марло. Или надо обращаться за помощью к Эрлу, чтобы выставить вас с моей территории?

— О'кей, я уезжаю. Не обижайтесь, доктор. В списке было всего три фамилии на «В», мне показалось, что вы больше всех подходите. У нас была единственная ниточка «д-р В». Перед отъездом он нацарапал это на листке «д-р В».

— Существует десятки врачей на «В», — спокойно заявил д-р Верингер.

— Да, конечно. Но у нас в картотеке всего трое. Спасибо за беседу, доктор. Вот Эрл меня немножко беспокоит.

Я повернулся, пошел к машине и сел в нее. Не успел я закрыть дверцу, как д-р Верингер оказался рядом. Он нагнулся к окошечку с любезным выражением лица.

— Я не обижаюсь, мистер Марло. Понимаю, что ваша профессия требует настойчивости. Что именно вас беспокоит в Эрле?

— Уж очень он фальшивый. Если видишь в чем-то фальшь, начинаешь искать ее повсюду. У него ведь маниакально-депрессивный психоз, верно? И сейчас маниакальная стадия.

Он молча смотрел на меня. Вид у него был степенный и учтивый.

— У меня жили многие интересные и талантливые люди, м-р Марло. Не все они были так уравновешенны, как, допустим, вы. Талантливые люди части неврастеничны. Но я не занимаюсь лечением алкоголиков или психопатов, даже если бы у меня была к этому склонность. Эрл мой единственный помощник, а он вряд ли годится для ухода за больными.

— А для чего, по-вашему, он годится, доктор? Кроме танцев и других выкрутас?

Он нагнулся ко мне и заговорил тихо и доверительно:

— Родители Эрла были моими близкими друзьями, м-р Марло. Теперь их уже нет, а о нем кто-то должен заботиться. Эрлу надо вести тихую жизнь, подальше от городского шума и соблазнов. Он неуравновешен, но вполне безобиден. Как вы видели, я легко им управляю.

— Отважный вы человек, — сказал я. Он вздохнул. Брови мягко колыхнулись, как усики насторожившегося насекомого.

— Я пошел на это, — промолвил он. — Хотя это нелегко. Думал, что Эрл сможет помогать в моем деле. Он великолепно играет в теннис, плавает и ныряет, как спортсмен, и может протанцевать ночь напролет. Почти всегда он — сама любезность. Но время от времени случались… инциденты. — Он помахал широкой ладонью, словно отгоняя неприятные воспоминания. — В конце концов пришлось выбирать: расставаться либо с Эрлом, либо с этим местом.

Он вытянул перед собой руки, развел их в стороны и уронил. Глаза его увлажнились слезами.

— Я продал эти владения, — заявил он. — Эта долина скоро будет застроена. Появятся тротуары, фонари, дети на самокатах и орущее радио. Появится даже… — он испустил скорбный вздох, — телевидение. — Он обвел руками окрестности. — Надеюсь, они пощадят деревья, но боюсь, что надежды мало. Вместо них вырастут телеантенны. Но мы с Эрлом будем уже далеко.

— До свидания, доктор. Душа за вас болит.

Он протянул руку. Она была влажна, но очень твердая.

— Благодарю за сочувствие и понимание, м-р Марло. Сожалею, что не могу помочь в поисках м-ра Слайда.

— Уэйда, — сказал я.

— Извините, конечно, Уэйда. До свидания и удачи вам, сэр.

Я включил мотор и выехал обратно на дорогу. Я был огорчен, но не до такой степени, как хотелось бы д-ру Верингеру.

Миновав ворота, я немного проехал по шоссе и остановился за поворотом, откуда мою машину не было видно. Вылез и пошел обратно. Дойдя до места, откуда можно было наблюдать за воротами, я встал под эвкалиптом возле ограды из колючей проволоки и стал ждать.

Прошло пять минут или чуть больше. Потом, по дороге, шурша гравием, спустилась машина. Я ее не видел, только слышал. Я отступил подальше в кусты. Раздался скрип, потом стук тяжелого засова и звяканье цепи. Взревел мотор, и машина пустилась обратно вверх по дороге.

Когда все стихло, я вернулся к своему «олдсу» и доехал до разворота.

Проезжая мимо владений д-ра Верингера, я увидел, что ворота заперты и перегорожены цепью. На сегодня прием гостей был окончен.

Глава 17

Я проехал двадцать с лишним миль до города и пообедал. За едой все это стало казаться глупостью. Так людей не ищут. Так можно познакомиться с интересными типами вроде Эрла и д-ра Верингера, но кого ищешь, не найдешь.

Зря расходуешь резину, бензин, слова и нервную энергию. Это даже хуже, чем поставить все деньги в рулетку на одну и ту же цифру. Эти три фамилии на «В» давали мне столько же шансов откопать нужного человека, сколько обыграть в кости знаменитого шулера Ника Грека.

Ну, ладно, первый раз всегда бывает прокол, тупик, ниточка, которая вроде ведет, а потом рвется у тебя прямо под носом. Но зачем он сказал «Слэйд» вместо «Уэйд»?

Неглупый же человек. Так легко имена знакомых не забывают. Или если уж забывают, то насовсем.

Конечно, так-то оно так… Но ведь знакомы они были недолго. За кофе я стал думать про докторов Вуканича и Варли. Стоит, не стоит? На них уйдет целый день. А потом я позвоню в особняк Уэйдов в Беспечной Долине, и мне скажут, что глава семьи вернулся в свою обитель и все обстоит блестяще.

С д-ром Вуканичем было проще. Он принимал в пяти-шести кварталах отсюда. Но клиника д-ра Варли была у черта на рогах, в холмах Альтадены — длинная, жаркая, скучная поездка. Стоит, не стоит?

В конце концов, я решил, что стоит, по трем веским причинам. Во-первых, никогда нелишне разузнать кое-что про людей, которые предпочитают держаться в тени. Во-вторых, не мешало бы добавить сведений в папку, которую добыл для меня Питерс — просто в знак благодарности. В-третьих, мне нечего было делать.

Я заплатил по счету, оставил машину и пошел пешком по северной стороне улицы к Стоквелл-Билдингу. Это оказалось древнее здание с табачным ларьком у входа. Лифт с ручным управлением дергался и неохотно останавливался, где нужно. Коридор на шестом этаже был узкий, в двери вставлено матовое стекло.

По сравнению с домом, где моя контора, здесь было запущено и грязно. Дом был битком набит врачами, дантистами, незадачливыми проповедниками Христианской Науки, адвокатами из тех, что желаешь своему противнику. Врачи и дантисты явно еле перебивались. Не слишком умелые, не слишком чистоплотные, не слишком любезные, три доллара, деньги сестре, пожалуйста; усталые, разочарованные люди, которые знают свое место, понимают, какие у них пациенты и сколько из них можно выжать. «Пожалуйста, не обращайтесь с просьбой о кредите. Доктор принимает, доктора нет». «Да, миссис Казински, коренной зуб у вас расшатался. Если желаете новую акриловую пломбу, ничем не хуже золота, могу поставить за 14 долларов. Новокаин желаете? Еще два доллара». «Доктор принимает, доктора нет». «С вас три доллара. Деньги сестре, пожалуйста».

В таком здании всегда есть несколько ребят, которые зарабатывают настоящие деньги, но по виду этого не скажешь. Они вписались в этот убогий фон, он для них, как защитная окраска. Жулики-адвокаты, которые мухлюют с выкупом на поруки. Абортмахеры, выдающие себя за кого угодно. Торговцы наркотиками притворяются урологами, дерматологами, врачами любой специальности, где лечение требует частных визитов и регулярно применяется местное обезболивание.

У д-ра Лестера Вуканича была тесная, убого обставленная приемная, где ожидало человек десять, и всем им было явно не по себе. Выглядели они обычно. Никаких особых примет. Наркомана, который умеет себя держать у руках, не отличишь от бухгалтера-вегетарианца. Мне пришлось прождать три четверти часа. Пациенты входили в две двери. Опытный отоларинголог, если у него хватает места, может управляться с четырьмя страдальцами сразу.

Наконец вошел и я. Меня усадили в коричневое кожаное кресло. На столе, покрытом полотенцем, лежали инструменты. У стены булькал стерилизатор.

Быстро вошел д-р Вуканич в белом халате и с круглым зеркальцем на лбу. Сел рядом со мной на табуретку.

— Насморки, гайморит? Острые боли? — он взглянул на папку, которую подала ему сестра.

Я сказал, что боли ужасные. В глазах темно. Особенно по утрам. Он понимающе кивнул.

— Типичная картина, — промолвил он и надел стеклянный наконечник на штуку, похожую на авторучку. Штуку он запихал мне в глотку.

— Закройте рот, но не прикусывайте, пожалуйста. — С этими словами он выключил свет. Окна в комнате не было. Где-то шелестел вентилятор.

Д-р Вуканич извлек свою стеклянную трубку и снова включил свет.

Внимательно посмотрел на меня.

— Все чисто, м-р Марло. Если у вас болит голова, с носоглоткой это не связано. Я бы даже сказал, что вас никогда в жизни не беспокоила эта область. Когда-то у вас, видимо, была операция перегородки.

— Да, доктор. Стукнули, когда играл в футбол. — Он кивнул.

— Там остался крошечный осколок кости, который неплохо бы удалить. Но вряд ли он мешает вам дышать. — Он откинулся назад и обхватил колено руками.

— Чем же я могу быть вам полезен? — осведомился он. Напоминал он белую мышь, больную туберкулезом.

— Я хотел посоветоваться насчет одного приятеля. Он в плохом состоянии. По профессии писатель. Масса денег, но нервы никуда. Нуждается в помощи. Пьет день и ночь. Его бы поддержать, но его врач отказывается.

— В каком смысле отказывается? — спросил д-р Вуканич.

— Этому парню всего-навсего нужен иногда укол, чтобы успокоить нервы. Может быть, мы с вами договоримся? За деньгами он не постоит.

— Извините, м-р Марло. Такими вещами не занимаюсь. — Он встал. — И позвольте заметить, слишком уж грубо вы подходите к делу. Если ваш друг пожелает, я его приму. Но только если он нуждается в лечении по моей части. С вас десять долларов, м-р Марло.

— Да ладно вам, док. Вы у нас в списке.

Доктор Вуканич прислонился к стене и закурил. Он никуда не спешил.

Выпустил дым и стал на него смотреть. Я подал ему визитную карточку, решив, что это будет интереснее. Он взглянул на нее.

— И что же это за список? — осведомился он.

— Список ребят в зарешеченных окошечках. Я-то думаю, что моего друга знаете. Его зовут Уэйд. Я-то думаю, что вы его где-то держите в чистенькой комнатке. Он исчез из дома.

— Вы осел, — сообщил мне д-р Вуканич. — Я не занимаюсь грошовыми делишками вроде излечения алкоголиков за четыре дня. Кстати, их так и не вылечишь. У меня нет никаких чистеньких комнат, и с вашим другом я не знаком — даже если он существует на свете. С вас десять долларов наличными. Или хотите, вызову полицию и пожалуюсь, что вы требовали у меня наркотиков?

— Вот здорово, — сказал я. — Давайте.

— Вон отсюда, шантажист дешевый. — Я встал с кресла.

— Значит, я ошибся, доктор. Последний раз, когда этот парень удрал, он прятался у доктора с фамилией на букву «В». Все было шито-крыто. Клиента увезли поздно ночью и привезли обратно, когда он оклемался. Даже не подождали, когда он вошел в дом. А теперь он опять подорвал, и мы, конечно, стали рыться в досье, искать ниточку. Нашли трех врачей с фамилиями на «В».

— Интересно, — заметил он с бледной улыбкой. По-прежнему не спешил. — По какому же принципу вы их отбираете?

Я смотрел на него в упор. Правой рукой он осторожно поглаживал изнутри левое предплечье. На лице выступил легкий пот.

— Извините, доктор. Своих секретов не раскрываем.

— Простите, я сейчас. У меня тут другой пациент, который…

Оборвав фразу, он вышел. В дверях просунулась медсестра, окинула меня беглым взглядом и скрылась.

Затем бодрым шагом вошел д-р Вуканич. Он был спокоен и улыбался. Глаза у него блестели.

— Как? Вы еще здесь? — Он удивился или прикинулся удивленным. — Я полагал, наша беседа закончена.

— Я ухожу. Показалось, что вы просили меня подождать. — Он хмыкнул.

— Знаете что, м-р Марло? В удивительное время мы живем. Всего за пятьсот долларов я могу сделать так, что вы окажетесь в больнице с переломанными костями. Смешно, правда?

— Обхохочешься, — согласился я. — В вену колетесь, док? Вон как вы повеселели. — Я направился к двери.

— Hasta luego, amigo, — бойко напутствовал он меня. — Не забудьте мою десятку. Отдайте медсестре.

Не успел я выйти, как он подошел к внутреннему телефону и что-то сказал. В приемной по-прежнему томились те же десять человек — или в точности на них похожих. Сестра уже была тут как тут.

— Десять долларов, пожалуйста, м-р Марло. Мы берем сразу и наличными.

Я зашагал к двери, пробираясь между ног пациентов. Она сорвалась с места и обежала стол кругом. Я открыл дверь.

— А что бывает, если не платят? — полюбопытствовал я.

— Узнаете, что, — злобно отвечала она.

— Понятно. Вы здесь на работе. Я тоже. Там осталась моя визитка. Загляните в нее, узнаете, что у меня за работа.

Я шагнул через порог. Пациенты смотрели на меня неодобрительно. Так у врача себя не ведут.

Глава 18

Доктор Эймос Варли оказался птицей совсем другого полета. Его дом был большой и старый, в большом старом саду, в тени больших старых дубов. Этакое массивное сооружение с пышной лепниной над верандой. Балюстрада опиралась на фигурные столбики, похожие на ножки старомодного рояля. На веранде в шезлонгах сидело несколько ветхих стариков, укрытых пледами.

В двойные двери вставлено цветное стекло. Вестибюль просторный и прохладный, на натертом паркете ни одного ковра. В Альтадене летом жарко.

Она прилепилась к горам, и ветер через нее перелетает поверху. Восемьдесят лет назад люди знали, как надо строить в здешнем климате.

Медсестра в хрустящем белом одеянии взяла у меня карточку, и вскоре до меня снизошел д-р Эймос Варли. Он оказался крупным и лысым. Улыбка у него была бодрая, на длинном белом халате ни пятнышка. Двигался он бесшумно на мягких каучуковых подошвах.

— Чем могу быть вам полезен, м-р Марло? — Такой голос, густой и приятный, смягчает боль и успокаивает мятущиеся души. Вот и доктор, не надо волноваться, все будет прекрасно. Он, видимо, умел обращаться с пациентами — сверху сплошной мед, под медом бронированная плита.

— Доктор, я ищу человека по имени Уэйд, богатого алкоголика, который пропал из дома. Судя по прошлому опыту, он забился куда-то в тихое заведение, где с такими умеют обращаться. Моя единственная наводка — инициал врача, буква «В». Вы мой третий доктор В., и я уже теряю надежду.

Он снисходительно улыбнулся.

— Всего лишь третий? Но в Лос-Анджелесе и окрестностях, наверное, не меньше ста врачей с фамилией на букву «В».

— Это точно, но не у всех есть контакты с зарешеченными окошечками. У вас, как я заметил, несколько окон сбоку зарешечены.

— Старики, — сказал д-р Варли грустно, и грусть его была полновесна и внушительна. — Одинокие старики, подавленные, несчастные старики, м-р Марло. Иногда… — он сделал выразительный жест рукой — выбросил ее наружу, задержал в воздухе, затем изящно уронил, — так трепеща падает на землю сухой лист. — Алкоголиков я не лечу, — тут же уточнил он. — Так что, извините…

— Прошу прощения, доктор. Вы просто оказались у нас в списке. Вероятно, по ошибке. Пару лет назад у вас были неприятности с отделом по борьбе с наркотиками.

— Вот как? — он удивился, как бы с трудом припоминая. — А, это все из-за помощника, которого я по доверчивости взял на работу. Он пробыл у нас очень недолго. Сильно злоупотреблял моим доверием. Помню, как же.

— Я-то слышал другое, — заметил я. — Наверно, плохо понял.

— А что именно вы слышали, м-р Марло? — Он все еще был любезен и не переставал улыбаться.

— Что вам пришлось сдать на проверку книгу рецептов на наркотики.

Я попал почти в точку. Вид у него стал не то чтобы грозный, но несколько слоев обаяния слетело прочь. В голубых глазах появился ледяной блеск.

— А откуда у вас эта фантастическая информация?

— Из крупного сыскного агентства, имеющего возможность добывать такие сведения.

— Несомненно, шайка дешевых шантажистов.

— Почему же дешевых, доктор? Они берут сто долларов в день. Во главе — бывший полковник военной полиции. Он по мелочам не работает, доктор.

— Я ему выскажу, что я о нем думаю, — заявил доктор Варли с холодной брезгливостью. — Его имя? — Солнечные улыбки д-ра Варли померкли. Сияние дня сменилось на мрачные сумерки.

— Не подлежит разглашению, доктор. Но не берите в голову. Значит, фамилия Уэйд вам неизвестна?

— Вы, кажется, знаете, как пройти к выходу, м-р Марло?

Позади открылась дверь маленького лифта. Медсестра выкатила инвалидное кресло. В кресле сидел больной старик — вернее, то что от него осталось.

Глаза у него были закрыты, кожа синеватая. Он был тщательно укутан. Сестра молча провезла его по натертому паркету в боковую дверь. Д-р Варли проворковал:

— Старики. Больные старики. Одинокие старики. Не приходите сюда, м-р Марло. Я могу рассердиться. Когда меня сердят, я бываю неприятным. Иногда даже очень неприятным.

— Обещаю, доктор. Спасибо за прием. Ловко вы тут насобачились справлять их на тот свет.

— Что такое? — Он шагнул ко мне, и остатки меда растаяли на глазах.

Мягкие черты его лица мгновенно окаменели.

— В чем дело? — осведомился я. — Вижу, что моего клиента здесь нет. Здесь только те, у кого уже нет сил давать сдачи. Больные старики. Одинокие старики. Ваши слова, доктор. Ненужные старики, зато у них есть деньги и жадные наследники. Вероятно, многие отданы судом под опеку.

— Вы меня раздражаете.

— Легкое питание, антидепрессанты, строгое обращение. Посадите его на солнце, уложите его в постель. Вставьте решетки в окна, на случай, если у него еще остались силенки. Они любят вас, доктор, все как один. Умирают, держа вас за руку и глядя в ваши грустные глаза. Такие искренние.

— Вот именно, — тихо и грозно прорычал он. Руки у него сжались в кулаки.

Надо было мне заткнуться. Но уж очень меня от него тошнило.

— Конечно, это грустно, — продолжал я. — Терять хорошего клиента, который аккуратно платит. Особенно, если с ним можно не слишком церемониться.

— Кто-то должен этим заниматься, — сказал он. — Кто-то должен заботиться об этих несчастных стариках, м-р Марло.

— Кто-то должен и выгребные ямы чистить. По сравнению с вашей, это чистая и честная работа. Пока, д-р Варли. Когда мне покажется, что я занимаюсь грязным делом, вспомню про вас. Это придаст мне сил.

— Сволочь паршивая, — процедил д-р Варли сквозь крупные белые зубы. — Шею бы тебе сломать. Я уважаемый человек и делаю благородное дело.

— Угу. — Я устало взглянул на него: — Знаю. Только от него несет смертью.

Он так меня и не ударил. Повернувшись, я зашагал к выходу. У широких двойных дверей оглянулся, — он не шевельнулся. Был занят — снова обмазывал себя толстым слоем меда.

Глава 19

Я приехал обратно в Голливуд вконец измочаленным. Обедать было слишком рано и слишком жарко. У себя в конторе я включил вентилятор. Он не добавил прохлады, просто гонял воздух взад-вперед. На бульваре за окном шумел бесконечный поток машин. Мысли у меня слиплись, словно мухи на клейкой бумаге.

Три попытки, три прокола. Только и делал, что все время беседовал с врачами.

Я позвонил Уэйдам. Голос, вроде бы с мексиканским акцентом, сообщил, что мистера Уэйда нет. Я назвал свою фамилию. Он как будто записал ее без ошибок. Сказал, что он у них служит.

Я позвонил в агентство Карне, Джорджу Питерсу. Может, у него были еще фамилии врачей. Его не было на месте. Я назвался вымышленным именем и оставил свой настоящий телефон. Время еле ползло, как больной таракан. Я чувствовал себя песчинкой в пустыне забвения. Ковбоем, у которого в обоих пистолетах кончились заряды. Три попытки, три прокола. Ненавижу число «три».

Приходишь к мистеру А. Без толку. Приходишь к мистеру Б. Без толку. Приходишь к мистеру В. То же самое. Через неделю узнаешь, что надо было идти к мистеру Г. Но только ты не знал, что он есть на свете, а когда узнал, то клиент уже передумал и отменил расследование.

Докторов Вуканича и Варли можно было вычеркнуть. Варли работает слишком по-крупному, чтобы возиться с алкашами, Вуканич подонок, ходит по канату без страховки — колется прямо у себя в офисе. Сестры, конечно, знают. И кое-кто из пациентов. Чтобы его прихлопнуть, достаточно одного телефонного звонка.

Уэйд, пьяный и трезвый, близко к нему не стал бы подходить. Может, он и не ума палата — чтобы добиться успеха не обязательно быть гигантом мысли — но и не настолько глуп, чтобы связываться с Вуканичем.

Оставался последний шанс — д-р Верингер. У него и места хватало, и, вероятно, терпения. И жил он уединенно. Но между Ущельем Сепульведа и Беспечной Долиной дистанция порядочная. Как они встретились? Где познакомились? Если Верингер и вправду хозяин этого места, и у него уже есть на него покупатель, значит, он не бедствует. Это навело меня на мысль. Я позвонил знакомому, работавшему на фирме по торговле недвижимостью, выяснить, чей это участок. Ничего не вышло. Телефон молчал. У них уже кончился рабочий день.

Я решил, что и мой рабочий день окончен, поехал в ресторан Руди, записался у церемониймейстера и стал ждать великой чести в баре. Мне уделили порцию виски и порцию музыки — вальсы Марека Вебера. Затем меня пустили за бархатный канат и подали «всемирно известный» бифштекс Руди. Это котлета на дощечке из обожженного дерева, обложенная картофельным пюре с соусом, а еще к ней полагаются жареный лук колечками и салат — из тех, что мужчины покорно жуют в ресторанах, но со скандалом отказываются есть дома.

Потом я поехал домой. Не успел открыть дверь, как зазвонил телефон.

— Это Эйлин Уэйд, м-р Марло. Вы просили позвонить.

— Просто хотел узнать, как там у вас дела. Я весь день беседовал с врачами, но ни с кем не подружился.

— К сожалению, все по-прежнему. Его до сих пор нет. Я совсем извелась. Значит, у вас никаких новостей. — Голос у нее был тихий и безжизненный.

— У нас округ большой и густонаселенный, м-с Уэйд.

— Сегодня вечером будет уже четверо суток.

— Верно, но это не так уж много.

— Для меня — много. — Она помолчала. — Я все думаю, пытаюсь что-нибудь вспомнить. Может быть, хоть что-то всплывет. Роджер любит поговорить на самые разные темы.

— Имя «Верингер» вам незнакомо, м-с Уэйд?

— Боюсь, что нет. А должно быть знакомо?

— Вы сказали, что однажды м-ра Уэйда привез домой высокий молодой человек в ковбойском костюме. Вы бы узнали этого молодого человека, м-с Уэйд?

— Наверное, да, — произнесла она нерешительно. — Если бы увидела в той же ситуации. Но я его видела только мельком… Это его зовут Верингер?

— Нет, м-с Уэйд. Верингер — коренастый пожилой человек, который содержит, вернее, содержал нечто вроде пансиона на ранчо в Ущелье Сепульведа. У него работает молодой человек по имени Эрл. А Верингер называет себя доктором.

— Это замечательно, — порывисто сказала она. — Вы на верном пути?

— Пока что чувствую себя мокрой курицей. Позвоню вам, когда что-нибудь узнаю. Я просто хотел проверить, не вернулся ли Роджер, и не вспомнили ли вы чего-нибудь важного.

— Боюсь, от меня вам мало пользы, — грустно заметила она. — Звоните, пожалуйста, в любое время, даже очень поздно.

Я обещал звонить, и мы повесили трубки. На этот раз я взял с собой револьвер и карманный фонарик на трех батарейках. Револьвер был небольшой, но серьезный, 32-го калибра, с коротким дулом и тупоконечными патронами. У юного Эрла, кроме кастета, могли оказаться в запасе другие игрушки. Этот псих явно способен в них поиграть.

Я снова выехал на шоссе и пустился по нему во весь дух. Вечер был безлунный, и скоро должно было совсем стемнеть. Это мне и было нужно.

Ворота снова оказались запертыми на засов с цепью. Я проехал мимо и остановился подальше. Под деревьями еще было светло, но быстро темнело. Я перелез через ворота и стал подниматься по склону, пытаясь найти тропинку.

Далеко внизу, в долине, слабо вскрикнул перепел. Где-то стонал голубь, жалуясь на тяготы жизни. Тропинки не было, а может, я не мог ее обнаружить, поэтому я выбрался на дорогу и пошел с краю по щебенке. Эвкалипты сменились дубами, я перевалил через гребень холма и увидел вдали огоньки. Потратив три четверти часа, обойдя бассейн и теннисный корт, я вышел на такое место, откуда хорошо просматривался дом в конце дороги. В окнах горел свет, и я слышал, как в доме играет музыка. А подальше за деревьями, виднелся свет еще в одном коттедже. В остальных было темно. Тогда я двинулся по тропинке вниз, и тут внезапно за домом вспыхнул прожектор. Я замер, как вкопанный.

Прожектор, однако, не стал шарить вокруг. Он был направлен прямо вниз и отбрасывал широкий круг света на заднее крыльцо и кусок земли. Потом со стуком распахнулась дверь, и вышел Эрл, Тут я понял, что приехал по нужному адресу.

Сегодня Эрл был ковбоем, и в прошлый раз Уэйда привозил домой именно ковбой. Эрл крутил лассо. На нем была темная, простроченная белым рубаха, вокруг шеи небрежно повязан шарф в горошек. На широком кожаном поясе с серебряной чеканкой висели две кожаные кобуры, оттуда торчали револьверы с рукоятками из слоновой.кости. Элегантные брюки для верховой езды заправлены в новые сверкающие сапоги, крест-накрест прошитые белым. Белое сомбреро сдвинуто на затылок, а на груди болтался витой серебряный шнур с незавязанными концами.

Он стоял в ярком свете прожектора и крутил вокруг себя веревку, ловко переступая через нее — актер без публики, высокий, стройный красавчик-ковбой, который разыгрывал спектакль и наслаждался вовсю. Эрл — Меткая Пуля, Гроза Округа Кочайз. Он был бы вполне на месте в одном из этих пансионатов в духе Дикого Запада, где даже телефонистки являются на работу в верховых сапогах.

Внезапно он что-то услышал — или сыграл, что услышал. Бросив веревку, выхватил из кобуры оба револьвера и вскинул их, держа большие пальцы на курках. Вгляделся в темноту. Я боялся шелохнуться. Проклятые револьверы могли быть заряжены. Но прожектор слепил его, и он ничего не увидел.

Револьверы скользнули обратно в кобуру, он подобрал веревку, небрежно смотал ее и ушел в дом. Свет исчез, и я тоже.

Кружа среди деревьев, я подобрался к освещенному коттеджу на склоне. Из него не доносилось ни звука.

Я прокрался к забранному сеткой окну и заглянул внутрь. На ночном столике возле кровати горела лампа. В кровати лежал на спине человек в пижаме — расслабившись, вытянув руки поверх одеяла и глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Роста он вроде был невысокого. Часть лица была в тени, но я рассмотрел, что он бледен, что ему не мешало бы побриться и что не брился он как раз дня четыре. Руки с растопыренными пальцами были неподвижны. Казалось, что он уже несколько часов не двигался.

На дорожке по ту сторону коттеджа послышались шаги. Заскрипела дверь, и на пороге возникла плотная фигура д-ра Верингера. Он что-то нес — вроде бы большой стакан томатного сока. Включил торшер. Желтые блики легли на его гавайскую рубашку. Человек на кровати не обратил на него никакого внимания.

Д-р Верингер поставил стакан на ночной столик, придвинул стул и сел.

Взяв пациента за кисть, пощупал пульс.

— Как вы себя чувствуете, м-р Уэйд? — Голос у него был ласковый и вкрадчивый.

Человек на кровати не ответил и не взглянул на него, уставившись в потолок.

— Ну, ну, м-р Уэйд. Что это за настроение? Пульс у вас всего чуть-чуть чаще, чем надо. Вы еще слабы, но в остальном…

— Тейдзи, — внезапно произнес человек на кровати, — скажи этому сукину сыну, что если он сам знает, как я себя чувствую, то нечего и лезть с вопросами. — Голос у него был ровный, красивого тембра, но раздраженный.

— Кто такой Тейдзи? — терпеливо осведомился д-р Верингер.

— Мой адвокат. Вон там, в углу. — Доктор Верингер посмотрел наверх.

— Вижу паучка, — сообщил он. — Перестаньте ломаться, м-р Уэйд. Со мной-то зачем?

— «Тегенария доместика», прыгающий домашний паук. Люблю пауков. Они почти никогда не носят гавайских рубашек.

Д-р Верингер облизал губы.

— У меня нет времени для шуток, м-р Уэйд.

— С Тейдзи не пошутишь. — Уэйд повернул голову — медленно, словно она весила тонну, и презрительно уставился на д-ра Верингера. — Тейдзи чертовски серьезная самочка. Подползает, и стоит вам отвернуться, прыгает быстро и молча. А вот она и совсем рядом. Последний прыжок — и вас высасывают досуха, доктор. Тейдзи вас есть не станет. Она просто сосет, пока не останется одна кожа. Если вы будете и дальше ходить в этой рубашке, доктор, могу только пожелать, чтобы она до вас добралась поскорее.

Д-р Верингер откинулся на спинку стула.

— Мне нужны пять тысяч долларов, — спокойно произнес он. — Когда я могу их получить?

— Вы получите шестьсот пятьдесят, — сварливо отвечал Уэйд. — Не считая мелочи. Что за цены в этом чертовом бардаке?

— Это копейки, — сказал д-р Верингер. — Я предупреждал, что расценки повысились.

— Вы не предупреждали, что теперь выше Гималаев.

— Не будем торговаться, Уэйд, — отрывисто произнес д-р Верингер. — В вашем положении не стоит паясничать. Кроме того, вы злоупотребили моим доверием.

— Каким еще доверием?

Д-р Верингер размеренно побарабанил по ручкам кресла.

— Вы позвонили мне посреди ночи, — заявил он. — В ужасном состоянии. Сказали, что покончите с собой, если я не приеду. Я не хотел приезжать — вы знаете, почему. У меня нет лицензии на медицинскую практику в этом штате. Я пытаюсь продать это ранчо, чтобы хоть что-то выручить. Мне нужно заботиться об Эрле, а у него как раз приближался плохой цикл. Я сказал, что это будет стоить дорого. Вы продолжали настаивать, и я приехал. Мне нужны пять тысяч долларов.

— Я тогда обалдел от спиртного, — сказал Уэйд. — Ничего не соображал. Вам и так чертовски щедро уплачено.

— А также, — медленно продолжал д-р Верингер, — вы рассказали обо мне своей жене. Сообщили, что я вас забираю.

Вид у Уэйда стал удивленный.

— Ничего подобного, — возразил он. — Я ее даже не видел. Она спала.

— Значит, это было в другой раз. Сюда приехал частный сыщик с расспросами. Откуда он узнал про вас, если ему не сказали? Я от него отделался, но он может вернуться. Поезжайте домой, м-р Уэйд. Но сперва отдайте мои пять тысяч.

— Мозгов вам все-таки не хватает, док. Если бы моя жена знала, где я, зачем ей частный сыщик? Она приехала бы сама — если, конечно, я ее интересую. Привезла бы Кэнди, нашего слугу. Ваш Голубенький разобраться бы не успел, в каком фильме он сегодня играет главную роль, как Кэнди уже располосовал бы его вдоль и поперек.

— Злой язык у вас, Уэйд. И вообще вы злой.

— Злой, не злой, а пять тысчонок-то мои, док. Доберитесь-ка до них.

— Вы выпишите мне чек, — решительно заявил д-р Верингер. — Сейчас же. Потом оденетесь, и Эрл отвезет вас домой.

— Чек? — Уэйд едва не расхохотался. — А больше ничего не хотите? И в каком банке вы по нему получите? — Д-р Верингер спокойно улыбнулся.

— Вы собираетесь запретить выплату, м-р Уэйд. Но этого не будет. Уверяю вас.

— У, толстый жулик! — взвыл Уэйд. Д-р Верингер покачал головой.

— Где-то я и жулик, а где-то и нет. Как у большинства людей, во мне есть разное. Эрл отвезет вас домой.

— Ну уж нет. У меня от него мурашки, — заявил Уэйд. Д-р Верингер не спеша встал, протянул руку и похлопал лежащего по плечу.

— При мне Эрл совершенно безобиден, м-р Уэйд. Я знаю, как с ним управляться.

— Как, например? — сказал чей-то голос, и в дверях возник Эрл в своем наряде под Роя Роджерса. Д-р Верингер обернулся к нему с улыбкой.

— Уберите от меня этого психа! — завопил Уэйд, теперь уже с настоящим страхом.

Эрл засунул пальцы под свой роскошный пояс. Лицо у него абсолютно ничего не выражало. Тихонько насвистывая сквозь зубы, он медленно вошел в комнату.

— Не надо его так называть, — быстро сказал д-р Верингер и повернулся к Эрлу. — Все в порядке, Эрл. Я сам займусь м-ром Уэйдом. Помогу ему одеться, а ты пока пригони машину поближе к коттеджу. М-р Уэйд еще очень слаб.

— Сейчас будет еще слабее, — объявил Эрл свистящим голосом. — Уйди с дороги, жирный.

— Ну, ну, Эрл… — доктор протянул руку и схватил своего красавца за локоть. — Ты ведь не хочешь обратно в Камарилло, верно? Стоит мне слово сказать, и…

Он не успел закончить. Эрл рванулся прочь, и на правой руке у него блеснул кастет. Бронированный кулак сокрушил челюсть д-ру Верингеру. Тот свалился, словно подстреленный. От его падения весь коттедж затрясся. Я рывком взял старт.

Через секунду я распахнул дверь. Эрл развернулся, присев. Он явно меня не узнал. В горле у него булькало. Он сразу бросился на меня.

Я выхватил револьвер и показал ему. Никакого впечатления. Его собственные пистолетики либо не были заряжены, либо он про них забыл. Ему хватало и кастета. Он был уже совсем рядом.

Я выстрелил поверх кровати в открытое окно. Грохот револьвера в маленькой комнате прозвучал сильнее обычного. Эрл застыл на месте. Потом, скособочившись, взглянул на дыру в оконной сетке. Затем на меня. Лицо у него постепенно оттаяло, и он усмехнулся.

— Чего случилось-то? — бодро осведомился он.

— Брось кастет, — велел я, глядя ему в глаза. Он с изумлением взглянул на свои пальцы. Стащил насадку и небрежно швырнул в угол.

— Теперь пояс с оружием, — сказал я. — Револьвер не трогать, только пряжку.

— Они не заряжены, — сообщил он с улыбкой. — Ты чего, они даже не настоящие, бутафория.

— Пояс. И поживее.

Он посмотрел на мой, 32-го калибра с коротким дулом.

— А у тебя взаправдашний? Ну да, конечно. Сетка ведь. Да, сетка.

Человека с кровати как ветром сдуло. Он стоял позади Эрла. Быстро протянув руку, он вытащил из кобуры сверкающий револьвер. Эрлу это не понравилось. По лицу было видно.

— Не лезьте к нему, — сердито велел я. — Положите обратно.

— А ведь правда, — сказал Уэйд, — фальшивые. — Он отступил и бросил блестящий револьвер на стол. — Черт, какая слабость. Я весь как переломанный.

— Снимайте пояс, — произнес я в третий раз. — С такими, как Эрл, надо все доводить до конца. Говорить коротко и не менять решений.

Он наконец-то снял пояс вполне покладисто. Потом, держа его в руках, подошел к столу, забрал револьвер, вложил в кобуру, а пояс снова надел. Я не спорил. Он охнул, быстро скрылся в ванной и вернулся со стеклянным кувшином, полным воды. Воду он вылил д-ру Верингеру на голову. Д-р Верингер забормотал и перевернулся. Потом застонал. Потом схватился за челюсть. Стал вставать на ноги. Эрл ему помогал.

— Вы уж простите, док. Я, небось, размахнулся, не видел, куда бью.

— Все в порядке, ничего не сломано, — сообщил Верингер, отмахиваясь от него. — Подгони машину, Эрл. И не забудь ключ от ворот.

— Подогнать машину, слушаюсь. Будет сделано. Ключ от ворот. Понял. Будет сделано, док. — Насвистывая, он вышел из комнаты. Уэйд присел на край, его трясло.

— Это вы тот самый сыщик? — спросил он. — Как вы меня нашли?

— Расспросил кое-кого, — объяснил я. — Если хотите домой, можете одеваться.

Д-р Верингер прислонился к стене, потирая челюсть.

— Я ему помогу, — сказал он невнятно. — Чем больше помогаешь людям, тем больше получаешь по зубам.

— Вполне вас понимаю, — заметил я. Я вышел, оставив их наедине.

Глава 20

Когда они вышли из дома, машина стояла у дверей, но Эрла не было. Он подогнал машину, выключил фары и пошел обратно к главному коттеджу, не сказав мне ни слова. По-прежнему насвистывал какой-то полузабытый мотив.

Уэйд осторожно влез на заднее сиденье, я сел рядом. Д-р Верингер уселся за руль. Челюсть у него, наверно, ныла, голова болела, но виду он не подавал и молчал. Мы перевалили за гребень холма и доехали до конца дороги. Эрл уже успел здесь побывать, ворота были отперты и распахнуты. Я сказал Верингеру, где моя машина, и он подвез нас к ней. Уэйд пересел в нее и сидел молча, уставившись в пространство. Верингер вышел, обогнул машину и подошел к окну с другой стороны. Он спокойно произнес:

— Насчет моих пяти тысяч долларов, м-р Уэйд. Вы обещали мне чек.

Уэйд сполз пониже и откинулся затылком на спинку.

— Я еще подумаю.

— Вы обещали. Мне нужны эти деньги.

— Это называется вымогательство, Верингер, плюс угрозы. Но теперь меня есть кому защитить.

— Я вас кормил и обмывал, — упорно продолжал Верингер. — Вставал к вам ночью. Я о вас заботился, я вас вылечил — по крайней мере, на время.

— На пять тысяч это не тянет, — презрительно ухмыльнулся Уэйд. — Вы из меня и так немало выдоили. — Верингер не уступал.

— Мне обещали, что помогут устроиться на Кубе. Вы богаты, м-р Уэйд. Богатые должны помогать бедным. У меня Эрл на руках. Чтобы не упустить этот шанс, мне нужны деньги. Я верну все до цента, когда смогу.

Я ерзал на сиденье. Хотелось курить, но я боялся, что Уэйду станет плохо от дыма.

— Черта с два вы вернете, — утомленно произнес Уэйд. — Не успеете. Ваш Голубенький в одну прекрасную ночь прикончит вас во сне.

Верингер отступил на шаг. Лица я не видел, но голос у него изменился.

— Это не самая плохая смерть, — сказал он. — Надеюсь, ваша будет пострашнее.

Он вернулся к своей машине и сел в нее. Выехал в ворота и скрылся. Я дал задний ход, развернулся и направился к городу. Когда мы проехали милю-другую, Уэйд пробормотал:

— С чего я должен давать этому толстому болвану пять тысяч?

— Ни с чего.

— Тогда почему я чувствую себя сволочью, что не дал?

— Кто ж его знает.

Он слегка повернулся и взглянул на меня.

— Он ходил за мной, как за ребенком. Не оставлял одного — боялся, что придет Эрл и меня изобьет. Выгреб у меня из карманов все до последнего цента.

— Вероятно, вы ему разрешили.

— Вы что, на его стороне?

— Кончайте вы, — сказал я. — Для меня это просто работа.

Мы помолчали еще пару миль. Когда проехали первый пригород. Уйэд опять заговорил.

— Может, я дам ему эти деньги. Он разорился, все перешло банку. Он не получит за ранчо ни цента. А все из-за этого психа. Что он с ним возится?

— Не могу вам сказать.

— Я писатель, — заявил Уэйд. — Значит, я должен разбираться в людях. Ни черта ни в ком не разбираюсь.

Я свернул, дорога пошла вверх, и впереди засверкали огоньки бесконечной долины Сан-Фернандо. Мы съехали на северо-западное шоссе, ведущее к Вентуре.

Вскоре миновали Энсино. Я остановился у светофора и взглянул вверх, где высоко на склоне светились окна больших домов. В одном из них раньше жили Ленноксы. Мы поехали дальше.

— Поворот совсем близко, — сказал Уэйд. — Знаете?

— Знаю.

— Кстати, вы не сказали, как вас зовут.

— Филип Марло.

— Хорошо звучит. — Внезапно он резко изменил тон. — Минутку. Это не вы были замешаны в деле Леннокса?

— Я.

В машине было темно, но он стал пристально всматриваться в меня. Позади остались последние дома на главной улице Энсино.

— Я ее знал, — сообщил Уэйд. — Немного. Его никогда не видел. Странная эта история. Полиция, говорят, вас потрепала?

Я не ответил.

— Может, вы не хотите об этом говорить? — сказал он.

— Возможно. А вас почему это интересует?

— Я же писатель, черт побери. Это потрясающий сюжет.

— На сегодня возьмите отгул. У вас, наверно, еще слабость не прошла.

— О'кей, Марло. О'кей. Я вам не нравлюсь. Понял. — Я свернул, и впереди замаячили невысокие холмы с просветом посередине — это была Беспечная Долина.

— Дело не в том, нравитесь вы мне или нет, — сказал я. — Ни то, ни другое. Я вас не знаю. Ваша жена попросила найти вас и доставить домой. На этом моя миссия закончится. Не знаю, почему она выбрала именно меня. Я уже сказал — это просто работа.

Мы обогнули склон и очутились на широкой, хорошо вымощенной дороге. Он сказал, что дом будет через милю, справа. Назвал номер дома, который я знал и без него. Этот парень, несмотря на свое состояние, так и рвался поговорить.

— Сколько она вам платит? — поинтересовался он.

— Об этом речи не было.

— Сколько бы ни заплатила, все будет мало. Я вам страшно обязан. Вы здорово поработали, приятель. Я того не стою.

— Это вам сейчас так кажется. — Он засмеялся.

— Знаете что, Марло? Пожалуй, вы мне симпатичны. В вас сволочизм есть — и во мне тоже.

Мы подъехали к дому. Он был двухэтажный, обшитый дранкой, крыша веранды опиралась на тонкие колонны. Длинная лужайка тянулась от дома до густых зарослей кустарника, огороженного белым забором.

Над входом горел свет. Я въехал на асфальтированную дорожку и остановился возле гаража.

— Сами дойдете?

— Конечно. — Он вылез из машины. — Хотите зайти, выпить или просто так?

— Спасибо, в другой раз. Подожду, пока вам откроют. — У него участилось дыхание.

— Пока, — отрывисто произнес он.

Он осторожно двинулся по мощеной тропинке к дому. На секунду ухватился за белую колонну, потом толкнул дверь. Она открылась, он вошел. Дверь осталась открытой, на зеленую лужайку падал свет. Внутри сразу послышались голоса. Я дал задний ход и стал отъезжать. Кто-то меня окликнул.

Я поднял глаза и увидел, что на пороге стоит Эйлин Уэйд. Я не остановился, и она побежала вслед. Пришлось затормозить. Я выключил фары и вылез. Когда она подошла, я сказал:

— Надо было мне вам позвонить, но я боялся от него отойти.

— Конечно. Сложно это все оказалось?

— Ну… не просто визит вежливости.

— Зайдите, пожалуйста, и расскажите мне подробно.

— Его надо уложить спать. Завтра будет как новенький.

— Его уложит Кэнди, — сказала она. — Сегодня он пить не будет, если вы об этом.

— И в мыслях не было. Спокойной ночи, м-с Уэйд.

— Вы, наверно, устали. Сами не хотите выпить? — Я закурил. Казалось, что я не пробовал табака уже пару недель. Просто наслаждение.

— Можно мне разок затянуться? — Она подошла поближе, и я передал ей сигарету. Она вдохнула дым, закашлялась и со смехом отдала ее обратно.

— Чистое дилетантство, как видите.

— Значит, вы знали Сильвию Леннокс, — сказал я. — Вы потому и решили меня нанять?

— Кого я знала? — в голосе звучало удивление.

— Сильвию Леннокс. — отобрав назад сигарету, я затянулся как следует.

— А, эту женщину, которую… убили, — произнесла она тревожно. — Нет, мы не были знакомы. Но я про нее слыхала. Разве я вам не говорила?

— Простите, уже забыл, что вы мне говорили.

Она притихла, стройная, высокая, в белом платье. Свет из открытой двери падал сзади на волосы, они мягко поблескивали.

— Почему вы спросили, связано ли это с тем, что я вас — как вы выразились — наняла? — Когда я замешкался с ответом, она добавила: — Может, Роджер сказал, что они были знакомы?

— Когда я назвал свое имя, он вспомнил об этом деле. Сразу про меня не сообразил, только потом. Он так много наговорил, что я и половины не помню.

— Понятно. Я побегу, м-р Марло, а то вдруг мужу что-то понадобится. Так что если вы не хотите зайти…

— Это вам на память, — сказал я.

Я обнял ее, притянул к себе и запрокинул ее лицо. И крепко поцеловал в губы. Она не сопротивлялась и не отвечала. Спокойно отстранившись, она посмотрела на меня.

— Не надо было этого делать, — произнесла она. — Это нехорошо. Вы слишком славный человек.

— Верно. Очень нехорошо, — согласился я. — Но я целый день был таким славным, верным, послушным псом. Вы меня соблазнили на одно из глупейших дел в моей жизни, и, черт побери, оно оказалось словно по нотам расписано.

Знаете что? По-моему, вы с самого начала знали, где он находится или, по крайней мере, знали, что доктора зовут Верингер. Вы просто хотели, чтобы я познакомился с вашим мужем и впутался в эту историю. Чтобы почувствовал себя ответственным за него. Может, я сошел с ума?

— Конечно, сошли, — холодно заявила она. — Никогда не слышала такой возмутительной чепухи. — Она повернулась, чтобы уйти.

— Минутку, — сказал я. — От этого поцелуя шрама не останется. Вам только так кажется. И не говорите, что я такой славный. Лучше бы я был мерзавцем.

Она оглянулась.

— Почему?

— Если бы у Терри Леннокса не было такого славного друга, как я, он сейчас был бы жив.

— Да, — спокойно произнесла она. — Почему вы так уверены? Спокойной ночи, м-р Марло. И большое вам спасибо почти за все.

Она пошла вдоль газона. Я проводил ее глазами. Дверь закрылась. Свет у крыльца погас. Я помахал в пустоту и уехал.

Глава 21

На следующее утро я встал поздно, поскольку заработал накануне большой гонорар. Выпил лишнюю чашку кофе, выкурил лишнюю сигарету, съел лишний кусок канадского бекона и в трехсотый раз поклялся себе, что никогда больше не буду пользоваться электробритвой. Все это пустило день по привычной колее. В конторе я очутился около десяти, взял почту, вскрыл конверты и оставил все валяться на столе. Я широко открыл окна, чтобы выветрить запах пыли и копоти, который скопился за ночь и висел в неподвижном воздухе в углах комнаты, между створками жалюзи. На углу стола распростерся дохлый мотылек.

По подоконнику ползла пчела с посеченными крыльями и жужжала слабо и устало, словно знала, что все без толку, скоро конец, она сделала слишком много вылетов и до улья ей уже не добраться.

Я знал, что день будет бестолковый. У всех бывают такие дни. На тебя сваливаются одни чокнутые — идиоты, у которых мозги заклеены жвачкой, механики, у которых шариков не хватает, домохозяйки, у которых не все дома.

Первым оказался здоровенный блондин хамского вида по фамилии Кюиссенен или что-то в этом же финском роде. Он втиснул массивный зад в кресло для посетителей, водрузил на стол две мозолистые лапы и поведал, что работает на экскаваторе, живет в Калвер-сити, а чертова баба из соседнего дома хочет отравить его собаку. Каждое утро, выпуская собаку погулять, он обыскивает весь двор, потому что соседка забрасывает к нему фрикадельки. Пока что он нашел их девять штук, и во всех был зеленоватый порошок — мышьячная отрава против сорняков.

— Сколько возьмете посторожить и поймать ее на этом деле? — Он уставился на меня не мигая, словно рыба в аквариуме.

— А сами почему не можете?

— Мне надо на жизнь зарабатывать, мистер. Вот сижу здесь, и то теряю по четыре двадцать пять в час.

— В полицию не обращались?

— Обращался и в полицию. Может, на будущий год они и соберутся. Сейчас слишком заняты — лижут задницу «Метро-Голдвин-Майер».

— А в ОЗЖ? К кошатникам?

— Кто такие?

Я рассказал про «кошатников? — Общество защиты животных. Он остался равнодушен. Знал он про ОЗЖ. Пошли бы они подальше. Животные мельче лошади их не интересуют.

— На дверях написано, что вы расследуете, — сварливо заявил он. — Так какого лешего, идите и расследуйте. Полсотни, если вы ее поймаете.

— Извините, — отозвался я. — Я сейчас занят. К тому же две недели прятаться в сусличьей норке у вас на заднем дворе не по моей части — даже за полсотни.

Он хмуро встал.

— Важная шишка, — сказал он. — Деньги ему не нужны. Брезгует спасти жизнь паршивой собаке. Ну хрен с тобой, важная шишка.

— У меня свои неприятности, м-р Кюиссенен.

— Поймаю — отверну ей шею к черту, — пообещал он, и я не усомнился, что так и будет. Он слону заднюю ногу мог бы отвернуть. — Потому я и хотел, чтоб кто-то другой за это взялся. Мешает ей, что бедняга гавкает, когда машина возле дома проходит. У, сука кривомордая! — Он направился к двери.

— Вы уверены, что она именно на эту собаку нацелилась? — осведомился я у его спины.

— Еще бы не уверен. — Он был уже на полпути, когда до него дошло. Он резко развернулся. — А ну, повтори, умник.

Я только покачал головой. Не хотел с ним связываться. Он мог дать мне по голове моим же письменным столом. Фыркнув, он удалился, едва не снеся дверь с петель.

Следующим номером нашей программы оказалась женщина, не старая и не молодая, не слишком чистая и не слишком грязная, на вид бледная, обтрепанная, сварливая и глупая. Девушка, с которой она вместе снимала квартиру — по ее понятиям, всякая работающая женщина есть девушка — таскала деньги у нее из сумочки. То доллар, то пятьдесят центов, но порядочно. Она считала, что всего пропало долларов двадцать. Такими деньгами она бросаться на могла. Бросаться деньгами на переезд в другую квартиру тоже не могла.

Бросаться деньгами на сыщика не могла. Она подумала, может, я припугну сожительницу, ну, по телефону, что ли, не называя имен.

На то, чтобы это изложить, у нее ушло минут двадцать. Рассказывая, она не переставала комкать матерчатую сумку.

— Это может сделать любой ваш знакомый, — сказал я.

— Ну, вы как-никак сыщик.

— У меня нет лицензии на запугивание людей, о которых я ничего не знаю.

— А я ей скажу, что у вас была. Как будто я кого-то другого подозреваю. Просто скажу, что вы за это взялись.

— Я бы не советовал. Если назовете мое имя, она может мне позвонить. Если позвонит, я скажу ей правду.

Она вскочила, прижимая к животу свою обтрепанную сумку.

— Вы не джентльмен, — визгливо заявила она.

— Где написано, что я должен быть джентльменом?

Она удалилась, бормоча себе под нос.

После ленча я принял м-ра Болдуина У. Эдельвейса. В подтверждение этого у него имелась визитная карточка. Он был управляющим агентства по продаже швейных машин. Это был маленький, усталый человек лет сорока восьми — пятидесяти, с маленькими ручками и ступнями. Рукава коричневого костюма слишком длинные, поверх тугого белого воротничка повязан лиловый галстук в черный ромбик. Он присел на край стула и воззрился на меня грустными черными глазами. Шевелюра у него была тоже черная, густая и пышная, без единого седого волоса. Аккуратно подстриженные усы имели рыжеватый оттенок. Он мог бы сойти за тридцатипятилетнего, если не смотреть на кисти рук.

— Меня зовут Болдуин, но можете называть просто Балдой, — объявил он. — Все так зовут. Так мне и надо. Я еврей, женат на христианке, двадцати четырех лет, красавице. Она уже пару раз убегала из дома.

Он достал фотографию и показал мне. Возможно, ему она казалась красавицей. На снимке была неряшливая женщина со слабовольным ртом.

— Чем могу помочь, м-р Эдельвейс? Бракоразводными делами не занимаюсь.

Я попытался отдать ему фото. Он отмахнулся.

— Клиент для меня всегда «мистер», — добавил я. — Во всяком случае, пока он не наврет с три короба.

Он усмехнулся.

— Врать не привык, это не бракоразводное дело. Я просто хочу, чтобы Мейбл вернулась. Но она не вернется, пока я ее не найду. Может, для нее это такая игра.

Он стал рассказывать о ней терпеливо, без злости. Она пила, погуливала, была, по его понятиям, не самой лучшей женой, но, может быть, его слишком строго воспитали. Сердце у нее, по его словам, было из чистого золота, и он ее любил. Понимал, что сам он — не предел мечтаний, просто честный работяга, который тащит домой все, что заработал. Счет в банке у них был общий. Она сняла с него все деньги, но это его не удивляло. Он примерно представлял, с кем она удрала, и если он прав, то человек этот, конечно, обчистит ее и бросит.

— Зовут Керриган, — сказал он. — Монро Керриган. Я против католиков ничего не имею. Плохих евреев тоже полно. Этот Керриган парикмахер, когда работает. Против парикмахеров тоже ничего не имею. Но много среди них лентяев, да и на скачках играют. Ненадежные люди.

— Она вам напишет, когда ее обчистят?

— Ей жутко стыдно бывает. Как бы чего с собой не сделала.

— Тут надо розыск объявлять, м-р Эдельвейс. Подайте заявление.

— Нет, я против полиции ничего не имею, но это не дело. Унизительно будет для Мейбл.

Мир, казалось, так и кишел людьми, против которых м-р Эдельвейс ничего не имел. Он выложил на стол деньги.

— Двести долларов, — сказал он. — Первый взнос. Так будет лучше.

— Это опять повторится, — сказал я.

— Конечно, — он пожал плечами и мягко развел руками. — Но — двадцать четыре года, а мне скоро пятьдесят. Как же может быть иначе? В конце концов она успокоится. Плохо, что детей нет. Она не может иметь детей. У евреев любят большую семью. Так Мейбл это знает. Вот и мучается.

— Умеете вы прощать, м-р Эдельвейс.

— Ну, я не христианин, — заметил он. — То есть, я против христиан ничего не имею, вы же понимаете. Но уж такой я. Это не просто слова. Я так живу.

Ох, забыл самое главное.

Он достал открытку и положил ее на стол рядом с деньгами.

— Из Гонолулу она это прислала. В Гонолулу жизнь дорогая. У моего дяди там ювелирная торговля. Сейчас он уже старый. Живет в Сиэтле.

Я снова взял фотографию.

— Это мне понадобится, — сообщил я. — И копии придется снять.

— Так и знал, м-р Марло, что вы это скажете. Так я уже приготовился. — Он извлек конверт, в нем было пять экземпляров фото. — Керриган у меня тоже есть, только моментальный снимок.

Он полез в другой карман и вручил мне другой конверт. Я взглянул на Керригана. У него была смазливая жуликоватая физиономия, что меня не удивило. Три экземпляра Керригана.

М-р Болдуин Эдельвейс оставил еще одну визитную карточку, на которой были его имя, адрес, номер телефона. Он выразил надежду, что это обойдется не слишком дорого, но был готов сразу предоставить нужные средства и сказал, что будет ждать от меня известий.

— Двух сотен хватит, если она все еще в Гонолулу, — сказал я. — Теперь мне нужно подробное описание их обоих, чтобы передать по телефону. Рост, вес, возраст, цвет волос, шрамы или особые приметы, что на ней было надето и сколько денег она забрала из банка. Если такое уже случалось, м-р Эдельвейс, значит, вы знаете, что мне нужно.

— Странное у меня предчувствие насчет этого Керригана. Нехорошее.

Еще полчаса я вытягивал из него и записывал нужные сведения. Потом он молча встал, молча пожал мне руку, поклонился и молча вышел из кабинета.

— Передайте Мейбл, что все в порядке, — только и сказал он на прощанье.

Дело оказалось нетрудное. Я послал телеграмму в сыскное агентство в Гонолулу, а вслед за ней, авиапочтой — фотографии и те сведения, что в телеграмму не уместишь. Мейбл нашли в шикарном отеле, где она работала уборщицей, мыла ванны, полы и так далее. Керриган поступил точь-в-точь по предчувствию м-ра Эдельвейса — обчистил ее во сне и смылся, оставив расплачиваться за гостиницу. Она заложила кольцо, которое Керриган не сумел отобрать у нее по-хорошему. Этого ей хватило, чтобы рассчитаться в гостинице, но на дорогу домой денег уже не было. Так что Эдельвейс вскочил в самолет и помчался за ней.

Не заслуживала она такого мужа. Я послал ему на счет двадцать долларов плюс оплату длинной телеграммы. Двести долларов заграбастало агентство в Гонолулу. Поскольку у меня в сейфе лежал портрет Мэдисона, я мог позволить себе работать по грошовым расценкам.

Так прошел один день из жизни сыщика. Не совсем типичный день, но и не такой уж нетипичный. Зачем я этим занимаюсь, никто не знает. Разбогатеть на этом нельзя, удовольствия тоже мало. Время от времени в тебя стреляют, лупят или швыряют за решетку. Случается, что и убивают. Каждый месяц ты говоришь себе, что пора бросить, пока еще из тебя песок не сыплется, и заняться чем-нибудь приличным. Потом в дверь звонят, и на пороге опять возникает очередной гость с очередной проблемой, очередной бедой и скромной суммой денег.

— Входите, м-р Тягомот. Чем могу быть полезен?

Хотел бы знать, что меня здесь держит.

Три дня спустя, ближе к вечеру, мне позвонила Эйлин Уэйд и пригласила на завтра к себе домой на коктейль. Соберется несколько друзей. Роджер хочет меня видеть и поблагодарить как следует. И не буду ли я так любезен прислать счет?

— Вы мне ничего не должны, м-с Уэйд. Я мало что сделал, и мне уже заплачено.

— Я, наверное, показалась вам дурочкой со своими викторианскими замашками, — заметила она. — В наше время поцелуй не много значит. Так вы придете?

— Боюсь, что да. Хотя и не надо бы.

— Роджер совсем здоров. Работает.

— Прекрасно.

— Какой у вас сегодня мрачный голос. Наверное, относитесь к жизни слишком серьезно.

— Бывает что и так. А что?

Она ласково засмеялась, простилась и положила трубку. Я немножко посидел, пытаясь относиться к жизни серьезно. Потом попробовал вспомнить что-нибудь забавное, чтобы посмеяться от души. Ни то, ни другое не получилось. Тогда я достал из сейфа и перечитал прощальное письмо Терри Леннокса. Оно напомнило, что я так и не побывал у Виктора и не выпил за Терри «лимонную корочку». Время было самое подходящее — в баре сейчас тихо, как он любил. При мысли о Терри мне стало и грустно, и досадно. Добравшись до бара, я чуть не проехал мимо. Но сдержался. Слишком много денег он мне прислал. Дураком меня выставил, но щедро заплатил за это удовольствие.

Глава 22

У Виктора было так тихо, что, казалось, можно услышать звук перепада между жарой и прохладой. На табурете у стойки сидела женщина. На ней был дорогой черный костюм — наверно, из какого-нибудь орлона, специально для лета. Перед ней стоял стакан бледно-зеленого напитка, и она курила сигарету в длинном янтарном мундштуке с тем сосредоточенным видом, который объясняется иногда неврастенией, иногда сексуальной озабоченностью, а иногда просто диетическим голоданием.

Я сел через два табурета от нее, и бармен кивнул мне, но не улыбнулся.

— «Лимонную корочку», — сказал я. — Без горькой настойки.

Он положил передо мной салфеточку.

— Знаете что? — сказал он с гордостью. — Я запомнил, что вы со своим другом говорили как-то вечером, и достал-таки бутылку лимонного сока. Потом вас долго не было, и я ее только сегодня открыл.

— Мой друг уехал, — сообщил я. — Сделайте двойной, если можно. И спасибо за внимание.

Он отошел. Женщина в черном бегло взглянула на меня и перевела глаза на свой стакан.

— Здесь так редко это заказывают, — произнесла она так тихо, что я не сразу понял, к кому она обращается. Но она снова поглядела в мою сторону.

Глаза у нее были темные, очень большие. Такого яркого лака на ногтях я в жизни не видел. Но на искательницу приключений не похожа, и в голосе ни тени кокетства.

— Я имею в виду «лимонные корочки», — пояснила она.

— Меня к ним приятель приучил, — сказал я.

— Наверно, англичанин.

— Почему?

— Сок зеленого лимона. Это типично английское — так же, как вареная рыба с этим жутким томатным соусом, словно повар полил ее собственной кровью.

— А по-моему, это пришло из тропиков, откуда-нибудь из Малайи. «Лимонную корочку» хорошо пить в жару.

— Может быть, вы и правы.

Она снова отвернулась. Бармен поставил передо мной стакан. Сок придал коктейлю мутность и зеленовато-желтоватый оттенок. Я попробовал. Сладко и терпко. Женщина в черном наблюдала за мной. Приподняла стакан, словно хотела чокнуться. Мы оба выпили. Тут я понял, что она пьет то же самое. Следующий ход был таким банальным, что я не стал его делать. Остался сидеть на месте.

— Он не был англичанином, — заметил я после паузы. — Кажется, только жил там во время войны. Мы иногда сюда заходили в это время. Пока народу немного.

— Сейчас хорошо, — согласилась она. — В баре только и можно сидеть в это время. — Она допила коктейль. — Может быть, я знала вашего друга, — сказала она. — Как его звали?

Я не сразу ответил. Закурил, глядя как она вытряхивает окурок из янтарного мундштука и вставляет новую сигарету. Поднес ей зажигалку.

— Леннокс, — сказал я.

Поблагодарив, она окинула меня быстрым пытливым взглядом. Потом кивнула.

— Да, я очень хорошо его знала. Может быть, даже слишком хорошо.

Бармен придвинулся ближе и посмотрел на мой стакан.

— Еще две порции, — попросил я. — Отнесите за столик.

Я слез с табуретки и остановился в ожидании. Может, она откажется. Мне было, в общем, все равно. Могут же в этой сексуально озабоченной стране мужчина с женщиной просто познакомиться и поговорить, не думая о постели. А если она решила, что я к ней пристаю, так и черт с ней.

Она поколебалась, но недолго. Взяла со стойки черные перчатки, черную замшевую сумку с золотой застежкой, прошла к столику в углу и молча села. Я уселся напротив.

— Меня зовут Марло.

— А меня Линда Лоринг, — спокойно ответила она. — Вы, кажется, сентиментальны, м-р Марло?

— Почему? Оттого, что я пришел выпить «лимонную корочку»? А вы сами?

— Может быть, я люблю этот коктейль.

— Может быть, я тоже. Но уж слишком это большое совпадение.

Она загадочно улыбнулась. На ней были изумрудные серьги и изумрудная брошка. Судя по огранке, камни были настоящие — плоские, со скошенными краями. И даже при тусклом освещении они мерцали внутренним блеском.

— Значит, вот вы какой, — произнесла она. Официант принес и поставил стакан. Когда он отошел, я сказал:

— Да, я знал Терри Леннокса, иногда выпивал с ним, он мне нравился. Это была случайная дружба, как бы на стороне. Я никогда не бывал у него дома, не общался с его женой. Видел ее только раз на стоянке.

— И все-таки это была дружба, правда?

Она протянула руку за стаканом. На пальце кольцо с изумрудом в бриллиантовой оправе. На вид я дал бы ей лет тридцать или чуть больше.

— Может быть, — согласился я. — Беспокоил меня чем-то этот парень. До сих пор беспокоит. А вас?

Она облокотилась о столик и посмотрела на меня бесстрастным взглядом.

— Я же говорю, что хорошо его знала. Слишком хорошо, чтобы за него беспокоиться. У него была богатая жена, при которой он жил в роскоши. Взамен она просила только, чтобы он оставил ее в покое.

— Разумное требование, — заметил я.

— Не надо иронизировать, м-р Марло. Бывают такие женщины. Ничего не могут с собой поделать. И он все знал с самого начала. Если бы в нем победила гордость, дверь всегда была открыта. Зачем было ее убивать?

— Совершенно верно.

Она выпрямилась и взглянула на меня сурово. Губы у нее дрогнули.

— Потом он сбежал, и вы, говорят, ему помогли. Наверное, еще и гордитесь этим.

— Ну что вы, — возразил я. — Я это сделал только ради денег.

— Не смешно, м-р Марло. Честно говоря, не знаю, зачем я здесь с вами сижу.

— Это легко поправить, м-с Лоринг. — Я потянулся за стаканом и осушил его одним махом. — Я думал, вы расскажете про Терри что-нибудь новое. Мне неинтересно обсуждать, почему Терри Леннокс разбил жене лицо в кровавую кашу.

— Как это грубо, — сердито сказала она.

— Вам не нравится? Мне тоже. И я не пил бы здесь «лимонную корочку», если бы считал, что Терри это сделал.

Она встрепенулась. Помолчав, медленно произнесла:

— Он покончил с собой и оставил подробное признание. Что вам еще нужно?

— У него был револьвер, — объяснил я. — В Мексике этого достаточно, чтобы какой-нибудь нервный блюститель всадил в него пулю. В Америке тоже полно полицейских, которые могут за это убить. Иногда они стреляют прямо через дверь, если им не открывают сразу. Что касается признания, я его не читал.

— Ну, конечно, мексиканская полиция его подделала, — язвительно сказала она.

— Это им не по зубам, особенно в таком городишке, как Отатоклан. Нет, признание, наверное, настоящее, но это не доказательство, что он убил жену.

Для меня, по крайней мере. Мне оно доказывает одно — что у него не было другого выхода. В такой переделке некоторые люди — называйте их слабыми, мягкими, сентиментальными, как вам больше нравится, — могут пойти на то, чтобы спасти других людей от очень шумного и неприятного скандала.

— Это невероятно, — возразила она. — Из-за этого не кончают с собой и не подставляют себя нарочно под пули. Сильвии уже не было в живых. Что касается ее сестры и отца, они не нуждались в защите от скандала. Люди с деньгами, м-р Марло, вполне могут сами за себя постоять.

— Ладно, я ошибся с этим признанием. Может, я вообще во всем ошибаюсь. Вы, кажется, очень рассердились. Хотите, я уйду, а вы спокойно допьете свою «лимонную корочку».

Внезапно она улыбнулась.

— Извините. Вы, кажется, говорите всерьез. Я было подумала, что вы не столько Терри пытаетесь оправдать, сколько себя. Теперь я вижу, что это не так.

— В чем мне оправдываться? Я сделал глупость, получил за нее сполна. Не спорю — его признание меня выручило. Если бы его привезли сюда и судили, мне, наверное, тоже что-нибудь пришили. В лучшем случае, это стоило бы мне таких денег, что век не расплатиться.

— Не говоря о вашей лицензии, — сухо заметила она.

— Наверное. Раньше вообще любой блюститель с похмелья мог ее отнять. Теперь стало немножко по-другому. Вас вызывают в комиссию штата, которая ведает лицензиями. Они не большие поклонники городской полиции.

Пригубив коктейль, она медленно произнесла:

— Теперь, когда все позади, вам не кажется, что все было сделано правильно? Ведь не было ни суда, ни заголовков в газетах, никого не стали обливать грязью — просто ради сенсации, не думая ни о правде, ни о правилах честной игры, ни о чувствах ни в чем не повинных людей.

— А я о чем толкую? А вы сказали — «это невероятно».

Она откинулась назад, прислонившись затылком к изгибу диванной спинки.

— Да, невероятно, если только ради этого Терри Леннокс покончил с собой. Но суд принес бы всем только горе — это несомненно.

— Я бы еще выпил, — заявил я и помахал официанту. — Чувствую ледяной ветерок у себя на затылке. Вы, случайно, не родственница Поттеров, м-с Лоринг?

— Сильвия Леннокс — моя сестра, — просто ответила она. — Я думала, вы знаете.

Подрулил официант, получил от меня срочное задание. М-с Лоринг, покачав головой, сказала, что больше не хочет. Когда официант отбыл, я сказал:

— Старик Поттер — извините, м-р Харлан Поттер — так ловко замял это дело, что я вообще мог не знать ни про какую сестру.

— Вы преувеличиваете. Мой отец не всесилен, м-р Марло, — и уж вовсе не так жесток, У него действительно очень старомодные взгляды на частную жизнь.

Он никогда не дает интервью даже собственным газетам. Никогда не фотографируется, не выступает с речами, путешествует чаще всего в машине или в собственном самолете со своими людьми. Но при этом он очень человечен.

Терри ему нравился. Он говорил, что Терри ведет себя как джентльмен двадцать четыре часа в сутки, а не только пятнадцать минут от приезда гостей до первого коктейля.

— Под конец он вроде как сорвался. Я имею в виду Терри.

Официант притащил третью «лимонную корочку». Я попробовал и стал водить пальцем по стакану.

— Смерть Терри была для отца большим ударом, м-р Марло. Вы сейчас опять будете иронизировать. Не надо, пожалуйста. Отец понимал, что кое-кому покажется, будто все это разыграно, как по нотам. Он бы предпочел, чтобы Терри просто исчез. Если бы Терри попросил ему помочь, по-моему он бы откликнулся.

— Вряд-ли, м-с Лоринг. Ведь убили его родную дочь. — Она раздраженно дернула плечом и холодно взглянула на меня.

— Боюсь, это прозвучит жестоко, но отец поставил крест на Сильвии. При встречах он с ней почти не разговаривал. Если бы он захотел высказаться, хотя этого никогда не будет, то я уверена, он бы заявил, что сомневается, будто ее убил Терри. Так же, как вы. Но раз Терри нет в живых, какая разница? Они с Сильвией могли погибнуть в авиакатастрофе, при пожаре, разбиться в машине. Если ей было суждено умереть, то уж лучше сейчас. Через десять лет она превратилась бы в старую ведьму, помешанную на сексе, вроде тех жутких женщин, которые иногда являются на приемы в Голливуде. Отбросы международного высшего света.

Я вдруг дико разозлился, сам не знаю на что. Встал, заглянул за перегородку. Соседняя кабинка была пуста. Подальше какой-то парень в одиночестве тихо читал газету. Я плюхнулся обратно на сиденье, оттолкнул стакан и перегнулся к ней поближе. Правда, мне хватило ума не повышать голос.

— Черт побери, м-с Лоринг, что вы мне вкручиваете? Что Харлан Поттер — это славный добряк, который не знает, как нажать на прокурора, чтобы прекратить следствие по делу об убийстве? Говорите, он сомневается в виновности Терри? Тогда почему он не дает никому пальцем пошевельнуть, чтобы найти настоящего убийцу? Пустил в ход все — и политическое влияние своих газет, и счет в банке, и тех девятьсот молодцов, которые на ушах стоят, стараясь угадать, чего ему завтра захочется. Разве не он устроил так, что в Мексику поехал только свой, домашний адвокат и больше никто ни из прокуратуры, ни из полиции? А ведь там надо было проверить, вправду ли Терри пустил себе пулю в лоб, или его пришил для забавы какой-нибудь индейский стрелок. Ваш старик стоит сто миллионов, м-с Лоринг. Не знаю, как он их нажил, но чертовски хорошо знаю, что для этого надо создать себе мощную организацию. Он не слюнтяй. Он жестокий, беспощадный человек. В наше время такие деньги иначе не наживешь. И дело он имеет с самыми разными людишками. С некоторыми необязательно знакомиться за руку, но они всегда тут, если нужно для бизнеса.

— Вы говорите глупости, — сердито бросила она. — Не желаю вас больше слушать.

— Еще бы. Такие песенки вам не по вкусу. Но все-таки послушайте. В ночь, когда убили Сильвию, Терри разговаривал по телефону с вашим стариком.

О чем? Что старик ему сказал? «Беги-ка ты, старина, в Мексику и застрелись там. Пусть все останется в кругу семьи. Я знаю, что моя дочь — потаскуха и что любой из ее пьяных подонков мог соскочить с катушек и размозжить ее хорошенькое личико. Но это неважно, старина. Этот парень попросит прощения, когда протрезвится. Тебе жилось, как у Христа за пазухой, а теперь пора платить по счетам. Славное имя Поттеров надо сохранить в лилейно-белой чистоте. Она за тебя вышла потому, что ей нужно было прикрытие. Теперь, когда она умерла, оно нужно вдвойне. Ты и есть это прикрытие. Сумеешь спрятаться и больше не возникать — прекрасно. Но если тебя найдут, придется сойти со сцены. Привет, увидимся в морге».

— Неужели вы вправду думаете, — осведомилась женщина в черном ледяным голосом, — что мой отец может так говорить?

Я откинулся назад и язвительно засмеялся.

— Диалог, если угодно, можно слегка подправить. — Она собрала свои пожитки и подвинулась к краю дивана.

— Хочу вас предостеречь, — выговорила она медленно и очень тщательно, — и хочу, чтобы вы это поняли. Если вы так думаете о моем отце и если вы будете с кем-то делиться своим мнением, ваша карьера в этом городе, и в этом или другом бизнесе, может оборваться скоро и очень неожиданно.

— Замечательно, м-с Лоринг. Замечательно. Меня предупредила полиция, меня предупредили бандиты, а теперь еще и вы. Разными словами, но об одном и том же. Не лезь в это дело. Я пришел сюда выпить «лимонную корочку», выполнить просьбу друга. И что же? Посмотрите на меня. Фактически я уже в могиле.

Она встала и отрывисто кивнула.

— Три коктейля. Двойных. Вы просто напились.

Я бросил на столик слишком много денег и тоже встал.

— Вы тоже выпили полтора, м-с Лоринг. Зачем? Вас попросили или просто потянуло? Ведь и у вас язык слегка развязался.

— Кто знает, м-р Марло? Кто знает? Разве мы знаем что-нибудь? Там у бара какой-то человек за нами наблюдает. Это знакомый?

Я обернулся, удивившись ее зоркости. На крайней табуретке у двери сидел худой смуглый тип.

— Его зовут Чик Агостино, — сообщил я. — Оруженосец бандита по имени Менендес. Давайте сшибем его с ног и попрыгаем на нем.

— Вы и правду пьяны, — быстро сказала она и двинулась прочь.

Я пошел следом. Человек на табуретке отвернулся, стал смотреть прямо перед собой. Поравнявшись с ним, я зашел сзади и быстро провел руками ему по бокам. Наверное, я все-таки был немножко пьян.

Резко крутанувшись, он соскочил с табуретки.

— Эй ты, без рук! — пролаял он. Краем глаза я увидал, что м-с Лоринг остановилась на пороге и оглянулась.

— А где же пистолеты, м-р Агостино? Какой вы храбрый! Уже темно. Вдруг на вас нехороший карлик нападет?

— Катись отсюда! — злобно бросил он.

— Из какой книжки вы украли это оригинальное выражение?

Губы у него задергались, но он не шевельнулся. Покинув его, я проследовал за м-с Лоринг на улицу. Под тентом стоял седовласый цветной шофер, беседуя со служителем с автостоянки. Он прикоснулся к козырьку, исчез и вернулся в шикарном «кадиллаке». Открыл дверцу, и м-с Лоринг в него села.

Шофер закрыл машину, словно шкатулку с драгоценностями. Обошел вокруг и влез на свое место.

Она опустила окно и выглянула с легкой улыбкой.

— Всего доброго, м-р Марло. Все было мило… правда, ведь?

— Мы неплохо повоевали.

— Это вы повоевали — и, в основном, сами с собой.

— Дурная привычка, м-с Лоринг. Вы живете поблизости?

— Не совсем. Я живу в Беспечной Долине. За озером. Мой муж — врач.

— Вы случайно не знаете неких Уэйдов? — Она нахмурилась.

— Да, я знаю Уэйдов. А что?

— Просто так. Мои единственные знакомые в Беспечной Долине.

— Понятно. Что ж, еще раз до свидания, м-р Марло. — Она откинулась на подушки, «кадиллак» вежливо заурчал и скользнул в поток машин на Сансет-Стрип. Обернувшись, я чуть не налетел на Чика Агостино.

— Что за куколка? — ухмыляясь, осведомился он. — И в другой раз помни, со мной шутки плохи.

— Тебе с такой в жизни не познакомиться, — заявил я.

— Ладно, умник. Номерок-то я записал. Менди интересуется такими пустяками.

Рывком распахнулась дверца подъехавшей машины, из нее вывалился человек размером два метра на полтора, бросил на Агостино всего один взгляд, сделал всего один шаг и вцепился одной рукой ему в горло.

— Сколько раз вам, дешевому жулью, говорить, — не сметь околачиваться там, где я обедаю!

Он встряхнул Агостино и запустил им об стенку. Чик сполз по стене, закашлявшись.

— В следующий раз, — проревел непомерный человек, — я в тебя, сволочь, пулю всажу, и уж будь уверен, тебя найдут с пистолетом в руке.

Чик потряс головой, не отвечая. Здоровенный человек пробороздил мимо взглядом и ухмыльнулся.

— Славная погодка, — заметил он и прошествовал к Виктору.

Чик потихоньку встал на ноги и пришел в себя.

— Кто твой дружок? — поинтересовался я.

— Большой Вилли Магоун, — сказал он невнятно. — Легавый из «борьбы с пороком». Думает, гад, у него есть сила.

— А на самом деле? — вежливо осведомился я.

Он равнодушно посмотрел на меня и пошел прочь. Я вывел машину со стоянки и поехал домой. В Голливуде всякое случается — все, что угодно.

Глава 23

Впереди шел «ягуар» низкой посадки. Обогнув холм, он сбросил скорость, чтобы я не задохнулся гранитной пылью на плохо вымощенном участке дороги у въезда в Беспечную Долину. По-моему, этот участок нарочно оставили в таком виде, чтобы отвадить воскресных туристов, избалованных ездой по гладеньким супершоссе. Мелькнул яркий шарф и огромные черные очки. Мне небрежно — по-соседски — помахали рукой. Потом облако пыли осело на обочине, прибавив еще один слой к белому налету, покрывавшему кустарник и выжженную траву.

Затем я обогнул гранитный склон, начался нормальный асфальт, и все вокруг стало чистенькое и ухоженное. У дороги толпились дубы, словно им было любопытно поглядеть на проезжающих, под ними попрыгивали воробьи с розовыми головками и клевали что-то такое, что станет клевать только воробей.

Потом пошли тополя. Эвкалиптов не было. Потом густая рощица южных кленов, из-за которых выглядывал белый дом. Потом девушка, которая вела под уздцы лошадь. На девушке были джинсы и яркая рубашка, и она жевала веточку.

У лошади был разгоряченный вид, но не взмыленный, и хозяйка ласково с ней ворковала. За каменной оградой садовник вел газонокосилку по огромной волнистой лужайке. Вдали красовался внушительный особняк колониальной архитектуры. Где-то играли на рояле упражнения для левой руки.

Потом все это осталось позади, ярко блеснуло озеро, и я начал всматриваться в номера на столбиках у ворот. Дом Уэйдов я видел только раз в темноте. При дневном свете он казался не таким большим. Возле дома было полно машин, поэтому я остановился на обочине и пошел пешком. Дверь открыл дворецкий-мексиканец в белой куртке. Это был стройный, красивый мексиканец, куртка сидела на нем элегантно, похоже было, что он получает полсотни в неделю, не изнуряя себя трудом.

Он сказал:

— Buenas tardes, Senor, — и ухмыльнулся, словно удачно пошутил. — Su nombre de Usted, por favor?

— Марло, — ответил я, — чего ты выламываешься, Кэнди? Мы с тобой разговаривали по телефону, забыл?

Он снова усмехнулся, и я вошел. Шла обычная вечеринка с коктейлями — все говорят слишком громко, никто никого не слушает, хлещут выпивку напропалую, глаза блестят, лица румяные, или бледные, или потные, смотря, кто сколько принял и сколько может выдержать. Рядом со мной сразу возникла Эйлин Уэйд в чем-то светло-голубом, что ее отнюдь не портило. Казалось, что стакан она держит в руке просто для порядка.

— Как я рада, что вы пришли, — церемонно произнесла она. — Роджер ждет вас у себя в кабинете. Ненавидит вечеринки. Он работает.

— При таком бедламе?

— Это ему не мешает. Кэнди подаст вам выпить — или, может быть, хотите сами пойти к бару?

— Хочу сам, — сказал я. — Простите за тот вечер. — Она улыбнулась.

— По-моему, вы уже извинились. Это пустяки.

— Никакие не пустяки.

Улыбка исчезла у нее с лица, едва она, кивнув, отвернулась и отошла. В углу, возле огромных стеклянных дверей, я углядел бар. Передвижной, на колесиках. Я двинулся к нему, стараясь ни на кого не налететь, и тут кто-то сказал:

— О, да это м-р Марло.

Я обернулся и увидел м-с Лоринг. Она сидела на диване рядом с чопорным мужчиной в очках без оправы и с козлиной бородкой, похожей на след от сажи.

У нее был скучающий вид. Он сидел молча, скрестив руки, и хмурился в пространство.

Я подошел. Она улыбнулась и протянула мне руку.

— Это мой муж, доктор Лоринг. Эдвард, это м-р Филип Марло.

Парень с бородкой мельком глянул на меня и еле заметно кивнул. Других движений не произвел. Видимо, экономил энергию для более важных дел.

— Эдвард очень устал, — сказала Линда Лоринг. — Эдвард всегда очень устает.

— С врачами это бывает, — заметил я. — Принести вам что-нибудь выпить, м-с Лоринг? Или вам, доктор?

— Ей уже хватает, — изрек он, ни на кого не глядя. — Я не пью. Чем больше смотрю на пьющих, тем больше этому радуюсь.

— Вернись, малютка Шеба, — мечтательно произнесла м-с Лоринг.

Резко повернувшись, он угрюмо посмотрел на нее. Я ретировался в направлении бара. В обществе мужа Линда Лоринг казалась другим человеком. В голосе и выражении лица сквозила язвительность, которой в недавнем нашем разговоре я не чувствовал, хотя она и злилась.

У бара стоял Кэнди. Спросил, что я желаю выпить.

— Пока ничего, спасибо. Меня просил зайти м-р Уэйд.

— Es muy occupado. Senor. Очень занят. — Я решил, что любовь к Кэнди мне не грозит. Я молча взглянул на него, и он тут же добавил: — Но я иду посмотреть. De pronto, Senor. — Он осторожно пробрался сквозь толпу и моментально вернулся.

— О'кей, приятель, пошли, — бодро пригласил он.

Я последовал за ним в глубину дома. Он открыл дверь. Я вошел, он прикрыл ее за мной, и шум сразу затих. Комната была угловая — большая, тихая, прохладная. За стеклянной дверью виднелись розовые кусты, в окне сбоку установлен кондиционер. С порога было видно озеро и Уэйд — он растянулся на длинном кожаном диване. На солидном письменном столе светлого дерева стояла пишущая машинка, рядом с ней — стопа желтой бумаги.

— Молодец, что пришли, Марло, — протянул он лениво. — Располагайтесь. Пропустили уже глоток-другой?

— Нет еще. — Я сел и посмотрел на него. На вид он был еще бледный и потрепанный. — Как ваша работа?

— Прекрасно, только утомляюсь быстро. Жалко, что после четырехдневного запоя так паршиво себя чувствуешь. Иногда в это время лучше всего пишется. В нашем деле стоит заклиниться от напряжения — и конец, ничего не выходит.

Главное, чтоб легко работалось — тогда получается. Все, кто говорит наоборот, врут, как сивый мерин.

— Может быть, это зависит от человека, — заметил я. — Флоберу нелегко работалось, а писал он прилично.

— О'кей, — сказал Уэйд и сел. — Значит, Флобера читаете, значит, вы интеллектуал, критик, ценитель литературы. — Он потер лоб. — Я завязал, и это омерзительно. Мне противен любой человек со стаканом в руке. Надо идти туда и улыбаться всем этим гнусным гадам. Все они знают, что я алкоголик.

Всем интересно, что же я пытаюсь утопить в вине. Какая-то фрейдистская сволочь объяснила, что пьянство — это способ спастись бегством. Любой десятилетний ребенок это знает. Если бы у меня, боже избави, был десятилетний сын, он бы спрашивал: «Папочка, от чего ты бежишь, когда напиваешься?»

— Я так понял, что у вас это недавно началось, — сказал я.

— Просто в последнее время хуже стало, но выпить всегда был не дурак. В молодости легче отходишь. А когда уже за сорок, тут дело другое.

Я откинулся и закурил.

— О чем вы хотели со мной поговорить?

— А вы как думаете — от чего я убегаю, Марло?

— Понятия не имею. Информации недостаточно. Кроме того, все от чего-нибудь убегают.

— Но не все напиваются. А вы от чего убегаете? От своей молодости, или от угрызений совести, или от сознания, что вы мелкий деятель мелкого бизнеса?

— Понятно, — сказал я. — Вам нужно кого-то оскорбить. Давайте, старина, не стесняйтесь. Когда будет больно, я скажу.

Он усмехнулся и взъерошил короткие вьющиеся волосы. Затем ткнул себя пальцем в грудь.

— Полюбуйтесь на мелкого деятеля мелкого бизнеса, Марло. Все писатели — подонки, а я самый подонистый. Я написал двенадцать бестселлеров, и если удастся закончить этот бред, что лежит на столе, возможно, будет и тринадцатый. И ни один из них не стоит пороха, которым надо бы их всех взорвать к чертовой матери. У меня прелестный дом в весьма респектабельном районе, где хозяин весьма респектабельный мультимиллионер. У меня прелестная жена, которая меня любит, и прелестный издатель, который меня любит, а сам я люблю себя больше всех. Я эгоист, сукин сын, шлюха или сутенер от литературы — что вам больше нравится — отъявленный мерзавец. Итак, чем вы можете мне помочь?

— А чем надо?

— Почему вы не обижаетесь?

— На что обижаться-то? Просто слушаю, до чего вы себя ненавидите. Это скучно, но для меня не оскорбительно.

Он хрипло засмеялся.

— Вы мне нравитесь, — сообщил он. — Давайте выпьем.

— Здесь не буду, дружище. Я вам не пара. Не желаю смотреть, как вы развяжете. Помешать вам нельзя, но и помогать я не обязан.

Он встал.

— Не обязательно пить здесь. Пошли туда. Полюбуемся на избранное общество, в котором приходится вращаться, когда разбогател и переехал к ним поближе.

— Ладно вам, — сказал я. — Бросьте это. Кончайте. Они такие же, как все.

— Ага, — упрямо продолжал он. — Вот в этом-то беда. Кому они нужны такие? Высший класс здешних мест, а чем они лучше шоферни, которая хлещет дешевый виски? Даже хуже.

— Кончайте, — повторил я. — Хотите накачаться — давайте. Но не вымещайте это на других, которые тоже зашибают, но при этом не отлеживаются у д-ра Верингера и не сбрасывают в чокнутом виде своих жен с лестницы.

— Ага, — произнес он и внезапно сделался спокоен и задумчив. — Вы прошли испытание, дружище. Не хотите здесь пожить немножко? Большую пользу бы мне принесли просто своим присутствием.

— Не понимаю, какую.

— Зато я понимаю. Просто чтоб вы были здесь. Тысяча в месяц вас заинтересует? Я зверею, когда напиваюсь. Не хочу звереть. Не хочу напиваться.

— Я вам помешать не смогу.

— Поживите месяца три. Я бы кончил проклятую книгу и уехал отдыхать куда-нибудь подальше. Залег бы в горах Швейцарии и очистился душой и телом.

— Книгу? Вам так деньги нужны?

— Нет. Просто раз начал, надо закончить. Иначе мне крышка. Я вас как друга прошу. Для Леннокса вы не то сделали.

Я встал, подошел к нему вплотную и взглянул в упор ему в глаза.

— Я Леннокса довел до смерти, мистер. Его из-за меня убили.

— Чушь. Не сентиментальничайте, Марло. — Он провел рукой по горлу. — У меня эти чувствительные барышни вот где сидят.

— Чувствительные? — спросил я. — Или просто добрые?

Он отступил и наткнулся на край дивана, но удержался на ногах.

— А ну вас к черту, — сказал он ровным голосом. — Нет, так нет. Вы-то тут ни при чем. Просто мне нужно кое-что узнать, до зарезу нужно. Вы не знаете, что это, да, может, я и сам не знаю. Но что-то есть, точно, и мне это нужно узнать.

— Про кого? Про вашу жену? — Он выпятил губу, потом прикусил.

— Кажется, про меня самого, — сказал он. — Пошли, мы ведь выпить хотели.

Он подошел к двери, распахнул ее, и мы вышли.

Если он хотел, чтобы мне стало не по себе, ему это удалось на пять с плюсом.

Глава 24

Когда он открыл дверь в гостиную, в лицо нам ударил гул голосов. Он, казалось, стал еще громче. Примерно на два стаканчика громче. Уэйд стал здороваться направо и налево, и гости как будто обрадовались его появлению.

Но к этому времени они уже обрадовались бы и появлению знаменитого убийцы Фила из Филадельфии с его самодельным топориком. Жизнь превратилась в большое эстрадное шоу.

По пути к бару мы столкнулись с д-ром Лорингом и его женой. Доктор шагнул вперед, навстречу Уэйду. Лицо у него было перекошено от ненависти.

— Рад вас видеть, доктор, — дружелюбно сказал Уэйд. — Привет, Линда. Вы где пропадали последнее время? Впрочем, это дурацкий вопрос. Я сам…

— М-р Уэйд, — произнес Лоринг дребезжащим голосом, — я должен вам кое-что сказать. Просто и решительно. Оставьте мою жену в покое.

Уэйд взглянул на него с интересом.

— Доктор, вы устали. И ничего не пьете. Позвольте вам что-нибудь предложить.

— Я не пью, м-р Уэйд. Как вам прекрасно известно. Я пришел сюда с единственной целью, и теперь она выполнена.

— Что ж, понятно, — сказал Уэйд все так же дружелюбно. — Поскольку вы мой гость, мне сказать нечего — только, что вы, по-моему, слегка рехнулись.

Разговоры вокруг стола притихли. Мальчики и девочки навострили ушки.

Интересное кино. Д-р Лоринг вынул из кармана пару перчаток, расправил, взял одну за палец и сильно хлестнул ею Уэйда по лицу.

Уэйд и глазом не моргнул.

— Пистолеты и кофе на рассвете? — спокойно осведомился он.

Я посмотрел на Линду Лоринг. Лицо у нее пылало от гнева. Она медленно повернулась к доктору.

— Боже, какой ты плохой актер, милый. Перестань изображать идиота, милый. Или сам хочешь получить пощечину?

Лоринг резко обернулся к ней и занес перчатки. Уэйд встал между ними.

— Спокойно, док. У нас жен бьют только за закрытыми дверями.

— Что касается вас, мне это прекрасно известно, — презрительно фыркнул Лоринг. — Не вам меня учить хорошим манерам.

— Я беру только способных учеников, — сказал Уэйд. — Жаль, что вам пора уходить. — Он повысил голос. — Кэнди! Que el doctor Loring salga de aqui en el Actol — Он снова обернулся к Лорингу:

— Если не понимаете по-испански, доктор, это значит, что выход там. — Он указал на дверь.

Лоринг смотрел на него, не двигаясь с места.

— Я вас предупредил, м-р Уэйд, — произнес он ледяным тоном. — И кое-кто меня слышал. Больше предупреждать не буду.

— Не надо, — отрывисто сказал Уэйд. — Но в следующий раз пусть это будет на нейтральной территории. Чтобы у меня была свобода действий. Извините, Линда. Но вы за ним замужем. — Он осторожно потер щеку, по которой его ударил Лоринг. Линда Лоринг горько улыбнулась и пожала плечами.

— Мы уходим, — объявил Лоринг. — Пошли, Линда. — Она снова уселась и взяла стакан. Окинула мужа взглядом, полным спокойного презрения.

— Это ты уходишь, — сказала она. — Не забудь, что у тебя еще несколько визитов.

— Ты едешь со мной, — яростно бросил он. Она отвернулась. Он резко перегнулся и схватил ее за руку. Тогда Уэйд взял его за плечо и повернул к себе.

— Спокойно, док. Всех не победишь.

— Уберите руки!

— Сейчас, только успокойтесь, — сказал Уэйд. — У меня хорошая идея, доктор. Почему бы вам не пойти к хорошему доктору?

Кто-то громко рассмеялся. Лоринг напрягся, словно зверь перед прыжком.

Уэйд почувствовал это, спокойно повернулся и двинулся прочь. Чем и оставил доктора в дураках. Если бы он кинулся за Уэйдом, это было бы еще глупее. Ему оставалось только уйти, что он и сделал. Быстро, не глядя по сторонам, прошел к двери, которую Кэнди уже держал открытой настежь. Вышел, Кэнди с равнодушным выражением лица захлопнул дверь и вернулся к бару. Я подошел и попросил виски. Куда скрылся Уэйд, я не видел. Я повернулся спиной к гостям, которые загудели с новой силой, и стал прихлебывать свой виски.

К бару подскочила миниатюрная женщина с волосами цвета глины и лентой вокруг лба, поставила стакан на стойку и что-то пробормотала. Кэнди кивнул и налил ей новую порцию.

Маленькая женщина обернулась ко мне.

— Коммунизмом интересуетесь? — осведомилась она. Глаза у нее остекленели, красным язычком она облизывала губы, словно от шоколадных крошек. — По-моему, это все интересно, — продолжала она. — Но когда спрашиваешь мужчин, они сразу лезут с руками.

Я кивнул, рассматривая поверх стакана ее курносый носик и обожженную солнцем кожу.

— Вообще-то я не против, если без грубостей, — заявила она, схватив стакан. Обнажив в улыбке передние зубы, она втянула в себя полпорции разом.

— На меня не рассчитывайте, — предупредил я.

— Как вас зовут?

— Марло.

— Марлоу или Марло?

— На конце «о».

— Ах, Марло, — вдохнула она. — Такое красивое, грустное имя. — Она поставила почти пустой стакан, закрыла глаза, запрокинула голову и развела руки в сторону, едва не заехав мне в глаз. Дрожащим от волнения голосом она продекламировала:

Не эти ли глаза послали флот на битву

И башни Трои пламенем объяли?

Приди, о несравненная Елена,

Мне подари бессмертье поцелуя!

Открыв глаза, она вцепилась в стакан и подмигнула.

— У тебя недурно получается, старина, давно пишешь стихи?

— Да не очень.

— Можешь меня поцеловать, если хочешь, — игриво предложила она.

Сзади к ней подошел парень в чесучовом пиджаке и рубашке с отложным воротником, улыбаясь мне поверх ее головы. У него были короткие рыжие волосы, а лицо, как сморщенное легкое. В жизни не видал такого урода. Он легонько похлопал маленькую женщину по макушке.

— Пошли, котенок, домой пора. — Она яростно накинулась на него.

— Тебе что, не терпится поливать свои проклятые бегонии? — завопила она.

— Тише, котенок…

— Руки прочь, насильник чертов! — заорала она изо всех сил и плеснула ему в лицо остатки из стакана. Там было не больше чайной ложки виски и пару кусочков льда.

— Черт побери, бэби, я твой муж! — заорал он в ответ, хватаясь за платок и вытирая лицо. — Дошло? Муж твой.

Она страстно зарыдала и бросилась ему в объятия. Я обошел их и выбрался вон. На всех коктейлях одно и то же, вплоть до диалога.

Гости струйками вытекали из дома на вечерний воздух. Замирали голоса, заводились моторы, люди перебрасывались прощальными возгласами, словно мячиками. Я вышел через стеклянные двери на выложенную камнем веранду.

Отсюда склон сбегал к озеру, неподвижному, словно спящая кошка. К небольшому причалу была привязана белым фалом весельная лодка. У дальнего берега, который был не так уж далеко, лениво, как конькобежец, описывала круги черная водяная курочка. От нее даже ряби не шло по воде.

Я растянулся в алюминиевом шезлонге, зажег трубку и стал покуривать, размышляя, какого черта я здесь делаю. Роджер Уэйд явно мог держать себя в руках, когда хотел. Встречу с Лорингом он провел на высоте. Я бы, пожалуй, понял, если бы он заехал Лорингу по его острому подбородочку. Конечно, это было бы против правил, но Лоринг позволил себе гораздо больше.

По правилам — пока их не отменили — нельзя в комнате, полной народу, угрожать человеку и бить его по лицу перчаткой, особенно если рядом стоит твоя жена и ты фактически обвиняешь ее в том, что она погуливает. Если учесть, что Уэйд только что вышел из крепкой схватки с крепкими напитками, он оказался на высоте. И даже более того. Правда, я не видел его пьяным. Не знаю, каков он в пьяном виде. Я даже не был уверен, что он алкоголик.

Разница тут большая. Тот, кто иногда просто выпивает лишнего, в пьяном виде остается сам собой. Алкоголик — настоящий алкоголик — абсолютно меняется.

Угадать, как он себя поведет, невозможно. Можно лишь точно сказать, что вы столкнетесь с совершенно незнакомым человеком.

Позади раздались легкие шаги. Эйлин Уэйд спустилась с террасы и села рядом на краешек шезлонга.

— Ну, что вы скажете? — спросила она спокойно.

— О джентльмене, который любит помахать перчатками?

— Да нет. — Она нахмурилась. Потом засмеялась. — Ненавижу, когда устраивают сцены. Хотя врач он прекрасный. Он уже закатывал такие сцены чуть ли не всем нашим соседям. Линда Лоринг не потаскуха. И выглядит, и разговаривает, и держится по-другому. Не знаю, почему д-р Лоринг так себя ведет.

— Может, он бывший пьяница, — сказал я. — Многие после лечения впадают в ханжество.

— Возможно, — сказала она и стала смотреть на озеро. — Как здесь тихо. Казалось, писателю должно быть здесь хорошо — если писателю вообще бывает где-нибудь хорошо. — Она обернулась ко мне. — Значит, Роджер вас не уговорил?

— Смысла нет, м-с Уэйд. Ничем не могу помочь. Я ведь уже объяснял.

Чтобы вовремя прийти на помощь, надо не спускать с него глаз ни на минуту. А это невозможно, даже если забросить все другие дела. Человек может сорваться с цепи в мгновение ока. Кстати, по-моему, на него это не похоже. Он мне кажется вполне уравновешенным.

Она взялась за край соседнего шезлонга и подалась вперед.

— Если бы он дописал книгу, все, наверное, уладилось бы.

— Тут я не могу ему помочь. — Она смотрела вниз, себе на руки.

— Можете, раз он вам верит. Это самое главное. Или вам противно жить у нас и получать за это деньги?

— Ему нужен психиатр, м-с Уэйд. Только хороший, не шарлатан.

Она встрепенулась.

— Психиатр? Зачем?

Я выбил пепел из трубки и подержал, чтобы она остыла.

— Я, конечно, дилетант, но могу сказать. Ему кажется, что в подсознании у него скрыта какая-то тайна, и он не знает какая. Это может быть сознание вины — собственной или чужой. Он считает, что пьет оттого, что не может вспомнить. Наверное, это событие произошло, когда он был пьян, вот он и напивается, чтобы снова впасть в это состояние, в полную отключку. Это задача для психиатра. Дальше. Если это не так, тогда он напивается просто потому, что любит пить или не может с собой справиться, а тайну выдумал себе в оправдание. Но писать и уж, во всяком случае, закончить книгу, он не может из-за пьянства. Итак, вывод: не может дописать, потому что сам оглушает себя выпивкой. А если наоборот?

— Нет, это — нет, — сказала она. — Роджер очень талантливый. Я совершенно уверена, что его лучшие книги еще впереди.

— Я же сказал, что рассуждаю, как дилетант. Вы как-то заметили, у меня в гостях, что он, может быть, разлюбил свою жену. А если и тут наоборот?

Она поглядела в сторону дома, потом повернулась к нему спиной. Я поглядел туда же. В дверях стоял Уэйд и смотрел на нас. Я увидел, как он зашел за стойку бара и стал доставать оттуда бутылку.

— Не останавливайте его, — быстро сказала она. — Никогда этого не делаю. Никогда. Наверное, вы правы, м-р Марло. Делать нечего — он должен сам от этого избавиться.

Трубка остыла, я спрятал ее в карман.

— Раз уж мы так глубоко копаем — как насчет моего вопроса?

— Я люблю своего мужа, — просто сказала она. — Может быть, не так, как в молодости. Но люблю. Молодость бывает только раз. Человек, которого я тогда любила, умер. Погиб на войне. У него, как ни странно, были те же инициалы, что у вас. Теперь это не важно — правда, иногда мне кажется, что он не умер. Тело так и не нашли. Но это часто случалось. — Она пристально и испытующе взглянула на меня.

— Иногда — не часто, конечно, — в тихом баре, или в пустом вестибюле хорошей гостиницы, или на пароходной палубе, рано утром или очень поздно вечером, мне начинает казаться, будто он ждет меня где-то в тени, в уголке, и я сейчас его увижу. — Она помолчала, опустив глаза. — Это так глупо, мне даже стыдно. Мы очень любили друг друга — той безумной, непонятной, невероятной любовью, которая бывает раз в жизни.

Она умолкла, словно в забытьи, глядя на озеро. Я снова обернулся к дому. Уэйд стоял в дверях со стаканом в руке. Я перевел взгляд на Эйлин. Для нее я сейчас не существовал. Я встал и пошел к дому. Стакан в руке Уэйда был налит до краев. Глаза у него были нехорошие.

— Как продвигаются дела с моей женой, Марло? — Губы у него дернулись.

— Я за ней не ухаживаю, если вы об этом.

— Именно об этом. Вы тут вечером лезли к ней целоваться. Много про себя воображаете. Не выйдет, приятель. Нос не дорос.

Я хотел его обойти, но он загородил путь широким плечом.

— Не торопитесь, старина. Посидите еще. У нас в гостях так редко бывают сыщики.

— Скоро совсем не будет, — сказал я. Он запрокинул стакан и, отпив глоток, нагло ухмыльнулся.

— Рано вы начали, сопротивляемость у вас низкая, — заметил я. — Впрочем, что толку в словах.

— О'кей, дорогой воспитатель. Неужели не слыхали, что пьяницу воспитывать — гиблое дело? Пьяницы не перевоспитываются, друг мой. Они разлагаются. Местами это очень противно. — Он снова поднес стакан к губам и допил почти до дна. — А местами жутко. Но говоря изысканным языком нашего милейшего доктора Лоринга, этой паршивой сволочи с черным саквояжем, оставьте в покое мою жену, Марло. Конечно, вы на нее положили глаз. Все кладут. Хотите с ней переспать. Все хотят. Проникнуть в ее мечты, ощутить аромат ее воспоминаний. Может, и я хочу. Но проникнуть некуда, приятель. Там пусто, пусто, пусто. Останетесь один в темноте.

Он допил и перевернул стакан вверх дном.

— Вот так, Марло. Пусто. Ничего там нет. Уж я-то знаю.

Поставив стакан на край стойки, он зашагал к лестнице, стараясь держаться прямо. Опираясь на перила, поднялся на несколько ступенек, остановился и сверху посмотрел на меня с невеселой улыбкой.

— Простите за дешевый сарказм, Марло. Вы славный малый. Жаль, если с вами что-нибудь случится.

— Что, например?

— Может, вы еще не слыхали о вечном волшебстве ее первой любви — о парне, который без вести пропал в Норвегии? Вы бы не хотели пропасть без вести, а, дружище? Вы мой личный родной сыщик. Вы нашли меня, когда я затерялся среди дикого величия Ущелья Сепульведа. — Он поводил ладонью по отполированным перилам. — От души было бы жаль, если бы и вы затерялись. Как это тип, который сражался в рядах британцев. Он так затерялся, что неизвестно, был ли он на самом деле. Может, она его просто выдумала для забавы?

— Откуда мне знать?

Он продолжал смотреть на меня, на переносице обрисовались глубокие морщины, рот горько скривился.

— Откуда нам всем знать? Может, она и сама не знает. Малыш устал. Малыш слишком долго играл в поломанные игрушки. Малыш хочет баиньки.

Он ушел наверх.

Вскоре появился Кэнди и начал прибираться в баре — ставил стаканы на поднос, проверял, что осталось в бутылках — не обращая на меня внимания. Во всяком случае, так мне казалось. Потом он сказал;

— Сеньор. Один хороший выпивка остался. Жалко его пропадать. — Он показал на бутылку.

— Вот ты и выпей.

— Gracias, Senor, no me gusta. Un vaso Cerveza, no mas. Стакан пива — мой предел.

— Молодец.

— Хватит и одного алкаша в доме, — заметил он, не сводя с меня глаз. — Я говорю хорошо по-английски, нет?

— Конечно, замечательно.

— Но думаю по-испански. Иногда думаю про нож. Босс — парень что надо. Ему помощь не требуется, hombre. Я за ним присматриваю, понял?

— Хорошо же ты присматриваешь, фраер.

— Hijo de la flauta, — процедил он сквозь зубы. Подхватил поднос со стаканами и вскинул его на плечо, поддерживая ладонью как заправский официант.

Я подошел к двери и вышел на улицу, размышляя о том, почему выражение «сын флейты» превратилось в испанском языке в ругательство. Долго размышлять не стал. Слишком много других тем для размышлений. Беда семейства Уэйдов была не в пьянстве. За пьянством скрывалось что-то другое.

Попозже вечером, между половиной десятого и десятью, я набрал номер Уэйдов. После восьми гудков повесил трубку, но телефон тут же зазвонил. Это была Эйлин Уэйд.

— Только что кто-то звонил, — сказала она. — Почему-то решила, что это вы. Как раз собиралась в душ.

— Да, это я, но звонил просто так, м-с Уэйд. Когда я уходил, Роджер был какой-то странный. Наверно, я теперь за него как бы отвечаю.

— С ним все в порядке, — сказала она. — Крепко спит. По-моему, он все-таки разволновался из-за доктора Лоринга. Наверно, наболтал вам всяких глупостей.

— Сказал, что устал и хочет спать. На мой взгляд, это разумно.

— Если он больше ничего не сказал — тогда конечно. Что же, спокойной ночи, м-р Марло, и спасибо за звонок.

— Я не говорю, что он больше ничего не сказал. — Наступила пауза, затем:

— Нам всем иногда приходят в голову бредовые мысли. Не относитесь к Роджеру слишком всерьез, м-р Марло. В конце концов, у него богатое воображение. Это естественно. Не надо было ему начинать пить так скоро. Пожалуйста, постарайтесь обо всем забыть. Наверное, он вам к тому же и нагрубил.

— Нет, не нагрубил. Разговаривал вполне разумно. Ваш муж хорошо в себе разбирается. Это редкий дар. Некоторые люди всю жизнь изо всех сил утверждают собственное достоинство, которого у них и в помине нет. Спокойной ночи, м-с Уэйд.

Она повесила трубку, а я достал шахматную доску. Набил трубку, расставил фигуры, как на параде, проверил, чисто ли все выбриты, все ли пуговицы на месте и разыграл партию Горчакова-Менинкина. Семьдесят два хода, неудержимая сила атакует неподвижный объект, битва без оружия, война без крови, а все вместе — такая усердная и бесполезная трата умственных способностей, какую встретишь разве что в рекламных агентствах.

Глава 25

Неделя прошла спокойно, я занимался бизнесом, хотя заниматься было особенно нечем. Однажды утром позвонил Джордж Питерс из агентства Карне и рассказал, что он случайно проезжал по Ущелью Сепульведа и из чистого любопытства заглянул к д-ру Верингеру. Однако доктора там уже не было. Там трудилось полдюжины землемеров, наносили участок на карту. Никто из них слыхом не слыхивал про доктора Верингера.

— У бедняги все оттяпали, — сообщил Питерс. — Я проверил. Ему дали тысчонку отступного, чтобы не возиться, а землю поделили на жилые участки, и кто-то заработает на этом миллиончик. Вот в чем разница между уголовщиной и бизнесом. Для бизнеса надо иметь капитал. Иногда мне кажется, что другой разницы нет.

— Замечание циничное и верное, — сказал я, — но на крупную уголовщину тоже требуются капиталы.

— А кто их предоставляет, дружище? Уж наверно, не те ребята, что грабят винные лавки. Пока. До встречи.

Уэйд позвонил мне в четверг, без десяти одиннадцать вечера. Язык у него еле ворочался, но я все-таки его узнал. В трубке слышалось тяжелое, отрывистое дыхание.

— Мне плохо, Марло. Совсем паршиво. Якоря не держат. Можете приехать побыстрей?

— Конечно, только дайте мне на минутку м-с Уэйд.

Он не отвечал. Раздался громкий треск, потом мертвое молчание, а немного спустя какое-то постукивание. Я что-то крикнул, ответа не было. Шло время. Наконец, щелчок — трубку положили — и длинный гудок.

Через пять минут я был уже в пути. Я домчался туда за полчаса, сам не знаю как. Через холмы я перелетал на крыльях, приземлился на бульваре Вентура при красном свете, ухитрился сделать левый поворот, проскочил между грузовиками и вообще вел себя как последний дурак. Через Энсино я пронесся со скоростью почти сто километров, освещая фарами припаркованные машины, чтобы никто не вздумал вылезти с моей стороны. Везло мне так, как бывает, когда на все наплевать. Ни полиции, ни сирен, ни красных мигалок. Перед глазами стояло то, что, возможно, происходило сейчас в доме Уэйдов — не самые приятные видения. Она была наедине с пьяным маньяком; она валялась у лестницы со сломанной шеей; она скорчилась за запертой дверью, а кто-то, завывая, пытался эту дверь взломать; она бежала босиком по залитой лунным светом дороге, а за ней гнался здоровенный негр с топором.

Все оказалось не так. Когда машина подлетела к дому, во всех окнах горел свет, а она стояла на пороге с сигаретой в зубах. Я вышел и пошел к ней по мощеной дорожке. На ней были брюки и рубашка с отложным воротничком.

Она поглядела на меня. Все было спокойно, волновался один я.

Мои первые слова были такими же идиотскими, как и все мое поведение.

— Я думал, вы не курите.

— Что? Нет, вообще не курю. — Она вынула сигарету изо рта, оглядела, бросила и наступила на нее. — Только изредка. Он звонил д-ру Верингеру.

Голос ее звучал отчужденно и безмятежно, как звучат по ночам голоса над водой. Она была совершенно спокойна.

— Не может быть, — сказал я. — Д-р Верингер там больше не живет. Это он мне звонил.

— Правда? Я слышала, как он просил кого-то приехать побыстрее. Решила, что это д-р Верингер.

— Где он сейчас?

— Он упал, — сказала она. — Должно быть, качался на стуле и поскользнулся. Это и раньше бывало. Разбил обо что-то голову. До крови, но не сильно.

— Что же, прекрасно, — сказал я. — Зачем нам много крови? Я спрашиваю, где он сейчас?

Она серьезно поглядела на меня. Потом указала пальцем.

— Где-то там. На обочине или в кустах у забора. — Я наклонился и всмотрелся в нее.

— Черт побери, неужели вы не поискали? — Тут я решил, что она в шоке.

Потом бросил взгляд на лужайку. Ничего не увидел, но у забора была густая тень.

— Нет, не поискала, — невозмутимо отвечала она. — Идите сами ищите. С меня хватит. Не могу больше. Сами ищите.

Она повернулась и вошла в дом, оставив дверь открытой. Далеко она не ушла. Через три шага просто свалилась на пол, как подкошенная. Я подхватил ее на руки и уложил на один из двух больших диванов, стоявших друг против друга возле длинного светлого столика. Я пощупал у нее пульс. Не могу сказать, чтобы он был очень слабый или неровный. Глаза у нее были закрыты, веки по краям голубые. Я оставил ее лежать и вышел на улицу.

Он оказался именно там, куда она показывала. Лежал на боку в тени шиповника. Пульс бился быстро, толчками, дыхание неровное. Затылок был в чем-то липком. Я позвал его, потряс. Похлопал по щекам. Он замычал, но в себя не пришел. С трудом посадив его, я закинул его руку себе на плечо, повернулся спиной, взвалил его на себя и попытался ухватить его за ногу. Не вышло. Тяжелый был, как цементная плита. Мы оба шлепнулись на траву, я передохнул и сделал новую попытку. Наконец, кое-как взвалив его на закорки, я поплелся по лужайке к распахнутой двери. Расстояние до дома было, как до Китая и обратно. Каждая из обеих ступенек крыльца оказалась в три метра высотой. Шатаясь, я добрался до дивана, стал на колени и скатил тело на подушки. Когда я выпрямился, мне показалось, что позвоночник треснул по крайней мере в трех местах.

Эйлин Уэйд исчезла. Вся комната была в моем распоряжении. Но мне было уже не до того, кто куда делся. Я сел, поглядев на Уэйда, ожидая, чтобы он вздохнул. Потом осмотрел его голову. Волосы слиплись от крови. На вид не так уж страшно, но повреждение головы — дело серьезное.

Потом рядом возникла Эйлин Уэйд. Она разглядывала его так же отчужденно и спокойно, как прежде.

— Извините за обморок, — произнесла она. — Не знаю, с чего бы это.

— Наверное, надо вызвать врача.

— Я позвонила д-ру Лорингу. Он мой домашний врач. Он отказался приехать.

— Тогда позвоните кому-нибудь еще.

— Нет, он приедет, — сказала она. — Не хотел, но приедет, как только сможет.

— Где Кэнди?

— У него сегодня выходной. Четверг. У кухарки и у Кэнди выходные по четвергам. Здесь так принято. Можете уложить его в постель?

— Один не смогу. Принесите плед или одеяло. Вечер теплый, но ему ничего не стоит подцепить воспаление легких.

Она сказала, что принесет плед. Я подумал, что это чертовски любезно с ее стороны. Но мысли путались. Я надорвался, втаскивая Уэйда в дом.

Мы накрыли его пледом, и через пятнадцать минут явился д-р Лоринг при полном параде — крахмальный воротничок, очки без оправы и выражение лица, будто его попросили вытереть собачью блевотину.

Он осмотрел окровавленную голову.

— Неглубокий порез и синяк. Сотрясение исключено. По дыханию можно будет судить о состоянии. Он потянулся за шляпой. Взял свой саквояж.

— Укройте его потеплее, — велел он. — Голову можно осторожно обмыть. Проспится, и все пройдет.

— Я один не донесу его наверх, доктор, — сказал я.

— Значит, оставьте здесь. — Он равнодушно скользнул по мне взглядом. — Спокойной ночи, м-с Уэйд. Как вам известно, алкоголика я не лечу. Даже если бы лечил, ваш муж моим пациентом не будет. Вы, конечно, это понимаете.

— Никто вас не просит его лечить, — сказал я. — Я прошу помочь перенести его в спальню, чтобы я мог его раздеть.

— А вы кто такой? — осведомился д-р Лоринг ледяным голосом.

— Меня зовут Марло. Я здесь был недавно в гостях. Ваша жена нас познакомила.

— Интересно, — заметил он. — А откуда вы знаете мою жену?

— Какая разница, черт побери? Я хочу только…

— Меня не интересует, что вы хотите, — оборвал он. Повернулся к Эйлин, отрывисто кивнул и направился к выходу. Я стал у него на пути, загородив дверь.

— Минутку, док. Должно быть, давненько вы не перечитывали интересное произведение под названием «Клятва Гиппократа». М-р Уэйд мне позвонил, а я живу довольно далеко. Но ему явно было плохо, и я примчался сюда, невзирая на правила уличного движения. Я нашел его без сознания, притащил сюда. Не стану врать, что он легкий, как перышко. Но у слуги сегодня выходной, а больного надо перенести наверх. Картина вам ясна?

— Уйдите с дороги, — процедил он сквозь зубы. — Иначе я позвоню шерифу и вызову полицию. Как врач…

— Как врач вы куча блошиного дерьма, — сказал я и отступил в сторону.

Он залился краской — не сразу, зато до ушей. Желчь явно подступила ему к горлу. Но он открыл дверь и вышел, аккуратно прикрыв ее за собой.

На прощанье взглянул на меня. Такого мерзкого взгляда и такого мерзкого лица я в жизни не видел.

Когда я обернулся к Эйлин, она улыбалась.

— Над чем смеетесь? — рявкнул я.

— Над вами. Вы всем говорите, что думаете? Разве вы не знаете, кто такой д-р Лоринг?

— Знаю. И кто он такой, и что он такое. — Она взглянула на часики.

— Наверное, Кэнди уже вернулся, — сказала она. — Пойду посмотрю. Он живет в комнате за гаражом.

Она ушла, а я сел и стал смотреть на Уэйда. Знаменитый писатель похрапывал. Лицо у него вспотело, но плед я снимать не стал. Через минуту-другую вернулась Эйлин с Кэнди.

Глава 26

На мексиканском красавце была спортивная рубашка в черно-белую клетку, черные брюки без пояса, с безупречной складкой, черные с белым замшевые туфли без единого пятнышка. Густые черные волосы, зачесанные назад, блестели от лосьона или крема.

— Сеньор, — произнес он, отвесив мне легкий иронический поклон.

— Помогите м-ру Марло отнести моего мужа наверх, Кэнди. Он упал и поранился. Извините, что я вас потревожила.

— De nada, Senora, — отвечал Кэнди с улыбкой.

— Тогда я прощаюсь, — сказала мне Эйлин. — Я страшно устала. Кэнди сделает все, что нужно.

Она стала медленно подниматься по лестнице. Мы с Кэнди провожали ее глазами.

— Мировая дамочка, — доверительно сообщил он. — Ночевать останешься?

— Вряд ли.

— Es, lasiraa. Дамочка одинокая, скучает.

— Не распускай язык, малыш. Отнесем-ка вот это в спальню.

Он взглянул на Уэйда, храпевшего на диване.

— Pobrecito, — грустно пробормотал он, словно ему и вправду было жаль хозяина, — Borracho como una cuba.

— Он, может, и вправду пьян, как свинья, но уж точно не «бедняжечка», — заметил я. — Бери за ноги.

Мы подняли Уэйда, и хотя нас было двое, он показался мне тяжелым, как свинцовый гроб. Когда мы шли наверху по галерее мимо закрытой двери, Кэнди указал на нее подбородком.

— La Senora, — прошептал он. — Постучи очень тихо, может, она пустит.

Я ничего не ответил, потому что он был мне еще нужен. Мы втащили тело в следующую дверь и свалили на кровать. Затем я взял Кэнди за руку пониже плеча — там, где можно сделать больно, если нажать как следует. Я нажал как следует. Он поморщился, лицо у него напряглось.

— Тебя как звать, мексикашка?

— Руки прочь, — огрызнулся он. — И я тебе не мексикашка. Меня зовут Хуан Гарсия де Сото и Сото-майор. Я чилиец.

— О'кей, дон Хуан. Но не зарывайся. Не поливай грязью людей, у которых работаешь.

Он вырвался и отступил, сверкая злыми черными глазами. Скользнув рукой за пазуху, он извлек длинный тонкий нож. Поставил его острием на ладонь и, почти не глядя, подержал на весу. Потом убрал руку и поймал повисший в воздухе нож за рукоятку. Все это очень быстро, без усилий. Вскинув руку, он сделал резкий выпад, нож мелькнул в воздухе и вонзился, дрожа, в оконную раму.

— Cuidado, Senor, — сказал он с язвительной улыбкой. — И лапы держи при себе. Со мной шутки плохи.

Он не спеша подошел к окну, вырвал нож из рамы, подкинул в воздух, сделал оборот кругом и поймал его сзади. С легким щелчком нож исчез у него под рубашкой.

— Недурно, — заметил я. — Только показухи слишком много.

Он пошел на меня, презрительно улыбаясь.

— Знаешь, как локти ломают? — продолжал я. — Вот так. — Схватив за правую кисть, я дернул его на себя, зашел сбоку, а согнутую руку подставил под его локтевой сустав. Используя руку как точку опоры, я легонько нажал. — Стоит налечь посильнее, — объяснил я, — и локоть треснет. А это дело нешуточное. На полгода забудешь, как ножик метать. А если дернуть покрепче, так и навсегда. Сними ботинки с м-ра Уэйда.

Я отпустил его, и он усмехнулся.

— Неплохой трюк, — сказал он. — Я запомню. — Он нагнулся к Уэйду и замер.

На подушке было кровавое пятно.

— Кто хозяина порезал?

— Не я, дружище. Он упал и расшибся. Рана неглубокая. Доктор уже смотрел. — Кэнди медленно вздохнул.

— Ты видел, как он упал?

— Это без меня случилось. Ты что, так любишь хозяина?

Он не ответил. Снял с Уэйда ботинки. Потихоньку мы его раздели, и Кэнди нашел где-то зеленую с серебряным пижаму. Мы натянули пижаму на Уэйда, уложили его в постель и хорошенько укрыли. Он был по-прежнему весь мокрый и храпел. Кэнди грустно взглянул на него, покачивая напомаженной головой.

— Кому-то надо с ним посидеть, — заявил он. — Пойду переоденусь.

— Иди спать. Я здесь побуду. Понадобишься, я позову. — Он посмотрел мне в глаза. — Смотри за ним хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

Он вышел из комнаты. Я пошел в ванную, взял мокрую губку и толстое полотенце. Легонько повернув Уэйда на бок, постелил полотенце на подушку и обмыл кровь с головы, стараясь, чтобы рана не открылась снова. Стал виден неглубокий порез дюйма два длиной. Пустяки. Тут д-р Лоринг не наврал. Не помешало бы наложить швы, но, может, и не обязательно. Я нашел ножницы и выстриг волосы вокруг раны, чтобы заклеить ее пластырем. Потом повернул Уэйда на спину и обтер ему лицо губкой. Наверное, это было ошибкой.

Он открыл глаза. Сперва взгляд его был блуждающий и туманный, потом прояснился, и он увидел меня. Рука задвигалась, потянулась к голове, нащупала пластырь. Он что-то промычал, потом голос тоже прояснился.

— Кто меня ударил? Вы? — Он продолжал ощупывать пластырь.

— Никто вас не бил. Вы упали.

— Упал? Когда? Где?

— Там, откуда звонили. Вы звонили мне. Я услышал, как вы упали. По телефону.

— Я звонил вам? — Он слабо усмехнулся. — Вы что, скорая помощь, приятель? Сколько времени?

— Около часу ночи.

— Где Эйлин?

— Пошла спать. Ей сегодня досталось.

Он молча это обдумал. В глазах мелькнуло страдание.

— А я не… — Он умолк и поморщился.

— Насколько я знаю, вы ей ничего не сделали. Если вас это волнует. Просто выбрались из дома и свалились без чувств у забора. Хватит разговоров. Спите.

— Спите, — повторил он тихо, нараспев, словно ребенок, зубрящий урок. — А что это такое?

— Может, дать вам снотворное? Есть у вас снотворное?

— Ящик в тумбочке.

Я открыл ящик и нашел пластиковый флакон с красными капсулами. Секонал, 1,5 грана. Выписан д-ром Лорингом. Славный наш д-р Лоринг. Рецепт на имя м-с Роджер Уэйд.

Я вытряхнул оттуда две штуки, убрал флакон и налил в стакан воды из термоса, стоявшего на тумбочке. Уэйд сказал, что и одной капсулы хватит.

Проглотил ее, запил водой, откинулся на подушку и снова уставился в потолок.

Шло время. Я сидел в кресле и смотрел на него, не похоже, чтобы его клонило ко сну. Он медленно заговорил:

— Я тут кое-что вспомнил. Сделайте мне одолжение, Марло. Я написал какой-то бред, не хочу, чтобы Эйлин это увидела. Листок на машинке под футляром. Разорвите его, пожалуйста.

— Пожалуйста. Больше ничего не вспомнили?

— Эйлин в порядке? Вы уверены?

— Да. Просто устала. Успокойтесь, Уэйд. Хватит вам думать. Зря я с вами разболтался.

— Он говорит: хватит вам думать. — Голос уже стал сонным. Бормотал, словно про себя. — Хватит думать, хватит видеть сны, хватит любить, хватит ненавидеть. Прощайте, милый принц. Где там вторая таблетка?

Я дал ему таблетку и воды. Он снова улегся, повернувшись на этот раз ко мне лицом.

— Слушайте, Марло, я написал одну штуку и не хочу, чтобы Эйлин…

— Я уже слышал. Займусь этим, когда вы заснете…

— Ага. Спасибо. Хорошо, что вы здесь. Очень славно. — Наступила длинная пауза. — Убивали когда-нибудь человека, Марло?

— Да.

— Мерзкое чувство, правда?

— Некоторым нравится.

Веки, наконец, сомкнулись. Потом он снова встрепенулся, но взгляд был рассеянный.

— Как это может нравиться?

Я не ответил. Веки снова опустились, очень медленно, как занавес в театре. Он захрапел. Я подождал еще немного. Потом притушил свет и вышел из комнаты.

Глава 27

Возле спальни Эйлин я остановился и прислушался. Оттуда не доносилось ни звука, и я не стал стучать. Если захочет узнать, как он себя чувствует, сама спросит. В гостиной внизу было светло и пусто. Часть света я выключил.

Стоя рядом с входной дверью, поглядел наверх, на галерею. Гостиная посередине уходила ввысь до самой крыши. Наверху ее пересекали открытые балки, которые поддерживали галерею. Галерея была широкая, по обе стороны от нее шли крепкие перила высотой примерно в метр. Поручни и столбики перил обтесаны прямоугольно, под форму балок. Вход в столовую вел через прямоугольную арку с двойными резными дверями. Над ней, по моим предположениям, располагались комнаты для слуг. Эта часть второго этажа была отгорожена стенкой, и, значит, из нее спускались в кухню по другой лестнице.

Спальня Уэйда находилась в углу, прямо над его кабинетом. Дверь из нее я оставил открытой, свет оттуда падал на высокий потолок, и я снизу видел верхнюю часть двери.

Я выключил все, кроме одного торшера, и пошел в кабинет. Дверь оказалась приоткрыта, но горел торшер возле кожаного дивана и лампа под абажуром на письменном столе. Рядом на тяжелой подставке стояла пишущая машинка и были разбросаны желтые листки. Я сел в кресло и стал изучать обстановку. Мне нужно было понять, как он поранил голову. Я пересел на его место у стола, справа от телефона. Пружина вращающегося стула оказалась очень слабой. Сильно откинувшись, можно было упасть и удариться головой об угол стола. Я смочил платок и потер стол. Следов крови не обнаружилось. На столе было много всякой всячины, в том числе два бронзовых слона, между которыми стоял ряд книг, и старомодная квадратная чернильница. Я потер и их — без результата. Вообще все это не имело смысла. Если его кто-то и стукнул, то не обязательно чем-то из этих вещей. Да и стукнуть вроде было некому. Я встал и зажег верхние светильники. Углы комнаты выступили из тени, и, конечно, сразу выяснилось, в чем дело. У стены на боку лежала четырехугольная металлическая корзина для бумаг, содержимое ее валялось рядом. Сама она не могла туда попасть, значит, ее отшвырнули ногой. Я провел по ее острым углам влажным платком. На этот раз на нем появились красно-коричневые пятна крови. Вот и весь секрет. Уэйд упал, ударился об острый угол корзины — наверное, просто проехался по ней головой — поднялся и лягнул эту чертову штуку так, что она отлетела к стене. Все очень просто.

Затем он, вероятно, успел еще приложиться к бутылке. Выпивка стояла на столике возле дивана. Одна пустая бутылка, другая — полная на три четверти, термос с водой и серебряная миска с растаявшим льдом. Стакан всего один, довольно вместительный.

Выпив, он почувствовал себя немножко лучше. Заметил, как сквозь туман, что трубка снята и, вероятно, не смог вспомнить, почему. Тогда он просто подошел и положил ее на рычаг. По времени все как будто сходилось. В телефоне есть что-то повелительное. Современный человек, воспитанный на технике, любит его, ненавидит и боится. Но обращается с ним всегда уважительно, даже когда пьян. Телефон — это фетиш.

Любой нормальный человек, прежде чем вешать трубку, сказал бы в нее «алло», просто на всякий случай. Но если он отуманен выпивкой и падением со стыда, мог и не сказать. Впрочем, не имеет значения. Трубку могла повесить жена: услышала звук падения, грохот корзины об стену и вошла в кабинет. Но последняя порция спиртного уже бросилась ему в голову, он, шатаясь, вышел из дому, побрел по лужайке и свалился без сознания там, где я его и нашел.

Кто-то к нему ехал. Он уже не соображал, кто. Может быть, добрый доктор Верингер.

Прекрасно. А что же сделала его жена? Останавливать его или уговаривать было бесполезно, а, может быть, и страшно. Значит, надо звать кого-то на помощь. Слуг в доме не было. Значит, надо звонить по телефону. И кому она позвонила. Милому д-ру Лорингу? Я почему-то решил, что она его вызвала уже после моего приезда. Но она не сказала когда.

С этого момента начиналось что-то непонятное. Понятно было бы, если бы она пошла искать мужа, нашла и убедилась, что ничего страшного нет. Ничего не случилось, если человек полежит на земле в теплый летний вечер. Поднять его она не могла. Тут я-то еле справился. Но странно, что она стояла на пороге, курила и весьма смутно представляла, куда он делся. Или не так уж странно? Я не знал, как она с ним намучилась, чего от него можно ожидать в таком состоянии, сильно ли она его боялась. «С меня хватит, — сказала она, когда я приехал. — Идите ищите его сами». Потом вошла в дом и свалилась в обморок.

Все это выглядело подозрительно, но делать было нечего. Приходилось допустить, что, если такое случалось часто, она, зная, что ей с ним не совладать, пускала все на самотек. Пусть себе является, пока кто-нибудь не приедет и не выручит.

И все же что-то меня беспокоило. В том числе и то, что она, не говоря худого слова, ушла к себе, пока мы с Кэнди перетаскивали его наверх. Она ведь сказала, что любит мужа. Они женаты пять лет, в трезвом виде он очень хороший — это ее собственные слова. В пьяном виде — дело другое, тут приходится держаться подальше, потому что он опасен. Ладно, забудем об этом.

И все-таки это меня беспокоило. Если она так уж испугалась, то не стояла бы на пороге с сигаретой. Если испытывала только горечь и отвращение, то не упала бы в обморок.

Что-то за этим скрывалось. Может быть, другая женщина? Тогда она узнала об этом совсем недавно. Линда Лоринг? Возможно. Д-р Лоринг этого не исключал и объявил об этом на весь свет.

Я решил об этом больше не думать и снял футляр с машинки. На ней действительно лежало несколько листков желтой бумаги с напечатанным текстом, которые я должен был уничтожить, чтобы не увидела Эйлин. Я отнес их на диван и решил, что могу себе позволить сопровождать чтение выпивкой. К кабинету примыкала маленькая ванная. Я сполоснул высокий стакан, налил в него огненной воды и уселся читать. Понаписано там было черт знает что. А именно:

Глава 28

«Полнолуние было четыре дня назад, на стене квадрат лунного света, он смотрит на меня, словно подслеповатый мутный глаз, око стены. Шутка.

Чертовски глупое сравнение. Писатели. Все-то у них похоже на что-то другое.

Голова у меня легкая, как взбитые сливки, только вкус другой. Опять сравнение. Блевать хочется от одной мысли о своем чертовом ремесле. И вообще хочется блевать. Наверно, это желание сбудется. Не торопите меня. Дайте время. В солнечном сплетении все ползают, и ползают, и ползают червяки. Надо бы пойти лечь, но там, под кроватью, темный зверь, он будет шурша ползать кругами, выгибаться и стукаться об кровать, и тогда я заору, но этого не услышит никто, кроме меня самого. Вопль во сне, вопль в кошмаре. Бояться нечего, я не боюсь, потому что бояться нечего, но все равно, однажды я лежал вот так в постели, а темный зверь выделывал свои штуки, стукаясь снизу об кровать, и у меня наступил оргазм. Это было противнее всех тех гнусностей, что я совершал.

Я грязный. Мне нужно побриться. Руки трясутся. Я потею. Чувствую, что мерзко пахну. Рубашка под мышками мокрая, и на груди и на спине тоже. Рукава в складках на локтях влажные. Стакан на столе пуст. Теперь, чтобы его налить, нужны обе руки. Может, сумею глотнуть прямо из бутылки. Вкус у этой дряни тошнотворный. И ничего это не даст. Все равно не смогу даже заснуть, и весь мир будет стонать от жуткой пытки истерзанных нервов. Неплохая выпивка, а, Уэйд? Давай еще.

Первые два-три дня еще ничего, зато потом наоборот. Мучаешься, делаешь глоток, и ненадолго становится лучше, но цена все растет и растет, а получаешь за нее все меньше и меньше, и потом всегда приходит момент, когда остается одна тошнота. Тогда ты звонишь Верингеру. Ну, Верингер, вот и я.

Нет больше Верингера. Он уехал на Кубу или умер. Педик его убил. Бедный старина Верингер, что за судьба, умереть в постели с педиком, да еще с таким. Ладно, вставай. Поехали туда, где мы никогда не были, а если и побываем, то никогда не вернемся. Есть в этой фразе какой-нибудь смысл? Нет.

О'кей, я за нее денег не прошу. Здесь короткая пауза для длинной рекламы.

Итак, получилось. Встал. Ну и молодец. Подошел к дивану, и вот стою на коленях, опустив на него руки, а лицом уткнувшись в них, и плачу. Потом я молился и презирал себя за то, что молюсь. Пьяница третьей степени, презирающий сам себя. Чему ты молишься, болван? Когда молится здоровый, значит, верит. Когда больной, он просто напутан. На хрен молитву. Это мир сделал ты, ты один, а если тебе немножко помогли, то и это твоих рук дело.

Хватит молиться, кретин. Вставай и пей. Ни на что другое времени уже нет.

Взял все-таки. Обеими руками. И в стакан налил. Не пролил почти ни капли. Теперь только бы проглотить, чтобы не вырвало. Лучше разбавить водой.

Теперь потихоньку поднимай. Осторожно, не сразу. Тепло как. Жарко. Если бы только не потеть. Стакан пустой. Снова стоит на столе.

Луна подернулась дымкой, но я все-таки поставил стакан, осторожно, осторожно, словно ветку розы в высокую вазу. Розы кивают головами в росе.

Может быть, я роза. Ну и росы на мне, братцы! Теперь пора наверх. Может, принять неразбавленного на дорогу? Нет? Ну, как скажешь. Взять с собой.

Чтобы было на что надеяться, если доберусь. За восхождение по лестнице положена премия. Дань уважения мне от меня. Я так красиво себя люблю, и что самое приятное — у меня нет соперников.

Через два интервала. Был там, спустился обратно. Не нравится мне наверху. У меня от высоты сердцебиение. Но все же стучу по клавишам машинки.

Какой же фокусник это подсознание. Если бы только оно работало по расписанию. Наверху тоже был лунный свет. Возможно, та же самая луна.

Однообразная какая. Приходит и уходит, как молочник, и лунное молоко всегда одинаковое. Лунное молоко всегда — стоп, приятель. Что-то у тебя заело.

Сейчас не время влезать в описания луны. Тебя самого описать — хватит на всю проклятую долину.

Она спала на боку, беззвучно. Поджав колени. Слишком тихо спит, подумал я. Во сне всегда издаешь какие-то звуки. Может, не спит, только старается уснуть. Подойти бы поближе, я бы понял. Но мог упасть. У нее открылся один глаз — или мне показалось? Она посмотрела на меня — а, может, нет? Нет. Она бы села и сказала: «Тебе плохо, дорогой? Да, мне плохо, дорогая. Но не обращай внимания, дорогая, потому что это плохо — мое плохо, а не твое, и спи спокойно, красавица, и не помни ничего, и никакой грязи от меня к тебе, и пусть ничего к тебе не пристанет мрачного, и серого, и гадкого».

Паршивец ты, Уэйд. Три прилагательных, паршивый ты писатель. Неужели, паршивец, не способен выдать поток сознания без трех прилагательных, черт тебя побрал? Я снова спустился, держась за перила. Внутренности подпрыгивали на каждом шагу, я успокаивал их обещаниями. Добрался до первого этажа, потом до кабинета, потом до дивана, и подождал, когда успокоилось сердце. Бутылка тут как тут. У Уэйда бутылка всегда под рукой. Никто ее не прячет, не запирает. Никто не говорит: «Может быть, хватит, дорогой? Тебе будет плохо, дорогой». Никто так не говорит. Просто спит на боку, нежно, как розы.

Я даю Кэнди слишком много денег. Ошибка. Надо было начать с орешков и постепенно дойти до банана. Потом несколько монеток, потихоньку, полегоньку, чтобы все время ждал еще. А если кинуть сразу большой кусок, он привыкает. В Мексике можно месяц прожить, купаясь в роскоши и пороке, на то, что здесь тратишь в один день. А что бывает, когда он привыкает? Ему начинает вечно не хватать, и он все время ждет еще. Может, это ничего. А может, надо было убить эту глазастую сволочь. Из-за меня уже умер хороший человек, чем он хуже таракана в белой куртке?

Забыть Кэнди. Притупить иголку всегда легко. Того, другого, я не забуду никогда. Это выжжено на моей печени зеленым пламенем.

Пора звонить. Теряю контроль. Они прыгают, прыгают. Надо скорей кого-нибудь позвать, пока эти розовые не заползали у меня по лицу. Скорей позвать, позвать, позвать. Вызвать Сью из Сиу-Сити. Алло, барышня, дайте междугородную. Алло, междугородняя, дайте Сью из Сиу-Сити. Ее номер? Нет номера, только имя. Поищите, она гуляет по 20-й улице, на теневой стороне под высокими хлебными деревьями с торчащими колосьями… Ладно, междугородная, ладно. Отменяем всю программу, только хочу вам сказать, вернее, спросить: «Кто будет платить за все шикарные приемы, которые Гиффорд закатывает в Лондоне, если вы отмените мой заказ? Да, вы отмените мой заказ? Да, вы считаете, что с работы вас не выгонят. Вы считаете. Дайте-ка поговорю прямо с Гиффордом. Соедините меня. Камердинер как раз принес ему чай. Если он не может говорить, пошлем кого-нибудь, кто может. Зачем же я все это написал? Что я пытался выбросить из головы? Позвонить, надо позвонить сейчас же. Очень плохо, очень, очень…».

Вот и все. Я сложил листки вчетверо и спрятал их во внутренний карман, за блокнот. Подошел к стеклянным дверям, распахнул их и вышел на террасу.

Лунный свет был для меня слегка подпорчен. Но в Беспечной Долине стояло лето, а лето до конца не испортишь. Я смотрел на неподвижное бесцветное озеро, думая и прикидывая. Затем я услышал выстрел.

Глава 29

Теперь свет падал на галерею из двух дверей — Эйлин и его. Ее спальня была пуста. Из другой двери доносились звуки борьбы, я одним прыжком очутился на пороге и увидел, что она перегнулась через кровать и борется с ним. В воздухе мелькнул черный блестящий револьвер, его держали две руки, большая мужская и маленькая женская, но и та, и другая — не за рукоятку.

Роджер сидел в постели и отталкивал Эйлин. На ней был светло-голубой халат, простеганный ромбиком, волосы разметались по лицу. Ухватившись обеими руками за револьвер, она резко выдернула его у Роджера. Я удивился, что у нее хватило на это силы, хотя он и был одурманен. Он упал на подушку, выпучив глаза и задыхаясь, а она отступила на шаг и налетела на меня.

Она стояла, прислонившись ко мне, и крепко прижимала револьвер к груди обеими руками. Ее сотрясали рыдания. Я потянулся за револьвером.

Она резко развернулась, словно только сейчас поняла, что это я. Глаза у нее широко раскрылись, она обмякла и выпустила револьвер. Это было тяжелое неуклюжее оружие, марки «Уэбли», без бойка. Дуло было еще теплое.

Поддерживая ее одной рукой, я сунул револьвер в карман и взглянул на Уэйда поверх ее головы. Никто не произнес пока ни слова.

Потом он открыл глаза, и на губах у него проступила знакомая усталая улыбка.

— Ничего страшного, — пробормотал он. — Просто случайный выстрел в потолок.

Я почувствовал, как она напряглась. Потом отстранилась от меня. Глаза у нее были ясные и внимательные. Я ее не удерживал.

— Роджер, — произнесла она вымученным шепотом, — неужели дошло до этого?

Он тупо уставился перед собой, облизал губы и ничего не ответил. Она подошла к туалетному столику, оперлась на него. Механически подняв руку, откинула волосы с лица. По всему ее телу пробежала дрожь.

— Роджер, — снова прошептала она, качая головой, — бедный Роджер. Бедный, несчастный Роджер. — Он перевел взгляд на потолок.

— Мне приснился кошмар, — медленно сказал он. — Над кроватью стоял человек с ножом. Кто — не знаю. Чуть-чуть похож на Кэнди. Это же не мог быть Кэнди.

— Конечно, не мог, дорогой, — тихо сказала она. Отойдя от туалетного столика, она присела на край кровати. Протянула руку и стала гладить ему лоб. — Кэнди давно пошел спать. И откуда у него нож?

— Он мексиканец. У них у всех ножи, — сказал Роджер тем же чужим, безликим голосом. — Они любят ножи. А меня он не любит.

— Вас никто не любит, — грубо вмешался я. Она быстро обернулась.

— Не надо, пожалуйста, не надо так. Он не знал. Ему приснилось.

— Где был револьвер? — проворчал я, наблюдая за ней и не обращая на него никакого внимания.

— Ночной столик. В ящике. — Он повернул голову и встретился со мной глазами.

В ящике не было револьвера, и он знал что мне это известно. Там были таблетки, всякая мелочь, но револьвера не было.

— Или под подушкой, — добавил он. — У меня все путается. Я выстрелил один раз, — он с трудом поднял руку и указал, — вон туда.

Я взглянул вверх. В потолке вроде и вправду было отверстие. Я подошел ближе, чтобы получше разглядеть. Да, похоже на дырку от пули. Пуля из этого оружия могла пройти насквозь, на чердак. Я вернулся к постели и сверху окинул его суровым взглядом.

— Чушь. Вы хотели покончить с собой. Ничего вам не приснилось. Вы изнемогали от жалости к себе. Револьвера не было ни в ящике, ни под подушкой. Вы встали, принесли его, легли обратно в постель и решили поставить точку на всей этой гадости. Но вам, видно, храбрости не хватило.

Вы выстрелили так, чтобы ни во что не попасть. Тут прибежала ваша жена — этого-то вы и хотели. Жалости и сочувствия, приятель. Больше ничего. И боролись-то вы невзаправду. Если бы не позволили, она не отняла бы у вас револьвер.

— Я болен, — сказал он. — Но, может, вы и правы. Какая разница?

— Разница вот какая. Вас могут положить в психушку. А тамошний персонал не добрее, чем охранники на каторге в Джорджии.

Эйлин внезапно встала.

— Хватит, — резко бросила она. — Он действительно болен, и вы это знаете.

— Ему нравится быть больным. Я просто напоминаю, к чему это может привести.

— Сейчас не время ему объяснять.

— Идите к себе в комнату. — Голубые глаза сверкнули.

— Как вы смеете…

— Идите к себе в комнату. Если не хотите, чтобы я вызвал полицию. О таких вещах полагается сообщать. — Он криво усмехнулся.

— Вот-вот, зовите полицию, — сказал он, — как вы сделали с Терри Ленноксом.

На это я и глазом не моргнул. Я по-прежнему наблюдал за ней. Теперь она казалась ужасно усталой, и хрупкой, и очень красивой. Вспышка гнева прошла.

Я протянул руку и коснулся ее плеча.

— Все в порядке, — сказал я. — Он больше не будет. Идите спать.

Она бросила на него долгий взгляд и вышла. Когда она исчезла за порогом, я сел на край кровати, на ее место.

— Еще таблетку?

— Нет, спасибо. Могу и не спать. Гораздо лучше себя чувствую.

— Так как насчет стрельбы? Просто разыграли дурацкий спектакль?

— Может, и так. — Он отвернулся. — Что-то на меня нашло.

— Если действительно хотите покончить с собой, помешать вам никто не сможет. Я это понимаю. Вы тоже.

— Да. — Он по-прежнему смотрел в сторону. — Вы сделали, о чем я вас просил — насчет этой ерунды на машинке?

— Угу. Странно, что вы не забыли. Безумное сочинение. Странно, что напечатано без помарок.

— Всегда так печатаю, пьяный или трезвый — до известного предела, конечно.

— Не волнуйтесь насчет Кэнди, — сказал я. — И не думайте, что он вас не любит. Я тоже зря сказал, что вас не любит никто. Хотел разозлить Эйлин, вывести ее из себя.

— Зачем?

— Она сегодня один раз уже падала в обморок. — Он легонько покачал головой.

— С ней этого никогда не бывает.

— Значит, притворялась.

Это ему тоже не понравилось.

— Что это значит — что из-за вас умер хороший человек? — спросил я.

Он задумчиво нахмурился.

— Просто чушь. Я же сказал — мне приснилось…

— Я говорю о той чуши, что там напечатана. — Тут он повернул ко мне голову с таким трудом, словно она весила тонну.

— Тоже сон.

— Зайдем с другого конца. Что знает про вас Кэнди?

— Пошли вы знаете куда, — ответил он и закрыл глаза. Я встал и прикрыл дверь.

— Вечно убегать не получится, Уэйд. Конечно, Кэнди способен на шантаж. Вполне. И способен делать это по-хорошему — любить вас и в то же время тянуть из вас монету. В чем тут дело — женщина?

— Поверили этому дураку Лорингу, — сказал он, не открывая глаз.

— Да нет. А вот как насчет ее сестры — той, которую убили? Я стрелял вслепую, но попал в цель. — Глаза у него распахнулись. На губах вскипел пузырек слюны.

— Значит, вот почему вы здесь? — спросил он медленно, шепотом.

— Ерунда. Меня пригласили. Вы же сами и пригласили.

Голова его перекатывалась по подушке. Секонал не помог, его пожирало нервное возбуждение. Лицо покрылось потом.

— Я не первый любящий муж, который изменяет жене. Оставьте меня в покое, черт бы вас взял. Оставьте меня.

Я пошел в ванную, принес полотенце и протер ему лицо, презрительно ухмыляясь. Я вел себя, как наипоследняя сволочь. Дождался, когда человек свалится, и стал бить его ногами. Он слаб. Не может ни сопротивляться, ни дать сдачи.

— Надо будет об этом потолковать, — предложил я.

— Я еще с ума не сошел, — отвечал он.

— Это вам так кажется.

— Я живу в аду.

— Конечно. Это и так ясно. Интересно только, почему. Нате, примите. — Я достал из ночного столика еще одну таблетку секонала и налил воды. Он привстал на локте, потянулся за стаканом на добрых десять сантиметров. Я вставил стакан ему в руку. Ему удалось проглотить таблетку и запить. Потом он откинулся назад, весь обмяк, с равнодушным усталым лицом. Даже нос заострился. Вполне мог сойти за мертвеца. Сегодня он никого с лестницы сталкивать не будет. А может быть, и вообще никогда.

Когда глаза его стали закрываться, я вышел из комнаты. Револьвер оттягивал мне карман, хлопал по бедру. Я снова отправился вниз. Дверь Эйлин была открыта. В комнате было темно, но при лунном свете ясно вырисовывался ее силуэт на пороге. Она как будто позвала кого-то по имени, но не меня. Я подошел к ней поближе.

— Не так громко, — попросил я. — Он опять заснул.

— Я всегда знала, что ты вернешься, — тихо сказала она. — Пусть и через десять лет.

Я уставился на нее. Кто-то из нас явно свихнулся.

— Закрой дверь, — продолжала она тем же ласковым голосом. — Все эти годы я берегла себя для тебя.

Я вошел и закрыл дверь. Почему-то мне показалось, что это неплохая мысль. Когда я обернулся, она уже валилась мне на руки. Конечно, я ее подхватил. А что было делать, черт побери? Она крепко прижалась ко мне, и ее волосы коснулись моего лица. Дрожа, она подставила губы для поцелуя. Рот приоткрылся, зубы разомкнулись, кончик языка метнулся вперед. Затем она уронила руки, что-то дернула, халат распахнулся, и она оказалась нагой, словно голая правда, только не такой целомудренной.

— Отнеси меня на постель, — выдохнула она.

Что я и сделал. Обнимая ее, я почувствовал кожу, мягкую кожу, нежную податливую плоть. Я поднял ее на руки, пронес несколько шагов до постели и опустил. Она так и не разомкнула рук у меня на шее. Из горла у нее вырывался свистящий звук. Потом она забилась и застонала. Кошмар какой-то. Эрос во мне взыграл, как в жеребце. Я терял самообладание. Не каждый день получаешь такие предложения от такой женщины.

Спас меня Кэнди. Послышался легкий скрип, я резко обернулся и увидел, что дверная ручка поворачивается. Вырвавшись, я бросился к двери. Распахнул ее, выскочил на галерею. Мексиканец мчался вниз по лестнице. На полпути остановился, обернулся и бесстыдно ухмыльнулся мне в лицо. Потом исчез.

Я вернулся к двери и прикрыл ее — на сей раз снаружи. Женщина на постели издавала какие-то странные звуки, но теперь это были лишь странные звуки, и не более. Чары были разрушены.

Я быстро спустился по лестнице, вошел в кабинет, схватил бутылку виски и запрокинул ее. Когда уже не мог больше глотать, прислонился к стене, тяжело дыша, и стал ждать, чтобы пары жгучей жидкости ударили мне в голову.

С ужина прошло много времени. Со всех нормальных событий прошло много времени. Виски подействовали быстро и сильно, и я стал жадно пить дальше, пока комната не подернулась туманом, мебель не закружилась, а свет от лампы не засиял, как лесной пожар или летняя молния. Тогда я растянулся на кожаном диване, пытаясь удержать бутылку на груди. Кажется, она была пуста. Она скатилась с меня и шлепнулась на пол.

Это было последнее, что я точно помню.

Глава 30

Луч солнца защекотал мне щиколотку. Я открыл глаза и увидел, как на фоне голубого неба, в дымке, тихо покачивалась верхушка дерева. Я перевернулся и щекой ощутил холодок кожи. Тут по голове мне жахнули топором.

Я сел. На мне был плед. Я бросил его и опустил ноги на пол. Поморщившись, взглянул на часы. Они показывали половину седьмого без одной минуты.

Я встал на ноги. Для этого потребовалось немало. Понадобилась сила воли. Характер. Всего этого у меня уже не так много, как раньше. Суровые трудные годы сильно сказались.

Я дотащился до ванной, содрал с себя галстук и рубашку, обеими руками плеснул холодной воды в лицо и на голову. Как следует облившись, свирепо растерся полотенцем. Надел рубашку и галстук, потянулся за пиджаком, и об стену стукнулся револьвер, лежавший в кармане. Я вынул его, отвинтил барабан и высыпал патроны себе на ладонь — пять штук и одну почерневшую гильзу.

Потом подумал — какой смысл, их так легко добыть, если нужно. Поэтому я вложил их обратно, отнес револьвер в кабинет и убрал его в ящик письменного стола.

Подняв глаза, я увидел, что на пороге стоит Кэнди, в белой куртке с иголочки, черные блестящие волосы зачесаны назад, глаза злые.

— Кофе подать?

— Спасибо.

— Я свет выключил. Хозяин в порядке. Я закрыл его дверь. Ты зачем напился?

— Пришлось.

Он презрительно усмехнулся.

— Не вышло с ней, да? Отфутболила она тебя, легавый.

— Считай, как хочешь.

— Ты сегодня не такой уж страшный, легавый. И вообще не страшный.

— Неси этот кофе! — заорал я.

— Hijo de la puta!

Одним прыжком я подскочил и схватил его выше локтя. Он не шевельнулся.

Надменно смотрел на меня, и все тут. Я рассмеялся и выпустил его.

— Верно, Кэнди. Я совсем не страшный.

Он повернулся и вышел, но тут же возник снова с серебряным подносом, на котором стоял маленький серебряный кофейник, сахар, сливки, лежала аккуратная треугольная салфетка. Он поставил все на журнальный столик, убрал пустую бутылку и прочие причиндалы. Вторую бутылку подобрал с пола.

— Свежий. Только что сварил, — сообщил он и ушел.

Я выпил две чашки черного кофе. Потом попробовал закурить. Получилось.

Я все еще принадлежал к роду человеческому. Затем в комнате снова очутился Кэнди.

— Завтрак хочешь? — осведомился он угрюмо.

— Нет, спасибо.

— Тогда выметайся. Ты нам здесь не нужен.

— Кому это — нам?

Он открыл коробку и угостился сигаретой. Закурив, нагло выпустил дым мне в лицо.

— За хозяином я ухаживаю, — заявил он.

— И прилично получаешь? — Он нахмурился, потом кивнул.

— Ага, хорошие деньги.

— А сколько сверху — за то, что не треплешься про что не надо?

Он снова перешел на испанский.

— No entendido.

— Прекрасно сечешь. Сколько вытянул из него? Спорю, не больше, чем пару косых.

— Что это такое — пара косых?

— Двести монет. — Он ухмыльнулся.

— Ты дай мне пару косых, легавый. Тогда не скажу хозяину, что ты ночью был у нее в комнате.

— На эти деньги целый грузовик таких, как ты, можно купить.

Он равнодушно пожал плечами.

— Хозяин если взбесится, с ним не сладишь. Лучше заплати, легавый.

— Дешевка мексиканская, — презрительно сказал я. — По мелочи работаешь. Да любой мужчина, когда выпьет, не прочь поразвлекаться на стороне. К тому же она про это и так знает. Нет у тебя ничего на продажу. — В глазах у него вспыхнула искра.

— Ты сюда больше не ходи, умник.

— Я поехал.

Поднявшись, я обошел вокруг стола. Он сдвинулся, чтобы на оказаться ко мне спиной. Я следил за его рукой, но ножа при нем как будто не было.

Подойдя поближе, я хлестнул его наискось по лицу.

— Я не позволю прислуге называть себя шлюхиным сыном, понял? У меня здесь есть дела, и я буду приходить, когда мне вздумается. А ты придержи язык. А то схлопочешь пистолетом по морде. Тогда твое красивое личико будет не узнать.

Он никак не отреагировал, даже на пощечину, хотя, наверно, это было для него смертельным оскорблением. На этот раз он застыл неподвижно, с каменным лицом. Затем, не сказав ни слова, забрал кофейник, поднос и понес его вон.

— Спасибо за кофе, — сказал я ему в спину.

Он не сбавил шага. Когда он ушел, я пощупал щетину на подбородке, встряхнулся и решил, что пора двигаться. Семейством Уэйдов я был сыт по горло.

Когда я проходил по гостиной, на лестнице появилась Эйлин в белых брюках, босоножках и светло-голубой рубашке. Она посмотрела на меня с огромным-изумлением.

— Я не знала, что вы здесь, м-р Марло, — сказала она так, словно последний раз мы виделись неделю назад, когда я заезжал выпить чаю.

— Я положил револьвер в письменный стол, — сообщил я.

— Револьвер? — До нее, казалось, не сразу дошло. — Ах, да, ночь была довольно сумбурная, правда? Но я думала, что вы уехали домой.

Я подошел поближе. На шее у нее, на тонкой золотой цепочке, висело что-то вроде кулона — синий с золотом на белой эмали. Синяя эмалевая часть напоминала крылья, но сложенные. На белой эмали — золотой кинжал, пронзающий свиток. Надпись я прочесть не мог. Все вместе было похоже на военный значок.

— Я напился, — сказал я. — Нарочно и некрасиво. От одиночества.

— Не надо было сидеть в одиночестве, — сказала она, и глаза у нее были ясные, как небо. В них не мелькнуло ни тени притворства.

— Это кто как считает, — заметил я. — Я уезжаю и не уверен, что вернусь. Слышали, что я сказал про револьвер?

— Вы положили его в письменный стол. Может быть, лучше убрать его в другое место? Но он ведь не всерьез стрелялся, правда?

— Этого я не могу сказать. В следующий раз может попробовать и всерьез. — Она покачала головой.

— Не думаю. Уверена, что нет. Вы так мне помогли ночью, м-р Марло. Не знаю, как вас отблагодарить.

— Мне показалось, что знаете. — Она покраснела. Потом рассмеялась.

— Мне приснился очень страшный сон, — произнесла она медленно, глядя поверх моего плеча. — Что человек, которого я когда-то знала, очутился здесь, в этом доме. Он уже десять лет как умер. — Она осторожно коснулась эмалево-золотого кулона. — Поэтому я сегодня это надела. Это его подарок.

— Мне самому приснился любопытный сон, — сказал я. — Но рассказывать не буду. Дайте мне знать, как пойдут дела у Роджера и не смогу ли я чем помочь.

Она опустила взгляд и посмотрела мне в глаза.

— Вы сказали, что больше не вернетесь.

— Это еще не точно. Может быть, и придется. Надеюсь, что нет. У вас здесь что-то сильно не ладится, и далеко не во всем виновато спиртное.

Она глядела на меня, сведя брови.

— Что это значит?

— По-моему, вы понимаете.

Она старательно это обдумала. Пальцы все еще тихонько теребили кулон.

Она тихо, кротко вздохнула.

— Всегда появляется другая женщина, — сказала она. — Рано или поздно. Но не всегда это так уж страшно. Мы смотрим на вещи по-разному, правда? Может быть, даже говорим о разном.

— Возможно,ответил я. Она все еще стояла на лестнице, на третьей ступеньке снизу. По-прежнему теребила кулон. По-прежнему выглядела, как золотая мечта. — Особенно, если вы считаете, что другая женщина — это Линда Лоринг.

Она выпустила кулон и спустилась на одну ступеньку.

— Д-р Лоринг, кажется, тоже так считает, — заметила она равнодушно. — Наверное, у него больше информации.

— Вы говорили, что он устраивает подобные сцены половине ваших соседей.

— Я так сказала? Ну, что ж… значит, тогда этого требовали приличия.

Она опустилась еще на ступеньку.

— Я небрит, — сообщил я.

Она вздрогнула. Потом засмеялась.

— Я от вас не ожидаю порывов страсти.

— А чего вы вообще ожидали от меня, м-с Уэйд, — в самом начале, когда убедили меня поехать его искать? Почему вы выбрали меня, что во мне такого?

— Вы доказали, что умеете хранить верность, — спокойно сказала она. — Хотя это было, наверно, нелегко.

— Тронут. Но думаю, что дело не в этом. — Она сошла с последней ступеньки и теперь смотрела на меня снизу вверх.

— А в чем же?

— А если в этом, то это чертовски неудачное объяснение. Хуже не бывает.

Она слегка нахмурилась.

— Почему?

— Потому, что надо быть уж совсем дураком, чтобы таким образом доказать свою верность во второй раз.

— Знаете, — сказала она почти весело, — у нас какой-то очень загадочный разговор.

— Вы очень загадочный человек, м-с Уэйд. Пока, желаю удачи, и если Роджер вам не совсем безразличен, найдите-ка ему хорошего врача — и побыстрее.

Она снова засмеялась.

— Ну, вчера приступ был легкий. Вы бы видели его, когда дела по-настоящему плохи. Сегодня днем он уже сядет за работу.

— Черта с два.

— Уверяю вас. Я так хорошо его знаю. — Я выдал ей напоследок с размаху, и прозвучало это гнусно.

— Вы ведь на самом деле не хотите его спасти, верно? Только притворяетесь, что спасаете.

— А это, — сказала она натянуто, — очень жестоко с вашей стороны.

Обойдя меня, она скрылась за дверью столовой. Большая комната опустела, я прошел к двери на улицу и вышел. В солнечной спокойной долине стояло замечательное летнее утро. Долина была слишком далеко от города с его смогом и отрезана невысокими горами от океанской сырости. Попозже будет жарко, но это будет приятная, утонченная жара для избранных, не такая грубая, как пекло в пустыне, не такая липкая и противная, как в городе. Беспечная Долина была идеальным местом для жизни. Идеальным. Славные люди в славных домах, славные машины, славные лошади, славные собаки, возможно, даже славные дети.

Но человек по имени Марло хотел только одного — убраться отсюда. И побыстрее.

Глава 31

Я поехал домой, принял душ, побрился, переоделся и снова почувствовал себя чистым. Я приготовил завтрак, съел его, помыл посуду, подмел кухню и заднее крыльцо, набил трубку и позвонил на телефонную «службу дежурства».

Там сказали, что звонков мне не было. Зачем ехать в контору? Там не окажется ничего нового, кроме очередного мертвого мотылька и очередного слоя пыли. В сейфе лежит мой портрет Мэдисона. Можно было бы поехать, поиграть с ним и с пятью хрустящими стодолларовыми бумажками, которые все еще пахли кофе. Можно было, но не хотелось. Что-то во мне скисло. Эти деньги на самом деле были не мои. За что они заплачены? Сколько верности нужно мертвецу? Чушь какая-то; я смотрел на жизнь сквозь туман похмелья.

Утро было из тех, что тянутся вечно. Я выдохся, устал, отупел, и минуты одна за другой падали в пустоту с легким шуршанием, словно отгоревшие ракеты. В кустах за окном чирикали птицы, по Бульвару Лаврового Ущелья шли машины бесконечным потоком. Обычно я их даже не слышал. Но сейчас я был беспокоен, зол, раздражен и издерган. Я решил избавиться от похмелья.

Обычно по утрам я не пью. Для этого в Южной Калифорнии слишком мягкий климат. Недостаточно быстро идет обмен веществ. Но на этот раз я смешал себе большую порцию холодного, сел в шезлонг, расстегнув рубашку, и начал листать журнал — нашел бредовый рассказ про парня, у которого были две жизни и два психиатра, один — человек, а один — вроде насекомого из улья. Этот парень все ходил от одного к другому, и сюжет был дурацкий, но, по-моему, чем-то смешной. Я пил осторожно, не торопясь, следя за собой.

Было уже около полудня, когда зазвонил телефон, и голос в трубке сказал:

— Это Линда Лоринг. Я звонила вам в контору, и ваша «служба дежурства» сказала, что вы, может быть, дома. Мне бы хотелось вас увидеть.

— Зачем?

— Предпочла бы объяснить лично. Вы ведь иногда бываете в конторе?

— Угу. Иногда. Хотите дать мне заработать?

— Я об этом не подумала. Но если желаете, чтобы вам заплатили, я не возражаю. Могу быть у вас в конторе через час.

— Это здорово.

— Что с вами? — резко бросила она.

— Похмелье. Но меня не совсем развезло. Я приеду. Если вы не хотите приехать сюда.

— Контора меня больше устраивает.

— А то у меня здесь тихо и славно. Улица тупиковая, соседей поблизости нет.

— Это меня не интересует — если я вас правильно поняла.

— Никто меня не понимает, м-с Лоринг. Я загадочный. О'кей, поползу на свой насест.

— Спасибо вам большое. — Она повесила трубку. Добирался я долго, потому что по пути остановился и съел сандвич. Я проветрил контору, перевел звонок на входную дверь, а когда просунул голову в приемную, она уже сидела в том же кресле, что Менди Менендес, и листала журнал — вполне возможно, тот же самый. Сегодня на ней был бежевый габардиновый костюм, и выглядела она весьма элегантно. Она отложила журнал, серьезно взглянула на меня и сказала:

— Ваш бостонский папоротник надо полить. И, по-моему, пересадить в другой горшок. Слишком много воздушных корней.

Я придержал ей дверь. К черту бостонский папоротник. Когда она вошла и дверь захлопнулась, я подвинул ей кресло для посетителей и она, как все обычно делают, оглядела контору. Я сел за письменный стол со своей стороны.

— Ваше заведение дворцом не назовешь, — заметила она. — У вас и секретарши даже нет?

— Жизнь убогая, но я привык.

— И, вероятно, не слишком доходная?

— Ну, не знаю. По-разному. Хотите посмотреть на портрет Мэдисона?

— На что?

— На бумажку в пять тысяч долларов. Задаток. Он у меня в сейфе. — Я встал, повернул ручку, открыл сейф, отпер внутренний ящик и вытряхнул из конверта купюру на стол. Она поглядела на нее с некоторым изумлением.

— Обстановка еще ни о чем не говорит, — сообщил я. — Я однажды работал на старика, который стоил миллионов двадцать наличными. Даже ваш родитель стал бы с ним здороваться. Контора у него была еще хуже моей, только он был глуховат и потолок сделал звуконепроницаемым. А пол — вообще коричневый линолеум, даже без ковра.

Она взяла портрет Мэдисона, повертела и положила на место.

— Вы получили его от Терри, да?

— Ну и ну, все-то вы знаете, м-с Лоринг. — Она отодвинула деньги и нахмурилась.

— У него был такой. С тех пор, как они с Сильвией поженились во второй раз, он всегда носил его с собой. Называл его «мои шальные деньги». На теле его не нашли.

— Мало ли почему не нашли.

— Я знаю. Но часто ли люди носят при себе билет в пять тысяч долларов? И кто из тех, кто мог бы заплатить вам такие деньги, стал бы давать их одной бумажкой?

Отвечать не имело смысла. Я просто кивнул. Она продолжала отрывисто:

— И чего он от вас за это хотел, м-р Марло? Не скажете? По пути в Тихуану у него было время поговорить. Тогда в баре вы ясно дали понять, что не верите его признанию. Он что, дал вам список любовников своей жены, чтобы вы поискали среди них убийцу?

На это я тоже не ответил, но по другой причине.

— А Роджера Уэйда случайно не было в этом списке? — резко спросила она. — Если Сильную убил не Терри, значит, это был агрессивный, неуправляемый человек, безумец или патологический пьяница. Только такой убийца мог, по вашим же страшным словам, размазать ей лицо в кровавую кашу. Не потому ли вы так носитесь с Уэйдами — приезжаете, как сиделка, по первому вызову, когда он напивается, разыскиваете его, когда он пропадает, привозите домой в беспомощном виде?

— Давайте уточним пару пунктов, м-с Лоринг. Может быть, Терри и дал мне — а может быть, и нет — этот прекрасный образец граверного искусства. Но он не давал мне никакого списка и не называл никаких имен. Он ничего не просил от меня, кроме того, что, по вашему мнению, я и сделал — отвезти его в Тихуану. Мою встречу с Уэйдами устроил нью-йоркский издатель, которому до зарезу нужно, чтобы Роджер Уэйд закончил свою книгу, а для этого — чтобы он не пил, а для этого, в свою очередь, надо выяснить, есть ли какие-нибудь особые причины, по которым он пьет. Если есть и если их можно обнаружить, значит, надо попытаться их устранить. Я говорю попытаться, потому что из этого может ничего и не выйти. Но попробовать можно.

— Могу объяснить вам в двух словах, почему он пьет, — заявила она презрительно. — Все дело в этой худосочной белобрысой кривляке, на которой он женат.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Худосочной я бы ее не назвал.

— Да? Как интересно. — У нее появился блеск в глазах.

Я подошел к сейфу и убрал деньги в сейф и набрал комбинацию.

— Впрочем, — сказала она мне в спину, — сильно сомневаюсь, что с ней вообще кто-нибудь спит. — Я вернулся и сел на угол стола.

— В вас появляется стервозность, м-с Лоринг. С чего бы это? Может, сами неровно дышите к нашему другу-алкоголику?

— Какая гадость, — вспылила она. — Просто гадость. Вероятно, из-за этой дурацкой сцены, которую устроил мой муж, вы решили, что имеете право меня оскорблять. Нет, я не дышу неровно к Роджеру Уэйду. И никогда этого не было — даже, когда он не пил и вел себя нормально. Тем более сейчас, когда он превратился бог знает во что.

Я шлепнулся в кресло, потянулся за спичками и пристально посмотрел на нее. Она взглянула на часы.

— Смотрю я на вас, богатых, что же вы за люди, — сказал я. — Считаете, что вам позволено говорить что угодно, любые мерзости, и это в порядке вещей. Вы отпускаете презрительные шуточки насчет Уэйда и его жены перед человеком, которого почти не знаете, но стоит мне дать вам сдачи, это уже оскорбление. Ладно, не будем заводиться. Каждый пьяница в конце концов связывается с распутной женщиной. Уэйд пьяница, но вы не распутная женщина.

Это просто случайное предположение, которым ваш остроумный муж захотел повеселить гостей. Он сказал это не всерьез, просто для смеху. Значит, вас вычеркиваем и ищем распутную женщину в другом месте. Далеко ли нам придется ходить, м-с Лоринг, в поисках женщины, которая вас настолько интересует, что вы приехали сюда обменяться со мной парой ядовитых реплик? Она, должно быть, вам не безразлична — иначе зачем вы здесь?

Она сидела абсолютно тихо, глядя перед собой. Прошло полминуты, они тянулись долго. Уголки рта у нее побелели, а руки вцепились в габардиновую, в тон костюму, сумку.

— Значит, вы времени не теряли? — произнесла она наконец. — Как удобно, что этому издателю пришло в голову к вам обратиться! Значит, Терри не назвал вам имен! Ни одного. Но ведь это и не важно, правда, Марло? У вас ведь безошибочный инстинкт. Можно узнать, что вы собираетесь делать дальше?

— Ничего.

— Зачем же бросать такой талант на ветер! Как это можно примирить с вашим обязательством по отношению к портрету Мэдисона? Что-то ведь вы можете сделать.

— Строго между нами, — сказал я, — вы впадаете в сентиментальность. Итак, Уэйд знал вашу сестру. Спасибо, что сказали, хоть и не прямо. Я уже догадался. Ну и что? Он всего-навсего один экспонат из коллекции, которая, вероятно, было довольно богатой. Оставим это. И давайте выясним, зачем же вы хотели меня видеть. А то мы это как-то упустили.

Она встала. Снова взглянула на часы.

— У меня внизу машина. Можно вас попросить поехать ко мне домой на чашку чая?

— Дальше, — сказал я. — Выкладывайте.

— Что здесь подозрительного? У меня будет гость, который хотел бы с вами познакомиться.

— Ваш старик?

— Я его так не называю, — спокойно произнесла она. Я встал, прислонившись к столу.

— Дорогая моя, вы иногда просто прелесть. Правда. Ничего, если я возьму револьвер?

— Неужели вы боитесь старого человека? — Она сморщила губы.

— Почему бы и нет? Держу пари, что и вы боитесь его, и даже очень. — Она вздохнула.

— Боюсь, что это так. И всегда так было. Он умеет нагнать страху.

— Может, лучше взять два револьвера, — сказал я и тут же об этом пожалел.

Глава 32

В жизни я не видел такого несуразного дома. Это была квадратная серая коробка в три этажа, с крутой крышей, прорезанная двадцатью или тридцатью двойными окнами, а вокруг и между ними была налеплена масса украшений, словно на свадебном торте. Вход окаймляли двойные каменные колонны, но гвоздем программы была внешняя винтовая лестница с каменными перилами, увенчанная башенкой, откуда, вероятно, все озеро было, как на ладони.

Двор был вымощен камнем. К нему прямо напрашивалась длинная подъездная аллея, обсаженная тополями, и парк с оленями, и дикорастущий сад, и терраса на трех уровнях, и несколько сот роз за окном библиотеки, и длинная зеленая лужайка, уходящая в лес, тишину и спокойную пустоту. В наличии же имелась известковая стена, окружавшая уютный участок акров в десять-пятнадцать, что в нашей тесной маленькой стране составляет приличный кусок недвижимости.

Вдоль подъездной аллеи шла живая изгородь из кругло подстриженных кипарисов. Тут и там виднелись группы разных декоративных деревьев, не похожих на калифорнийские. Импортный товар. Тот, кто строил это жилье, попытался перетащить атлантическое побережье через скалистые горы. Старался изо всех сил, но безуспешно.

Эймос, пожилой цветной шофер, мягко притормозил «кадиллак» у подъезда с колоннами, выскочил и обошел кругом, подержать дверцу для м-с Лоринг. Я вылез первым и помог ему ее держать. Я помог ей выйти. С тех пор, как мы сели в машину у моего дома, она со мной почти не разговаривала. Казалась усталой и нервной. Может быть, ее угнетал этот дурацкий архитектурный шедевр. От него бы и шакал перестал хохотать, впал в депрессию и застонал, как голубь.

— Кто это построил? — осведомился я. — И на кого он так сердится?

Она, наконец, улыбнулась.

— Разве вы не видели этот дом раньше?

— Никогда не заезжал в долину так далеко. — Она повела меня на другую сторону аллеи и указала вверх.

— Человек, который это построил, выпрыгнул из башенки и упал там, где вы стоите. Это был французский граф по имени Ля Турелль, и, в отличие от большинства французских графов, у него было много денег. Женат он был на Районе Дезборо, которая и сама была не из нищих. Во времена немого кино она зарабатывала тридцать тысяч в неделю. Ля Турелль построил этот дом для семейной жизни. Предполагается, что это уменьшенная копия замка Де Блуа. Вы это, конечно, знаете.

— Наизусть, — согласился я. — Теперь припоминаю. Когда-то была газетная сенсация. Она от него ушла, и он покончил с собой. И в завещании было что-то странное, верно?

Она кивнула.

— Он оставил бывшей жене несколько миллионов на булавки, а поместье должно было сохраняться в прежнем виде. Ничего нельзя было менять, каждый вечер должны были накрывать роскошный стол к ужину, и никого не пускали в дом, кроме слуг и адвокатов. Конечно, завещание было оспорено. Потом от участка отрезали кусок, а когда я вышла за д-ра Лоринга, отец преподнес мне это поместье как свадебный подарок. Должно быть, он потратил целое состояние, просто чтобы привести его в жилой вид. Ненавижу это место. Всегда ненавидела.

— Разве вам обязательно здесь жить? — Она устало пожала плечами.

— Время от времени приходится. Хотя бы одна дочь должна демонстрировать отцу какое-то постоянство. Д-ру Лорингу здесь нравится.

— Еще бы. Парню, который мог закатить такую сцену в доме у Уэйдов, должно нравится носить пижаму с гетрами.

Она вскинула брови.

— Ну, спасибо за то, что вы проявили такой интерес, м-р Марло. Думаю, что на эту тему сказано достаточно. Пойдемте? Отец не любит, когда его заставляют ждать.

Мы снова пересекли аллею, поднялись по каменным ступеням, половина больших двойных дверей бесшумно распахнулась, и весьма надменный и дорогостоящий персонаж отступил вбок, пропуская нас в дом. Холл был больше, чем вся жилая площадь моего дома. Пол был выложен мозаикой, а сзади виднелись окна с витражами; если бы они пропускали свет, мне удалось бы разглядеть, что еще там было. Из холла мы прошли через двери в слабо освещенную комнату, не меньше двадцати метров длиной. Здесь в ожидании молча сидел человек. Он окинул нас холодным взглядом.

— Я опоздала, отец? — торопливо спросила м-с Лоринг. — Это м-р Филип Марло. М-р Харлан Поттер.

Человек посмотрел на меня и опустил подбородок на полдюйма.

— Позвони, чтобы подали чай, — велел он. — Садитесь, м-р Марло.

Я сел и поглядел на него. Он изучал меня, как энтомолог жука. Никто не произнес ни слова. Молчание все тянулось, пока не подали чай. Его принесли на огромном серебряном подносе и поставили на китайский столик. Линда села за стол и стала разливать.

— Две чашки, — сказал Харлан Поттер. — Ты можешь идти пить чай в другую комнату, Линда.

— Хорошо, отец. Вы с чем пьете, м-р Марло?

— С чем угодно, — сказал я. Голос мой, прокатившись эхом вдаль, отозвался слабо и одиноко.

Она подала чашку старику, потом мне. Затем молча встала и вышла из комнаты. Я смотрел ей вслед. Прихлебнул чаю и достал сигарету.

— Не курите, пожалуйста. Я подвержен астме.

Я вложил сигарету обратно в пачку. Пристально посмотрел на него. Не знаю, как себя чувствуешь, когда цена тебе около ста миллионов, но веселого в нем было мало. Это был огромный человек, ростом в добрых метр девяносто и соответствующего сложения. Одет в серый твидовый костюм, плечи не подложены.

Этого и не требовалось. На нем была белая рубашка и темный галстук, из верхнего кармана торчал не платок, а футляр для очков. Черный, кожаный, как и его ботинки. Волосы тоже черные, совсем без проседи, зачесаны на бок а-ля генерал Мак-Артур. Под ними, как я решил, нет ничего, кроме голого черепа.

Брови густые и тоже черные. Голос, казалось, доносился откуда-то издалека.

Чай он пил так, словно ненавидел этот напиток.

— Мы сэкономим время, м-р Марло, если я изложу вам свою позицию. Я считаю, что вы вмешиваетесь в мои дела. Если я прав, то намереваюсь это прекратить.

— Я слишком мало знаком с вашими делами, чтобы в них вмешиваться, м-р Поттер.

— Не согласен.

Он отпил еще чаю и отставил чашку. Откинулся в своем большом кресле и располосовал меня на части жесткими серыми глазами.

— Естественно, я знаю, кто вы. Знаю, как вы зарабатываете на жизнь — когда вам это удается — и как были связаны с Терри Ленноксом. Мне доложили, что вы помогли Терри уехать из страны, что вы сомневаетесь в его виновности и что в последнее время вы вступили в контакт с человеком, который был знаком с моей умершей дочерью. С какой целью — мне не объяснили. Объясните.

— Если у этого человека есть имя, — сказал я, — назовите его.

Он улыбнулся, но явно не в знак симпатии ко мне.

— Уэйд, Роджер Уэйд. Кажется, что-то вроде писателя. Как мне сказали, автор довольно непристойных книг, которые не вызывают во мне желания их прочесть. Насколько я понимаю, этот человек еще и буйный алкоголик. Это могло навести вас на странные мысли.

— Может быть, вы разрешите мне иметь собственные мысли, м-р Поттер? Они, разумеется, ничего не значат, но кроме них у меня ничего нет.

Во-первых, я не верю, что Терри убил свою жену. С одной стороны, из-за того, каким способом ее убили, а с другой — потому, что он вообще не такой человек.

Во-вторых, я не вступал в контакт с Уэйдом. Меня попросили пожить у него в доме и попытаться удержать его от пьянства, пока он не кончит работу над книгой.

В-третьих, если он буйный алкоголик, я этого не заметил.

В-четвертых, моя первая встреча с ним состоялась по просьбе его нью-йоркского издателя, и в то время я понятия не имел, что Роджер Уэйд был хотя бы знаком с вашей дочерью.

В-пятых, я отказался от этой работы, и тогда м-с Уэйд попросила меня найти ее мужа, который проходил где-то курс лечения. Я нашел его и привез домой.

— Очень методично, — сухо заметил он.

— Мой методичный рассказ еще не кончен, м-р Поттер. В-шестых, вы или кто-то по вашему поручению прислал адвоката по имени Сьюэлл Эндикотт, чтобы вызволить меня из тюрьмы. Он не сказал, кто его послал, но на горизонте никто другой не маячил. В-седьмых, когда я вышел из тюрьмы, бандит по имени Менди Менендес попробовал меня припугнуть, предупредив, чтобы я не совал нос куда не следует, и расписав мне в красках, как Терри спас жизнь ему и игроку из Лас Вегаса по имени Рэнди Старр. Это как раз может быть и правдой.

Менендес притворился обиженным, что Терри обратился с просьбой помочь уехать в Мексику не к нему, а к такой мелюзге, как я. Он, Менендес, сумел бы это сделать гораздо лучше, ему это было раз плюнуть.

— Разумеется, — произнес Харлан Поттер с ледяной улыбкой, — у вас не создалось впечатления, что м-р Менендес и м-р Старр принадлежат к числу моих знакомых.

— Этого я не знаю, м-р Поттер. Каким образом люди наживают такие деньги как у вас, — за гранью моего понимания. Следующим, кто посоветовал мне держаться подальше от лужайки перед зданием суда, была ваша дочь, м-с Лоринг. Мы случайно познакомились в баре и разговорились, потому что оба пили «лимонные корочки», любимый напиток Терри, мало известный в здешних местах. Я не знал, кто она такая, пока она мне не сказала. Я немножко объяснил ей, как отношусь к Терри, а она дала мне понять, что моя карьера скоро окончится крахом, если я вас разозлю. Вы разозлились, м-р Поттер?

— Когда это произойдет, — холодно сказал он, — вам не придется об этом спрашивать. У вас не будет сомнений.

— Так я и думал. Я вообще-то жду, когда ко мне наведается банда хулиганья, но пока что их не было. Полиция меня тоже не трогает. А могла бы. Меня могли прилично потрепать. Значит, м-р Поттер, вам нужно только, чтобы все было тихо. Чем же я вас теперь растревожил?

Он усмехнулся. Кисловато, но все-таки усмехнулся. Сплел длинные желтые пальцы, положил ногу на ногу и откинулся поудобнее в кресле.

— Недурной ход, м-р Марло, и я дал вам его сделать. Теперь послушайте.

Вы совершенно правильно считаете: мне нужно, чтобы все было тихо. Вполне возможно, что ваша связь с Уэйдами — случайная, нечаянная и ненамеренная.

Пусть так. Для меня семья — это ценность, хотя в наш век она почти утратила значение. Одна моя дочь вышла за напыщенного болвана из Бостона, другая несколько раз вступала в идиотские браки. В последний раз — с приятным в обхождении нищим, который позволял ей вести бесполезную и безнравственную жизнь, пока внезапно, без всякой причины, не перестал владеть собой и не убил ее. Вы не можете в это поверить из-за жестокости, с которой это было сделано. Вы не правы. Он застрелил ее из маузера, того самого, который взял с собой в Мексику. А застрелив, сделал то, что нам известно, чтобы замаскировать пулевое ранение. Признаю, это было жестоко, но вспомните, что он воевал, был тяжело ранен, много страдал и видел, как страдают другие.

Может быть, у него не было намерения убивать. Возможно, между ними произошла потасовка, так как револьвер принадлежал моей дочери. Это было небольшое, но мощное оружие калибра 7,65 мм, модели ППК. Пуля прошла через голову насквозь и застряла в стене за занавеской. Нашли ее не сразу, а сообщать об этом публично не стали вовсе. Теперь рассмотрим ситуацию. — Он прервался и поглядел на меня в упор. — Вам крайне необходимо закурить?

— Простите м-р Поттер. Я вынул ее автоматически. Сила привычки. — Я во второй раз убрал сигарету на место.

— Терри только что убил жену. С довольно узкой полицейской точки зрения мотив у него был достаточный. Но он мог выставить превосходную версию — что револьвер принадлежал ей, что он пытался отнять его, но безуспешно, и что она застрелилась сама. Хороший адвокат мог построить на этом сильную защиту.

Вероятно, его бы оправдали. Если бы он тогда же мне позвонил, я бы ему помог. Но, прибегнув к зверству, чтобы скрыть след выстрела, он закрыл себе этот путь. Ему пришлось бежать, и даже это он сделал неумело.

— Согласен, м-р Поттер. Но ведь сперва он позвонил вам в Пасадену, верно? Он мне об этом сказал. — Высокий человек кивнул.

— Я сказал, чтобы он скрылся, а я посмотрю, что еще можно сделать. Я не хотел знать, где он находится. Поставил это условием. Я не мог прикрывать преступника.

— Звучит недурно, м-р Поттер.

— Кажется, я уловил саркастическую ноту? Впрочем, неважно. Когда я узнал подробности, делать уже было нечего. Я не мог допустить такого судебного процесса, в который превратилось бы слушание этого дела.

Откровенно говоря, я был очень рад, когда узнал, что он застрелился в Мексике и оставил признание.

— Еще бы, м-р Поттер. — Он насупился.

— Осторожнее, молодой человек. Я не люблю иронии. Теперь вам понятно, что я не могу допустить никаких дальнейших расследований? Понятно, почему я употребил свое влияние, чтобы официальное расследование прошло как можно скорее и было как можно менее гласным?

— Конечно. Если вы убеждены, что он ее убил.

— Разумеется, он ее убил. С какой целью — вопрос другой. Теперь это уже не важно. Я не люблю быть на виду и не намереваюсь менять свои привычки. Я всегда предпринимал большие усилия, чтобы избежать гласности и рекламы. У меня есть влияние, но я им не злоупотребляю. Прокурор округа Лос-Анджелес — честолюбивый человек, достаточно разумный, чтобы не губить свою карьеру ради минутной шумихи. Вижу у вас в глазах блеск, Марло. Притушите его. Мы живем в так называемом демократическом обществе, где правит большинство народа.

Прекрасный идеал, если бы его можно было осуществить на деле. Кандидатов избирает народ, но выдвигают их партийные машины, а партийным машинам, чтобы работать, нужны большие деньги. Кто-то должен их предоставить, и этот жертвователь, будь то частное лицо, финансовая группа, профсоюз и так далее, ожидает в ответ некоторых одолжений. Я и мне подобные ожидаем, что нам дадут оградить свою жизнь от постороннего вмешательства. Я владею газетами, но не люблю их. От них исходит постоянная угроза такого вмешательства. Их вечный скулеж насчет свободы печати означает, что они, за несколькими достойными исключениями, стремятся свободно торговать скандалами, преступлениями, сексом, сенсациями, ненавистью, грязными намеками, а также политической и финансовой пропагандой. Газета — это бизнес, основанный на прибылях от рекламы. Отсюда необходимость больших тиражей, а от чего зависят тиражи, вам известно.

Я встал и обошел вокруг кресла. Он следил за мной с холодным вниманием.

Я снова сел. Мне нужно было, чтобы чуть-чуть повезло. И даже не чуть-чуть, черт побери.

— О'кей, м-р Поттер, так что же дальше?

Он не слушал. Хитро погрузился в собственные мысли.

— Странная вещь — деньги, — продолжал он. — В больших количествах они обретают собственную жизнь, даже собственную совесть. Их власть становится очень трудно контролировать. Человек всегда был продажным животным. Рост населения, огромная стоимость войн, постоянное давление налогов — все это делает его еще более продажным. Средний человек устал и напуган, а усталый напуганный человек не может позволить себе роскошь иметь идеалы. Ему надо покупать еду для семьи. В наше время наблюдается катастрофический упадок личной и общественной морали. Как можно иметь людей высокого качества, если их жизнь основана на отсутствии качества? Качество несовместимо с массовым производством. Оно не нужно, потому что слишком долговечно. Вместо качества жизни предлагают стиль жизни — коммерческий обман, направленный на искусственное устаревание вещей. Массовое производство не могло бы каждый год продавать свои товары, если бы не заставляло то, что куплено в этом году, выходить из моды. У нас самые сверкающие кухни и самые белоснежные ванные в мире. Но в прелестной сверкающей кухне средняя американская домохозяйка не может приготовить еду, которая была бы съедобна, а прелестная белоснежная ванная — прежде всего, склад дезодорантов, слабительных, снотворного и продуктов того жульнического бизнеса, который именуется косметической индустрией. Мы выпускаем самую прекрасную упаковку в мире, м-р Марло. То, что внутри — в основном отбросы.

Он вынул большой белый платок и коснулся им висков. Я сидел, разинув рот, размышляя, что же внутри у него самого. Он ненавидел все вокруг.

— Жарковато здесь для меня, — сказал он. — Я привык к более прохладному климату. Похож на передовицу, которая забыла, о чем в ней идет речь.

— Я понял, о чем речь, м-р Поттер. Вам не нравится то, что происходит в мире, и вы используете свою власть, чтобы отгородить себе уголок и жить в нем по возможности так, как жили, по вашим воспоминаниям, люди пятьдесят лет назад, до эры массового производства. У вас сто миллионов долларов, и все, что вы себе на них купили — это раздражение.

Он растянул платок за два конца, потом скомкал и запихал в карман.

— И что же? — отрывисто спросил он.

— Вот и все, больше ничего. Вам все равно, кто убил вашу дочь, м-р Поттер. Вы давно списали ее со счетов как негодный товар. Даже если Терри Леннокс ее не убивал, а настоящий убийца гуляет на воле, вам все равно. Вы не хотите, чтобы его поймали, потому что снова начнется скандал, будет суд, защита взорвет ваше уединение, и оно разлетится выше Эмпайр Стейт Билдинга.

Если, конечно, убийца не будет так любезен и не покончит с собой до суда. Желательно на Таити, или в Гватемале, или посреди пустыни Сахара. Где-нибудь подальше, чтобы округ пожалел денег и не послал кого-нибудь проверить, что произошло.

Он внезапно улыбнулся, широкой грубоватой улыбкой, в которой было даже некоторое дружелюбие.

— Чего вы хотите от меня, Марло?

— Если это значит — сколько денег, то ничего. Я сюда не напрашивался. Меня привезли. Я сказал правду о том, как познакомился с Роджером Уэйдом. Но он все-таки знал вашу дочь, и за ним все-таки числится агрессивность, хотя я ее не замечал. Вчера ночью он пытался застрелиться. Ему что-то не дает покоя. У него здоровенный комплекс вины. Если бы я искал, кого заподозрить, он вполне подошел бы. Я понимаю, что он всего-навсего один из многих, но других я не знаю.

Он встал. Огромный, как гора. И неласковый. Он подошел и остановился передо мной.

— Всего один телефонный звонок, м-р Марло, и вы лишитесь лицензии. Не идите против меня. Я этого не потерплю.

— Два телефонных звонка, и я окажусь в канаве, да еще затылка у меня будет не хватать. — Он резко рассмеялся.

— Это не мои методы. Вероятно, при вашей причудливой профессии это, естественно, приходит в голову. Я уделил вам слишком много времени. Позвоню дворецкому, он вас проводит.

— Этого не требуется, — сказал я и тоже встал. — Я пришел, мне объяснили. Спасибо за прием. — Он протянул руку.

— Благодарю, что пришли. По-моему, вы довольно честный парень. Не лезьте в герои, молодой человек. От этого никакой прибыли.

Я ответил на рукопожатие. Зажал он мне руку, словно гаечным ключом.

Теперь он улыбался благосклонно. Он был Мистер Главный, победитель, все под контролем.

— Может быть, я как-нибудь обращусь к вам по делу, — сообщил он. — И не думайте, что я покупаю политиков или полицейских. Мне этого не приходится делать. До свидания, м-р Марло. Еще раз спасибо, что пришли.

Он стоял и смотрел, как я выхожу из комнаты. Едва я дотронулся до парадной двери, откуда-то из тени выскочила Линда Лоринг.

— Ну? — спокойно осведомилась она. — Как вы поладили с отцом?

— Прекрасно. Он объяснил мне про цивилизацию. То есть, как она выглядит с его точки зрения. Он еще даст ей посуществовать. Только пусть будет осторожна и не нарушает его личную жизнь. Иначе он, пожалуй, позвонит Господу Богу и отменит заказ.

— Вы безнадежны, — заявила она.

— Я? Это я безнадежен? Дорогая дама, присмотритесь к своему старику. По сравнению с ним я голубоглазый младенец с новенькой погремушкой.

Я вышел, Эймос ждал меня в «кадиллаке». Он отвез меня обратно в Голливуд. Я предложил ему доллар, но он не взял. Я предложил ему в подарок сборник стихов Т. С. Элиота. Он сказал, что у него уже есть.

Глава 33

Прошла неделя, а от Уэйдов не было никаких известий. Погода была жаркая и липкая, едкая пелена смога расползалась на запад до самого Беверли Хиллз.

С высоты холма Мулхоллэнд было видно, как она окутала город, словно болотный туман. Попав в смог, вы ощущали его вкус и запах, и от него щипало глаза.

Все кругом ходили злые. В Пасадене, куда укрылись привередливые миллионеры после того, как Беверли Хиллз был осквернен нашествием киношников, отцы города вопили от ярости. Смог был виноват во всем. Если канарейка отказывалась петь, разносчик молока опаздывал, болонку кусали блохи, а у старика в крахмальном воротничке случался сердечный приступ по дороге в церковь, все это было из-за смога. Там, где я жил, обычно ясно было ранним утром и почти всегда по вечерам. Иногда и целый день выдавался ясный, никто не понимал почему.

Именно в такой день — это оказался четверг — мне позвонил Роджер Уэйд.

— Как поживаете? Это Уэйд. — Голос у него был хороший.

— Прекрасно. А вы?

— Трезв как будто. Вкалываю в поте лица. Нам бы надо поговорить. И, по-моему, я вам должен деньги.

— Ошибаетесь.

— Ладно, как насчет ленча сегодня? Вы бы не выбрались к нам после двенадцати?

— Это можно. Как там Кэнди?

— Кэнди? — Он вроде как удивился. Видно, в ту ночь вырубился напрочь. — Ах, да, он тогда ночью помогал вам уложить меня в постель.

— Именно. Заботливый паренек — когда захочет. А как м-с Уэйд?

— Тоже прекрасно. Поехала сегодня в город за покупками.

Мы повесили трубки, я посидел и покачался на своем вращающемся кресле.

Надо было мне спросить, как продвигается книга. А может быть, им чертовски надоели эти вопросы.

Через некоторое время мне опять позвонили, незнакомый голос.

— Это Рой Аштерфелт. Джордж Питерс сказал, чтобы я вам позвонил, Марло.

— А, да, спасибо. Вы тот парень, который был знаком с Терри Ленноксом в Нью-Йорке. Когда он называл себя Марстоном.

— Верно. Закладывал он тогда прилично. Но это тот самый, точно. Его ни с кем не спутаешь. Здесь я однажды видел его в ресторане Чейзена с женой. Я был с клиентом. Клиент знал их. К сожалению, имени клиента назвать не могу.

— Понимаю. Сейчас, наверно, это уже неважно. Как звали Марстона по имени?

— Погодите минутку, почешу в затылке. Ага, Фрэнк. Фрэнк Марстон. И вот еще что, если вас это интересует. На нем был значок британской армии. Знаете — «подстреленная утка» в их варианте.

— Понятно. И что с ним дальше стало?

— Не знаю. Я уехал на Запад. В следующий раз увидел его уже здесь, он женился на этой взбалмошной дочке Харлана Поттера. Но дальше вы знаете сами.

— Их обоих уже нет в живых. Но спасибо, что рассказали.

— Не за что. Рад помочь. Это вам что-нибудь дает?

— Абсолютно ничего, — сказал я, бесстыдно солгав. — Я никогда не расспрашивал про его жизнь. Однажды он сказал, что вырос в приюте. А ошибиться вы никак не могли?

— Эти седые волосы, лицо в шрамах — ну уж нет, братец. Я, конечно, могу забыть лицо, но не такое.

— А он вас здесь видел?

— Если видел, то ухом не повел. Я ничего другого и не ждал. Да и вообще мог меня запамятовать. В Нью-Йорке-то он всегда был налит до бровей.

Я еще раз поблагодарил, он ответил — не за что, рад был помочь, и мы повесили трубки.

Я немного поразмышлял под немузыкальное сопровождение уличного движения за окном. Шум был слишком сильный. Летом в жаркую погоду все звучит слишком громко. Я встал, закрыл окно и позвонил сержанту Грину из отдела по расследованию убийств. Он проявил любезность, оказавшись на месте.

— Слушайте, — сказал я, покончив с формальностями, — я узнал кое-что насчет Терри Леннокса, и это меня удивляет. Один мой знакомый знал его в Нью-Йорке под другим именем. Вы проверяли, где он служил в войну?

— Таких, как вы, ничем не проймешь, — раздраженно заявил Грин. — Сказано вам, не высовывайтесь. Это дело закрыто, заперто, припечатано свинцом и утоплено в море. Ясно?

— На прошлой неделе я встречался с Харланом Поттером в доме его дочери, в Беспечной Долине. Хотите проверить?

— И чем вы занимались? — язвительно осведомился он. — Даже если допустить, что это правда.

— Беседовали. Он меня пригласил. Я ему нравлюсь. Кстати, он сказал что его дочь застрелили из маузера ППК, калибр 7,65. Это для вас новость?

— Дальше.

— И револьвер его собственный, приятель. Может быть, это кое-что меняет. Но не волнуйтесь. Не буду шарить по темным углам. У меня к вам дело личное. Где он получил свои ранения?

Грин молчал. Я услышал, как там у него хлопнула дверь. Потом он спокойно произнес:

— Может быть, его порезали в драке где-нибудь в Мексике.

— Бросьте, Грин, у вас же есть его отпечатки пальцев. Вы, конечно, отправили их в Вашингтон. И, конечно, получили ответ. Я всего-навсего спрашиваю, где он служил в войну.

— Кто сказал, что он вообще воевал?

— Ну, во-первых, Менди Менендес. Леннокс вроде бы спас ему жизнь и как раз тогда был ранен. Он попал в плен к немцам, и они перекроили ему лицо.

— Менендес? Вы верите этому сукину сыну? У вас с головой не в порядке. Леннокс вообще не воевал. Ни в каком послужном списке его нет ни под каким именем. Вы довольны?

— Как прикажете, — ответил я. — Но не понимаю, с чего Менендес стал приезжать ко мне, врать с три короба и предупреждать, чтобы я не совал нос куда не надо, потому что они с Рэнди Старром из Вегаса — друзья Леннокса, и они не хотят, чтобы вокруг этого дела шла болтовня. В конце концов, Леннокса тогда уже на свете не было.

— Откуда я знаю, что в голове у бандита? — раздраженно спросил Грин. — Может, пока Леннокс не женился на богатой и не остепенился, он был с ними в деле. Он одно время в клубе у Старра заведовал игорным залом. Там он с ней и познакомился. Улыбочка, поклон и смокинг. Следил, чтобы клиенты были довольны, и приглядывал за подставными игроками. Он с его шиком годился для такой работенки.

— Обаяния у него не отнимешь, — заметил я. — Вот в полиции это не требуется. Премного обязан, сержант. Как поживает капитан Грегориус?

— Ушел на пенсию. Вы что, газет не читаете?

— Уголовную хронику — нет. Слишком мрачно, сержант. — Я уже хотел попрощаться, но он меня остановил. — Что было от вас нужно м-ру Капиталу?

— Просто посидели, попили чайку. Визит вежливости. Сказал, что, может быть, подкинет мне работу. А также намекнул, — просто намекнул, между строк, — что любому блюстителю, который будет ко мне заедаться, не поздоровится.

— Он еще не начальник полиции, — сообщил Грин.

— С этим он не спорит. Сказал, что даже не покупает начальников и прокуроров. Просто, когда он дремлет, они лежат и мурлыкают у него на коленях.

— Пошли вы к черту, — сказал Грин и бросил трубку. Трудное дело быть полицейским. Никогда не знаешь, кого можно топтать ногами, а кого нет.

Глава 34

Разбитый участок дороги от шоссе до поворота у холма колебался в раскаленном от полуденной жары воздухе. Кусты, разбросанные вокруг на выжженной земле, уже были выбелены гранитной пылью. От них несло чем-то тошнотворным. Веял горячий едкий ветерок. Я снял пиджак и закатал рукава, но дверца так нагрелась, что на нее нельзя было положить руку. Под дубом истомлено дремала лошадь на привязи. На земле сидел загорелый мексиканец и что-то ел из газеты. Перекати-поле лениво прошуршало через дорогу и уткнулось в обломок гранита, а сидевшая на камне ящерица исчезла, словно ее и не было.

Затем я обогнул холм. Здесь начался гладкий асфальт и другая страна.

Через пять минут я подъехал к дому Уэйдов, поставил машину, прошел по мощеной дорожке и позвонил в дверь. Открыл ее сам Уэйд, в коричнево-белой клетчатой рубашке с короткими рукавами, светло-голубых джинсах и домашних туфлях. Он загорел и выглядел хоть куда. На пальце у него было чернильное пятно, а на носу след сигаретного пепла.

Он провел меня в кабинет и уселся за письменный стол. На нем лежала толстая стопа желтой бумаги, вся исписанная. Я повесил пиджак на стул и сел на диван.

— Спасибо, что приехали, Марло. Выпьете?

У меня на лице появилось выражение, какое бывает, когда вам предлагает выпить алкоголик. Я сам это почувствовал. Он ухмыльнулся.

— Я пью кока-колу, — сообщил он.

— Понятливый вы, — сказал я. — Мне тоже сейчас не хочется. Выпью с вами кока-колы.

Он нажал на что-то ногой, и вскоре появился Кэнди. Вид у него был угрюмый. На нем были голубая рубашка, оранжевый шарф и никакой белой куртки.

Двухцветные черно-белые туфли, элегантные габардиновые брюки с высокой талией.

Уэйд велел принести кока-колу. Кэнди пристально взглянул на меня и удалился.

— Книга? — спросил я, указывая на исписанную кипу.

— Ага. Дерьмо.

— Да ладно вам. Сколько сделали?

— Почти две трети накропал. Чертовски мало. Слыхали, откуда писатель узнает, что он выдохся?

— Ничего про писателей не слыхал. — Я набил трубку.

— Когда начинает для вдохновения перечитывать свою прежнюю писанину. Это точно. Здесь пятьсот страниц на машинке, больше ста тысяч слов. У меня книги толстые. Читатель любит толстые книги. Эти кретины думают, чем больше слов, тем лучше. Не решаюсь перечитать. И наполовину забыл, что я там насочинял. Просто боюсь взглянуть на собственную работу.

— А выглядите хорошо, — заметил я. — Прямо не верится. Вы, оказывается, сами не знали, какая у вас сила воли.

— Сейчас мне нужна не сила воли. Мне нужно такое, чего волей не добьешься. Вера в себя. Я писатель-неудачник, который потерял веру. У меня прекрасный дом, прекрасная жена и прекрасная репутация на книжном рынке. Но ни самом деле я хочу одного — напиться и забыть.

Он потер рукой подбородок и уставился перед собой.

— Эйлин говорит, я пытался застрелиться. Это правда?

— А вы не помните? — Он покачал головой.

— Ни черта, помню только, что упал и разбил голову. А потом очнулся в постели. И вы рядом. Эйлин что, позвонила вам?

— Ага. Она вам не сказала?

— Она всю неделю не слишком разговорчива. Наверно, ей уже вот докуда дошло. — Он приставил ладонь к подбородку. — Спектакль, который Лоринг здесь устроил, тоже сыграл свою роль.

— М-с Уэйд сказала, что ей это все равно.

— А что ж она еще может сказать? Между прочим, это все выдумки, но она, наверно, мне не верит. Этот парень патологически ревнив. Стоит посидеть с его женой за выпивкой в уголке, немножко посмеяться, поцеловать ее на прощанье, как он тут же решает, что вы с ней спите. А причина в том, что он сам с ней не спит.

— Что мне нравится в Беспечной Долине, — заметил я, — так это, что все здесь живут благополучной, нормальной жизнью.

Он насупился. Тут открылась дверь, вошел Кэнди с двумя бутылочками кока-колы и налил стаканы. Один он поставил передо мной, не удостоив меня взглядом.

— Ленч давай через полчаса, — сказал Уэйд, — а где у нас белая куртка?

— Выходной у меня, — ответил Кэнди с каменным лицом. — Я не кухарка, босс.

— Ничего, обойдемся холодной закуской или сандвичами с пивом, — сказал Уэйд. — У кухарки тоже выходной, Кэнди. А у меня друг пришел на ленч.

— Думаете, что он вам друг? — презрительно осведомился Кэнди. — Жену свою спросите. — Уэйд откинулся в кресле и улыбнулся.

— Придержи язык, малыш. Тебе у нас неплохо живется. Часто я прошу одолжений, а?

Кэнди смотрел в пол. Через секунду поднял голову и усмехнулся.

— Ладно, босс. Надену куртку. Наверно, будет ленч. — Он бесшумно повернулся и вышел. Уэйд смотрел, как за ним закрывается дверь. Пожав плечами, взглянул на меня.

— Раньше мы их называли прислугой. Теперь зовем помощниками по хозяйству. Интересно, когда мы начнем подавать им завтрак в постель. Слишком много я ему плачу. Избаловался.

— Платите за работу или за что-то еще?

— За что, например? — резко бросил он.

Я встал и передал ему сложенные желтые листы.

— Прочтите-ка. Очевидно, вы не помните, что просили меня это разорвать. Они были на машинке, под футляром.

Он развернул желтые странички, откинулся и стал читать. В стакане шипела нетронутая кока-кола. Читал он медленно, хмуро. Дойдя до конца, снова сложил листки и провел пальцем по краю.

— Эйлин это видела? — осторожно спросил он.

— Не знаю. Возможно.

— Бред какой, верно?

— Мне понравилось. Особенно про то, что из-за вас умер хороший человек.

Он снова развернул бумагу, злобно разодрал ее на длинные полоски и швырнул в корзину.

— В пьяном виде можно написать и сделать что угодно, — медленно произнес он. — Все это глупость. Кэнди меня не шантажирует. Он ко мне привязан.

— Может, вам лучше опять напиться. Вспомнили бы, о чем речь. И вообще, вдруг много что вспомнили бы. Мы уже об этом говорили — в ту ночь, когда раздался выстрел. Вероятно, секонал отшиб вам память. Но рассуждали вы вполне трезво. А теперь притворяетесь, что не помните, как сочинили эту штуку. Неудивительно, что вы не можете написать свою книгу, Уэйд. Удивительно, как вы вообще живете.

Он потянулся вбок и открыл ящик стола. Его рука, пошарив там, вынырнула с чековой книжкой. Он открыл ее и достал ручку.

— Я должен вам тысячу долларов, — спокойно сказал он. Сделал запись в книжке. Потом на втором листке. Вырвал чек, обошел вокруг стола и бросил его передо мной. — Теперь все в порядке?

Я откинулся, глядя на него, не притронулся к чеку и не стал отвечать.

Лицо у него было напряженное и измученное. Запавшие глаза ничего не выражали.

— Вероятно, вы думаете, что я ее убил и подставил Леннокса, — медленно сказал он. — Она и вправду была потаскуха. Но женщине не разбивают голову просто за то, что она потаскуха. Кэнди знает, что я у нее бывал. Самое смешное — я думаю, что он не скажет. Могу ошибаться, но так мне кажется.

— Это неважно, — сказал я. — Друзья Харлана Поттера его и слушать бы не стали. Кроме того, ее убили не этой бронзовой штукой. Ей прострелили голову из ее собственного револьвера.

— Может, у нее и был револьвер, — произнес он отрешенно. — Но я не знал, что ее застрелили. Об этом не писали.

— Не знали или забыли? — спросил я. — Да, об этом не писали.

— Чего вы от меня добиваетесь, Марло? — Голос у него стал сонный, почти ласковый. — Что я должен сделать? Рассказать жене? Полиции? Что в этом толку?

— Вы сказали, что из-за вас умер хороший человек.

— Это значит только, что если бы начали настоящее следствие, меня могли бы привлечь как одного — но только одного — из подозреваемых. И в моей жизни многое разрушилось бы.

— Я пришел не для того, чтобы обвинять вас в убийстве, Уэйд. Вас самого грызут сомнения. Известно, что вы проявляли агрессивность к своей жене. Напившись, вы теряете рассудок. Что за довод — «женщине не разбивают голову оттого, что она потаскуха»? Но ведь кто-то это сделал. А на парня, которого сделали козлом отпущения, это гораздо меньше похоже, чем на вас.

Он подошел к открытой стеклянной двери и остановился, глядя, как дрожит горячий воздух над озером. Отвечать ничего не стал. Не двинулся с места и тогда, когда раздался легкий стук в дверь и Кэнди вкатил тележку, покрытую хрустящей белой скатертью, на которой стояли блюда под серебряными крышками, кофейник и две бутылки пива.

— Пиво открыть, босс? — спросил он Уэйда.

— Принеси мне бутылку виски, — ответил Уэйд, не оборачиваясь.

— Извиняюсь, босс. Виски нету.

Уэйд резко обернулся и заорал на него, но Кэнди и глазом не моргнул.

Вытянув шею, он взглянул на чек, лежавший на журнальном столике. Разобрав, что там написано, посмотрел на меня и прошипел что-то сквозь зубы. Потом перевел взгляд на Уэйда.

— Я ухожу. У меня выходной.

Он повернулся и ушел. Уэйд засмеялся.

— Я и сам достану, — резко произнес он и вышел.

Я снял крышку с блюда и увидел аккуратные треугольные сандвичи. Взял один, налил себе пива и съел сандвич стоя. Вернулся Уэйд с бутылкой и стаканом. Он сел на диван, налил приличную порцию и одним махом выпил, У заднего крыльца послышался шум мотора. Наверное, это уехал Кэнди. Я взял второй сандвич.

— Садитесь поудобнее, — предложил Уэйд. — Будем убивать время до вечера. — Он уже оживился. В голосе появилась бодрость. — Что, Марло, не нравлюсь вам?

— Вы уже спрашивали, я вам ответил.

— Знаете что? Беспощадный же вы сукин сын. На все пойдете, чтобы докопаться до правды. С вас станет переспать с моей женой, пока я валяюсь пьяный и беспомощный за стенкой.

— Вы верите всему, что вам рассказывает этот специалист по метанию ножей?

Он налил себе еще виски и посмотрел его на свет.

— Нет, не всему. Красивый цвет у виски, правда? Утонуть в золотом потоке — не так уж плохо. «Исчезнуть в полночь и без всякой муки». Как там дальше? Ах, простите, вы же не знаете. Большая литература; Вы ведь, кажется, сыщик? Напомните-ка, зачем вы здесь оказались.

Он отпил глоток и ухмыльнулся. Потом увидел на столе чек. Взял его и прочел, держа поверх стакана.

— Выписан какому-то человеку по имени Марло. Интересно, почему и за что. Как будто моя подпись. Глупо с моей стороны. Слишком уж я доверчивый.

— Хватит ломать комедию, — грубо сказал я. — Где ваша жена?

Он вежливо поднял глаза.

— Моя жена будет дома в положенный час. Несомненно, к тому времени я отключусь, и она сможет развлекать вас, как ей заблагорассудится. Дом будет в вашем распоряжении.

— Где револьвер? — внезапно спросил я. Он вроде бы удивился. Я сказал, что в прошлый раз положил его в стол.

— Теперь его здесь нет, точно, — сказал он. — Можете поискать в ящиках, если угодно. Только копирку не воруйте.

Я подошел к столу и обшарил его. Нет револьвера. Интересная новость!

Возможно, его спрятала Эйлин.

— Слушайте, Уэйд, я спрашиваю, где ваша жена. По-моему, ей нужно приехать домой. Не ради меня, друг мой, а ради вас. Кто-то должен при вас побыть, а я не стану ни за какие коврижки.

Он бессмысленно смотрел в пространство, все еще держа чек. Поставив стакан, разорвал чек вдоль, потом еще раз и еще, а клочки бросил на пол.

— Очевидно, сумма слишком мала, — заметил он. — Дорого же вы берете за услуги. Даже тысяча долларов и моя жена в придачу вас не устраивают. Жаль, но прибавить не могу. Себе вот добавлю. — Он похлопал по бутылке.

— Я пошел, — заявил я.

— Но почему? Вы же хотели, чтобы я что-то вспомнил. Здесь, в бутылке, моя память. Имейте терпение, старина. Вот накачаюсь как следует и расскажу вам про всех женщин, которых убил.

— Ладно, Уэйд. Посижу еще немножко. Но не с вами. Если понадоблюсь, запустите стулом в стенку.

Я вышел, оставив дверь открытой. Прошел через большую гостиную, во внутренний дворик, поставил шезлонг в тень и растянулся в нем. Холмы за озером окутывала голубая дымка. От невысоких гор на западе потянуло океанским бризом. Он очищал воздух от пыли и жары. В Беспечной Долине стояло идеальное лето, как и положено. Фирма «Райские Кущи, Инк.», число акций строго ограничено. Только для лучших людей. Никаких уроженцев Центральной Европы. Только сливки, верхний слой, милые, прелестные люди. Вроде Лорингов и Уэйдов. Чистое золото.

Глава 35

Я пролежал так полчаса, пытаясь сообразить, что делать дальше. Часть моей души желала, чтобы он напился в дымину — посмотреть, что получится. Я думал, что ничего страшного с ним не случится в его собственном кабинете и в его собственном доме. Он мог снова упасть и разбиться, но для этого нужно пить долго. Он вливал в себя виски, как в бочку. И почему-то пьяные никогда сильно не расшибаются. Его снова могло обуять чувство вины. Скорее всего, на сей раз он просто заснет.

Другая часть души хотела бежать отсюда навсегда, но к этому внутреннему голосу я никогда не прислушивался. Если бы прислушивался, то остался бы в родном городке, работал бы в скобяной лавке, женился на дочке хозяина, завел пятерых ребятишек, читал бы им по воскресеньям юмористический раздел из газеты, давал подзатыльники за непослушание и собачился бы с женой из-за того, сколько им выделить карманных денег и какую программу разрешать смотреть по телевидению. Я мог бы даже разбогатеть — в масштабах городка: восьмикомнатный дом, две машины в гараже, курица по воскресеньям и «Ридерз Дайджест» на столике в гостиной, у жены чугунный перманент, а у меня бетонные мозги. Нет уж, друзья, угощайтесь сами. Мне подавайте большой, мрачный, грязный, преступный город.

Я встал и вернулся в кабинет. Он сидел, вяло уставившись перед собой тусклыми глазами. Бутылка виски была уже наполовину пуста. Он взглянул на меня, как лошадь глядит через забор.

— Вам чего?

— Ничего. Все в порядке?

— Не приставайте. У меня на плече сидит человечек, рассказывает мне сказки.

Я взял с тележки еще сандвич и стакан пива. Прожевал сандвич и выпил пиво, прислонившись к письменному столу.

— Знаете что? — внезапно спросил он вполне ясным голосом. — У меня когда-то был секретарь. Для диктовки. Отказался от него. Мешало, что он сидит и ждет, когда я начну творить. Ошибка. Надо было бы его оставить.

Пошли бы слухи, что я гомосексуалист. Умники, которые не умеют писать и поэтому пишут рецензии, раздули бы это и сделали мне рекламу. Ворон ворону глаз не выклюет, понимаете. Все до единого педики, черт бы их побрал.

Педераст в наш век — главный арбитр по вопросам искусства, приятель.

Извращенцы теперь — главные люди.

— Почему теперь? Их вроде всегда хватало.

Он на меня не посмотрел. Говорил сам с собой. Но слышал, что я сказал.

— Конечно, еще тысячи лет назад. Особенно в эпохи расцвета искусств. Афины, Рим, Ренессанс, елизаветинский период, романтизм во Франции — всюду их полно. Читали «Золотую ветвь»? Нет, слишком толстая книга для вас. Ну, хоть сокращенный вариант. Надо прочесть. Доказывает, что наши сексуальные привычки — чистая условность, вроде черного галстука к смокингу. Вот я. Пишу про секс, но у меня он весь в оборочках и нормальный.

Он взглянул на меня и усмехнулся.

— Знаете что? Я обманщик. В моих героях по два с половиной метра росту, а у героинь мозоли на заду от валяния в постели с задранными коленями.

Кружева и оборочки, шпаги и кареты, элегантность и беспечность, дуэли и благородная смерть. Все вранье. Они употребляли духи вместо мыла, зубы у них гнили, потому что их никогда не чистили, от ногтей пахло прокисшей подливкой. Французское дворянство мочилось у стен в мраморных коридорах Версаля, а когда вы, наконец, сдирали с прекрасной маркизы несколько слоев белья, первым делом оказывалось, что ей надо бы принять ванну. Об этом и надо писать.

— Что ж не пишете? — Он фыркнул.

— Тогда жить пришлось бы в пятикомнатном доме в Комптоне, и то, если повезет. — Он потянулся к бутылке и похлопал по ней. — Скучаешь, подружка, поговорить тебе не с кем.

Он встал и вышел из комнаты, почти не шатаясь. Я стал ждать, ни о чем не думая. На озере затарахтела моторная лодка. Вскоре она появилась в поле зрения — нос высоко задран над водой, а на буксире шел крепкий загорелый парень на акваплане. Я подошел к стеклянным дверям и увидел, как она сделала лихой разворот. Слишком быстро, чуть не перевернулась. Парень на акваплане заплясал на одной ноге, теряя равновесие, потом свалился в воду. Лодка затормозила, человек подплыл к ней ленивым кролем, потом обратно по буксиру и перекатился животом на акваплан.

Уэйд вернулся со второй бутылкой виски. Моторка набрала скорость и ушла вдаль. Уэйд поставил новую бутылку рядом со старой. Сел и насупился.

— Черт побери, неужели вы все это выпьете? — Он прищурился.

— Катись отсюда. Иди домой, помой там пол в кухне или еще что. Свет загораживаешь. — Язык у него опять еле ворочался. Успел приложиться в кухне, как обычно.

— Нужен буду, позовите.

— Я еще так низко не опустился, чтоб ты мне был нужен.

— Ладно, спасибо. Побуду, пока не вернется м-с Уэйд. Знаете такого Фрэнка Марстона?

Он медленно поднял голову. Глаза у него разъезжались. Видно было, с каким трудом он берет себя в руки. Но на сей раз получилось. Лицо его утратило всякое выражение.

— Никогда не слыхал, — сказал он тщательно и очень медленно. — Кто он такой?

Когда я заглянул к нему в следующий раз, он спал с открытым ртом.

Волосы влажные от пота, виски от него несло на милю. Губы растянуты, словно в гримасе, язык, обложен и на вид совсем сухой.

Одна из бутылок была пуста. В стакане на столе оставалось около двух дюймов виски, а другая бутылка была полна на три четверти. Пустую я поставил на тележку, выкатил ее из комнаты, потом вернулся, закрыл стеклянные двери и опустил жалюзи. Моторная лодка могла вернуться и разбудить его. Я прикрыл дверь в кабинет.

Тележку я привез на кухню — белую с голубым, просторную и пустую. Я так и не наелся. Съел еще один сандвич, допил пиво, потом налил себе чашку кофе.

Пиво выдохлось, но кофе был еще горячий. Затем я опять вышел во дворик.

Прошло довольно много времени, и озеро снова вспорола моторка. Было почти четыре часа, когда я услышал далекий гуд перешедший в оглушительный вой.

Надо бы запретить это по закону. Может, и есть такой закон, но парень в моторке плевать на него хотел. Бывают люди, которые обожают нарушать чужой покой. Я спустился к берегу.

На этот раз трюк удался. Водитель на повороте притормозил, и загорелый малый на акваплане откинулся назад, борясь с центробежной силой. Доска почти вышла из воды, скользя на одном краю, затем моторка выровняла курс, спортсмен удержался на акваплане, они умчались, и тем все кончилось. Волны от моторки подкатились к моим ногам? Они бились об опоры причала и подбрасывали вверх-вниз лодку на привязи. Когда я повернул обратно к дому, они еще не успокоились.

Войдя во дворик, я услышал, что со стороны кухни доносится перезвон курантов. Когда он раздался снова, я решил, что звонок-куранты может быть только у парадной двери. Я подошел к ней и открыл.

На пороге стояла Эйлин Уэйд, глядя в другую сторону. Обернувшись, она сказала:

— Прошу прощения, я забыла ключ. — Затем увидела, что это я. — Ах, я думала, это Роджер или Кэнди.

— Кэнди нет. Сегодня четверг.

Она вошла, и я закрыл дверь. Она поставила сумку на стол между диванами. Выглядела холодно и отчужденно. Сняла белые кожаные перчатки.

— Что-нибудь случилось?

— Ну, он слегка выпил. Ничего страшного. Спит на диване в кабинете.

— Он вам сам позвонил?

— Да, но не поэтому. Пригласил меня на ленч. К сожалению, мне пришлось есть одному.

— Так. — Она медленно опустилась на диван. — Знаете, я совсем забыла, что сегодня четверг. Кухарка тоже выходная. Как глупо.

— Кэнди перед уходом подал нам ленч. Ну, я, пожалуй, побегу. Надеюсь, моя машина вам не помешала подъехать? — Она улыбнулась.

— Нет, проезд широкий. Чаю хотите? Сейчас сделаю.

— Хорошо. — Не знаю, почему я это сказал. Никакого чаю я не хотел. Сказал, и все.

Она сбросила полотняный жакет. Шляпы на ней не было.

— Только взгляну, как там Роджер.

Я смотрел, как она идет к двери в кабинет и открывает ее. Постояв чуть-чуть на пороге, она закрыла дверь и вернулась.

— Все еще спит. Очень крепко. Мне нужно на минутку наверх. Сейчас приду.

Я смотрел, как она забрала жакет, перчатки и сумку, поднялась по лестнице и вошла к себе в комнату. Дверь закрылась. Я решил, что надо пойти в кабинет и убрать бутылку. Если он спит, она ему не нужна.

Глава 36

От того, что стеклянные двери были закрыты, в комнате было душно, а от того, что опущены жалюзи — полутемно. В воздухе стоял едкий запах, а тишина была слишком неподвижной. От двери до дивана было не больше пяти метров, и не успел я пройти половину, как уже понял, что на диване лежит мертвец.

Он лежал на боку, лицом к спинке, подвернув под себя согнутую руку, а другой словно прикрывая глаза от света. Между его грудью и спинкой дивана натекла лужица крови, а в ней лежал бескурковый револьвер Уэбли. Одна сторона его лица превратилась в кровавую массу.

Я нагнулся, вглядываясь в уголок широко открытого глаза, в обнаженную руку, за сгибом которой виднелось почерневшее, вздувшееся отверстие в голове. Оттуда еще сочилась кровь.

Я не стал его трогать. Кисть руки была еще теплая, но он был, несомненно, мертв. Я оглянулся в поисках записки, какого-нибудь клочка.

Кроме рукописи на столе, ничего не было. Они не всегда оставляют записки.

Машинка была открыта. В ней ничего не оказалось. В остальном все выглядело вполне нормально. Самоубийцы готовятся к смерти по-разному: кто напивается, кто устраивает роскошные обеды с шампанским. Кто умирает в вечернем костюме, кто вовсе без костюма. Люди убивают себя на крыше зданий, в ванных комнатах, в воде, под водой. Они вешаются в барах и травятся газом в гаражах. На этот раз все оказалось просто. Я не слышал выстрела, но он мог прозвучать, когда я был у озера и смотрел, как парень на акваплане делает поворот. Там было очень шумно. Почему так было нужно Роджеру Уэйду, я не знал. Может, он об этом и не думал. Роковой импульс просто совпал с тем, что моторист прибавил газу. Мне это не понравилось, но никому не было дела, что мне нравилось, а что нет.

Клочки чека по-прежнему валялись на полу, но я не стал их подымать.

Разорванные в полоски листы, исписанные им в ту знаменитую ночь, лежали в корзине. Вот это я забрал. Достал их, убедился, что они все на месте, и спрятал в карман. Корзина была почти пуста, что облегчило Задачу.

Допытываться, где же он взял револьвер, не имело смысла. Он мог лежать в любом укромном месте. В кресле или на диване, под подушкой. Мог быть на полу, за книгами, где угодно.

Я вышел и закрыл дверь. Прислушался. Из кухни что-то доносилось. Я пошел туда. На Эйлин был синий передник, а чайник только что засвистел. Она прикрутила пламя и взглянула на меня мельком и равнодушно.

— С чем будете пить чай, м-р Марло?

— Ни с чем, прямо так.

Я прислонился к стене и достал сигарету, просто, чтобы занять чем-то руки. Размял, скрутил ее, сломал пополам и бросил половинку на пол. Она проводила ее глазами. Я нагнулся и поднял ее. Обе половинки скатал в шарик.

Она заварила чай.

— Всегда пью со сливками и с сахаром, — сообщила она через плечо. — Странно, потому что кофе я люблю черный. Научилась пить чай в Англии. Там вместо сахара был сахарин. Когда началась война, сливки, конечно, исчезли.

— Вы жили в Англии?

— Работала. Прожила там все время блица. Познакомилась с одним человеком… но это я вам рассказывала.

— Где вы познакомились с Роджером?

— В Нью-Йорке.

— И поженились там же? — Она обернулась, наморщив лоб.

— Нет, поженились мы не в Нью-Йорке. А что?

— Просто беседую, пока чай настаивается.

Она посмотрела на окно над раковиной. Отсюда было видно озеро. Она прислонилась к раковине и стала вертеть сложенное в руках полотенце.

— Это необходимо прекратить, — сказала она, — но я не знаю как. Может быть, его надо отправить на лечение. Но я вряд ли смогу. Ведь придется подписывать какие-то бумаги, да?

С этим вопросом она повернулась ко мне.

— Он и сам мог бы это сделать, — ответил я. — То есть раньше мог бы.

Зазвонил таймер. Она повернулась обратно к раковине и перелила чай из одного чайника в другой. Потом поставила его на поднос, где уже стояли чашки. Я подошел, взял поднос и отнес его в гостиную, на столик между диванами. Она села напротив и налила нам чаю. Я взял чашку и поставил перед собой, остудить. Смотрел, как она кладет себе два куска сахару и сливки.

Потом пробует.

— Что значат ваши последние слова? — внезапно спросила она. — Что он мог сделать раньше — лечь куда-то на лечение?

— Это я просто так, наобум. Вы спрятали револьвер, как я вас просил? Помните, утром, после того, как он разыграл наверху эту сцену.

— Спрятала? — повторила она, нахмурившись. — Нет. Я этого никогда не делаю. Это не помогает. Почему вы спрашиваете?

— А сегодня вы забыли ключи от дома?

— Я же сказала, что да.

— Но ключ от гаража не забыли. В таких домах, как ваш, ключи от гаража и парадной двери обычно одинаковые.

— Я не брала с собой никакого ключа от гаража, — сказала она резко. — Гараж открывается отсюда. У входной двери есть переключатель. Мы часто оставляем гараж открытым. Или Кэнди идет и закрывает его.

— Понятно.

— Вы говорите что-то странное, — заметила она с явным раздражением. — Так же, как в то утро.

— В этом доме я все время сталкиваюсь со странными вещами. По ночам раздаются выстрелы, пьяные валяются на лужайке, приезжают врачи, которые не оказывают помощи. Прелестные женщины обнимают меня так, словно приняли за кого-то другого, слуги мексиканцы бросаются ножами. Жаль, что так вышло с револьвером. Но вы ведь на самом деле не любите мужа, правда? Кажется, я это уже говорил.

Она медленно поднялась с места, спокойная, как ни в чем не бывало, но цвет лиловых глаз изменился, из них исчезло выражение любезности. Потом у нее задрожали губы.

— Там что-нибудь… что-нибудь случилось? — спросила она очень медленно и посмотрела в сторону кабинета.

Не успел я кивнуть, как она сорвалась с места. Мгновенно очутилась у двери, распахнула ее и вбежала в кабинет. Если я ожидал дикого вопля, то просчитался. Ничего не было слышно. Чувствовал я себя паршиво. Надо было не пускать ее туда и начать с обычной болтовни насчет дурных новостей: приготовьтесь, сядьте, пожалуйста, боюсь, что произошло нечто серьезное.

Чушь собачья. Когда, наконец, покончишь с этим ритуалом, выясняется, что ни от чего не уберег человека. Иногда сделал даже хуже.

Я встал и пошел за ней в кабинет. Она стояла у дивана на коленях, прижимая к груди его голову, запачканная его кровью. Она не издавала ни звука. Глаза у нее были закрыты. Не выпуская его головы, она раскачивалась на коленях, далеко откидываясь назад.

Я вышел, нашел телефон и справочник. Позвонил шерифу в ближайший участок. Не важно было в какой, они все равно передают такие вещи по радио.

Потом я пошел в кухню, открыл кран и бросил желтые разорванные листки, спрятанные у меня в кармане, в электрический измельчитель мусора. За ними выбросил туда же заварку из другого чайника. Через несколько секунд все исчезло. Я закрыл воду и выключил мотор. Вернулся в гостиную, распахнул входную дверь и вышел из дома.

Должно быть, полицейская машина курсировала поблизости, потому что помощник шерифа прибыл через шесть минут. Когда я провел его в кабинет, она все еще стояла на коленях у дивана. Он сразу направился к ней.

— Простите, мэм, понимаю ваше состояние, но не надо его трогать.

Она повернула голову, с трудом поднялась на ноги.

— Это мой муж. Его застрелили. — Он снял фуражку и положил на стол. Потянулся к телефону.

— Его зовут Роджер Уэйд, — сказала она высоким ломким голосом. — Он знаменитый писатель.

— Я знаю, кто он такой, мэм, — ответил помощник шерифа и набрал номер.

Она посмотрела на свою кофточку.

— Можно пойти наверх переодеться?

— Конечно. — Он кивнул ей, поговорил по телефону, повесил трубку и обернулся. — Вы говорите, его застрелили. Значит, его кто-то застрелил?

— Я думаю, что его убил этот человек, — сказала она, не взглянув на меня, и быстро вышла из комнаты.

Полицейский на меня посмотрел. Вынул записную книжку. Что-то в ней пометил.

— Давайте вашу фамилию, — небрежно произнес он, — и адрес. Это вы звонили?

— Да, — я сообщил ему фамилию и адрес.

— Ладно, подождите лейтенанта Оулза.

— Берни Оулза?

— Ага. Знаете его?

— Конечно. Давно. Он работал в прокуратуре.

— Это уж когда было, — сказал полицейский. — Теперь он заместитель начальника отдела по расследованию убийств при шерифе Лос-Анджелеса. Вы друг семьи, м-р Марло?

— Судя по словам м-с Уэйд, вряд ли. — Он пожал плечами и слегка улыбнулся.

— Не волнуйтесь, м-р Марло. Оружие при себе имеете?

— Сегодня — нет.

— Я лучше проверю. — Он проверил. Потом поглядел в сторону дивана. — В таких случаях жены иногда теряют голову. Подождем лучше на улице.

Глава 37

Оулз был плотный, среднего роста, с коротко стриженными выцветшими волосами и выцветшими синими глазами. У него были жесткие светлые брови, и раньше, пока он еще не бросил носить шляпу, многие удивлялись, когда он ее снимал — насколько выше оказывался лоб, чем можно было предположить. Крутой суровый полисмен с мрачным взглядом на жизнь, но по сути очень порядочный парень. Капитанский чин он заслужил давным-давно. Раз пять сдавал экзамены и оказывался в тройке лучших. Но шериф не любил его, а он не любил шерифа.

Он спустился со второго этажа, потирая скулу. В кабинете уже давно мелькали вспышки фотоаппарата. Люди входили и выходили. А я сидел в гостиной с детективом в штатском и ждал.

Оулз присел на краешек стула, свесив руки по бокам. Он жевал незажженную сигарету. Задумчиво посмотрел на меня.

— Помните старые времена, когда в Беспечной Долине была сторожевая будка и частная полиция? — Я кивнул.

— И игорные дома.

— Конечно. Это уж обязательно. Вся эта долина по-прежнему в частных руках. Как раньше Эрроухед и Изумрудный залив. Давненько у меня не случалось, чтобы репортеры так прыгали вокруг. Кто-то, должно быть, замолвил словечко шерифу Петерсону. По телетайпу не стали сообщать.

— Да уж, позаботились, — заметил я. — Как м-с Уэйд?

— Слишком спокойна. Наверно, наглоталась таблеток. У нее их целая аптека — даже демерол. Скверная штука. Не везет вашим друзьям в последнее время, а? Умирают один за другим.

На это я не стал отвечать.

— Самоубийство из огнестрельного оружия — это всегда интересно, — небрежно сообщил Оулз. — Так легко их инсценировать. Жена говорит, что его убили вы. Почему она так считает?

— Это она не в буквальном смысле.

— Больше здесь никого не было. Она говорит — вы знали, где лежал револьвер, знали, что Уэйд пьет, знали, что недавно ночью он выстрелил, и ей пришлось силой отнимать оружие. Да и сами вы здесь были в ту ночь.

— Сегодня днем я обыскал его письменный стол, оружия там не было. Я ее предупреждал, чтобы она его убрала из стола. Теперь она говорит, что это все равно не помогает.

— А когда это «теперь»? — осведомился Оулз.

— После ее возвращения домой и до моего звонка в полицию.

— Вы обыскали стол. Зачем? — Оулз поднял руки и положил их на колени. На меня он посмотрел равнодушно, словно ответ его не интересовал.

— Он опять начал пить. И я решил, пусть лучше револьвер лежит где-нибудь подальше. Но в ту ночь он не пытался покончить с собой. Это был просто спектакль.

Оулз кивнул. Вынул изо рта изжеванную сигарету, бросил в пепельницу и взял другую.

— Я бросил курить, — сказал он. — Кашель одолел. Но не отпускает проклятая привычка. Обязательно должен держать сигарету в зубах. Вам что, поручали за ним присматривать, когда он один оставался?

— Ничего подобного. Сегодня он пригласил меня на ленч. Мы поговорили, настроение у него было неважное — не клеилось с работой. Решил приложиться к бутылке. Считаете, мне надо было ее отнять?

— Пока что ничего не считаю. Пытаюсь понять. Вы сколько выпили?

— Я пил пиво.

— В неудачный день вы сюда попали, Марло. За что был выписан чек? Тот, что он подписал, а потом разорвал?

— Все хотели, чтобы я переехал сюда жить и держал его в узде. Все — это он сам, его жена и его издатель по имени Говард Спенсер. Он, наверное, в Нью-Йорке. Можете у него проверить. Я отказался. Тогда м-с Уэйд приехала ко мне, сказала, что ее муж сбежал во время запоя, она волнуется, просит его найти и доставить домой. Это я сделал. Дальше — больше. Скоро мне пришлось тащить его в дом вон с той лужайки и укладывать в постель. Я ничего этого не хотел, Берни. Просто как-то все само раскручивалось.

— С делом Леннокса это не связано?

— О господи. Дела Леннокса больше нет.

— Это уж точно, — сухо заметил Оулз, потирая себе колени. С улицы вошел сыщик и что-то сказал другому. Потом подошел к Оулзу.

— Приехал какой-то д-р Лоринг, лейтенант. Говорит, его вызывали. Он врач хозяйки.

— Впустите его.

Сыщик вышел, появился д-р Лоринг со своим аккуратным черным саквояжем, облаченный в костюм из легкой ткани. Он был холоден и элегантен. Прошел мимо меня не глядя.

— Она наверху? — осведомился он у Оулза.

— Ага, в спальне. — Оулз встал. — От чего вы лечите ее демеролом, док?

Д-р Лоринг нахмурился.

— Я прописываю своим пациентам то, что считаю нужным, — холодно сказал он. — Объяснять не обязан. Кто говорит, что я даю м-с Уэйд демерол?

— Я. Там наверху флакон с вашей фамилией на этикетке. У нее в ванной настоящая аптека. Может, вы не знаете, док, но у нас в участке целая выставка этих таблеточек. Снегири, краснушки, желтки, балдейки — полный набор. Демерол, пожалуй, хуже всех. Говорят, на нем жил Геринг. Когда его поймали, принимал по восемнадцать штук в день. Армейские врачи отучали его три месяца.

— Я не знаю, что означают эти слова, — надменно заявил д-р Лоринг.

— Не знаете? Жаль. Снегири — амитал натрия. Краснушки — секонал. Желтки — нембутал. Балдейки — барбитурат с добавкой бензедрина. Демерол — синтетический наркотик, образует очень стойкое привыкание. Вы их так легко раздаете налево и направо? У этой дамы разве что-нибудь серьезное?

— Для ранимой женщины муж-пьяница — весьма серьезное несчастье, — сказал д-р Лоринг.

— Но его вы не стали лечить? Жаль. М-с Уэйд наверху, док. Простите, что задержал.

— Вы ведете себя вызывающе, сэр. Я буду жаловаться.

— Жалуйтесь, — согласился Оулз. — Но до этого сделайте вот что. Обеспечьте, чтобы у дамы была ясная голова. У меня к ней ряд вопросов.

— Я сделаю то, что ей будет показано по состоянию здоровья. Вы что, разве не знаете, кто я такой? И чтобы все было ясно — м-р Уэйд не являлся моим пациентом. Я не лечу алкоголиков.

— Зато их жен лечите, — огрызнулся на него Оулз. — Да, я знаю, кто вы такой, док. У меня уже душа в пятках. Меня зовут Оулз, лейтенант Оулз.

Д-р Лоринг пошел наверх. Оулз снова сел и ухмыльнулся мне.

— С таким требуется деликатное обхождение, — сообщил он.

Из кабинета появился человек и подошел к Оулзу. Худой, серьезный, в очках, с высоким лбом.

— Лейтенант.

— Выкладывайте.

— Ранение контактное, типичное для самоубийства, с большим расширением от давления глаз. Глазные яблоки выпячены по той же причине. Не думаю, что с наружной стороны на револьвере остались отпечатки. На него попало слишком много крови.

— Могли его убить во сне или в беспамятстве? — спросил Оулз.

— Конечно, но показаний к этому нет. Револьвер — бескурковый Уэбли. Что характерно, очень туго взводится, но очень легко разряжается. Отлетел в сторону в результате отдачи. Пока что согласен с версией самоубийства.

Ожидаю высокого процента алкоголя в крови. Если он достаточно высок… — человек замолчал и выразительно пожал плечами… — может быть, начну сомневаться в этой версии.

— Спасибо. Судебному следователю позвонили? — Человек кивнул и удалился.

Оулз зевнул и посмотрел на часы. Потом на меня.

— Хотите смыться?

— Конечно, если вы разрешите. Я думал, что нахожусь под подозрением.

— Это удовольствие у вас еще впереди. Околачивайтесь поблизости, где вас легко найти, вот пока и все. Вы когда-то у нас служили, знаете, как бывает. Иногда приходится работать быстро, пока улики на месте. На этот раз все наоборот. Если это убийство, кому это выгодно? Жене? Ее здесь не было.

Вам? Конечно, вы были один в доме и знали, где револьвер. Идеальная раскладка. Только мотива нет, но тут, возможно, надо учесть, что вы человек опытный. На мой взгляд, если бы вам пришло в голову кого-нибудь убить, вы могли бы это сделать не так явно.

— Спасибо, Берни. Вообще-то, мог бы.

— Прислуги не было. У них выходной. Остается вариант случайного посетителя. Но он должен был знать, где у Уэйда револьвер; появиться как раз, когда тот был так пьян, что заснул и отключился; спустить курок, когда шум моторки заглушил выстрел, и удрать до вашего возвращения. Судя по тому, что мне пока известно, такой вариант не проходит. Единственный, у кого были средства и возможность, вряд ли пустил бы их в ход — по той простой причине, что он единственный. — Я встал, собираясь уходить.

— О'кей, Берни. Я буду дома весь вечер.

— Только вот еще что, — задумчиво произнес Оулз. — Этот самый Уэйд был знаменитый писатель. Большие деньги, большая слава. Мне-то самому его дерьмовые книжки не по душе. В бардаке и то попадаются люди приятнее, чем его персонажи. Это вопрос вкуса, я полицейский, не мне судить. У него был прекрасный дом в одном из лучших мест в стране. Красивая жена, полно друзей, никаких забот. Интересно, что же его так достало, если он пустил себе пулю в лоб? А ведь что-то достало, черт побери. Если вы знаете, то имейте в виду — придется это выложить. Ну, пока.

Я подошел к двери. Охранявший ее человек оглянулся на Оулза, тот сделал знак и меня выпустили. Я сел в машину. Разные служебные автомобили перекрыли всю подъездную дорогу, и мне пришлось выехать на лужайку, чтобы их обогнуть.

У ворот меня осмотрел другой полицейский, но ничего не сказал. Я надел темные очки и поехал к шоссе. Дорога была пустая и тихая. Вечернее солнце освещало вылизанные лужайки и просторные дорогие дома.

В одном из таких домов, в луже крови умер человек, имевший кое-какую известность, но ленивая тишина Беспечной Долины ничем не была нарушена.

Газеты проявили столько же интереса, сколько к событиям в Тибете.

На повороте, где заборы двух участков подходили к самой обочине, стояла темно-зеленая машина. Из нее вышел еще один помощник шерифа и поднял руку. Я остановился. Он подошел к окну.

— Будьте добры, ваши права.

Я достал бумажник и подал ему в раскрытом виде.

— Только права, пожалуйста. Мне не разрешается трогать ваш бумажник.

Я вынул права и вручил ему.

— Что случилось? — Он заглянул в машину и отдал права обратно.

— Ничего, — сказал он. — Обычная проверка. Простите, что побеспокоил.

Он махнул, чтобы я проезжал, и пошел к своей машине. Полицейские дела.

Никогда не говорят, в чем дело. А то вы догадаетесь, что они и сами не знают.

Я доехал до дому, угостился парой холодных стаканчиков, съездил пообедать, вернулся, распахнул окна, расстегнул рубашку и стал ждать, что произойдет. Ждал я долго. Было уже девять часов, когда Берни Оулз позвонил, велел мне приехать и по пути не прохлаждаться, цветочков не собирать.

Глава 38

В приемной шерифа, на жестком стуле у стены, уже сидел Кэнди. Под его ненавидящим взглядом я прошел в большую квадратную комнату, где шериф Петерсен вершил правый суд, окруженный подношениями благодарной общественности за двадцать лет беспорочной службы. Стены сплошь были увешаны фотографиями лошадей, и на каждой фотографии шериф Петерсен присутствовал лично. Углы его резного письменного стола были сделаны в форме лошадиных голов. Отполированное копыто в оправе служило чернильницей, в другое такое же был насыпан белый песок и воткнуты ручки. На обоих — золотые пластинки с надписями каких-то памятных дат. На девственно чистом блокноте лежал пакет табака «Билл Дерхэм» и пачка коричневой папиросной бумаги. Петерсен курил самокрутки. Он мог свернуть сигарету одной рукой, сидя верхом на лошади, что часто и делал, особенно когда выезжал перед парадом на большой белой кобыле, в мексиканском седле, красиво изукрашенном мексиканским серебром. В этих случаях он надевал плоское мексиканское сомбреро. Наездник он был прекрасный, и лошадь всегда точно знала, где трусить смирно, где взбрыкнуть, чтобы шериф, величественно улыбаясь, привел ее в чувство одной рукой. Этот номер был отработан что надо. У шерифа был красивый ястребиный профиль, и хотя под подбородком слегка обозначалась дряблость, он знал, как держать голову, чтобы не было слишком заметно. В каждый свой фотопортрет он вкладывал много труда. Ему шел уже шестой десяток, и отец его, родом из Дании, оставил ему в наследство кучу денег. Шериф не был похож на датчанина — волосы темные, кожа смуглая. Бесстрастной величавостью он скорее напоминал деревянную фигуру индейца — рекламу табачной лавки, и по уму немногим от него отличался. Но мошенником его не называли ни разу. Под его началом служили мошенники, и они дурачили его так же, как всех остальных, но к шерифу Петерсену ничего такого не приставало. Его просто снова и снова избирали шерифом без всяких усилий с его стороны, он гарцевал на парадах на белой лошади и допрашивал подозреваемых под взглядом фотокамер. Так гласили надписи под фотографиями. На самом деле он никогда никого не допрашивал, потому что не умел. Просто садился за стол, сурово глядя на подозреваемого и демонстрируя камере свой профиль. Сверкали вспышки, фотографы подобострастно благодарили шерифа, подозреваемого уводили, так и не дав ему рта открыть, а шериф уезжал на свое ранчо в долине Сан-Фернандо. Туда ему легко было дозвониться. Если не удавалось связаться с ним лично, ты мог побеседовать с кем-нибудь из его лошадей. Время от времени, поближе к выборам, какой-нибудь неопытный политик, пытаясь отобрать у шерифа Петерсена его пост, начинал называть его «Цирковым наездником», или «Репутацией, построенной на профиле», но из этого ничего не получалось. Шерифа Петерсена все равно избирали опять — как живое свидетельство, что у нас в стране можно вечно занимать крупный выгодный пост, если у тебя рыльце не в пушку, фотогеничная внешность и язык держится за зубами. А уж если хорошо смотришься на лошади, цены тебе нет.

Когда мы с Оулзом вошли, шериф Петерсен стоял у окна, а фотографы гуськом удалялись через другую дверь. На шерифе была белая шляпа «стетсон».

Он свертывал сигарету. Уже намылился домой. Он сурово взглянул на нас.

— Кто это? — осведомился он густым баритоном.

— Это Филип Марло, шеф, — ответил Оулз. — Тот, что был в доме Уэйдов; когда застрелился хозяин. Будете с ним фотографироваться?

Шериф внимательно изучил меня.

— Не стоит, — изрек он, поворачиваясь к высокому мужчине с усталым лицом и с седеющими стальными волосами. — Если понадобится, я буду на ранчо, капитан Эрнандес.

— Слушаюсь, сэр.

Петерсен прикурил сигарету от кухонной спички. Чиркнул ее об ноготь.

Шериф Петерсен зажигалок не признает. Мы такие: сами крутим, одной рукой прикуриваем.

Он попрощался и отбыл. За ним вышел тип с бесстрастным лицом и жесткими черными глазами — его личный телохранитель. Капитан Эрнандес подошел к столу, сел в огромное шерифское кресло, а стенографист в углу отодвинул столик от стены, чтобы не тыкаться в нее локтем. Оулз присел к столу, вид у него был вполне довольный.

— Ну, Марло, — отрывисто произнес Эрнандес. — Выкладывайте.

— А почему меня не сфотографировали?

— Вы же слышали, шериф не захотел.

— Да, но почему? — жалобно заныл я. Оулз рассмеялся.

— Не притворяйтесь, сами знаете почему.

— Неужели потому, что я высокий, смуглый и красивый, он не хочет со мной сниматься?

— Прекратите, — холодно распорядился Эрнандес. — Давайте показания. С самого начала.

Я рассказал с самого начала: моя встреча с Говардом Спенсером, знакомство с Эйлин Уэйд, ее просьба найти Роджера, приглашение к ним в дом, разговоры с Уэйдом, и как я нашел его без чувств под кустами, и все остальное. Стенографист записывал. Никто меня не прерывал. Все это было правдой. Правда и ничего, кроме правды. Но не вся правда целиком. Что уж я пропустил, это мое дело.

— Хорошо, — сказал наконец Эрнандес. — Но кое-чего не хватает. — Этот капитан был спокойный, опытный, опасный парень. Нужен же был шерифу хоть один знающий человек. — В ту ночь, когда Уэйд выстрелил у себя в спальне, вы входили в комнату м-с Уэйд и пробыли там какое-то время за закрытой дверью. Что вы там делали?

— Она позвала меня узнать, как он себя чувствует.

— Зачем вы закрыли дверь?

— Уэйд как раз засыпал, и я не хотел шуметь. Да и слуга околачивался поблизости с большим ухом. Дверь закрыть попросила она. Я тогда не думал, что это имеет какое-то значение.

— Сколько вы там пробыли?

— Не знаю, минуты три.

— А я говорю, что вы провели там пару часов, — холодно заявил Эрнандес. — Вам понятно?

Я взглянул на Оулза. Оулз ни на что не глядел. Жевал, как обычно, незажженную сигарету.

— Вас неверно информировали, капитан.

— Посмотрим. Выйдя из ее комнаты, вы пошли в кабинет и провели ночь на диване. Вернее, может быть, остаток ночи.

— Было без десяти одиннадцать, когда он позвонил мне домой. И около трех, когда я в последний раз вошел в кабинет. Называйте это остатком ночи, если хотите.

— Приведите этого парня, — велел Эрнандес.

Оулз вышел и привел Кэнди. Кэнди посадили на стул. Эрнандес задал ему несколько вопросов — кто он такой и прочее. Потом сказал:

— Ну, Кэнди, — будем называть так для краткости — что же случилось, когда вы помогли Марло уложить Уэйда в постель?

Я примерно знал, чего ожидать. Кэнди изложил свою версию тихим злобным голосом, почти без акцента. Видно, он по желанию мог его включать и выключать. Версия состояла в том, что он пошел вниз и посидел там, на случаи, если вдруг его позовут. Сидел сперва в кухне, где приготовил себе поесть, потом — в гостиной. В гостиной, сидя в кресле около входной двери, он увидел, что Эйлин Уэйд стоит в дверях своей спальни и раздевается. Она надела халат на голое тело, а потом я вошел к ней в комнату, закрыл дверь и долго там оставался, примерно пару часов. Он поднялся по лестнице и прислушался. Слышал, как скрипят пружины кровати. Слышал шепот. Очень ясно дал понять, что имеет в виду. Закончив, бросил на меня уничтожающий взгляд, и рот его перекосился от ненависти.

— Уведите его, — сказал Эрнандес.

— Минутку, — сказал я. — У меня к нему вопрос.

— Здесь вопросы задаю я, — резко заявил Эрнандес.

— Вы не знаете, что спрашивать, капитан. Вас там не было. Он лжет, и знает это, и я это знаю.

Эрнандес откинулся назад и взял со стола шерифа ручку. Согнул ее. Она была длинная, заостренная, из плетеной конской щетины. Он отпустил ее, и она пружинисто заколебалась.

— Давайте, — сказал он наконец. Я повернулся лицом к Кэнди.

— Значит, откуда ты увидел, как раздевается м-с Уэйд?

— Сидел в кресле у входной двери, — вызывающе ответил он.

— Между входной дверью и двумя диванами?

— Я уже сказал.

— Где была м-с Уэйд?

— Стояла у себя в комнате, возле двери. Дверь была открыта.

— Какой свет горел в гостиной?

— Одна лампа. Которую они называют торшером для бриджа.

— Какой свет был на галерее?

— Никакого. Свет у нее в комнате.

— Какой свет у нее в комнате?

— Немного света. Может быть, лампа на ночном столике.

— Под потолком люстра не горела?

— Нет.

— После того, как она разделась — стоя, по твоим словам, возле двери в спальню — она надела халат, какой?

— Голубой. Длинный такой, с поясом.

— Значит, если бы ты не видел, как она раздевалась, ты не знал бы, что у нее надето под халатом?

Он пожал плечами. На лице появилась легкая тревога.

— Si. Это так. Но я видел, как она раздевалась.

— Ты лжешь. В гостиной нет такого места, откуда это можно увидеть, даже если бы она стояла на пороге спальни, тем более за дверью. Чтобы ты ее увидал, ей пришлось бы подойти к самому краю галереи. А тогда она увидала бы тебя.

Он злобно уставился на меня. Я обернулся к Оулзу.

— Вы осмотрели дом. Капитан Эрнандес, кажется, нет. — Оулз легонько покачал головой. Эрнандес нахмурился и ничего не сказал.

— Нет такой точки в гостиной, капитан Эрнандес, откуда он мог увидеть хотя бы макушку м-с Уэйд — даже если бы он стоял, а по его словам, он сидел, — когда она находится на пороге спальни или в спальне. Я на десять сантиметров выше его ростом и, стоя на пороге гостиной, видел только самый верх открытой двери в ее спальню. Чтобы он мог ее увидеть, ей пришлось бы подойти к краю галереи. Зачем бы она стала это делать? Почему она вообще раздевалась у входа в спальню? Это чепуха.

Эрнандес молча посмотрел на меня. Потом на Кэнди.

— А вопрос времени? — тихо спросил он, обращаясь ко мне.

— Тут его слово против моего. Я говорю лишь о том, что можно доказать.

Эрнандес выпустил в Кэнди целую очередь на испанском языке, так быстро, что я не понял. Кэнди угрюмо глядел на него.

— Уведите его, — сказал Эрнандес.

Оулз ткнул большим пальцем в сторону двери и открыл ее. Кэнди вышел.

Эрнандес извлек пачку, приклеил себе на губу сигарету и прикурил от золотой зажигалки. Оулз вернулся обратно. Эрнандес спокойно сказал:

— Я объяснил ему, что если бы на предварительном слушании он выступил с этой историей, то получил бы от одного до трех лет за лжесвидетельство. На него это вроде не слишком подействовало. Ясно, отчего он бесится. Обычное дело, от ревности. Если бы мы подозревали, что это убийство, а он околачивался в доме, то лучше него кандидатуры и не надо — только он пустил бы в ход нож. Правда, мне показалось, что смерть Уэйда его сильно огорчила. У вас есть вопросы, Оулз?

Оулз покачал головой. Эрнандес взглянул на меня и сказал:

— Приходите утром, подпишете показания. Мы их к тому времени отпечатаем. К десяти часам у нас будет медицинское заключение, хотя бы предварительное. Что-нибудь вас не устраивает во всей этой раскладке, Марло?

— Задайте, пожалуйста, вопрос по-другому. А то получается, что вообще-то меня кое-что и устраивает.

— Ладно, — произнес он устало. — Отчаливайте. Я поехал домой. — Я встал.

— Конечно, я ни минуты не верил этим россказням Кэнди, — сказал он. — Просто использовал его, как отмычку. Надеюсь, вы не обиделись. Самочувствие нормальное?

— Никакого самочувствия, капитан. Вообще никакого.

Они проводили меня взглядом и не попрощались. Я прошел по длинному коридору к выходу на Хилл-стрит, сел в машину и поехал домой.

Никакого самочувствия — это было точно. Внутри у меня было пусто, как в межзвездном пространстве. Приехав домой, я смешал себе крепкую выпивку и стал у открытого окна в гостиной. Прихлебывая из стакана, я слушал прибой уличного движения на бульваре и смотрел, как горит над холмами, сквозь которые был прорублен бульвар, зарево большого недоброго города. Вдали, словно злые духи, завывали полицейские и пожарные сирены — то громче, то тише, умолкая совсем ненадолго. Двадцать четыре часа в сутки один убегает, другой ловит. Где-то там, в ночи, полной преступлений, люди умирали, получали увечья, в них вонзались осколки стекла, вдалбливался руль, их давили тяжелые шины. Людей избивали, грабили, душили, насиловали, убивали.

Люди голодали, болели, тосковали, мучились от одиночества, угрызений совести, от страха — злые, жестокие, трясущиеся в лихорадке или в рыданиях.

Город не хуже других: богатый, гордый, полный жизни; город отчаявшийся, проигравший, опустевший.

Все зависит от того, какое ты место занимаешь и с каким счетом сыграл.

Мне было все равно. Я допил стакан и лег спать.

Глава 39

Предварительное слушание ничего не дало. Еще не было окончательного медицинского заключения, а коронер уже ринулся в бой, от страха, что опоздает получить свою долю рекламы. Смерть писателя, даже и с громким именем, — небольшая сенсация, а в то лето конкуренция была жестокая. Один король отрекся, на другого было покушение. За одну неделю разбились три больших пассажирских самолета. В Чикаго руководителя крупного телеграфного агентства расстреляли в упор прямо в автомобиле. При пожаре в тюрьме заживо сгорели двадцать четыре заключенных. Коронеру Лос-Анджелесского округа не повезло. Мало досталось на его долю.

Сходя со свидетельского места после дачи показаний, я увидел Кэнди. На губах у него играла злобная веселая ухмылка — почему, я понятия не имел — и, как обычно, он был одет чуть шикарнее, чем нужно: в габардиновый костюм цвета какао с белой нейлоновой рубашкой и темно-синим галстуком-бабочкой.

Давал показания он спокойно и произвел хорошее впечатление. Да, последнее время хозяин часто бывал пьян. Да, в ту ночь, когда наверху прозвучал выстрел, он помогал уложить хозяина в постель. Да, в последний день, когда Кэнди уже уходил, хозяин потребовал у него виски, но получил отказ. Нет, он не знал, как идет литературная работа м-ра Уэйда, но видел, что хозяин в плохом настроении. Он то бросал написанное в корзину, то снова доставал.

Нет, он никогда не слышал, чтобы м-р Уэйд с кем-нибудь ссорился. И так далее. Коронер долго наседал на него, но толку не добился. Кто-то хорошо порепетировал с Кэнди.

Эйлин Уэйд была одета в черное с белым. Она была бледна и говорила четким тихим голосом, который не мог исказить даже микрофон. Коронер обращался с ней, как с хрустальной вазой. Задавал вопросы так, словно с трудом сдерживал рыдания. Когда она сошла со свидетельского места, он встал и поклонился, а она ответила слабой беглой улыбкой, от которой он чуть не подавился собственной слюной.

Она было миновала меня не глядя, но в последний момент повернула голову на пару дюймов и еле заметно кивнула, словно давным-давно где-то со мной познакомилась, но забыла, кто я такой.

Когда все кончилось, на ступеньках мэрии я наткнулся на Оулза. Он любовался сверху уличным движением, вернее притворялся, что любуется.

— Отлично сработано, — сказал он, не поворачивая головы. — Поздравляю.

— Вы сами отлично поработали с Кэнди.

— Это не я, детка. Прокурор решил, что сексуальной стороной заниматься не стоит.

— Какой это сексуальной стороной? — Тут он взглянул на меня.

— Ха, ха, ха, — промолвил он. — К вам это не относится. — Он принял отрешенный вид. — Слишком много лет я их наблюдаю. Утомился. Эта — особой марки. Высшего качества, для избранных. Пока, фраер. Позвоните, когда начнете носить рубашечки по двадцать долларов. Заскочу, помогу вам надеть пиджак.

Вокруг вверх и вниз по ступенькам сновали люди. Мы стояли неподвижно.

Оулз вынул из кармана сигарету, поглядел на нее, бросил на бетон и растер в крошку каблуком.

— Добро переводите, — сказал я.

— Всего лишь сигарета, приятель. Это еще не вся жизнь. Будете жениться на этой даме?

— Пошли вы знаете куда. — Он горько рассмеялся.

— Я тут поболтал с нужными людьми на ненужные темы, — язвительно сообщил он. — Возражения есть?

— Нет возражений, лейтенант, — сказал я и стал спускаться по ступеням.

Он сказал что-то мне вслед, но я не остановился.

Я пошел в закусочную на Цветочной улице. Она была мне как раз под настроение. Грубо намалеванное объявление над входом гласило: «Только для мужчин. Собакам и женщинам вход воспрещен». Обслуживание было на этом же уровне. Официант, швырявший вам в лицо тарелку, был небрит и брал чаевые без приглашения с вашей стороны. Еда была простая, но очень хорошая, а темное шведское пиво ударяло в голову не хуже «мартини».

Когда я вернулся в контору, зазвонил телефон. Оулз сказал:

— Еду к вам. Надо поговорить.

Он, наверно, звонил из голливудского участка или поблизости, потому что оказался в конторе через двадцать минут. Устроившись в кресле для посетителей, он скрестил ноги и проворчал:

— Я лишнего наговорил. Простите. Забудьте об этом.

— Зачем же забывать? Давайте вскроем нарыв.

— Я не против. Только втихаря. Вас некоторые недолюбливают. Я за вами особого жульничества не замечал.

— Что это была за хохма насчет рубашек по двадцать долларов?

— Да ну, это я просто разозлился, — сказал Оулз. — Из-за старика Поттера. Вспомнил, как он велел секретарю сказать адвокату, чтобы через прокурора Спрингера капитану Эрнандесу сообщили, что вы его личный друг.

— Зря он так беспокоился.

— Вы же с ним знакомы. Он вас принимал.

— Я с ним знаком, точка. Он мне не понравился, но, может быть, я просто завидую. Он посылал за мной, чтобы дать мне совет. Он большой, жесткий, не знаю, какой еще. Не думаю, что жулик.

— Чистыми руками сто миллионов не сделаешь, — сказал Оулз. — Может, те, которые наверху, и считают себя чистенькими, но где-то на их пути людей прижимают к стенке, у маленьких скромных предприятий выбивают землю из-под ног, и они распродаются за гроши, приличные люди теряют работу, на бирже мухлюют с акциями, голоса в советах компаний покупают почем зря, а крупные юридические фирмы получают по сто тысяч за обход законов, которые нужны народу, но не нужны богатым, потому что они подрывают их доходы. Большие деньги — большая власть, а большую власть употребляют не всегда во благо. Такова система. Может, лучше и не бывает, но одеколоном от нее не пахнет.

— Вы красный, что ли? — заметил я, просто чтобы его подразнить.

— Этого я не знаю, — презрительно ответил он. — Меня еще на расследование не вызывали. Как вам понравился вердикт, что Уэйд покончил с собой?

— А вы чего ожидали?

— Да, наверное, ничего другого. — Он положил на стол крепкие руки с короткими пальцами и посмотрел на покрывавшие их крупные темные веснушки. — Старею я. Эти коричневые пятна называются кератоз. Появляются только после пятидесяти. Я старый полицейский, а старый полицейский — это старая сволочь. Не нравится мне кое-что в деле Уэйда.

— Например? — Я откинулся и стал глядеть на сеть морщинок у него вокруг глаз.

— Когда что-то не сходится, я это прямо чую, хоть ни черта и не могу поделать. Остается только сидеть и чесать языком. Не нравится мне, что он не оставил записки.

— Он был пьян. Возможно, это был просто внезапный безумный импульс.

Он вскинул светлые глаза и убрал руки со стола.

— Я обыскал его стол. Он писал письма сам себе. Писал и писал без остановки. Пьяный или трезвый, от машинки отрывался. Много там бреда, есть и смешное, а есть и грустное. Что-то у него засело в мозгах. Он крутился вокруг да около, но прямо про это не писал. Такой парень перед самоубийством оставил бы письмо на двух страницах.

— Он был пьян, — повторил я.

— Ему это не мешало, — утомленно произнес он. — Потом мне не нравится, что он проделал это у себя в кабинете, как будто хотел, чтобы труп нашла жена. Ладно, пусть он был пьян. Все равно, мне это не нравится. Еще мне не нравится, что он спустил курок как раз, когда шум моторки заглушил выстрел.

Ему-то это зачем? Опять совпадение, да? И еще одно совпадение, что жена забыла ключи, когда у прислуги выходной, и ей пришлось звонить в дверь.

— Она могла бы обойти дом кругом, — заметил я.

— Да, знаю. Речь идет обо всей ситуации. Открыть дверь некому, кроме вас, и она заявляет на следствии, будто не знала, что вы были в доме. Если бы Уэйд был жив и работал у себя в кабинете, он бы не услышал звонка. У него дверь звуконепроницаемая. Прислуги не было, был четверг. Это она забыла. Так же, как и ключи.

— Вы сами кое-что забыли, Берни. Возле дома стояла машина. Значит, она знала, что я или кто-то другой есть в доме, потому и позвонила.

Он усмехнулся.

— Считаете, я забыл? Ладно, послушайте-ка. Вы были у озера, моторка трещала изо всех сил — кстати, эти двое ребят приехали в гости с озера Эрроухед, лодку привезли в трейлере — Уэйд спал или лежал без сознания в кабинете, кто-то уже забрал револьвер из ящика стола, а ведь она знала, что вы его туда положили — вы сами ей сказали. Теперь предположим, что она ключей не забывала, что она входит в дом, осматривается, видит вас у озера, видит в кабинете спящего Уэйда, достает револьвер, ждет подходящего момента, всаживает в мужа пулю, бросает револьвер туда, где его потом нашли, выходит из дома, пережидает, когда уплывет лодка, а затем звонит в дверь и вы ей открываете. Возражения есть?

— А мотив какой?

— Да-а, — протянул он угрюмо. — В этом-то вся и штука. Если она хотела избавиться от него, что ей мешало? Ему крыть было нечем — вечное пьянство, бросался на нее. Она бы урвала большие алименты, да и от недвижимости приличный кусок. Нет никакого мотива. И по времени все уж слишком рассчитано. На пять минут — и ей бы это не удалось, разве что вы помогали.

Я открыл было рот, но он поднял руку.

— Спокойно. Я никого не обвиняю, просто размышляю. На пять минут позже — тоже не вышло бы. У нее было всего десять минут, чтобы провернуть это дело.

— Десять минут, — раздраженно возразил я, — которые нельзя было предвидеть, не то что спланировать. — Он откинулся в кресле и вздохнул.

— Знаю. У вас есть на все ответ, у меня есть на все ответ. И все-таки мне это не нравится. Какого черта вы вообще с ними связались? Парень выписывает вам чек на тысячу, потом его рвет. Вы говорите — разозлился на вас. Говорите, что не хотели брать чек, все равно не взяли бы. Возможно. Он что, думал, что вы спите с его женой?

— Кончайте вы, Берни.

— Я не спросил, как было на самом деле, я спросил, что он думал.

— Тот же ответ.

— Ладно, тогда вот что. Мексиканец много про него знал?

— Понятия не имею.

— У этого мексикашки слишком много денег. Больше пятнадцати сотен в банке, шикарный гардероб, новехонький шевроле.

— Может, он наркотиками приторговывает? — предположил я.

Оулз вылез из кресла и хмуро взглянул на меня сверху вниз.

— Везет же вам, Марло. Два раза вас чуть не прихлопнуло, так нет же, выскочили. С этого начинается самоуверенность. Вы этим людям здорово помогли и не заработали на них ни гроша. Говорят, вы здорово помогли и парню по имени Леннокс. И на нем ни черта не заработали. Откуда у вас деньги на еду? Или вы столько накопили, что можете бросать работу?

Я встал, обошел вокруг стола и стал с ним лицом к лицу.

— Я романтик, Берни. Если по ночам кричат, бросаюсь на крик. На этом не разживешься. Кто поумнее, закрывают окна и прибавляют звук в телевизоре. Или жмут на газ и смываются побыстрее. Держись подальше от чужого несчастья, а то и к тебе пристанет. В последнюю встречу с Терри Ленноксом у меня дома мы выпили по чашке кофе, который я сам сварил, и выкурили по сигарете. Так что, когда я узнал, что он умер, то пошел на кухню, сварил кофе, налил ему чашку, прикурил сигарету, а когда кофе остыл и сигарета потухла, попрощался с ним.

На этом не разживешься. Вы бы так не поступили. Поэтому-то вы хороший полицейский, а я частный сыщик. Эйлин Уэйд забеспокоилась о муже, и я еду, нахожу его, доставляю домой. В другой раз ему стало худо, он звонит мне, я приезжаю, тащу его на руках в постель и ни гроша с этого не имею. Никакой прибыли. Разве что время от времени схлопочу по морде, или угожу за решетку, или пригрозит мне ловчила вроде Менди Менендеса. Но платить не платят. У меня в сейфе купюра в пять тысяч, но я из нее и пяти центов не истратил.

Потому что не правильно ее получил. Сперва я с ней немножко поиграл, да и теперь иногда достаю, любуюсь. Вот и все — а живых денег ни цента.

— Наверняка фальшивая, — сухо заметил Оулз, — хотя таких крупных не подделывают. Ну и в чем смысл этой трепотни?

— Ни в чем. Говорю вам, я романтик.

— Слышал. И не зарабатываете на этом ни гроша. Тоже слышал.

— Но всегда могу послать фараона к черту. Пошли вы к черту, Берни.

— Вы бы так не разговаривали, если бы сидели у меня на допросе под лампой, приятель.

— Может, когда-нибудь это проверим.

Он подошел к двери и рывком распахнул ее.

— Знаешь что, малыш? Думаешь, ты умнее всех, а ты просто дурачок. Тебя раздавить — раз плюнуть. Я двадцать лет служу без единого замечания.

Чувствую, когда темнят и что-то скрывают. Как бы тебе самому не попасть впросак. Запомни это, дружок. Точно тебе говорю.

Дверь захлопнулась. Его каблуки звонко простучали по коридору. Я еще слышал звук его шагов, когда проснулся телефон на столе. Четкий профессиональный голос произнес:

— Нью-Йорк вызывает м-ра Филипа Марло.

— Филип Марло слушает.

— Благодарю вас. Минутку, пожалуйста, м-р Марло. Говорите.

Следующий голос я узнал.

— Это Говард Спенсер, м-р Марло. Нам сообщили про Роджера Уэйда. Для нас это был тяжкий удар. Всех подробностей мы не знаем, но, кажется, там фигурировало ваше имя.

— Я был у них, когда это случилось. Он напился и застрелился. М-с Уэйд вернулась домой немного погодя. Слуг не было — у них по четвергам выходной.

— Вы были с ним наедине?

— Меня с ним не было. Я ждал на улице, когда вернется его жена.

— Понятно. Вероятно, будет следствие?

— Уже было, м-р Спенсер. Самоубийство. И почти нет сообщений в печати.

— Вот как? Это любопытно. — Похоже было, что он не столько огорчен, сколько озадачен. — С его-то известностью… Я бы сказал… впрочем, это неважно. Мне, наверно, надо бы прилететь, но я не выберусь до конца будущей недели. Пошлю м-с Уэйд телеграмму. Может быть, ей надо чем-то помочь, и кроме того, тут вопрос в книге. Если там достаточно материала, можно поручить кому-нибудь ее дописать. Итак, вы все-таки согласились на эту работу.

— Нет. Хотя он и сам меня просил. Я прямо сказал, что не сумею удержать его от пьянства.

— По-видимому, вы и не пытались.

— Слушайте, м-р Спенсер, вы же ни черта ни о чем не знаете. Не торопитесь делать выводы. Я с себя полностью вину не снимаю. Это естественно, раз такое случилось, а я был поблизости.

— Разумеется, — согласился он. — Извините за это замечание. Оно весьма неуместно. Эйлин Уэйд сейчас дома, вы не знаете?

— Не знаю, м-р Спенсер. Почему бы вам ей не позвонить?

— Думаю, вряд ли она сейчас захочет разговаривать, — медленно сказал он.

— Почему бы и нет? Она на следствии отвечала на вопросы, глазом не моргнув. — Он откашлялся.

— Не похоже, что вы сочувствуете.

— Роджер Уэйд мертв, Спенсер. Он был немножко сволочь, а, может быть, и немножко гений. Я в этом не разбираюсь. Он был пьяница, эгоист и ненавидел самого себя. Он доставил мне много хлопот, а в конце много огорчений. Какого черта я должен сочувствовать?

— Я имею в виду м-с Уэйд, — отрывисто произнес он.

— И я тоже.

— Позвоню вам, когда прилечу, — сообщил он. — До свидания.

Он повесил трубку. Я тоже. Пару минут я неподвижно глядел на телефон.

Потом взял со стола справочник и стал искать номер.

Глава 40

Я позвонил в контору Сьюэлла Эндикотта. Там ответили, что он в суде и будет к концу дня. Не желаю ли я оставить свою фамилию? Нет.

Я набрал номер заведения Менди Менендеса на Стрипе. В этом году оно называлось «Эль Тападо», недурное название. На американо-испанском диалекте это, в числе прочего, означает зарытое сокровище. В прошлом его именовали по-разному, то и дело меняя вывески. Один раз это был просто номер из голубых неоновых трубок на высокий глухой стене. Стена выходила на юг, позади здания возвышался холм, а подъездная дорожка огибала ее, уходя прочь от Стрипа. Очень шикарное место. Только про него мало кто знал, кроме полиции, гангстеров и тех, кто мог выбросить тридцатку за хороший обед и поднять ставку до пятидесяти тысяч в большом тихом зале наверху.

Сперва к телефону подошла женщина, которая ничего не знала и не ведала.

Потом подозвали управляющего с мексиканским акцентом.

— Вы желаете говорить с м-ром Менендесом? А кто это звонит?

— Не надо имен, amigo. По личному вопросу.

— Un momento, por favor.

Пришлось подождать. На сей раз меня соединили с каким-то мрачным типом.

Разговаривал он, словно через бойницу бронированного автомобиля. Может, у него был не рот, а такая бойница.

— Выкладывайте, кто его просит?

— Марло.

— Кто такой Марло?

— Это Чик Агостино?

— Нет, не Чик. Говорите пароль.

— На легком катере. — Послышался смешок.

— Не кладите трубку.

Наконец, еще один голос сказал:

— Привет, дешевка. Как делишки?

— Ты там один?

— Можешь говорить, дешевка. Я номера отбираю для варьете.

— Могу предложить хороший номер — ты отрезаешь себе голову.

— А на бис я что буду показывать? — Я засмеялся. Он засмеялся.

— Как ведешь себя, по-тихому? — спросил он.

— А ты не слышал? Я тут подружился с одним парнем, а он тоже покончил с собой. Теперь у меня прозвище «Поцелуй смерти».

— Смешно тебе, да?

— Нет, не смешно. А как-то на днях я пил чай с Харланом Поттером.

— Молодец. Я-то сам чаю не пью.

— Он велел, чтобы ты был со мной поласковее.

— Не знаком с ним и не собираюсь.

— У него руки длинные. Я звоню кое-что узнать, Менди. Насчет Фрэнка Марстона.

— Никогда не слыхал про такого.

— Слишком быстро отвечаешь. Фрэнком Марстоном когда-то называл себя Терри Леннокс — в Нью-Йорке, до переезда на запад.

— Ну и что?

— ФБР поискало у себя его отпечатки пальцев. Ничего не нашли. Значит, он в армии никогда не служил.

— Ну и что?

— Ты что, тупой? Либо твоя история про его подвиг — туфта, либо это было, но в другом месте.

— Я не говорил, где это было, дешевка. Говорю по-хорошему, забудь об этом. Еще раз надо объяснять?

— Понял, понял. Если буду плохо себя вести, окажусь на дне морском, а сверху будет лежать трамвай. Не пугай меня, Менди. Видал я таких профессионалов. Ты в Англии бывал когда-нибудь?

— Не дури, дешевка. В этом городе всякое может случиться. Даже со здоровыми сильными ребятами вроде Большого Вилли Магоуна. Загляни в вечернюю газету.

— Побегу куплю, раз ты велишь. Может, там мое фото поместили. Что с Магоуном?

— Я же говорю, всякое может случиться. Как было, в точности не знаю. Рассказываю по газете. Магоун вроде придрался к четырем парням. Они сидели в машине с невадским номером, прямо у его дома. Невадский номер с большими цифрами, таких там не бывает. Может, разыграть его хотели. Только Магоуну не до смеха — обе руки в гипсе, челюсть треснула в трех местах, нога подвешена выше головы. Нахальство с него как рукой сняло. И с тобой такое тоже может стрястись.

— Надоел он тебе, значит? Я раз видел возле бара Виктора, как он твоего Чика размазал по стенке. Может, мне позвонить к шерифу и рассказать? У меня приятель там работает.

— Давай, давай, дешевка, — процедил он медленно. — Попробуй.

— Заодно скажу, что я в тот раз выпивал в баре с дочкой Харлана Поттера. Какое совпадение, а? Ты и ее прижмешь к ногтю?

— Слушай-ка хорошенько, дешевка…

— Ты в Англии бывал, Менди? Ты, Ренди Старр и Фрэнк Марстон, или Терри Леннокс, или как его там? Может вы служили в британской армии? Имели небольшой бизнес в Сохо, накрылись и сообразили, что в армии можно переждать?

— Не клади трубку.

Я подождал. Прошло столько времени, что у меня устала рука. Я переложил трубку к другому уху. Наконец, он вернулся.

— Слушай как следует, Марло. Начнешь опять ворошить дело Леннокса — тебе каюк. Терри был мне приятелем, я не бесчувственный. Ладно, ты тоже не бесчувственный. Так и быть, уважу тебя. Это была группа коммандос. Английская. А случилось все в Норвегии, на острове. У них там миллион таких островов. В ноябре сорок второго. Ну, теперь успокоился, дашь отдых мозгам?

— Спасибо, Менди. Твоя тайна в надежных руках. Не расскажу никому, кроме знакомых.

— Купи газету, дешевка. Почитай и запомни. Большой и храбрый Вилли Магоун. Побили прямо у собственного дома. Ну и удивился он, когда вышел из-под наркоза.

Он повесил трубку. Я спустился, купил газету, и все оказалось в точности по словам Менендеса. Была фотография Большого Вилли Магоуна на больничной койке. Видно было пол-лица и один глаз. Остальное — бинты.

Повреждения серьезные, но не смертельные. Ребята постарались. Хотели, чтобы он остался в живых. В конце концов, он полисмен. У нас в городе гангстеры полицейских не убивают. Это они представляют малолетним преступникам. А живой полицейский, которого провернули через мясорубку — дивная реклама. Он выздоравливает, возвращается на работу. Но с тех пор чего-то в нем не хватает — того стального стерженька, в котором все дело. Он становится ходячим предупреждением, что слишком давить на бандитов — ошибка, особенно, если служишь в отделе «борьбы с пороком», обедаешь в лучших ресторанах и ездишь на «кадиллаке».

Я посидел, поразмышлял немного на эту тему, потом набрал агентство Карне и попросил Джорджа Питерса. Его не было. Я сказал, что у меня срочное дело и назвался. Его ожидали в половине шестого.

Я поехал в Голливудскую публичную библиотеку и поспрашивал кое о чем в справочном отделе, но не нашел того, что искал. Тогда я приехал в центральную библиотеку. Там я нашел небольшую, изданную в Англии книжку в красном переплете. Переписал оттуда, что мне было нужно, и вернулся домой.

Питерса все еще не было, и я попросил девушку, чтобы он мне позвонил.

На кофейный столик я поставил шахматную доску и стал решать задачу под названием «Сфинкс». Она была напечатана в конце шахматного учебника Блэкберна — это англичанин, просто волшебник, самый динамичный шахматист на свете. Впрочем, при современной манере игры, когда шахматы превратились в какую-то холодную войну, его бы задавили на первых же ходах. «Сфинкс» рассчитан на одиннадцать ходов и название свое оправдывает. Шахматные задачи редко состоят больше чем из четырех-пяти ходов. Дальше трудность решения возрастает почти в геометрической прогрессии. Задача на одиннадцать ходов — пытка чистой воды.

Иногда, хорошенько разозлившись, я расставляю фигуры и ищу новое решение. Это славный тихий способ свихнуться. Вопить во все горло мне не случалось, но близок к этому я бывал.

Джордж Питерс позвонил в пять сорок. Мы обменялись любезностями и соболезнованиями.

— Значит, опять вы вляпались, — заявил он бодро. — Перешли бы лучше на тихий бизнес вроде бальзамирования покойников.

— Учиться слишком долго. Слушайте, я хочу стать клиентом вашей фирмы, если не слишком дорого возьмете.

— Зависит от того, что вы желаете, старина. И к Карне придется обратиться.

— Нет.

— Ладно, расскажите мне.

— В Лондоне полно парней моей профессии, но я не знаю, где их искать. Там они называются частными агентами по расследованию. У вашего заведения должны быть с ними связи. Я могу, конечно, выбрать человека наобум, но черт его знает, на кого нападешь. Мне нужны сведения, которые не так уж трудно добыть, и побыстрее. До конца будущей недели.

— Выкладывайте.

— Я хочу кое-что выяснить насчет военной службы Терри Леннокса или Фрэнка Марстона, не знаю, как уж его тогда звали. Он был там в частях коммандос. В ноябре сорок второго года во время рейда на какой-то норвежский остров его ранили и взяли в плен. Я хочу знать, в какой части он служил и что с ним произошло. Военное министерство должно иметь всю эту информацию.

Думаю, что она не секретная. Допустим, она мне понадобилась в связи с вопросом о наследстве.

— Вам для этого не нужен сыщик. Напишите им прямо, они ответят.

— Да бросьте вы, Джордж. Они ответят через три месяца. Мне нужно через пять дней.

— Тогда понятно. Это все, старина?

— И вот еще что. У них есть такое учреждение, Соммерсет-Хауз, где хранятся все записи гражданского состояния. Я хочу узнать, записан ли он там по какому-нибудь поводу — рождение, вступление в брак, натурализация, что угодно.

— Зачем это вам?

— То есть как зачем? Кто платит по счету?

— А если он вообще нигде не значится?

— Тогда мое дело швах. Если же значится, мне нужны заверенные копии всех документов, какие раскопает ваш человек. На сколько вы меня нагреете?

— Придется спросить Карне. Он вообще может вас послать к черту. Слишком большую шумиху вокруг вас развели. Если он позволит этим заняться, а вы согласитесь помалкивать про наши услуги, я бы сказал — сотни три. Тамошние ребята в переводе на доллары получают немного. Они могут нас выставить на десять гиней — меньше тридцати монет. Ну, и непредвиденные расходы. Скажем, в Англии всего пятьдесят ну, а Карне пальцем не пошевелит меньше чем за две с половиной сотни.

— Обычные расценки ниже.

— Ха-ха. Он про них и не слыхивал.

— Надо бы повидаться, Джордж. Давайте сегодня поужинаем вместе?

— У Романова?

— Ладно, — проворчал я, — если удастся заказать столик, в чем я сомневаюсь.

— Можем взять столик Карне. Случайно знаю, что он сегодня ужинает в гостях. У Романова он завсегдатай. Полезно для репутации среди большого бизнеса. Карне у нас в городе — крупная фигура.

— Это точно. Я знаю одного человека — лично знаком — у которого весь Карне в карман поместится.

— Молодец, малыш. Я всегда знал, что вы из любого захвата вывернетесь. Встретимся около семи у Романова в баре. Скажите там главному бандиту, что ждете полковника Карне. Он расчистит место, чтобы вас не затолкала мелкая сошка, всякие там сценаристы или телевизионные актеры.

— До вечера.

Мы повесили трубки, и я вернулся к шахматной доске. Но «Сфинкс» уже потерял для меня интерес. Немного погодя Питерс перезвонил и сказал, что Карне согласен при условии, что их агентство не будет упоминаться в связи с моими проблемами. Питерс обещал, что письмо в Лондон уйдет сегодня же вечером.

Глава 41

Говард Спенсер позвонил утром в следующую пятницу. Он остановился в отеле «Риц-Беверли» и предложил мне забежать туда, выпить в баре.

— Давайте лучше у вас в номере, — сказал я.

— Пожалуйста, если вам так удобнее. Комната 828. Я только что говорил с Эйлин Уэйд. Она, кажется, успокоилась. Прочла рукопись Роджера и говорит, что ее очень легко дописать. Книга будет гораздо короче, чем все остальные романы, но зато у нее выше рекламная ценность. Вы, наверное, думаете, что мы, издатели, народ совсем бесчувственный. Эйлин будет дома весь день. Естественно, она хочет меня видеть, а я хочу видеть ее.

— Я приеду через полчаса, м-р Спенсер.

У него был хороший двухкомнатный номер в западном крыле гостиницы.

Высокие окна гостиной выходили на узкий балкон с железной решеткой. Мебель была обита полосатой материей, на ковре цвел пышный узор, и все это придавало комнате старомодный вид. Правда, все, на что можно было поставить стакан, было покрыто стеклом, а вокруг было разбросано целых двенадцать пепельниц. Обстановка гостиничных номеров очень точно соответствует воспитанности постояльцев. «Риц-Беверли» явно не ожидал от них вообще никакого воспитания.

Спенсер пожал мне руку.

— Садитесь, — пригласил он. — Что будете пить?

— Что угодно или ничего. Это необязательно.

— Я бы выпил стаканчик амонтильядо. В Калифорнии летом плохо пьется. В Нью-Йорке можно выпить вчетверо больше, а похмелье пройдет вдвое быстрее.

— Мне, пожалуйста, коктейль из ржаного виски.

Он подошел к телефону и сделал заказ. Потом уселся на полосатый стул, снял очки без оправы и протер их платком. Снова надел, тщательно поправил и поглядел на меня.

— Насколько я понимаю, у вас что-то на уме. Поэтому вы предпочли встретиться со мной здесь, а не в баре.

— Я отвезу вас в Беспечную Долину. Тоже хочу повидаться с м-с Уэйд.

Он слегка насторожился.

— Не уверен, что она пожелает вас видеть, — заметил он.

— Знаю. Поэтому и хочу к вам присоединиться.

— С моей стороны это будет не слишком тактично, не так ли?

— Она вам разве говорила, что не хочет меня видеть?

— Ну, не буквально, не в таких выражениях. — Он откашлялся. — У меня впечатление, что она обвиняет вас в смерти Роджера.

— Конечно. Она так прямо и сказала полицейскому, который приехал на место происшествия. Возможно, повторила это лейтенанту, который вел следствие. Однако на предварительном слушании она этого не стала говорить.

Он откинулся и медленно почесал пальцем ладонь. Не знал, что ответить.

— К чему вам с ней видеться, Марло? Для нее это было ужасным потрясением. Наверно, вся ее жизнь последнее время была ужасна. Зачем ей это ворошить? Вы что, надеетесь убедить ее, что не допустили никаких промахов?

— Она сказала полиции, что я убил его.

— Это она, конечно, не в буквальном смысле. Иначе бы…

Зажужжал дверной звонок. Спенсер открыл дверь. Вошел официант с напитками и поставил их с таким видом, словно подавал обед из семи блюд.

Спенсер подписал чек и дал ему полдоллара. Тот удалился. Спенсер взял свой херес и отошел, словно не желая меня угощать.. Я не притронулся к своему стакану.

— Что «иначе бы»? — спросил я.

— Иначе бы она повторила бы это на слушании, разве не так? — он хмуро посмотрел на меня. — По-моему, это бессмысленный разговор. С какой целью вы хотели меня видеть?

— Это вы хотели видеть меня.

— Только потому, — заметил он холодно, — что когда я звонил из Нью-Йорка, вы сказали, что я поспешил с выводами. Из этого я понял, что вы хотите что-то объяснить. Что же именно?

— Я бы лучше объяснил в присутствии м-с Уэйд.

— Мне эта идея не нравится. По-моему, вы должны сами договариваться о своих встречах. Я весьма уважаю Эйлин Уэйд. Как бизнесмен я бы хотел, насколько возможно, спасти книгу Роджера. Если Эйлин так к вам относится, я не могу быть посредником и вводить вас к ней в дом. Поймите вы это.

— Прекрасно, — сказал я. — Давайте это отменим. Мне ничего не стоит с ней увидеться. Просто нужен был свидетель.

— Свидетель чего? — вырвалось у него.

— Узнаете при ней или не узнаете вовсе.

— Тогда я не хочу этого знать. — Я встал.

— Наверное, вы правильно поступаете, Спенсер. Вам нужна книга Уэйда — если ее можно дописать. И вы хотите остаться славным парнем. Оба эти стремления похвальны. Я их не разделяю. Удачи вам и прощайте.

Он внезапно вскочил и двинулся ко мне.

— Минутку, Марло. Не знаю, что у вас на уме, но, видно, дело серьезное. Разве в смерти Роджера Уэйда есть какая-то тайна?

— Никаких тайн. Голова прострелена из револьвера Уэбли. Разве вы не читали отчета о слушании дела?

— Читал, конечно. — Он подошел совсем близко, и вид у него был встревоженный. — Сначала в газетах на Востоке, а через пару дней подробный отчет напечатали в лос-анджелесской прессе. Он был в доме один, вы находились неподалеку. Слуг — Кэнди и кухарки — не было, а Эйлин ездила в город за покупками и вернулась вскоре после того, как это случилось. Сильный шум моторной лодки заглушил выстрел, так что вы даже его не слышали.

— Все правильно, — сказал я. — Потом моторка уехала, я вернулся с берега в дом, услышал звонок в дверь, открыл ее и узнал, что Эйлин Уэйд забыла ключи. Роджер был уже мертв. Она заглянула с порога в кабинет, решила, что он заснул на диване, поднялась к себе в комнату, потом пошла на кухню ставить чай. Немного погодя я тоже заглянул в кабинет, заметил, что не слышно дыхания, и понял, почему. Как положено, вызвал полицию.

— Не вижу здесь ничего загадочного, — спокойно произнес Спенсер, уже другим, мягким тоном. — Револьвер принадлежал Роджеру, и всего за неделю до этого он стрелял из него у себя в спальне. Вы тогда видели, как Эйлин пыталась его отнять. А теперь сказалось все — его душевное состояние, поведение, депрессия из-за работы.

— Она вам сказала, что книга хорошая. С чего бы тут взяться депрессии?

— Ну, знаете, это всего лишь ее мнение. Может, книга и не удалась. Или, возможно, Роджеру она казалась хуже, чем на самом деле. Продолжайте. Я не дурак. Я чувствую, что это не все.

— Полицейский, который вел следствие, — мой старый приятель. Он бывалый мудрый фараон, бульдог, ищейка. Ему тоже не все нравится. Почему Роджер не оставил записки, хотя был помешан на писанине? Почему застрелился так, чтобы его нашла жена и испытала шок? Почему нарочно выбрал момент, когда я не мог услышать выстрела? Почему она забыла ключи, так что пришлось впускать ее в дом? Почему оставила его одного, когда у прислуги был выходной? Помните, она заявила, будто не знала, что я к ним приеду? Если же знала, два последних вопроса отпадают.

— Боже правый, — пробормотал Спенсер, — неужели вы хотите сказать, что этот проклятый кретин-полицейский подозревает Эйлин?

— Да, но не понимаю, какой у нее был мотив.

— Это смехотворно. Почему бы не заподозрить вас? У вас был на это весь день. У нее — всего несколько минут, к тому же она забыла ключи.

— А у меня какой мог быть мотив?

Он протянул руку назад, схватил мой коктейль и проглотил его залпом.

Осторожно поставив стакан, вынул платок, вытер губы и пальцы, на которых осталась влага с холодного стекла. Спрятал платок. Уставился на меня.

— Следствие еще продолжается?

— Не могу сказать. Знаю только одно. Сейчас им уже известно, так ли сильно он напился, чтобы потерять сознание. Если ответ положительный, могут начаться неприятности.

— И вы хотите говорить с ней, — медленно произнес он, — в присутствии свидетеля.

— Вот именно.

— Это означает одно из двух, Марло. Либо вы чего-то боитесь, либо считаете, что бояться следует ей. — Я кивнул.

— Так что же? — мрачно осведомился он.

— Я ничего не боюсь. — Он взглянул на часы.

— Господи, надеюсь, что вы спятили.

В тишине мы молча смотрели друг на друга.

Глава 42

К северу от ущелья Колдуотер стала ощущаться жара. Когда мы, перевалив за холмы, начали спускаться по извилистой дороге в долину Сан-Фернандо, солнце шпарило вовсю и было нечем дышать. Я покосился на Спенсера. На нем был жилет, но жара его вроде не смущала. Гораздо больше его смущало кое-что другое. Он смотрел перед собой сквозь ветровое стекло и молчал. Долину окутывал толстый слой смога. Сверху он похож на туман, но когда мы в него въехали, Спенсер не выдержал.

— Боже, а я думал, в Южной Калифорнии приличный климат, — пожаловался он. — Что здесь — жгут старые шины?

— В Беспечной Долине будет хорошо, — успокоил я его. — У них там есть океанский бриз.

— Рад, что там есть хоть что-то кроме пьяниц, — заявил он. — Судя по тому, на что я насмотрелся здесь в богатых пригородах, Роджер, переселившись сюда, совершил трагическую ошибку. Писателю нужно вдохновение, но не такое, что извлекают из бутылки. Здесь кругом сплошное загорелое похмелье. Я, разумеется, имею в виду высшие слои населения.

Я свернул, сбросил скорость на пыльном участке перед въездом в Беспечную Долину, снова выехал на асфальт, и вскоре нас встретил бриз, дувший из расщелины меж заозерных холмов. На больших гладких лужайках вращались высокие разбрызгиватели, вода, шелестя, лизала траву. В это время года большинство людей имущих разъехались кто куда. Это было видно по закрытым окнам и по тому, как садовник поставил свой пикап прямо посреди дорожки. Затем мы подъехали к дому Уэйдов, и я затормозил позади «ягуара» Эйлин. Спенсер вылез и величественно зашагал по дорожке к подъезду. Он позвонил, дверь открылась почти сразу. На пороге стоял Кэнди в белой куртке, такой же, как всегда — смуглый красавчик с пронзительными черными глазами.

Все было в порядке.

Спенсер вошел. Кэнди бегло взглянул на меня и захлопнул дверь перед моим носом. Я подождал, но ничего не изменилось. Я нажал на кнопку звонка, зазвенели куранты. Дверь распахнулась, и Кэнди злобно оскалился.

— Пошел отсюда! Хочешь ножом в брюхо получить?

— Я приехал к м-с Уэйд.

— В гробу она тебя видела.

— Уйди с дороги, грубиян. Я по делу.

— Кэнди! — это был ее голос, и прозвучал он резко.

Не переставая скалиться, он сделал шаг назад. Я вошел и закрыл дверь.

Она стояла у дальнего конца дивана, Спенсер рядом с ней. Выглядела она на миллион долларов. На ней были белые брюки с очень высокой талией и белая спортивная рубашка с короткими рукавами, из кармана которой над левой грудью выглядывал лиловый платочек.

— Кэнди немножко распустился в последнее время, — сообщила она Спенсеру. — Рада вас видеть, Говард. Как любезно, что вы приехали в такую даль. Я не ожидала, что вы с собой кого-нибудь привезете.

— Это Марло привез меня на своей машине, — сказал Спенсер. — Кроме того, он хотел с вами повидаться.

— Не могу себе представить, зачем, — холодно заметила она. Наконец, взглянула на меня, но не было заметно, чтобы за неделю она успела по мне соскучиться. — Итак?

— На это сразу не ответишь, — сказал я. Она медленно опустилась на диван. Я сел на другой, напротив. Спенсер, насупившись, снял очки и протирал их, что позволяло ему хмуриться более естественно. Потом сел на мой диван, но от меня подальше.

— Я была уверена, что вы останетесь на ленч, — сказала она ему, улыбаясь.

— Сегодня не могу, спасибо.

— Нет? Ну, конечно, если вы так заняты… Значит, просто хотите посмотреть на рукопись.

— Если можно.

— Конечно. Кэнди! Ах, он ушел. Книга на столе в кабинете у Роджера. Сейчас принесу.

Не дожидаясь ответа, он двинулся к двери. Очутившись за спиной у Эйлин, он остановился и тревожно взглянул на меня. Потом пошел дальше. Я сидел и ждал. Наконец она повернулась и окинула меня холодным отчужденным взглядом.

— Для чего вы хотели меня видеть? — отрывисто спросила она.

— Так, поговорить. Я вижу, вы опять надели этот кулон.

— Я его часто ношу. Его очень давно подарил мне близкий друг.

— Да, вы говорили. Это ведь какой-то британский военный значок?

Не снимая с цепочки, она протянула его ко мне.

— Нет, это украшение. Копия со значка. Золото с эмалью, и меньше размером, чем настоящий.

Спенсер вернулся, снова сел и положил перед собой на край столика толстую кипу желтой бумаги. Он скользнул по ней беглым взглядом и влился глазами в Эйлин.

— Можно посмотреть поближе? — попросил я.

Она перевернула цепочку, чтобы расстегнуть. Затем передала мне кулон, вернее, уронила его мне на ладонь. Потом сложила руки на коленях и стала с любопытством наблюдать за мной.

— Что тут интересного? Это значок полка под названием «Меткие Винтовки», территориального полка. Человек, который мне его подарил, вскоре пропал без вести. В Норвегии, в Андальснесе, весной этого ужасного сорокового года. — Она улыбнулась и сделала легкий жест рукой. — Он был в меня влюблен.

— Эйлин провела в Лондоне все время блица, — заявил Спенсер бесцветным голосом. — Не могла уехать. — Мы оба не обратили на него внимания.

— И вы в него были влюблены, — сказал я.

Она опустила глаза, затем вскинула голову, и наши взгляды скрестились.

— Это было давно, — сказала она. — И шла война. Все бывает в такое время.

— Тут дело было посерьезнее, миссис Уэйд. Вы, наверное, забыли, как откровенно об этом рассказывали. «Безумная, непонятная, невероятная любовь, которая приходит только раз». Это я вас цитирую. Вы и теперь не до конца его разлюбили. Чертовски мило с моей стороны, что у меня оказались те же инициалы. Наверное, это повлияло на то, что вы выбрали именно меня.

— Его имя было совершенно не похоже на ваше, — сказала она холодно. — И он умер, умер, умер.

Я протянул эмалево-золотой кулон Спенсеру. Он взял его неохотно.

— Я уже видел, — пробормотал он.

— Проверьте, правильно ли я его описываю, — сказал я. — Широкий кинжал из белой эмали с золотыми краями, острием вниз. Позади — сложенные и направленные кверху голубые эмалевые крылья. Впереди — свисток с надписью:

«Кто рискует — выигрывает».

— Как будто правильно, — подтвердил он. — Но какое это имеет значение?

— Она говорит, что это значок «Метких Винтовок», территориальной части. Что подарил его человек, который служил в этой части и пропал без вести во время британской кампании в Норвегии, в Андальснесе весной 1940 года.

Теперь они слушали внимательно. Спенсер не сводил с меня глаз. Понял, что это все неспроста. Она нахмурила светлые брови с недоумением, может быть, непритворным, но явно враждебным.

— Это нарукавный значок, — сказал я. — Он появился, когда «Меткие Винтовки» были прикомандированы, или подчинены, не знаю, как точно сказать, специальным военно-воздушным силам. Раньше они были территориальным пехотным полком. Этого значка до 1947 года не существовало вообще. Поэтому в 1940 году никто его миссис Уэйд не дарил. Кроме того, «Меткие Винтовки» не высаживались в Норвегии в 1940 году. «Шервудские Лесные Стрелки» и «Лестерширцы» там действительно воевали. Оба полка — территориальные. «Меткие Винтовки» — нет. Неприятно вам слушать?

Спенсер положил кулон на столик и медленно подвинул его к Эйлин. Он ничего не ответил.

— Может быть, мне лучше знать? — презрительно спросила меня Эйлин.

— Может быть, британскому военному министерству лучше знать? — парировал я.

— Вероятно, здесь какая-то ошибка, — робко произнес Спенсер.

Я обернулся и в упор посмотрел на него.

— Можно и так считать.

— А можно считать, что я лгунья, — сказала Эйлин ледяным тоном. — Никогда не знала человека по имени Фрэнк Марстон, никогда не любила его, а он меня. Никогда он не дарил мне копию своего полкового значка, не пропадал без вести, вообще не существовал. Я сама купила этот значок в Нью-Йорке, в лавке, где торгуют английскими товарами — сумками, башмаками ручной работы, эмблемами знаменитых школ и военных частей, безделушками с гербами и так далее. Такое объяснение вам годится, м-р Марло?

— Последняя часть годится. Первая — нет. Несомненно, кто-то сказал вам, что это значок «Метких Винтовок», но либо забыл объяснить, какой именно, либо сам не знал. Но Фрэнка Марстона вы знали, он служил в этой части и пропал без вести в Норвегии. Только не в 1940 году, миссис Уэйд. Это было в 1942-м, и не в Андальснесе, а на островке близ побережья, где коммандос провели молниеносный рейд, а он был в частях коммандос.

— Не вижу, что здесь такого страшного, — заявил Спенсер начальственным голосом, теребя лежавшие перед ним желтые листки. Я не понимал, подыгрывает он мне или просто разозлился. Он взял часть рукописи и подержал на руке.

— Вы их что, на вес покупаете? — спросил я. Он вздрогнул, потом выдавил из себя улыбку.

— Эйлин в Лондоне пришлось нелегко, — сказал он. — В памяти иногда все перепутывается.

Я вынул из кармана сложенную бумагу.

— Вот именно, — сказал я. — Например, за кого выходишь замуж. Это заверенная копия брачного свидетельства. Оригинал находится в Англии. Дата женитьбы — август 1942 года. В брак вступили Фрэнк Эдвард и Эйлин Виктория Сэмпсел. В каком-то смысле миссис Уэйд права. Человека по имени Фрэнк Марстон не существовало. Это было вымышленное имя, потому что в армии надо брать разрешение на женитьбу. Этот человек подделал себе имя. В армии его звали по-другому. У меня есть его послужной список. Поразительно, как люди не понимают, что все можно узнать, стоит лишь спросить.

Теперь Спенсер совсем притих. Он откинулся и пристально смотрел. Но не на меня. На Эйлин. Она ответила ему одной из тех полужалобных, полукокетливых улыбок, на которые женщины такие мастерицы.

— Но он погиб, Говард. Задолго до того, как я встретила Роджера. Какое это имеет значение? Роджер все знал. Я всегда носила девичью фамилию.

Пришлось тогда ее оставить. Эта фамилия стояла у меня в паспорте. Потом, когда его убили в бою… — Она умолкла, медленно выдохнула и тихо уронила руку на колени. — Все кончено, все прошло, все потеряно.

— А Роджер действительно знал? — осторожно спросил он.

— Кое-что знал, — сказал я. — Имя Фрэнк Марстон ему было знакомо. Я однажды спросил его об этом, и у него в глазах мелькнуло страшное выражение. Но он не сказал, в чем дело.

Пропустив это мимо ушей, она обратилась к Спенсеру.

— Ну, конечно, Роджер все знал. — Теперь она улыбалась Спенсеру терпеливо, словно он туго соображал. Ну и приемчикам они обучены.

— Тогда зачем лгать насчет дат? — сухо осведомился Спенсер. — Зачем говорить, что человек пропал в 1940 году, когда он пропал в 1942-м? Зачем носить значок, который он не мог подарить, и настаивать, что это его подарок?

— Может быть, я была как во сне, — мягко произнесла она. — Или, скорее, в кошмаре. Сколько моих друзей погибло в бомбежке. В те дни, говоря «спокойной ночи», мы старались, чтобы это не прозвучало как прощание навсегда. Но часто так и случалось. А прощаться с солдатами было еще хуже. Убивают всегда хороших и добрых.

Он ничего не сказал. Я тоже. Она взглянула на кулон, лежавший на столе.

Взяла его, снова повесила на цепочку на шее и спокойно откинулась назад.

— Я понимаю, что не имею права устраивать вам перекрестный допрос, Эйлин, — медленно сказал Спенсер. — Забудем об этом. Марло поднял слишком много шуму вокруг значка, свидетельства о браке и прочего. Честно говоря, он сбил меня с толку.

— М-р Марло, — безмятежно ответила она, — поднимает много шуму по пустякам. Но когда дело доходит до вещей серьезных — например, когда надо спасти человеку жизнь, — он гуляет у озера, любуется дурацкими моторками.

— И вы никогда больше не видели Фрэнка Марстона, — сказал я.

— Конечно, ведь он умер.

— Откуда вы знали, что он умер? Красный крест не сообщал о его смерти. Он мог попасть в плен. — Ее внезапно передернуло.

— В октябре 1942 года, — медленно сказала она, — Гитлер издал приказ, чтобы всех пленных коммандос передавали в гестапо. Мы все знаем, что это значит. Пытки и безвестная смерть в гестаповских застенках. — Она снова вздрогнула. Потом выпалила:

— Вы страшный человек. В наказание за пустячный обман заставляете меня переживать все это снова. А если бы кто-нибудь из ваших близких попал им в руки, и вы понимали бы, что ему выпало на долю? Неужели так странно, что я попыталась создать себе другие воспоминания — пусть и ложные?

— Мне нужно выпить, — заявил Спенсер. — Очень нужно. Вы позволите?

Она хлопнула в ладоши, и, как обычно, из воздуха возник Кэнди. Он поклонился Спенсеру.

— Что желаете пить, сеньор Спенсер?

— Неразбавленный виски, и побольше, — велел Спенсер.

Кэнди отправился в угол и откатил от стенки бар. Поставил на него бутылку и налил в стакан приличную порцию. Вернулся и поставил его перед Спенсером. Повернулся, чтобы уйти.

— Кэнди, — спокойно произнесла Эйлин, — может быть, м-ру Марло тоже хочется выпить.

Он остановился и взглянул на нее мрачно и упрямо.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Мне не надо.

Кэнди фыркнул и удалился. Снова воцарилось молчание. Спенсер отпил половину и закурил. Обратился ко мне, не глядя на меня.

— Вероятно, миссис Уэйд или Кэнди отвезут меня обратно в Беверли Хиллз. Или возьму такси. Насколько я понимаю, вы уже все сказали.

Я сложил копию брачного свидетельства. Убрал ее в карман.

— Уверены, что вам так будет удобнее? — спросил я у него.

— Так всем будет удобнее.

— Хорошо. — Я встал. — Наверно, глупо я поступил. Вы крупный издатель, мозги вам положены по профессии — если я не ошибаюсь — и я думал, вы поймете, что я сюда явился не спектакль разыгрывать. — Я копался в истории и тратил собственные деньги, добывал информацию не для того, чтобы покрасоваться. Я заинтересовался Фрэнком Марстоном не потому, что его убили гестаповцы, не потому, что миссис Уэйд носит поддельный значок, не потому, что она путается в датах, не потому, что они наспех поженились в военное время. Когда я начал расследование, я вообще ничего этого не знал. Знал только его имя. И как вы думаете, откуда я его узнал?

— Несомненно, кто-то вам сказал, — отрывисто бросил Спенсер.

— Верно, м-р Спенсер. Человек, который знал его после войны в Нью-Йорке, а потом видел его здесь с женой в ресторане Чейзена.

— Марстон — довольно распространенное имя, — возразил Спенсер и прихлебнул виски. Он наклонил голову к плечу, и его правое веко еле заметно дрогнуло. Тогда я снова сел. — Даже у Фрэнка Марстона наверняка были тезки. Например, в нью-йоркской телефонной книге девятнадцать Говардов Спенсеров.

Четверо из них просто Говарды Спенсеры без среднего инициала.

— Прекрасно, а как, по-вашему, у скольких Фрэнков Марстонов поллица было снесено снарядом замедленного действия, а потом покрыто шрамами от пластической операции?

У Спенсера отвисла челюсть. Он с трудом втянул в себя воздух. Вынул платок и промокнул виски́.

— Как вы думаете, сколько Фрэнков Марстонов при этом спасали жизнь двум рэкетирам по имени Менди Менендес и Рэнди Старр? Оба живы, и память у них хорошая. Могут кое-что порассказать, когда им это нужно. Чего тут притворяться, Спенсер? Фрэнк Марстон и Терри Леннокс — одно и то же лицо. Это доказано с абсолютной точностью.

Я не ожидал, что они подпрыгнут на шесть футов и завопят. Этого и не произошло. Но бывает молчание, которое громче крика. Оно воцарилось. Обступило меня плотно и тяжело. Было слышно, как в кухне течет вода. За дверью послышался стук брошенной на дорожку газеты, потом негромкое фальшивое насвистывание парнишки-разносчика, отъезжающего на велосипеде.

Я почувствовал легкий укол ножом в шею. Дернулся и обернулся. Сзади стоял Кэнди с ножом. Его смуглое лицо словно окаменело, но в глазах брезжило что-то необычное.

— Ты устал, amigo, — мягко произнес он. — Дать тебе выпить?

— Спасибо, виски со льдом, — сказал я.

— De pronto, Senor.

Он защелкнул нож, уронил его в боковой карман куртки и, мягко ступая, отошел, Тут я, наконец, взглянул на Эйлин. Она наклонилась вперед, стиснув руки. Голова была опущена, и если ее лицо что-то и выражало, то этого не было видно. Когда она заговорила, в голосе ее была та же четкая пустота, что и в механическом голосе, который сообщает нам время по телефону. Если послушать его подольше, чего люди не делают, потому что им это ни к чему, он так и будет вечно отсчитывать бегущие секунды без малейшей перемены в интонации.

— Я его видела один раз, Говард. Всего один раз. Не заговорила с ним. И он со мной тоже. Он страшно изменился. Волосы поседели, а лицо… Оно стало совсем другим. Но, конечно, я его узнала, и он меня тоже. Мы посмотрели друг на друга. Вот и все. Потом он вышел из комнаты, а на следующий день ушел из ее дома. Это у Лорингов я встретила его… и ее. Вы там были, Говард. И Роджер там был. Вы, наверное, тоже его видели.

— Нас познакомили, — сказал Спенсер. — Я знал, на ком он женат.

— Линда Лоринг потом сказала, что он просто исчез. Никаких объяснений. Никаких ссор. Немного погодя эта женщина с ним развелась. А потом я узнала, что она снова его нашла. Он был на самом дне. И они поженились снова. Бог знает, почему. Вероятно, он сидел без денег, и ему просто было все равно. Он знал, что я замужем за Роджером. Мы не существовали друг без друга.

— Почему? — сказал Спенсер.

Кэнди без единого слова поставил передо мной стакан. Взглянул на Спенсера, тот покачал головой. Кэнди удалился. Никто не обратил на него внимания. Он был как «невидимка» в китайском театре — человек, который передвигает вещи на сцене, а актеры и зрители ведут себя так, словно его нет.

— Почему? — повторила она. — О, вам не понять. Мы потеряли то, что между нами было. Это не восстанавливается. Он все-таки не попал в гестапо. Должно быть, нашлись и среди нацистов порядочные люди, которые не выполнили приказ Гитлера насчет коммандос. Так что он выжил и вернулся. Я все уверяла себя, что когда-нибудь найду его, но такого, как раньше — молодого, чистого душой, полного жизни. Но увидеть его мужем этой рыжей шлюхи — какая мерзость! Я уже знала про нее и Роджера. Не сомневаюсь, что Фрэнк тоже знал. И Линда Лоринг тоже — она и сама потаскуха, но не законченная. Одна порода. Вы спрашиваете, почему я не ушла от Роджера и не вернулась к Фрэнку? После того как он побывал в ее объятиях, тех же самых, в которые она с такой готовностью приняла и Роджера? Нет, спасибо. Меня такие вещи не подстегивают. Роджеру я могла простить. Он пил, не ведал, что творит. Мучился из-за работы, ненавидел себя, потому что стал продажным писакой. Он был слабый человек, отчаявшийся, не мог примириться сам с собой, но его можно было понять. Он был просто муж. От Фрэнка я ждала либо гораздо большего, либо ничего. В конце концов он стал для меня ничем.

Я отхлебнул из стакана. Спенсер допил свой виски. Он царапал пальцем обивку дивана. Забыл про кипу бумаги на столе, неоконченный роман популярного писателя, с которым было все окончено.

— Не сказал бы, что он стал ничем, — заметил я. Она вскинула глаза, равнодушно поглядела на меня и снова их опустила.

— Ничем, и даже меньше того, — произнесла она с новой, язвительной ноткой в голосе. — Он знал, что она собой представляет и женился на ней. Затем, оттого, что она была такой, убил ее. А потом бежал и покончил с собой.

— Он ее не убивал, — сказал я, — и вы это знаете. — Она легко выпрямилась и непонимающе взглянула на меня. Спенсер издал невнятный звук.

— Ее убил Роджер, — сказал я, — и это вы тоже знаете.

— Он вам сам сказал? — спокойно осведомилась она.

— Говорить было необязательно. Намекнул пару раз. В конце концов он рассказал бы мне или кому-то еще. Из него это прямо рвалось.

Она легонько покачала головой.

— Нет, м-р Марло. Ничего из него не рвалось. Роджер не знал, что он ее убил. Он тогда был в полном беспамятстве. Потом чувствовал беспокойство, пытался понять, что произошло, но не мог. Шок уничтожил все воспоминания.

Может быть, они и всплыли бы; может быть, это случилось в последнюю минуту его жизни, но только тогда, не раньше.

Спенсер хрипло выдавил из себя:

— Так не бывает, Эйлин.

— Почему, бывает, — возразил я. — Знаю два таких случая. Один был с пьяницей, который в беспамятстве убил женщину. Подцепил ее в баре, потом задушил ее же собственным шарфом с модной застежкой. Это было у него дома, и как все происходило, неизвестно — только она погибла, а когда его поймали, у него галстук был заколот этой застежкой, и он понятия не имел, откуда она у него.

— Так и не вспомнил? — спросил Спенсер. — Или потом признался?

— Не признался до конца. Теперь его нет, так что спросить не у кого. Его отправили в газовую камеру. Другой случай был с человеком, раненным в голову. Он жил с богатым извращенцем — из тех, что собирают первые издания, и любят готовить изысканные блюда, и держат в тайнике за стеной очень дорогую секретную библиотеку. Они подрались, носились в драке по всему дому, из одной комнаты в другую и наконец он очутился на улице, весь в синяках, с поломанными пальцами. Понимал одно — что у него болит голова, и он не знал, как проехать обратно в Пасадену. Ездил кругами, все время подъезжал к одной и той же бензоколонке и узнавал дорогу. Там решили, что он свихнулся, и вызвали полицию. Когда он появился в очередной раз, его уже ждали.

— С Роджером такое не могло случиться, — заявил Спенсер. — Он был не более безумен, чем я.

— В пьяном виде он ничего не соображал, — возразил я.

— Я была там. Я видела, как он это сделал, — спокойно проронила Эйлин.

Я ухмыльнулся Спенсеру. Это была не лучшая моя ухмылка, но уж какая получилась.

— Сейчас она расскажет, — объявил я. — Слушайте. Сейчас расскажет. Ей уже не удержаться.

— Да, это правда, — сурово сказала она. — Некоторые вещи трудно рассказывать и про врага, тем более про собственного мужа. Если мне придется выступать свидетелем при всех, вам будет неприятно, Говард. Ваш прекрасный, талантливый автор, такой популярный и прибыльный, предстанет в жалком виде.

Он ведь был король секса, правда? На бумаге, конечно. И как же этот бедный дурак старался оправдать эту репутацию! Эта женщина была для него просто очередным трофеем. Я следила за ней. Наверно, это стыдно. Так принято говорить. Так вот, я ничего не стыжусь. Я видела всю эту мерзость. Дом для гостей, где она любила развлекаться, — уединенное местечко, с собственным гаражом, с входом сбоку, из тупика за высокими деревьями. Наступил момент, неизбежный для таких, как Роджер, когда он перестал устраивать ее в постели.

Перепил. Он решил уйти, но она с воплем выскочила за ним, совершенно голая, размахивая какой-то статуэткой. Выкрикивая отвратительные, грязные ругательства, которые я не могу повторить. Потом замахнулась на него статуэткой. Вы, конечно, понимаете, какое потрясение для мужчины — услышать от якобы утонченной женщины слова, которые пишут на стенках писсуаров. Он был пьян, ему и раньше случалось впадать в буйство, и тут это повторилось.

Он вырвал статуэтку у нее из рук. Остальное можете представить сами.

— Крови, должно быть, было много, — сказал я.

— Много? — она горько рассмеялась. — Видели бы вы его, когда он вернулся домой. Когда я побежала к своей машине, чтобы уехать, он все еще стоял и смотрел на нее. Потом нагнулся, взял ее на руки и понес в дом для гостей.

Тут я поняла, что от шока он немного отрезвел. Домой явился через час. Не говорил ни слова. Его потрясло, что я его жду. Был не то, что пьян, а словно одурманен. Лицо, волосы, весь пиджак были в крови. Я отвела его в уборную возле кабинета, раздела и почистила немного, чтобы можно было отвести его наверх в душ. Уложила в постель. Достала старый чемодан, спустилась и положила в него окровавленную одежду. Вымыла раковину, пол, потом взяла мокрое полотенце и протерла сиденье у него в машине. Поставила ее в гараж и вывела свою. Поехала к резервуару Четсвортской водокачки — а дальше сами понимаете, что я сделала с чемоданом, где лежала окровавленная одежда и полотенца.

Она умолкла. Спенсер нервно почесывал левую ладонь. Она мельком взглянула на него и продолжала.

— Пока меня не было, он встал, нашел виски и напился. На следующее утро не помнил ничего. Вернее, не сказал ни слова и вел себя так, словно мучился только от похмелья. И я ничего не сказала.

— А он не удивился, куда девалась одежда? — поинтересовался я. Она кивнула.

— Наверно, потом удивился — но промолчал. К тому времени уже все началось. Об этом сразу закричали газеты, затем исчез Фрэнк, а потом он умер в Мексике. Как я могла знать, что он погибнет? Роджер был моим мужем. Он совершил страшную вещь, но и она была страшная женщина. И он сделал это в беспамятстве. Потом газеты так же внезапно умолкли. Наверно, к этому приложил руку отец Линды. Роджер, конечно, читал прессу, но рассуждал об этом, как любой, кто просто был знаком с этими людьми.

— И вам не было страшно? — тихо спросил Спенсер.

— Я чуть не заболела от страха, Говард. Если бы он вспомнил, то, наверно, решил бы меня убить. Он был хорошим актером — как большинство писателей — и, возможно, уже все знал и выжидал удобного случая. А может, и не знал. Была надежда, что он все-таки забыл навсегда. А Фрэнка уже не было на свете.

— Если он не спросил про одежду, которую вы потом утопили в резервуаре, значит, что-то подозревал, — заметил я. — И помните, в том тексте, что он оставил в машинке — это когда он стрелял наверху, а вы пытались отнять у него револьвер — там говорилось, что из-за него умер хороший человек.

— Вот как? — глаза у нее округлились ровно настолько, насколько нужно.

— Это было напечатано на машинке. Я уничтожил эти листки по его просьбе. Решил, что вы их уже прочли.

— Никогда не читала того, что он писал у себя в кабинете.

— Читали — записку, которую он оставил, когда его увез Верингер. Даже рылись в корзине для бумаг.

— Это другое дело, — холодно возразила она. — Я пыталась выяснить, куда он делся.

— О'кей, — сказал я, откидываясь на спинку. — Вы все сказали?

Она медленно, с глубокой грустью кивнула.

— Кажется, все. В последний момент, перед тем, как застрелиться, он, наверно, вспомнил. Этого мы никогда не узнаем. Да и нужно ли?

Спенсер откашлялся.

— А какая роль во всем этом предназначалась Марло? Это была ваша идея — пригласить его сюда. Помните, вы меня уговорили.

— Я страшно боялась. Боялась Роджера и за Роджера. М-р Марло был друг Фрэнка, едва ли не последний из тех, кто его здесь видел. Фрэнк мог ему что-нибудь рассказать. Я хотела точно знать. Если он был мне опасен, нужно было иметь его на своей стороне. Если бы он узнал правду, возможно, Роджера еще удалось бы спасти.

Внезапно, вроде бы без всякой причины, Спенсер разозлился. Подался вперед и выпятил челюсть.

— Давайте-ка начистоту, Эйлин. Вот частный сыщик, у которого уже были нелады с полицией. Его держали в тюрьме. Считалось, что он помог Фрэнку — я его называю по-вашему — удрать в Мексику. Если бы Фрэнк был убийцей, это преступление. Значит, если бы Марло узнал правду и мог оправдаться, вы бы предпочли, чтобы он сидел в углу и отмалчивался? Так вы себе это представляли?

— Я боялась, Говард. Неужели это не понятно? Я жила в одном доме с убийцей, да еще, возможно, и с сумасшедшим. Почти постоянно оставалась с ним наедине.

— Это я понимаю, — сказал Спенсер, по-прежнему жестко. — Но Марло отказался у вас жить, и вы остались одна. Потом Роджер выстрелил из револьвера, и всю неделю после этого вы были одна. Потом Роджер покончил с собой, и по странному совпадению на этот раз один оказался Марло.

— Это верно, — ответила она. — Ну и что? При чем тут я?

— Пусть так, — сказал Спенсер. — А может, вы думали, что Марло, докопавшись до правды, учтет, что этот револьвер уже однажды выстрелил, и просто вручит его Роджеру с примерно такими словами: «Слушайте, старина, вы убийца, я это знаю, и ваша жена тоже. Она прекрасная женщина. Хватит ей мучиться. Да и мужу Сильвии Леннокс тоже. Будьте человеком — спустите курок, и все решат, что вы просто допились до чертиков. Пойду-ка я покурить к озеру, старина. Желаю удачи и прощайте. Кстати, вот револьвер. Если понадобится — он заряжен».

— Что за бред, Говард? Мне ничего подобного в голову не приходило.

— Вы же сказали полиции, что Роджера убил Марло. Это как понимать?

Она бросила на меня беглый, почти смущенный взгляд.

— Это было очень дурно с моей стороны. Я не знала, что говорю.

— Может, вы считаете, что Марло его застрелил? — спокойно осведомился Спенсер. Глаза у нее сузились.

— Ну что вы, Говард. Зачем ему это? Какое чудовищное предположение.

— Почему? — пожелал узнать Спенсер. — Что здесь чудовищного? Полиция тоже так подумала. А Кэнди подсказал им мотив. Он заявил, что в ту ночь, когда Роджер выстрелил в потолок, а потом уснул со снотворным, Марло провел два часа у вас в спальне.

Она залилась краской до корней волос и растерянно уставилась на него.

— И на вас ничего не было надето, — свирепо продолжал Спенсер. — Так сказал Кэнди.

— Но на предварительном слушании… — начала она дрожащим голосом.

Спенсер перебил ее.

— Полиция не поверила Кэнди. Поэтому на слушании он этого не рассказывал.

— О-о… — во вздохе послышалось облегчение.

— Полиция, — холодно сказал Спенсер, — заподозрила также и вас. И подозревает до сих пор. Им не хватает только мотива. По-моему, теперь его нетрудно найти.

Она вскочила.

— Прошу вас обоих покинуть мой дом, — гневно бросила она. — И чем скорее, тем лучше.

— Так как же, да или нет? — спокойно спросил Спенсер, не двигаясь с места — только потянулся за стаканом, но обнаружил, что он пуст.

— Что — да или нет?

— Застрелили вы Роджера или нет? — Она застыла, не сводя с него глаз.

Кровь от лица отхлынула. Оно было бледное, напряженное и злое.

— Я задаю вам тот вопрос, который будут задавать на суде.

— Меня не было дома. Я забыла ключи. Пришлось звонить, чтобы попасть в дом. Когда я вернулась, он был уже мертв. Это все известно. Ради бога, что на вас нашло?

Он достал платок и вытер губы.

— Эйлин, я бывал в этом доме раз двадцать. У вас же днем дверь никогда не запирается. Я не утверждаю, что вы его застрелили. Я просто спрашиваю. И не говорите, что у вас не было такой возможности. Наоборот, вам это было легко сделать.

— Значит, я убила собственного мужа? — медленно, раздумчиво спросила она.

— Если считать, — тем же равнодушным тоном сказал Спенсер, — что это ваш настоящий муж. Когда вы за него выходили, то уже были замужем.

— Спасибо, Говард. Спасибо вам большое. Последняя книга Роджера, его лебединая песня, лежит перед вами. Забирайте и уходите. И, по-моему, вам лучше позвонить в полицию и поделиться своими соображениями. На этой очаровательной ноте и закончится наша дружба. До свидания, Говард. Я очень устала, у меня болит голова. Пойду к себе, лягу. Что касается м-ра Марло — конечно, это он вас так настроил — могу только сказать, что если он не убил Роджера буквально, то несомненно довел его до смерти.

Она повернулась, чтобы уйти. Я резко бросил:

— Минуточку, миссис Уэйд. Доведем разговор до конца. Не стоит обижаться. Мы все хотим, как лучше. Этот чемодан, который вы бросили в Четсвортский резервуар — тяжелый он был?

Она остановилась, глядя на меня.

— Я же сказала — старый чемодан. Да, очень тяжелый.

— Как же вы его перетащили через такой высокий проволочный забор вокруг резервуара?

— Что? Через забор? — она беспомощно развела руками. — Наверно, в опасной ситуации силы удваиваются. Как-то перетащила, вот и все.

— Там нет никакого забора, — сказал я.

— Нет никакого забора? — механически повторила она, словно не понимая.

— И пиджак Роджера не был вымазан в крови. И Сильвию Леннокс убили не на улице, а в доме для гостей, на постели. И крови практически не было, потому что это был уже труп. Сперва ей прострелили голову, а статуэткой по лицу колошматили уже мертвую. У покойников, миссис Уэйд, кровь из ран почти не льется.

Она презрительно скривила губы.

— Наверно, вы там сами были, — надменно заявила она.

И двинулась прочь.

Мы смотрели ей вслед. Она спокойно и грациозно поднялась по лестнице, скрылась у себя в спальне, и дверь захлопнулась мягко, но решительно.

Наступило молчание.

— При чем тут проволочный забор? — растерянно спросил Спенсер. Он нервно дергал головой, вспотел и раскраснелся. Держался молодцом, но ему было нелегко.

— Я сблефовал, — объяснил я. — Никогда не был у этого Четсвортского резервуара, не знаю даже, как он выглядит. Может, там есть забор, а может, и нет.

— Понятно, — сокрушенно сказал он. — Но, главное, что и она этого не знает.

— Конечно, нет. Она убила их обоих.

Глава 43

Тут возникло легкое движение, и возле дивана появился Кэнди. В руке у него был складной нож. Глядя на меня, он нажал кнопку, и выскочило лезвие.

Снова нажал кнопку, и лезвие исчезло в рукоятке. Глаза у него ярко поблескивали.

— Million de pardones. Senor, — сказал он. — Я насчет вас ошибся. Она убила босса. Наверно, мне… — Он умолк, и лезвие выскочило снова.

— Нет. — Я встал и протянул руку. — Отдай нож, Кэнди. Ты всегда лишь хороший слуга-мексиканец. Они пришьют тебе это дело с восторгом. Им бы очень кстати пришлась такая дымовая завеса. Ты не понимаешь, о чем я говорю. Поверь мне. Они так все изгадили, что теперь, даже если захотят, не могут исправить. К тому же и не хотят. Из тебя вытянут признание, не успеешь ты назвать свое полное имя. И через три недели будешь уже загорать в Сан-Квентине с пожизненным приговором.

— Я же сказал — я не мексиканец. Чилиец из Винья дель Мар, около Вальпараисо.

— Дай нож, Кэнди. Я все это знаю. Ты свободен. Скопил денег. Наверное, дома у тебя восемь братьев и сестер. Не дури и уезжай, откуда приехал. Твоя служба кончена.

— Работу найти легко, — спокойно сказал он. Потом протянул руку и уронил нож мне на ладонь. — Ради тебя это делаю.

Я спрятал нож в карман. Он посмотрел на галерею.

— La Senora — что будем делать?

— Ничего. Совсем ничего. Сеньора очень устала. Жила в большом напряжении. Хочет покоя.

— Мы должны позвонить в полицию, — твердо заявил Спенсер.

— Зачем?

— Боже мой, Марло — должны, и все.

— Завтра. Забирайте свой неоконченный роман и пошли.

— Надо вызвать полицию. Существует же закон.

— Ничего такого не надо. Какие у вас улики? Мухи не прихлопнешь. Грязную работу предоставьте блюстителям закона. Пусть юристы попотеют.

Законы пишутся, чтобы адвокаты разносили их в пух и прах перед другими юристами, под названием судьи, а следующие судьи заявляли, будто первые не правы, а Верховный суд — что не правы вторые. Конечно, закон существует. Мы в нем сидим по самую шею. Нужен он только юристам для их бизнеса. Как вы думаете — долго продержались бы крупные гангстеры, если бы юристы не объяснили, как им надо работать.

Спенсер сердито сказал:

— Не в том дело. В этом доме убили человека. И не в этом дело, что это был писатель, очень крупный и известный. Это был человек, и мы с вами знаем, кто его убил. Существует же правосудие.

— Завтра.

— Вы же ее покрываете! Чем вы лучше ее? Что-то я в вас начинаю сомневаться, Марло. Если бы вы были начеку, то могли бы спасти ему жизнь. В каком-то смысле вы дали ей совершить убийство. А то, что произошло сегодня, просто спектакль, и не более того.

— Верно. Любовная сцена. Заметили, что Эйлин от меня без ума? Когда все утихнет, мы, может, и поженимся. С деньгами у нее, конечно, порядок. Я на этой семье еще ни цента не заработал. Сколько мне еще ждать?

Он снял очки и протер их. Вытер пот под глазами, водрузил очки на место и стал смотреть под ноги.

— Простите, — сказал он. — Для меня это была жуткая встряска. Достаточно страшно уже то, что Роджер покончил с собой. Но от этой второй версии я чувствую себя совершенно раздавленным, — просто от того, что все узнал. — Он поднял на меня глаза. — Могу я на вас надеяться?

— В каком смысле?

— Что вы поступите правильно… в любом случае. — Он нагнулся, взял кипу желтой бумаги под мышку. — Впрочем, не обращайте на меня внимания. Наверно, вы знаете, что делать. Издатель я приличный, но эти дела не по моей части. Ханжа я, наверно, черт бы меня побрал.

Он прошел мимо меня. Кэнди отступил, потом, быстро обогнав его, распахнул входную дверь. Спенсер вышел, бегло ему кивнул. Я двинулся следом.

Поравнявшись с Кэнди, я остановился и посмотрел ему в черные глаза.

— Без фокусов, амиго, — предупредил я.

— Сеньора очень устала, — тихо ответил он. — Пошла в спальню. Ее нельзя беспокоить. Ничего не знаю, сеньор. No me Acuerdo de nada… A sus ordenes, senor.

Я вынул из кармана нож и отдал ему. Он улыбнулся.

— Мне никто не доверяет, но я доверяю тебе, Кэнди.

— Lo mismo, senor. Muchas gracias.

Спенсер был уже в машине. Я сел за руль, включил мотор, дал задний ход и повез его обратно в Беверли Хиллз. Высадил его у бокового входа в гостиницу.

— Я всю дорогу думал, — сообщил он, вылезая. — Она, вероятно, немного помешана. Вряд ли ее будут судить.

— Ни за что не будут, — сказал я. — Но она этого не знает.

Он повозился с кипой желтой бумаги, которую держал под мышкой, кое-как выровнял ее и кивнул мне. Я смотрел, как он тянет на себя тяжелую дверь и входит в гостиницу. Потом я отпустил тормоз, «олдс» скользнул прочь от белого тротуара, и больше я никогда не видел Говарда Спенсера.

Глава 44

Я приехал домой поздно, усталый и подавленный. Был один из тех вечеров, когда в воздухе висит тяжесть, а ночные шумы кажутся приглушенными и далекими. Сквозь туман виднелась равнодушная луна. Я походил по дому, поставил несколько пластинок, но музыки почти не слышал. Казалось, где-то раздается мерное тиканье, хотя в доме тикать было нечему. Звук пульсировал у меня в голове. Я был человек-часы, отсчитывающий секунды до чьей-то смерти.

Я вспомнил, как в первый раз увидел Эйлин Уэйд, и во второй, и третий, и четвертый. Но потом ее образ расплылся. Она перестала казаться мне реальной. Когда узнаешь, что человек — убийца, он сразу теряет реальность.

Есть люди, которые убивают из ненависти, или от страха, или из корысти. Есть убийцы хитрые, которые планируют все заранее и надеются, что их не поймают.

Есть разъяренные убийцы, которые вообще не думают. А есть убийцы, влюбленные в смерть, для которых убийство — это нечто вроде самоубийства. Они все слегка помешаны, но не в том смысле, какой имел в виду Спенсер.

Было почти светло, когда я, наконец, лег в постель.

Из черного колодца сна меня выдернуло дребезжание телефона. Я перевернулся, спустил ноги, нащупывая туфли, и понял, что проспал не больше двух часов. Чувствовал я себя, как полупереваренный обед. Я с трудом поднялся, побрел в гостиную, стащил трубку с аппарата и сказал в нее:

— Подождите минутку.

Положив трубку, я пошел в ванную и плеснул себе в лицо холодной водой.

За окном раздавалось мерное щелканье. Я рассеянно выглянул и увидел смуглое бесстрастное лицо. Это был садовник-японец, приходивший раз в неделю, которого я прозвал Жестокий Джек. Он подравнивал кусты — так, как это умеет делать только садовник-японец. Просишь его прийти раз пять, он все время отвечает: «на той неделе», а потом является в шесть утра и начинает стричь кусты под окном твоей спальни.

Я вытер лицо и вернулся к телефону.

— Да?

— Это Кэнди, сеньор.

— Доброе утро, Кэнди.

— La senora es muerta.

Умерла. Какое холодное черное бесшумное слово на всех языках. Она умерла.

— Надеюсь, ты тут ни при чем?

— Я думаю, лекарство. Называется демерол. Я думаю, сорок, пятьдесят в бутылочке. Теперь пустая. Не ужинала вчера вечером. Сегодня утром я влезаю по лестнице и смотрю в окно. Одета, как вчера днем. Я взломаю дверь. La senora es muerta. Frio como Agua de nieve. Холодная как ледяная вода.

— Ты звонил кому-нибудь?

— Si. El доктор Лоринг. Он вызвал полицию. Еще не приехали.

— Д-ру Лорингу, вот как? Он всегда опаздывает.

— Я не показываю ему письмо, — сказал Кэнди.

— Кому адресовано письмо?

— Сеньору Спенсеру.

— Отдай полиции, Кэнди. Д-ру Лорингу не давай. Только полиции. И вот еще что, Кэнди. Не скрывай ничего, не ври им. Мы к вам приезжали. Расскажи правду. На этот раз правду и всю правду.

Наступила короткая пауза. Потом он сказал:

— Si. Я понял. Hasta la vista, amigo. — Повесил трубку. Я набрал номер «Риц-Беверли» и попросил Говарда Спенсера.

— Минутку, пожалуйста. Соединяю с регистрацией. — Мужской голос сказал:

— Регистрация. Что вам угодно?

— Я просил Говарда Спенсера. Знаю, что сейчас рано, но это срочно.

— М-р Спенсер вчера уехал. Улетел восьмичасовым самолетом в Нью-Йорк.

— Извините. Я не знал.

Я прошел на кухню сварить кофе — целое ведро. Крепкого, густого, горького, обжигающего, беспощадного. Кровь для жил усталого человека.

Берни Оулз позвонил мне пару часов спустя.

— Ну, умник, — произнес он. — Давай к нам, на мученья.

Все было, как в прошлый раз, только пораньше, днем, и мы сидели в кабинете капитана Эрнандеса, а шериф находился в Санта-Барбаре, открывал там праздник, Неделю Фиесты. В кабинете собрались капитан Эрнандес, Берни Оулз, помощник коронера, д-р Лоринг, который выглядел так, словно его взяли за незаконный аборт, и работник прокуратуры по имени Лофорд, высокий, худой и бесстрастный. Поговаривали, что его брат — хозяин подпольной лотереи в районе Центральной авеню.

Перед Эрнандесом лежало несколько исписанных листков почтовой бумаги нежно-розового цвета, с необрезанными краями, текст написан зелеными чернилами.

— Мы собрались неофициально, — начал Эрнандес, когда все устроились поудобнее на неудобных жестких стульях. — Без стенограммы и магнитофона. Говорите, что хотите. Д-р Вайс — представитель коронера, который будет решать, понадобится ли слушать дело. Д-р Вайс?

Это был толстый, бодрый человек, вроде бы знающий специалист.

— По-моему, не понадобится, — сказал он. — Пока что все указывает на наркотическое отравление. Когда прибыла скорая помощь, женщина еще дышала, но очень слабо, была в глубокой коме, все рефлексы отрицательны. На этой стадии редко удается спасти одного из ста. Кожа была холодная, дыхание почти не прослушивалось. Слуга решил, что она мертва. Она умерла примерно час спустя. Насколько я понимаю, она была подвержена сильным приступам бронхиальной астмы. Д-р Лоринг выписал демерол на случай припадка.

— Есть сведения или выводы о количестве принятого демерола, д-р Вайс?

— Смертельная доза, — ответил он с легкой улыбкой. — Сразу это определить нельзя, не зная ее анамнеза, степени сопротивляемости организма. По ее признанию она приняла две тысячи триста миллиграммов, что в четыре-пять раз превышает смертельную дозу для людей, не являющихся наркоманами. — Он вопросительно взглянул на Лоринга.

— Миссис Уэйд не была наркоманкой, — холодно сообщил д-р Лоринг. — Ей была предписана доза одну-две таблетки — пятьдесят миллиграммов каждая. Максимально я бы разрешил не более трех-четырех в сутки.

— Но вы ей выписали пятьдесят одним махом, — заметил капитан Эрнандес. — Не считаете, что опасно держать дома это лекарство в таком количестве? И часто у нее бывали приступы астмы?

Д-р Лоринг презрительно улыбнулся.

— Для всякой астмы характерны перемежающиеся приступы. У нее ни разу не наступил так называемый «статус астматикус», когда пациенту грозит опасность задохнуться.

— Хотите что-нибудь добавить, д-р Вайс?

— Ну… — медленно произнес д-р Вайс, — если бы она не оставила записки, и мы бы совсем не знали, сколько она приняла, можно было бы считать это случайностью. Сверхдоза по ошибке. Здесь недолго перебрать. Точно будем знать завтра. Господи боже, Эрнандес, вы ведь не собираетесь скрывать ее записку?

Эрнандес насупился, уставившись в стол.

— Я просто поинтересовался. Не знал, что астму лечат наркотиками. Каждый день узнаешь что-то новое. — Лоринг вспыхнул.

— Я же сказал, капитан, — это была крайняя мера. Врач может и не успеть. Астматические приступы возникают весьма неожиданно.

Эрнандес скользнул по нему взглядом и повернулся к Лофорду.

— Что скажут у вас в конторе, если я передам это письмо в газеты?

Помощник прокурора бесстрастно посмотрел на меня.

— Что здесь делает этот парень, Эрнандес?

— Я его пригласил.

— Откуда мне знать, что он не перескажет какому-нибудь репортеру все, что здесь говорится?

— Да, он любитель поболтать. Вы с этим столкнулись, когда его засадили.

Лофорд усмехнулся, потом откашлялся.

— Я читал так называемое признание, — четко произнес он. — И не верю ни единому слову. Известно, что на ее долю выпало эмоциональное напряжение, потеря близкого человека, употребление наркотиков, стресс военного времени в Англии, под бомбежками, тайный брак, появление этого человека, и так далее.

У нее, несомненно, возникло болезненное чувство вины, и она пыталась очиститься от него способом перенесения.

Он замолчал и поглядел вокруг, но увидел лишь абсолютно непроницаемые лица.

— Не могу говорить за прокурора, но, по-моему, даже если бы эта женщина осталась в живых, это письмо не дает оснований передавать дело в суд.

— Поскольку вы уже поверили одному письму, вам не хочется верить другому, которое ему противоречит, — язвительно бросил Эрнандес.

— Потише, Эрнандес. Всякий орган правосудия должен принимать в расчет общественное мнение. Если бы ее признание попало в газеты, у нас были бы неприятности. Наверняка. Немало развелось всяких реформистских болтунов, которые только и ждут шанса воткнуть нам нож в спину. Большое жюри и так уже в истерике из-за того, как отделали на прошлой неделе нашего лейтенанта из отдела по борьбе с пороком.

Эрнандес сказал:

— Ладно, это ваши заботы. Подпишите мне расписку.

Он собрал розовые листки, и Лофорд подписал квитанцию. Затем взял письмо, сложил, сунул во внутренний карман и вышел.

Д-р Вайс встал. Добродушный, уверенный, бесстрастный.

— Прошлое слушание по делу семьи Уэйдов провели слишком быстро, — сказал он. — Думаю, на этот раз не стоит его проводить вообще.

Он кивнул Оулзу и Эрнандесу, церемонно пожал руку Лорингу и ушел. Лоринг встал, готовясь уйти, потом заколебался.

— Итак, я могу сообщить некоему заинтересованному лицу, что дальнейшего расследования не предвидится? — чопорно осведомился он.

— Простите, что так надолго оторвали вас от пациентов, доктор.

— Вы не ответили на мой вопрос, — резко бросил Лоринг. — Предупреждаю вас…

— Катись отсюда, — сказал Эрнандес.

Д-р Лоринг еле удержался на ногах от ужаса. Затем повернулся и быстрыми неверными шагами вышел из комнаты. Дверь закрылась, и прошло с полминуты, прежде чем нарушилось молчание. Эрнандес встряхнулся и закурил. Потом поглядел на меня.

— Ну? — сказал он.

— Что «ну»?

— Чего вы ждете?

— Значит, это конец? Крышка? Капут?

— Объясни ему, Берни.

— Конечно, конец, — сказал Оулз. — Я уже совсем было собрался вытащить ее на допрос. Уэйд не мог сам застрелиться. Слишком высокий процент алкоголя в мозгу. Но, как я вам говорил, для убийства не хватало мотива. У нее в письме, может, и не все правда, но оно доказывает, что она за мужем шпионила. Знала расположение дома для гостей в Энсино. Эта дамочка Леннокс отбила у нее обоих мужчин. Что произошло в доме для гостей, оставляю на ваше воображение. Один вопрос вы забыли Спенсеру задать. Был ли у Уэйда маузер ППК. Да, у него был небольшой автоматический маузер. Мы сами спросили сегодня Спенсера по телефону. Уэйд в пьяном виде терял рассудок. Несчастный подонок либо думал, что убил Сильвию Леннокс, либо действительно ее убил, либо догадывался, что ее убила его жена. В любом случае он рано или поздно все это выложил бы. Конечно, пьянствовать он начал уже давно, но ведь он был женат на красивом ничтожестве. Мексиканец про это знает. Он, мерзавец, вообще почти все знает. Она была воплощенная мужская мечта, но и сама жила в мечте или во сне. Часть ее души была здесь, но другая часть — в прошлом. А если ее иногда к кому-нибудь и тянуло, то не к мужу. Понятно я объясняю?

Я не ответил.

— Вы ведь сами с ней чуть не спутались, правда?

И на это я не ответил.

Оулз и Эрнандес оба горько усмехнулись.

— Не такие уж мы кретины, — продолжал Оулз. — Поняли, что в этой истории с ее раздеванием есть доля правды. Мы насели на Кэнди, и он не стал спорить. Он был сбит с толку, обижен, он любил Уэйда и хотел знать все точно. А узнав, пустил бы в ход нож. Все это он считал своим личным делом. Он за Уэйдом не шпионил, не стучал на него. Жена Уэйда шпионила и нарочно путала карты, чтобы заморочить мужу голову. Все сходится. В конце, по-моему, она его стала бояться. И Уэйд не сбрасывал ее ни с какой лестницы. Она случайно поскользнулась, а он хотел ее поймать. Это Кэнди тоже видел.

— Все равно не понятно, почему она хотела, чтобы я жил у них в доме.

— Могу назвать несколько причин. Есть такой известный прием. Любой полицейский сталкивается с ним сто раз в жизни. Вы были неизвестной величиной — помогли Ленноксу бежать, дружили с ним и, возможно, были посвящены в его тайны. Что он знал и что он вам сказал? Он взял с собой револьвер, из которого убили Сильвию, и знал, что из него стреляли. Она могла подумать, что он так поступил ради нее. То есть знал, что стреляла она. Когда он покончил с собой, она решила, что наверняка знал. Но как быть с вами? Вы по-прежнему оставались неизвестной величиной. Она хотела вытянуть из вас все, что можно. Обаяния у нее хватало, а тут и предлог подвернулся, чтобы с вами познакомиться. А если бы ей понадобился козел отпущения, вы и на это годились.

— Слишком уж много она, по-вашему, знала, — возразил я.

Оулз сломал сигарету пополам и стал жевать половинку. Вторую засунул за ухо.

— Еще одно объяснение — ей был нужен мужчина, здоровенный парень, который сумел бы ее задушить в объятиях и воскресить ее мечту.

— Она меня ненавидела, — сказал я. — Это не подходит.

— Конечно, — сухо вставил Эрнандес. — Вы ее оттолкнули. Но это она бы пережила. А потом вы взорвали перед ней мину, да еще при Спенсере.

— По-моему, ребята, вы недавно были у психиатра.

— Черт побери, — сказал Оулз, — не знаете вы, что ли? Да они от нас не вылезают. Двое у нас просто на зарплате. Наш бизнес стал филиалом врачебного рэкета. Так и лезут в тюрьму, в суд, на допросы. Пишут доклады по пятнадцать страниц, почему какой-нибудь недоносок ограбил винную лавку, или изнасиловал школьницу, или сбывал наркотики в старших классах. Через десять лет мы с Эрнандесом вместо того, чтобы стрелять в тире и подтягиваться на турнике, будем заниматься тестами Роршаха и словесными ассоциациями. На дело будем выезжать с детектором лжи и сывороткой правды в черном чемоданчике. Жалко, не попались нам те четверо макак, которые обработали Большого Вилли Магоуна. Мы бы им устроили адаптацию и научили любить своих мамочек.

— Так я пойду, пожалуй?

— Не убедили мы вас? — спросил Эрнандес, щелкая резиновой ленточкой.

— Почему, убедили. Дело умерло. Она умерла, все умерли. Все улажено, официально и аккуратно, как полагается. Осталось идти домой и про все забыть. Так и сделаю.

Оулз достал из-за уха полсигареты, взглянул на нее, словно удивляясь, как она туда попала, и швырнул через плечо.

— Что вы скулите? — сказал Эрнандес. — Если б у нее запас револьверов не кончился, она бы и вас добавила для круглого счета.

— Между прочим, — угрюмо заметил Оулз, — телефон вчера тоже работал.

— Ну, конечно, — сказал я. — Вы бы примчались со всех ног и выслушали бы запутанный рассказ, где она призналась бы только в мелком обмане. Сегодня утром вы имеете полное, как я надеюсь, признание. Вы не дали мне его прочесть, но ради любовного письмеца вряд ли бы вы стали вызывать прокурора.

Если бы по делу Леннокса вовремя как следует поработали, кто-нибудь раскопал бы его послужной список, узнал, где его ранили, и все остальное. А попутно всплыла бы и связь с Уэйдами. Роджер Уэйд знал, кто такой Фрэнк Марстон. И еще один частный сыщик знал, на которого я случайно вышел.

— Возможно, — согласился Эрнандес, — но полицейское следствие так не ведут. Если дело уже закрыто, его не ворошат снова. Даже если никто не нажимает, чтобы скорее с ним покончить. Я расследовал сотни убийств. В большинстве случаев все концы сходятся, и закон вступает в силу. Бывает, что и остаются какие-то неясности. Но когда есть мотив, средство, возможность, бегство, письменное признание и сразу за ним самоубийство, этого более чем достаточно. Ни одна полиция в мире не станет выделять дополнительного времени и людей, чтобы оспаривать очевидное. В пользу Леннокса было всего два аргумента: во-первых, некоторые считали, что он славный парень и не способен на убийство; во-вторых, были и другие, кто мог прикончить Сильвию.

Но другие не удирали, не писали признаний, не пускали себе пулю в лоб. Это все сделал он. А что касается «славного парня», то примерно шестьдесят-семьдесят процентов убийц, которые расстаются с жизнью в газовой камере, на горячем стуле или на виселице, были, по мнению их соседей, безобидны, хорошо воспитанные люди, как миссис Роджер Уэйд. Хотите прочесть, что она написала в своем письме? Ладно, читайте. Мне нужно в мэрию.

Он встал, открыл ящик и выложил на стол папку.

— Здесь пять фотокопий, Марло. Если попадетесь мне за чтением, вам не поздоровится.

Он подошел к двери, потом обернулся и позвал Оулза:

— Хотите, вместе побеседуем с Пешореком?

Оулз кивнул и вышел за ним вслед. Оставшись один, я открыл папку и увидел черно-белые фотокопии. Потом, дотрагиваясь только до краев, пересчитал их. Их было шесть штук, каждая по несколько страниц, сколотых вместе. Я взял одну копию, свернул ее в трубку и спрятал в карман. Потом стал читать следующую, лежавшую в папке сверху. Дочитав, сел и стал ждать.

Примерно через десять минут Эрнандес вернулся один. Он снова сел за стол, перебрал фотокопии и убрал папку в ящик.

Он вскинул на меня бесстрастный взгляд.

— Довольны?

— Лофорд знает, что вы сделали копии?

— Я ему не говорил. Берни — тоже. Берни сам их изготовил. А что?

— А вдруг одна копия пропадет? — Он презрительно улыбнулся.

— Не пропадет. Но все равно, мы тут ни при чем. В прокуратуре тоже есть копировальная машина.

— Вы ведь не слишком любите прокурора Спрингера, капитан?

Он удивился.

— Я? Я всех люблю, даже вас. Убирайтесь отсюда к черту, мне работать надо. — Я встал. Внезапно он спросил: — Оружие при себе имеете?

— Как когда.

— У Большого Вилли Магоуна было два револьвера. Интересно, почему он их не пустил в ход.

— Наверно, думал, что его и так испугаются.

— Возможно, — небрежно заметил Эрнандес. Взял резиновую ленточку и стал растягивать на больших пальцах. Тянул все сильнее и сильнее. Наконец, она не выдержала и лопнула. Он потер палец, по которому ударил конец резинки. — Если долго тянуть, никто не выдержит, — сказал он. — Даже самый страшный на вид. Ну, пока.

Я вышел за дверь и быстро покинул здание. Дурачком я был, дурачком и остался.

Глава 45

Вернувшись в свою контору на шестом этаже Кауэнга-билдинг, я разыграл обычную партию с утренней почтой. Прорезь для писем — стол — корзина.

Плотник — Сапожник — Портной. Сдул пыль со стола и разложил на нем фотокопию. Свертывал я ее аккуратно, и трещин не было.

Я снова перечитал признание. Оно было достаточно подробным и вполне ясным для любого непредубежденного человека. Эйлин Уэйд убила жену Терри в приступе дикой ревности, а потом, когда предоставилась возможность, убила и Роджера, так как была уверена, что он знает. Выстрел в потолок у него в спальне в ту ночь подстроила тоже она. Непонятно — теперь уже навсегда — было одно: почему Роджер Уэйд молчал и не сопротивлялся. Должен же был понимать, чем это кончится. Видно, он махнул на себя рукой, и ему стало наплевать. Его профессией были слова, почти для всего он находил слова, а вот для этого не нашел.

«У меня осталось сорок шесть таблеток демерола, — писала она. — Сейчас я приму их все и лягу. Дверь заперта. Очень скоро меня уже нельзя будет спасти. Говард, постарайтесь понять. У меня за спиной стоит смерть. Каждое слово здесь — правда. Я ни о чем не жалею — разве, может быть, о том, что я не застала их вместе и не убила вместе. Не жаль мне и Фрэнка, которого здесь звали Терри Ленноксом. От того человека, которого я любила и за которого вышла замуж, осталась одна пустая оболочка. Он перестал для меня существовать. Когда он вернулся с войны, и я снова увидела его в тот день, сперва я его не узнала. Он-то узнал меня сразу. Лучше бы ему умереть молодым в снегах Норвегии, моему любимому, которого я отдала смерти. Он вернулся другом бандитов, мужем богатой шлюхи, испорченным, погибшим человеком, а в прошлом, может быть, мошенником. От времени все грубеет, снашивается, покрывается морщинами. Жизнь не потому трагична, Говард, что красота умирает молодой, а потому, что она делается старой и гнусной. Со мной этого не случится. Прощайте, Говард».

Я положил фотокопию в ящик стола и запер его. Пора было поесть, но что-то не хотелось. Я достал из стола свою дежурную бутылку, налил себе порцию, затем снова снял с крючка телефонную книгу и поискал номер редакции «Ежедневника». Набрал и попросил девушку соединить меня с Лонни Морганом.

— М-р Морган приходит не раньше четырех. Попробуйте позвонить в мэрию, в комнату прессы.

Я позвонил в мэрию. Нашел Лонни. Он меня еще не забыл.

— Вам, говорят, в последнее время скучать не приходилось.

— У меня есть для вас материал, если хотите. Думаю, что вы его не возьмете.

— Да? И какой же?

— Фотокопия признания в двух убийствах.

— Где вы находитесь?

Я сказал. Он попросил рассказать поподробнее. Я не стал этого делать по телефону. Он сказал, что уголовными делами не занимается. Я ответил, что все равно он репортер, причем единственной независимой газеты в городе. Он все-таки продолжал спорить.

— Где вы достали эту штуку? Откуда я знаю, что стоит на нее тратить время?

— Оригинал в прокуратуре. Они его из рук не выпустят. Там говорится о вещах, которые они давно похоронили.

— Я вам перезвоню. Должен согласовать в верхах.

Мы повесили трубки. Я сходил в закусочную, съел сандвич с куриным салатом и выпил кофе. Кофе был переваренный, а сандвич не намного вкуснее, чем лоскут, оторванный от старой рубахи. Американцы могут съесть любую дрянь, если засунуть ее между ломтями поджаренного хлеба и скрепить парой зубочисток, а сбоку будет торчать зеленый салат, предпочтительно слегка увядший. Примерно в три тридцать ко мне явился Лонни Морган. Он был все такой же, — худой, длинный и жилистый образчик усталой и бесстрастной человеческой породы, — что подвозил меня домой из тюрьмы. Вяло пожав мне руку, извлек смятую пачку сигарет.

— М-р Шерман — наш главный редактор — сказал, чтобы я к вам съездил и посмотрел материал.

— Пока что это не для печати. У меня есть ряд условий. — Я отпер стол и дал ему фотокопию. Он пробежал все четыре страницы быстро, а потом еще раз, медленнее. Оживления в нем было заметно столько же, сколько в гробовщике на дешевых похоронах.

— Дайте-ка телефон.

Я подвинул к нему аппарат. Он набрал номер, подождал и сказал:

— Это Морган. Дайте мне м-ра Шермана. — Подождал, поговорил еще с какой-то дамой, потом соединился со своим собеседником, попросил его перейти к другому телефону и перезвонить мне.

Повесив трубку, он поставил телефон себе на колени и прижал кнопку указательным пальцем. Раздался звонок, он поднес трубку к уху.

— Вот материал, м-р Шерман.

Он стал читать медленно и отчетливо. В конце наступила пауза. Потом:

— Минутку, сэр. — Он опустил трубку и взглянул на меня. — Он хочет знать, как вы это достали. — Я перегнулся и забрал у него фотокопию.

— Скажите, чтобы не лез не в свое дело. Где я достал — дело другое. Там на обороте штамп.

— М-р Шерман, это, по всей видимости, официальный документ из конторы шерифа Лос-Анджелеса. Думаю, что подлинность проверить легко. И за него назначена цена.

Он послушал еще, потом сказал:

— Хорошо, сэр. Сейчас. — Подвинул телефон ко мне через стол. — Хочет с вами поговорить. — Голос был властный, отрывистый.

— М-р Марло, каковы ваши условия? Помните, что «Ежедневник» — единственная газета в Лос-Анджелесе, которая вообще согласится обсуждать этот вопрос.

— О деле Леннокса вы не так уж много писали, м-р Шерман.

— Это я знаю. Но в то время оно казалось просто сенсационным скандалом. Не было сомнений в том, кто виновен. Теперь, если ваш документ подлинный, дело меняется. Каковы ваши условия?

— Вы печатаете признание полностью в форме фотокопии или не печатаете вовсе.

— Сперва его надо проверить. Это вы понимаете?

— Проверить невозможно, м-р Шерман. Если вы обратитесь к прокурору, он либо начнет все отрицать, либо передаст материал всем газетам в городе. У него нет другого выхода. Если обратитесь в контору шерифа, они адресуют вас в прокуратуру.

— Об этом не беспокойтесь, м-р Марло. Как проверить, мы сообразим. Как насчет ваших условий?

— Я же вам сказал.

— Вот как. Вы не требуете оплаты?

— Деньгами — нет.

— Ну, что ж, вам виднее. Можно мне Моргана? — Я передал телефон Лонни Моргану.

Он кратко переговорил с шефом и повесил трубку.

— Согласился, — сообщил он. — Я забираю фотокопию, он сам проверит. Сделает так, как вы просили. В печати, уменьшенное вдвое, это займет примерно половину первой полосы.

Я отдал ему фотокопию. Он потянул себя за кончик длинного носа.

— Не обидитесь, если я скажу, что, на мой взгляд, вы полный идиот?

— Не буду спорить.

— Еще не поздно передумать.

— И передумывать не буду. Помните тот вечер, когда вы доставили меня домой из городской Бастилии? Вы сказали, что мне, наверно, нужно попрощаться с другом. Так у нас до сих пор и не получилось прощания. Если вы опубликуете фотокопию, то получится. Долго я этого ждал — очень, очень долго.

— Ладно, старина. — Он криво усмехнулся. — Но я все равно считаю вас идиотом. Сказать, почему?

— Ну, скажите.

— Я про вас знаю больше, чем вы думаете. Вот отчего противно быть журналистом. Знаешь много, а опубликовать не можешь. Поневоле становишься циником. Если «Ежедневник» напечатает это признание, рассердится очень много народу. Прокурор, коронер, контора шерифа, влиятельное частное лицо по фамилии Поттер и пара бандитов по имени Менендес и Старр. Вероятнее всего, вы попадете в больницу или снова в тюрьму.

— Не думаю.

— Думайте как хотите, дружище. Я вам говорю, что думаю я. Прокурор разозлится, потому что это он похоронил дело Леннокса. Даже если признание и самоубийство Леннокса его оправдывают, все равно многие поинтересуются, как это вышло, что Леннокс, человек невиновный, написал признание, как он погиб, вправду ли он покончил с собой или ему помогли, почему не было следствия и почему все дело так быстро заглохло. Кроме того, если оригинал этой фотокопии в руках у прокурора, он решит, что его подсидели люди шерифа.

— Вам не обязательно печатать в газете штамп шерифской конторы на обороте.

— Мы и не будем. Мы с шерифом в дружбе. Считаем его честным парнем. Не обвиняем его в том, что он не может остановить ребят вроде Менендеса. Азартные игры пресечь нельзя, пока они разрешены в отдельных формах повсюду и во всех формах в отдельных местах. Вы выкрали это из конторы шерифа. Не знаю, как вам это удалось. Хотите рассказать?

— Нет.

— О'кей. Коронер разозлится, потому что прошляпил с «самоубийством» Уэйда. Не без помощи прокурора к тому же. Харлан Поттер разозлится, потому что вновь откроется дело, которое он так старался прикрыть. Почему разозлятся Менендес и Старр, я не очень понимаю, но знаю, что они вас предупреждали в это не лезть. А когда эти ребята на кого-нибудь сердятся, ему несдобровать. С вами, чего доброго, обойдутся, как с Большим Вилли Магоуном.

— Магоун, наверно, слишком вылезал.

— Возможно, — протянул Морган. — Но эти ребята слова на ветер не бросают. Если уж они велели не соваться куда не надо, то и не суйтесь. Если же вы не послушались и вам это сошло с рук, значит, они проявили слабость. А крутым парням, хозяевам этого бизнеса, большим шишкам, совету директоров слабаки не нужны. Они опасны. Затем, существует Крис Мэйди.

— Говорят, он фактически правит штатом Невада.

— Верно говорят, дружище. Мэйди — славный парень, но он лучше всех знает, что хорошо для Невады. Богатые гангстеры, которые орудуют в Рено и Вегасе, очень стараются не рассердить м-ра Мэйди. Иначе налоги на них сразу вырастут, а полиция перестанет с ними сотрудничать. И тогда настоящие хозяева на Востоке решат, что нужно кое-кого заменить. Деятель, который не может поладить с Крисом Мэйди, действует неправильно. Значит, убрать его и назначить другого. А убирают у них вы знаете, как. Только ногами вперед в деревянном ящике.

— Они обо мне никогда не слышали, — заметил я. Морган насупился и помахал рукой вверх-вниз.

— Им это и не нужно. Имение Мэйди в Неваде, у озера Тахо, граничит с имением Харлана Поттера. Может, они даже иногда здороваются. Какой-нибудь прислужник Мэйди может услышать от прислужника Поттера, что фраер по имени Марло слишком распускает язык о чужих делах. Это случайное замечание могут передать дальше, и тогда в одной квартире в Лос-Анджелесе зазвонит телефон, и одному парню с развитой мускулатурой намекнут, что неплохо бы ему и паре-тройке его дружков выйти поразмяться. Если кому-то нужно, чтобы вас пристукнули, этим ребятам не станут объяснять, почему. Для них это обычная работенка. Лично против вас они ничего не имеют. Просто не рыпайся, дружок, пока мы будем ломать тебе руку. Ну, вернуть вам это? Хотите?

Он протянул мне фотокопию.

— Вы знаете, чего я хочу, — сказал я. Морган медленно встал и засунул фотокопию во внутренний карман.

— Может, я и ошибся, — сказал он. — Может, вам больше известно, чем мне. Я, например, не знаю, как смотрит на мир человек, вроде Харлана Поттера.

— С недовольной гримасой, — ответил я. — Я с ним знаком. Но он не станет связываться с хулиганьем. Это противоречит его представлениям о том, как надо жить.

— Ну, по-моему, — резко бросил Морган, — не важно, как прикрывают следствие об убийстве — звонят ли по телефону или убирают свидетелей. Разница только в методе. Ладно, до встречи — будем надеяться.

И его словно ветром выдуло из моей конторы.

Глава 46

Я поехал к Виктору, чтобы выпить «лимонную корочку» и поболтать там до вечернего выпуска утренних газет. Но бар был переполнен, и радости в этом оказалось мало. Принимая у меня заказ, знакомый бармен обратился ко мне по имени.

— Вы ведь пьете с капелькой горькой?

— Обычно нет. Но сегодня добавьте двойную порцию.

— Давненько я не видал вашу приятельницу. Ту, с зелеными камушками.

— Я тоже.

Он отошел и вернулся с коктейлем. Я прихлебывал его потихоньку, растягивая время, потому что надираться не хотелось. Либо уж напиться в стельку, либо ждать трезвым. Немного погодя я попросил повторить. Часов в шесть в баре появился парнишка-газетчик. Один бармен заорал, чтобы он выметался, но он успел разок обежать посетителей, пока официант не поймал его и не вышвырнул вон. Одним из этих посетителей был я. Я развернул «Ежедневник» и взглянул на первую страницу. Они успели. Напечатали. В фотокопии буквы были белые на черном, в газете стало наоборот. Уменьшив размер, они уместили все в верхней части полосы. На другой полосе был краткий и четкий редакционный комментарий. На следующей — еще полстолбца за подписью Лонни Моргана.

Я допил свой коктейль, ушел, съездил в другое место пообедать, а затем вернулся домой.

В заметке Лонни Моргана были точно изложены факты и события по делу Леннокса и «самоубийству» Роджера Уэйда — так, как их в свое время опубликовали. Он ничего не прибавлял, не убавлял и не искажал. Это был сжатый и ясный деловой репортаж. Редакционная статья — дело другое. Там были вопросы — из тех, что задают в газетах официальным лицам, когда они попадаются с рыльцем в пушку.

Примерно в девять тридцать зазвонил телефон, и Берни Оулз сообщил, что заскочит ко мне по пути домой.

— Видели «Ежедневник»? — кротко осведомился он и положил трубку, не дожидаясь ответа.

Явившись, он поворчал насчет лестницы и заявил, что если у меня найдется кофе, то выпьет чашечку. Я сказал, что сейчас сварю. Пока я варил, он слонялся по дому, чувствуя себя вполне непринужденно.

— Безлюдно тут у вас — учитывая, что не все в городе вас любят, — сказал он. — Что там сзади за холмом?

— Другая улица. А что?

— Просто так. Вам кустарник надо подрезать.

Я принес кофе в гостиную, он расположился поуютнее и стал его прихлебывать. Взял у меня сигарету, подымил минуту-другую, потом погасил.

— Разлюбил я курить, — заявил он. — Может, из-за телевизионной рекламы. Чем они больше стараются, тем больше ненавижу их товары. Они нас всех за недоумков держат. Каждый раз, как очередной жулик в белом халате, со стетоскопом на животе, протягивает с экрана зубную пасту, или пачку сигарет, или бутылку пива, или полосканье для зубов, или флакон шампуня, или коробочку с какой-то дрянью, от которой толстые борцы начинают благоухать, как горная сирень, всегда беру на заметку — не покупать. Черт, я бы не стал покупать эти товары, даже если бы они мне нравились. Значит, читали «Ежедневник», а?

— Мне приятель намекнул, что там будет. Журналист.

— Неужели у вас есть приятели? — удивился он. — А не говорил он, как они добыли этот материал?

— Нет. И у нас в штате он вам тоже не обязан говорить.

— Спрингер чуть не лопнул от злости. Лофорд, помощник прокурора, который забрал у нас утром это письмо, клянется, что понес прямо своему боссу, но кто его знает.

Похоже, что в «Ежедневнике» напечатана репродукция прямо с оригинала.

Я отхлебнул кофе и не ответил.

— Так Спрингеру и надо, — продолжал Оулз. — Сам должен был этим заняться. Лично я не думаю, что им передал Лофорд. Он ведь тоже политик.

Он уставился на меня непроницаемым взглядом.

— Вы зачем явились, Берни? Симпатий ко мне вы не питаете. Когда-то мы дружили — насколько можно дружить с примерным полицейским. Но дружба не получилась.

Он подался вперед и улыбнулся, вернее, оскалился по-волчьи.

— Полиция не любит, когда частные граждане делают у нее за спиной ее работу. Если бы после смерти Уэйда вы сказали мне про его связь с этой дамочкой Леннокс, дальше я бы сам сообразил. Если бы сказали, что миссис Уэйд связана с этим самым Терри Ленноксом, я бы ее сразу прижал к ногтю, и жива бы осталась. Если бы с самого начала вы не темнили, может, и Уэйд был бы сейчас в живых, не говоря уж о Ленноксе. Много о себе воображаете.

— Что мне вам отвечать?

— Ничего. Слишком поздно. Я вам сказал — умник всегда сам себя перехитрит. Ясно сказал, прямо. Вы не послушали. Раз вы такой умный, уезжайте-ка из города. Многие вас не любят, а среди этих многих есть пара ребят, которые могут свою нелюбовь и доказать. Мне один мой стукач шепнул на ушко.

— Я не такая важная персона, Берни. Хватит нам собачиться. Пока не погиб Уэйд, вы этим делом и заниматься не хотели. Да и после всем было наплевать — и вам, и коронеру, и прокурору. Может, я не все сделал, как надо. Но зато теперь все знают правду. Вы бы вчера прижали ее к ногтю — на каком основании?

— На основании вашего рассказа.

— Моего? Да я же у вас за спиной орудовал. — Он резко встал. Лицо у него налилось краской.

— Ладно, умник. Зато она осталась бы в живых. Можно было ее забрать по подозрению. Но ты хотел, гад, чтобы она умерла, и ты это знаешь.

— Я хотел, чтобы она как следует, пристально вгляделась сама в себя.

Дальше — ее дело. Я хотел оправдать невиновного. Плевать мне было с высокой горы, на что придется пойти для этого, и сейчас плевать. А если желаете мною заняться — я всегда на месте.

— Тобой займутся крутые ребятишки, фраер. Мне время тратить не придется. Говоришь, ты для них не такая важная персона? Как сыщик по имени Марло, конечно, ты ничто. Но как парень, которому было ведено отвалить, а он взял, да и наплевал на их приказы, причем публично, в газете… тут дело другое. Ты их гордость задел.

— Какой ужас, — сказал я. — Как вспомню, поджилки трясутся.

Он подошел к двери и открыл ее. Постоял, глядя на деревянную лестницу, на деревья, росшие по склону холма в конце улицы.

— Тихо здесь, спокойно, — промолвил он. — В самый раз.

Он спустился по лестнице, сел в машину и уехал. Фараоны никогда не прощаются. Всегда надеются увидеть вас снова в шеренге для опознания.

Глава 47

На следующий день наступило недолгое оживление. Рано утром прокурор Спрингер выступил на пресс-конференции. Это был крупный, цветущий, чернобровый и рано поседевший человек, из тех, кто всегда преуспевает в политике.

— Я прочел документ, который выдают за признание несчастной женщины, недавно покончившей с собой. Подлинность его не установлена. Но даже если он подлинный, то, несомненно, принадлежит человеку с нарушенной психикой. Я готов допустить, что «Ежедневник» верит в подлинность этого документа, вопреки всем абсурдам и непоследовательным заявлениям, которые в нем содержатся, и перечислением которых я не стану вас утомлять. Если эти слова написала Эйлин Уэйд — а прокуратура, вместе с сотрудниками моего уважаемого помощника — шерифа Петерсона, скоро это установит — я утверждаю, что она писала их не в ясном уме и не в твердой памяти. Совсем недавно эта несчастная женщина обнаружила своего мужа плавающим в крови, пролитой его собственной рукой. Вообразите шок, отчаяние, чувство крайнего одиночества, которые были вызваны этим страшным несчастьем! А теперь она присоединилась к нему в горькой обители смерти. Что нам даст, если мы станем тревожить прах мертвых? Если не говорить о продаже нескольких экземпляров газеты, которой так необходимо поднять свой тираж, что это даст нам, друзья мои? Ничего, друзья мои, ничего. Оставим же прах в покое. Подобно Офелии в великом шедевре «Гамлет» бессмертного Уильяма Шекспира, Уэйд несла свою печаль с отличием. Мои политические враги хотели бы сыграть на этом отличии, но моих друзей и избирателей не обмануть. Они знают, что прокуратура всегда защищает мудрое и здравое применение закона, правосудие, смягченное милосердием, прочное, устойчивое и консервативное правление. Что защищает «Ежедневник», я не знаю, и то, что он защищает, не вызывает у меня больших симпатий. Пусть просвещенная публика вынесет собственное суждение.

«Ежедневник» напечатал эту белиберду в утреннем выпуске (газета выходила дважды в сутки), и главный редактор, Генри Шерман, выдал Спрингеру за своей подписью следующее:

«Сегодня утром г-н прокурор Спрингер находился в хорошей форме, он прекрасно сложен и говорит густым баритоном, который приятно слушать. Он не стал утомлять нас никакими фактами. Как только м-р Спрингер пожелает, чтобы ему доказали подлинность упомянутого документа, «Ежедневник» с удовольствием окажет ему эту услугу. Ожидать, что м-р Спрингер вновь откроет дела, которые были официально закрыты с его санкции или под его руководством, так же реально, как ожидать, что м-р Спрингер встанет на голову на крыше мэрии. Как удачно выразился м-р Спрингер, что нам даст, если мы станем тревожить прах мертвых? Или, как с меньшим изяществом спрашивает «Ежедневник», что нам даст, если мы установим, кто совершил убийство, раз убитый и так мертв?

Разумеется, ничего не даст, кроме справедливости и правды.

От имени покойного Уильяма Шекспира, «Ежедневник» хочет поблагодарить м-ра Спрингера за благосклонное упоминание «Гамлета», и за его, правда, не совсем точную ссылку на Офелию. «Носи свою печаль с отличием» было сказано не про Офелию, а ею самой, и что именно она имела в виду, до сих пор остается неясным для таких, менее эрудированных людей, как мы. Но оставим это. Цитата хорошо звучит и помогает еще больше запутать дело. Может быть, и нам будет позволено процитировать, из той же официально одобренной драматической постановки, известной под названием «Гамлет», хорошие слова, произнесенные, правда, дурным человеком: «И где вина, там упадет топор».

Около полудня позвонил Лонни Морган и спросил, как мне это понравилось.

Я сказал, что, по-моему, Спрингеру это репутацию не испортит.

— Только у интеллектуалов, — заметил Лонни Морган, — а они и без этого на него зубы точат. Я имею в виду, что с вами происходит?

— Да ничего. Сижу, жду, может, наклюнется работенка.

— Я не о том.

— Пока здоров. Хватит вам меня пугать. Я получил, что хотел. Если бы Леннокс был жив, теперь смог бы подойти к Спрингеру и плюнуть ему в глаза.

— Это сделали за него вы. И Спрингер уже знает. У них есть сто способов пришить дело тем, кого они невзлюбили. Не понимаю, чего вы так за это бились. Не такой уж прекрасный человек был Леннокс.

— При чем тут это?

На секунду он умолк. Потом сказал:

— Простите, Марло. Глупость сморозил. Удачи вам. — Мы, как обычно, попрощались и повесили трубки. Около двух дня мне позвонила Линда Лоринг.

— Не называйте имен, пожалуйста, — попросила она. — Я только что прилетела с большого озера на севере. Там кое-кто разбушевался из-за того, что напечатали вчера в «Ежедневнике». Мой почти бывший муж получил прямо между глаз. Бедняжка плакал, когда я уезжала. Не надо было бежать первым с докладом.

— Что значит — ваш почти бывший муж?

— Не притворяйтесь дурачком. На сей раз отец не против. Париж — превосходное место для тихого развода. Так что я скоро туда отбываю. И если у вас осталось хоть капля разума, вам бы тоже неплохо потратить часть той красивой гравюры, что вы мне показали, и уехать куда-нибудь подальше.

— А я тут при чем?

— Во второй раз задаете глупый вопрос. Самого себя обманываете, Марло. Знаете, как охотятся на тигров?

— Откуда мне знать?

— Привязывают к столбу козла, а сами прячутся в укрытие. Козлу, естественно, несдобровать. Вы мне нравитесь. Уж не знаю почему, но нравитесь. Мне отвратительно, что из вас делают козла. Вы так старались добиться правды — как вы ее понимали.

— Приятно слышать, — сказал я. — Но если я подставляю голову, чтобы ее оттяпали, это моя голова и мое дело.

— Не лезьте в герои, дурак вы этакий, — резко сказала она. — Не обязательно подражать одному нашему знакомому, который решил стать козлом отпущения.

— Если вы пока в городе, могу угостить вас стаканчиком.

— Угостите лучше в Париже. Осенью Париж очарователен.

— Я бы с удовольствием. Слыхал, что весной он еще лучше. Не знаю — никогда не был.

— Судя по вашему поведению, никогда и не будете.

— До свидания, Линда. Надеюсь, вы найдете то, чего ищете.

— До свидания, — холодно сказала она. — Я всегда нахожу то, что ищу. Но когда нахожу, не понимаю, зачем искала.

Она повесила трубку. Остаток дня прошел тихо. Я пообедал и поставил «олдс» в ночной гараж, проверить тормозные колодки. Домой поехал на такси.

Улица, как обычно, была пуста. В почтовом ящике лежала реклама мыла. Я медленно взобрался по лестнице. Вечер был теплый, в воздухе висела легкая дымка. Деревья на холме притихли. Безветрие. Я отпер дверь, начал ее открывать и замер, успев приоткрыть сантиметров на двадцать. Внутри было темно, ни звука. Но я чувствовал, что в комнате кто-то есть. Может быть, слабо скрипнула пружина или я уловил отсвет от белого пиджака. Может быть, для такого теплого тихого вечера, в комнате было недостаточно тепло и тихо.

Может быть, в воздухе стоял еле ощутимый запах человека. А, может быть, у меня просто нервы были на пределе.

Я ступил с крыльца вбок, на землю, и пригнулся возле кустов. Ничего не произошло. Внутри не вспыхнул свет, не слышалось никакого движения. Слева на поясе, в кобуре, у меня был засунут револьвер, рукояткой вперед, — короткое дуло, 38-й калибр, полицейского образца. Я выхватил его, и опять ничего не случилось. По-прежнему тишина. Я обозвал себя проклятым дураком. Выпрямился, занес ногу, чтобы шагнуть к двери, и тут из-за угла вынырнула машина, быстро поднялась по холму и почти беззвучно остановилась у подножия моей лестницы.

Большой черный автомобиль, похожий на «кадиллак». Это могла быть машина Линды Лоринг, если бы не две вещи. Никто не отворил дверцу, и все окна с моей стороны были плотно закрыты. Я подождал и прислушался, скорчившись возле куста, но ничего не услыхал и не дождался. Просто темная неподвижная машина у подножия моей лестницы с закрытыми окнами. Если мотор работал, я этого не слышал. Потом с щелканьем включилась большая красная фара, и луч ударил рядом с домом, метрах в пяти. А потом, очень медленно, большой автомобиль стал пятиться, пока весь дом не попал в поле зрения фары.

Полицейские на «кадиллаках» не ездят. «Кадиллаки» с красными прожекторами принадлежат крупным шишкам, мэрам, начальникам полиции, иногда прокурорам. Иногда бандитам.

Луч стал шарить вокруг. Я лег ничком, но он все равно меня нашел. И застыл на мне. Вот и все. Дверца машины не открылась, в доме было по-прежнему тихо и темно.

Затем на секунду-две негромко взвыла сирена и умолкла. И тут, наконец, весь дом осветился, и человек в белом смокинге вышел на крыльцо и посмотрел вбок, на забор и кусты.

— Вылезай, дешевка, — произнес Менендес со смешком. — Гости приехали.

Я мог бы без труда его застрелить. Но тут он отступил назад, и стало слишком поздно, даже если бы и хотел. Затем открылось заднее окно машины — я услышал стук, когда его резко опустили. Потом заговорил автоматический пистолет — всадил короткую очередь в склон холма в десяти метрах от меня.

— Вылезай, дешевка, — повторил Менендес с порога. — Некуда тебе деваться.

Тогда я выпрямился и пошел, а луч прожектора прилежно следовал за мной.

Револьвер я сунул обратно в кобуру. Я поднялся на деревянное крылечко, вошел и остановился прямо возле двери. В глубине комнаты, скрестив ноги, сидел человек, на бедре у него лежал револьвер. На вид он был коренастый и свирепый, а кожа у него оказалась иссушенной, как у людей, живущих в жарком климате. На нем была коричневая куртка-ветровка на молнии, расстегнутая почти до пояса. Он смотрел на меня, и ни глаза его, ни револьвер не шелохнулись. Был спокоен, как глинобитная стена при лунном свете.

Глава 48

Я смотрел на него слишком долго. Сбоку я ощутил быстрое движение, а затем острую боль в плече. Вся рука, до кончиков пальцев, онемела. Я обернулся и увидел рослого мексиканца довольно злобного вида. Он не ухмылялся, просто наблюдал за мной. Загорелая рука с зажатым револьвером 45-го калибра опустилась. У него были длинные усы и пышная грива напомаженных, зачесанных назад черных волос. На затылке сидело грязное сомбреро, а концы кожаной тесемки свисали на заштопанную рубаху, от которой несло потом. Нет ничего кровожаднее, чем кровожадный мексиканец, как нет ничего добрее, чем добрый мексиканец, и, особенно, ничего печальнее, чем печальный мексиканец. Этот парень был крутого замеса. Таких больше нигде не делают.

Я потер плечо. Слегка закололо, но боль и онемение не прошли. Если бы я попробовал вытащить револьвер, то, наверно, уронил бы его.

Менендес протянул руку к мексиканцу. Тот, почти не глядя, кинул револьвер, а Менендес его поймал. Он подошел поближе, лицо его сияло от возбуждения.

— Ну, куда тебе врезать, дешевка? — Черные глаза так и плясали.

Я молча смотрел на него. На такие вопросы не отвечают.

— Тебя спрашивают, дешевка.

Я облизал губы и ответил вопросом на вопрос:

— Что случилось с Агостино? Я думал, что он за тобой револьвер таскает.

— Чик скурвился, — мягко произнес он.

— Всегда таким и был — как его хозяин.

У человека в кресле метнулись глаза вбок. Он почти что улыбнулся.

Крутой парень, который покалечил мне руку, не шелохнулся и не сказал ни слова. Но я знал, что он дышит. Чувствовал по запаху.

— Тебе что, по руке попали, дешевка?

— Споткнулся на лестнице.

Небрежно, почти не глядя, он хлестнул меня по лицу дулом пистолета.

— Ты со мной не шути, дешевка. Кончились твои шуточки. Тебе говорили по-хорошему. Если уж я лично приезжаю в гости и велю отвалить — надо слушаться. А не отвалишь, так свалишься и больше не встанешь.

Я чувствовал, как по щеке стекает струйка крови. Чувствовал щемящую боль от удара по скуле. Боль расползалась и охватила всю голову. Удар был не серьезный, но предмет, которым били — серьезный. Говорить я еще мог, и никто не стал затыкать мне рот.

— Чего ж ты сам переутомляешься, Менди? Я думал, у тебя на это есть холуи, вроде тех, что отлупили Большого Вилли Магоуна.

— Это личное участие, — мягко произнес он, — потому что тебе по личным причинам ведено не соваться. С Магоуном другое дело — чистый бизнес. Вздумал мне на голову сесть — когда я покупал ему шмотки, и машины, и в сейф кое-что подкинул, и за дом выплатил. Они там, в «борьбе с пороком», все одинаковые.

Я даже учебу его парнишки оплачивал. Благодарить должен был, гад. А он что сделал? Вперся в мой личный кабинет и дал мне по морде при прислуге.

— Это как же объяснить? — спросил я, смутно надеясь направить его злобу по другому адресу.

— Да так и объяснить, что одна крашеная шлюшка сказала, что у нас игральные кости фальшивые. А вроде была из его ночных бабочек. Я ее выставил из клуба и пускать не велел.

— Тогда понятно, — заметил я. — Магоуну пора бы знать, что профессиональные игроки никогда не жулят. Им это не надо. Но я-то что тебе сделал?

Он снова, с задумчивым видом, ударил меня.

— Ты мне репутацию испортил. В моем бизнесе приказы два раза не повторяют. Никому. Парню велели — он идет и делает. А не делает — значит, у тебя нет над ним власти. А власти нет — вылетаешь из бизнеса.

— Сдается мне, что не только в этом дело, — сказал я. — Прости, я платок достану.

Револьвер был наведен на меня, пока я вынимал платок и стирал с лица кровь.

— Ищейка поганая, — медленно сказал Менендес, — думает, что может из Менди Менендеса мартышку сделать. Что на посмешище меня выставит. Меня, Менендеса. Тебе бы надо нож сунуть, дешевка. Настрогать из тебя сырого мяса, помельче.

— Леннокс был твой приятель, — сказал я, следя за его глазами. — Он умер. Его зарыли, как собаку, закидали грязью и даже дощечки с именем не поставили. А я немножко помог доказать его невиновность. И от этого ты репутацию теряешь? Он твою жизнь спас, а свою загубил. А тебе хоть бы хны. Тебе бы только большую шишку разыгрывать. На всех тебе наплевать с высокой горы, кроме себя самого. Какая ты шишка? Только горло дерешь.

Лицо у него застыло, он замахнулся, чтобы стукнуть меня в третий раз, когда я сделал полшага вперед и лягнул его в пах.

Я не думал, не соображал, не рассчитывал свои шансы, не знал, есть ли они у меня вообще. Просто не мог больше терпеть трепотню, и больно было, и обливался кровью, и, может быть, к тому времени слегка очумел от ударов.

Он сложился пополам, заглатывая воздух, и револьвер выпал у него из руки. Он стал лихорадочно шарить по полу, издавая горловые сдавленные звуки.

Я заехал коленом ему в лицо. Он взвыл.

Человек в кресле засмеялся. От изумления я чуть не свалился. Потом он поднялся, и револьвер у него в руке поднялся вместе с ним.

— Не убивай его, — сказал он мягко. — Он нам нужен, как живая приманка.

Затем в темной передней что-то шевельнулось, и в дверях появился Оулз, бесстрастный, непроницаемый, абсолютно спокойный. Он взглянул на Менендеса.

Тот стоял на коленях, уткнувшись головой в пол.

— Слабак, — произнес Оулз. — Раскис, как каша.

— Он не слабак, — сказал я. — Ему больно. С каждым может случиться. Разве Большой Вилли Магоун слабак?

Оулз посмотрел на меня. Другой человек тоже. Крутой мексиканец у двери не издал ни звука.

— Да бросьте вы эту проклятую сигарету, — накинулся я на Оулза. — Или закурите, или выплюньте. Тошнит на вас смотреть. И вообще от вас тошнит. От всей полиции.

Он вроде удивился. Потом ухмыльнулся.

— Проводим операцию, малыш, — весело объявил он. — Плохо тебе? Нехороший дяденька побил по личику? Так тебе и надо, это тебе на пользу.

Он посмотрел вниз, на Менди. Менди поджал под себя колени. Он словно выкарабкивался из колодца, по несколько дюймов за раз, хрипло хватал воздух.

— Какой он разговорчивый, — заметил Оулз, — когда нет рядом трех адвокатишек, которые учат, как надо придерживать язык.

Он рывком поднял Менендеса на ноги. Из носа у Менди шла кровь. Он выудил из белого смокинга платок и прижал к лицу. Не произнес ни слова.

— Попался, голубчик. Перехитрили тебя, — заботливо сообщил ему Оулз. — Я из-за Магоуна слез не проливал. Так ему и надо. Но он полицейский, а мразь вроде тебя не смеет трогать полицию — никогда, во веки веков.

Менендес опустил платок и взглянул на Оулза. Потом на меня. Потом на человека в кресле. Медленно повернулся и взглянул на свирепого мексиканца у двери. Все они смотрели на него. На лицах у них ничего не было написано.

Потом откуда-то вынырнул нож, и Менди бросился на Оулза. Оулз шагнул в сторону, взял его одной рукой за горло и легко, почти равнодушно выбил у него нож. Расставив ноги, Оулз напружинил спину, слегка присел и оторвал Менендеса от пола, держа за шею. Сделал несколько шагов и прижал его к спине. Потом опустил, но руки от горла не отнял.

— Только пальцем тронь — убью, — сказал Оулз. — Одним пальцем. — И опустил руки.

Менди презрительно улыбнулся, посмотрел на свой платок и сложил его так, чтобы не было видно крови. Снова прижал его к носу. Взглянул на пол, на револьвер, которым меня бил. Человек в кресле небрежно сообщил:

— Не заряжен, даже если дотянешься.

— Ловушка, обман, — сказал Менди Оулзу. — Я тебя понял.

— Ты заказал трех бандитов, — объяснил Оулз. — А получил трех помощников шерифа из Невады. Кое-кому в Вегасе не нравится, что ты забываешь перед ним отчитываться. Он хочет с тобой поболтать. Хочешь — отправляйся с этими людьми, а то поехали со мной в участок, там тебя подвесят к двери, в наручниках. Есть у меня пара ребятишек, которые не прочь тебя рассмотреть поближе.

— Боже, помоги Неваде, — тихо промолвил Менди, снова оглянувшись на свирепого мексиканца у двери. Затем быстро перекрестился и вышел из дома.

Мексиканец пошел за ним. Второй, подсушенный тип из пустынного климата, подобрал с пола револьвер и нож и тоже ушел, прикрыв дверь. Оулз ждал, не двигаясь. Послышалось хлопанье дверцы, потом звук машины, отъезжавшей в ночь.

— Вы уверены, что эти рожи — помощники шерифа? — спросил я у Оулза.

Он обернулся, словно изумившись, что я еще здесь.

— У них же звездочки, — коротко бросил он.

— Славно сработано, Берни. Отлично. Думаешь, его довезут до Вегаса живым, бессердечный ты сукин сын?

Я вошел в ванную, пустил холодную воду и прижал мокрое полотенце к пульсирующей щеке. Взглянул на себя в зеркало. Щеку раздуло, она посинела, и на ней была рваная рана от сильного удара стволом о кость. Под левым глазом тоже был синяк. О красоте на несколько дней придется позабыть.

Потом позади меня в зеркале возникло отражение Оулза. Он перекатывал в зубах свою проклятую незажженную сигарету, словно кот, который играет с полумертвой мышью, пытаясь заставить ее побежать снова.

— В другой раз не старайтесь перехитрить полицию, — произнес он ворчливо. — Думаете, вам дали украсть эту фотокопию просто для смеху? Мы сообразили, что Менди на вас попрет. Выложили все Старру. Сказали, что совсем пресечь азартные игры в округе не можем, но доходы от них можем сильно подсократить. На нашей территории ни одному гангстеру не сойдет с рук нападение на полицейского, пусть даже и плохого. Старр заверил, что он тут ни при чем, что наверху недовольны, и что Менендесу сделают втык. Поэтому, когда Менди позвонил, чтобы для вашей обработки прислали крепких ребятишек со стороны, Старр послал ему трех своих парней, в одном из собственных автомобилей, и за свой счет. Старр — начальник полиции в Вегасе.

Я обернулся и посмотрел на Оулза.

— Сегодня ночью койоты в пустыне неплохо поужинают. Поздравляю. Полицейский бизнес, Берни, — замечательная, окрыляющая работа для идеалистов. Единственное, что плохо в полицейском бизнесе, — это полицейские, которые им занимаются.

— Болтай, болтай, герой, — сказал он с внезапной холодной яростью. — Я чуть со смеху не помер, когда ты нарвался в собственной гостиной. Это грязная работа, малыш, и делать ее надо грязно. Чтобы такой тип разболтался и все выложил, он должен чувствовать власть. Тебя не сильно потрепали, но совсем без этого мы не обошлись.

— Уж вы простите, — сказал я. — Простите, что из-за меня так настрадались.

Он придвинул ко мне угрюмое лицо.

— Ненавижу игроков, — сказал он хрипло. — Они не лучше торговцев наркотиками. Эта болезнь так же разъедает, как наркомания. Думаешь, дворцы в Рино и Вегасе построены просто для безобидного веселья? Черта с два. Их построили для маленького человека, для фраера, который надеется получить на грош пятаков, для парня, который тащит туда всю получку и просаживает деньги, отложенные на еду. Богатый игрок спустит сорок тысяч, посмеется и завтра начнет снова. Но большой бизнес не делают на богатых игроках, дружище. Настоящий грабеж нацелен на монетки в десять центов, в двадцать пять, в полдоллара, иногда на доллар или даже пятерку. Деньги в большой рэкет льются, как вода из крана у тебя в ванной, это река, которая течет без остановки. И когда пришивают профессионального игрока, я не плачу. Мне это нравится. А когда правительство штата берет свою долю от игорных доходов и называет это налогом, оно помогает бандитскому бизнесу. Парикмахер принимает ставки — пару долларов на лошадку. Они идут синдикату, из этого и складывается прибыль.

Говорят, народ хочет иметь честную полицию? А зачем? Чтобы все это покрывать? У нас в штате лошадиные бега узаконены, открыты круглый год. Дело ведется честно, штат получает свою долю, а на каждый доллар, внесенный в кассу ипподрома, приходится пятьдесят, которые ставят у подпольных букмекеров. Каждый день — восемь-девять забегов, из них половина скромных, неинтересных, и смухлевать в них ничего не стоит. У жокея есть всего один способ выиграть забег, зато целых двадцать, чтобы проиграть, и пусть через каждые семь столбов поставлен проверяющий, ни черта он не может поделать, если жокей знает свое ремесло. Вот вам и законная азартная игра, дружище, честный бизнес, одобренный государством. Все, значит, в порядке? А по-моему, нет. Потому что это азартная игра, и она воспитывает игроков, а честной азартной игры вообще не существует.

— Легче стало? — осведомился я, смазывая йодом свои раны.

— Я старый, вымотанный, побитый полисмен. От этого легче не становится.

Я обернулся и пристально взглянул на него.

— Вы чертовски хороший полисмен, Берни, но это дела не меняет. Все полицейские одинаковы. Все они ищут виноватых не там, где нужно. Если парень просаживает получку в кости — запретить азартные игры. Если напивается — запретить торговлю спиртным. Если сбивает человека машиной — запретить автомобили. Если его застукали с девицей в гостинице — запретить половые сношения. Если он падает с лестницы — запретить строить дома.

— Да заткнись ты!

— Правильно, заткните мне глотку. Я всего-навсего рядовой гражданин. Кончайте вы, Берни. Гангстеров, преступные синдикаты и хулиганов мы имеем не потому, что у нас в мэриях и законодательных собраниях сидят жуликоватые политики и их прихвостни. Преступность — не болезнь, это симптом. Полиция — все равно, что врач, который лечит опухоль мозга аспирином, с той разницей, что полицейский охотнее вылечил бы ее дубинкой. Мы — большой, грубый, богатый, необузданный народ, и преступность — цена, которую мы за это платим, а организованная преступность — цена, которую мы платим за организацию. И так будет долго. Организованная преступность — всего лишь грязная оборотная сторона доллара.

— А чистая сторона где?

— Мне ее видеть не приходилось. Может, Харлан Поттер знает. Давайте выпьем.

— Вы неплохо держались, когда вошли в дом, — сказал Оулз.

— А вы еще лучше, когда Менди полез на вас с ножом.

— Руку, — сказал он, и протянул свою.

Мы выпили, и он ушел через заднюю дверь. Накануне вечером, явившись ко мне на разведку, он заранее вскрыл ее отмычкой, чтобы сегодня попасть в дом.

Задние двери — плевое дело, если они открываются наружу, и если притолока старая и высохшая. Выбиваешь шплинты из петель, остальное — ерунда. Оулз показал мне вмятину в дверной раме и пошел через холм на соседнюю улицу, где оставил свою машину. Он и переднюю дверь мог бы открыть почти так же легко, но пришлось бы ломать замок, и было бы очень заметно.

Я смотрел, как он поднимается между деревьями, светя перед собой фонариком. Когда он скрылся за гребнем холма, я запер дверь, смешал еще один слабый коктейль, пошел обратно в гостиную и сел. Взглянул на часы. Было еще рано. Это только казалось, что домой я вернулся давно.

Я подошел к телефону, соединился с телефонисткой и назвал ей домашний номер Лорингов. Дворецкий осведомился, кто спрашивает, потом пошел посмотреть, дома ли миссис Лоринг. Она была дома.

— Из меня и вправду сделали козла, — сообщил я, — но тигра взяли живым. А я в синяках.

— Когда-нибудь вы мне об этом расскажете. — Голос у нее звучал так, словно она уже была в Париже.

— Могу рассказать за коктейлем, если у вас есть время.

— Сегодня вечером? Но я укладываюсь. Боюсь, что это невозможно.

— Ага, понятно. Ну, ладно, я просто подумал, может, вам интересно. И спасибо за предупреждение. Но к вашему старику это отношения не имело.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Вот как. Минутку. — Она ненадолго отошла, потом вернулась, и голос у нее потеплел. — Может быть, мне удастся ненадолго вырваться. Где мы встретимся?

— Где скажете. Машины у меня сегодня нет, но я возьму такси.

— Глупости. Я за вами заеду, но не раньше, чем через час. Какой ваш адрес?

Я сказал, она повесила трубку, я пошел включить свет над крыльцом и постоял на пороге, вдыхая вечерний воздух. Стало немного прохладнее.

Вернувшись в дом, я попробовал позвонить Лонни Моргану, но не мог его отыскать. Потом — где наша не пропадала! — позвонил в Лас-Вегас, клуб «Черепаха», м-ру Рэнди Старру. Думал, что он не станет со мной говорить. Но он стал. Голос у него был спокойный, уверенный — голос делового человека.

— Рад, что вы позвонили, Марло. Друзья Терри — мои друзья. Чем могу быть полезен?

— Менди уже в пути.

— В пути? Куда?

— В Вегас, вместе с тремя бандитами, которых вы послали за ним в большом черном «кадиллаке» с красным прожектором и сиреной. Как я понял, это ваша машина?

Он засмеялся.

— Как написал один журналист, у нас в Вегасе «кадиллаки» используют вместо прицепов. О чем идет речь?

— Менди с парой крутых ребят устроил засаду у меня в доме. Идея была в том, чтобы меня, мягко говоря, побить за одну публикацию в газете. Он решил, наверно, что я во всем виноват.

— А вы не виноваты?

— У меня нет собственных газет, м-р Старр.

— У меня нет собственных крутых ребят в «кадиллаках», м-р Марло.

— Может, это были помощники шерифа?

— Я не в курсе. И что же дальше?

— Он ударил меня револьвером. Я лягнул его в живот и дал коленом по носу. Он остался недоволен. И все же надеюсь, что он доберется до Вегаса живым.

— Уверен, что доберется, если поехал в этом направлении. Боюсь, что мне больше некогда разговаривать.

— Минутку, Старр. Вы тоже участвовали в этом фокусе в Отатоклане или Менди провел его один?

— Не понял?

— Не морочьте мне голову, Старр. Менди разозлился на меня не за публикацию, — этого мало, чтобы залезть ко мне в дом и обработать меня так же, как Большого Вилли Магоуна. Слишком мелкий повод. Он предупреждал, чтобы я не копался в деле Леннокса. Но я стал копаться — так уж получилось. Вот он и явился. Значит, причина у него была посерьезнее.

— Понятно, — медленно произнес он по-прежнему спокойно и мягко. — Вы считаете, что со смертью Терри не все в ажуре? Например, что застрелился он не сам, а кто-то помог?

— Хотелось бы узнать подробности. Он написал признание, которое оказалось ложным. Написал мне письмо, которое ушло по почте. Официант в гостинице должен был потихоньку вынести его и отправить. Терри сидел в номере и не мог выйти. В письмо была вложена крупная купюра, и он дописал его как раз, когда постучали в дверь. Я бы хотел знать, кто вошел в комнату.

— Зачем?

— Если это был официант, Терри приписал бы об этом пару слов. Если полисмен, письмо не дошло бы. Так кто же это был и почему Терри написал это признание?

— Понятия не имею, Марло. Никакого понятия.

— Простите, что побеспокоил вас, м-р Старр.

— Никакого беспокойства, рад был с вами поговорить. Спрошу Менди, что он думает на этот счет.

— Спросите, если увидите его живым. А не увидите, все равно постарайтесь выяснить. Иначе выяснит кто-нибудь еще.

— Вы? — Голос у него стал жестче, но оставался спокойным.

— Нет, м-р Старр. Не я. Тот, кому вышибить вас из Вегаса — пара пустяков. Поверьте мне, м-р Старр. Уж поверьте. Я вам точно говорю.

— Я увижу Менди живым. Об этом не волнуйтесь, Марло.

— Так и думал, что вы полностью в курсе. Спокойной ночи, м-р Старр.

Глава 49

Когда внизу остановилась машина и открылась дверца, я вышел и встал наверху, собираясь окликнуть Линду. Но дверцу придержал пожилой цветной шофер. Он вынес небольшой саквояж и стал подниматься вслед за ней. Так что я просто стоял и ждал.

Добравшись до верха, она обернулась к шоферу:

— М-р Марло отвезет меня в гостиницу, Эймос. Спасибо вам за все. Я позвоню утром.

— Слушаюсь, м-с Лоринг. Можно мне задать вопрос м-ру Марло?

— Разумеется, Эймос.

Он вошел, поставил саквояж, а она прошла в дом, оставив нас наедине.

— «Я старею… Дрожат руки… скоро буду закатывать брюки». Что это значит, м-р Марло?

— Да ни черта. Просто хорошо звучит.

Он улыбнулся. Это из «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока». А вот еще.

«Женщины туда-сюда похаживали — говоря о Микель Анджело». Это вам что-нибудь говорит, сэр?

— Говорит, Что этот парень не слишком разбирался в женщинах.

— Точь-в-точь мое ощущение, сэр. Но это не умаляет степени моего восхищения Т. С. Элиотом.

— Как вы сказали — не умаляет степени вашего восхищения?

— Совершенно верно, м-р Марло. Я употребил не правильное выражение?

— Нет, но не вздумайте так выразиться при каком-нибудь миллионере. Он решит, что скоро вы ему пятки начнете подпаливать.

Он грустно улыбнулся.

— Я не мог бы об этом и помыслить. Вы попали в несчастный случай, сэр?

— Нет. Так было задумано. Спокойной ночи, Эймос.

— Доброй ночи, сэр.

Он пошел вниз по лестнице, а я вернулся в дом. Линда Лоринг стояла посреди гостиной, оглядываясь вокруг.

— Эймос окончил Гарвардский университет, — сказала она. — Вы живете в довольно безопасном месте.

— Безопасных мест не существует.

— Бедняжечка, что у вас с лицом. Кто это сделал?

— Менди Менендес.

— А что вы ему сделали?

— Почти ничего. Лягнул пару раз. Он попал в западню. Сейчас едет в Неваду в обществе трех-четырех свирепых помощников шерифа. Забудьте о нем.

Она села на диван.

— Что будете пить? — спросил я. Достал коробку с сигаретами и протянул ей.

Она сказала, что не хочет курить. И что выпивка сойдет любая.

— Я вообще хотел предложить шампанского, — сообщил я. — Ведерка со льдом у меня нет, но шампанское холодное. Берегу его уже несколько лет. Две бутылки «Кордон Руж». Надеюсь, хорошее. Я не специалист.

— Бережете для чего? — спросила она.

— Для вас.

Она улыбнулась, не сводя глаз с моего лица.

— Вы весь в порезах. — Она протянула руку и легонько коснулась моей щеки. — Бережете для меня? Вряд ли. Мы познакомились всего два месяца назад.

— Значит, я его берег на случай нашего знакомства. Сейчас принесу. — Я подхватил ее саквояж и пошел к двери.

— Куда вы это несете? — резко осведомилась она.

— Там ведь ваши туалетные принадлежности, верно?

— Поставьте его и подите сюда.

Я так и сделал. Глаза у нее были блестящие, но в то же время сонные.

— Это что-то новенькое, — медленно произнесла она. — Просто невиданное.

— Что именно?

— Вы ко мне ни разу и пальцем не притронулись. Никаких заигрываний, двусмысленных фраз, хватаний руками, ничего. Я думала, вы жесткий, язвительный, злой и холодный.

— Я такой и есть — иногда.

— А теперь я здесь, и после того, как мы изрядно угостимся шампанским, вы, вероятно, собираетесь без лишних слов схватить меня и потащить в постель. Так ведь?

— Честно говоря, — сказал я, — подобная мысль где-то у меня шевелилась.

— Польщена, но что, если я против? Вы мне нравитесь. Очень нравитесь.

Но отсюда не следует, что я хочу ложиться с вами в кровать. Не слишком ли вы спешите с выводами — просто потому, что я приехала с саквояжем?

— Может, я и ошибся, — сказал я. Вернулся к входной двери и поставил саквояж обратно, возле порога. — Пойду за шампанским.

— Я не хотела вас обидеть. Может быть, вам лучше поберечь шампанское для более благоприятного случая?

— Там всего-то две бутылки, — отвечал я. — Для настоящего благоприятного случая потребуется дюжина.

— А, понятно, — заявила она, внезапно вспылив. — Я гожусь только, пока на горизонте не появился кто-нибудь покрасивее. Спасибо вам большое. Теперь вы меня обидели, зато я знаю, что нахожусь в безопасности. Если вы думали, что от бутылки шампанского я превращусь в женщину легкого поведения, могу заверить, что вы очень ошиблись.

— Я уже признал ошибку.

— Если я сказала, что собираюсь разводиться, и если Эймос привез меня сюда с саквояжем, это еще не значит, что я так доступна, — заявила она так же сердито.

— Будь он проклят, этот саквояж! — прорычал я. — Чтоб он провалился! Еще раз о нем вспомните, и я спущу его к черту с лестницы. Я пригласил вас выпить. Иду на кухню за выпивкой. Вот и все. У меня и в мыслях не было вас спаивать. Вы не хотите со мной спать. Прекрасно. Почему вы должны этого хотеть? Но можем мы все-таки выпить по бокалу шампанского? Не обязательно затевать из-за этого склоку — кого собираются совратить, когда, где и сколько для этого требуется вина.

— А вам не обязательно злиться, — сказала она, вспыхнув.

— Это просто очередной трюк, — хмуро сообщил я. — У меня их полсотни, и все коварные.

Она встала, подошла ко мне вплотную и осторожно погладила кончиками пальцев синяки и порезы у меня на лице.

— Простите. Я устала и разочарована в жизни. Пожалуйста, будьте со мной подобрее. Никому я не нужна.

— Вы не устали, а разочарованы в жизни не больше, чем всякий человек. По всем правилам из вас должна была получиться такая же избалованная, распущенная девчонка, как ваша сестра. Но произошло чудо. Вся честность и немалая часть мужества в вашей семье достались вам. И не надо вам ничьей доброты.

Я повернулся, пошел в кухню, достал бутылку шампанского из холодильника, хлопнул пробкой, быстро налил два плоских фужера и один из них выпил. От шипучей остроты на глазах выступили слезы, но я осушил фужер.

Налил его снова. Потом расставил все на подносе и потащил в гостиную.

Линды не было. Саквояжа не было. Я поставил поднос и открыл входную дверь. Я не слышал, чтобы ее открывали, и у Линды не было машины. В кухню вообще не донеслось ни звука.

Потом сзади раздался ее голос:

— Идиот. Неужели вы решили, что я удрала? — Я закрыл дверь и обернулся.

Она распустила волосы и надела на босые ноги домашние туфли с пушистыми помпонами. Шелковый халат был цвета заката с японской гравюры. Она медленно подошла ко мне с неожиданно застенчивой улыбкой. Я протянул ей бокал. Она взяла, отпила пару глотков и отдала обратно.

— Очень вкусно, — сказала она.

Потом очень спокойно, без всякой игры или притворства, обняла меня и, приоткрыв рот, прижалась губами к моим губам. Кончик ее языка коснулся моего. Спустя долгое время она откинула голову, но руки ее по-прежнему обвивали мою шею. Глаза сияли, как звезды.

— Я все время об этом думала, — сказала она. — Нарочно упрямилась. Не знаю, почему. Может быть, просто нервы. Вообще-то я совсем не распущенная. Это плохо?

— Если бы я так о тебе думал, я бы начал к тебе приставать еще тогда, в первый раз, у Виктора. — Она медленно покачала головой и улыбнулась.

— Вряд ли. Потому я и здесь.

— Ну, может быть, не тогда, — сказал я. — Тот вечер принадлежал другому.

— Может быть, ты вообще не пристаешь к женщинам в барах?

— Редко. Свет слишком тусклый.

— Но масса женщин для того и ходит в бары, чтобы к ним приставали.

— Масса женщин и по утрам встает с той же мыслью.

— Но спиртное вызывает желание — до известного предела.

— Врачи его рекомендуют.

— Кто тут вспомнил врачей? Где мое шампанское? — Я поцеловал ее еще раз.

Это была легкая, приятная работа.

— Хочу поцеловать твою бедную щеку, — сказала она и осуществила свое желание. — Она прямо горит.

— А вообще я замерзаю.

— Не правда, дай еще шампанского.

— Зачем оно тебе?

— Выдохнется, если мы его не выпьем. И мне нравится его вкус.

— Хорошо.

— Ты очень меня любишь? Или полюбишь, если я лягу с тобой в постель?

— Возможно.

— Знаешь, тебе не обязательно со мной спать. Я не так уж настаиваю.

— Спасибо.

— Где мое шампанское?

— Сколько у тебя денег?

— Всего? Откуда мне знать? Около восьми миллионов долларов.

— Я решил с тобой переспать.

— Корысть взыграла, — заметила она.

— За шампанское платил я.

— К черту шампанское, — сказала она.

Глава 50

Спустя час она протянула голую руку, пощекотала меня за ухом и спросила:

— Тебе не приходит в голову на мне жениться?

— Это будет брак всего на полгода.

— О господи, — заявила она, — пусть даже и так. Разве не стоит попробовать? Ты что, хочешь в жизни застраховаться от любого риска?

— Мне сорок два года. Избалован свободой. Ты немножко избалована деньгами — правда, не слишком.

— Мне тридцать шесть. Иметь деньги не стыдно и жениться на них не стыдно. Большинство из тех, у кого они есть, не заслуживают богатства и не знают, как с ним обращаться. Но это ненадолго. Опять будет война, и после нее денег ни у кого не останется — только у жуликов и спекулянтов. У остальных все съедят налоги.

Я погладил ее по волосам и намотал прядь на палец.

— Может, ты и права.

— Мы полетели бы в Париж и чудно бы там повеселились. — Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. Я видел, как блестят глаза, но не понимал, какое у них выражение. — Как ты вообще относишься к браку?

— Для двух человек из сотни это прекрасно. Остальные кое-как перебиваются. После двадцати лет брака у мужа остается только верстак в гараже. Американские девушки потрясающие. Американские жены захватывают слишком много территории. Кроме того…

— Я хочу еще шампанского.

— Кроме того, — сказал я, — для тебя это будет очередное приключение. Тяжело разводиться только в первый раз. Дальше это просто экономическая проблема. А экономических проблем для тебя не существует. Через десять лет ты пройдешь мимо меня на улице и станешь вспоминать — откуда, черт возьми, я его знаю? Если вообще заметишь.

— Ты самоуверенный, самодовольный, ограниченный, неприкасаемый мерзавец. Я хочу шампанского.

— А так ты меня запомнишь.

— И тщеславный к тому же. Сколько тщеславия! Хотя сейчас и в синяках. Ты считаешь, я тебя запомню? Думаешь, запомню, за скольких бы мужчин я не выходила замуж или спала с ними? Почему я должна тебя помнить?

— Извини. Я наговорил лишнего. Пойду тебе за шампанским.

— Какие мы милые и разумные, — язвительно заметила она. — Я богата, дорогой, и буду неизмеримо богаче. Могла бы купить весь мир тебе в подарок, если бы его стоило покупать. Что у тебя есть сейчас? Пустой дом, где тебя не встречает даже ни собака, ни кошка, маленькая тесная контора, где ты вечно сидишь в ожидании. Даже если бы я с тобой разошлась, то не позволила бы тебе вернуться ко всему этому.

— Как бы ты мне помешала? Я ведь не Терри Леннокс.

— Прошу тебя. Не будем о нем говорить. И об этой золотой ледышке, жене Уэйда. И о ее несчастном пьянице-муже. Ты что, хочешь стать единственным мужчиной, который от меня отказался? Что за странная гордость? Я сделала тебе самый большой комплимент, на какой способна. Просила тебя жениться на мне.

— Ты сделала мне другой комплимент, это важнее. — Она заплакала.

— Ты дурак, абсолютный дурень! — Щеки у нее стали мокрыми. Я чувствовал, как по ним бегут слезы. — Пусть это продлится полгода, год, два года. Что ты теряешь, кроме пыли в конторе, грязи на окнах и одиночества в пустой жизни?

— Ты больше не хочешь шампанского?

— Хочу.

Я привлек ее к себе, и она поплакала у меня на плече. Она не была в меня влюблена, и мы оба это знали. Она плакала не из-за меня. Просто ей нужно было выплакаться.

Потом она отстранилась, я вылез из постели, а она пошла в ванную подкраситься. Я принес шампанское. Вернулась она с улыбкой.

— Извини за эту чепуху, — сказала она. — Через полгода я забуду, как тебя зовут. Отнеси это в гостиную. Я хочу на свет.

Я сделал, как она велела. Она опять села на диван. Я поставил перед ней шампанское. Она взглянула на бокал, но не притронулась.

— А я напомню, как меня зовут, — сказал я. — И мы вместе выпьем.

— Как сегодня?

— Как сегодня уже не будет никогда.

Она подняла бокал, медленно отпила глоток, повернулась и выплеснула остаток мне в лицо. Потом снова расплакалась. Я достал платок, вытер лицо себе и ей.

— Не знаю, зачем я это сделала, — произнесла она. — Только, ради бога, не говори, что я женщина, а женщины никогда ничего не знают.

Я налил ей еще бокал шампанского и рассмеялся. Она медленно выпила все до дна, повернулась спиной и упала мне на колени.

— Я устала, — сообщила она. — Теперь тебе придется меня нести.

Потом она заснула.

Утром, когда я встал и сварил кофе, она еще спала. Я принял душ, побрился, оделся. Тут она проснулась. Мы вместе позавтракали. Я вызвал такси и снес вниз по лестнице ее саквояж.

Мы попрощались. Я смотрел вслед такси, пока оно не скрылось. Поднялся по лестнице, вошел в спальню, разбросал всю постель и перестелил ее. На подушке лежал длинный черный волос. В желудке у меня лежал кусок свинца.

У французов есть про это поговорка. У этих сволочей на все есть поговорки, и они всегда правы.

Проститься — это немножко умереть.

Глава 51

Сьюэлл Эндикотт сказал, что будет работать допоздна, и что мне можно забежать около половины восьмого вечера.

У него был угловой кабинет. Синий ковер, резной письменный стол красного дерева, очень старый и, по-видимому, очень дорогой, обычные застекленные полки, на которых стояли юридические книги в горчичных обложках, обычные карикатуры Спая на знаменитых английских судей и большой портрет судьи Оливера Уэнделла Холмса, висевший в одиночестве на южной стене. Кресло Эндикотта было обито черной простеганной кожей. Возле стола стоял открытый секретер, набитый бумагами. В этом кабинете никакие декораторы не резвились. Он был без пиджака, выглядел утомленным, но у него вообще такое лицо. Курил свою безвкусную сигарету. Спущенный узел галстука был в пепле. Мягкие черные волосы растрепаны.

Я сел, и он молча, пристально посмотрел на меня. Потом произнес:

— Ну и упрямый же вы сукин сын. Неужели все еще копаетесь в этой дряни?

— Меня там кое-что беспокоит. Теперь уже можно признаться, что тогда ко мне в тюрьму вас прислал м-р Харлан Поттер?

Он кивнул. Я осторожно дотронулся пальцем до щеки. Все прошло, опухоль спала, но один удар, видимо, повредил нерв. Часть щеки онемела. Я не мог оставить ее в покое. Со временем это должно было пройти.

— И что для поездки в Отатоклан вас временно зачислили в прокуратуру?

— Да, но что об этом вспоминать, Марло? Для меня это были важные связи. Может быть, я слегка увлекся.

— Надеюсь, вы их сохранили. — Он покачал головой.

— Нет. С этим покончено. М-р Поттер ведет свои дела через юридические фирмы в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Вашингтоне.

— Он, наверное, дико на меня злится — если вообще вспоминает.

Эндикотт улыбнулся.

— Как ни странно, он винит во всем своего зятя, д-ра Лоринга. Такой человек, как Харлан Поттер, должен на кого-то свалить вину. Сам-то он ведь не может ошибаться. Он решил, что если бы Лоринг не выписывал этой женщине опасных лекарств, ничего бы не случилось.

— Он не прав. Вы видели труп Терри Леннокса в Отатоклане?

— Да, видел. В комнатке позади столярной мастерской. У них там морга нет. Столяр и гроб сделал. Тело было холодное как лед. Я видел рану на виске. В том, что это именно он, сомнений не было.

— Я понимаю, м-р Эндикотт, с его внешностью… Но все-таки он был чуть-чуть подгримирован, верно?

— Лицо и руки в темном гриме, волосы выкрашены в черный цвет. Но шрамы все равно были видны. И, конечно, отпечатки пальцев сличили с теми, что остались у него на вещах дома.

— Что у них там за полиция?

— Примитивная. Шеф еле умеет читать и писать. Но про отпечатки пальцев понимал. Жарко там было, знаете. Очень жарко. — Он нахмурился, вынул изо рта сигарету и небрежно бросил в огромный сосуд черного базальта. — Им пришлось взять из гостиницы лед, — добавил он. — Массу льда. — Он снова взглянул на меня. — Там не бальзамируют. Все делается в спешке.

— Вы знаете испанский, м-р Эндикотт?

— Всего несколько слов. Администратор гостиницы мне переводил. — Он улыбнулся. — Этакий щеголь, на вид бандит, но был очень вежлив и расторопен. Все прошло очень быстро.

— Я получил от Терри письмо. Наверно, м-р Поттер об этом знает. Я сказал его дочери, м-с Лоринг. Показал письмо ей. Туда был вложен портрет Мэдисона.

— Что?

— Купюра в пять тысяч долларов. — Он вскинул брови.

— Вот как. Ну что ж, он мог себе это позволить. Его жена, когда они поженились во второй раз, подарила ему добрых четверть миллиона. По-моему, он все равно собирался уехать в Мексику и поселиться там — вне зависимости от того, что произошло. Не знаю, что стало с этими деньгами. Меня в курс не вводили.

— Вот письмо, м-р Эндикотт, если вам интересно.

Я вынул письмо и протянул ему. Он прочел его внимательно, как принято у юристов. Положил его на стол, откинулся в кресле и уставился в пустоту.

— Слегка литературно, вам не кажется? — спокойно произнес он. — Интересно, почему он все-таки это сделал?

— Что — покончил с собой, написал мне письмо или признался?

— Признался и покончил с собой, конечно, — резко бросил Эндикотт. — С письмом все понятно. По крайней мере, вы вознаграждены за все, что сделали для него тогда и потом.

— Не дает мне покоя этот почтовый ящик, — сказал я. — То место, где он пишет, что на улице у него под окном стоит почтовый ящик и что официант должен поднять письмо и показать Терри, прежде чем его туда опустить.

У Эндикотта в глазах что-то угасло.

— Почему? — равнодушно осведомился он. Достал из квадратной коробки очередную сигарету с фильтром. Я протянул ему через стол зажигалку.

— В таком захолустье, как Отатоклан, не бывает почтовых ящиков, — сказал я.

— Дальше.

— Сперва-то я не сообразил. Потом разузнал про это местечко. Это просто деревня. Население тысяч десять-двенадцать. Заасфальтирована одна улица, и то не до конца. Служебная машина мэра — «форд» модели «А». Почта в одном помещении с мясной лавкой. Одна гостиница, пара ресторанчиков, хороших дорог нет, аэродром маленький. Кругом в горах огромные охотничьи угодья. Поэтому и построили аэропорт. Единственный способ туда добраться.

— Дальше. Я знаю, что там хорошая охота.

— И чтобы там на улице был почтовый ящик? Там столько же шансов на его появление, сколько на появление ипподрома, собачьих бегов, площадки для гольфа и парка с подсвеченным фонтаном и эстрадным оркестром.

— Значит, Леннокс ошибся, — холодно заявил Эндикотт. — Может быть, он принял за почтовый ящик что-то другое — скажем, бак для мусора.

Я встал. Взял письмо, сложил его и сунул обратно в карман.

— Бак для мусора, — сказал я. — Конечно, их там полно. Выкрашен в цвета мексиканского флага — зеленый, белый и красный — с крупной отчетливой надписью: «Соблюдайте чистоту». По-испански, разумеется. А вокруг разлеглись семь облезлых псов.

— Не стоит острить, Марло.

— Простите, если я показал, что умею соображать. И еще одна мелочь, о которой я уже спрашивал Рэнди Старра. Как получилось, что письмо вообще было отправлено? Судя по тому, что он пишет, он договорился об отправке. Значит, кто-то сказал ему про почтовый ящик. И значит, этот человек солгал. И все-таки тот же человек отправил письмо с вложенными в него пятью тысячами. Любопытно, не правда ли?

Он выпустил дым и проводил его взглядом.

— К какому же заключению вы пришли и зачем звонить ради этого Старру?

— Старр и жулик по имени Менендес, общества которого мы теперь лишились, служили вместе с Терри в британской армии. Оба они довольно подозрительные типы — даже весьма, — но гордости и чести у них еще хватает.

Здесь все замолчали по вполне понятным причинам. В Отатоклане устроили по-другому и по совершенно иным причинам.

— И к чему же вы пришли? — снова спросил он уже гораздо более резко.

— А вы?

Он не ответил. Тогда я поблагодарил его за прием и ушел.

Когда я открывал дверь, он все еще хмурился, но мне показалось, что он искренне озадачен. Может быть, пытался вспомнить, как выглядит улица возле гостиницы и был ли там почтовый ящик.

Тем самым я просто закрутил очередное колесико — не более того. Оно крутилось целый месяц, прежде чем появились результаты.

Потом, в одно прекрасное утро, в пятницу, я обнаружил, что в конторе меня ждет незнакомый посетитель. Это был хорошо одетый мексиканец или южноамериканец. Он сидел у открытого окна и курил крепкую темную сигару.

Высокий, очень стройный и очень элегантный, с аккуратными темными усиками и темными волосами, отпущенными длиннее, чем носят у нас, в бежевом костюме из легкой ткани. На глазах этакие зеленые солнечные очки. Он учтиво поднялся с места.

— Сеньор Марло?

— Чем могу быть полезен?

Он протянул мне сложенную бумагу.

— Un Aviso de parte del senor Starr en Las Vegas, senor. Habla usted espanol?

— Да, если не слишком быстро. Лучше бы по-английски.

— Тогда по-английски, — сказал он. — Мне все равно.

Я взял бумагу и прочел:

«Представляю вам Циско Майораноса, моего друга.

Думаю, что он с вами договорится».

— Пойдем в кабинет, сеньор Майоранос, — пригласил я. Я открыл перед ним дверь. Когда он проходил, я почувствовал запах духов. И брови у него были подбриты чертовски изысканно. Но, может быть, изысканность эта была чисто внешняя, потому что по обе стороны лица виднелись ножевые шрамы.

Глава 52

Он сел в кресло для посетителей и положил ногу на ногу.

— Мне сказали, что вас интересует информация насчет сеньора Леннокса.

— Только последний эпизод.

— Я был при этом, сеньор. Служил в гостинице. — Он пожал плечами. — На скромной и, конечно, временной должности. Я был дневным клерком. — По-английски он говорил безукоризненно, но в испанском ритме. В испанском — то есть в американо-испанском — языке есть подъемы и спады интонации, которые на слух американца никак не связаны со смыслом фразы. Словно океан колышется.

— Вы не похожи на гостиничного клерка, — заметил я.

— У всех бывают трудности в жизни.

— Кто отправил мне письмо? — Он протянул пачку сигарет.

— Хотите попробовать? — Я покачал головой.

— Слишком крепкие. Колумбийские сигареты я люблю. Кубинские для меня отрава.

Он слегка улыбнулся, закурил сам и выпустил дым. Он был так чертовски элегантен, что это начинало меня раздражать.

— Я знаю про письмо, сеньор. Официант испугался подняться в номер к этому сеньору Ленноксу, когда увидел, что у дверей стоит гуарда. Полисмен или фараон, как вы говорите. Тогда я сам отнес письмо на коррео — на почту. После выстрела, вы понимаете.

— Вам бы надо в него заглянуть. Туда были вложены большие деньги.

— Письмо было запечатано, — заявил он холодно. — El honor no se mueve de lado como los congrejos. Честь ходит только прямо, а не боком, словно краб, сеньор.

— Прошу прощения. Продолжайте, пожалуйста.

— Когда я вошел в комнату и закрыл дверь перед носом охранника, сеньор Леннокс в левой руке держал бумажку в сто песо. В правой руке у него был револьвер. На столе перед ним лежало письмо. И еще какая-то бумага, которую я не прочел. От денег я отказался.

— Слишком большая сумма, — заметил я, но он не отреагировал на сарказм.

— Он настаивал. Тогда я все-таки взял сто песо и потом отдал их официанту. Письмо я вынес под салфеткой на подносе, на котором ему приносили кофе. Полисмен пристально на меня посмотрел. Но ничего не сказал. Я был на полпути вниз, когда услышал выстрел. Очень быстро я спрятал письмо и побежал обратно наверх. Полисмен пытался вышибить дверь. Я открыл ее своим ключом. Сеньор Леннокс был мертв.

Он осторожно провел пальцами по краю стола и вздохнул.

— Остальное вы, конечно, знаете.

— Много народу было в гостинице?

— Нет, немного. Человек пять-шесть постояльцев.

— Американцы?

— Двое американос дель норте. Охотники.

— Настоящие гринго или здешние мексиканцы? — Он медленно разгладил пальцем бежевую ткань у себя на колене.

— Думаю, что один из них был испанского происхождения. Он говорил на пограничном испанском диалекте. Очень неизящном.

— Кто-нибудь из них заходил к Ленноксу? — Он резко вскинул голову, но за зелеными стеклами ничего не было видно.

— Зачем им это, сеньор? — Я кивнул.

— Ну, что ж, сеньор Майоранос, чертовски любезно, что вы приехали и все мне рассказали. Передайте Рэнди, что я страшно благодарен, ладно?

— No hau de gue, сеньор. Не за что.

— А потом, если у него будет время, может, он пришлет еще кого-нибудь, кто расскажет эту сказку поскладнее.

— Сеньор? — Голос был спокойный, но ледяной. — Вы сомневаетесь в моих словах?

— Вы, ребята, любите поговорить насчет чести. Честью иногда и вор прикрывается. Не злитесь. Сядьте спокойно и послушайте, что я вам расскажу.

Он с надменным видом откинулся в кресле.

— Учтите, это только догадка. Я могу ошибаться. Но могу и оказаться прав. Эти двое американос приехали туда не случайно. Прилетели на самолете.

Притворились охотниками. Одного из них, игрока, звали Менендес. Возможно, он зарегистрировался под другим именем, не знаю. Леннокс знал, что они прилетели. И знал, зачем. Письмо он мне написал, потому что его мучила совесть. Он подставил меня под удар, а парень он был славный, и ему это не давало покоя. Он вложил в письмо деньги — пять тысяч — потому что у него их было полно, а у меня, насколько он знал, мало. Он также вставил туда легкий намек, который я мог уловить, а мог и пропустить. Такой уж он был человек — всегда хотел поступать правильно, а под конец обязательно сворачивал куда-то в сторону. Вы говорите, что отнесли письмо на почту. Почему вы не опустили его в почтовый ящик перед гостиницей?

— В ящик, сеньор?

— Почтовый ящик. У вас он, кажется, называется cajon cartero. — Он улыбнулся.

— Отатоклан — это не Мехико-сити, сеньор. Очень захудалое местечко. Почтовый ящик на улице в Отатоклане? Да там никто не понял бы, что это такое. Никто не стал бы забирать из него письма.

Я сказал:

— Вот как. Ладно, оставим это. Вы не отнесли никакого кофе в номер к сеньору Ленноксу, сеньор Майоранос. Вы не проходили в комнату мимо полицейского. А вот два американца туда прошли. Полицейский, конечно, был подкуплен. И не он один. Один из американос ударил Леннокса сзади по затылку и оглушил. Затем взял маузер, вынул из него одну пулю и вставил на ее место пустую гильзу. Потом поднес револьвер к виску Леннокса и спустил курок.

Получилась страшная на вид рана, но убит он не был. Затем его покрыли простыней, вынесли на носилках и надежно спрятали. Потом, когда прилетел юрист из Америки, Леннокса усыпили, обложили льдом и поставили в темном углу столярной мастерской, где хозяин сколачивал гроб. Американский юрист увидел Леннокса — холодного, как лед, в глубоком забытьи, с кровавой раной на виске. Вылитый покойник. На следующий день гроб набили камнями и похоронили.

Американский юрист уехал домой, забрав отпечатки пальцев и некий документ, насквозь фальшивый. Как вам это нравится, сеньор Майоранос?

Он пожал плечами.

— Это возможно, сеньор. Понадобились бы деньги и связи. Все возможно, если бы этот сеньор был тесно связан с нужными людьми в Отатоклане — алькальдом, владельцем гостиницы и так далее.

— Почему бы и нет? Неплохая идея. Тогда понятно, почему они выбрали глухой дальний городок вроде Отатоклана.

Он живо улыбнулся.

— Значит, сеньор Леннокс еще жив?

— Конечно. Фокус с самоубийством понадобился, чтобы все поверили в его признание. Спектакль разыграли, чтобы одурачить юриста, который когда-то был прокурором. Но нынешний прокурор, если бы правда раскрылась, дал бы всем прикурить. Этот Менендес не такой страшный, как притворяется, но он все же так разозлился, что избил меня револьвером за то, что я полез в это дело.

Значит, у него были на то веские причины. Если бы обман вышел наружу, Менендес попал бы в хороший международный скандал. Мексиканцы не больше нашего любят, когда полиция прикрывает чьи-то темные делишки.

— Прекрасно понимаю, сеньор, что все это возможно. Но вы обвинили меня во лжи. Вы сказали, что я не входил в комнату к сеньору Ленноксу и не забирал у него письма.

— Да вы уже сидели в этой комнате, приятель, и писали это письмо.

Он поднял руку и снял темные очки. Цвет глаз у человека изменить нельзя.

— Для «лимонной корочки», пожалуй, еще рановато, — сказал он.

Глава 53

В Мехико-сити над ним здорово поработали, но чему тут удивляться? Их врачи, техники, больницы, художники, архитекторы не хуже наших. Иногда немного лучше. Парафиновый тест для обнаружения следов пороха придумал мексиканский полицейский. До совершенства лицо Терри они не довели, но постарались. Ему даже нос изменили, вынули какую-то косточку, и он стал более плоским, не таким нордическим. Убрать следы шрамов им не удалось, тогда они сделали ему парочку новых и с другой стороны лица. В латиноамериканских странах ножевые шрамы не редкость.

— Они здесь даже нерв пересадили, — сказал он, дотронувшись до своей изуродованной щеки.

— Ну, верно я все рассказал?

— Почти. Немножко ошиблись в подробностях, но это неважно. Все делалось наспех, приходилось кое-где импровизировать, и я сам не знал, что будет дальше. Мне дали кое-какие инструкции, велели оставлять за собой заметный след. Менди не понравилось, что я решил вам написать, но тут я настоял на своем. Он вас слегка недооценил. Намека насчет почтового ящика не заметил.

— Вы знаете, кто убил Сильвию? — Он не стал отвечать мне прямо.

— Трудно выдать полиции женщину — даже если она никогда для тебя ничего особенного не значила.

— В этом мире вообще трудно жить. Харлан Поттер был в курсе?

Он снова улыбнулся.

— Неужели он стал бы об этом докладывать? Думаю, что не был. По-моему, он считает, что меня нет на свете. Кто мог сказать ему правду — разве что вы?

— Всю правду, которую я захотел бы ему сказать, можно уместить на рисовом зернышке. Как поживает Менди — если вообще поживает?

— С ним все в порядке. Он в Акапулько. Рэнди его прикрыл. Но вообще эти ребята против грубого обхождения с полицией. Менди не так плох, как кажется. У него есть сердце.

— У меня тоже есть.

— Так как насчет «лимонной корочки»?

Я встал, не отвечая, и подошел к сейфу. Повернул ручку, достал конверт, в котором был портрет Мэдисона и пять сотенных, пропахших кофе. Вытряхнул все на стол, потом взял пять сотен.

— Это я оставляю себе. Почти столько же ушло на расходы по этому делу. С портретом Мэдисона было приятно поиграть. Теперь он ваш.

Я развернул его перед Терри на краю стола. Он взглянул на него, но трогать не стал.

— Оставьте себе, — сказал он. — У меня и так хватает. Вы ведь могли во все это не ввязываться.

— Знаю. После того, как она убила мужа и ей сошло это с рук, она могла бы еще встать на путь добра. Он, конечно, по-настоящему ни черта не значил.

Всего-навсего человек с кровью, мозгом, чувствами. Он тоже знал, что произошло, и пытался как-то жить, несмотря ни на что. Книги писал. Может, вы о нем слышали.

— Слушайте, у меня ведь, собственно, выбора не было, — медленно произнес он. — Я не хотел никому причинять зла. Здесь у меня не оставалось ни шанса. И соображать было некогда. Я испугался и бежал. Что мне было делать?

— Не знаю.

— В ней было какое-то безумие. Она, может быть, все равно его убила бы.

— Может быть.

— Ну, расслабьтесь вы немного. Пойдем выпьем где-нибудь в тишине и прохладе.

— Времени нет, сеньор Майоранос.

— Мы ведь когда-то дружили, — печально сказал он.

— Разве? Я забыл. По-моему, это были какие-то другие люди. Постоянно живете в Мексике?

— О, да. Я и приехал-то незаконно. И всегда здесь жил незаконно. Я вам сказал, что родился в Солт-Лейк-Сити. В Канаде я родился, в Монреале. Скоро получу мексиканское гражданство. Для этого нужен только хороший адвокат. Мне всегда нравилось в Мексике. Пойти к Виктору выпить «лимонную корочку» не составит большого риска.

— Забирайте свои деньги, сеньор Майоранос. Слишком на них много крови.

— Вы же бедняк.

— А вы откуда знаете?

Он взял купюру, растянул ее между тонкими пальцами и небрежно сунул во внутренний карман. Прикусил губу. Зубы, как у всех людей с темной кожей, казались очень белыми.

— В то утро, когда вы повезли меня в Тихуану, я не мог вам ничего рассказать. Я дал вам шанс позвонить в полицию и выдать меня.

— Я не обижаюсь. Уж такой вы человек. Очень долго я не мог вас раскусить. В вас было много хорошего, приятные манеры, но при этом что-то мне мешало. У вас были принципы, и вы их соблюдали — но чисто личные. Они не имели отношения ни к этике, ни к совести. Вы были славный парень — по природе славный. Но с бандитами и хулиганьем вам было так же уютно, как с честными людьми. Если эти бандиты прилично говорили по-английски и умели вести себя за столом. Мораль для вас не существует. Не знаю, война ли это с вами сделала, или вы родились таким.

— Не понимаю, — сказал он. — Ей-богу, не понимаю. Пытаюсь вам отплатить, а вы мне не даете. Не мог я в то утро вам все рассказать. Вы бы тогда не согласились.

— Приятно слышать.

— Я рад, что вам хоть что-то во мне нравится. Я попал в передрягу. Случилось так, что некоторые мои знакомые умели выпутываться из передряг. Они были у меня в долгу за то, что произошло на войне. Может быть, тогда единственный раз в жизни я сразу поступил правильно, инстинктивно, как мышь. И когда я к ним обратился, они откликнулись. Причем бесплатно. Думаете, Марло, на всех, кроме вас, висит ярлычок с ценой?

Он перегнулся через стол и взял у меня сигарету. На лице у него под густым загаром проступил неровный румянец. Шрамы резко выделялись. Я смотрел, как он достает из кармана шикарную газовую зажигалку и прикуривает.

На меня опять пахнуло духами.

— Приличный кусок души вы у меня отхватили, Терри. Расплачивались улыбкой, кивком, приветственным жестом, нашими тихими выпивками в тихих барах. Славно это было, пока не кончилось. Пока, амиго. Не стану говорить «до свидания». Я уже с вами попрощался, когда для меня это кое-что значило. Когда было грустно, одиноко и безвозвратно.

— Слишком поздно я вернулся, — сказал он. — На пластические операции уходит много времени.

— Вы бы вовсе не вернулись, если бы я вас оттуда не выкурил.

Внезапно у него в глазах блеснули слезы. Он быстро надел темные очки.

— Сомневался я тогда, — произнес он, — решиться не мог. Они не хотели, чтобы я вам рассказал. Я, просто не мог решиться.

— Не волнуйтесь, Терри. За вас всегда кто-нибудь решит.

— Я служил в коммандос, приятель. Туда просто так не берут. Я был тяжело ранен, и у этих нацистских врачей мне не сладко пришлось. Что-то во мне от этого изменилось.

— Это я все знаю, Терри. Вы очень милый парень во многих отношениях. Не мне вас судить. Я этим никогда и не занимался. Просто вас здесь больше нет. Вы давно уехали. У вас красивый костюмчик, духи хорошие, и вы элегантны, как пятидесятидолларовая шлюха.

— Да это все игра, — сказал он почти с отчаянием в голосе.

— От которой вы получаете удовольствие, верно?

Углы губ у него дрогнули в горькой улыбке. Он энергично и выразительно пожал плечами, как латиноамериканец.

— Конечно. Только играть и остается. Больше ничего. Здесь… — он постучал себя по груди зажигалкой, — здесь пусто. Все, Марло. Все давно кончилось. Что ж — наверно, пора закругляться.

Он встал. Я встал. Он протянул худую руку. Я ее пожал.

— Пока, сеньор Майоранос. Приятно было с вами пообщаться — хоть и недолго.

— До свидания.

Он повернулся, пересек комнату и вышел. Я смотрел, как закрылась дверь.

Слушал, как удаляются его шаги по коридору, выложенному поддельным мрамором.

Скоро они стали стихать, потом умолкли. Я все равно продолжал слушать.

Зачем? Может быть, я хотел, чтобы он внезапно остановился, вернулся и уговорами вывел меня из этого состояния? Но этого он не сделал. Я видел его в последний раз.

Ни с кем из них я никогда не встречался — кроме полицейских. Способа распрощаться с ними навсегда еще не придумали.

Обратный ход

Глава 1

Голос в трубке казался резким и властным, но я все равно не мог разобрать слов спросонья, да и трубка была почему-то вверх ногами. Распутав наконец провод, я повернул трубку и сказал: «Алло».

— Алло, вы меня слышите? Я говорю, что я — Клайд Амни, адвокат.

— Не знаю я никаких Амни, ни адвокатов, ни прочих.

— Это вы будете Марло?

— Кем же мне еще быть? — спросил я и глянул на часы. На них было 6.30 утра, не лучшее время для остроумных телефонных бесед.

— Не дерзи мне, парень.

— Простите, мистер Амни, но я не парень, увы. Я старый человек, усталый и сонный. Чем могу служить?

— Вы должны встретить в восемь утра скорый поезд «Супер Чиф», установить слежку за одной пассажиркой, узнать, где она сойдет, и отчитаться лично передо мной. Все ясно?

— Нет.

— Что — нет? — выпалил он.

— Я не могу решить, браться ли за дело, не зная всех фактов.

— Меня зовут Клайд Ам…

— Не надо, — прервал я его. — А то у меня начнется истерика. Просто изложите факты. Может, вам лучше взять другого сыщика. Я никогда не служил в ФБР.

— Моя секретарша, мисс Вермильи, будет у вас через полчаса. Она вас снабдит всей необходимой информацией. Она свое дело знает; надеюсь, что вы знаете свое.

— Знаю. Пришлите ее сюда после завтрака, ладно?

— Куда — сюда?

Я дал ему адрес своей берлоги на Юкка-авеню и объяснил, как добраться.

— Ладно, — нехотя согласился он, — но зарубите на носу: объект не должен заметить слежки. Это — непременное условие. Я представляю интересы влиятельной юридической конторы из Вашингтона, и они на этом настаивают.

Мисс Вермильи выдаст вам аванс и 250 долларов на расходы. Надеюсь, что вы проявите профессионализм. И давайте не тратить время на болтовню.

— Сделаю все, что в моих силах, мистер Амни.

Он повесил трубку. Я выбрался из постели, ополоснулся под душем, побрился и смаковал третью чашку кофе, когда раздался звонок в дверь.

— Я мисс Вермильи, секретарша Амни, — сказала она разбитным голосом.

— Входите пожалуйста.

Она была баба что надо. Белый плащ с поясом, без шляпки, копна ухоженных платиновых волос, сапожки под цвет плаща, складной зонтик, серо-голубые глаза, смотревшие на меня с презрением. Я помог ей снять плащ.

Пахло от нее чудесно. И ноги в чулках-паутинках были до самых плеч, я пялился на них вовсю, особенно когда она закинула ногу на ногу и потянулась сигаретой к моей зажигалке.

— «Кристиан Диор», — сказала она, запросто читая мои мысли. — Больше ничего не ношу. Да зажгите наконец.

— Сегодня на вас надето куда больше, — сказал я, чиркая зажигалкой.

— Сейчас не время для флирта.

— Когда вам было б удобней, мисс Вермильи? — Она ответила ехидной улыбкой и, порывшись в своей сумочке, выудила коричневый конверт.

— Здесь вы найдете все, что вам может понадобиться.

— Ну уж и все.

— Кончай трепаться, болван. Я всю твою подноготную знаю. Почему, думаешь, Амни выбрал именно тебя? Это не он, это я. И хватит пялиться на мои ноги.

Я распечатал конверт. Внутри был другой, запечатанный, и два чека на мое имя. Один, на 250 долларов, был помечен: «Аванс в счет гонорара», а другой, на 200 долларов, — «Аванс в счет расходов».

— В расходах дадите отчет мне, — сказала мисс Вермильи, — а за выпивку платите из собственного кармана. — Я все еще не распечатывал второго конверта.

— Почему Амни думает, что я возьмусь за дело, о котором ничего не знаю?

— Возьметесь. Ничего особенного от вас и не требуется, за это я ручаюсь.

— Мне от вас не поручительство нужно.

— Об этом мы как-нибудь потолкуем за рюмкой дождливым вечерком, когда я буду не слишком занята.

— Заметано.

Я распечатал второй конверт. В нем было фото девушки. Она держалась непринужденно, но это могла быть и привычка к позированию. Темные или рыжие волосы, широкий чистый лоб, серьезные глаза, высокие скулы, нервные ноздри, хранящие тайну уста. Тонкие, строгие черты лица. Грустное лицо.

— И на обороте, — сказала мисс Вермильи.

На обороте снимка было отпечатано:

«Имя: Элеонора Кинг. Рост: 163 см. Возраст: 29 лет. Волосы: темно-рыжие, густые, волнистые. Осанка прямая, голос низкий, выговор четкий, одевается хорошо, но не вычурно. Косметикой пользуется в меру. Шрамов нет.

Характерные привычки: при входе в комнату поводит глазами, не поворачивая головы. Левша, но скрывает это. Играет в теннис, плавает, прекрасно ныряет, не напивается. Судимостей не имеет, но отпечатки пальцев сняты».

— Побывала в каталажке, — сказал я, глядя на мисс Вермильи.

— Мне об этом ничего не известно. И вам я советую не гадать, а следовать инструкции.

— Навряд ли это подлинное имя, мисс Вермильи. В 29 лет такая красотка почти наверняка замужем. Тут не упомянуто обручальное кольцо. Поневоле задумаешься.

Она глянула на часы.

— Задумаешься на вокзале. До прихода поезда осталось мало времени.

Она встала. Я подал ей плащ и распахнул двери.

— Вы на машине?

— Да. — Она было вышла, но обернулась. — У вас один плюс — не лапаете. И манеры приятные — в своем роде.

— Лапать — не мой подход.

— Но есть у вас и минус. Догадайтесь, какой.

— Пас. Не могу себе представить. Некоторым не по душе, что я еще не сдох.

— Нет, не это.

Я проводил ее и отворил дверцу автомобиля. Это была дешевая колымага, «флитвуд-кадиллак». Она кивнула на прощание и отчалила. Я вернулся наверх и сложил саквояж.

Глава 2

Задание было несложным. «Супер Чиф», как всегда, пришел по расписанию, а мой объект бросался в глаза, как кенгуру во фраке. В руках у нее была только книжка в бумажном переплете, которую она выбросила в первую же попавшуюся урну. Она присела на скамью и опустила глаза. Ее лицо было усталым и несчастным. Она поднялась и подошла к газетному киоску, посмотрела на большие стенные часы и вошла в телефонную кабину. Поговорила с кем-то, бросив несколько монет в прорезь.

Повесив трубку, женщина подошла к газетному киоску, выбрала журнал «Нью-Йоркер», посмотрела на свои часики и уселась читать.

На ней был дорогой костюм цвета полуночного неба и белая блузка. Костюм украшала большая брошь с голубым сапфиром — видимо, под цвет серьгам, которых мне не было видно. Волосы с темно-рыжим отливом. Она была похожа на свою фотографию, но оказалась выше, чем я ожидал. На ней были перчатки и темно-синяя шляпка с вуалью.

Женщина прошла сквозь арочный проем на стоянку такси. Потом она вернулась в зал ожидания, окинула взором аптеку и газетный киоск, справочное бюро, пассажиров на чистых сосновых скамейках. Несколько касс было открыто, но ее они не интересовали. Она снова присела на скамью, подняла глаза к большим вокзальным часам. Отогнула отворот перчатки и подвела часики, маленькую платиновую безделушку. Я мысленно сравнивал ее с мисс Вермильи.

Она не выглядела недотрогой или синим чулком, но рядом с ней эта Вермильи казалась обычной шлюшкой.

И на этот раз женщина долго не просидела. Она поднялась, вышла на перрон, вернулась, зашла в аптеку, задержалась у книжного ларька. Я понял, что она была здесь проездом, и никто не встречал ее.

Женщина вошла в кафе. Она села за столик, покрытый синтетической скатертью, пробежала меню, затем стала читать журнал. Появилась официантка с неизбежным стаканом воды со льдом. Дама сделала заказ. Официантка ушла, дама продолжала читать журнал. Было около четверти десятого утра.

Я вышел сквозь арку на стоянку такси, где поджидал носильщик.

— Обслуживаешь «Супер Чиф»? — спросил я его.

— И этот тоже.

Он глянул без особого интереса на доллар, который я крутил в руке.

— Я встречаю транзитного пассажира из вагона Вашингтон — Сан-Диего. Может, он уже сошел?

— В смысле совсем, с багажом?

Я кивнул.

Он призадумался, изучая меня:

— Только один пассажир и сошел, — сказал он наконец. — Как выглядит ваш друг?

Я описал Марлона Брандо. Носильщик покачал головой.

— Ничем не могу помочь, мистер. Который сошел — совсем не похож. Ваш друг, наверное, остался в беспересадочном вагоне — они же не обязаны выходить. Вагон прицепят к скорому семьдесят четвертому. Отходит в одиннадцать тридцать по расписанию. Состав еще не готов.

— Спасибо, — сказал я и дал ему доллар. Багаж дамы оставался в вагоне, что и требовалось установить.

Я вернулся к дверям кафе, стеклянные стены которого позволяли беспрепятственно рассматривать сидящих. Дама читала журнал, попивая кофе с кренделем. Я зашел в телефонную кабинку, позвонил знакомому хозяину гаража и попросил его забрать мою машину, если я не позвоню до полудня. Он уже привык к этому, и у него был запасной ключ.

Я вышел к машине, вынул из багажника саквояж и отнес его в автоматическую камеру хранения. В огромном зале ожидания я купил билет до Сан-Диего и потащился обратно к дверям кафе.

Дама сидела за тем же столиком, но уже не одна. Напротив нее уселся какой-то хлыщ и ухмыляясь, болтал о чем-то. Было видно за версту, что она с ним знакома и сожалеет об этом. Калифорния так и перла из него — от бордовых штиблет до желто-коричневой ковбойки, без галстука, под кремовым спортивным пиджаком. Он был шести футов роста, худощавый, с самодовольным лицом и избытком зубов. В руке он вертел полоску бумаги. Желтый платок в нагрудном кармашке его пиджака торчал наружу, как букетик нарциссов. Даме он на дух был не нужен — это было ясно как день.

Хмырь продолжал болтать и размахивать бумажкой.

Наконец он пожал плечами и поднялся. Он протянул руку и погладил ее по щеке. Она отшатнулась. Тогда он расправил бумажку и осторожно положил перед ней. Он ждал, ехидно улыбаясь.

Медленно, очень медленно ее глаза опустились на бумагу и застыли. Рука потянулась за ней, но его реакция была быстрее. Хмырь спрятал бумажку в карман, по-прежнему ухмыляясь. Он вынул блокнот, написал что-то, вырвал листок и положил перед ней. Это — пожалуйста.

Дама прочитала и спрятала листок в сумочку. Наконец она улыбнулась ему.

Для этого понадобилось немалое усилие. Он потрепал ее по руке и ушел.

Хмырь позвал носильщика и пошел с ним к автоматической камере хранения.

Оттуда выплыли легкий светлый чемодан и саквояж. Носильщик вынес их на стоянку и погрузил в багажник длинного двухцветного «бьюик-роудмастера».

Носильщик получил на чай и ушел.

Хмырь в спортивном пиджаке сел за руль и дал задний ход, приостановился, чтоб прикурить и нацепить солнечные очки, врубил полный газ и исчез. Я записал номер автомобиля и двинул обратно на вокзал.

Следующий час тянулся так медленно, что, казалось, он длился часа три.

Женщина вышла из кафе и сидела с раскрытым журналом в руках в зале ожидания.

Сосредоточиться ей не удавалось. Она то и дело возвращалась к предыдущей странице, а то и вовсе не читала, просто смотрела в никуда. Я следил за ней из-за газеты и строил разные гипотезы, просто чтоб убить время.

Хмырь, судя по чемоданам, приехал сюда на поезде. Возможно, на том же поезде, что и она. Возможно, именно он сошел с беспересадочного вашингтонского вагона. Она показала достаточно ясно, что он ей на дух не нужен, а он — что это поправимо, и если она глянет на его бумагу, то живо передумает. Фокус удался. Почему он не провернул это дело в поезде? Ясно, что у него не было с собой этой бумажки.

Женщина резко встала, пошла к газетному киоску и вернулась с пачкой сигарет в руках. Она надорвала пачку и прикурила сигарету, делала она это неловко, явно с непривычки, и при этом весь ее облик менялся на глазах, становясь каким-то нарочито вульгарным. Я глянул на стенные часы. Десять сорок семь. Я вернулся к своим гипотезам.

Бумажка эта выглядела как вырезка из газеты. Она пыталась выхватить ее, он не дал. Затем он написал несколько слов на листке блокнота, она прочла и улыбнулась ему. Заключение: хмырь запасся на нее матерьяльчиком и ей приходилось плясать под его дуду и делать вид, что это ей нравится.

Следующий пункт: он уходил с вокзала, может, за машиной, может, за вырезкой. Значит, он не боялся, что она навострит лыжи. Видимо, сначала он приоткрыл не все карты, но какой-то козырь все же показал. Может, он и сам не был уверен. Решил проверить. Но сейчас, выложив козыри, он смело укатил на своем «бьюике». Значит, он уже не боялся потерять ее из виду. Он держал ее на крепком невидимом поводке.

В одиннадцать десять громкоговоритель объявил посадку на скорый поезд 174, отправляющийся в Сан-Диего с остановками в Санта-Ане, Оушнсайде и Дель-Маре.

Толпа пассажиров хлынула на перрон и женщина с ними. Другая толпа уже протискивалась сквозь турникеты. Я проводил женщину глазами и вернулся к телефонной кабине, бросил монету и набрал рабочий номер Клайда Амни.

Мисс Вермильи сразу откликнулась, назвав номер своего телефона вместо названия фирмы.

— Говорит Марло. Мистер Амни у себя? — Она сухо ответила:

— К сожалению, мистер Амни в суде. Передать ему что-нибудь?

— Установил наблюдение, выезжаю поездом в Сан-Диего или в один из городков по пути. Еще не знаю, в какой именно.

— Благодарю вас. Что-нибудь еще?

— Угу. Солнышко сияет, а наша новая знакомая и не подозревает, что за ней следят. Она позавтракала в кафе со стеклянными стенками. Сидела в зале ожидания с сотней пассажиров, а могла бы оставаться в вагоне, вдали от нескромных взглядов.

— Спасибо, я записала ваше сообщение и передам его мистеру Амни как можно скорее. Итак, вы не пришли к однозначному заключению?

— Однозначное заключение? Вы от меня что-то скрываете.

Ее голос резке изменился. Видимо, кто-то вышел из конторы.

— Слушай, парень. Тебя наняли следить — так следи как следует. Помни — Клайд Амни заказывает музыку в этом городе.

— Кому нужна его музыка, красавица? Я обхожусь пластинками. Я бы и сам ему сыграл, если б меня поощряли.

— Тебе заплатят, шпик, если выполнишь задание. Не иначе. Усек?

— Спасибо тебе на добром слове, радость моя. Всего.

— Постой, Марло, — сказала она напряженным голосом, — я не хотела тебе хамить. Это дело очень важно для Клайда Амни. Если оно сорвется, он подведет важных людей. Я просто нервничаю.

— Мне это пришлось по душе, Вермильи. Прямо чудеса сотворила с моим подсознанием. Позвоню, когда представится случай.

Я повесил трубку, прошел сквозь турникет на перрон и сел в вагон, где уже стояла густая завеса табачного дыма, нежно ласкающего горло и никогда не губящего более одного легкого сразу. Я разжег трубку и внес свою лепту в общее дело.

Поезд отошел от платформы и пополз мимо бесконечных депо и складов Восточного Лос-Анджелеса, набрал скорость и остановился в Санта-Ане. Среди сошедших дамы не было. То же повторилось в Оушнсайде и Дель-Маре. В Сан-Диего я живо выскочил из поезда, взял такси и прождал битых восемь минут у старого здания вокзала в испанском стиле. Наконец появились носильщики с чемоданами и с ними — моя дама.

Она села в такси, которое взяло курс на север. Мое такси последовало за ним. Было не так легко убедить таксиста сесть ему на хвост.

— Это вы шпионских книжек начитались, мистер. У нас в Сан-Диего такого не бывает.

Я сунул ему пятерку и фотокопию своего удостоверения частного детектива. Он осмотрел обе бумажки и смерил взглядом шоссе.

— Ладно, но я сообщу об этом диспетчеру, — сказал он, — а он, может, сообщит в полицию. Такой у нас порядок, парень.

— Мне бы жить в этом городе, — сказал я, — но им удалось оторваться. Он свернул во вторую улицу влево. — Шофер вернул мне корочки.

— Уши им оторвать удалось, а не оторваться. Для чего, ты думаешь, изобрели радиотелефон? — Он взял микрофон и что-то проговорил.

Он свернул налево, по Аш-стрит на 101-е шоссе, влился в поток машин и пошел на север, выжимая от силы 60 миль в час.

Я уставился ему в затылок.

— Волноваться вам не придется, — кивнул мне шофер через плечо. — Пятерка была сверх счетчика, а?

— Точно. Почему мне не придется волноваться?

— Они едут в Эсмеральду, это в пятнадцати милях на север, на берегу океана. Место назначения, если оно не изменится по пути — а тогда мне сообщат, — мотель под названием «Ранчо Дескансадо». Это по-испански значит «успокойся», «отдохни».

— Черт, для этого и такси не нужно, — сказал я.

— За услуги платят, мистер. Иначе нам в лавочке нечем будет рассчитываться.

— Мексиканец сам будешь?

— Мы себя так не называем, мистер. Мы себя называем испано-американцами. Родились и выросли в США. Многие и по-испански уже путем не говорят.

— Es gran lastima, — сказал я, — una lengua muchisima hermosa.

Он обернулся и ухмыльнулся:

— Tiene Vd. razon, amigo. Estoy muy bien de acuerdo[1].

Мы доехали до Торранс-Бич, миновали его и повернули к мысу. Время от времени таксист говорил по радиотелефону.

Он повернулся, чтобы сказать мне:

— Хотите, чтобы нас не засекли?

— А тот таксист? Он не расскажет, что за ней следят?

— Он и сам этого не знает. Потому я и спрашиваю.

— Обгони его и приезжай туда первым, если сможешь. За это — еще пятерка.

— Заметано. Он и не увидит меня. Потом угощу его бутылочкой текилы.

Мы проскочили мимо небольшого торгового центра, затем дорога расширилась; особняки по одну сторону производили впечатление дорогих и не новых, а по другую — очень современных и все же не дешевых.

Дорога сузилась, мы оказались в зоне ограничения скорости. Таксист повернул резко направо, пронесся по извилистой узкой улице, и не успел я понять, что делается, как мы очутились в глубоком каньоне, где слева поблескивал Тихий океан, отделенный полосой широкого ровного пляжа, с двумя стальными спасательными вышками. На дне каньона шофер собрался было подъехать к воротам, но я остановил его. Аршинными золотыми буквами на зеленом поле вывеска гласила: «Эль Ранчо Дескансадо».

— Не маячь на виду, — сказал я, — нужно проверить наверняка.

Он вырулил обратно на шоссе, лихо промчался мимо высокой оштукатуренной стены, затем свернул в узкую аллею и остановился. Над нами нависал старый эвкалипт с раздвоенным стволом. Я вышел из машины, нацепил темные очки, прошелся до шоссе и прислонился к ярко-красному джипу, украшенному названием бензоколонки.

Такси спустилось с горы и въехало во двор «Ранчо Дескансадо». Прошло три минуты. Такси вырулило порожняком и повернуло вверх по склону холма. Я вернулся к своему таксисту.

— Такси № 423, — сказал я, — так?

— Точно. Что дальше?

— Подождем. Что это за ранчо?

— Домики со стоянками для машин. Где на одного, где на двоих. Администрация в этом здании внизу. В сезон цены кусаются. Сейчас отдыхающих мало. Полцены, надо думать, и навалом свободных мест.

— Подождем пять минут. Затем я зарегистрируюсь, оставлю чемодан и попробую взять машину напрокат.

Он сказал, что это нетрудно. В Эсмеральде были три конторы, где сдавали машины напрокат: поденно и помильно, любую марку на выбор.

Мы прождали пять минут. Было чуть после трех. Я был так голоден, что позарился бы и на собачий ужин.

Глава 3

Небрежно припав локтем к конторке, я глянул на счастливорожего паренька в бабочке с крапинками. Потом перевел взгляд на девицу за маленьким коммутатором у стены. Она была спортивного типа, с ярко размалеванным лицом и лошадиным хвостом на затылке. Но глаза ее — большие, нежные, привлекательные — загорались, когда попадали на паренька. Я вновь глянул на него и хрипло поздоровался. Девица у коммутатора описала дугу конским хвостом и обратила наконец на меня внимание.

— Рад буду показать вам, что у нас имеется, мистер Марло, — вежливо сказал паренек. — Вы можете зарегистрироваться позже, если решите остановиться у нас. На какое время вам может понадобиться номер?

— Пока она не уедет, — сказал я. — Девушка в синем костюме. Она только что зарегистрировалась. Не знаю, под каким именем.

Администратор и телефонистка уставились на меня. Лица обоих выразили ту же смесь любопытства и недоверия. Эту сцену можно разыграть по ста сценариям, но именно этот был мне внове. Ни в одной гостинице он не сработал бы, а здесь мог. В первую очередь потому, что мне было наплевать.

— Вам это не по вкусу, а? — сказал я. Он слегка кивнул головой:

— По крайней мере вы откровенны.

— Мне надоело секретничать. Я устал от этого. Вы обратили внимание на ее безымянный палец?

— Нет, а что с ним? — Он глянул на телефонистку. Она покачала головой, не сводя с меня глаз.

— Обручального кольца как не бывало, — сказал я, — нету. Как корова языком слизнула. Все окончилось. Столько лет — и все к черту! Я следовал за ней от самого… неважно, откуда. Она и слова не обронила. Что я здесь делаю? Только строю из себя посмешище. — Я поспешно отвернулся, шмыгнул носом и высморкался. — Пойду-ка я отсюда, — сказал я, поворачиваясь к ним.

— Вы хотите помириться, а она не соглашается, — тихо сказала телефонистка.

— Да.

— Я вам сочувствую, — сказал молодой человек. — Но вы понимаете, каково нам, мистер Марло. Администрации приходится соблюдать осторожность. В таких ситуациях, бывает, и до стрельбы дело доходит.

— До стрельбы? — повторил я, широко раскрыв глаза. — О господи, неужели и такие люди бывают на свете? — Он облокотился о конторку.

— Что, собственно, вы хотите делать, мистер Марло?

— Я хочу быть подле нее. Вдруг я ей понадоблюсь. Я не буду заговаривать с ней. Я даже не постучу в ее дверь. Но она поймет, что я здесь. Поймет, почему. Я буду ждать. Я всегда буду ждать ее.

Теперь девица была в восторге. Я утонул по шею в слюнявой мелодраме.

Затем перевел дыхание и сделал коронный заход:

— Что-то мне не по душе этот тип, который привез ее сюда, — сказал я.

— Никто не привозил ее сюда, кроме таксиста, — сказал администратор. Но он понял, кого я имел в виду. Телефонистка чуть улыбнулась.

— Он не это имел в виду, Джек. Он имел в виду того, кто заказал для нее номер. — Джек сказал:

— Это-то я понял, Люсиль. Не такой уж я дуб.

Внезапно он извлек бланк из-под конторки и положил передо мной.

Регистрационная карточка. В углу наискосок было написано имя: Ларри Митчелл.

Совсем другим почерком в нужных графах: (мисс) Бетти Мэйфилд, Уэст-Чатам, штат Нью-Йорк. И в левом верхнем углу той же рукой, что и имя Митчелла, число, время, цена, номер комнаты.

— Спасибо вам за вашу доброту, — сказал я. — Значит, она снова взяла девичью фамилию. Что ж, имеет право.

— Любое имя законно, если взято не для обмана. Вы хотели бы остановиться в номере рядом?

Мои глаза широко раскрылись и заблестели от слез. Видит бог, я старался.

— Послушайте, — сказал я, — это чертовски любезно с вашей стороны, но вы не должны этого делать. Я не собираюсь бедокурить, но вам-то откуда знать? Вы можете лишиться места, если я что-нибудь выкину.

— Ладно, — сказал он. — Не клевал меня еще жареный петух. С вами, по-моему, все в порядке. Только не болтайте. — Он вынул ручку из подставки и протянул ее мне. Я поставил свое имя, а адрес дал нью-йоркский, на 61-й улице.

Джек глянул на бланк.

— Это возле Центрального парка, да? — спросил он рассеянно.

— В трех кварталах оттуда, — сказал я, — между Лексингтон и Третьей авеню.

Он кивнул. Он знал, где это находится. Я прошел экзамен. Он потянулся за ключом.

— Я сходил бы сперва перекусить, — сказал я, — и взять машину напрокат, если удастся. Не могли бы вы послать мой чемодан в номер?

— Конечно. Охотно. — Он вышел со мной и указал на домики за аллеей молодых саженцев. Мой коттедж, как и все, был белый, с зеленой крышей и крыльцом с перилами. Я поблагодарил его. Он было повернулся к двери, но я сказал:

— Мне пришло в голову, что она, может, съедет, если узнает.

Он улыбнулся.

— Конечно. Тут мы ничем не можем помочь, мистер Марло. Наши клиенты часто останавливаются на одну-две ночи — если не сезон. В это время года у нас всегда мало гостей.

Он вошел в контору, и я услышал, как девушка сказала ему:

— Он, конечно, симпатяга, Джек, но напрасно ты в это ввязался.

Я услышал и его ответ:

— Терпеть не могу этого Митчелла, даром что он запанибрата с боссом.

Глава 4

Коттедж был вполне приличным. В комнате стояли обычный диван, жесткие стулья, маленький письменный стол, стенной шкаф; в туалетной — ванна, как в Голливуде, и неоновая лампа над зеркалом; крохотная кухонька с холодильником и белой электроплитой с тремя конфорками. В кухонном шкафчике — комплект тарелок и прочей посуды.

Я бросил в стакан кусочки льда, плеснул из бутылки, которую привез с собой, отпил и уселся в кресле, не открывая окон и не подымая жалюзи. В соседнем номере было тихо, потом я услышал шум спускаемой воды. Объект моего внимания обживался.

Я допил до дна, потушил сигарету и принялся изучать настенный электрокамин на смежной стене. Он состоял из двух продолговатых матовых ламп в жестяном ящике. Большого тепла от него ожидать не приходилось, но в чулане стоял переносной обогреватель с вентилятором, термостатом и тройной вилкой на 220 вольт. Я снял хромированную решетку камина и вывинтил матовые лампы.

Достал медицинский стетоскоп из баула, приставил его к металлической стенке и прислушался. Возможно, в соседнем номере на этом месте был такой же камин, то есть почти наверняка; в этом месте две комнаты разделяла лишь жестяная пластина и немного изоляции.

В течение нескольких минут я ничего не слышал, затем услышал звук набираемого номера. Слышимость была отличная.

Женский голос сказал:

— Пожалуйста, дайте мне 4-14-89, в Эсмеральде.

Ее голос был спокойным, сдержанным, почти без выражения, но немного усталым. Так я впервые с самого начала слежки услыхал ее голос.

Затем затянувшееся молчание, потом она сказала:

— Позовите, пожалуйста, мистера Ларри Митчелла. — Снова молчание. Затем:

— Говорит Бетти Мэйфилд из «Ранчо Десконсадо», — она неверно выговаривала слово «Дескансадо». Затем:

— Я говорю, Бетти Мэйфилд. Пожалуйста, не придуривайтесь. Хотите, чтобы я передала по буквам?

Ее собеседнику на другом конце провода было что сказать. Она слушала.

Затем сказала:

— Номер сто двадцать восемь. Вам следовало бы знать — вы сами его заказывали… А, вот оно что… Что ж, хорошо. Я подожду.

Она повесила трубку. Молчание. Полное молчание. Затем тот же голос проговорил медленно и без всякого выражения:

— Бетти, Бетти Мэйфилд. Бедняжка Бетти. Ты была хорошей девочкой — давным-давно.

Я сидел на полу, на полосатой подушке спиной к стене. Я осторожно встал, положил стетоскоп на подушку и прилег на диван. Он скоро приедет. Она его подождет — деться ей некуда. Поэтому она и приехала сюда. Я хотел узнать, почему ей некуда деться.

Туфли у него были наверняка на каучуковом ходу, потому что я ничего не слышал, пока у соседней двери не раздался звонок. Я сполз на пол и вновь взялся за стетоскоп.

Она отворила дверь, он вошел, я мог себе представить улыбку на его лице, когда он сказал:

— Привет, Бетти. Бетти Мэйфилд, если я не ошибаюсь. Ничего себе имечко.

— Мое собственное, девичье, — она притворила дверь. Он хмыкнул.

— Я полагаю, правильно сделала, что переменила. Но как насчет монограмм на чемоданах?

Его голос понравился мне еще меньше, чем его ухмылка: высокий, бодрый, прямо пузырящийся от похабного благодушия. Если в нем и не было прямой насмешки, то она подразумевалась. От его голоса у меня челюсти свело.

— Видимо, — сказала она сухо, — это и было первым, что бросилось вам в глаза.

— Нет, малютка. Это ты — первое, что бросилось мне в глаза. След обручального кольца — второе. Монограммы — только третье.

— Я тебе не малютка, вымогатель дешевый, — сказала она с внезапной глухой яростью. Его это не особенно задело.

— Может, я и вымогатель, милашка, но, — снова самодовольный смешок, — совсем не дешевый.

Она шла по комнате, видимо, отдаляясь от него.

— Хотите выпить? Я вижу, у вас с собой бутылка.

— Не боитесь, что это может пробудить во мне любострастие?

— Я боюсь в вас только одного, мистер Митчелл, — сказала она ледяным тоном. — Вашего большого трепливого рта. Вы слишком много болтаете и слишком сильно любите себя. Лучше постараемся понять друг друга. Мне нравится Эсмеральда. Я здесь бывала и раньше, и мне всегда хотелось сюда вернуться.

Чистое невезение, что вы живете здесь и что мы встретились в поезде. Самое скверное невезение, что вы узнали меня. Но это только невезение, не более того.

— Везение для меня, милашка, — прогнусавил он.

— Может быть, — сказала она, — если вы не перегнете палку. Она может сломаться, и обломки полетят вам прямо в лицо.

Наступило короткое молчание. Я мог представить себе, как они смотрят друг на друга в упор. Его ухмылка, может, чуток поблекла, но не слишком.

— Все, что мне нужно сделать, — сказал он спокойно, — это снять трубку и позвонить в местную газету. Хочешь известности? Это я тебе устрою.

— Я приехала сюда, чтобы скрыться от любопытных глаз, — сказала она горько. — Суд признал меня невиновной.

Он рассмеялся.

— Точно! Так решил горе-судья, выживший из ума от старости, хотя присяжные были другого мнения. Это могло случиться в единственном штате Америки — я проверил. Ты уже дважды меняла имя. Если твоя история попадет в местные газеты — а она того стоит, милашка, — думаю, придется тебе снова менять имя и пускаться в путь. Утомительно, не так ли?

— Поэтому я здесь, — сказала она. — Поэтому вы здесь. Сколько вы хотите? Я догадываюсь, что речь идет лишь о первом платеже.

— Я хоть заикнулся о деньгах?

— Еще заикнетесь, — сказала она, — и говорите потише.

— В доме никого нет, милашка. Я обошел вокруг, прежде чем войти. Двери заперты, окна закрыты, жалюзи опущены, стоянка пуста. Я могу проверить у администрации, если у тебя нервишки шалят. Здесь у меня кругом друзья — нужные люди, без которых — никуда. Попасть в местное общество непросто, а иначе — со скуки сдохнешь в этом городке.

— Как же вы пробились, мистер Митчелл?

— Мой папаша — большая шишка в Торонто. Мы не в ладах с ним, и он не разрешает мне там околачиваться. Но все равно он — мой старик, даже если он платит мне, чтобы я там не показывался.

Она не ответила. Его шаги удалились. Я услышал позвякиванье льда в стакане. Потекла вода из крана. Шаги вернулись.

— Налейте и мне, пожалуйста, — сказала она. — Я нагрубила, наверно. Я устала.

— Само собой, — сказал он ровно. — Ты устала. — Пауза. — Ну что ж, за то, чтобы усталость прошла. Скажем, в полвосьмого в «Аквариуме». Я заеду за тобой. Хорошее местечко для ужина. Тихое. Для избранных, если это выражение еще что-то значит. Принадлежит яхт-клубу. Для постороннего там никогда не найдется свободного столика. Там я — среди своих.

— Дорогое место? — спросила она.

— Немножко. Ах да, к слову: пока мой ежемесячный чек не пришел, подбрось мне пару долларов. — Он рассмеялся. — Я поражаюсь самому себе. Все же заикнулся о деньгах.

— Пару долларов?

— Пару сотен, предпочтительнее.

— Все, что у меня есть, — шестьдесят долларов, пока я не открою счет или не получу по аккредитивам.

— Администратор охотно устроит это, малютка.

— Несомненно. Возьмите полста. Я не хочу вас разбаловать, мистер Митчелл.

— Зови меня Ларри. Будем друзьями.

— Правда? — Ее голос изменился, в нем появились зазывные нотки. Я представил себе довольную ухмылку на его лице. По тишине я догадался, что он облапил ее и что она это стерпела. Наконец ее голос приглушенно произнес:

— Хватит, Ларри. А сейчас будь пай-мальчиком и беги. Я буду готова к полвосьмого.

— Еще один глоток на дорожку.

Тут же дверь отворилась, он сказал что-то, но что — я не расслышал. Я встал, подошел к окну и осторожно выглянул сквозь жалюзи. На одном из высоких деревьев горел прожектор, и в его свете я увидел, что Митчелл подымается вверх по склону. Я вернулся к камину. Поначалу в соседнем номере было тихо, и я не знал, чего я, собственно жду. Но понял довольно быстро.

Раздались быстрые шаги по комнате, стук открываемых ящиков комода, щелчок замка, удар крышки чемодана о мебель. Она собиралась в дорогу.

Я ввинтил матовые лампы на место, поставил решетку камина и положил стетоскоп в баул. Похолодало. Я накинул пиджак и встал посреди комнаты.

Темнело, но я не зажигал света. Просто стоял и думал. Я мог подойти к телефону и отчитаться. Тем временем она могла отправиться на другом такси и к другому поезду или самолету в другое место. Она могла поехать куда угодно, но повсюду ее поджидал бы шпик, если того хотели важные влиятельные господа в Вашингтоне. Всегда найдется Ларри Митчелл или репортер с хорошей памятью.

Всегда найдется какая-нибудь примета, которую можно узнать, всегда найдется тот, кто ее заметит. От себя не убежишь.

Я занимался дешевым соглядатайством для неприятных людей, но — за это тебе и платят, друг. Они платят по счетам, а ты роешься в дерьме. Только на этот раз дерьма было по уши. Она не походила на потаскуху или на воровку. Но это означало только одно: она могла быть и той и другой, с еще большим успехом.

Глава 5

Я вышел на крыльцо, подошел к соседней двери и нажал на маленькую кнопку звонка. Внутри ничто не шелохнулось. Звука шагов не было слышно.

Послышался звон дверной цепочки, и дверь на два дюйма приоткрылась. Голос из-за двери спросил:

— Кто там?

— У вас нельзя одолжить немного сахара?

— У меня нет сахара.

— А как насчет пары долларов, пока мой чек не придет?

Вновь тишина. Затем дверь отворилась, насколько ей позволяла цепочка, и в просвете возникло ее лицо. Подведенные тушью глаза уставились на меня. Они напоминали озера во тьме. Прожектор бросал на нее косой свет с дерева.

— Кто вы?

— Я ваш сосед справа. Я было вздремнул, но голоса разбудили меня. Меня заинтересовал ваш разговор.

— Иди ты со своим интересом куда подальше.

— Я бы пошел, но, миссис Кинг, простите, мисс Мэйфилд, я не уверен, что это в ваших интересах.

Она не шелохнулась и не опустила глаз. Я вытряхнул сигарету из пачки и попытался большим пальцем открыть зажигалку и крутануть колесико. В теории это можно сделать одной рукой, на практике тоже, но с горем пополам. Наконец я совладал с зажигалкой, раскурил сигарету и выпустил дым через нос.

— А что вы делаете на бис? — спросила она.

— Собственно говоря, мне следует позвонить в Лос-Анджелес и отчитаться перед моим клиентом. Но, может, меня можно отговорить.

— Господи! — сказала она страстно. — Второй за день! Куда одной женщине столько везухи?

— Не знаю, — сказал я, — ничего не знаю. Думаю, что меня самого провели, как фраера, но я еще не уверен.

— Подождите, — она захлопнула дверь перед моим носом. Но ушла ненадолго.

Цепочка была снята с крючка, и дверь отворилась.

Я медленно вошел, она отступила в сторону.

— Что именно вы слышали? Прикройте дверь, пожалуйста.

Я толкнул дверь плечом и прислонился к ней.

— Обрывок довольно скверной беседы. Стены здесь тонкие, как бумажник у статиста.

— Вы — работник сцены?

— Наоборот, закулисных дел мастер. Меня зовут Филип Марло. Вы меня уже видели.

— Я? Видела? — Она отошла медленными, осторожными шажками от двери и приблизилась к открытому чемодану. Облокотилась о спинку кресла. — Где?

— На вокзале в Лос-Анджелесе. Мы ждали пересадки, вы и я. Вы меня заинтересовали. Меня заинтересовала ваша беседа с мистером Митчеллом или как его там? Я ничего не слышал, да и видел не много, потому что я не заходил в кафе, где вы сидели.

— Что же тебя заинтересовало, красавец?

— Во-первых, я сказал что. А во-вторых, то, как изменились вы после беседы с ним. Я следил, как вы работали над собой. Вполне преднамеренно. Вы старательно притворились эдакой прожженной шалавой.

— А кем я была раньше?

— Славной, спокойной, воспитанной девушкой.

— Это и была показуха, — сказала она, — а потом и проявилась моя подлинная натура. А к ней еще кое-что в придачу. — В ее руке возник маленький автоматический револьвер.

Я глянул на него.

— А, пушка, — сказал я. — Не пугайте меня пушками. Я к ним с детства привык. Я набивал руку еще на однозарядном «деррингере», любимом оружии пароходных шулеров. Когда я подрос, то перешел на спортивную винтовку, затем на снайперское ружье калибра 0,303 и так далее. Однажды я попал в яблочко с восьмисот метров с открытой мушкой. Надо сказать, что с восьмисот метров вся мишень кажется размером в почтовую марку.

— Увлекательная карьера, — сказала она.

— Пушки ничего не решают, — сказал я, — когда их выхватывают под занавес в конце второго акта.

Она чуть улыбнулась и переложила пистолет в левую руку. Правой она взялась за воротничок своей блузки и быстрым решительным движением разорвала ее до пояса.

— Сейчас, — сказала она медленно, — я возьму пистолет так, — она взяла его за дуло правой рукой, — и ударю себя по скуле рукояткой. У меня получаются прекрасные синяки.

— А затем, — сказал я, — вы взведете курок, спустите предохранитель и нажмете на гашетку, пока я буду увлеченно читать спортивные новости в газете.

— Ты не успеешь даже комнату пересечь.

Я закинул ногу на ногу, взял пепельницу из бутылочного стекла со столика у кресла, поставил ее себе на колено. Сигарету я держал между указательным и безымянным пальцами правой руки.

— Я и не подумаю пересекать комнату. Я останусь в этом кресле, довольный и безмятежный.

— Но слегка мертвый, — сказала она. — Я не даю промаху. И тут не восемьсот метров.

— А потом постараетесь рассказать полиции, как я бросился на вас и как вы защищались.

Она швырнула пистолет в чемодан и рассмеялась. Смех ее прозвучал вполне естественно, как будто мои слова и впрямь позабавили ее.

— Извините, — сказала она, — вы сидите тут нога на ногу с дырой во лбу, а я пытаюсь объяснить, что я вас застрелила, спасая свою честь, — от такой картины голова идет кругом.

Она упала в кресло и склонилась вперед. Ее лицо в обрамлении роскошной оправы червонного золота волос казалось слишком маленьким.

— Что вы хотите со мной сделать, мистер Марло? Или лучше спросим по-другому: что мне для вас сделать за то, чтобы вы ничего мне не делали?

— Кто такая Элеонора Кинг? Чем она занималась в Вашингтоне? Почему она сменила имя и велела снять монограммы с чемодана? Вот такие мелочи вы могли бы объяснить. Но вы, наверное не объясните.

— Ну, я не знаю, что сказать. Мои монограммы снял носильщик. Я сказала ему, что я была очень несчастна в браке, развелась и вновь получила право на девичью фамилию. То есть Элизабет, или Бетти, Мэйфилд. Может быть, это правда, не так ли?

— Ага. Но это не объясняет поведение Митчелла. — Она откинулась и села поудобнее. Но глаза ее оставались настороже.

— Просто дорожное знакомство. Попутчик. — Я кивнул.

— Но он приехал сюда на своей машине. Он заказал для вас номер. Он сам не очень популярен, но, очевидно, у него есть влиятельные друзья.

— Дорожное знакомство иногда развивается очень быстро, — сказала она.

— И впрямь. Он успел даже стрельнуть до получки. Мастер своего дела. У меня сложилось впечатление, что вы от него не в восторге.

— И ошиблись, — сказала она. — На самом деле я от него без ума. — Она повернула руку ладонью вниз. — Кто подослал вас, мистер Марло, и с какой целью?

— Адвокат из Лос-Анджелеса, но по поручению одной фирмы с Востока. Мне следовало узнать, где вы остановитесь. Что я и сделал. Но сейчас вы собираетесь в путь, и мне придется начать все сначала.

— Но теперь я знаю, что за мной следят, — сказала она прозорливо, — так что ваша задача усложняется-Вы, насколько я понимаю, своего рода частный сыщик.

Я кивнул, потушил сигарету, поставил пепельницу на место и встал.

— Меня вы знаете, но найдутся и другие сыщики, мисс Мэйфилд.

— О, несомненно найдутся, и все такие славные ребята. У некоторых даже ногти довольно чистые.

— Фараоны вас не ищут. Они бы вас живо сцапали. Номер вашего поезда был известен, мне дали ваше фото и описание. Но Митчелл может заставить вас плясать под его дудку. И его интересуют не только деньги.

Мне показалось, что она чуть покраснела, но освещение было не слишком ярким.

— Может быть, и так, — сказала она, — и, может быть, я не против.

— Против.

Она резко встала и подошла ко мне вплотную.

— С вашим ремеслом небось не разбогатеешь? — Я кивнул. Мы стояли лицом к лицу.

— За сколько вы бы согласились выйти и позабыть обо мне?

— Выйти я могу и бесплатно. Насчет прочего — мне нужно отчитаться перед моим клиентом.

— Сколько? — Она говорила вполне серьезно. — Я могу уплатить внушительный аванс за услуги. Говорят, в вашем деле это так называется. Звучит куда приятнее, чем шантаж.

— Это не одно и тоже.

— Иногда. Поверьте мне, иногда это и есть шантаж — даже у врачей и юристов. Я знаю это из первых рук.

— Не повезло в жизни, а?

— Наоборот, шпик. Я самая везучая баба на свете. Я жива.

— Я из команды противника. Не раскрывайтесь так.

— Ну кто бы подумал, — протянула она по-южному, — щепетильный шпик. Расскажи это пташкам, фраер. От меня это отлетает, как конфетти. А сейчас дуйте, детектив Марло, к своему телефончику, раз уж вам так не терпится. Я вас не удерживаю.

Она тронулась к двери, но я схватил ее за кисть и развернул к себе.

Порванная блузка не открывала ничего особенного, лишь немного кожи и край лифчика. На пляже видишь больше, куда больше, чем сквозь порванную блузку.

Должно быть, я чуток ухмыльнулся, потому что она внезапно выставила когти и попыталась царапнуть меня.

— Я не сучка в течке, — процедила она сквозь сжатые зубы, — убери свои грязные лапы.

Я взял ее за другое запястье и притянул к себе. Она попыталась двинуть меня коленом в пах, но для этого она стояла слишком близко. Затем она обмякла, откинула голову и закрыла глаза. Ее губы приоткрылись в сардонической улыбке.

Вечер был прохладный, ближе к воде — просто холодный, но там, где я был, холодно не было.

Затем она сказала со вздохом, что ей пора переодеваться к ужину.

После небольшой паузы она сказала, что ей давненько не расстегивали лифчик. Мы медленно развернулись и двинули к одной из кроватей. На ней было розовое с серебром покрывало. Удивительно, какие мелочи запоминаешь в таких случаях.

Ее глаза были открыты и глядели насмешливо. Я разглядывал их по одному, потому что я был слишком близко, чтобы увидеть оба сразу.

— Голубчик, — сказала она нежно, — ты безумно мил, но у меня просто нет времени.

Я закрыл ее рот своим. Мне показалось, что снаружи вставили ключ в скважину, но я не придал этому значения. Замок щелкнул, дверь отворилась, и в нее вошел Ларри Митчелл.

Мы расцепились. Я повернулся. Он смотрел на меня исподлобья.

— Я решил справиться у администратора, — сказал он почти рассеянным голосом. — Номер 12-А был снят после обеда, сразу после того, как этот был занят. Это слегка возбудило мое любопытство, потому что свободных номеров в это время года сколько угодно. Вот я и взял второй ключ. А что это за тип, малютка?

— Она тебе запретила называть ее малюткой, помнишь?

Если он и понял намек, то виду не подал, только сжал кулаки.

Женщина сказала:

— Это частный сыщик, его звать Марло. Его наняли следить за мной.

— Ему пришлось следить за тобой с близкой дистанции? Кажется, я помешал дивной дружбе.

Она отскочила от меня и выхватила пушку из чемодана.

— Мы говорили о деньгах, — сказала она ему.

— Напрасно, — сказал Митчелл. Его лицо побагровело, глаза заблестели. — Особенно в такой позе. Пистолет тут не нужен, милашка.

Он шарахнул меня прямым правой, быстрым и точным. Я ушел влево, хладнокровно и хитро. Но не ударами правой он зарабатывал себе на хлеб. Он был левша. Мне следовало бы заметить это еще на вокзале в Лос-Анджелесе.

Опытный наблюдатель, мистер Марло, никогда не упустит важной детали. Я отвесил крюк правой и промахнулся, а он не промахнулся левой.

Моя голова откинулась назад. Я потерял равновесие, и он успел отступить вправо и взять пистолет из руки женщины. Пистолет как бы вспорхнул и свил гнездышко в его руке.

— Стой смирно, — сказал он. — Хоть это звучит как треп, но я могу сделать в тебе дыру, и мне за это ничего не будет.

— Лады, — сказал я хрипло. — За полста зеленых в день я не работаю мишенью. За это платят семьдесят пять.

— Пожалуйста, повернитесь. Позабавьте меня содержимым вашего бумажника.

Я прыгнул на него. Хрен с ней, с пушкой. Он бы выстрелил только от паники, но он был на своем поле, и паниковать ему не приходилось. Но, может быть, женщина не была в этом уверена. Как в тумане, самым краем глаза я увидел, как она потянулась за бутылкой виски. Мой удар пришелся Митчеллу по шее. Его рот чмокнул. Он ударил и попал, но это не играло роли. Мой удар был сильнее, но и он не принес мне золотой медали, потому что в этот миг словно армейский мул лягнул меня в затылок. Я взлетел над темным морем и взорвался как шутиха.

Глава 6

Первым ощущением была слабость: заговори со мной сурово — и я расплачусь. Вторым — что моя голова не помещается в комнате. Лоб был безумно далеко от затылка, а виски на огромном расстоянии друг от друга, но в обоих звучало то же глухое биение.

Я услышал завывающий шум где-то за стеной, потом почувствовал, как струйки ледяной воды стекают по моей шее. Покрывало кушетки указывало, что я лежу вниз лицом, если таковое у меня еще оставалось. Я осторожно перекатился и сел. Раздался грохот. Это грохотали куски льда в компрессе, сделанном из полотенца. Нежно любящая меня особа положила мне холодную примочку на затылок. Менее нежно любящая меня особа трахнула меня до этого по черепу.

Это могла быть одна и та же особа. Любовь — штука переменчивая.

Я приподнялся и полез в карман. Бумажник был на месте, в левом кармане, но его клапан был расстегнут. Я просмотрел содержимое. Все на месте.

Бумажник поделился своей информацией, но она уже не была секретной в любом случае. Мой баул стоял открытый у кушетки. Значит, я был дома, в собственных апартаментах. Я дотянулся до зеркала и глянул на свое лицо. Оно показалось мне знакомым.

Я подошел к двери и открыл ее. Прямо передо мной стоял, облокотясь на перила, дородный мужчина. Это был жирный тип среднего роста, но довольно крепкий. На нем были очки, большие уши торчали из-под серой фетровой шляпы.

Ворот его плаща был поднят. Он держал руки в карманах плаща. Над ушами торчали мышино-серые с сединой волосы. Он казался крепко сбитым, как и многие толстяки. Свет из открытой двери моей комнаты отражался в стеклах его очков. В зубах он держал маленькую трубку, из тех, что называют «бульдог». Я был все еще в тумане, но его присутствие обеспокоило меня.

— Хорошая погода, — сказал он.

— Что вам нужно?

— Ищу одного человека. Не вас.

— Здесь больше никого нет.

— Так, — сказал он. — Спасибо.

Он повернулся ко мне спиной и облокотился на перила.

Я пошел туда, где раздавался шум. Дверь номера 12-Б была распахнута настежь, свет горел, горничная в зеленой гостиничной форме орудовала пылесосом.

Я вошел и огляделся. Женщина выключила пылесос и уставилась на меня.

— Чего вам?

— Где мисс Мэйфилд? — Она пожала плечами.

— Дама из этого номера, — сказал я.

— А, эта. Она съехала. Полчаса назад. — Она снова включила пылесос. — Лучше спросить в конторе, — прокричала она сквозь шум.

Я повернулся и захлопнул дверь. Пошел вдоль черной змеи шнура пылесоса к розетке и выдернул вилку. Женщина в зеленом злобно уставилась на меня. Я подошел к ней и вручил ей долларовую бумажку. Ее злоба поутихла.

— Просто хочу позвонить отсюда, — сказал я.

— У вас же есть телефон в номере?

— Не задумывайтесь, — сказал я. — Это стоит доллар. — Я подошел к телефону и поднял трубку. Девичий голос сказал:

— Контора. Хотите снять комнату?

— Это Марло. Я опечален.

— Чего? Ах, это вы, мистер Марло. Чем мы можем быть вам полезны?

— Она уехала. Я даже не смог поговорить с ней.

— Ах, как жаль, мистер Марло. — Казалось, что ей и впрямь жаль. — Да, она съехала. Мы, конечно, не могли…

— Сказала ли она, куда переехала?

— Она просто расплатилась и уехала. Совершенно неожиданно. Адреса не оставила.

— С Митчеллом?

— Извините, мистер Марло, но я никого с ней не видела.

— Но что-то вы должны были заметить. На чем она уехала?

— На такси. К сожалению…

— Хорошо. Спасибо.

Я вернулся в свой номер, где толстяк удобно расселся в кресле, закинув ногу на ногу.

— Спасибо, что заскочили, — сказал я. — Чем могу быть полезен?

— Вы могли бы сказать, где Ларри Митчелл.

— Ларри Митчелл? — Я призадумался. — Я с ним знаком?

Он открыл бумажник и вытащил визитную карточку. Неуклюже приподнялся и протянул ее мне. На ней было написано:

«Гобл и Грин. Детективы.

Пруденс-стрит, 310, Канзас-Сити, штат Миссури».

— Наверное, интересная у вас работа, мистер Гобл.

— Не шути со мной, фраер. Меня легко рассердить.

— Отлично. Посмотрим, как вы сердитесь. Что вы тогда делаете: грызете свой сивый ус?

— У меня нет усов, болван.

— А вы отрастите. Я подожду.

На этот раз он гораздо живее вскочил на ноги. Внезапно в его руке появился пистолет.

— Тебя никогда не отделывали рукояткой, болван?

— Отчаливай. Ты на меня тоску наводишь. Тупицы всегда нагоняют на меня тоску.

Его рука дрогнула, и лицо покраснело. Затем он сунул пистолет обратно в кобуру и заковылял к дверям.

— Наши дорожки еще пересекутся, — рявкнул он через плечо.

Я оставил последнее слово за ним. Не стоило ему даже отвечать.

Потом я зашел в контору.

— Что ж, ничего не получилось, — сказал я. — Не знаете ли вы, часом, таксиста, заехавшего за ней?

— Джо Хармс, — незамедлительно сказала девушка. — Вы точно найдете его на стоянке на Гранд-стрит. Или позвоните к ним в контору. Хороший парень. Он когда-то приударял за мной.

— И промахнулся на милю, — ухмыльнулся портье.

— Ну уж, прямо. Тебя-то тут еще не было.

— Ну да, — вздохнул он. — Работаешь по двадцать часов в сутки, пытаешься сколотить на дом. А пока сколотишь, пятнадцать других парней уже облапают твою девушку.

— Только не эту, — сказал я. — Она вас просто дразнит. А сама сияет, стоит ей только глянуть на вас.

Я вышел, а они все улыбались друг другу.

Как в большинстве маленьких городков, в Эсмеральде была одна главная улица, от которой спокойно растекались, примерно на квартал, в обе стороны магазины и конторы, а затем плавно переходили в жилые кварталы. Но в отличие от большинства маленьких городков Калифорнии тут не было ни фасонистых фасадов напоказ, ни облупленных досок объявлений, ни киосков с гамбургерами и сосисками, ни табачных ларьков или бильярдных, перед которыми ошиваются местные хулиганы.

Магазины на Гранд-стрит были либо старинными и узкими, либо вполне современными, с фасадами из стекла, хрома и неона. Не все в Эсмеральде преуспевали, не все были счастливы, не каждый водил «кадиллак» или «ягуар», но городок, видимо, процветал, и лавки, продававшие предметы роскоши, были такими же аккуратными и богатыми, как в Беверли-Хиллз, но без показухи. И еще одно маленькое различие: в Эсмеральде старина была чистой, а иногда — даже изысканной. В прочих маленьких городках старина была просто старьем.

Я поставил машину прямо у почтамта. Он был, конечно, закрыт, но вход в него образовывал нишу — нарочито жертвовали дорогой площадью ради шика, — и в ней, как будки часовых, стояли две темно-зеленые телефонные кабинки.

Напротив, на размеченной красной линией стоянке, стояло бледно-желтое такси.

В такси сидел седой шофер и читал газету. Я подошел к нему.

— Вы Джо Хармс? — Шофер покачал головой.

— Он скоро вернется. Нужно такси?

— Нет, спасибо.

Я отошел от него и заглянул в витрину магазина. Там лежала коричневая с бежевыми клетками тенниска, напомнившая мне о Ларри Митчелле. Орехового цвета бутсы, костюмы из твида, два или три галстука, рубашки.

Телефон зазвенел. Таксист вылез из машины и перешел через дорогу. Он взял трубку, поговорил, повесил трубку, сел в свою машину и дал задний ход.

Когда он уехал, улица на мгновение опустела.

Затем элегантный цветной паренек и его миловидная подружка прошли по тротуару, заглядывая в витрины и болтая. Мексиканец в зеленой форме коридорного подъехал в чьем-то — а может, и в своем собственном — «крайслере», вошел в аптеку и вышел с блоком сигарет. Он развернулся и уехал обратно в отель.

Другое бежевое такси с надписью «Эсмеральда Такси К°» вынырнуло из-за угла и подъехало на стоянку. Здоровенный задира в очках вышел, позвонил по телефону, снова сел в машину и вытащил журнал из-за зеркала.

Я подошел к нему легким шагом. Он сидел без пиджака, закатав рукава по локоть, хоть погода стояла совсем не жаркая.

— Да, я Джо Хармс. — Он сунул сигарету в пасть и прикурил ее от своего «ронсона».

— Люсиль с «Ранчо Дескансадо» посоветовала мне обратиться к вам за информацией. — Я навалился на его такси и одарил его большой теплой улыбкой.

С тем же успехом я мог улыбаться соседнему столбу.

— Какой информацией?

— Вы заезжали недавно за девушкой на «Ранчо», номер 12-Б. Высокая, рыжеватая, с хорошей фигурой. Ее зовут Бетти Мэйфилд, но этого она вам, наверно, не сказала.

— Обычно они мне просто говорят, куда ехать. Поразительно, не правда ли?

Он выпустил облако дыма из легких на ветровое стекло и внимательно следил, как оно сплющилось и растеклось по машине.

— А в чем дело?

— Подружка меня бросила. Мы повздорили. Это была моя вина. Я хотел найти ее и извиниться.

— А что, у твоей подружки нет дома?

— Ее дом далеко отсюда.

Он стряхнул мизинцем пепел с сигареты, не вынимая ее изо рта.

— Может, на это она и рассчитывала. Может, она и не хотела, чтоб вы знали, куда она поехала. Может, вам еще и повезло. В этом городе можно угодить в полицию, если вам вздумается выяснять отношения в гостинице.

— Может, я просто соврал, — сказал я и достал визитную карточку из бумажника. Он прочел ее и отдал обратно.

— Лучше, — сказал он, — немного лучше, но это против инструкции. Я не для того гоняю эту тачку, чтоб мускулы накачивать.

— Пятерка вас не заинтересует? Или это тоже противоречит инструкции?

— Мой старик — хозяин таксопарка. Он посинеет, если узнает, что я скалымил на стороне. Не то чтоб я не любил денег…

Телефон на стене зазвонил. Он выскользнул из такси и подбежал к нему. Я так и стоял, как засватанный, покусывая губу. Он поговорил, вернулся и одним движении оказался за рулем.

— Надо поторапливаться, — сказал он. — Прости, друг. Я и так вышел из графика. Только что вернулся из Дель-Мара 747-й поезд, следующий в Лос-Анджелес, останавливается там на минутку. Отсюда большинство так и ездит.

Он завел мотор и высунулся из окна, чтоб сплюнуть бычок на тротуар. Я сказал:

— Что ж, спасибо.

— Не за что. — Он дал задний ход и исчез. Я снова посмотрел на часы.

Время и расстояние соответствовали. До Дель-Мара было около двенадцати миль.

Сгонять в Дель-Мар, к вокзалу, высадить там ездока и вернуться заняло бы около часа. Он сказал мне это на свой манер. Не было смысла говорить мне это, если б он не имел что-то в виду.

Я проводил его глазами, а затем перешел на другую сторону улицы к телефонной кабинке. Дверь кабинки оставил распахнутой, опустил монетку и набрал ноль.

— Девушка, за счет вызываемого в Западном Лос-Анджелесе, — я дал ей номер, — лично мистера Амни. Меня зовут Марло, и говорю я из Эсмеральды, из автомата, телефон 4-26-73. — Телефонистка соединила меня с ним быстрее, чем я все это излагал. Он ответил резко и быстро.

— Марло? Давно пора было отчитаться. Ну давайте.

— Я в Сан-Диего. Я ее потерял. Она ускользнула, пока я вздремнул.

— Я так и знал, что мне попался стреляный воробей, — сказал он ехидно.

— Еще не все потеряно, мистер Амни. Я догадываюсь, куда она направилась.

— Из ваших догадок шубу не сошьешь. Если я нанимаю человека, то ожидаю, что он выполнит именно то, что я требую. В чем заключается ваша догадка?

— Не могли бы вы немного объяснить мне, мистер Амни, в чем вообще заключается проблема? Я взялся за дело не раздумывая, чтобы не опоздать к поезду. Ваша секретарша проявила силу воли, но не ввела меня в курс дела. Вы хотите, чтобы я работал со спокойным сердцем, не так ли, мистер Амни?

— Я думал, что мисс Вермильи рассказала вам все, что требовалось, — фыркнул он. — Я действую по поручению влиятельной юридической фирмы из Вашингтона. Их клиент предпочитает пока оставаться инкогнито. От вас требуется только проследить, где это лицо остановится. Я имею в виду остановится не около киоска или в туалете, а в отеле, или у друзей, или еще где-то. Вот и все. Куда уж проще?

— Я не ищу простоты, мистер Амни. Я хочу знать, кто эта девушка. Откуда она приехала? Что она предположительно сделала? Зачем вам понадобились мои услуги?

— Понадобились? — он взвизгнул. — Кто ты такой, чтоб решать, что мне может понадобиться? Найдите эту женщину, узнайте, где она остановилась, сообщите мне по телефону. И если вы надеетесь на гонорар, то пошевеливайтесь. Ать-два. Даю вам времени до десяти часов утра. Иначе я вас уволю.

— Хорошо, мистер Амни.

— Где вы сейчас и по какому номеру вас можно найти?

— Я тут брожу себе вокруг. Меня шарахнули по голове бутылкой виски.

— Ах, какое несчастье, — сказал он желчно. — Надеюсь, что бутылку вы успели опорожнить.

— О, все могло быть хуже, мистер Амни. Могла пострадать и ваша голова.

Я позвоню в вашу контору к десяти утра. И не беспокойтесь, как бы кто кого не потерял из виду: еще двое работают на том же участке. Один местный паренек, Митчелл, а другой — шпик из Канзас-Сити по имени Гобл. Этот вооружен. Что ж, спокойной ночи, мистер Амни.

— Стоп! — заревел он. — Стоп! Что вы имеете в виду — еще два сыщика?

— Вы меня спрашиваете, что это значит? Это я вас спросил. Видимо, вам досталась только часть заказа.

— Стоп! Подождите минутку! — Наступило молчание. Затем твердым голосом, но уже без угроз: — Я позвоню в Вашингтон первым делом, с утра, Марло. Извините, что я раскипятился. Похоже, мне следует узнать дополнительные подробности об этом деле.

— Похоже.

— Если вам удастся возобновить наблюдение, позвоните. В любое время. В любое время дня и ночи.

— Ага.

— Тогда спокойной ночи.

Я повесил трубку и глубоко вздохнул. Голова еще болела, но головокружение прошло. Я вдыхал прохладный ночной воздух, сдобренный морским туманом. Выбрался из кабинки и посмотрел на стоянку такси. Старикан, который был там первым, вернулся. Я подошел к нему и спросил, как добраться до «Аквариума»: Митчелл пообещал взять туда мисс Бетти Мэйфилд поужинать, хочется ей того или нет. Он объяснил дорогу, я поблагодарил его, снова пересек пустую улицу, сел в свою прокатную машину и пустился в путь.

Возможно, мисс Мэйфилд выехала на 747-м в Лос-Анджелес или в городок по пути. Но куда более вероятно, что она никуда не уехала. Таксист не будет околачиваться на вокзале, проверяя, села ли она на поезд. От Ларри Митчелла не так-то легко отделаться. Если он мог заставить ее приехать в Эсмеральду, он мог и удержать ее. Он узнал, кто я и что я делал в Эсмеральде. Он не узнал почему — этого я и сам не знал. Даже располагая половиной мозговых извилин — а, по-моему, их у него было куда больше, — Митчелл должен был учитывать, что я узнаю, куда ее отвезло такси. К этому сводилась моя первая догадка: он поехал в Дель-Мар, припарковал свой здоровый «бьюик» где-нибудь в тенечке и подождал, пока она приедет на такси. Когда такси уехало, он подобрал ее и отвез обратно в Эсмеральду.

Моя вторая догадка заключалась в том, что она не скажет ему ничего нового. Для него я был шпик из Лос-Анджелеса, нанятый неизвестными лицами наблюдать за ней. Я следил за ней, а затем совершил ошибку, пытаясь приблизиться вплотную. Это его беспокоит. Он понял, что он не единственный игрок на площадке. Но все его сведения, в чем бы они ни заключались, были заимствованы из газетной вырезки, и он не мог рассчитывать на монополию. Кто угодно смог бы раньше или позже выйти на нее, было бы терпение и желание.

Тот, у кого был повод нанять сыщика, наверно, уже сделал бы это. А это, в свою очередь, означало, что, каким бы вымогательством он ни собирался заняться, финансовым или амурным, времени на это было отпущено мало.

На полпути к морю небольшая светящаяся вывеска со стрелкой гласила «К «Аквариуму». Дорога вилась меж домов на утесе, с уютными лампами в окнах, ухоженными садиками, оштукатуренными стенами и мексиканской черепицей.

Я вышел на последний вираж за последним холмом, и мои легкие наполнились запахом сырых водорослей. В тумане мерцали янтарные огни «Аквариума», и звуки танцевальной музыки плыли над стоянкой для машин. Я поставил машину там, где почти у самых моих ног ревело невидимое море.

Сторожа не было. Можно было просто запереть машину и войти.

Десятка два машин, не больше. Я огляделся. Одна догадка по крайней мере подтвердилась. На «бьюике» был знакомый номер. Он стоял почти у самого входа, а рядом с ним, прямо у дверей, на последнем месте стоял «кадиллак» с откидным верхом и белыми кожаными сиденьями. На спинку сиденья был накинут плетеный коврик. «Кадиллак» был оснащен всеми дополнительными приборами, о которых только мог подумать продавец, включая две огромные зеркальные фары, антенну, как у траулера, складную хромированную решетку для багажа, чтобы вы могли пуститься в дальний путь со всеми удобствами, козырек от солнца, призматический рефлектор для светофоров, затемненных козырьком, радио с кнопками, как на панели управления самолета, зажигалку, в которую можно сунуть сигарету, чтобы она прикурила за вас, и прочие мелочи, которые заставили меня задуматься, когда же наконец они начнут устанавливать на машинах радио, магнитофон, бар и батарею ПВО.

Все это я разглядел при свете ручки-фонарика. Я посветил на паспорт машины и прочел имя владельца: Кларк Брандон, отель «Каса дель Пониенте», Эсмеральда, Калифорния.

Глава 7

Входная площадка нависала балконом над баром, а ресторан был на двух этажах. Вниз в бар вела спиральная, покрытая ковром лестница. Наверху никого не было, кроме гардеробщицы и немолодого субъекта в телефонной кабинке, показывавшего всем своим видом, что его лучше не трогать.

Я спустился по лестнице в бар и устроился в уголке с хорошим видом на танцплощадку. Одна из стен здания была гигантским застекленным окном, как в аквариуме. Сквозь стекло был виден лишь туман, но ясной ночью, при луне зрелище было, наверно, потрясающим.

Мексиканское трио выдавало музыку, которую обычно выдают мексиканские оркестры. Что бы они ни играли, получается одно и то же. Они всегда тянут одну и ту же песню, теми же медовыми липучими голосами, и певец всегда бренчит на гитаре и зазывает Amor, mi corazon[2] про сеньору, которая linda[3], но не поддается на уговоры, и волосы у него слишком длинные и сальные, и, какую бы он ни пел чепуху про любовь, ясно, что с финкой в глухом переулке он управляется умело.

На танцплощадке полдюжины парочек кружились с бесшабашной удалью ревматичного ночного сторожа. Большинство танцевало щека к щеке, если называть это танцем. Мужчины носили белые смокинги, у девушек были ясные глаза, алые губы и накачанные теннисом и гольфом мышцы. Одна пара не танцевала щека к щеке. Парень был слишком пьян, чтобы обращать внимание на ритм, а девушка слишком озабочена, как бы ей не оттоптали пальчики, чтобы думать о чем-нибудь еще.

Напрасно я беспокоился, что не найду мисс Бетти Мэйфилд. Она была тут, и с Митчеллом, но далеко не в восторге. У Митчелла отвалилась челюсть, он улыбался, лицо его раскраснелось и блестело, глаза остекленели. Бетти держала голову так далеко от него, как только могла, не вывихнув при этом шею. Было очевидно, что она уже приняла допустимую дозу мистера Ларри Митчелла.

Подошел официант-мексиканец, в коротком зеленом пиджаке и белых брюках с зеленым кантом. Я заказал двойной джин и спросил, не сможет ли он принести сандвич прямо в бар.

Он ответил: «Muy bien, senor»[4], ослепительно улыбнулся и исчез.

Музыка прекратилась, раздались нестройные аплодисменты. Оркестр расчувствовался и заиграл следующий номер своей программы. Темноволосый мажордом крутился между столиками, задушевно улыбался посетителям и останавливался время от времени, чтобы смахнуть пылинку с яблока. Затем он отодвинул стул и подсел к красивому, похожему на ирландца здоровяку с проседью в волосах. Тот был, по всей видимости, в одиночестве. На нем был темный смокинг с бордовой гвоздикой в петлице. Он производил впечатление приятного человека, если не задирать его, но если уж вы повздорите, я посоветовал бы вам быть здоровым, крепким и в хорошей форме. На таком расстоянии я не мог судить о прочих его достоинствах.

Метрдотель наклонился к нему и что-то сказал, и они оба посмотрели на Митчелла и эту Мэйфилд. Метрдотель был озабочен, здоровяку же, видимо, было все до лампочки. Метрдотель встал и отошел. Здоровяк вставил сигарету в мундштук, и официант подскочил к нему с горящей зажигалкой, как будто весь вечер ждал случая. Здоровяк поблагодарил его, не подымая глаз. Мой стакан оказался передо мной, и я схватил его и выпил залпом.

Музыка остановилась и застыла в воздухе. Парочки распались и разошлись к своим столикам. Ларри Митчелл все еще сжимал Бетти и ухмылялся. Затем он прижал ее к себе, его ладони легли ей на затылок. Она попыталась стряхнуть его. Он потянул сильнее и прижал свое раскрасневшееся лицо к ее личику. Она сопротивлялась, но он был слишком силен. Он еще чуток пожевал ее лицо. Она толкнула его. Он рассерженно мотнул головой.

— Отцепись, пьяная морда! — выдавила она задыхаясь, но вполне разборчиво.

Злобная гримаса исказила его лицо. Он грубо, до синяков, схватил ее за плечи и медленно, с силой прижал к себе. Люди смотрели сердито, но никто не пошевелился.

— Что, малютка, али папаша разонравился? — рявкнул он густым басом.

Я не видел толком, куда она ударила его коленом, но мог догадаться. Это его проняло. Он оттолкнул ее, и его лицо исказилось от ярости. Он размахнулся и ударил ее по лицу, сначала ладонью, потом тыльной стороной руки. Ее кожа сразу заалела. Она стояла неподвижно. Затем сказала медленно и четко, так, чтобы весь кабак мог услышать:

— Еще раз попробуете, мистер Митчелл, — не забудьте запастись пуленепробиваемым жилетом.

Она повернулась и пошла прочь. Он остался на месте. Его лицо побелело — не знаю, от боли или от ярости. Метрдотель осторожно подошел к нему и что-то спросил, вопросительно изогнув бровь.

Митчелл опустил глаза и посмотрел на него. Затем без единого слова он двинулся на него, как танк, и метрдотелю пришлось отскочить. Митчелл шел на Бетти, по пути налетел на сидевшего за столиком гостя и не подумал извиниться. Бетти присела к столику у стеклянной стены, рядом с брюнетом в смокинге. Он глянул на нее. Затем — на Митчелла. Потом вынул мундштук изо рта и внимательно его осмотрел. Его лицо ничего не выражало.

Митчелл подошел к столику.

— Ты меня ударила, милашка, — сказал он громким басом. — Я этого не люблю. Слышишь? Совсем не люблю. Хочешь извиниться?

Она встала, схватила шаль со спинки стула и посмотрела на него.

— Вы хотите, чтобы я рассчиталась, мистер Митчелл, или сами расплатитесь из того, что заняли у меня?

Он отвел руку назад еще для одной пощечины. Она не шелохнулась. Тут вмешался здоровяк за соседним столиком. Одним плавным движением он вскочил на ноги и схватил Митчелла за руку.

— Успокойся, Ларри, ты уже нализался, — сказал он спокойно, как бы забавляясь.

Митчелл вырвал руку и повернулся к нему:

— Не суйся не в свои дела, Брандон.

— Охотно, старичок. Это не мое дело. Но я не советую бить даму. Отсюда нечасто вышибают, но и такое бывает. — Митчелл злобно фыркнул:

— Иди поплюй себе в шляпу, понял? — Здоровяк сказал тихо:

— Успокойся, Ларри, я сказал. И повторять не стану. — Митчелл посмотрел на него в упор.

— Ладно, до свидания, — сказал он мрачным голосом. Он тронулся с места и застыл. — Еще увидимся, — добавил он полуобернувшись. Затем вышел, пошатываясь, но быстро, не глядя по сторонам.

Брандон так и остался стоять. Женщина так и осталась стоять. Она, видимо, не знала, что делать.

Она глянула на него. Он глянул на нее. Он улыбнулся, вежливо и приветливо, не зазывающе. Она не ответила улыбкой.

— Могу ли я помочь? — спросил толстяк. — Подвезти вас? — Затем он полуобернулся. — Эй, Карл! Метрдотель быстро подошел к нему.

— Счета не надо, — сказал Брандон. — Знаете, в таких случаях…

— Нет, — сказала женщина резко, — я не хочу, чтобы за меня платили.

Он медленно покачал головой.

— Такой тут порядок, — сказал он, — я лично тут ни при чем. Позвольте послать вам вина?

Она снова глянула на него. Все было при нем.

— Послать? — переспросила она. Он вежливо улыбнулся:

— Угостить вас вином, если вы соблаговолите присесть.

На этот раз он отодвинул стул у своего столика. И она присела. И в этот момент, ни секундой раньше, метрдотель подал сигнал, и оркестр заиграл следующий номер.

Мистер Кларк Брандон, видимо, получал то, что он хочет, не повышая голоса.

Тем временем появился и мой сандвич. Ничего из ряда вон выходящего, но есть можно. Я просидел еще с полчаса. У Брандона и Бетти все шло как по маслу. Сначала они молчали, затем пошли танцевать. Я вышел, сел в машину и закурил. Возможно, она видела меня, но не подала виду. Митчелл точно не заметил меня. Он слишком быстро рванул на выход и был слишком взбешен, чтобы смотреть по сторонам.

Примерно в десять тридцать Брандон вышел с ней. Они сели в его «кадиллак». Я следовал за ними не прячась, потому что они ехали по единственной дороге в центр города. Они подъехали к отелю «Каса дель Пониенте», и Брандон въехал прямо в подземный гараж.

Оставалось только проверить. Я поставил машину на стоянке подальше и подошел к внутренним телефонам в вестибюле отеля.

— Соедините меня с мисс Мэйфилд, будьте любезны, Бетти Мэйфилд.

— Минуточку. — Пауза. — Да, она только что зарегистрировалась. Сейчас позвоню ей, сэр. — Еще одна более продолжительная пауза.

— К сожалению, номер мисс Мэйфилд не отвечает.

Я поблагодарил и повесил трубку. Я быстро смылся — вдруг Бетти с Брандоном решат пройти через вестибюль. Я сел в свою машину и в тумане с трудом добрался до «Ранчо Дескансадо». Контора была заперта, свет погашен.

Только маленькая лампочка освещала звонок ночного вызова. Я поставил машину на стоянку и зевая побрел к себе в комнату.

Там было холодно, сыро и уныло. Кто-то побывал в номере и унес полосатое покрывало с кушетки и мокрые наволочки. Я разделся, положил свою буйную головушку на подушку и уснул.

Глава 8

Меня разбудил стук в дверь, очень тихий, но настойчивый. Казалось, он длится целую вечность и понемногу просачивается сквозь сон. Я перевернулся и прислушался. Кто-то подергал ручку двери. Затем стук возобновился. Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали три. Я вскочил на ноги, бросился к баулу, нащупал свою пушку, подошел к двери и приоткрыл ее.

За дверью возник темный силуэт в брюках, в плаще и темной косынке. Это была женщина.

— Что вам надо?

— Впустите меня, быстро! Не включайте света.

Итак, это была Бетти Мэйфилд. Я распахнул дверь, и она проскользнула в комнату. Я захлопнул дверь. Потянулся за халатом и надел его.

— Кто-нибудь остался на улице? — спросил я. — В номере рядом никого нет?

— Нет. Я пришла одна. — Она прислонилась к стене, часто дыша.

Я нашарил ручку-фонарик в кармане пиджака, посветил вокруг и нашел выключатель камина. Бросил луч света на ее лицо. Она зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Я посветил фонариком на пол, пошел вслед за лучом к окнам, закрыл оба окна, опустил и закрыл жалюзи. Затем вернулся и включил лампу.

Она испустила сдавленный стон, а затем затихла, по-прежнему опираясь о стену. Судя по виду, она остро нуждалась во взбадривающем. Я вышел на кухню, плеснул виски в стакан и принес ей. Она отмахнулась, потом передумала, схватила стакан и выпила его залпом.

Я присел и закурил — чисто механический рефлекс, нагоняющий скуку на всех, кроме закурившего. Так я сидел, смотрел на нее и ждал.

Наши глаза встретились. Она медленно опустила руку в боковой карман плаща и вытащила пистолет.

— Нет, — сказал я. — Только не надо снова.

Она посмотрела на пистолет. Ее губы дрогнули; она не целилась. Она оторвалась от стены, подошла и положила пистолет у моего локтя.

— Я его уже видел, — сказал я. — Мы с ним старинные приятели. В последний раз я видел его в руках у Митчелла. Ну?

— Поэтому я вас и оглушила. Я боялась, что он вас застрелит.

— Это сорвало бы его планы, какие бы они ни были.

— Ну, я не знала. Извините. Извините, что я вас ударила.

— Спасибо за холодный компресс, — сказал я.

— Вы не собираетесь взглянуть на этот пистолет?

— Я его уже видел.

— Я пришла пешком из «Касы». Я остановилась там. Я… я перебралась туда после полудня.

— Знаю. Вы поехали на такси в Дель-Мар на вокзал к вечернему поезду. Митчелл подобрал вас и привез в «Касу». Вы вместе поужинали и потанцевали, затем случилась небольшая размолвка. Человек по имени Кларк Брандон отвез вас в отель на своем «кадиллаке».

Она смотрела во все глаза.

— Я вас там не видала, — сказала она наконец, думая уже о чем-то другом.

— Я сидел в баре. Пока вы были с Митчеллом, вы были слишком заняты, получая пощечины и предлагая ему запастись пуленепробиваемым жилетом. Затем у Брандона за столиком вы сидели спиной ко мне. Я вышел первым и поджидал вас снаружи.

— Я начинаю верить, что вы и впрямь детектив, — сказала она спокойно. И снова посмотрела на пистолет. — Он мне его не возвращал, — сказала она, — но я не смогу это доказать.

— Это значит, что вы хотели бы.

— Это могло бы помочь. По крайней мере сначала. Потом-то мне уже ничего не поможет, когда они все про меня узнают. Вы, наверно, знаете, что я имею в виду.

— Сядьте и возьмите себя в руки. — Она медленно подошла к креслу, села на краешек и склонилась вперед. Она уставилась в пол.

— Я знаю, что у вас есть секрет, — сказал я. — Раз Митчелл открыл его, значит, и я могу, если постараюсь. Любой сможет — если узнает, что есть секрет. В настоящий момент я не знаю. Меня наняли только для одного: не терять вас из виду и регулярно отчитываться.

Она подняла на миг глаза:

— Это вы и сделали?

— Я отчитался, — сказал я после паузы. — Когда я потерял вас из виду. Я упомянул Сан-Диего. Это он узнал бы и от телефонистки.

— Вы потеряли меня из виду, — повторила она сухо. — Он должен быть высокого мнения о вас, этот ваш клиент. — Затем она прикусила губу. — Извините. Я не имела этого в виду. Я просто пытаюсь решить, что делать.

— Не спешите, — сказал я. — Сейчас только двадцать минут четвертого.

— Вы опять смеетесь надо мной.

Я посмотрел на электрокамин. Он не подавал признаков жизни, но в комнате стало чуть теплее. Я решил, что и мне пора выпить.

Я вышел на кухню и налил себе, выпил, налил снова и вернулся. У нее в руках был маленький кожаный бумажник. Она показала его мне.

— У меня с собой пять тысяч долларов в дорожных чеках. По сто долларов каждый. На что вы пойдете за пять кусков, Марло?

Я глотнул виски и прикинул с рассудительной миной:

— При нормальных расходах это купило бы меня с руками и ногами на несколько месяцев. Если бы я продавался.

Она постучала по ручке кресла.

— Ничего, продашься, — сказала она. — Это только задаток. Я могу хорошо заплатить. У меня больше денег, чем тебе могло бы присниться. Мой покойный муж был так богат, что просто смешно. Я вытрясла из него полмиллиона долларов.

Она цинично улыбнулась.

— Надеюсь, мне никого не понадобится убивать.

— Не понадобится.

— Мне не по вкусу эта интонация.

Я покосился на пистолет. Пока я не тронул его и пальцем. Она пришла пешком из «Касы» посреди ночи, чтобы принести его мне. Лучше было пока его не трогать. Я пристально осмотрел пистолет. Склонился и понюхал его. Я мог бы и не трогать его, но уже знал, что не удержусь.

— Кто схлопотал пулю? — спросил я ее. Пронизывающая стужа комнаты проникла в мои вены. Моя кровь была холодна как лед.

— Только одну пулю? Откуда вы знаете?

Тут я схватил пистолет. Вытащил обойму, осмотрел ее, вставил обратно. Она со щелчком встала на место в рукоятке.

— Ну, может, и две. В обойме шесть пуль. В пистолет входит семь. Вы могли вогнать пулю в ствол, а затем сунуть еще одну в обойму. И, конечно, могли отстрелять всю обойму и набить по новой.

— Мы просто болтаем, не так ли? — сказала она. — Нам не стоит тратить время попусту.

— Хорошо. Где он?

— Лежит в шезлонге на моем балконе. Все номера, выходящие на море, — с балконами. Балконы разделены бетонными стенками. Думаю, профессионал-альпинист или верхолаз смог бы перелезть, но не с грузом. Я живу на двенадцатом этаже. Выше ничего нет, только чердак. — Она остановилась, нахмурилась, беспомощно махнула рукой. — Это звучит как треп, но он мог попасть туда только через мою комнату. А я его не впускала.

— Вы уверены, что он мертв?

— Вполне уверена. Мертвее некуда. Холодный как камень. Я не знаю, как это случилось. Я не слыхала ни звука. Я проснулась среди ночи, но не от звука выстрела. В любом случае к этому времени он уже остыл. Так что я не знаю, что разбудило меня. Я не сразу вышла на балкон. Я лежала и думала. Я не могла уснуть. Прошло немного времени, и я включила свет, ходила по комнате, курила, потом заметила, что туман рассеивается и свет луны падает на мой балкон. Когда я вышла на балкон, земля была еще покрыта туманом. Было чертовски холодно. Звезды были такие огромные. Я простояла на балконе довольно долго, прежде чем увидела его. Наверное, это покажется трепом. Не думаю, что полиция примет это за чистую монету. Даже для начала. А потом… — в общем, поверьте, у меня нет и одного шанса против миллиона, если мне не помогут.

Я встал, допил остатки виски и подошел к ней.

— Позвольте мне сказать вам кое-что. Во-первых, вы слишком спокойно относитесь к случившемуся. Ни паники, ни истерик, ничего. Затем, я слышал вчера целиком всю беседу между вами и Митчеллом. Я вывернул эти лампы, — я указал на стенной камин, — и приставил стетоскоп к перегородке. Что знал про вас Митчелл? Он знал, кто вы, и этого было достаточно. Стоило ему предать это огласке, и вам пришлось бы вновь скитаться и менять имена. Вы сказали: «Я самая везучая баба на свете, раз я жива». Теперь человека, находят мертвым на вашем балконе, он застрелен пулей из вашего револьвера, и этот человек, конечно, Митчелл. Верно? — Она кивнула.

— Да. Это Ларри.

— И вы его не убивали, вы говорите, но полицейские вряд ли в это поверят, даже для начала. А потом и вовсе нет. Я думаю, вы уже бывали в подобном переплете.

Она по-прежнему смотрела на меня снизу вверх. Она медленно встала. Наши лица сблизились. Мы пристально смотрели друг другу в глаза. Мне это было нипочем.

— Полмиллиона долларов — это масса денег, Марло. Вы не святой, чтобы отказываться. На свете есть еще места, где мы могли бы чудесно жить. В одном из этих небоскребов на набережной в Рио. Я не знаю, насколько хватит денег, но о таких вещах всегда можно договориться полюбовно, не так ли?

Я сказал:

— Вы не женщина, а целый женский комитет. Сейчас рассуждаете как преступница. Когда я увидел вас впервые, вы были спокойной, хорошо воспитанной дамочкой. Вас воротило от ковбоев вроде Митчелла. Затем вы купили пачку сигарет и зачем-то выкурили одну через силу. Затем вы дали ему себя приласкать, когда приехали сюда. Затем порвали свою блузку для меня, циничная, как цаца с Парк-авеню, когда ее кормилец-поилец решит вернуться домой к жене. Затем вы дали мне приласкать вас. Затем вы трахнули меня по башке бутылкой виски. Сейчас вы говорите о роскошной жизни в Рио. Которая из вас проснется со мной поутру?

— Пять тысяч долларов на бочку. И куда больше в будущем. Полиция не даст вам и пяти зубочисток. А если вы иного мнения — телефон к вашим услугам.

— Что я должен сделать за пять тысяч? — Она выдохнула медленно-медленно, как будто кризис миновал.

— Отель стоит на самом краю обрыва. Внизу у стены узкий, очень узкий проход, а ниже — скалы и море. Сейчас прилив. Мой балкон нависает над морем.

Я кивнул.

— Есть служебная лестница?

— Есть. Она начинается с нижней площадки лифта, прямо у гаража. Но это долгий, трудный подъем.

— За пять кусков я поднимусь и в водолазном скафандре. Вы вышли через вестибюль?

— Я спустилась по служебной лестнице и прошла через гараж. Ночной вахтер спал в машине.

— Вы сказали, что Митчелл лежит в шезлонге. Много ли натекло крови? — Ее передернуло.

— Я… я не заметила. Думаю, что должна быть.

— Не заметили? Вы заметили, что он окоченел. Куда попала пуля?

— Я не видела. Наверно, он лежал раной вниз.

— Где был револьвер?

— На балконе, возле его руки.

— Какой руки?

Ее глаза расширились:

— Какая разница? Я не знаю. Он лежал поперек шезлонга, голова свешивалась с одной стороны, а ноги — с другой. Нужно ли столько говорить об этом?

— Хорошо, — сказал я. — Я ни черта не смыслю в здешних приливах и течениях. Его может вынести на берег и завтра, и через две недели. Если мы провернем это. Может быть, его найдут не скоро и не узнают, что его застрелили. А может быть, его вовсе не найдут. В здешних водах водится барракуда и прочая дрянь.

— Если вы хотите, чтобы меня стошнило, вы близки к успеху, — сказала она.

— Таковы обстоятельства. Кроме этого, я думал, не могло ли это быть самоубийством. Тогда нужно положить револьвер обратно. Он, знаете ли, был левша. Поэтому я спросил, у какой руки лежал револьвер.

— А-а. Да, он был левша. Вы правы. Но это не самоубийство. На это не способен этот ухмыляющийся самодовольный типчик.

— Иногда человек убивает самое любимое существо на свете, говорят. Может быть, даже самого себя?

— Не этот тип, — сказала она коротко и решительно. — Если нам очень повезет, подумают, что он упал с балкона. Господь свидетель, он был достаточно пьян. А тем временем я окажусь в Южной Америке. Мой паспорт все еще действителен.

— На чье имя выписан ваш паспорт?

Она протянула руку и провела кончиками пальцев по моей щеке.

— Скоро ты обо мне все узнаешь. Не спеши. Все узнаешь, все мои секреты. Потерпи пока.

— Угу. Посекретничай пока с дорожными чеками. У нас в запасе час или два темноты, а потом еще час-два, пока туман не рассеется. Займись чеками, пока я одеваюсь.

Я вытащил ручку из кармана пиджака и дал ей. Она подсела к лампе и принялась подписывать чеки, высунув кончик языка от усердия. Она писала медленно и тщательно. Она подписывалась: Элизабет Мэйфидд.

Значит, смена имени была задумана еще до выезда из Вашингтона. Пока я одевался, я задумался: неужели она по дурости и впрямь верит, что я помогу ей избавиться от трупа?

Я отнес стаканы на кухню и захватил пистолет. Немного подождал, пока за мной закроется дверь, и спрятал пистолет и обойму в духовку. Я сполоснул стаканы и вытер их. Вернулся в комнату и быстро оделся. Она даже не посмотрела в мою сторону, подписывая чеки.

Когда она закончила, я взял чековую книжку и пролистал ее чек за чеком, проверяя подписи. На все эти тысячи мне было наплевать. Я сунул чековую книжку в карман, выключил лампу и открыл дверь. Бетти стояла совсем рядом.

— Выходи незаметно, — сказал я. — Я подберу тебя на шоссе, там, где кончается забор. — Она обернулась ко мне:

— Можно ли тебе доверять? — тихо спросила она.

— В определенной степени.

— Что ж, по крайней мере, искренний ответ. Что будет, если нам не удастся провернуть это дело? Если кто-то сообщил о выстреле в полицию, если его нашли, если мы войдем, а отель кишит полицейскими?

Я стоял, не сводя глаз с ее лица, и не отвечал.

— Я думаю вот что, — сказала она очень тихо и с растяжкой, — ты меня живо продашь. И пяти тысяч долларов у тебя не будет. Эти чеки станут просто бумажками. Ты не посмеешь предъявить их к оплате.

Я по-прежнему не отвечал.

— Ах ты, сукин сын, — она не повысила голоса и на полтона. — Зачем я вообще пришла к тебе?

Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Она вырвалась.

— Не за этим, — сказала она. — Точно не за этим. Есть одно мелкое обстоятельство. Я знаю, что оно ничего не значит, — этому меня научили учителя-профессионалы — уроки были долгие, трудные, мучительные, их было много, и я их выучила наизусть. И все же — так уж получилось, что я его не убивала.

— Может, я верю в это.

— Не трудись, — сказала она. — Больше никто не поверит.

Она повернулась и выскользнула за дверь, сбежала по ступенькам, пробежала меж деревьев и скрылась в тумане.

Я запер дверь, сел в машину и поехал по дорожке мимо закрытой конторы с лампочкой над ночным звонком. Эсмеральда крепко спала, но грузовики неслись по каньону со стройматериалами, нефтью, контейнерами — всем, что нужно городу для каждодневной жизни. Они ехали с включенными фарами, медленно и тяжело поднимаясь в гору.

В пятидесяти метрах от ворот она вышла из тени забора и села в машину.

Я включил фары. Где-то в море завывала сирена катера. Наверху, в просвете между облаками, с ревом пролетела эскадрилья истребителей. Не успел я вытащить зажигалку из щитка и прикурить, как они скрылись.

Она сидела недвижно рядом со мной, смотрела прямо вперед и молчала. Она не видела тумана, не видела кузова грузовика, ехавшего перед нами. Она не видела ничего. Она просто сидела, окаменев от отчаяния, словно по дороге на эшафот.

А может, она просто умела наводить понт, как мало кто другой на моем веку.

Глава 9

«Каса дель Пониенте» стояла на краю обрыва, окруженная семью акрами газонов, клумб и садов. Центральный патио располагался с подветренной стороны, столики за стеклянной стенкой, посередине аккуратная дорожка вела к выходу. В одном крыле был бар, в другом — кафе; с обеих сторон здания — крытые стоянки для машин за изгородью из цветущих кустарников.

На стоянках стояли машины. Многим было лень спускаться в подземный гараж, хотя соленый, влажный морской воздух вреден для хромированных деталей.

Я поставил машину у въезда в гараж. Совсем рядом рокотал океан. Можно было ощутить брызги волн, запах и вкус. Мы вышли из машины и подошли к входу в гараж. Узкая пешеходная дорожка шла вдоль по скату. Над скатом висел указатель: «Спускаться на малой скорости. Сигналить при въезде». Она схватила меня за руку и остановилась.

— Я пошла через вестибюль к лифту. У меня нет сил подыматься по лестнице.

— Ладно. Законом это не воспрещается. Какой у тебя номер?

— 1224. Что с нами сделают, если нас застигнут?

— Застигнут за чем?

— Сам знаешь за чем. За сбрасыванием тела с балкона. Или еще за чем-нибудь.

— Меня растянут на муравейнике. А тебя — не знаю. Смотря, что еще за тобой числится.

— Как ты можешь острить в такую рань?

Она повернулась и ушла быстрым шагом. Я зашагал вниз по скату. Он изгибался, как заведено в гаражах. Сначала я увидел маленькую застекленную будку вахтера, в которой горел свет. Спустившись пониже, увидел, что будка пуста. Я прислушался, не раздастся ли звон гаечных ключей, шум воды в мойке, шаги, посвистывание, любой звук, указывающий, где находится вахтер и что он делает. В подземном гараже можно уловить самый тихий звук. Я ничего не услышал.

Я продолжил спуск и дошел до уровня верхнего края будки, и, пригнувшись, увидел пологие ступени, ведшие к двери. На двери было написано «К лифту». Середина двери была стеклянной, я увидел за ней свет, но ничего больше.

Я сделал еще три шага и застыл. Ночной вахтер был прямо передо мной. Он сидел в большом «паккарде» на заднем сиденье. Лампа светила ему в лицо, ее свет отражался, в стеклах его очков. Он удобно развалился в углу машины. Я стоял и ждал, пока он пошевелится. Он не шевелился. Его голова покоилась на подушечке. Рот был открыт. Я должен был узнать, почему он не шевелится.

Может, он только делает вид, что спит, а когда я смоюсь, кинется к телефону и вызовет портье.

Затем я подумал — глупости. Он заступил на смену только с вечера и всех гостей знать в лицо не мог. Дорожка на скате была для пешеходов. Было почти четыре утра. Примерно через час начнет светать. Домушники так поздно не приходят.

Я подошел к «паккарду». Машина была закрыта, все стекла подняты. Я взялся за ручку дверцы и попытался бесшумно открыть ее. Вахтер не шевелился.

Он был чернокожим. Я услышал его храп и не открывая дверей. Затем мне шибанул в нос медовый аромат марихуаны. Парень вошел в штопор. Он был в долине спокойствия, где время стоит и мир полон цветов и музыки. Через несколько часов он останется без работы, даже если фараоны не возьмут его за штаны и не швырнут в клетку.

Я закрыл дверцу машины и подошел к застекленной двери, оказавшись на маленькой площадке с бетонным полом и двумя лифтами. Рядом с ними, за тяжелой дверью, начиналась служебная лестница. Я открыл дверь и потопал не спеша вверх, на двенадцатый этаж. Я считал этажи, потому что номеров на них не было. Двери на лестничных площадках были тяжелые, сырые, как бетон ступеней.

Когда я добрался до двенадцатого этажа, я вспотел и задыхался.

Я распахнул дверь в коридор, подошел к номеру 1224 и повернул дверную ручку. Она была на защелке, но дверь почти сразу открылась. Видно, Бетти стояла за ней. Я прошел мимо нее и плюхнулся в кресло, чтобы перевести дух.

Это была большая, просторная комната с застекленными створками дверей, выходивших на балкон. Двуспальная постель по крайней мере выглядела, как будто в ней спали. Кофточки и тряпки на стульях, предметы туалета на трюмо, чемоданы. Номер, видно, стоил не меньше двадцати зеленых в день.

Она опустила защелку замка.

— Все в порядке?

— Вахтер укурился в хлам. Безвреден, как котенок. — Я резко поднялся с кресла и пошел к дверям балкона.

— Подожди! — сказала она резко. Я обернулся к ней. — Бесполезно, — сказала она, — никто не сможет этого сделать.

Я стоял и ждал.

— Вызову-ка я полицию, — сказала она, — чем бы это ни обернулось для меня.

— Блестящая мысль, — сказал я. — Почему мы раньше об этом не подумали?

— Лучше уходи, — сказала она, — не стоит тебе ввязываться в это дело.

Я ничего не сказал. Я следил за ее глазами. Она с трудом держала их открытыми. Это был либо запоздалый шок, либо успокаивающее. Я не знал, что именно.

— Я приняла две таблетки снотворного, — сказала она, читая мои мысли. — Сегодня у меня больше нет сил. Уходи, пожалуйста. Когда я проснусь, я позову коридорного. Когда он придет, я как-нибудь заманю его на балкон, и он обнаружит то, что он обнаружит. А я ничего об этом не буду знать, ничегошеньки.

Ее язык начал заплетаться. Она встряхнула головой и потерла виски.

— А что насчет денег — тебе придется вернуть их мне, не так ли?

Я подошел к ней вплотную.

— Потому что, если я не отдам, ты им все расскажешь?

— Мне придется, — сказала она засыпая. — Что же мне делать? Они выбьют из меня всю правду. Я слишком устала бороться.

Я схватил ее за руку и встряхнул. Ее голова дернулась.

— Ты точно приняла только две таблетки? — Она разомкнула глаза.

— Да. Я никогда не принимаю больше двух за раз.

— Тогда слушай. Я сейчас выйду и посмотрю на него. Затем я поеду обратно в «Ранчо». Чеки я оставлю у себя. И пушку тоже. Может, меня им не удастся выследить. Проснись! Слушай!

Ее голова валилась набок. Она встряхнула ею, глаза раскрылись, но они казались какими-то потухшими.

— Слушай. За твой рассказ тебе в полиции никто не даст ломаного гроша в базарный день. Он только может привести тебя на виселицу. Поняла?

— Да, — сказала она, — а мне на это наплевать.

— Это не ты говоришь. Это снотворное.

Ее ноги подкосились, я подхватил ее и повел к постели. Она плюхнулась на нее навзничь. Я снял с нее туфли, накинул на нее одеяло и подвернул его.

Она моментально уснула и захрапела.

Я вошел в ванную комнату и нашел на полочке флакон с нембуталом. Он был почти полон. На нем был номер рецепта и дата. Аптека в Балтиморе, отпущено около месяца назад. Я высыпал желтые таблетки себе в ладонь и пересчитал. Их было сорок семь — почти полный флакон. Когда бабы кончают с собой, они обычно заглатывают все сразу — кроме тех, что рассыпают, а рассыпают они обычно немало. Я всыпал таблетки обратно во флакон, а флакон положил в карман. Вернулся и снова посмотрел на нее. В комнате было холодно. Я включил обогреватель, но не на полную мощность.

В конце концов я закрыл застекленные двери и вышел на балкон. Там была чертова стужа. Балкон был большой, три на четыре метра, с невысоким бортиком, который увенчивали железные перила. С такого балкона можно запросто спрыгнуть, но случайно упасть невозможно. На нем были два алюминиевых шезлонга и два кресла. Разделяющая стенка слева выступала наружу именно так, как она мне сказала. Я не думаю, что даже верхолаз смог бы перебраться через эту стенку без крюка и страховки.

С другой стороны стена круто поднималась к одной из террас пентхауза.

Трупа не было — ни в шезлонгах, ни на полу, ни где-то еще. Я осмотрел шезлонги в поисках следов крови. Никаких признаков. Я облокотился на перила, высунулся как можно дальше и посмотрел вниз. У стены росли кусты, потом шла узкая полоска газона, а затем — солидный забор с кустарником вокруг. Я прикинул расстояние. С такой высоты это было нелегко, но от дома до забора было не менее десяти метров. Прямо за забором пенилось море на чуть выступающих утесах.

Ларри Митчелл был примерно на сантиметр выше меня, но весил килограммов на восемь меньше. Еще не родился человек, который мог бы бросить тело взрослого мужчины с этого балкона так, чтобы оно упало в океан. Вряд ли она не отдавала себе в этом отчета.

Я открыл застекленные двери, вошел в комнату, закрыл их за собой, подошел к кровати. Она крепко спала и похрапывала во сне. Я коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Щека была потной. Она пошевельнулась и что-то пробормотала. Затем вздохнула и опустила голову на подушку. У нее не было затрудненного дыхания, ступора, комы, а значит, она не превысила дозы.

Насчет этого она сказала мне правду, но насчет всего остального — вряд ли.

В верхнем ящичке трюмо лежала ее сумка. Сзади был кармашек на молнии. Я положил туда чековую книжку и просмотрел содержимое в поисках информации. В кармашке на молнии было несколько хрустящих ассигнаций, железнодорожное расписание экспресса «Санта-Фе», корешок билета, корешок плацкарты в спальном вагоне. Она занимала купе E в вагоне поезда 19, следующего из Вашингтона в Сан-Диего. Ни писем, ни документов. Они, видимо, были в чемодане. В сумке было то, что обычно носят женщины: помада, зеркальце, пудреница, кошелек для мелочи, несколько серебряных монет, несколько ключей на кольце с маленьким бронзовым брелком. Пачка сигарет, почти полная, распечатанная. Книжечка спичек, только одна спичка была оторвана. Три носовых платка без монограмм, пилочка для ногтей, щетка для бровей, гребень в кожаном футляре, маленькая круглая бутылочка с лаком для ногтей, маленькая записная книжка. Я открыл ее. Чистая, еще не начатая. В сумке были также солнечные очки в блестящей оправе, в футляре без монограмм, авторучка, маленький золотой карандашик, вот и все. Я положил сумку обратно на место. Я подошел к окну, взял лист бумаги и фирменный конверт с названием отеля.

На листе бумаги я написал: «Дорогая Бетти, прости, что не смог оказаться на том свете. Все объясню завтра. Ларри».

Я запечатал записку, написал на конверте «Мисс Бетти Мэйфилд» и положил так, как будто его просунули под дверь.

Открыл дверь, вышел, захлопнул дверь, подошел к служебной лестнице и нажал на кнопку вызова лифта. Лифт не приходил. Я снова нажал и держал кнопку вызова, пока лифт наконец не пришел. Молодой сонный мексиканец открыл дверь и зевнул мне в лицо, затем улыбнулся извиняющейся улыбкой. Я улыбнулся в ответ и ничего не сказал.

За конторкой у лифта никого не было. Мексиканец рухнул в кресло и заснул, прежде чем я сделал шесть шагов. Все спят, кроме Марло. Он работает круглосуточно и даже денег не берет.

Я поехал обратно в «Ранчо Дескансадо», увидел, что и там никто еще не проснулся, с тоской глянул на постель, собрал вещи, положил пушку Бетти на дно чемодана, сунул в конверт двенадцать долларов и по пути бросил этот конверт в почтовый ящик конторы вместе с ключом от номера.

Затем отправился в Сан-Диего, вернул машину в прокатное агентство, позавтракал в забегаловке у вокзала. В 7.15 я уже сидел в вагоне скорого поезда, прибывающего в Лос-Анджелес ровно в десять утра.

Я поехал домой на такси, побрился, принял душ, позавтракал, второй раз просмотрел газету. Около одиннадцати часов я позвонил в контору Клайда Амни.

Он сам взял трубку. Вероятно, мисс Вермильи еще не проснулась.

— Это Марло. Я дома. Можно заскочить?

— Нашли ее?

— Угу. В Вашингтон звонили?

— Где она?

— Я бы хотел сказать вам лично при встрече. В Вашингтон вы звонили?

— Сначала вашу информацию. Мне предстоит трудный день. — Его голос был сух и недружелюбен.

— Буду через полчаса. — Я живо повесил трубку и позвонил в гараж, где стоял мой «олдс».

Глава 10

На свете слишком много контор вроде той, что была у Амни. Стены были выложены плитками клееной фанеры и напоминали шахматную доску. Освещение было неярким, ковры от стены до стены, мебель полированная, кресла удобные, а расценки, видимо, чрезмерные. Окна в металлических рамках распахивались наружу, а за домом была маленькая, но аккуратная стоянка для машин. Стоянка была украшена белыми щитами с именами владельцев. По какой-то причине место Амни пустовало. Я воспользовался им. Возможно, его привез шофер. Здание было четырехэтажное, совсем новое и занято почти исключительно врачами и адвокатами.

Когда я вошел, мисс Вермильи чистила перышки, готовясь к трудовому дню.

Я подумал, что выглядит она неплохо. Она отложила маленькое зеркальце и закурила сигарету.

— Железный Кулак собственной персоной. Чем обязаны?

— Мы договорились с Амни.

— Для тебя мистер Амни, парень.

— Для тебя просто Бойди, сестренка. — Она вскипела моментально.

— Не смей звать меня «сестренка», шпик дешевый!

— Тогда не зови меня «парень», дорогая секретарша. Что ты делаешь сегодня вечером? Неужели снова идешь кутить с четырьмя матросами сразу?

Она побледнела. Ее рука сжала пресс-папье. Она только что не запустила им в меня.

— Ах ты, сукин сын! — сказала она яростно. Затем щелкнула рычажком на своем коммутаторе и сказала: — Мистер Марло здесь, мистер Амни.

Затем она откинулась и бросила на меня тот еще взгляд.

— Мои друзья еще подрежут тебя до натурального размера, так что ты без лестницы и обуться не сможешь.

— В эту остроту было вложено немало упорного труда, — сказал я, — но упорный труд не может заменить вдохновения.

Внезапно мы оба расхохотались. Дверь открылась, и в проеме возник Амни.

Жестом он велел мне войти, но глаза его не отрывались от платиновой красотки.

Я вошел в кабинет. Он закрыл дверь и зашел за свой громадный полукруглый письменный стол, обтянутый зеленой кожей и заваленный грудами важных бумаг. Он был подтянут, тщательно одет, со слишком короткими ногами, слишком длинным носом и слишком редкими волосами. Его ясные карие глаза смотрели слишком доверчиво для адвоката.

— Клеите мою секретаршу? — спросил он подозрительно.

— Ничуть. Просто обмен любезностями. — Я сел в кресло для клиента и посмотрел на него почти вежливо.

— По-моему, она вне себя. — Он пристроился в своем вице-президентско-директорском кресле и сделал суровое лицо.

— Она забронирована на три недели вперед, — сказал я, — я не согласился ждать так долго.

— Поосторожнее, Марло. Забудь. Посторонним вход воспрещен.

— В смысле она умеет печатать и стенографировать в придачу?

— В придачу к чему? — Он внезапно побагровел. — Мне твои дерзости надоели. У меня достаточно влияния в этом городе, чтобы лишить тебя лицензии. Сейчас же отчитывайтесь коротко и по делу. Сейчас.

— С Вашингтоном говорили?

— Не ваше дело, говорил или нет. Я требую немедленного отчета. Все прочее — мое дело. Где остановилась эта самая Кинг?

Он взял аккуратно заточенный карандаш и чистый блокнот. Затем бросил карандаш и налил себе стакан воды из черного с серебром термоса.

— Давайте махнемся, — сказал я. — Вы скажете мне, почему вы хотите ее найти, а я скажу, где она.

— Я вас нанял, — огрызнулся он, — я вам никакой информации поставлять не обязан. — Он был по-прежнему тверд, но уже без прежнего гонора.

— Вы меня еще не наняли, мистер Амни. Чек не был предъявлен к оплате, соглашение заключено не было.

— Вы взялись за это задание, вы получили аванс.

— Мисс Вермильи дала мне чек на 250 долларов в качестве аванса и другой чек на 200 долларов на расходы. Но я не предъявил их к оплате. Вот они. — Я вынул оба чека из бумажника и положил перед ним. — Храните их, пока не решите, нужен вам детектив или мальчик на побегушках, и пока я не решу, предложили ли мне работу или втянули, как фраера, в темную историю.

Он посмотрел на чеки. Он не был рад.

— У вас были расходы? — спросил он медленно.

— Не беспокойтесь, мистер Амни. У меня найдется несколько долларов за душой, и расходы можно списать с налогов. Кроме этого, я позабавился.

— Вы упрямый малый, Марло.

— Наверное, но при моем ремесле это неизбежно. Иначе я не занимался бы этим ремеслом. Я уже сказал вам, что ее шантажируют. Ваши вашингтонские друзья должны знать, почему. Если она мошенница — прекрасно. Но мне нужно это знать наверняка. И у меня есть предложение, которое с вашим не сравнится.

— Вы хотите переметнуться за деньги? — спросил он сердито. — Это неэтично. Я расхохотался.

— Ну вот мы и дошли до этики. Значит, мы продвигаемся.

Он вынул сигарету из портсигара и прикурил от серебристой зажигалки.

— Мне не по душе ваше отношение к делу, — проворчал он. — Вчера я знал об этом не больше вашего. Я предположил, что солидная адвокатская контора не попросит меня пойти против профессиональной этики. Так как девушку можно было арестовать без труда, я предположил, что речь идет о семейных неурядицах, бежавшей жене или дочери, или о важном, но не стремящемся дать показания свидетеле, который выехал за пределы штата. Так я предполагал. Сегодня с утра вещи выглядят по-иному.

Он встал, подошел к большому окну и повернул вниз венецианские жалюзи так, чтобы солнце не падало на его стол. Он задержался у окна, поглядел на улицу. Затем вернулся к столу и присел.

— Сегодня утром, — медленно продолжал он, рассудительно хмурясь, — я беседовал со своими вашингтонскими коллегами, и они мне сообщили, что эта женщина была доверенным секретарем богатого и влиятельного человека — мне его имя неизвестно — и что она бежала с важными и опасными для него документами из его архива. Эти документы могут повредить ему, если будут преданы огласке. Мне не сказали, каким образом. Возможно, он увиливал от уплаты налогов. Трудно сказать в наши дни.

— Она взяла эти документы, чтобы шантажировать его?

Амни кивнул:

— Естественное предположение. Иначе зачем они ей? Клиент, будем называть его Икс, не сразу понял, что она сбежала. Когда он понял, она была уже за пределами штата. Затем он проверил свой архив и обнаружил, что некоторые документы исчезли. Он не мог обратиться в полицию. Он счел, что она отъедет на безопасное расстояние и начнет с ним переговоры о возврате документов за солидную плату. Он хочет найти ее, прийти к ней неожиданно, вывести ее из равновесия до того, как она успеет связаться с каким-нибудь шустрым адвокатом, которых, надо признаться, слишком много развелось, и пока этот шустрый адвокат не придумает, как оградить ее от преследования закона. Сейчас вы сообщили мне, что ее шантажируют. С какой целью?

— Если бы ваша версия выдерживала критику — потому что шантажист может помешать ее игре, — сказал я. — Может, шантажист знает, как заставить ее вернуть документы, не поднимая шума.

— Вы говорите «если бы моя версия выдерживала критику», — резко ответил Амни. — Что вы имеете в виду?

— В ней больше дыр, чем в чайном ситечке. Вам повесили лапшу на уши, мистер Амни. Где хранят опасные документы, если их вообще хранят? Уж не там, где их может найти секретарша. Как он смог узнать, что она села на поезд, если он не знал о пропаже документов до ее отъезда? Затем, хотя она взяла билет до Калифорнии, она могла сойти где угодно. Поэтому нужно было следить за ней и в поезде. А тогда — зачем я был нужен? И затем, в вашем изложении это была бы задача для большого детективного агентства с филиалами по всей стране. Только идиот положился бы на частного детектива. Я потерял ее из виду вчера. Я могу потерять ее снова. Для слежки за одним объектом требуется как минимум шесть сыщиков. И это минимум, а в большом городе нужна дюжина! Сыщику нужно есть, пить и менять рубашки. Если он едет на машине, ему нужен напарник, пока он ищет стоянку. В магазинах и отелях может быть полдюжины выходов. Но эта женщина не скрывается — она ошивается на вокзале три часа кряду на виду у всех. Ваши друзья из Вашингтона присылают вам фотографию, звонят вам и идут досматривать передачу по телевизору.

— Ясно, — сказал он. — Что-нибудь еще? — Его лицо окаменело.

— Еще? Пожалуйста. Если она не ожидала слежки, зачем она сменила имя? Если она ожидала слежки, почему не попыталась оторваться? Я говорил вам, что еще двое пасутся на том же лугу. Один из них — частный детектив из Канзас-Сити по имени Гобл. Он был вчера в Эсмеральде. Он знал, куда пойти. Мне пришлось следовать за ней и подкупать таксиста, чтобы тот спросил по радиотелефону, куда он едет. А Гобл знал и так. Зачем же меня наняли?

— К этому мы подойдем, — сказал Амни коротко. — Кто еще, по вашим словам, пасется на том же лугу?

— Один хлыщ по имени Митчелл. Он живет там. Он встретил ее в поезде. Он забронировал ей место в отеле. Их прямо водой не разольешь — только ее от него воротит. Но он что-то знает про нее, и она его боится. Он знает, кто она, откуда приехала, что с ней приключилось и почему она скрывается под чужим именем. Это я расслышал и понял, но настоящей причины я так и не узнал.

Амни сказал едко:

— Конечно, за ней следили в поезде. Вы думаете, что имеете дело с идиотами. Вы были наняты для отвода глаз, чтобы узнать, есть ли у нее сообщники. Зная вашу репутацию, я полагал, что вы устроите спектакль и она вас заметит. Вы, наверное, знаете, что такое «открытая слежка»?

— Конечно. Объекту позволяют заметить и стряхнуть сыщика, с тем чтобы другой сыщик мог продолжать слежку, когда объект считает себя в безопасности.

— Теперь вам ясна ваша роль. — Он презрительно ухмыльнулся. — Но вы еще не сказали, где она.

Я не хотел говорить, но знал, что деться некуда. Я, в общем-то, уже взялся за это дело и возвращал ему деньги только для того, чтобы выудить информацию.

Я наклонился над столом и взял чек на двести пятьдесят долларов.

— Я возьму это в качестве полной оплаты моих услуг, включая расходы. Она зарегистрировалась под именем Бетти Мэйфилд в отеле «Каса дель Пониенте» в Эсмеральде. У нее денег куры не клюют. Но, конечно, ваша высокопрофессиональная организация все это уже знает. — Я поднялся на ноги. — Спасибо, что подвезли, мистер Амни.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. Мисс Вермильи оторвала взгляд от страниц журнала. Я услышал приглушенный щелчок где-то у нее в столе.

— Извините за грубость, — сказал я, — я не выспался.

— Забудьте. Это был обычный отшив. Потренировавшись чуток, я смогла бы испытывать к вам симпатию. Вы симпатичный — на свой низменный лад.

— Спасибо, — сказал я и пошел к дверям. Не скажу, что она прямо затосковала, глядя мне вслед, но она не выглядела так, будто добиться ее взаимности так же трудно, как контрольного пакета акций в «Дженерал моторс».

Я повернулся и прикрыл дверь.

— Сегодня, я думаю, дождя не будет? Есть кое-что, что мы могли бы обсудить за выпивкой в дождливый вечерок. И если вы будете не слишком заняты.

Она бросила прохладный, насмешливый взгляд:

— Где?

— Где вам угодно.

— Заехать к вам?

— Это было бы чертовски мило с вашей стороны. Этот самый «кадиллак» очень помог бы поднять мой кредит в лавочке.

— Я имела в виду не это.

— Я тоже.

— Скажем, в 6.30. И я позабочусь о своих вечерних туалетах.

— На это я и надеялся.

Наши взгляды встретились. Я быстро вышел.

Глава 11

В полседьмого «флитвуд-кадиллак» заурчал у моего парадного крыльца. Я распахнул двери, пока она поднималась по ступенькам. Шляпы на ней не было.

Розовый плащ с поднятым воротником касался ее платиновых волос. Она стояла посреди гостиной и оглядывалась безучастно. Затем она проворно выскользнула из плаща, швырнула его на тахту и присела.

— Я не ожидал, что вы и впрямь приедете, — сказал я.

— Нет, скромник, ты прекрасно знал, что я приду. Виски с содовой, если есть.

— Есть.

Я принес стаканы и сел рядом с ней, но не так близко, чтобы это что-нибудь значило. Мы чокнулись и выпили.

— Поедем к «Романову» ужинать?

— А что потом?

— Где вы живете?

— Западный Лос-Анджелес. Дом на тихой старой улочке. Мой собственный, кстати. Помнишь, я спросила, а что потом?

— Это зависит от вас, само собой.

— Я думала, что ты посмелее. Значит, мне не нужно будет расплачиваться за ужин?

— Следовало бы дать вам пощечину за эту остроту. — Она внезапно рассмеялась и посмотрела на меня пристально поверх стакана.

— Считайте, что я уже схлопотала. Мы были несправедливы друг к другу. «Романов» может и подождать, не правда ли?

— Мы можем начать в Западном Лос-Анджелесе.

— Почему не здесь?

— Боюсь, что вам здесь не понравится. С этим домом у меня связаны печальные воспоминания.

Она быстро вскочила и схватила плащ. Я успел помочь ей надеть его.

— Извините, — сказал я, — мне надо было сказать это раньше.

Она повернулась, ее лицо было рядом, но я не коснулся ее.

— Ты извиняешься за сохраненную мечту? У меня тоже были грезы, но они умерли. У меня не хватило мужества сохранить их.

— Это совсем не так. Была женщина. Она была богата. Она думала, что хочет выйти за меня замуж. Из этого ничего бы не вышло. Я, наверное, никогда не увижу ее. Но я помню ее.

— Пошли, — сказала она тихо. — Оставим этот дом воспоминаниям. Хотела бы я, чтобы у меня было что вспоминать.

По пути к «кадиллаку» я тоже не коснулся ее. Она прекрасно вела машину.

Когда женщина так хорошо водит машину, она близка к совершенству.

Глава 12

Ее дом находился на тихой улочке между Сан-Висенте и бульваром Сансет.

Он стоял вдалеке от дороги. К нему вел длинный подъездной путь. Вход в дом был сзади, через маленький дворик-патио. Она отперла дверь и включила свет во всем доме, а потом исчезла, не обронив ни слова. В гостиной приятный разнобой мебели создавал ощущение комфорта. Я стоял и ждал, пока она не вернулась с двумя высокими бокалами. Она успела снять плащ.

— Была замужем? — спросил я.

— Из этого ничего не вышло. Мне остался этот дом и немного денег, хотя я за этим не охотилась. Он был славный паренек, но мы не подходили друг другу. Он погиб в воздушной катастрофе — он был пилот. Дело обычное. Я знаю одно местечко по пути в Сан-Диего, там полно девушек, которые были замужем за летчиками, пока те были живы.

Я пригубил и поставил бокал. Взял бокал из ее рук и тоже поставил.

— Помнишь, вчера утром ты велела мне перестать пялиться на твои ноги?

— Кажется, я припоминаю.

— Попробуй останови меня сейчас.

Я обнял ее, и она упала в мои объятия без единого слова. Я подхватил ее и понес и каким-то образом нашел спальню. Я опустил ее на постель. Задрал ей юбку и увидел белые бедра и ее длинные прекрасные, обтянутые нейлоном ноги.

Внезапно она прижала мою голову к своей груди.

— Зверюга! Хоть бы свет погасил.

Я подошел к дверям и выключил свет в комнате. Из коридора проникал свет лампы. Когда я повернулся, она стояла у постели обнаженная, как Афродита, прямиком из Эгейского моря. Она стояла гордо, не стыдясь, но и не завлекая.

— Черт, — сказал я, — когда я был молод, можно было спокойно раздеть женщину. В наши дни ты борешься с запонками, а она уже в постели.

— Что ж, борись со своими проклятыми запонками.

Она откинула покрывало и легла на постель, беззастенчиво обнаженная.

Передо мной была просто красивая голая женщина, совершенно не стыдившаяся своего тела.

— Доволен моими ногами? — спросила она. Я не ответил.

— Вчера утром, — произнесла она как в полудреме, — я сказала, что у тебя есть один плюс. Ты не лапаешь меня. И один минус. Знаешь, какой?

— Нет.

— Ты не уложил меня в постель прямо тогда.

— Твои манеры не располагали к этому.

— Ты ведь считаешься детективом. Сейчас, пожалуйста, выключи везде свет.

Затем очень скоро она заговорила в темноте — «милый, милый, милый» — тем самым голосом, которым женщины говорят только в особые моменты. Затем наступили покой и тишина.

— Все еще доволен моими ногами? — спросила она сквозь дрему.

— О таких ногах никогда не скажешь «довольно». Ими невозможно пресытиться, сколько бы раз ни наслаждаться тобой.

— Ах, мерзавец. Настоящий мерзавец. Иди ко мне. — Она положила голову мне на плечо. Мы ощутили редкую близость.

— Я не люблю тебя, — сказала она.

— Конечно. Но не надо цинизма. Это восхитительные мгновения — хотя всего лишь мгновения.

Я ощутил ее теплое, плотно прижавшееся тело. Оно кипело жизненной силой. Она с силой притянула меня к себе.

И снова в темноте этот приглушенный крик, и затем вновь тихое спокойствие.

— Я тебя ненавижу, — сказала она, прижимаясь губами к моим губам. — Не за это, но потому, что такое совершенство никогда не приходит дважды. С нами оно наступило слишком быстро. Я больше никогда тебя не увижу и не хочу видеть. Это должно быть навсегда или один-единственный раз.

— А ты еще играла в авантюристку, которая прошла огонь, воду и медные трубы.

— И ты тоже играл. Но мы оба ошиблись. Но это бесполезно. Целуй меня крепче.

Внезапно она молча выскользнула из постели.

Вскоре вспыхнул свет в коридоре, и она возникла в дверном проеме, уже в халате.

— Прощай, — сказала она спокойно. — Я вызову для тебя такси. Подожди перед домом. Больше ты меня не увидишь.

— Что насчет Амни?

— Бедный закомплексованный неудачник. Ему нужно ощущение власти. Я ему даю это. Тело женщины не столь свято, чтоб его нельзя было использовать, в особенности если любовь не удалась.

Она исчезла. Я встал, оделся, прислушался, прежде чем выйти. Я ничего не услышал. Окликнул ее, но ответа не было. Когда я вышел на улицу, к дому подъехало такси. Я оглянулся. Дом был погружен во мрак.

Там никто не жил. Это был просто сон. Только кто-то вызвал такси. Я сел в машину и покатил домой.

Глава 13

Я выехал из Лос-Анджелеса по скоростному шоссе, огибающему Оушнсайд стороной. У меня было время собраться с мыслями.

Меж Сан-Онофре и Оушнсайдом лежало восемнадцать миль разделенного на шесть полос скоростного шоссе, обочины которого были усеяны остовами разбитых автомобилей, ржавевших до поры, пока их не отбуксируют на лом. Я задумался, почему я, собственно, еду обратно в Эсмеральду. Дело это пошло вкривь и вкось, и вообще это было не мое дело.

Обычно частному детективу достается клиент, который хочет за небольшой гонорар получить максимум информации. Ты получаешь информацию или нет, в зависимости от обстоятельств. То же самое и с гонораром. Но иногда ты получаешь информацию и слишком много лишнего, включая рассказ о покойнике на балконе, которого там не оказывается. Здравый смысл говорит: иди домой и забудь об этом — толку не будет. Здравый смысл обычно вмешивается слишком поздно. Здравый смысл — это парень, который говорит тебе, что ты должен был сменить тормозные колодки на прошлой неделе, до вчерашней аварии. Здравый смысл — это полузащитник в понедельник утром, который привел бы к победе в воскресенье, если бы он был в составе сборной. Но он никогда не бывает в ее составе, а стоит на трибуне с поллитрой в кармане. Здравый смысл — это маленький человек в сером костюме, который никогда не сбивается со счета. Но он обычно считает чужие деньги.

На повороте я нырнул в каньон и оказался у «Ранчо Дескансадо». Джек и Люсиль были на своих обычных местах. Я опустил чемодан и навалился на конторку.

— Денег, что я оставил, хватило?

— Да, спасибо, — сказал Джек. — Вы, наверно, хотите снова тот же номер.

— Если можно.

— Почему вы не сказали нам, что вы детектив?

— Ну что за странный вопрос, — ухмыльнулся я. — Разве детектив говорит, что он детектив? Вы же телевизор смотрите, а?

— Когда доводится. Нечасто.

— По телевизору всегда можно узнать детектива. Он никогда не снимает шляпы. Что вы знаете о Ларри Митчелле?

— Ничего, — сказал Джек формально. — Он друг Брандона. Мистер Брандон — хозяин этого отеля. — Люсиль сказала лучезарно:

— Вы тогда нашли Джо Хармса?

— Да, спасибо.

— И вы…

— Ага.

— Ты болтаешь лишнее, — сказал Джек лаконично. Он подмигнул и швырнул мне ключ. — У Люсиль скучная жизнь, мистер Марло. Она застряла здесь со мною и коммутатором. И махоньким и крохотным бриллиантом на перстне — таким крохотным, что мне было стыдно дарить его. Но что человек может поделать? Если он любит девушку, он хочет, чтобы это было видно на ее пальчике.

Люсиль протянула левую руку и повернула ее так, что маленький алмаз блеснул.

— Я его ненавижу, — сказала она. — Я ненавижу его, как я ненавижу свет солнца, и лето, и ясные звезды, и полную луну. Вот как я его ненавижу.

Я подхватил ключ и чемодан и оставил их. Еще немного, и я бы влюбился в самого себя. Я, может, даже подарил бы себе колечко с маленьким бриллиантом.

Глава 14

Номер 1224 не отвечал. Я положил трубку внутреннего телефона «Касы дель Пониенте» и подошел к конторке портье. Чопорный портье разбирал почту. Они всегда разбирают почту.

— Мисс Мэйфилд остановилась здесь, не так ли? — Он положил письмо в соответствующее отделение и лишь затем ответил:

— Да, сэр. Как прикажете доложить?

— Я знаю, в каком номере она остановилась. Номер не отвечает. Вы ее видали сегодня?

Он внимательно глянул на меня, но я все же его не завел.

— По-моему, нет, — сказал он и обернулся. — Ее ключа здесь нет. Что-нибудь передать ей?

— Я немного беспокоюсь, — сказал я, — она дурно чувствовала себя вчера вечером. Может, она больна и не может взять трубку? Я ее друг, моя фамилия Марло.

Он оглядел меня. У него были мудрые глаза. Он зашел за ширму, где была касса, поговорил с кем-то. Он быстро вернулся. Он улыбался.

— Я не думаю, что мисс Мэйфилд больна, мистер Марло. Она заказала солидный завтрак себе в номер. И обед. Она несколько раз пользовалась телефоном.

— Большое спасибо, — сказал я. — Передайте ей, пожалуйста, что я заходил и что я позвоню попозже.

— Может быть, она в саду или на берегу. Наш пляж защищен волнорезом. — Он глянул на стенные часы. — Если она там, то, наверное, скоро придет. Уже холодает.

— Спасибо. Я зайду позже.

Главная часть вестибюля была на три ступени выше входной площадки, от которой ее отделял арочный проход. Там отсиживались гости, завсегдатаи гостиничных вестибюлей, как правило, старые, как правило, богатые, как правило, ничего не делающие и только пялящиеся на мир своими любопытными глазами. Так они прожигали жизнь. Две пожилые дамы с суровыми лицами и пурпурными перманентами боролись с огромной головоломкой, выложенной на специальном картонном столике. Несколько дальше шла игра в канасту: играли две женщины и двое мужчин. Женщины курили сигары в длинных мундштуках.

Мужчины казались усталыми — видимо, от подписывания чеков. Несколько дальше сидели молодожены, глядя в окно и держась за руки.

На девушке было колье из бриллиантов и изумрудов и обручальное кольцо, которого она все время касалась. Она казалась немного обалдевшей от счастья.

Я прошел сквозь бар и покрутился по саду. Затем пошел по тропинке вдоль утеса и без труда нашел место, на которое я смотрел вчера вечером с балкона Бетти Мэйфилд. Я легко нашел это место.

Пляж и маленький, изогнутый волнорез были в ста метрах отсюда. Ступени вели вниз. На песке лежали люди. Одни загорали в купальных костюмах, другие просто сидели на лежаках. С визгом бегали дети. Бетти Мэйфилд на пляже не было.

Я вернулся в гостиницу и уселся в фойе. Закурил. Подошел к газетному киоску и купил газету, просмотрел и выбросил ее. Походил вокруг конторки.

Моя записка по-прежнему лежала в отделении 1224. Я подошел к телефону и вызвал Митчелла. К сожалению, мистер Митчелл не отвечал.

За моей спиной раздался голос женщины:

— Портье сказал мне, что меня искал некий Марло, — сказала она. — Это не вы, часом?

Она была свежа, как роза поутру. На ней были темно-зеленые брюки и туфли для верховой езды и зеленый плащ поверх белой рубашки. Дорогой платок на шее. Волосы на лбу перехвачены эластичной лентой.

Портье уже прислушивался в трех шагах от нас. Я сказал:

— Мисс Мэйфилд?

— Да, я мисс Мэйфилд.

— Моя машина ждет. Вы смогли бы сейчас осмотреть этот участок?

Она глянула на часики.

— Да, видимо, да, — сказала она. — Мне скоро нужно переодеться, но… ладно.

— Сюда, мисс Мэйфилд.

Она шла рядом. Мы прошли через фойе. Я уже чувствовал себя здесь как дома.

Бетти Мейфилд злобно глянула на двух головоломщиков.

— Ненавижу гостиницы, — сказала она. — Вернись сюда через пятнадцать лет — и увидишь тех же людей, в тех же креслах.

— Да, мисс Мэйфилд. Знаете ли вы человека по имени Клайд Амни?

Она покачала головой.

— А что, стоило бы?

— Элен Вермильи? Росса Гобла? — Она вновь покачала головой.

— Хотите выпить?

— Спасибо, не сейчас.

Мы вышли из бара и пошли по дорожке к машине. Я придержал дверцу «олдса», чтобы она могла сесть. Выехал со стоянки и проехал прямо по Гранд-стрит в сторону холмов. Она нацепила на нос солнечные очки в блестящей оправе.

— Я нашла чеки, — сказала она. — Вы необычный сыщик.

Я сунул руку в карман и вернул ей снотворное.

— Вчера ночью я побаивался за вас, — сказал я. — Пересчитал таблетки, но, сколько было там сначала, я не знал. Вы сказали, что приняли только две. С вас сталось бы раскачаться и на пригоршню-другую. — Она взяла флакон и сунула его в карман плаща.

— Я перепила. Алкоголь и барбитураты не идут вместе. Я отключилась. Вот и все.

— Я не был уверен. Чтобы умереть, нужно принять не менее тридцати пяти гранов этого средства, и тогда это занимает несколько часов. Я не знал, что делать. Пульс и дыхание были в норме, но это ничего не значило. Если бы я вызвал врача, мне пришлось бы многое объяснять. Если вы приняли смертельную дозу, парни из уголовной полиции узнали бы об этом, даже если бы вы выкрутились. Они расследуют попытки к самоубийству. Но если бы я ошибся, вы бы сегодня не ехали со мной. Что бы я тогда стал делать?

— Это — мысль, — сказала она. — Не могу сказать, что меня это безумно беспокоит. Кто эти люди, которых вы упомянули?

— Клайд Амни — адвокат, который нанял меня следить за вами, по указаниям адвокатской конторы из Вашингтона. Элен Вермильи — его секретарша. Росс Гобл — сыщик из Канзас-Сити, который говорит, что ищет Митчелла. — Я описал его.

Ее лицо окаменело:

— Митчелла? Зачем ему нужен Ларри? — Я задержался на углу Четвертой и Гранд-стрит: старик в инвалидной коляске поворачивал налево со скоростью пять километров в час. В Эсмеральде таких полно. — Зачем ему понадобился Ларри Митчелл? — спросила она горько. — Почему все не могут оставить всех в покое?

— Ничего мне не рассказывайте, — сказал я, — только задавайте вопросы, на которые у меня нет ответов. Это полезно для моего комплекса неполноценности.

Я сказал вам, что мое задание окончилось. Почему я здесь? Это понятно. Я целю на эти пять кусков по второму заходу.

— Поверните на углу налево, — сказала она, — мы поедем в горы. Там открывается восхитительный вид. И множество шикарных домов.

— Черт с ними, — сказал я.

— И место тихое. — Она вынула сигарету из пачки и прикурила.

— Уже вторая за два дня, — сказал я, — круто вы на них налегаете. Я сосчитал ваши сигареты прошлой ночью. И спички тоже. Я обшмонал вашу сумочку. Я становлюсь пронырой, когда мне вешают лапшу на уши. Особенно когда клиент вырубается и оставляет меня держать младенца.

Она повернула голову и посмотрела на меня:

— Это, должно быть, снотворное и выпивка, — сказала она. — Я была немного не в себе.

— В «Ранчо Дескансадо» вы были в отличной форме. Тверже гвоздей. Мы должны были смыться в Рио и жить в роскоши. Видимо, и в грехе. Все, что мне нужно было сделать, — избавиться от трупа. Что за лажа! Трупа нету.

Она все еще смотрела на меня, но мне надо было следить за дорогой. Я остановился и свернул влево. Я въехал в тупик с ржавеющими трамвайными рельсами.

— Поверните налево, вверх. Внизу какой-то коттедж.

— Кто и в кого стрелял?

Она сжала виски краями ладоней.

— Я думаю, кроме меня, было некому. Я, наверно, спятила. Где он?

— Пистолет? Он в целости и сохранности. На всякий случай, если сон станет правдой и мне придется его предъявить.

Мы подымались вверх. Я поставил ручку переключения скоростей в такое положение, чтобы «олдс» оставался на третьей скорости. Она посмотрела с интересом. Затем на сиденья, покрытые светлой кожей, на приборы щитка.

— Как вы можете себе позволить такую дорогую машину? Вы не так уж много зарабатываете, не так ли?

— Они все дороги в наши дни, даже дешевые. Можно с тем же успехом иметь машину, которая еще и едет к тому же. Я где-то читал, что сыщику нужна простая незаметная, темная машина, на которую не обратят внимания. Этот парень, видимо, никогда не бывал в Лос-Анджелесе. В Лос-Анджелесе, чтобы на тебя обратили внимание, нужно ездить на «мерседесе» с солнечной площадкой на крыше и с тремя кралями в купальных костюмах.

Она хихикнула.

— И еще, — развивал я тему, — это хорошая реклама. Может, я мечтал уехать в Рио. Я мог бы продать ее там дороже, чем здесь она обошлась мне новая. На грузовом судне перевезти не накладно.

Она вздохнула:

— Ох, хватит язвить. Мне не так-то весело сегодня.

— Видали своего дружка? — Она застыла.

— Ларри?

— У вас есть и другие?

— Вы могли иметь в виду Кларка Брандона, хотя я с ним едва знакома. Ларри был очень пьян вчера вечером. Нет, я не видела его. Видимо, он отсыпается.

— Он не отвечает на звонки.

Дорога раздваивалась. Белая линия свернула налево. Я поехал прямо, без всякой причины. Мы проехали мимо старых испанских особняков, построенных высоко на горе, и нескольких современных вилл пониже, с другой стороны.

Затем дорога плавно поворачивала налево. Покрытие казалось новым. Дорога шла к мысу и тут же завершалась широким кольцом. Друг против друга, с двух сторон кольца, стояли два больших особняка. Их украшали тонны керамики, а выходящие на море окна сверкали зеленым стеклом. Вид был потрясающий. Я смотрел не отрываясь целых три секунды. Затем остановился у обочины и выключил мотор. Мы были на высоте триста метров. Весь город раскинулся перед нами, как на аэрофотоснимке.

— Может, он болен, — сказал я. — Может, он уехал. Может, он умер.

— Я уже сказала… — Ее трясло. Я взял у нее из рук окурок и положил в пепельницу. Поднял стекла машины и положил руку ей на плечи, притянул ее голову и положил себе на плечо. Она расслабилась, не сопротивлялась, но по-прежнему дрожала.

— С тобой уютно, — сказала она, — но не торопи меня.

— В бардачке есть виски. Хочешь глоток?

— Да.

Я достал бутылку и исхитрился сорвать железный поясок пробки одной рукой и зубами. Я держал бутылку между коленей и свинтил колпачок. Поднес горлышко к ее губам. Она глотнула, ее передернуло. Я завинтил колпачок и убрал бутылку подальше.

— Терпеть не могу пить из горлышка, — сказала она.

— Особого шику в этом нет. Я не клеюсь, Бетти. Я беспокоюсь. Что я могу для тебя сделать?

Она помолчала секунду. Затем сказала уверенным голосом:

— Что сделать? Можешь взять себе эти чеки. Они были твои. Я их тебе отдала.

— Никто никому не дает пять кусков просто так. Такого не бывает. Поэтому я вернулся сегодня из Лос-Анджелеса. Я приехал сюда рано утром.

Никто не увивается вокруг типа вроде меня, не обещает полмиллиона долларов, не предлагает поездку в Рио и домашний очаг со всеми удобствами. Никакая женщина с пьяных или трезвых глаз не сделает это только потому, что ей померещился мертвец на балконе, и, пожалуйста, скорее приходите и швырните его в океан. Что ты от меня ожидала, что я подержу тебя за руку, пока ты спишь и видишь сны?

Она отшатнулась, забилась в уголок сиденья.

— Хорошо. Я солгала. Я всегда была отчаянной вруньей.

Мой взгляд скользнул по зеркалу над рулем. Небольшая темная машина выехала на дорогу за нами и остановилась. Я не мог разглядеть водителя.

Затем она резко развернулась и укатила тем же путем, что и приехала. Кто-то, видимо, сбился с дороги и случайно заехал в тупик.

— Пока я полз наверх по этой чертовой лестнице, — продолжал я, — ты наглоталась снотворных и притворилась засыпающей, а затем со временем и впрямь уснула, я полагаю. Хорошо, я вышел на балкон. Ни трупа, ни крови.

Если б он был, я смог бы перепихнуть его через ограждение — трудно, но возможно, если знаешь, как взяться. Но шесть дрессированных слонов не смогли бы добросить труп до океана. До забора около 12 метров, а по крайней мере через забор его нужно было перекинуть. Думаю, что такой тяжелый предмет надо было бы бросить метров на пятнадцать, чтобы он перелетел через забор.

— Я уже сказала: я солгала.

— Но не сказала, почему. Поговорим серьезно. Предположим, на балконе был мертвец. Что ты хотела, чтобы я сделал? Отнес его вниз по черной лестнице в свою машину, отвез в лес подальше и закопал? Все-таки нужно доверять людям, когда вокруг валяются трупы.

— Ты взял у меня деньги, — сказала она без выражения, — ты мне подыгрывал.

— Чтобы узнать, кто из нас спятил.

— Ты узнал. Радуйся.

— Ничего я не узнал — даже кто ты, я не знаю. — Она рассердилась.

— Я же говорю, что была не в своем уме, — сказала она быстро. — Страх, виски, снотворное… Почему ты не оставишь меня в покое? Я уже сказала — возьми обратно эти деньги. Что тебе еще нужно?

— Что я должен сделать за это?

— Просто возьми, — закричала она на меня. — Взял и пошел, пошел куда подальше.

— Я думаю, тебе нужен хороший адвокат.

— Внутреннее противоречие, — усмехнулась она. — Был бы хорошим, не стал бы адвокатом.

— Ага. Горький опыт по этой линии. Ты мне еще расскажешь, или я сам докопаюсь со временем. Но я говорю на полном серьезе. Ты в беде. Не говоря уж о том, что у тебя было-не-было с Митчеллом, тебе стоит нанять адвоката.

Ты сменила имя. Видимо, тому был резон. Митчелл тебя шантажировал. И у него был резон. Юридическая фирма из Вашингтона ищет тебя — и у них есть резон. И у их клиента был резон натравить их на твой след.

Я смолк и оглядел ее как мог в ранних, сгущающихся сумерках. Океан внизу голубел свежим ультрамарином, который почему-то не напомнил мне глаз мисс Вермильи. Стая чаек пролетела на юг. Вечерний рейс из Лос-Анджелеса прошел над побережьем, с огнями справа и слева по борту; затем загорелась мигалка под фюзеляжем, и самолет повернул к морю для долгого, ленивого поворота, выруливая на аэродром имени Линдберга.

— Значит, ты просто наводчик для жулика-адвоката, — сказала она обидно и схватила еще одну из моих сигарет.

— Не думаю, что он большой жулик. Он просто слишком усердствует. Но не в этом дело. Можно отдать ему несколько долларов без крика. Дело в так называемых полномочиях. У частного детектива нет полномочий защищать клиента от полиции и закона, а у адвоката есть. Если адвокат нанял детектива в интересах своего клиента, тогда и у детектива есть полномочия.

— Знаешь, куда ты можешь засунуть свои полномочия? — сказала она. — В особенности если этот адвокат нанял тебя шпионить за мной.

Я взял у нее сигарету, затянулся пару раз и отдал ей.

— Хорошо, Бетти. Я тебе ни к чему. Прости, что пытался помочь.

— Медовые речи. Ты говоришь это потому, что надеешься выжать из меня побольше под этим соусом. Ты просто один из этой своры. И твоей проклятой сигареты мне не надо, — она выбросила ее в окно. — Отвези меня обратно в отель.

Я вышел из машины и затоптал окурок:

— Нельзя этого делать в холмах Калифорнии, даже зимой.

Я сел в машину, повернул ключ зажигания и нажал на кнопку стартера.

Вывел машину, развернулся и поехал обратно к развилке дороги. На развилке — там, где сворачивала белая линия, — стояла маленькая машина с потушенными огнями. Может, там никого и не было.

Я круто развернул «олдс» и включил дальний свет фар. Пока я поворачивался, фары залили светом машину. Шляпа съехала на лицо, но недостаточно низко, чтобы скрыть очки, жирную рожу и оттопыренные уши мистера Росса Гобла из Канзас-Сити.

Фары прошли мимо, и я поехал вниз по спуску с его плавными изгибами. Я не знал, куда шла дорога, но все дороги здесь вели к океану. На развилке я повернул направо и вскоре оказался на бульваре и снова повернул направо.

Теперь я ехал назад, к центру Эсмеральды.

Она не сказала ни слова по пути. Когда я остановился у отеля, она живо выскочила из машины.

— Подожди, я схожу за деньгами.

— За нами следили, — сказал я.

— Что? — она замерла на месте, показывая мне свой профиль.

— Кто-то в машине. Ты его не видела, но мои фары осветили его, когда я развернулся на вершине холма.

— Кто это был? — ее голос напрягся.

— Откуда мне знать? Он зацепил нас здесь, значит, вернется сюда. Может, фараон?

Она посмотрела мне в глаза, застыла неподвижно. Она сделала медленный шажок, а затем бросилась на меня, как будто собиралась расцарапать мне лицо.

Она схватила меня за руки и попыталась встряхнуть. Ее дыхание вырывалось со свистом.

— Вытащи меня отсюда, вытащи меня отсюда, умоляю! Куда угодно. Спрячь меня! Дай мне передышку! Место, где за мной не будут следить, охотиться, травить. Он поклялся гнаться за мной до края света, до самого одинокого острова в Тихом океане…

— До вершины высочайшей горы, до глубины безлюдной пустыни, — сказал я. — Кто-то любит цитировать старомодные романы.

Она уронила руки, и они бессильно повисли.

— От тебя дождешься сочувствия, как от ростовщика.

— Никуда я тебя не возьму, — сказал я. — Оставайся здесь и встреть беду лицом к лицу.

Я повернулся и сел в машину. Когда я обернулся, она быстро удалялась и была уже на полпути к бару.

Глава 15

Было бы у меня хоть немного здравого смысла, я бы собрал вещи, вернулся домой и позабыл бы о ее существовании. Когда она наконец решит, какую роль она играет в каком акте какой пьесы, я, видимо, уже ничего не смогу сделать, разве что влипнуть за приставание к прохожим в общественном месте. Я ждал и курил. Гобл на своем маленьком грязном шарабане мог въехать на стоянку в любой момент. Он не мог выследить нас в другом месте, значит, он следовал за нами, чтобы узнать, куда мы едем.

Он не показывался. Я докурил сигарету, бросил ее за борт и отчалил. На выезде снова увидел его машину. Он припарковался против движения у левой обочины. Я поехал дальше, не спеша, чтобы у него шестеренки не полетели от погони.

В миле от отеля был ресторан под названием «Эпикур», с низкой крышей, со стеной из красного кирпича, прикрывавшей его со стороны дороги, и с баром. Вход был сбоку. Я поставил машину и вошел. Рабочий день еще не начался. Бармен судачил с метрдотелем, который еще не облачился в смокинг.

Книга заказов лежала на высокой конторке, она была раскрыта. На более поздний час было много заказов. Было еще рано.

— Столик найдется, сэр?

В зале было темно, лишь мерцали свечи на столах; низкая перегородка делила зал на две части. Тридцать человек набили бы «Эпикур» битком. Мэтр запихнул меня в уголок и зажег передо мной свечу. Я заказал двойную порцию джина «Гибсон». Подошел официант и стал убирать прибор с другой стороны стола. Я велел ему оставить прибор на месте — мой друг может подойти. Я изучил меню, размером почти не уступавшее залу. Для удовлетворения любопытства мне бы понадобился карманный фонарик. Это был самый темный кабак в моей жизни. Родную мать за соседним столиком я бы не признал.

Принесли джин. Я мог различить силуэт стакана и догадался о содержимом.

Пригубил его — джин был неплох. В этот момент Гобл шлепнулся в кресло напротив. Насколько я мог его разглядеть, он не изменился после нашей вчерашней встречи. Я продолжал пялиться на меню. Набрать бы им его шрифтом Брайля.

Гобл потянулся за моим стаканом воды со льдом, взял и выпил.

— Как идут дела с бабой? — бросил он небрежно.

— Не продвигаются.

— Почему? Что вы там на холме делали?

— Я думал побаловаться. Она была не в настроении. А тебе-то что? Ты вроде бы искал какого-то Митчелла.

— Забавно и впрямь. Какой-то Митчелл! Ты же сказал, что никогда не слыхал о нем?

— С тех пор я услыхал о нем. И увидал тоже. Он был пьян. Очень пьян. Его чуть не вышибли из кабака.

— Очень забавно, — сказал Гобл с иронией. — Как же ты узнал, что это он?

— Потому что его окликнули по имени. Это уже слишком забавно, а? — Он осклабился:

— Я тебе сказал — не попадаться мне на пути. Я знаю, кто ты. Я проверил.

Я закурил и выпустил дым ему в лицо:

— Иди зажарь себе тухлое яйцо.

— Круто. Я у мужиков побольше тебя руки-ноги отрывал.

— Назови двух.

Он наклонился над столом, но тут подошел официант.

— Мне «Бурбон» с водой, — сказал Гобл. — Виски в бутылке. В розлив мне и на дух не надо. И не пытайтесь обмануть. Я узнаю. И воду из бутылки. Вода из крана здесь ужасная.

Официант стоял и смотрел на него.

— Мне еще того же, — сказал я, отталкивая стакан.

— Что сегодня съедобное? — поинтересовался Гобл. — Я с этими афишами не связываюсь, — ткнул он презрительно в меню.

— Как всегда — бифштекс рубленый, — с обидой сказал официант.

— Фарш с накрахмаленным воротничком, — сказал Гобл. — Пусть будет бифштекс.

Официант посмотрел на меня. Я сказал, что бифштекс меня устраивает.

Официант ушел. Гобл снова наклонился над столом, сперва быстро оглянувшись по сторонам.

— Твоя везуха окончилась, друг, — сказал он жизнерадостно, — тебе не удалось провернуть это дельце.

— Вот беда, — сказал я. — Какое дельце?

— Тебе не повезло, парень, крупно не повезло. С приливом не рассчитал или что. Аквалангист — один из этих типов с ластами и масками — застрял под скалой.

— Аквалангист застрял под скалой? — у меня по спине мурашки поползли.

Когда официант пришел с выпивкой, мне пришлось сдержаться изо всех сил, чтобы не осушить свой стакан одним глотком.

— Очень не повезло, дружище.

— Скажи это еще раз, и я тебе твои дурацкие очки разобью, — разозлился я.

Он схватил стакан, отпил, попробовал на вкус и одобрительно кивнул.

— Я приехал сюда сорвать куш, — рассуждал он вслух, — а не бедокурить. Если бедокуришь, куш не сорвешь. Куш сорвешь, если куда не надо нос не суешь. Так?

— Видимо, до сих пор тебе не удавалось, — сказал я, — ни нос не совать, ни куш сорвать. Что это была за шуточка про аквалангиста? — я говорил спокойно, но это требовало усилия.

Он откинулся. Мои глаза стали привыкать к мраку. Я увидел, что эта жирная рожа развлекалась вовсю.

— Просто шутка, — сказал он. — Не знаю я никаких аквалангистов. Только вчера вечером я научился выговаривать это слово. Все еще не знаю, что это толком значит. Но дела и без того идут паршиво. Я не могу найти Митчелла.

— Он остановился в гостинице. — Я отпил еще немного джина. Было не время напиваться.

— Я знаю, что он остановился в гостинице, друг, чего я не знаю — где он сейчас. Его нет у себя в номере. Коридорные его не видемши. Я думал, может, баба знает, где он.

— Баба с приветом, — сказал я. — И оставь ее в покое. И в Эсмеральде не говорят «не видемши». Этот канзаский диалект здесь считается нарушением общественных приличий.

— Пошел ты знаешь куда. Когда я захочу, чтоб меня поучили говорить правильно, я не пойду за уроками к обшарпанному шпику из Калифорнии.

Он повернул голову и заорал: «Официант!» Несколько посетителей оглянулись с неодобрением.

Вскоре показался официант и застыл рядом с тем же презрением на лице, что и у посетителей.

— А ну плесни-ка еще, — сказал Гобл, тыча пальцем в свой бокал.

— Не обязательно орать на меня, — сказал официант. Он унес бокал на кухню.

— Если я хочу, чтоб меня обслужили, — Гобл заорал ему вдогонку, — то я хочу, чтобы меня обслужили.

— По-моему, ты больше привык к самогону, — сказал я Гоблу.

— Ты да я, мы могли бы спеться, — сказал Гобл равнодушно, — если б у тебя были мозги.

— И если бы у тебя были хорошие манеры и на шесть дюймов больше росту, и другое лицо, и другое имя, и не вел бы ты себя так, будто можешь уложить кучу лягушачьей икры в своем весе на обе лопатки.

— Кончай острить, лучше вернемся к Митчеллу, — сказал он бодро, — и к этой шалаве, которую ты пытался зафаловать на холме.

— Она встретила Митчелла в поезде. Он произвел на нее то же впечатление, что и на меня. Он вызвал у нее острое желание ехать в другую сторону. Это была пустая трата времени. Он был неуязвим, как мой прапрадед.

— Ага, — осклабился он, — Митчелла она случайно встретила в поезде и невзлюбила, когда узнала поближе. Поэтому она его отшила и переметнулась к тебе. Хорошо, что ты оказался под рукой.

Пришел официант с подносом. Он церемонно расставил на столе овощи, салат, горячие булочки в салфетке.

— Кофе?

— Пожалуйста, попозже, — сказал я. Гобл справился, где его выпивка.

— В пути, — ответил официант. Товарной скоростью, судя по его тону.

Гобл попробовал бифштекс и удивился.

— Черт, вкусно, — сказал он, — так мало посетителей, я думал, что это дыра.

— Посмотри на часы, — сказал я, — тут куда позднее начинают собираться. Такой это город. Да сейчас и не сезон.

— И впрямь, куда позднее, — сказал он, чавкая, — позднее некуда. В два, три часа ночи. Тогда они навещают друзей. Ты вчера вернулся на «Ранчо», друг?

Я посмотрел на него, ничего не говоря.

— Что мне, нужно картиночку нарисовать, друг, иначе не поймешь? Я работаю допоздна, когда я на задании. — Я ничего не сказал. Он вытер рот.

— Ты вроде напрягся, когда я сказал про аквалангиста под скалой. Или мне показалось? — Я ничего не ответил.

— Ну, хорошо, держи створки вместе, — усмехнулся Гобл. — Я думал, мы можем провернуть дельце. У тебя есть хватка, но ты ничего не соображаешь. Нет у тебя того, что надо в нашем ремесле. Там, откуда я приехал, без мозгов не пробьешься. А здесь достаточно загореть и забыть застегнуть воротничок.

— Что ты хочешь мне предложить? — процедил я.

Он ел довольно быстро, несмотря на свою болтовню. Он оттолкнул от себя тарелку, отпил глоток кофе и вытащил зубочистку из жилетного кармана.

— Это богатый город, мой друг, — сказал он медленно. — Я его изучил. Говорил с ребятами. Мне сказали, что это одно из последних мест в нашей прекрасной зеленой стране, где зелененькие — это еще не все. В Эсмеральде тебя или принимают, или нет. Тебя принимают и приглашают нужные люди, если ты из их круга. Есть тут один мужик, заработал пять миллионов на одном рэкете у нас в Канзас-Сити. Он купил здесь землю, разделил на участки, построил дома, некоторые — из лучших домов города. Но в Бич-клуб его не приняли. Тогда он купил этот клуб. Они знают, кто он, когда собирают пожертвования, его не обходят, его обслуживают, он платит по счетам, он — солидный член общества, один из отцов города, он устраивает большие приемы, но гости приезжают из других мест, разве что это прилипалы, ни на что не годный мусор, который крутится там, где есть деньги. Но люди с классом? Для них он не лучше ниггера.

Это был длинный монолог, между делом он поглядывал на меня, озирался по сторонам, удобно откидывался в кресле и ковырял в зубах.

— Небось локти себе кусает, — сказал я. — Как они проведали про этот его рэкет?

— Большой босс из Казначейства приезжает сюда в отпуск каждый год. Случайно заметил мистера Доллара, а он знал всю его подноготную. Он и пустил слух. Знаешь, как всем этим гангстерам в отставке хочется солидности. Он просто весь извелся. Он столкнулся с чем-то, что нельзя купить за наличные, и это его сводит с ума.

— Как же ты это раскопал?

— Я шустрый, я кручусь и узнаю разные вещи.

— Все, кроме одной, — сказал я.

— Чего еще?

— Не поймешь, даже если я скажу. — Подошел официант с выпивкой для Гобла и собрал тарелки. Он предложил меню.

— Я никогда не беру десерт, — сказал Гобл. — Проваливай.

Официант посмотрел на зубочистку и ловко выхватил ее из пальцев Гобла.

— Туалет направо, кореш, — сказал он, бросил зубочистку в пепельницу и забрал ее со стола.

— Видишь, о чем я? — сказал Гобл. — Класс! — Я попросил у официанта шоколадное мороженое и кофе.

— А этому джентльмену принесите счет, — добавил я.

— С удовольствием, — сказал официант. Гобл посмотрел на него с презрением.

Официант ушел. Я наклонился над столиком и тихо заговорил:

— Ты самый большой лгун, которого я встретил за два дня, а я встречал редкие образчики. Я не думаю, что ты интересуешься Митчеллом. Я не думаю, что ты слыхал о нем или видел его, пока вчера тебе не пришла на ум идея отводить им глаза. Тебя послали шпионить за этой бабой, и я знаю, как устроить, чтобы за ней не шпионили. Если у тебя есть козыри за пазухой, живо клади их на стол. Завтра будет поздно.

Он оттолкнул стул, встал, уронил смятую ассигнацию на стол и холодно посмотрел на меня.

— Пасть широкая, а мозги узкие, — сказал он. — Прибереги свои мысли до четверга, когда приезжает мусоровозка. Ты все-таки ничего не понял, друг. Я думаю, и не поймешь.

Он вышел, задиристо задрав башку.

Я дотянулся до смятой ассигнации, которую Гобл бросил на стол. Как я и думал, это был доллар. Человек с шарабаном, выжимающим аж сорок пять миль в час под гору, наверняка привык питаться в обжорках, где ужин за 85 центов подают только во время кутежа в ночь на воскресенье после получки. Официант подошел и обрушил на меня счет Гобла. Я расплатился и оставил доллар Гобла на чай.

— Этот парень — ваш близкий друг?

— Ближе некуда, — сказал я.

— Может, он бедный, — сказал официант великодушно. — Одна из достопримечательностей этого города — люди, которые здесь работают, но не могут позволить себе здесь жить.

Когда я вышел, в кабаке было уже человек двадцать, и их голоса отскакивали, как мячики от низкого потолка.

Глава 16

Въезд в гараж выглядел так же, как и накануне в четыре часа утра. Но теперь, спускаясь, я услышал звук текущей воды. В застекленной будке никого не было. Где-то кто-то мыл машину, но, наверное, не вахтер. Я подошел к двери, выходившей на площадку с лифтом, и открыл ее. В будке зазвучал сигнал. Я прикрыл дверь и отошел в сторону. Из-за угла вынырнул худой человек в длинном белом халате. На нем были очки. Кожа цвета остывшей овсянки, глаза — пустые и усталые. В его лице было что-то мексиканское, что-то индейское и что-то еще более экзотическое. Его черные волосы лежали плашмя на узком черепе.

— Машину, сэр? Ваше имя, сэр?

— Машина Митчелла здесь? Двухцветный «бьюик» с верхом.

Он не сразу ответил. Его глаза поскучнели, видно, ему этот вопрос уже задавали.

— Мистер Митчелл взял свою машину рано утром.

— В котором часу?

Его рука потянулась к карандашу, торчавшему из кармашка с вышитой пурпурной монограммой отеля. Он вытащил карандаш и посмотрел на него.

— Почти в семь утра. Я ушел в семь.

— Двенадцатичасовая смена? Сейчас как раз около семи.

Он положил карандаш обратно в карман.

— Мы работаем по восемь часов, по очереди.

— Вчера вы работали с одиннадцати до семи.

— Верно. — Он глядел через мое плечо в невидимую даль. — Мне пора уходить.

Я достал из кармана пачку сигарет. Он покачал головой.

— Мне разрешается курить только в конторе.

— Или на заднем сиденье чужой тачки.

Его правая рука согнулась, словно хватаясь за нож.

— Как со снабжением? Курева хватает?

Он уставился на меня.

— Надо спросить, «какого курева»? — сказал я.

Он не отвечал.

— А я бы сказал тогда, что речь идет не о табаке, — продолжал я жизнерадостно, — а о чем-то с таким сладким запахом.

Наши глаза встретились. Наконец он спросил тихо:

— А ты продаешь?

— Живо ты прочухался, если в семь утра был уже в фокусе. Я был уверен, что ты и к полудню не оклемаешься. У тебя, наверно, будильник в голове, как у Эдди Аркаро.

— Эдди Аркаро? — повторил он. — Да, да, конферансье. У него будильник в голове? Да?

— Так говорят.

— Мы могли бы договориться, — сказал он глухо. — Почем товар?

В будке опять зазвучал сигнал. Краем уха я уловил шум лифта. Дверь отворилась, и вошла парочка, которая держалась за ручки в вестибюле. Девушка была в вечернем туалете, а на пареньке был смокинг. Они стояли рядышком и выглядели как школьники, которых застукали за поцелуем. Вахтер посмотрел на них, вышел и подал машину — аккуратный новенький «крайслер» с откидным верхом. Паренек усадил девушку осторожно, как будто она уже была беременна.

Вахтер придерживал дверцу. Паренек обошел машину, поблагодарил его и сел за руль.

— Далеко ли отсюда до «Аквариума»? — спросил он робко.

— Недалеко, сэр. — Вахтер объяснил им, как туда добраться.

Паренек улыбнулся, поблагодарил его, сунул руку в карман и дал ему доллар.

— Я всегда могу подать вашу машину к парадному подъезду, мистер Престон, только позвоните и скажите.

— Спасибо, и так хорошо, — сказал паренек поспешно. Он осторожно поехал вверх по скату.

— Молодожены, — сказал я. — Какие милые. Просто не хотят, чтобы на них пялились. — Вахтер сонно смотрел на меня.

— Но в нас нет ничего милого, — добавил я.

— Если ты сыщик — покажи свои документы.

— Думаешь, что я сыщик?

— Я думаю, что ты любопытный сукин сын. — Что бы он ни говорил, тон его голоса не менялся, застыв на одной ноте.

— Да, я такой, — согласился я, — и я правда частный сыщик. Прошлой ночью я следил за одним человеком и зашел сюда. Ты сидел в этом «паккарде». Я подошел и открыл дверь; так и перло дурью. Я мог бы угнать четыре «кадиллака», а ты бы и глазом не моргнул. Но это твое дело.

— Назови цену, — сказал он. — О прошлой ночи не говорим.

— Митчелл уехал сам? — Он кивнул. — Без багажа?

— С девятью чемоданами. Я помог ему погрузиться. Он выбыл окончательно.

— Сверился с портье? Доволен?

— У него был счет с собой. Оплачено и заштемпелевано.

— Конечно. С таким количеством багажа ему должен был помочь коридорный.

— Лифтер. Коридорные приходят в семь тридцать, а это было около часу ночи.

— Какой лифтер?

— Мексиканец до кличке Чико.

— А ты не мексиканец?

— Я немного китаец, немного гаваец, немного филиппинец и немного ниггер. Ты бы сдох на моем месте.

— И еще один вопрос. Как тебе удается не подзалететь? Я имею в виду дурь. — Он огляделся.

— Я курю, только когда мне совсем паршиво. Какое твое собачье дело? Какое собачье дело вам всем? Может, меня засекут и выкинут с этой непыльной работенки. Может, бросят в тюрьму. Может, я был в ней всю жизнь, ношу ее с собой. Тебя устраивает? — Он слишком много говорил. Так всегда у людей со слабыми нервами: то односложные ответы, то — поток сознания. Он продолжал усталым голосом:

— Я ни на кого не держу зла. Я просто живу, ем, сплю. Загляни ко мне как-нибудь. Я живу в клоповнике на аллее Полтона, хотя на самом деле это тупик, а не аллея. Я живу прямо за скобяной лавкой. Туалет во дворе. Я умываюсь на кухне, в жестяном умывальнике. Я сплю на диване с продавленными пружинами. Всему барахлу лет сто. Это город для богачей. Приходи, навести меня в моей конуре, которая тоже принадлежит какому-то богачу.

— Только одного ты не сказал мне про Митчелла, — сказал я.

— Чего еще?

— Правды.

— Сейчас гляну под диваном. Может, она там, только чуток запылилась.

Раздался рокот автомобиля, ползущего вниз по скату. Он отвернулся, я вышел на площадку и нажал на кнопку лифта. Хорош гусь, этот вахтер. Очень странный. Однако занятный, в своем роде. И грустный.

Лифт долго не приходил. Тем временем мне составил компанию высокий, крепкий здоровяк примерно шести футов роста. Кларк Брандон был в кожаной куртке, голубом свитере с высоким воротом, в поношенных вельветовых брюках и высоких ботинках со шнуровкой, из тех, что носят геологи в непроходимой глуши. Он выглядел как босс поисковой партии, а через час, я не сомневался, он будет сидеть в «Аквариуме» во фраке и будет и там выглядеть как босс, да, наверное, и небезосновательно. Масса денег, масса здоровья и масса времени, чтобы насладиться и тем и другим. Куда бы он ни пошел, он везде будет боссом.

Он глянул на меня и уступил мне дорогу при входе в лифт.

Парнишка-лифтер уважительно приветствовал его. Он кивнул. Мы оба вышли в вестибюле. Брандон подошел к конторке и получил от нового портье — я его раньше не видел — широкую улыбку и пачку писем. Брандон прислонился к конторке и вскрыл конверты один за другим. Он бросал их в урну, стоявшую рядом. Туда же пошло большинство писем. На конторке стояла стоечка с рекламными проспектами. Я взял одну из брошюр, закурил и принялся изучать ее. Брандон нашел письмо, которое его заинтересовало. Он перечел его несколько раз. Я увидел, что оно было написано от руки на бланке отеля. Это было все, что я смог разглядеть, не заглядывая через плечо. Затем он сунул руку в урну и выудил конверт. Он внимательно рассмотрел его, вложил письмо в конверт и подошел к конторке. Протянул конверт портье.

— Это пришло не по почте. Не заметили, кто его вручил? Я вроде бы не знаю отправителя. — Портье глянул на конверт и кивнул:

— Да, мистер Брандон, это оставили для вас, как только я заступил. Толстяк средних лет в очках, в сером костюме, плаще, серой фетровой шляпе. Нездешний, по-моему. Шушера какая-то.

— Он хотел увидеть меня?

— Нет, сэр. Он просто попросил передать вам это письмо. Что-нибудь не так, мистер Брандон?

— Выглядел как псих? — Клерк покачал головой:

— Он выглядел, как я сказал. Шушера! — Брандон прищелкнул языком:

— Он хочет сделать меня мормонским епископом за 50 долларов. Какой-то придурок, очевидно. — Он взял конверт с конторки и положил его в карман. И уже на ходу бросил: — Ларри Митчелла видал?

— Нет, но я заступил лишь часа два назад, мистер Брандон.

— Спасибо.

Брандон пошел к лифту, вошел в кабинку. Это был другой лифт. Лифтер весь расплылся в улыбке и что-то сказал Брандону. Брандон не ответил ему и даже не глянул в его сторону. Лифтер выглядел уязвленным, когда он загрохотал дверями. Брандон злился. Он был не так хорош собой, когда злился.

Я положил брошюру на место и подошел к конторке. Портье глянул на меня безразлично. Его взгляд говорил, что я не значусь в списке гостей:

— Да, сэр?

Это был немолодой, но хорошо сохранившийся седовласый мужчина.

— Я было собирался спросить Митчелла, но услышал, что вы сказали.

— Внутренние телефоны там, — он указал движением головы. — Телефонист вас соединит.

— Сомневаюсь.

— В чем именно?

Я распахнул пиджак, чтобы вытащить бумажник. И увидел, как глаза портье застыли на круглой рукояти револьвера у меня под мышкой. Я достал бумажник и вытащил визитную карточку.

— Нельзя ли мне встретиться с вашим детективом? Если таковой имеется. — Он взял мою карточку и прочел. Затем посмотрел на меня.

— Присядьте, пожалуйста, в вестибюле, мистер Марло.

— Благодарю вас.

Не успел я отойти от конторки, как он взялся за телефон. Я прошел под аркой и сел у стены, откуда я мог видеть конторку. Мне не пришлось долго ждать.

У него была отличная выправка, суровое лицо, с такой кожей, которая не загорает, но лишь краснеет, а потом снова бледнеет, рыжеватые волосы с проседью. Он стоял в проходе и медленно оглядывал вестибюль. Его взгляд не задержался на мне ни на секунду. Затем он подошел и сел в кресло рядом. На нем был элегантный коричневый костюм и желтая с коричневым бабочка. Его скулы были покрыты светлым пушком.

— Меня зовут Явонен, — сказал он, не глядя на меня. — Я знаю ваше имя. Ваша карточка у меня. Что вы хотите?

— Я ищу Ларри Митчелла.

— Вы его ищете. Почему?

— Служба такая. Почему бы мне его не искать?

— Пожалуйста, ищите. Его нет в городе. Он уехал рано поутру.

— Я слыхал. Это меня озадачило. Он только вчера вернулся домой. На экспрессе из Вашингтона. В Лос-Анджелесе он взял свою машину и прикатил сюда. У него не было ни гроша. Даже на ужин ему пришлось стрельнуть. Он ужинал в «Аквариуме» с девушкой. Здорово напился — или прикинулся пьяным — и таким образом открутился от уплаты счета.

— Мы всегда примем его чек, — сказал Явонен безразлично. Он все время оглядывал вестибюль, как будто ожидал, что один из игроков в канасту выхватит револьвер и застрелит своего партнера или что старушка за головоломкой кинется рвать волосы у соседки. — Мистер Митчелл хорошо известен в Эсмеральде.

— Хорошо, но не с лучшей стороны, — сказал я. Он повернул голову и одарил меня равнодушным взором.

— Я — заместитель директора, мистер Марло. Кроме этого, я выполняю оперативные функции. Я не могу обсуждать с вами репутацию гостей отеля.

— Это и не нужно. Мне она известна. Из различных источников. Я видел его в действии. Вчера вечером он содрал с кого-то достаточно, чтобы испариться из города. Взял с собой багаж, по моим данным.

— Откуда у вас эти данные? — сурово спросил он. Я не ответил ему.

— Предлагаю вашему вниманию три факта, — сказал я. — Раз: его постель была нетронута. Два: сегодня в администрации сообщили, что его номер пуст. Три: один из ночных дежурных не явился сегодня на работу. Митчелл не мог вытащить все свое барахло без посторонней помощи.

Явонен поглядел на меня, затем снова оглядел вестибюль.

— Можете доказать то, что написано на карточке? Карточку любой может напечатать. — Я вытащил бумажник, вынул из него маленькую фотокопию своего удостоверения, передал ему. Он глянул и вернул мне. Я спрятал ее подальше. — У нас — своя организация и свои методы борьбы со смывающимися гостями, — сказал он. — Все же гости иногда смываются из любого отеля. Нам не нужна ваша помощь. И нам не по вкусу пушки. Портье видел вашу. Любой мог заметить. У нас была попытка грабежа десять месяцев назад. Один из налетчиков умер. Я застрелил его.

— Я читал об этом в газете, — сказал я. — Я потом неделю не спал от страха.

— Вы читали об этом, а мы потеряли несколько тысяч долларов чистого дохода за неделю. Клиенты съезжали пачками. Понятно?

— Я нарочно дал портье заметить рукоятку. Я спрашивал о Митчелле весь день, и меня только отшивали. Если человек съехал, почему не сказать об этом? Никто не обязан сообщать мне, что он смылся, не заплатив.

— Никто и не говорит, что он смылся. Он заплатил полностью, мистер Марло. Что вас еще интересует?

— Меня интересует, почему его отъезд хранится в секрете.

Его лицо приняло презрительное выражение.

— И этого никто не говорит. Вы просто не слушаете внимательно. Я сказал, что он выехал из города по делам. Я сказал, что его счет был полностью оплачен. Я не сказал, сколько багажа он взял с собой. Я не сказал, что он съехал из отеля. Я не сказал, что он взял все, что у него было… Что вы, собственно, пытаетесь сделать из этого?

— Кто заплатил по его счету? — Его лицо побагровело.

— Слушай, парень. Я тебе уже сказал, что он расплатился. Лично. Вчера вечером, полностью, за неделю вперед. Я проявил немало терпения. Сейчас твоя очередь. Куда ты метишь?

— Никуда. Вы меня убедили. Я просто недоумеваю, почему он заплатил за неделю вперед.

Явонен улыбнулся — слегка. По крайней мере сделал попытку.

— Смотри, Марло, я проработал пять лет в военной разведке. Я могу оценить человека. Например, того, о котором мы говорим. Он платит вперед, чтобы нам было приятнее. Это производит хорошее впечатление.

— Раньше он когда-либо платил вперед?

— К чертовой матери…

— Следите за собой, — пресек я его, — пожилой джентльмен с тросточкой интересуется нами.

Он посмотрел в дальний угол фойе, где в очень низком кресле с круглой спинкой сидел худой бледный старик. Его подбородок покоился на руках в перчатках, а руки в перчатках на рукоятке трости. Старик смотрел, не мигая, в нашу сторону.

— А, этот, — сказал Явонен. — Так далеко он не видит. Ему за восемьдесят.

Он встал и посмотрел на меня.

— Хорошо, — сказал он тихо, — вы частный детектив, у вас есть клиент и инструкции. Я стараюсь только заботиться об интересах отеля. Оставьте пушку дома в следующий раз. Будут вопросы — обратитесь ко мне. Не приставайте к прислуге. Все равно дойдет до меня. Иначе пойдут слухи, а нам это ни к чему. Местная полиция окажется не слишком дружелюбной, если я намекну, что вы нас беспокоите.

— Можно выпить в баре перед уходом?

— Держите пиджак застегнутым на все пуговицы.

— Пять лет в военной разведке — это ценный опыт, — сказал я, глядя на него с восхищением.

— Достаточно. — Он коротко кивнул и зашагал под арку, прямая спина, грудь вперед, плечи назад, подбородок убран — суровый, хорошо отлаженный человеческий механизм. Мастер своего дела. Он расколол меня вглухую, докопался до всего, что было написано на моей визитной карточке.

Тут я заметил, что старичок в низком кресле поднял руку в перчатке с рукояти трости и манит меня пальцем. Я вопрошающе ткнул себя пальцем в груды Он кивнул, и я подошел к нему.

Он был и впрямь стар, но совсем не дряхл. Его белые волосы были аккуратно расчесаны на пробор, нос у него был длинный, острый, изборожденный венами, его выцветшие голубые глаза смотрели ясно, но веки утомленно нависали над ними. В одном ухе торчала пуговка слухового аппарата. На руках были замшевые перчатки с отворотами, а над полированными черными туфлями — серые гамаши.

— Придвиньте себе стул, молодой человек. — Его голос, сухой и тонкий, шелестел, как листья бамбука.

Я сел подле него. Он прищурился и улыбнулся одним ртом.

— Наш почтенный Явонен прослужил пять лет в военной разведке, как он, несомненно, сообщил вам.

— Да, сэр. Глаза и мозг армии.

— Мозг армии — выражение, которое содержит внутреннее противоречие. Итак, вам хотелось узнать, как Митчелл заплатил по счету? — Я уставился на него. Посмотрел на слуховой прибор. Он постучал по своему нагрудному карману. — Я оглох задолго до того, как изобрели эти штуки. На охоте конь отказался взять препятствие. Я сам во всем виноват — слишком рано поднял его на дыбы. Я был еще молод, не мог представить себе жизнь со слуховым рожком и научился читать по губам. Это требует определенного навыка.

— Что насчет Митчелла, сэр?

— Дойдем и до него. Не торопитесь. — Он поднял глаза и кивнул.

Голос сказал:

— Добрый вечер, мистер Кларендон. — Лифтер прошел к бару. Кларендон проследил за ним глазами.

— С этим не связывайтесь, — сказал он, — сутенер. Я провел много лет в фойе, вестибюлях, барах, террасах и садах всевозможных отелей. Я пережил всех своих родных. И буду тянуть свое бесполезное существование, пока не наступит день, когда меня отнесут на носилках в удобную и просторную палату в больнице. Церберы в накрахмаленных белых халатах будут охранять мой покой, перестилать мою постель, приносить подносы с этой кошмарной безвкусной больничной едой, мерить мне пульс и температуру, как раз когда я буду засыпать. Я буду лежать там и слышать шелест накрахмаленных юбок, шорох каучуковых подошв по асептическому полу, видеть натужную улыбку врача. А затем надо мной соорудят кислородную палатку и окружат мою маленькую белую кроватку ширмами, и я займусь, сам того не заметив, единственным делом на свете, которое нельзя сделать дважды. — Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. — Очевидно, я слишком болтлив. Ваше имя, сэр?

— Филип Марло.

— Я — Генри Кларендон IV. Я принадлежу к тому, что когда-то именовали правящим классом. Гроттон, Гарвард, Гейдельберг, Сорбонна. Я даже провел год в Уппсале, не могу вспомнить, почему. Чтобы подготовиться к жизни, достойной бездельника. Итак, вы частный детектив. Я иногда говорю и не только с самим собой, понимаете.

— Да, сэр.

— Вы должны были обратиться ко мне за информацией. Но, конечно, откуда вам было это знать. — Я закурил, предложив сигарету мистеру Генри Кларендону IV. Он отказался легким движением головы. — Однако, мистер Марло, это вы наверняка должны знать. В любом дорогом отеле в мире найдется полдюжины престарелых бездельников и бездельниц, которые только сидят и пялятся вокруг, как филины. Они внимательно следят, прислушиваются, сопоставляют свои наблюдения, они знают все обо всех. Больше им нечего делать, потому что жизнь в отелях — это самая смертельная форма скуки. И несомненно, я нагоняю на вас скуку в не меньшей степени.

— Мне бы лучше насчет мистера Митчелла, сэр. Сегодня по крайней мере, мистер Кларендон.

— Конечно. Я эгоцентрик, абсурден, болтаю, как школьница. Вы заметили эту красивую темноволосую женщину, играющую там в канасту? На которой слишком много украшений и очки в тяжелой золотой оправе?

Он не указал и даже не глянул в ее сторону, но я сразу понял, о ком идет речь, — она выглядела довольно вульгарно и сразу бросалась в глаза.

— Ее имя Марго Уэст. Семь раз разведена. Куча денег и вполне сносная внешность, но мужчины у нее не задерживаются. Она слишком старается. Но все же не дура. Она может позволить себе приключение с человеком вроде Митчелла, она даст ему денег, заплатит по его счетам, но не выйдет за него замуж. Они поссорились вчера вечером. Тем не менее я думаю, что она могла заплатить по его счету. Она много раз платила за него.

— Я думал, что он получал чек от своего отца, из Торонто, каждый месяц. Не хватало ему, а?

Генри Кларендон IV саркастически усмехнулся:

— Мой милый друг, у Митчелла нет отца в Торонто. Он не получает чек каждый месяц. Он живет за счет женщин. Поэтому он живет в отелях вроде этого. В роскошных отелях вроде этого всегда найдется какая-нибудь богатая и одинокая дама, может, не очень красивая, не очень молодая, но зато с другими достоинствами. Во время мертвого сезона в Эсмеральде, то есть после скачек в Дель-Мар и до середины января, удой слаб. Тогда Митчелл сматывается на Майорку или в Швейцарию, если он может себе это позволить, во Флориду или на Карибские острова, если ему не везет. В этом году удача отвернулась от него. Насколько мне известно, он добрался только до Вашингтона.

Он быстро глянул на меня. Я оставался вежлив и невозмутим: приятный молодой (по его меркам) человек вежливо внимает старому джентльмену, который любит поговорить.

— Хорошо, — сказал я, — она заплатила по счету в отеле — предположим. Но почему за неделю вперед?

Он положил одну руку в перчатке на другую. Трость качнулась, и он качнулся вслед за ней всем телом. Он внимательно рассмотрел узор на ковре.

Наконец он щелкнул челюстями. Решил задачу и выпрямился снова.

— Вместо выходного пособия, — сухо сказал он. — Окончательный и бесповоротный финал их романа. С миссис Уэст, как говорят, было довольно. Кроме этого, вчера Митчелл сопровождал новую девушку, с темно-рыжими волосами. Каштаново-рыжими, не огненно-рыжими. Их отношения показались мне несколько странными. Они были чем-то озабочены.

— Стал бы Митчелл шантажировать женщину? — Он хихикнул.

— Он стал бы шантажировать и младенца в колыбели. Человек, который живет за счет женщин, всегда шантажирует их, хотя это слово, может быть и не идет в ход. Он также крадет у них, если может добраться до их денег. Митчелл подделал два чека Марго Уэст. Этим и закончился их роман. Несомненно, она сохранила чеки. Но она не пустит их в ход, только сохранит на память.

— Мистер Кларендон, при всем моем уважении, как вы могли это узнать?

— Она рассказала мне. Она плакала на моем плече. — Он посмотрел в сторону этой красивой темноволосой женщины. — Сейчас, глядя на нее, в это трудно поверить. Тем не менее это правда.

— Почему вы это рассказываете мне?

Он улыбнулся довольно-таки жуткой улыбкой:

— Я не деликатен. Я сам хотел жениться на Марго Уэст. Это могло изменить ее участь. Любые мелочи забавляют человека в моем возрасте. Поющая пташка, открывающийся бутон орхидеи. Почему в определенный момент бутон раскрывается настежь? Почему он так постепенно раскрывает свои лепестки?

Почему цветы всегда появляются в определенном порядке, так, что острый конец бутона выглядит как клюв птицы, а голубые и оранжевые лепестки превращают его в райскую птичку? Какое странное божество создало такой сложный мир, когда оно могло, видимо, сделать мир и попроще? Всесилен ли Он? Как Он может быть всесильным? Слишком много страданий, и почти всегда страдают невинные. Почему крольчиха, когда ласка настигнет ее в норе, прячет своих крольчат за спиной и позволяет, чтоб ей перегрызли глотку? Почему? Через неделю она даже и не узнала бы их. Вы верите в Бога, молодой человек?

Это казалось околесицей, но выхода не было — мне приходилось слушать его.

— Если вы имеете в виду всемогущего и всеведущего Господа, который создал мир таким, каким он хотел его увидеть, — нет.

— Верьте, мистер Марло. Это великое утешение. Мы все в конце концов приходим к этому, потому что мы обречены на смерть и обратимся в прах. Для личности это занавес, а может, лишь смена декораций. Загробная жизнь вызывает ряд затруднений. Не думаю, что я был бы в восторге в раю, рядом с пигмеем из Конго, или китайским кули, или левантинским торговцем коврами, или даже с голливудским продюсером. Я сноб, я полагаю, и это замечание — дурного вкуса. Не могу я себе представить небес, в которых председательствует благожелательный старикан с белоснежной длинной бородой, по кличке Бог. Это дурацкие представления незрелых умов. Но не след обсуждать религиозные воззрения других, сколь идиотскими они бы ни казались.

Конечно, нет оснований полагать, что я наверняка попаду на небо. Звучит скучновато, надо признаться. С другой стороны, как я могу представить себе ад, в котором дитя, умершее до крещения, рядом с наемным убийцей, комендантом нацистского лагеря смерти или с членом Политбюро. Как странно, что лучшие устремления человека, этой грязной мелкой твари, его лучшие деяния, его великий самозабвенный героизм, его каждодневное мужество в суровом мире, — как странно, что все это должно быть куда более благородным, чем его земная доля. Это необходимо объяснить. И не говорите мне, что честь — это просто химическая реакция или что человек, который жертвует жизнью во имя другого, просто следует установленной схеме поведения в обществе.

Доволен ли Господь, когда отравленный кот одиноко умирает в судорогах в закутке? Доволен ли Господь, что жизнь сурова и лишь самые приспособленные выживают? Приспособленные к чему? Нет, все не так. Если б Господь был всемогущ и всеведущ в буквальном смысле, он не стал бы утруждать себя и создавать мир. Нет успеха, если не может быть неудачи, нет искусства, если нет сопротивления материала.

Неужели это богохульство — предположить, что и у Господа бывают свои неудачные дни, когда все из рук валится? И что дни Господа долги, весьма долги?

— Вы мудры, мистер Кларендон. Вы сказали что-то насчет того, что собирались изменить ее участь. — Он едва заметно улыбнулся.

— Вы думаете, что я заблудился в лабиринте собственных рассуждений? Нет, сэр, я не забыл. Женщина вроде миссис Уэст всегда кончает тем, что выходит замуж за элегантных охотников за ее кошельком, танцоров танго с бакенбардами, инструкторов лыжного спорта с прекрасными мышцами, траченных молью французских и итальянских аристократов, подозрительных ближневосточных вельмож и князьков. Она могла докатиться и до замужества с человеком вроде Митчелла. Если бы она вышла замуж за меня, она вышла бы замуж за старого хрыча, но за джентльмена.

— Ага.

Он хмыкнул.

— Вы, видно, не очень высокого мнения о Генри Кларендоне IV. Я вас не виню. Хорошо, мистер Марло, почему же вы интересуетесь Митчеллом? Я предполагаю, вы не сможете ответить.

— Нет, сэр. К сожалению, не смогу. Я хочу узнать, почему он уехал так быстро после приезда с Востока, кто заплатил по его счету и почему, если за него заплатила миссис Уэст или друг-толстосум вроде Кларка Брандона, нужно было заплатить за неделю вперед.

Его тонкие, стершиеся губы изогнулись:

— Брандон мог легко гарантировать оплату счета Митчелла просто по телефону. Миссис Уэст могла предпочесть дать деньги, чтобы Митчелл сам расплатился. Но за неделю вперед? Почему наш добрый Явонен сказал вам это? Что вы сами предполагаете?

— С Митчеллом связана какая-то история, и отель не хочет, чтобы она вышла наружу. Что-то для последних вечерних газет.

— Вроде чего?

— Вроде убийства и самоубийства. Это я говорю только к примеру. Вы заметили, что названия большого отеля редко упоминаются в газете, если гость выбрасывается из окна? Это всегда «отель в центре города», или «хорошо известный отель», или «крупный отель», или вроде этого. А если это отель высокого класса, то в его фойе никогда не увидите полицию, что бы ни происходило в номерах.

Он отвел взгляд в сторону, я тоже повернул голову. Игроки в канасту расходились. Марго Уэст двинулась в бар с одним из мужчин; ее мундштук торчал как бушприт.

— Ну?

— Ага, — сказал я, рассчитывая варианты вслух, — если Митчелл сохранил за собой свой номер такой-то…

— 418-й, — спокойно вставил Кларендон. — С видом на море. Четырнадцать долларов в день. В сезон — восемнадцать долларов.

— Не слишком дешево для человека с бензином на нуле. Но, скажем, он сохранил за собой номер. Значит, он просто уехал на несколько дней. Вывел машину, положил багаж в семь утра. Самое время для отъезда, учитывая, что вчера вечером он был пьян как свинья.

Кларендон откинулся, и его руки в перчатках повисли. Я понял, что усталость начинает одолевать его.

— Но тогда отель предпочел бы убедить вас, что Митчелл съехал с концами? Тогда вам придется искать его в другом месте. Если вы его и впрямь ищете. — Я встретил его выцветший взор. Он ухмыльнулся. — Меня вы не убедили, мистер Марло. Я болтаю и болтаю, но не потому, что мне нравится звук собственного голоса. Я его все равно не слышу. Разговаривая, я получаю возможность изучить своего собеседника, не нарушая правил хорошего тона. Я изучил вас. Моя, так сказать, интуиция подсказывает, что ваш интерес к Митчеллу носит косвенный характер, иначе вы бы не выражали его столь прямо.

— Угу. Может быть, — сказал я. Тут было самое место для абзаца изысканной прозы. Генри Кларендон IV не растерялся бы на моем месте. Но мне больше нечего было сказать.

— Ну идите, играйте, — сказал он. — Я устал. Пойду в номер и прилягу. Приятно было познакомиться, мистер Марло. — Он медленно поднялся на ноги и выпрямился, опираясь на трость. Это потребовало усилий. Я стоял рядом с ним.

— Я избегаю рукопожатий, — сказал он, — мои руки болезненны и безобразны. Поэтому я ношу перчатки. Спокойной ночи. Если я вас больше не увижу — всего доброго.

Он ушел, медленно вышагивая и высоко держа голову. Я увидел, что и идти ему не просто. Он преодолел одну за другой две ступени к арке, с продолжительным отдыхом на первой ступеньке. При ходьбе он припадал на правую ногу, тяжело опираясь на трость. Он прошел арку и пошел к лифту. Я решил, что Генри Кларендон IV был довольно дошлым стариканом.

Я зашагал к бару.

Марго Уэст сидела в тени с одним из игроков в канасту. Официант ставил перед ними коктейли. Я не очень заинтересовался ими, потому что чуть дальше, за столиком, отделенным перегородкой, сидела более известная мне особа. В одиночестве.

Костюм на ней был тот же, но она сняла ленту со лба и распустила волосы. Я присел. Официант подошел и принял мой заказ. Он ушел. Откуда-то доносилась тихая музыка.

Она чуть улыбнулась.

— Извини, я вышла из себя, — сказала она.

— Оставь. Я это заслужил.

— Ты меня искал?

— Не то чтобы специально.

— А ты… Ах, я забыла, — она достала сумочку и положила себе на колени. Она порылась в ней и что-то протянула мне. Это была чековая книжка. — Я обещала.

— Нет.

— Возьми, дурак! Я не хочу, чтоб официант увидел.

Я взял книжку и положил в карман. Я сунул руку в нагрудный карман и вынул маленькую квитанционную книжку. Вставил копирку и написал: «Получено от мисс Бетти Мэйфилд, «Каса дель Пониенте», Эсмеральда, Калифорния, сумма 5000 долларов в дорожных чеках «Америкэн Экспресс» по 100 долларов каждый, подписаны владельцем. Эти чеки остаются собственностью мисс Мэйфилд и будут возвращены ей по требованию, пока стороны не договорятся о гонораре и пока я, нижеподписавшийся, не возьму на себя охрану ее интересов».

Я подписал эту абракадабру и протянул ей книжку.

— Прочти и подпишись в нижнем левом углу. — Она взяла ее и приблизила к лампе.

— Ты меня утомляешь, — сказала она. — Чего ты хочешь этим добиться?

— Я хочу показать, что я не жулик и что ты это понимаешь.

Она взяла перо, которое я протянул ей, подписала и отдала обратно. Я вырвал оригинал квитанции и протянул ей, затем спрятал книжку.

Подошел официант и поставил мой бокал. Он не ждал, чтобы я заплатил.

Бетти покачала головой. Он ушел.

— Почему ты не спросишь, нашел ли я Ларри?

— Хорошо. Нашли ли вы Ларри, мистер Марло?

— Нет. Он смылся из отеля. У него была комната на четвертом этаже с той же самой стороны, что и твой номер. Должно быть, прямо под твоим номером. Он собрал девять чемоданов и уехал в своем «бьюике». Местный соглядатай по имени Явонен — он именует себя заместителем директора, «выполняющим оперативные функции», — убежден, что Митчелл заплатил по счету и даже за неделю вперед за свой номер. Его ничто не беспокоит. Ему я не понравился, конечно.

— Кому-нибудь ты понравился?

— Тебе — на пять тысяч долларов.

— Ах, ты и впрямь идиот. Ты думаешь, Митчелл вернется?

— Я же сказал, что он заплатил за гостиницу за неделю вперед.

Она спокойно отпила из своего бокала.

— Сказал. Но что это может означать?

— В виде предположения я могу сказать, что по счету платил не он, а кто-то другой, кто-то, кому нужно было время, чтобы управиться — например, с трупом на твоем балконе прошлой ночью. В смысле, если там был труп.

— Перестань!

Она допила свой коктейль, потушила сигарету, встала и оставила счет мне. Я расплатился и вышел. В вестибюле, подчиняясь какому-то предчувствию, я увидел Гобла, входившего в кабинку лифта с озабоченным выражением лица. Он повернулся и заметил мой взгляд, но виду не подал. Лифт пошел вверх.

Я вышел к машине и поехал обратно в «Ранчо Дескансадо». Лег на диван и уснул. Это был утомительный день. Может, если я отдохну, то пойму, что, собственно, я делаю в Эсмеральде.

Глава 17

Часом позже я припарковался перед скобяной лавкой. Это была не единственная скобяная лавка в Эсмеральде, но только она выходила фасадом в переулок с громким названием аллея Полтона. Я пошел на восток, считая магазины. Их было семь, все блестели витринами в металлических рамках. На углу был магазин одежды, с манекенами в витрине, косынками, перчатками и украшениями. Цены указаны не были. Я свернул за угол и пошел на юг. Вдоль тротуара росли массивные эвкалипты с толстыми стволами, совсем не похожие на высокие и стройные деревья вокруг Лос-Анджелеса. В конце аллеи Полтона был гараж. Я шел вдоль его стены, глядя на сломанные ящики, картонки, мусорные бачки, пустые стоянки для машин. Я считал дома. Это было легко. Вопросов задавать не приходилось. Свет горел в маленьком окошке лачуги, которая когда-то, давным-давно, была простым и добротным домом одного из первых обитателей Эсмеральды. Деревянное крыльцо со сломанными перилами. Когда-то его покрасили, но это было давно, еще до появления магазинов. Когда-то, может, тут был и садик. Парадная дверь была грязно-горчичного цвета. Окно было плотно закрыто. Его, по-моему, никогда не мыли. За ним висели обломки старых жалюзи. В крыльце было когда-то две ступени, но лишь на одну можно было ступить. За хижиной, вплотную к скобяной лавке, был, по всей видимости, сортир. Я видел, что сквозь шаткую стенку этого сооружения входил водопровод. Домовладелец благоустраивает свои владения. Трущоба на одного.

Я переступил через сломанную ступеньку и постучал в дверь. Звонка не было. Никто не ответил. Я взялся за ручку. Дверь не была заперта. Я толкнул ее и вошел. У меня было предчувствие, что я найду там что-то очень неприятное.

Лампочка светила в обгоревшем и искривившемся колпаке с порванным абажуром. Диван был покрыт старым одеялом. Старое кресло из тростника, качалка, стол, покрытый засаленной клеенкой. На столе рядом с чашкой кофе лежала местная газета на испанском языке «Эль Диарио», блюдечко с окурками, грязная тарелка, маленький транзистор, передававший музыку. Я выключил его.

Тишина упала, как перина. Затем из-за полуоткрытых дверей раздалось тиканье будильника, затем звон цепочки, шелест крыльев и надтреснутый голос сказал быстро: «Quieu es? Quieu es? Quieu es?»[5] За ним последовало сердитое бормотание. Затем вновь тишина.

Из большой клетки в углу на меня глядел круглый, сердитый глаз попугая.

Он крутился на насесте.

— Амиго, — сказал я.

Попугай разразился безумным хохотом.

— А ну не кипятись, братишка, — сказал я.

Попугай перебрался на другой конец насеста, клюнул из белой чашки и пренебрежительно стряхнул овсинки с клюва. В другой чашке была вода.

— У тебя, видно, нет жилищной проблемы, — сказал я. Попугай уставился на меня и фыркнул. Он наклонил голову и уставился на меня другим глазом.

— Necio! — заорал он. — Fuera![6] Где-то капала вода из протекающего крана. Часы тикали. Попутай передразнивал их. Я сказал:

— Попка-дурак.

— Hijo de la chingada[7], — ответил попугай.

Я фыркнул на него и толкнул полуоткрытую дверь в местный вариант кухни.

Линолеум на полу перед умывальником был протерт до досок. Ржавая газовая плита с тремя горелками, открытая полка с несколькими тарелками и будильником. Титан старинного типа для горячей воды в углу, из тех, что взрываются, потому что у них нет предохранительного клапана. Узкая задняя дверь была заперта, и ключ торчал из скважины. Единственное окно было закрыто. Лампочка свисала с потолка. Потолок над ней потрескался и был весь в подтеках. За моей спиной попугай бесцельно крутился на своем насесте и время от времени тоскливо урчал со скуки.

На оцинкованной доске умывальника лежала короткая черная резиновая трубка, а рядом с ней стеклянный шприц с дошедшим до упора поршнем. В раковине лежали три длинных, тонких и пустых пробирки с маленькими пробочками рядом. Видал я такие пробирки.

Я открыл заднюю дверь, ступил во двор и подошел к сортиру. У него была скошенная крыша, два с половиной метра спереди и меньше двух метров сзади.

Дверь открывалась на себя, в другую сторону, и места для нее не было. Сортир был закрыт, но задвижка вскоре поддалась.

Вытянутые пальцы ног ночного вахтера почти касались пола. Его голова была во мраке, в нескольких сантиметрах от стропил крыши. Он висел на черной проволоке — видимо, куске электрического провода. Пальцы его ног были вытянуты, как будто он пытался встать. Я коснулся его, убедился, что он уже остыл и не имеет смысла резать провод.

Он сделал все наверняка. Стал у умывальника в кухне, перекрутил резиновой трубочкой руку, сжал кулак, чтобы выявить вену, затем вколол себе полный шприц сульфата морфия прямо в вену. Так как все три пробирки были пусты, можно было предположить, что хотя бы одна из них была полной. Он не ограничился бы неполной дозой. Затем отложил шприц, отпустил завязанную трубку. Времени у него было мало — с морфием, вколотым прямо в вену. Затем он вошел в сортир, встал на сиденье и завязал провод вокруг шеи. К этому времени он уже был как; в тумане. Он стоял и ждал, пока не обмякнут колени, а вес тела позаботился обо всем прочем. Он ничего не знал. Он уже спал.

Я закрыл дверь сортира и не вернулся в дом. Когда я шел по двору к выходу на эту красивую улицу с первоклассными домами, попугай услышал мои шаги и закричал:

— Кто это?

— Никто, друг. Просто шаги в ночи. — Я шагал тихо и бесшумно, уходя прочь.

Глава 18

Я шагал тихо и бесшумно, куда глаза глядят, но я знал, куда меня приведут ноги. Они всегда приводили меня в «Каса дель Пониенте». Я снова сел в машину на Гранд-стрит, бесцельно покружил, по улицам, а затем поставил машину, как обычно, около входа в бар. Когда я вышел, то заметил машину рядом. Это был автомобиль Гобла. Он был прилипчив, как мухомор.

В другое время я бы постарался выяснить, что у него на уме, но сейчас у меня была проблема похуже. Мне надо было пойти в полицию и сообщить о самоубийстве. У меня не было ни малейшего представления, что сказать. Почему я пришел к нему домой? Если он говорил правду, он видел, что Митчелл съехал рано утром. Ну и что? Я искал Митчелла. Я хотел потолковать с ним по душам.

О чем? С этого момента у меня не было ответов, которые не вели бы к Бетти Мэйфилд. Кто она была, откуда приехала, почему изменила имя, что случилось в Вашингтоне, Вирджинии или где-то там еще, почему ей пришлось пуститься в бега? У меня были ее 5000 долларов в кармане, но формально она даже не была моим клиентом. Я влип, и основательно.

Я шел по краю обрыва и прислушивался к шуму прибоя. Я ничего не видел, кроме клочьев белой пены на гребне волны, разбивавшейся на волнорезе. На берегах бухты волны не разбивались, они наплывали плавно, как полотеры.

Чувствовалось, что вот-вот выйдет ясная луна, но она еще не появилась.

Кто-то стоял вдалеке, занимаясь тем же, что и я. Женщина. Я ждал, пока она повернется. Нет двух человек, которые двигаются одинаково, так же как не бывает одинаковых отпечатков пальцев.

Я закурил сигарету и позволил зажигалке осветить мое лицо. Она подошла ко мне.

— Не пора ли перестать таскаться за мной?

— Ты мой клиент. Я стараюсь защитить тебя. Может, к моему семидесятому дню рождения мне объяснят, для чего я стараюсь.

— Никто тебя не просит меня защищать. Я тебе не клиент. Иди-ка ты домой — если у тебя есть дом — и перестань приставать к людям.

— Ты мой клиент — на все пять тысяч долларов. Мне нужно их отработать — хоть бы усы растить тем временем.

— Ты совершенно невыносим. Я дала тебе деньги, чтобы ты отстал. Ты самый невыносимый человек, которого я когда-либо встречала, а я встречала редкостные образцы.

— Что же будет с нашим роскошным особняком в Рио, где бы я нежился в шелковых пижамах и гладил твои роскошные волосы, а тем временем дворецкий расставлял бы столовое серебро?

— Ох, заткнись.

— Что, это не было твердым деловым предложением? Просто минутная прихоть? Или просто уловка, чтобы заставить меня потратить часы драгоценного сна в поисках трупов, которых не было?

— Тебе никто никогда не давал по носу?

— Частенько, но иногда я увертывался.

Я схватил ее. Она пыталась вырваться, но безуспешно. Я поцеловал ее в макушку. Внезапно она прижалась ко мне и подставила свое лицо под мои поцелуи.

— Ладно. Целуй меня, если это тебя утешит. Ты, наверно, предпочел бы, чтоб кровать была рядом.

— Я всего лишь человек.

— Не обольщайся. Ты грязный, низкий шпик. Поцелуй меня.

Я поцеловал ее. Я приник губами к ее уху и сказал:

— Он повесился сегодня. — Она резко отпрянула прочь.

— Кто?

— Ночной вахтер из гаража в отеле. Ты его, может, и не видала. Он употреблял мескалин. И марихуану. А сегодня вечером он накачался морфием и повесился в сортире за своим бараком в аллее Полтона. Это закоулок такой на Гранд-стрит.

Она вся дрожала. Она повисла на мне, чтобы не рухнуть. Она пыталась что-то сказать, но раздавался только сдавленный хрип.

— Это он сказал, что Митчелл съехал из гостиницы рано утром на его глазах с девятью чемоданами. Я не очень-то поверил ему. Он сказал мне, где он живет, и я заглянул к нему потолковать. А сейчас мне надо идти в полицию и сообщить о его смерти. Но что я могу сказать, не объяснив про Митчелла, а затем и про тебя?

— Умоляю, не впутывай ты меня в это дело, — прошептала она. — Я тебе дам еще денег. Дам сколько захочешь.

— Не надо, ради бога. Ты уже дала мне больше, чем я могу истратить. Мне не деньги нужны. Мне нужно понять, какого черта я ввязался в это дело и что происходит. Слыхала о профессиональной этике? Ко мне прилипли ее ошметки. Ты мой клиент?

— Да. Я сдаюсь. Все, наверное, капитулируют перед тобой, раньше или позже?

— Ничуть. Меня часто отшивают.

Я достал чековую книжку из кармана, посветил карманным фонариком и оторвал пять чеков. Я закрыл чековую книжку и вернул ей.

Я оставил себе пятьсот долларов.

— Сейчас по закону ты мой клиент. Теперь скажи мне, в чем дело.

— Нет. Ты не обязан заявлять о нем.

— Обязан. Я пойду в полицию прямо сейчас. Это — мой долг. И любую мою историю они смогут разоблачить за три минуты. На, возьми свои чертовы чеки, и если ты сунешь их мне снова, задеру юбку и нашлепаю по попе.

Она схватила чековую книжку и рванула в темноту, к отелю. Я остался стоять как дурак. Не знаю, долго ли я стоял. Наконец я сунул пять чеков в карман, устало побрел к машине и отправился туда, куда я был обязан пойти.

Глава 19

Некто Фред Поуп, хозяин маленького мотеля, однажды излагал мне свои взгляды на Эсмеральду. Это был довольно болтливый старичок, но слушать всегда стоит. Самые невероятные люди могут сказать что-то, что понадобится человеку моего ремесла.

— Я прожил здесь тридцать лет, — рассказывал он. — Когда я приехал сюда, у меня была астма. Я помню, этот городок был таким тихим, что псы спали посреди проспекта, и приходилось останавливать машину — у кого была машина — и подымать их пинками, чтоб проехать. Мерзавцы только скалились. Воскресенья были такие, будто тебя уже похоронили. Все закрыто, надежно, как в сейфе.

Даже пачки сигарет нельзя было купить. Тишь такая, что слышно, как мышь усы причесывает. Я и моя старуха — она померла пятнадцать лет назад — играли в домино, мы жили на улице над обрывом, и прислушивались, вдруг что-нибудь интересное произойдет, например кто-нибудь выйдет на прогулку и постучит тросточкой.

Не знаю, хотели ли этого все Хельвиги или старый Хельвиг устроил так по злобе. В те годы он не жил здесь, он был тогда большой шишкой в торговле сельхозтехникой.

— Скорее, — сказал я, — он был дошлым бизнесменом и понял, что местечко вроде Эсмеральды станет со временем выгодным помещением капитала.

— Может быть, — сказал Фред Поуп, — в любом случае он почти что создал этот город, а со временем и переехал жить сюда. Он поселился в горах, в огромном особняке с черепичной крышей. У него были сады с террасами, большие зеленые газоны и цветущие кустарники, и ворота из литого чугуна, привезенные из Италии, как я слыхал, и мощеные дорожки, и не один сад, а с полдюжины.

Было у него достаточно земли вокруг, чтобы соседи не совали нос в суп. Он выпивал пару бутылок в день и вообще был крутой орешек. Была у него дочь, мисс Патриция Хельвиг. Она была принцессой Эсмеральды — и ею осталась.

К этому времени Эсмеральда стала расширяться. Сначала здесь была тьма старух с их мужьями. Похоронные конторы гребли деньги лопатой; старики то и дело помирали, а любящие вдовы обеспечивали им посмертную прописку. Чертовы бабы зажились на свете. Моя не зажилась.

Он замолчал, отвернулся на секунду, а потом продолжал:

— Затем отсюда в Сан-Диего стал ходить трамвай, но город оставался тихим — слишком тихим. Здесь никто и не родился. Деторождение считалось разнузданным половым актом. Затем война все изменила. Сейчас у нас появились потные парни, хулиганистые подростки в джинсах и грязных рубахах, художники, великосветские выпивохи и маленькие изысканные магазинчики с сувенирчиками, где тебе продадут копеечный бокал за восемь пятьдесят. Появились рестораны и винные лавки, но у нас все еще нет рекламных щитов или бильярдных. В прошлом году кому-то пришла в голову идея поставить в парке телескоп-автомат, с монетками. Надо было послушать, какой вой поднялся в муниципалитете. Они зарезали этот проект на корню, но Эсмеральда уже не похожа на дом престарелых. У нас завелись магазины, такие же элегантные, как в Беверли-Хиллз, и мисс Патриция всю жизнь трудилась, как бобер, на благо города. Хельвиг умер пять лет назад. Врачи сказали ему — пить поменьше, а то он и года не протянет. Он отматерил их и сказал, что если он не может пить утром, днем и вечером, когда ему заблагорассудится, то он и вовсе пить не будет. Он завязал и умер через год.

Врачи нашли для этого название — они всегда найдут, — а мисс Хельвиг нашла, надо думать, подходящее название для этих врачей. Как бы то ни было, она уволила персонал целой больницы, и все они уехали из Эсмеральды. Но ничего не изменилось — у нас осталось восемьдесят врачей, город полон Хельвигов, некоторые с другими фамилиями, но все родня друг другу. Одни богаты, а другие работают. Я думаю, мисс Хельвиг работает больше всех. Ей сейчас восемьдесят шесть лет, но она вынослива как мул, не пьет, не курит, не жует табак, не ругается и не пользуется косметикой. Она подарила городу больницу, частную школу, библиотеку, драматический театр, теннисный корт и бог знает что еще. Возят ее в старом «роллс-ройсе», от которого шуму, как от швейцарских часов. А здешний мэр недалеко ушел от Хельвигов, да вниз под горку. Я думаю, что это она построила мэрию и продала городу за доллар. Нет слов, выдающаяся женщина. Конечно, теперь у нас завелись и евреи, но я тебе скажу одно. Считается, что еврей тебя обсчитает да еще и нос сопрет, если не будешь держать ухо востро. Это все басни. Евреи, конечно, любят бизнес, даже слишком. Но если смотреть поглубже, с евреем-торговцем приятно иметь дело.

Он человек. Если хочешь, чтобы тебя хладнокровно ободрали как липку, у нас и так найдутся ребята, которые обдерут тебя как липку да еще прибавят десять процентов за обслуживание. Они вырвут у тебя из зубов последний доллар и будут смотреть так, будто ты его у них спер.

Глава 20

Участок находился в длинном модерновом здании на углу улиц Хельвиг и Оркатт. Я поставил машину и вошел, все еще прикидывая, как рассказать свою историю, и все же понимая, что рассказать ее придется. Приемная была маленькая и чистая, дежурный офицер был в рубашке с отглаженными складками, и вся его форма выглядела, как будто десять минут назад вернулась из прачечной. Несколько динамиков на стене передавали сообщения шерифов со всей страны. Табличка на конторке сообщала фамилию дежурного офицера — Гринделл.

Он глянул на часы, как все они смотрят — выжидающе.

— Чем можем помочь вам, сэр? — У него был приятный спокойный голос и тот дисциплинированный вид, который отличает лучших полицейских.

— Я хочу сообщить о смерти. В хижине за скобяной лавкой на Гранд-стрит, в переулке, который называется аллеей Полтона, в сортире повесился человек. Он умер. Спасти невозможно.

— Ваше имя, сэр? — Он уже нажимал на кнопки.

— Филип Марло. Я частный детектив из Лос-Анджелеса.

— Какой номер дома, вы заметили?

— Там не было номера, насколько я мог заметить. Прямо за скобяной лавкой.

— Срочный вызов «скорой помощи», — сказал он в микрофон. — Возможное самоубийство в маленьком доме позади скобяной лавки на Гранд-стрит. Труп в сортире во дворе.

Он глянул на меня:

— Вы знаете, как его зовут? — Я покачал головой.

— Он был ночным вахтером в гараже отеля «Каса дель Пониенте».

Он перелистал журнал.

— Мы его знаем. Привлекался за марихуану. Не пойму, как он удержался на службе, а может, он завязал, да и охотников на такую работу здесь не густо.

Высокий сержант с бесстрастным лицом вошел в контору, быстро глянул на меня и вышел.

Снаружи раздался звук стартера.

Дежурный офицер повернул рычажок на маленьком коммутаторе.

— Капитан, это Гринделл. Некто Филип Марло сообщил о покойнике в аллее Полтона. Выслана машина «скорой помощи». Сержант Грин уже в пути. В том же районе у нас две патрульные машины.

Он послушал с минуту, потом посмотрел на меня:

— Капитан Алессандро хочет поговорить с вами, мистер Марло. Прямо по коридору, последняя дверь направо.

Он вернулся к микрофону прежде, чем я вышел в коридор.

На последней двери справа было два имени: капитана Алессандро — на табличке, привинченной к двери, и сержанта Грина — на съемной карточке.

Дверь была полуоткрыта, я постучал и вошел.

Человек за столом изучал карточку с помощью лупы, магнитофон рядом рассказывал несчастным, сбитым голосом какую-то утомительную историю.

Капитан ростом был под метр восемьдесят семь, у него были густые темные волосы и чистая оливковая кожа. Форменная фуражка лежала перед ним на столе.

Он посмотрел вверх, остановил магнитофон, положил лупу и карточку.

— Усаживайтесь, мистер Марло.

Я сел. Он посмотрел на меня, не говоря ни слова. У него были нежные карие глаза, но рот не отличался нежностью.

— Насколько я понимаю, вы знакомы с майором Явоненом из «Касы».

— Я встречался с ним. Мы не стали закадычными приятелями.

Он едва улыбнулся.

— Этого было б трудно ожидать. Ему не могло прийтись по вкусу, что частные детективы шныряют по отелю. Он служил в военной разведке. Мы все еще зовем его «майор». Это самый вежливый город в моей жизни. Мы здесь офигенно учтивы и снисходительны, но все же мы — полицейские. Что насчет этого Сеферино Чанга?

— Так его звали? Я не знал.

— Да, мы его знали. Позвольте спросить вас, что вы делаете в Эсмеральде?

— Я был нанят лос-анджелесским адвокатом по имени Клайд Амни. Он послал меня встретить одного человека по прибытии поезда и проследить, где он остановится. Причин слежки мне не объяснили, но мистер Амни сказал, что он представляет вашингтонскую юридическую фирму и что он сам не знает причины слежки. Я взялся за эту работу потому, что нет ничего противозаконного в слежке за человеком, если ему при этом не мешают. Объект слежки остановился в Эсмеральде. Я вернулся в Лос-Анджелес и попытался докопаться, в чем дело.

Я не смог, поэтому я взял то, что мне показалось разумным гонораром, — 250 долларов и на оплату расходов. Мистер Амни был не очень-то мною доволен.

Капитан кивнул.

— Но это не объясняет, почему вы в Эсмеральде и что у вас общего с Сеферино Чангом. А так как вы не работаете на мистера Амни, если вы не работаете на другого адвоката, то у вас нет и соответствующих полномочий.

— Не торопите меня, капитан, если можете. Я узнал, что объекта слежки шантажировал или пытался шантажировать человек по имени Ларри Митчелл. Он живет или жил в отеле «Каса». Я пытался установить с ним контакт, но единственная информация, которую я получил, была от Явонена и от этого вот Сеферино Чанга. Явонен сказал, что он съехал, заплатил по счету и заплатил за неделю вперед, чтобы сохранить за собой свой номер. Чанг сказал мне, что он съехал в семь утра с девятью чемоданами. В манере держаться у Чанга было что-то необычное, и я хотел еще раз поговорить с ним.

— Как вы узнали, где он живет?

— Он сказал мне. Он был желчный человек. Он сказал, что живет у богачей, его сердило, что он живет как нищий.

— Это меня не устраивает, Марло.

— Ладно, и меня бы не устроило. Он был на игле, я выдал себя за торговца наркотиками. Время от времени в нашем ремесле приходится делать и такое.

— Вот это уже лучше. Но одного не хватает: имени вашего клиента — если у вас есть клиент.

— Может ли это остаться между нами?

— Мы никогда не раскрываем имен жертв шантажа, если дело не доходит до суда. Но если это лицо совершило преступление, или было обвинено в преступлении, или пересекло границу штата, чтобы избежать судебного преследования, тогда это было бы моим долгом, долгом офицера полиции, сообщить о ее теперешнем местоположении и об имени.

— «Она». Значит, вы уже знали. Зачем спрашивать? Я не знаю, почему она пустилась в бега. Мне она этого не сказала. Я знаю лишь, что она в беде, что она запугана и что Митчелл знал достаточно, чтобы сказать ей «куш».

Плавным движением он выудил сигарету из ящика. Он сунул ее в рот, но не прикурил.

Он ударил меня еще одним непреклонным взором.

— Хорошо, Марло. Покамест на этом мы успокоимся. Но если откопаешь что-нибудь — принесешь вот сюда.

Я встал. Он встал тоже и протянул мне руку.

— Мы не так уж круты. Мы просто делаем свое дело. Не ссорьтесь с Явоненом. Хозяин отеля человек влиятельный, он здесь заказывает музыку.

— Спасибо, капитан. Я постараюсь быть пай-мальчиком — даже по отношению к Явонену.

Я пошел на выход. У конторки сидел тот же офицер. Он кивнул мне, и я вышел в вечернюю мглу и сел в машину. Я сидел, положив руки на руль. Я не слишком привык к легавым, которые обращались со мной, как будто я имел право на жизнь. Так я и сидел, когда дежурный офицер высунул голову из-за двери и сказал, что капитан Алессандро снова зовет меня.

Когда я вернулся в кабинет капитана Алессандро, он висел на телефоне.

Кивком он указал мне на кресло для клиентов, а сам продолжал слушать и делать быстрые пометы на листке скорописью, как репортеры. Затем он сказал: «Спасибо. До свидания».

Он откинулся, постучал пальцами по столу и нахмурился.

— Это было сообщение шерифа из Эскондидо. Найдена машина Митчелла — видимо, брошенная. Я думал, что вам будет интересно узнать.

— Спасибо, капитан. Где это произошло?

— Примерно в двадцати милях отсюда, на проселочной дороге, которая ведет к шоссе 395, но это не та дорога, по которой человек обычно поедет на 395. Местечко, которое называется каньон Лос-Пенаскитос. Ничего там нет, кроме выжженной травы и сорняков и сухой балки. Я знаю это место.

Сегодня утром ранчер по имени Гейтс проезжал там на маленьком грузовичке, искал камень для строительства. Он проехал мимо двухцветного «бьюика», стоящего на обочине. Он не обратил особого внимания, но заметил, что «бьюик» не был разбит, а просто припаркован. Затем около четырех, попозже, он второй раз поехал за камнем. «Бьюик» стоял на том же месте. На этот раз он остановился и осмотрел его. Ключей не было, но машина была не заперта.

Никаких признаков ущерба. Все же Гейтс записал номер машины и данные владельца. Когда он вернулся домой на ранчо, позвонил шерифу в Эскондидо.

Конечно, тамошние полицейские знали каньон Лос-Пенаскитос. Один из них поехал туда и осмотрел машину. Пуста, как бутылка после пьянки. Шериф умудрился открыть багажник — ничего, кроме запаски и гаечных ключей. Он вернулся в Эскондидо и позвонил мне. Я только что говорил с ним.

Я закурил и предложил сигарету капитану Алессандро. Он покачал головой.

— Появились идеи, Марло?

— Не больше, чем у вас.

— Все равно, послушаем.

— Если Митчелл собирался исчезнуть с помощью друга — друга, о котором никто здесь не слыхал, — он мог бы оставить машину на хранение в каком-нибудь гараже. Это не привлекло бы внимания. У хозяев гаража оставленная на хранение машина не вызвала бы любопытства. А чемоданы Митчелла были бы уже в машине у друга.

— Ну?

— Значит, не было никакого друга. Значит, Митчелл испарился прямо с девятью чемоданами на пустынной дороге.

— Ну, валяй дальше, — его голос стал жестким, в нем появилась угроза. Я встал.

— Не надо меня запугивать, капитан Алессандро. Я ничего дурного не сделал. Пока вы относились ко мне по-человечески. Не подумайте, что я связан с исчезновением Митчелла. Я не знал — и не знаю, — как он шантажировал моего клиента. Я только знаю, что это одинокая, запуганная, несчастная женщина.

Если я узнаю, если мне удастся докопаться, в чем дело, я скажу вам — или не скажу. Если не скажу, вы всегда можете устроить мне неприятности. Мне не впервой. Я не закладываю клиентов — даже добрым полицейским.

— Будем надеяться, что до этого дело не дойдет, Марло. Будем надеяться.

— И я хочу надеяться, капитан. Спасибо вам, что вы ко мне отнеслись по-человечески.

Я прошел по коридору, кивнул дежурному офицеру у конторки и снова сел в машину. Я чувствовал себя постаревшим лет на двадцать.

Я знал — как, наверняка, и капитан Алессандро, — что Митчелла нет в живых, что не он пригнал машину в каньон Лос-Пенаскитос, но кто-то другой — с мертвым телом Митчелла на заднем сиденье.

Другого объяснения нельзя было найти. Бывают факты ощутимые — документы, магнитофонная запись, их можно подшить к делу. А бывают факты, которые нельзя потрогать, но они неопровержимы, потому что невозможно объяснить происшедшее.

Глава 21

Это похоже на внезапный беззвучный вопль в ночи. Почти всегда в ночи, потому что ночью опасность ближе. Но и днем меня иногда осеняло это предчувствие, основанное на интуиции или на долгом опыте и нервном напряжении. А в данном случае — на внезапной уверенности, что близится, как говорят матадоры, «момент истины». Других оснований не было — разумных оснований. Но я остановил машину у ворот «Ранчо Дескансадо», выключил фары и дернул ручной тормоз до упора.

Я подошел к конторе. Над ночным звонком горела маленькая лампочка, но контора была закрыта. Было только пол-одиннадцатого. Я обогнул контору и побрел лесом. Я увидел две машины. Одна — из проката. Наклонившись, я разглядел ее номер. Рядом стоял маленький автомобиль Гобла. Не так давно я видел его у отеля «Каса дель Пониенте». Сейчас он был здесь.

Я пошел дальше, прямо по газону, и оказался под окнами своего номера.

Там было тихо, темно. Медленно, очень медленно, я поднялся на крыльцо и приник ухом к двери. Поначалу я ничего не слышал. Затем я услышал приглушенные рыдания. Рыдал мужчина. Затем — чей-то тихий хриплый смешок.

Затем — глухой удар и опять тишина.

Я спустился и вернулся лесом к своей машине. Я отпер багажник и вытащил монтировку. Я пошел обратно осторожно, осторожнее, чем раньше. Я снова прислушался. Тишина. Ночное безмолвие. Я вынул фонарик, посветил в окно, затем отошел от дверей. В течение нескольких минут ничего не происходило.

Затем дверь чуть приотворилась.

Я саданул ее плечом что было сил — она распахнулась настежь. Человек отшатнулся, но рассмеялся. В тусклом свете блеснул его револьвер. Я размозжил ему пальцы монтировкой. Он заорал. Я сломал ему второе запястье. Я услышал, как револьвер со стуком упал на пол.

Я протянул руку за спину и повернул выключатель. Пинком я затворил дверь.

Он был бледный, рыжеволосый, с мертвыми глазами убийцы. Его лицо перекосилось от боли, но он и не думал капитулировать.

— Ты долго не проживешь, малый, — сказал он.

— А ты вообще не проживешь. А ну с дороги. — Он ухитрился рассмеяться.

— Ноги у тебя еще остались, — сказал я. — Становись на колени и ложись. Лицом вниз, если оно тебе нужно.

Он попытался плюнуть в меня, но не смог. Он рухнул на колени, раскинув руки в стороны, застонал и отключился. Они все чертовски тверды, пока у них в руках крапленая колода. Другими картами они играть не умеют.

Гобл лежал на кровати. Его лицо было разбито в кровь, нос сломан. Он был без сознания и еле дышал. Рыжий все еще был в отключке, револьвер лежал возле него на полу. Я сорвал с него ремень и связал ему колени. Затем повернул его на спину и очистил карманы. В его кошельке было 670 долларов, права на имя Ричарда Харвеста, адрес — маленький отель в Сан-Диего. В бумажнике лежали чеки двадцати разных банков, набор кредитных карточек.

Разрешения на ношение оружия там не было.

Я оставил его лежать на полу и пошел в контору. Я нажал на кнопку ночного вызова и долго не отпускал ее. Наконец из темноты возникла фигура.

Это был Джек в пижаме. У меня все еще в руках была монтировка.

Он смотрел на меня в изумлении.

— В чем дело, мистер Марло?

— Ничего особенного. Бандит пытался меня убить. В моем номере на моей кровати лежит человек, избитый до полусмерти. Ничего особенного. Все нормально по местным масштабам, надо полагать.

— Я вызову полицию.

— Очень любезно с вашей стороны, Джек. Как видите, я еще жив. Знаете, что делать с этим отелем? Превратите его в пансион для кошек и собак.

Он отпер дверь и вошел в контору. Я убедился в том, что он вызывает полицию, и вернулся в свой номер. Рыжий, был упрям. Он изловчился сесть спиной к стене. Глаза по-прежнему смотрели мертво, а рот кривился в усмешке.

Я подошел к кровати. Глаза Гобла были открыты.

— Я не вытянул, — прошептал он, — переоценил я свою хватку. Зарвался, попробовал играть не в своей лиге.

— Сейчас приедет полиция. Что произошло?

— Я попал в ловушку. Жаловаться не приходится. Этот парень — настоящий убийца. Мне повезло. Я остался жив. Заставил меня приехать сюда. Вырубил меня, связал, затем исчез на какое-то время.

— Кто-то подвез его, Гобл. Прокатная машина стоит рядом с твоей. Если он оставил ее у «Касы», как он вернулся за ней?

Гобл медленно повернул голову и посмотрел на меня.

— Я думал, что я тертый калач. Теперь я знаю, что ошибался. Я хочу только одного: вернуться в Канзас-Сити. Мелкоте никогда не справиться с паханами. Никогда. Наверно, ты спас мою жизнь.

Тут появилась полиция.

Сначала два парня из патруля, спокойные, серьезные, в новенькой форме и с невозмутимыми лицами. Затем здоровый напористый сержант, который назвался дежурным сержантом патруля Хольцминдером.

Он бросил взгляд на рыжего и подошел к постели.

— Вызови «скорую помощь», — бросил он коротко через плечо.

Один из полицейских вышел к машине. Сержант наклонился над Гоблом.

— Хочешь рассказать?

— Рыжий избил меня. Он взял мои деньги. Взял меня на пушку в «Касе», заставил привезти его сюда. Затем он избил меня.

— Почему?

Гобл испустил подобие вздоха, и его голова откинулась на подушку. Он потерял сознание или притворился. Сержант выпрямился и повернулся ко мне.

— Что вы расскажете?

— Мне нечего рассказывать, сержант. Я ужинал сегодня с этим человеком. Мы встречались пару раз. Он сказал, что он частный детектив из Канзас-Сити. Не знаю, что привело его сюда.

— А этот? — сержант сделал неопределенное движение в сторону рыжего, который все еще неестественно ухмылялся.

— В жизни его не видал. Ничего о нем не знаю, кроме того, что он поджидал меня с револьвером в руках.

— Это ваша монтировка?

— Да, сержант.

Другой полицейский вошел в комнату и кивнул сержанту:

— В пути.

— Значит, у вас была монтировка, — сказал сержант спокойно. — Почему?

— Скажем, у меня было предчувствие, что меня поджидают.

— Скажем, что это было не предчувствие. Скажем, вы знали это. И не только это.

— Скажем, что вы не будете называть меня лжецом, не зная, в чем дело. Этот тип, может, и гангстер, но все же у него сломаны оба запястья. Знаете, что это значит, сержант? Он никогда больше не возьмет пушку в руки.

— Значит, мы привлечем вас за нанесение тяжелых телесных повреждений.

— Как вам угодно, сержант.

Затем приехала «скорая помощь». Они взяли Гобла первым, а затем санитар наложил временные шины на запястья рыжего. Они развязали его колени. Он глянул на меня и рассмеялся.

— В другой раз, кореш, я придумаю чего пооригинальнее, но ты чисто сработал.

Он вышел. Двери «скорой помощи» захлопнулись, завыла сирена, и машина скрылась в ночи. Сержант устало вытирал пот со лба.

— Давайте попробуем еще раз. С самого начала, — сказал он ровным голосом. — Как будто мы не вцепились друг другу в глотки, а лишь пытались понять друг друга. Попробуем?

— Да, сержант. Попробуем. Спасибо за доверие.

Глава 22

В конце концов я оказался в участке. Капитана Алессандро не было. Я подписал протокол допроса, который вел сержант Хольцминдер.

— Монтировка, а? — сказал он задумчиво. — Мистер, вы здорово рисковали. Он мог пристрелить вас несколько раз, пока вы размахивались.

— Не думаю, сержант. Я здорово шарахнул его дверью. И я не очень-то размахивался. А может, он и не собирался пристрелить меня. Я не думаю, что он пустился в это приключение по собственной инициативе.

Еще немного таких разговоров, и они разрешили мне уйти.

Было уже слишком поздно для задушевных бесед. Но все равно я пошел к маленькой аккуратной телефонной кабинке и набрал номер «Каса дель Пониенте».

— Мисс Мэйфилд, будьте любезны. Мисс Бетти Мэйфилд. Номер 1224.

— Я не могу беспокоить постояльцев в такой поздний час.

— Почему? У вас сломано запястье?

— Я был груб в эту ночь.

— Думаете, я позвонил бы, если б мог ждать? — Он соединил меня, и она ответила сонным голосом.

— Говорит Марло. Прийти к вам или вы придете ко мне? Случились крупные неприятности.

— Что? Какие еще неприятности?

— Поверьте мне хоть раз. Подобрать вас на стоянке?

— Мне надо одеться.

Я вышел к своей машине и поехал к «Касе». Я курил уже третью сигарету и уже жалел, что позвонил, когда она быстро и бесшумно подошла к машине и села в нее.

— Я не знаю, о чем речь, — начала она. Но я перебил ее:

— Только вы и знаете, в чем дело. И сейчас же мне расскажете. И не стоит изображать возмущение. Со мной этот номер больше не пройдет.

Я рывком тронул машину с места, пронесся по безмолвным улицам, спустился вниз к «Ранчо Дескансадо» и поставил машину под деревьями. Она вышла, не говоря ни слова, я отпер дверь и зажег свет.

— Виски?

— Ладно.

— Таблеток не принимала?

— Нет, не сегодня, если вы имеете в виду снотворное. Я кутила с Кларком и выпила слишком много шампанского. А от него меня всегда клонит в сон.

Я налил виски в два стакана и дал ей один. Я сел в кресло и откинулся.

— Извините, — сказал я, — я немного устал. Раз в два-три дня мне нужно присесть. Это слабость, с которой я пытался бороться, но я уже не так молод. Митчелл мертв.

Она вздрогнула, а может быть, и побледнела. Я не мог судить наверняка.

— Мертв? — прошептала она. — Мертв?

— Ну, хватит. Как сказал Линкольн, можно дурачить всех детективов в течение некоторого времени, можно дурачить некоторых детективов все время, но невозможно…

— Заткнись! Заткнись немедленно! Что ты из себя строишь?

— Просто человека, который старался изо всех сил помочь тебе. Человека с опытом в таких делах, видящего, что ты влипла, пытающегося помочь тебе выпутаться, без всякой помощи с твоей стороны.

— Митчелл мертв, — сказала она тихим, сдавленным голосом. — Я не хотела тебя обидеть. Где?

— Его машина была найдена за городом, в двадцати милях отсюда, на проселочной дороге. Место под названием каньон Лос-Пенаскитос. Пустыня. В машине ничего не было, даже чемоданов. Просто пустой автомобиль стоит на обочине дороги.

Она заглянула в стакан и отхлебнула здоровый глоток.

— Ты сказал, что он мертв…

— Кажется, прошли годы, но на самом деле лишь несколько часов назад ты приходила ко мне и предлагала лучшую половину Рио, чтобы сбагрить его труп.

— Но ведь не было… я имею в виду, мне просто приснилось…

— Уважаемая, вы явились сюда около трех часов утра в почти шоковом состоянии. Вы описали мне, где он был и как он лежал в шезлонге на вашей веранде. Я поехал с вами в гостиницу и поднялся по служебной лестнице с профессиональной осторожностью. Что же я увидел? Митчелла нет, а вы спите в своей узкой девичьей постели в обнимку со снотворной таблеткой.

— Хватит валять дурака, — отрубила она. — Я знаю, как тебе это нравится. Почему ты не уснул со мной в обнимку? Мне бы тогда, может быть, не понадобилась таблеточка.

— Давай по порядку. Первое: ты говорила правду, когда прибегала сюда. Труп Митчелла лежал на твоем балконе. Но, пока ты здесь устраивала истерику, кто-то взял труп, отнес его в машину, упаковал его чемоданы и снес их вниз.

Все это требовало времени. И не только времени. Это требовало веских оснований. Кто сделал бы это, чтобы уберечь тебя от минутного конфуза в связи с найденным на балконе мертвецом?

— Ах, заткнись. Я… — Она допила виски и поставила стакан рядом. — Я устала. Не возражаешь, если я прилягу на твою постель?

— Нет. Если разденешься.

— Хорошо. Я разденусь. Значит, к этому ты и вел все время?

— Может, эта постель тебе не понравится. Только что на ней был избит до полусмерти Гобл — наемным убийцей по имени Ричард Харвест. Он был изувечен. Помнишь Гобла, а? Жирный человечек в темной машине. Он следил за нами в горах вчера вечером.

— Не знаю никакого Гобла. Не знаю никакого Ричарда Харвеста. Откуда ты все это знаешь? Почему они были тут — в твоем номере?

— Наемный убийца подкарауливал меня. Когда я услышал о машине Митчелла, у меня возникло предчувствие. Даже у генералов и прочих важных людей бывают предчувствия. Почему бы не у меня? Весь фокус — поверить в него. Мне повезло. Я верю в предчувствия. У него была пушка, но у меня была монтировка.

— Какой ты все-таки неукротимый тип, — сказала она желчно. — Я не возражаю против этой постели. Прямо сейчас раздеться?

Я подошел и поставил ее на ноги и встряхнул:

— Прекрати этот вздор, Бетти. Когда я захочу увидеть тебя в постели, ты перестанешь быть моим клиентом. Я хочу узнать, чего ты боишься. Как я могу помочь тебе, если я не знаю? Только ты можешь рассказать мне.

Она зарыдала в моих объятиях. У женщин мало средств защиты, но они совершают чудеса и теми, что есть.

Я крепко прижал ее к себе.

— Можешь плакать, сколько хочешь, Бетти. Давай, валяй, у меня есть время. Если бы не…

Тут я смолк. Она крепко прижалась ко мне, вся дрожа. Она подняла лицо, потянула мою голову вниз, и я поцеловал ее.

— У тебя есть другая? — спросила она тихо, не прерывая поцелуя.

— Была.

— Не такая, как все?

— Была, но очень недолго. И очень давно.

— Возьми меня. Я твоя. Возьми меня.

Глава 23

Меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза, ничего не соображая. Она прижалась ко мне так плотно, что я с трудом мог пошевелиться. Я осторожно высвободился из ее объятий.

Она по-прежнему крепко спала.

Я выбрался из постели, накинул себе на плечи халат и подошел к дверям.

Я спросил, не отворяя дверей:

— В чем дело? Я сплю.

— Капитан Алессандро вызывает вас немедленно в участок. Откройте дверь.

— Простите, не могу. Мне нужно побриться, умыться и так далее.

— Откройте дверь. Это сержант Грин.

— Прошу прощения, сержант, но это невозможно. Я приду, как только смогу.

— Что там — баба у тебя?

— Сержант, подобные вопросы неуместны. Я скоро приду.

Я услышал его шаги на лестнице. Я услышал, как кто-то рассмеялся. Я услышал, как кто-то сказал: «Этот парень времени зря не теряет. Интересно, что он делает по выходным?»

Я услышал звук удаляющейся полицейской машины. Я пошел в ванную, принял душ, побрился, оделся. Бетти по-прежнему была приклеена к подушке. Я написал записку и положил ее на свою подушку; «Меня вызвали в участок. Пришлось пойти. Ты знаешь, где стоит машина. Вот ключи».

Я осторожно вышел, запер дверь и сел в машину рыжего бандита. Я не сомневался, что в машине найдутся ключи — гангстерам вроде Ричарда Харвеста ключи ни к чему. Они носят связки ключей для всех машин.

Капитан Алессандро выглядел так же, как и вчера: он, видимо, никогда не менялся. С ним был пожилой, хмурый человек со злобным взглядом. Капитан Алессандро кивком предложил мне сесть. Один из полицейских принес мне чашку кофе. Он улыбнулся мне исподтишка и вышел.

— Это мистер Генри Кинсолвинг из Уэстфилда, штат Каролина, Северная Каролина. Я не знаю, как он попал в наши края, но факт остается фактом: он здесь. Он говорит, что Бетти Мэйфилд убила его сына.

Я ничего не сказал. Мне было нечего сказать. Я отпил глоток кофе, слишком горячего, но вполне сносного.

— Хотите рассказать нам подробности, мистер Кинсолвинг?

— Кто это? — У него был резкий голос, под стать злобному выражению лица.

— Частный детектив по имени Филип Марло. Контора в Лос-Анджелесе. Он пришел потому, что Бетти Мэйфилд — его клиент. Видимо, у вас более мрачное представление о мисс Мэйфилд, чем у него.

— Нет у меня никакого представления, капитан, — сказал я, — я просто люблю ее гладить по головке — время от времени. Это меня успокаивает.

— Вас успокаивают ласки убийцы! — рявкнул на меня Кинсолвинг.

— Ну, я ж не знал, что она убийца, мистер Кинсолвинг. Для меня это внове. Будьте любезны, поподробнее.

— Женщина, которая называет себя Бетти Мэйфилд — это ее девичье имя, была замужем за моим сыном Ли Кинсолвингом. Я никогда не одобрял этого брака. Он женился на ней сдуру, во время войны. У моего сына были сломаны шейные позвонки на войне, и ему пришлось носить шейный протез. Однажды ночью она спрятала протез и стала дразнить его, пока он не кинулся на нее. К сожалению, он слишком много пил с тех пор, как вернулся с фронта. Они часто ссорились. Он поскользнулся и упал поперек кровати. Когда я вошел, она пыталась нацепить ему протез на шею. Он был уже мертв.

Я посмотрел на капитана Алессандро.

— Это записывается, капитан?

— Каждое слово.

— Хорошо, мистер Кинсолвинг. Есть и продолжение, я предполагаю.

— Естественно. У меня немалое влияние в Уэстфилде. Я владелец банка, ведущей газеты, почти всех фабрик города. Жители города — мои друзья. Моя невестка была арестована и предстала перед судом по обвинению в убийстве. Присяжные нашли ее виновной.

— Все присяжные были из Уэстфилда, мистер Кинсолвинг?

— Да. Почему бы и нет?

— Не знаю, сэр. Похоже, это ваше личное мнение.

— Не дерзите мне, молодой человек.

— Извините, сэр. Продолжайте.

— У нас в штате есть странный закон, как и в нескольких других штатах. Обычно защитник автоматически просит судью признать обвиняемого невиновным.

Эта просьба также автоматически отклоняется. Но в нашем штате судья может отложить свое решение вплоть до вынесения вердикта. Судья оказался выжившим из ума стариком. Он отложил решение по просьбе защитника. Когда присяжные вынесли вердикт виновности, он провозгласил в длинной речи, что не исключает возможности того, что мой сын в пьяной ярости сорвал протез с шеи, чтобы испугать свою жену. Он сказал, что во время ссоры все может случиться. Он сказал, что присяжные не рассмотрели возможность того, что моя невестка говорила правду, — а именно, что она пыталась надеть протез на шею моего сына. Судья аннулировал вердикт присяжных и освободил подсудимую.

Я сказал ей, что она погубила моего сына и что я позабочусь, чтобы она нигде не нашла себе приюта. Поэтому я здесь.

Я глянул на капитана. Он смотрел в пространство. Я сказал:

— Мистер Кинсолвинг, что бы вы ни считали, миссис Ли Кинсолвинг, которую я знаю под именем Бетти Мэйфилд, была судима и оправдана. Вы назвали ее убийцей. Это клевета. Мы сойдемся на миллионе долларов компенсации.

Он неестественно громко расхохотался.

— Ах ты пройдоха, — почти завизжал он. — Там, откуда я приехал, тебя бы бросили в кутузку за бродяжничество.

— Пусть будет миллион с четвертью, — сказал я. — Я стою не так дорого, как ваша бывшая невестка. — Кинсолвинг обернулся к капитану Алессандро.

— Что здесь происходит? — рявкнул он. — Что вы все — банда жуликов?

— Вы говорите с офицером полиции, мистер Кинсолвинг.

— Мне это до лампочки, — сказал Кинсолвинг яростно, — среди полицейских тоже немало жулья.

— Стоило бы убедиться, прежде чем называть их жульем, — сказал Алессандро, тихо развлекаясь. Затем он закурил, пустил табачные кольца и улыбнулся сквозь завесу дыма.

— Отдышитесь, мистер Кинсолвинг, а то у вас будет инфаркт. Вам вредно так волноваться. Я когда-то изучал медицину, но стал полицейским. Война помешала, надо, думать.

Кинсолвинг встал. У него по подбородку стекала слюна. Он прохрипел:

— Это еще не конец всей истории. — Алессандро кивнул.

— Интересная черта полицейской работы — ни у одной истории нет конца. Слишком много неизвестных. Что бы вы хотели, чтобы я сделал? Арестовал человека, которого судили и оправдали, только потому, что вы — большая шишка у себя в Уэстфилде, штат Каролина?

— Я сказал ей, что я никогда не дам ей покоя, — сказал Кинсолвинг яростно. — Я последую за ней на край земли, я добьюсь того, чтобы все узнали, кто она на самом деле.

— Кто же она на самом деле, мистер Кинсолвинг?

— Убийца, она убила моего сына, а идиот судья выпустил ее — вот кто она?

Капитан Алессандро вытянулся во весь рост.

— Проваливай, — сказал он холодно. — Ты меня скоро рассердишь. Я встречал всяких хулиганов на своем веку. Большинство из них были бедными глупыми подростками из захолустья. Первый раз я встречаю большого, важного, влиятельного человека, который так же глуп и злобен, как пятнадцатилетний правонарушитель. Может, Уэстфилд, Северная Каролина, у тебя в кармане или так, по крайней мере, тебе кажется. У меня в городе у тебя в кармане и сигарного окурка нет. Проваливай отсюда, пока я тебя не привлек за приставание к офицеру полиции при исполнении служебных обязанностей.

Кинсолвинг проковылял, шатаясь, к двери и схватился за ручку, хотя дверь была широко открыта. Алессандро проводил его взглядом. Он медленно сел в кресло.

— Крутовато вы с ним, капитан.

— Ничего страшного. Если то, что я сказал, заставит его еще раз взглянуть на себя со стороны — ну его к черту!

— Нет, такого не заставит! Я могу идти?

— Да, Гобл отказался дать показания. Сегодня он уже возвращается в Канзас-Сити. Мы что-нибудь пришьем этому Ричарду Харвесту, но что проку? Мы посадим его за решетку на какое-то время, но для таких дел найдется еще сотня Харвестов.

— Что мне делать с Бетти Мэйфилд?

— Мне сдается, что вы это уже сделали, — сказал он спокойно.

— Мне нужно знать, что случилось с Митчеллом, — сказал я еще спокойнее.

— Я знаю лишь, что он уехал. Это еще не повод для полицейского расследования.

Я встал. Мы обменялись недружелюбными взглядами. Я вышел.

Глава 24

Она по-прежнему спала. Мой приход не разбудил ее. Она спала, как маленькая девочка, беззвучно, с безмятежным выражением лица. Я задержал на ней взгляд, потом закурил и вышел на кухню. Я поставил кофе на огонь, вернулся в комнату и сел на постель. Моя записка по-прежнему лежала на подушке рядом с ключами от машины.

Я нежно потряс ее. Она открыла глаза и заморгала.

— Который час? — спросила она, потягиваясь. — Господи, я спала как убитая.

— Пора одеваться. Кофе уже готов. Меня сейчас вызывали в полицию. Ваш тесть в городе, миссис Кинсолвинг. — Она подскочила и впилась в меня глазами, не дыша. — Его как следует отшил капитан Алессандро. Он не сможет повредить тебе. Этого ты боялась?

— Он… он сказал, что произошло в Уэстфилде?

— Для этого он и приехал. Совершенный псих — того и гляди самому себе вцепится в глотку. А насчет этого… — ты это сделала или нет? То, что он говорит?

— Нет, — ее глаза яростно сверкнули.

— Сейчас это не играет роли, в любом случае. Но эта ночь меня не так бы радовала. Как дознался Митчелл?

— Он случайно оказался там или где-то рядом. Господи, газеты были полны этим в течение недель. Узнать меня было нетрудно. Разве в местных газетах об этом не писали?

— Наверное, писали, хотя бы из-за необычного исхода суда. Если писали, я пропустил. Наверно, кофе уже готов. Как ты пьешь?

— Черный, без сахара.

— Хорошо. У меня нет ни сливок, ни сахара. Почему ты назвалась Элеонорой Кинг? Нет, не надо отвечать. Я дурак. Конечно, старый Кинсолвинг знал твое девичье имя.

Я пошел на кухню и налил нам обоим по чашке кофе. Я подал ей кофе в постель, а сам сел в кресло. Мы посмотрели друг на друга и снова стали чужими. Она поставила чашку.

— Прекрасный кофе. А сейчас посмотри, пожалуйста, в другую сторону, пока я оденусь.

— Конечно. — Я взял книжку со стола и сделал вид, что читаю. Это был детектив, где описывалась какая-то мертвая голая женщина со следами пыток на теле. Тем временем Бетти ушла в ванную. Я бросил книжку прямо в корзину для бумаги, поскольку помойного ведра под рукой не было. Потом я задумался о том, как по-разному ведут себя женщины в любви. Одни отдаются с такой самозабвенностью, как Элен Вермильи, что даже не думают о своем теле. Другие помнят и все время хотят прикрыться. Я вспомнил девушку в рассказе Анатоля Франса, которая настаивала на том, чтобы снять чулки. В чулках она чувствовала себя потаскушкой. Она была права.

Когда Бетти вышла из ванной, она выглядела как только что открывшаяся роза. Косметика — верх совершенства, глаза сияли, каждый волосок точно на своем месте.

— Отвези меня, пожалуйста, в отель. Я хочу поговорить с Кларком.

— Ты влюблена в него?

— Я думала, что я влюблена в тебя.

— Это был просто плач в ночи, — сказал я. — Не будем делать из этого сенсацию. Хочешь еще кофе?

— Нет, спасибо, только не натощак. Неужели ты никогда не влюблялся? Не хотел быть с одной женщиной изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год?

— Пошли.

— Как может такой жесткий человек быть таким нежным? — спросила она с удивлением в голосе.

— Если б я не был жестким, меня не было б в живых. Если бы я не мог быть нежным, мне бы не стоило быть в живых.

Я подал ей плащ, и мы вышли к машине. По пути в отель она молчала.

Когда мы приехали, я въехал на знакомую стоянку, вынул пять сложенных чеков из кармана и протянул ей.

— Надеюсь, они в последний раз переходят из рук в руки, — сказал я. — Иначе их просто не примут к оплате. — Она посмотрела на них, но не взяла.

— Я думала, это твой гонорар, — сказала она довольно резко.

— Не спорь, Бетти… Ты прекрасно понимаешь, что я не могу взять у тебя денег.

— После этой ночи?

— После ничего. Я просто не могу взять. Я ничего для тебя не сделал. Что ты собираешься делать? Куда ты теперь двинешься? Сейчас ты в безопасности.

— Не представляю. Что-нибудь придумаю.

— Ты влюблена в Брандона?

— Может быть.

— Он бывший гангстер. Он нанял бандита запугать Гобла. Этот бандит чуть не убил меня. Неужели ты можешь любить такого человека?

— Женщина любит мужчину. А не его работу. И, может, он этого не хотел.

— Прощай, Бетти. Я сделал все, что мог, но этого было мало.

Она медленно протянула руку и взяла чеки.

— По-моему, ты совсем шальной. По-моему, ты самый шальной человек на свете.

Она вышла из машины и удалилась быстрыми, как всегда, шагами.

Глава 25

Я дал ей время пройти сквозь вестибюль и подняться в свой номер. Затем я сам вошел в гостиницу и вызвал мистера Кларка Брандона по внутреннему телефону. Явонен прошел мимо и глянул на меня сурово, но ничего не сказал.

Мне ответил мужской голос. Это был его голос.

— Мистер Брандон, вы меня не знаете, хотя мы вместе поднимались в лифте вчера утром. Меня зовут Филип Марло. Я частный детектив из Лос-Анджелеса и друг мисс Мэйфилд. Я бы хотел переговорить с вами, если у вас нашлось время.

— Я слыхал о вас, Марло. Но сейчас я на выходе. Как насчет коктейля в шесть вечера?

— Мне нужно возвращаться в Лос-Анджелес, мистер Брандон. Я вас не задержу.

— Хорошо, — сказал он нехотя. — Поднимитесь.

Он открыл дверь, большой, высокий, очень мускулистый мужчина. Он не протянул мне руки. Он отступил в сторону, и я вошел.

— Вы один, мистер Брандон?

— Конечно.

— Почему?

— Я бы не хотел, чтобы другие услышали то, что я хочу сказать.

— Что ж, скажите, и покончим с этим.

Он сел на стул и положил ноги на оттоманку. Он прикурил сигарету с золотым ободком от золотой зажигалки. Велика невидаль.

— Я приехал сюда по заданию одного адвоката из Лос-Анджелеса, чтобы выследить мисс Мэйфилд и сообщить, где она остановится. Я не знал, в чем дело: адвокат сказал, что и он не знает, но действует по поручению солидной юридической фирмы из Вашингтона.

— Вы следили за ней. Ну и что?

— Она установила контакт с Ларри Митчеллом или он с ней, и он смог поймать ее на крючок.

— И многих других женщин тоже, — сказал Брандо спокойно, — это было его ремеслом.

— Было?

Он глянул на меня пустыми холодными глазами.

— Что вы имеете в виду?

— Больше он этим не занимается. Его нет в живых.

— Я слышал, что он покинул отель и уехал в ее машине. Какое это имеет отношение ко мне?

— Вы не спросили меня, откуда я знаю, что его нет в живых?

— Слышь, Марло, — он стряхнул пепел с сигареты презрительным жестом. — Может, мне на это наплевать. Перейди к тому, что меня касается, или проваливай.

— Я встретил здесь человека по имени Гобл, который назвался частным детективом из Канзас-Сити. По крайней мере так было написано на его визитных карточках. Гобл меня очень раздражал. Он постоянно следовал за мной. Он продолжал говорить о Митчелле. Я не мог понять, что он хочет. Затем при мне портье вручил вам анонимное письмо. Я видел, как вы читали его и перечитывали. Вы спросили портье, кто оставил его. Портье не знал. Вы даже выудили пустой конверт из урны, затем отправились наверх в явно испорченном настроении.

С Брандона понемножку слетал его гонор. Его голос стал резким.

— Ты слишком любопытен, мистер Частный Детектив. Не думал об этом?

— Дурацкий вопрос. Это мое ремесло.

— Лучше проваливай отсюда, пока ноги целы. — Я засмеялся, и это задело его за живое. Он вскочил на ноги и подошел большими шагами ко мне.

— Слушай, приятель. Я в этом городе влиятельная фигура. Я не боюсь прохвостов вроде тебя. Вон!

— Не хотите услышать продолжение?

— Я сказал: вон! — Я встал.

— Извините. Я старался поговорить с вами по-хорошему. И не думайте, что я пытаюсь вас шантажировать, как Гобл. Я этим не занимаюсь. Но, если вы меня выкинете, не выслушав, мне придется пойти к капитану Алессандро. Он выслушает.

Он долго пытался взять себя в руки. Затем любопытная усмешка появилась на его лице.

— Ну, положим, он выслушает. Ну и что? Я могу перевести его в другой округ одним телефонным звонком.

— Нет, не капитана Алессандро. Он не такой слабак. Сегодня утром он круто отшил Генри Кинсолвинга, а Генри Кинсолвинг не привык, чтоб его отшивали. Он просто сказал ему пару слов, и тот сломался. Вы думаете, что вы можете заставить его смириться? Вряд ли.

— Надо же, — сказал он, все еще ухмыляясь, — я когда-то знавал людей вроде тебя. Но я так долго жил здесь, я забыл, что их все еще производят. Хорошо, я слушаю.

Он сел, вытащил еще одну сигарету с золотым ободком из портсигара и закурил.

— Сигарету?

— Нет, спасибо. Этот тип, Ричард Харвест, — это была ошибка. Ему такая работа не по зубам.

— Совсем не по зубам, Марло. Просто дешевый садист. Вот что получается, когда отвыкаешь от дела. Теряешь ясность суждения. Он мог запугать Гобла до полусмерти и не касаясь его пальцем. Зачем-то отвез его в твой номер — какой бред! Какой дилетант! Сейчас посмотри на него — ни на что не годен. Будет продавать карандаши на улице. Выпьем?

— Мы не в таких отношениях, Брандон. Дайте мне окончить. Ночью — той ночью, когда я установил контакт с Бетти Мэйфилд, той ночью, когда вы вытурили Митчелла из «Аквариума» — и очень славно вытурили, надо признать, Бетти пришла ко мне в «Ранчо Дескансадо». Тоже ваша собственность, я полагаю. Она сказала, что труп Митчелла лежит в шезлонге на ее балконе. Она сулила мне золотые горы, лишь бы я от него избавился. Я отправился туда — трупа на балконе не было. Поутру вахтер в гараже сказал мне, что Митчелл уехал на своей машине со всеми девятью чемоданами. Он расплатился по счету и заплатил за неделю вперед, чтобы оставить за собой номер. В тот же день его брошенная машина была найдена в каньоне Лос-Пенаскитос. Ни чемоданов, ни Митчелла.

Брандон сверлил меня глазами, но не говорил ни слова.

— Почему Бетти Мэйфилд боялась рассказать мне, что ее пугало? Потому что присяжные нашли ее виновной в убийстве — в Уэстфилде, Северная Каролина, — а затем вердикт был аннулирован судьей, имевшим такое право по законам Каролины. Но Генри Кинсолвинг, отец ее погибшего мужа, сказал, что он будет следовать за ней повсюду и что она нигде не найдет покоя. И вдруг она находит мертвеца на балконе. Если легавые узнают, вся история выплывет наружу. Она в страхе и смятении. Она думает, что два раза подряд ей не может повезти. Ведь присяжные нашли ее виновной.

Брандон сказал тихо:

— Он сломал себе шею. Он упал с моей террасы. Ей это было не по силам. Выйдем. Я покажу.

Мы вышли на широкую солнечную террасу. Брандон прошагал к боковой стенке, я посмотрел вниз и увидел шезлонг на балконе Бетти Мэйфилд.

— Стенка не очень высокая, — сказал я, — тут легко упасть.

— Я того же мнения, — сказал Брандон спокойно. — Предположим, что он стоит так, — он стал спиной к стенке. Он свободно мог сесть на нее, Митчелл тоже был высоким. — И зазывает Бетти поближе, чтобы полапать ее, и она толкает его изо всех сил, и он летит вниз. И так выходит — по воле случая, — что при падении он ломает шейные позвонки. Именно так умер и ее муж. Трудно ее винить, что она запаниковала.

— Я никого не виню, Брандон, даже вас.

Он отступил от стенки и молча посмотрел на море.

Затем он повернулся ко мне.

— Только в том, — сказал я, — что вы отделались от трупа Митчелла.

— Но как я мог это сделать?

— Вы и рыбак, кроме прочего. Готов биться об заклад, что здесь найдется крепкий длинный шнур. Вы сильный человек. Вы могли опуститься на балкон Бетти. Вы могли пропустить шнур под мышками Митчелла, у вас хватило бы сил опустить его вниз, в кусты. Затем вы могли взять ключ из его кармана, спуститься в его номер, собрать вещи и отнести вниз в гараж — или в лифте, или по лестнице. Пришлось бы сходить раза три — не страшно. Затем вы могли вывести «бьюик» из гаража, вы, наверно, знали, что вахтер — наркоман и что он не проболтается, зная, что вы знаете об этом. Затем вы могли бы подъехать на «бьюике» к трупу, сунуть его внутрь и уехать в каньон Лос-Пенаскитос.

Брандон желчно засмеялся.

— Вот почему я очутился в каньоне Лос-Пенаскитос с машиной, мертвецом и девятью чемоданами. Как я выбрался оттуда?

— На вертолете.

— Кто прислал вертолет?

— Вы. Пока на вертолеты не особенно обращают внимание, но начнут, потому что их становится все больше. Вы могли приказать, чтобы вам подали вертолет в каньон Лос-Пенаскитос, вы могли послать кого-нибудь подобрать летчика. Человек в вашем положении может сделать почти все на свете.

— А что потом?

— Вы загрузили труп Митчелла и его чемоданы в вертолет, вылетели в море, а когда вертолет парил над водой, вы могли выбросить труп и чемоданы и отправиться обратно в аэропорт. Чисто сработано.

Брандон громко рассмеялся — слишком громко. Смех звучал неестественно.

— Думаешь, я такой идиот, что пойду на это из-за бабы, которую я толком и не знаю?

— Холодно, Брандон. Вы это сделали для себя. Вы забываете Гобла. Гобл приехал из Канзас-Сити. Как и вы.

— Ну и что?

— Ничего. Но Гобл приехал не для того, чтобы прокатиться, и Митчелла он не искал, а он знал его раньше. Они вдвоем покумекали и решили, что нашли золотую жилу. Вы были их золотой жилой. Но Митчелл помер, и Гобл попытался провернуть дельце в одиночку. Он был мышью, бросившей вызов тигру. Но захотели бы вы объяснить, как Митчелл упал с вашей террасы? Выдержали бы вы расследование вашего прошлого? Для полиции было бы самым очевидным предположением, что вы столкнули Митчелла с террасы. И даже если бы они не смогли это доказать, что стало бы с вашим положением в Эсмеральде?

Он медленно прошелся по террасе туда и обратно. Он встал передо мной, его лицо было лишено всякого выражения.

— Я мог бы убить тебя, Марло. Страшное дело, я прожил здесь столько лет, и теперь я уже не тот, что был. Ты меня расколол. Мне нечего сказать в свою защиту, разве что убить тебя. Митчелл был гнусной тварью, он шантажировал женщин. Может, ты и прав по-своему, но я не испытываю раскаяния. И не исключено, поверь, все же не исключено, что я лез из кожи вон, чтобы помочь Бетти Мэйфилд. Не думаю, что ты поверишь, но это не исключено. Давай договоримся. Сколько?

— Сколько за что?

— За то, что не пойдешь в полицию.

— Я уже сказал, сколько. Ничего. Я просто хотел знать, что произошло. Я был примерно прав?

— Совершенно прав, Марло. Прямо в точку. Они еще, может, доберутся до меня.

— Может быть. Что ж, я сейчас уберусь с вашего пути. Как я сказал, я хочу вернуться в Лос-Анджелес. Мне могут предложить там какую-нибудь работенку. Жить-то надо, а?

— Позволь пожать тебе руку на прощание.

— Нет. Вы подослали убийцу. Это исключает вас из класса людей, с которыми я обмениваюсь рукопожатиями. Я был бы мертв, если бы не предчувствие.

— Я не посылал его на убийство.

— Вы его наняли. Прощайте.

Глава 26

Я вышел из лифта. Явонен, казалось, поджидал меня.

— Зайдем в бар, — сказал он, — мне нужно поговорить с вами.

Мы зашли в бар, где в этот час царила тишина. Мы сели за угловой столик. Явонен сказал тихо:

— Вы считаете меня сволочью, а?

— Нет. У вас свое ремесло. У меня свое. Я раздражал вас. Вы мне не доверяли. Это еще не делает вас сволочью.

— Я стараюсь защитить отель. Кого вы стараетесь защитить?

— Трудно сказать. Я просто кручусь вокруг и выставляю себя на посмешище. Зачастую я просто не справляюсь.

— Я слыхал — от капитана Алессандро. Если это не слишком личный вопрос, сколько вы получаете за такое дело?

— Ну, это был несколько необычный случай, майор. Получилось так, что я ничего не заработал.

— Отель заплатит вам пять тысяч долларов за защиту его интересов.

— Отель — в смысле Кларк Брандон?

— Надо думать. Он хозяин.

— Как сладко это звучит — пять тысяч долларов. Сладкий звук. Я буду внимать ему по пути в Лос-Анджелес.

Я встал.

— Куда послать чек, Марло?

— В Фонд помощи нуждающимся полицейским, например. Легавые много не зашибают. Когда они в беде, они обращаются в Фонд. Да, я думаю, Фонд помощи нуждающимся полицейским был бы вам благодарен за поддержу.

— Но не вы?

— Вы были майором в разведке. У вас наверняка было много возможностей погреть руки. Но вы все еще на жалованье. Полагаю, что мне пора в путь.

— Послушай, Марло. Не будь дураком. Я тебе скажу…

— Скажи самому себе. У тебя будет благодарная аудитория. Желаю удачи.

Я вышел из бара и сел в машину. Я поехал в «Дескансадо» и забрал свои шмотки, остановился у конторы расплатиться по счету. Джек и Люсиль были на своих обычных местах. Люсиль улыбнулась мне.

Джек сказал:

— Никаких счетов, мистер Марло. Я получил указания. И мы просим прощения за прошлую ночь. Но наши извинения не так уж много стоят, а?

— Сколько я был бы должен?

— Не много. Может, долларов двенадцать.

Я положил деньги на конторку. Джек посмотрел на деньги и нахмурился.

— Я сказал, что никаких счетов, мистер Марло.

— Почему? Я занимал номер.

— Мистер Брандон…

— Некоторые люди никогда не научатся, а? Приятно было познакомиться с вами. Выпишите, пожалуйста, квитанцию. Эта сумма не облагается налогом.

Глава 27

Я не спеша поехал в Лос-Анджелес. На Юкка-авеню я завел «олдс» в гараж и сунул нос в почтовый ящик. Как обычно, ничего. Я поднялся по длинной лестнице и отпер дверь. Все было на месте. Комната выглядела казенной и неуютной, как обычно. Я открыл окна и смешал себе коктейль на кухне. Я сел на диван и уставился в стену. Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, к этому мне суждено возвращаться, в эту бессмысленную комнату в бессмысленном доме.

Я поставил стакан на столик, не прикасаясь к содержимому. Алкоголь не мог мне помочь.

Зазвонил телефон. Я взял трубку и сказал пустым голосом:

— Говорит Марло.

— Мистер Филип Марло?

— Да.

— Вас вызывает Париж, мистер Марло. Я перезвоню вам через минуту.

Я медленно положил трубку. От слишком быстрой езды или от бессонницы у меня тряслись руки.

Оператор соединил нас через четверть часа.

— Париж на проводе, говорите, сэр. Если будут помехи, вызовите вашего оператора.

— Это Линда. Линда Лоринг. Ты помнишь меня, милый?

— Разве я мог забыть?

— Как ты?

— Устал — как всегда. Только что вернулся с очень изматывающего дела. Как у тебя?

— Одиноко. Я старалась тебя забыть. Но я не в силах. Наша любовь была прекрасной.

— Это было полтора года назад. И длилось одну ночь. Что я могу сказать?

— Я была тебе верна. Не знаю, почему. В мире полно мужчин, но я была верна тебе.

— Я не был тебе верен, Линда. Я не думал, что когда-либо увижу тебя. Я не подозревал, что ты ожидала от меня верности.

— Я не ожидала и сейчас не ожидаю. Я просто хочу сказать, что я люблю тебя. Давай поженимся. Ты сказал, что наш брак не протянет и полугода. Но почему бы не рискнуть? Кто знает, он может оказаться нерушимым. Что еще должна сделать женщина, чтобы заполучить мужчину?

— Не знаю даже, зачем он ей. Мы живем в разных мирах. Ты богатая женщина, ты привыкла, чтобы тебя баловали. Я старый битюг с сомнительным будущим. Твой отец постарается, чтобы у меня и этого будущего не было.

— Ты не боишься моего отца. Ты никого не боишься. Ты боишься только брака. Мой отец может узнать настоящего мужчину, если увидит. Прошу тебя, милый. Я в «Ритце». Я тебе немедля высылаю билет на самолет.

Я рассмеялся.

— Ты мне вышлешь билет? За кого ты меня принимаешь. Я тебе вышлю билет на самолет. Это дает тебе время передумать.

— Но, милый. Мне не нужно, чтоб ты посылал мне билет. У меня…

— Само собой. У тебя хватит денег на пятьсот билетов. Но это будет мой билет. Бери его или не прилетай.

— Я прилечу, милый. Я прилечу. Обними меня. Обними меня покрепче. Я не хочу владеть тобой. Никому это не дано. Я только хочу любить тебя.

— Я буду здесь. Я всегда здесь.

— Сожми меня в своих объятиях.

Телефон щелкнул, связь прервалась.

Я потянулся за стаканом. Я оглядел вновь пустую комнату — пустоты не было. Звучал голос, возникла высокая, стройная, любимая женщина. На подушке в спальне покоилась темно-кудрая голова. Мягкий, нежный аромат женщины, которая прижимается к тебе, мягкие губы, полузакрытые глаза.

Телефон вновь зазвонил. Я сказал:

— Да?

— Говорит Клайд Амни, адвокат. Я не получил от вас удовлетворительного отчета. Не для того я вам плачу, чтобы вы развлекались. Я требую полного отчета в том, что вы делали с тех пор, как вернулись в Эсмеральду.

— Развлекался как мог — за собственный счет.

Его голос повысился до крика:

— Я требую немедленного полного отчета. Иначе я позабочусь, чтобы вас лишили лицензии.

— У меня есть к вам предложение, мистер Амни. Поцелуйте-ка вы себя в задницу.

Вновь раздались яростные крики. Я повесил трубку. Почти немедленно телефон зазвонил снова.

Я почти не слышал звонка. В воздухе звучала музыка сфер.

1

Исковерканный испанский; что-то вроде: Очень большая сожаления, язык такая красивая. — Вы правы, друг. Я очень хорошо согласен.

2

Любовь, сердце мое (исп.).

3

Красавица (исп.).

4

Очень хорошо, сеньор (исп.).

5

Кто там? Кто там? Кто там? (исп.)

6

Дурак! Вон! (исп.)

7

Сукин сын (исп.).

Content

Рэймонд Чандлер
Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход

Блондинка в озере

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Сестричка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Долгое прощание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Обратный ход

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

1