Серо Николаевич Ханзадян

Царица Армянская

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

Дед мой отправился в Хайасу, а отец мой был с ним. Дед достиг Страны Хайасы, чтобы сразиться с царем Хайасы Каранни в битве за Куммаху.

(Из летописи царя хеттов Суппилулиума, 1347 г. до н. э.)

— Подъезжаем, Таги-Усак?..

И без ответа на свой вопрос царица Мари-Луйс знала, что скоро завидится высокая башня Нерика. Там предстоит ей деяние, которого не свершить без крови.

Невозможно прожить безгрешно. Царица откинула полог, защищающий ее от палящего солнца, чтобы лучше видеть все вокруг. Она восседала на мягком ложе в колеснице. Обнаженная спина правившего конями Арбок Перча отливала медным блеском, кожа местами облезла.

Правивший колесницей астролог двора ее величества кивнул головой.

— Подъезжаем, великая царица, — сказал он.

Армянская царица следовала на поклонение к покровителю Нерика богу Мажан-Армазду, просить, чтобы дал ей силы пообломать когти богу зла Дживагу, чтобы не вонзались в ребра коней боевых порядков войска ее супруга.

Мари-Луйс внутренне ликовала, сознавая, что она прекрасна, как весна, что муж изнывает по ней, как земля по воде. Вот и этого, Таги-Усака, явно влечет к ней. Да и она словно огнем загорается, невзначай прикоснувшись к нему. Но полно, неужто и ее тоже влечет к этому человеку, который взирает на нее со сдержанной покорностью, но взглядом, пронзающим душу?..

Вспомнился муж. Высокий, поджарый, темнолицый и черноглазый. И борода у Каранни черная, курчавая. Голос властный, но и покорный, когда он говорит ей: «О моя царица! О свет моей души!»

Мари-Луйс стала супругой престолонаследника, едва ей исполнилось семнадцать лет. И оттого, что матери мужа к тому времени не было в живых, ее провозгласили царицей. Сейчас у нее уже есть ребенок, названный в честь деда Уганной…

Великий царь нежданно явился во владения ее отца Гегама, властителя земли Сисаканской.

Еще с носилок он сказал ему:

— Именем богов прошу, представь нам твою старшую дочь!..

Мари-Луйс помнит, как ее привели к царю и как она смело спросила:

— А где же тот, кому боги предназначили меня в жены?

Стоявший на боевой колеснице престолонаследник Каранни набросил на нее аркан:

— Здесь я, дикая лань! Пади ниц! Покорись!

Облака в небе вдруг рассеялись. Выглянуло солнце. Время близилось к закату. Дым из их дома-крепости потянулся в небесную высь. Жрецы Сисакана сочли все это добрым знамением перед венчанием.

В ту ночь Мари-Луйс, развязав пояс девственности, сказала супругу:

— Если бы наше бракосочетание свершалось не волею богов, а только по твоему желанию, и тогда оно состоялось бы. Боги ниспослали тебя в великую радость, в усладу мне…

Мари-Луйс еще многое вспомнила, но горечи сожаления при этом не испытала.

Завиделись группы нерикцев. В коротких одеждах и в островерхих шапках, почти все рослые, зеленоглазые, они приближались с какими-то выкриками, словно заговаривая, околдовывая все вокруг. Мари-Луйс брезгливо передернулась. Особенно неприятными были откровенно вызывающие телодвижения жриц.

Мысленно она вновь перенеслась ко дням своей свадьбы, будто в них помощь искала…

На рассвете Каранни повязал на жене ее пояс, который всю ночь оставался расстегнутым, поднял ее на руки, вынес из покоев, усадил в колесницу и обратился к прибывшим с ним на свадьбу приближенным и воинам:

— О потомки Мажан-Арамазда и Эпит-Анаит! Исполнилась воля богов, я женат. И теперь я вижу и вширь и вдаль, как сокол, и могу одним взглядом охватить все поле боя. И слух у меня отныне как у дикой кошки, могу издалека услышать ненавистные голоса наших недругов. Я говорю вам, о храбрецы, что этой ночью великий бог Мажан-Арамазд вознес меня в свои чертоги и повязал нас пурпурно-огненным поясом.

Он снял с себя белый плащ и набросил его на плечи жены.

— Вот ваша царица! Она — избранница богов и возлюбленная дщерь богини Эпит-Анаит! Почтите ее!

— Слава нашей царице! — загремело воинство…

Все это было шесть лет назад.

По дороге в Нерик с грохотом катили запряженные быками телеги. Завидев царскую свиту, возницы поспешили отогнать быков на обочину, осадить их и прижать к земле. Караван тянулся в горы, к кочевым пастушьим племенам. Вез им в обмен на мясо сыр, на шерсть и кожу — ячмень, пшено и глиняную посуду.

Царица проехала мимо возов, не бросив и взгляда на них.

Таги-Усак развернул розовый шелковый балдахин над головой царицы. Отблески заходящего солнца, просвечивая сквозь шелк, подчеркивали очарование царицы, прелестный цвет ее лица, огромные черные глаза, тонкие дуги бровей.

— Ты излучаешь свет, о женщина! — Таги-Усак зажмурился, как одурманенный. — О боги, как и откуда берется такое! Когда ты вскидываешь ресницы, из глубин твоих черных зрачков извергается пламя!

Царица помрачнела. «Величием своих деяний ты превзойдешь богиню Астхиг, но конец твой будет кровавым! — предсказал ей два года назад прорицатель и добавил: — Потому что благодаря тебе будут развенчаны боги и погибнет много людей!»

Вот они в провинции каскейцев, что на северо-западе от земли армянской. Дальше — Верхнее море. Там, говорят, обитают морские чудища. Хотелось бы их увидеть. Таги-Усак утверждает, что все они пучеглазые и белогривые. Потрогать бы их… Сердце как солнцем опалено, жарким солнцем, жаркой страстью.

Земля каскейцев — междуречье Ализона и Галиса в стране хайасов — обиталище диких быков. Живут тут и люди, и боги со страшными ликами.

Мари-Луйс пожелала убедиться, действительно ли они так сильны, эти боги, как о них говорят.

Когда ее везли этой дорогой в дом жениха, рабы, несущие носилки, вдруг сбились с ноги. Не миновать бы ей разбиться на скалах, не подхвати ее в воздухе один из рабов. То был Арбок Перч.

Царица повелела обезглавить виновников этого происшествия вместе с проводником каравана.

Добрались до переправы через Евфрат. Жрецы хотели принести человека в жертву святым водам Евфрата, как это обычно делается. Однако царица запретила им.

— Но прекрасная царица! — удивился верховный жрец Арванд Бихуни. — Таков ведь обычай: прежде чем перейти большую реку, надо непременно принести жертву богине всех морей Цовинар!

— Принесите ей в жертву вина. Да побольше. А человека в жертву не разрешаю…

И потекло вино из бурдюков в воды Евфрата. Мари-Луйс искупалась в винном потоке и приказала зажечь костры на плотах.

Богиня Цовинар ненасытна, ей, видишь ли, подавай в жертву только человека. А царица не подчинилась.

Стоя на плоту, она вдруг вскричала:

— Эй, шлюха Цовинар, ты утоляешь свою страсть, упиваясь человечьей кровью? Сгинь, треклятая!

Таги-Усак онемел от ужаса.

— Под какой ты звездой родилась, царица наша, Мари-Луйс, что берешь на себя смелость отказать грозной Цовинар?!

Глаза Мари-Луйс сверкнули веселым смехом.

— Под красной звездой я родилась, астролог! Помнишь, ты сам показал мне ее, эту звезду, которая на рассвете видна в западной стороне небосклона?

Таги-Усаку страшно было глядеть на ее красоту. Такая красота порой пугает не меньше любого уродства…

Навстречу свадебному кортежу с опаской приближались люди армянских племен, они несли изображение своих богов и гнали впереди себя белых жертвенных бычков. Одеты кто во что, многие в коротких красных штанах и безрукавках. Вид у всех воинственный, и особенно у жителей гор, головы которых украшены ивовыми ветками, кабаньими клыками, разными рогами.

Мари-Луйс дивилась, как много племен населяет страну хайасов. Пропахшие овечьим духом горцы возглашали: наш бог — баран! Что ж, баран — это прекрасно. Но царицу огорчало, что единокровные племена пребывают в постоянной вражде между собой из-за пастбищ, из-за рек. Нет для них ни законов, ни пределов дозволенного. Вечные распри тяжким бременем давят на страну, терзают ее…

Кортеж вступил во владения племени зимаров на горе Таримар, с вершины которой Мари-Луйс увидела наконец Верхнее море.

— С твоей любовью мне теперь все по силам, и я завоюю Верхнее море! — воскликнул Каранни. — Вся ширь его голубых просторов будет принадлежать тебе, моя жена!

Мари-Луйс пожелала увидеть город Шамуху.

— Я хочу разрушить пять храмов его пяти богов-покровителей и возвести из камней их развалин крепость.

— Да простят тебе боги, царица, — ничуть не испугавшись, сказал Каранни, — неужели ты решишься сокрушить их?

— Нам нужен не ладанный смрад, супруг мой. Нужна крепость, твердыня, сила!

Она была убеждена в правоте своих слов.

И верно, соседи-хетты — враги. Их царь Мурсилис частенько вторгается в западные земли Армении. А его отец некогда захватил армянские земли Торгома. В тамошних полях ячменное зерно родится размером с ягоду шиповника, и реки полнятся рыбой. Город есть в землях Торгома, Дукамма. Армяне в нем — серебряных дел мастера, зеркала делают, сосуды разные. И все это вывозят на продажу в Египет. Хетты захватили Тегарамские земли армян с городом Тиль-Гаримму. Там добывают белый воск. И женщины много родят. Надо отвоевать у хеттов все, что они насильственно захватили. Но царица понимала: чтобы такое удалось, необходимо прежде всего объединить все разрозненные земли и их родовых владетелей, надо развенчать бесчисленное множество богов, которым они поклоняются. Пусть чтут Мажан-Арамазда с его вечной спутницей Эпит-Анаит. «Будьте вы прокляты, ненавистные хетты! — подумалось царице Мари-Луйс. — И да не прольется сто тысяч лет на ваши пашни ни одного дождя, и девы ваши пусть не познают мужчин, пока не потеряют способности к деторождению. Лживы твои боги, царь хеттов Мурсилис, лжив и твой высший бог Тарханатас. И все твои предки лживы, Мурсилис. Нет у тебя права на эти земли. Ты захватчик и грабитель! О Мажан-Арамазд, воспылай огнем!»

Юг страны хайасов, землю Митани, населяют племена хурритов. Мари-Луйс получает дары от старшей жены их царя, трон которого в городе Вашугане, что на берегу реки Хабур. Хурриты утверждают, что они тоже армяне.

— Подъезжаем, божественная!..

Царица очнулась от дум. Она уже на подступах к городу-крепости Нерику. Мари-Луйс хочет оттуда разведать, какова ратная сила Мурсилиса.

Над горными кручами то и дело сверкают молнии. Бог Шант[1] этими огненными сигналами требует жертв. Чтобы унять его гнев, надо отдать ему дань. Боги, они такие, не ублажишь их, ничего и не получишь, даже самой малости. Омерзительны они…

— Подъезжаем, божественная!..

— О Таги-Усак, звезда моя путеводная, вечно ты тревожишь мне душу. Замолчи, слышишь, замолчи!

Вот и крепостные стены Нерика, а под ними кущи деревьев. Это именно здесь явился навстречу свадебному кортежу верховный военачальник царского войска Каш Бихуни, волоча за волосы юношу-раба, с намерением бросить его жертвой в священный огонь.

— Великий воин, отныне в нашей стране более никто из людей не должен быть приносим в жертву. Таково мое желание. Если хочешь, чтобы у меня, у супруги Каранни, было много сыновей, прекрати уничтожать людей. Я требую этого.

Каш Бихуни, низкорослый, седовласый человек, покорно склонился перед Мари-Луйс.

— Твоя воля священна, великая царица!

Жрецы, и особенно верховный жрец Арванд Бихуни, недовольно зароптали.

В Нерике верховный жрец окрасил ногти ей и Каранни и ввел их в храм.

— Да хранят вас боги! Будьте в радость друг другу.

Верховный жрец остался под сенью колышущихся ветвей деревьев гадать о том, чем обернется день грядущий…

…И вот снова вступает она в Нерик. Но одна, нет с ней Каранни.

Сопровождающие царицу придворные и слуги имеют отличительные знаки на одеждах. Арбок Перч умело правит колесницей и высоко держит царское знамя.

— Юноша, спасший меня от падения в бездну, — слышит он вдруг обращенное к себе слово царицы, — как тебя звать?

— Я Арбок Перч, царица, твой раб и нижайший слуга.

— Отныне ты свободный человек, Арбок Перч! — порешила царица. — Будешь командовать сотней моих воинов-телохранителей.

Арбок Перч бросился в ноги своей повелительнице:

— Да пребудут вечно с тобою боги, о великая царица!

Город раскинулся на берегу реки Тер Мадон, спускаясь по склону высокой горы. Стены, окружающие город, являют собой несуразные нагромождения разноцветных каменных глыб.

Прошли через единственные ворота в стене и поднялись вверх по горной тропе.

У въезда в город царицу встречали жрецы во главе с властителями Нерика. Они помогли ей сойти с колесницы на устланный цветистыми коврами помост, служанки бросились переобувать ее в золоченые коши[2]. Мамка незаметно для посторонних глаз осенила царицу своим амулетом, отгоняя от нее возможное зло и напасти. Жрецы воскурили смесь ладана с кардамоном. Вдохнув этот чудный аромат, царица даже чихнула.

Воздев руки к небу, Арванд Бихуни воскликнул:

— Боги милостивы к тебе, царица! Да даруют они тебе столько лет жизни, сколько листьев на деревьях в лесу, сколько перьев у птиц всей земли!..

Все двинулись по узкой мощеной улочке. Дома здесь круглые, как шатры, и наполовину врыты в землю, а входы у них как колодцы. И при каждом доме особые помещения для содержания скота. И еще сторожевые башни. К улице обращены глухие стены домов — без окон и дверей.

Перед царицей предстала группа певцов. У многих из них в руках были трехструнные инструменты, под звуки которых они хором пели протяжную величальную песню. К ним присоединился и Таги-Усак. Он пел громче других.

Армянские горы высокие,

Высоки и брови царицы армянской.

Черный орел парит в небесах,

То — царь Каранни,

Белотелой царицы армянской владыка.

Приди, жертва…

И толпа отозвалась ему:

Приди, жертва…

Это резануло ухо Мари-Луйс. Особенно неприятно ей было слышать Таги-Усака. «Приди, жертва…» Кого он призывает?..

Двуглавый белокаменный храм высился в самом центре. Врата его распахнулись, и толпа жрецов вырвалась наружу, как буйволы, сорвавшиеся с привязи. Белые одежды их развевались, сандалии гремели на брусчатке. Впереди шествовал Арванд Бихуни. И когда только он успел оказаться в храме? Верховный жрец был невысок, с крашеными рыжими вихрами, лобастый. Необычайно ярко одеты были жрецы, но грудь и ноги от самых колен у них оголены и татуированы. Вид у этих колдуний довольно блудливый.

Одна из них вдруг выкрикнула:

— Этой ночью я видела кровавое пятно на роге Юпитера! Беснуется…

Над горизонтом поднялись крылатые тучи, поплыли навстречу друг другу. Царице в этом почудилось предвестие беды. Отчего бы? День выдался на редкость спокойный.

Арванд Бихуни плеснул к ногам царицы ароматной воды.

— Да не ведать тебе недобрых вестей, божественная! День сегодня прекрасный!..

Входя в храм, царица ощутила запах крови. Неужто жрецы принесли в жертву человека по случаю ее приезда?! Она поискала взглядом Таги-Усака, но рядом с ней шел Арбок Перч.

— Прогони страх, великая царица! Я взорву этот храм, если жрецы хоть в чем-то поступят против твоего желания.

Царица недолго оставалась в храме. Наскоро помолясь, она в сопровождении властителя Нерика проследовала в его дом. Он без умолку сыпал льстивые речи:

— О великая царица, пока вновь не явит свой свет Эпит-Анаит, да найдет отдохновение в моей скромной обители твое прекрасное тело!..

Заблудший луч луны играючи скользнул по круглому куполу храма. Улицы еще полнились запахами ладана и ароматами разных воскурений.

В доме властителя царицу искупали, намаслили благовониями и уложили спать.

Пробудившись поутру, она очень остро почувствовала чужие запахи. И все вокруг такое чужое…

Мамка кинулась помогать ей одеться.

Сидя перед зеркалом[3], царица увидела свои обнаженные плечи и грудь. Тайная дрожь пробила ее от сознания своей женской красоты и силы: груди у нее по-девичьи упругие, шея высокая, стройная, и волосы, ниспадающие на плечи, густые, блестят. Вспомнилось, как еще до замужества мамка, вот так же обряжая ее, восклицала: «Богиня Эпит-Анаит своими чарами и красотой поделилась только с тобой, дочь моя! Ты — чудо! Знай, судьба женщин определяется звездами, а счастьем и обольстительностью их наделяет богиня Эпит-Анаит. Почитай и люби ее! И может, только ее…»

Да, вот так-то! А зачем вообще нужны все другие боги? Никому не нужны. Пусть все они сольются с сутью породившей их Эпит-Анаит. Всего один бог! Всего один…

Мари-Луйс вспомнила мужа, и в ней поднялось чувство вины. Она, увы, не полностью, не без остатка предана ему. Ночами мрачная тень нависает над ее изголовьем. Бог-сон уносит Мари-Луйс далекими тропками. Иная душа прельщает царицу. Все замирает в ее околдованном существе. Отчего это так? Где предел, где ключ к разгадке?..

Часто, очень часто эти думы одолевали Мари-Луйс и пугали ее. Но жажда наслаждения не знает границ…

Мамка одела царицу, и наряды скрыли всю силу и прелесть ее наготы. Посвежевшая после сна, Мари-Луйс казалась еще более прекрасной. Но в глубине души ее угнетала необъяснимая тревога: неужто Эпит-Анаит не вдохновляет ее?..

В зеркале скользнул чудесный луч…

К вечерней трапезе царицу ждали властитель Нерика, полководец его войска, правитель дворцового гарема. Тут же были верховный жрец Арванд Бихуни, старшая жена властителя Нерика и ее дочери.

Вдоль стен зала тянулись устланные звериными шкурами низкие диваны, а перед ними тоже невысокие столы, заставленные серебряными и золотыми кувшинами и столовой утварью. Языки пламени факелов и светильников, отражаясь, зажигали бликами своих отсветов стекло сосудов, полнящихся винами и пивом. Над кушаньями курился ароматный пар.

Арванд Бихуни освятил пиршественный стол. Все стоя подождали, пока сядет царица. Мари-Луйс взяла за руку старшую жену властителя и усадила ее рядом с собой. Та была очень польщена. Властитель принялся сам разрезать изжаренную на вертеле косулю и затем положил лучшие куски царице, а уж после нее и всем другим.

— Угощайтесь! Дом мой беден, но сердце богатое. Возрадуемся благоволением богов!..

Все безмолвно принялись за еду.

Царице снова вспомнился муж. Отчего бы в такую минуту, когда все молчат, только челюстями работают? Ей налили вина. Она выпила с именем Каранни на уме.

В углу у стены смиренно стояли семь юных девиц, и среди них Таги-Усак. Царица не без удивления подумала: «Почему мужчины не развлекаются с ними? Может, запрещено это?.. Но почему? Почему человеку нельзя, как богам, быть вольным в исполнении своих желаний?..»

Мари-Луйс посмотрела на астролога и приметила, что глаза его горят. Перехватив ее взгляд, он сразу присмирел. «Вот так-то, — смакуя вино, подумала царица, — смирись, низменное создание, перед тобой царица!» Но, обуреваемая огнем желания, Мари-Луйс опять глянула в его горящие глаза. И, кажется, испугалась: «Нет, нет! В небесах один бог — Мажан-Арамазд, а на земле — мой супруг. И когда только старый больной царь-отец испустит дух, чтобы мне наконец увидеть своего Каранни на троне?!. И отчего так долго живут цари-отцы?..»

Камины пылали благовонными сполохами пламени, в светильниках потрескивало горящее масло. Все вокруг было как бы погружено в дремотную мглу.

Таги-Усак и юные девы тихо напевали, и пение их словно бы переполняло кубки с вином и делало его еще более хмельным.

Священные воды Евфрата

Твоею волей текут, Мари-Луйс,

Царица ты наша…

Царица подняла кубок.

— За наше обильное пиршество, такое достойное и приятное!

Ночь свивала черный клубок.

Тревожная ночь! Звезды сделались совсем маленькими, размером с маковые зерна, как говорит астролог Таги-Усак. И чего только он не знает.

Песнь Таги-Усака — это искра молнии, рассекающая ночную тьму!

— Вселенная подобна мысли! — журчал напев Таги-Усака. — Нет у нее ни начала ни конца. Где ни остановись храбрец-воитель, он может метнуть армянское копье и дальше. И мир, как время, ни начала ни конца не ведает. Все сущее безгранично. И маковое зерно, столь малое, можно бессчетно делить, а оно все есть. Все, что существует, неизбывно. Раз в столетие волшебная птица спускается с тучи и заостряет свой клюв, натачивая его о скалы Масиса[4]. И если, делая так, волшебная птица наконец сточит весь Масис — это будет лишь мгновенье вечности…

Вот о чем песнь Таги-Усака. И ему тихо подпевают девственницы. А ночь свивает свой черный клубок.

* * *

Наследный принц Каранни выехал из столицы Куммахи в день начала праздника бога Мажан-Арамазда. Он объявил, что едет на поклонение в Тондрак[5], испросить у бога огня исцеление больному отцу своему, царю Уганне, и молить о том, чтоб вечно светилась душа его матери, которую сам он даже не помнит. Однако цели у него были иные…

Полководец царева войска, верховный военачальник Каш Бихуни советовал Каранни ехать в Тондрак через Тавруберан, что в центре земли армянской. Больной отец сказал:

— Боги призывают меня к себе, сын мой, и я готовлюсь передать тебе свой жезл. Вот этими двумя руками и одним копьем я правил нашей страной. Но знай, врагами нашими остаются все те же хетты. У царя хеттов Мурсилиса голова кругом от вражды и противоборства между своими племенами. Момент сейчас очень благоприятный, сын мой. Собирай войско и выступи против Мурсилиса, верни земли деда твоего и отца. Я не испущу дух, пока ты не вернешься. Буду ждать твоего возвращения!..

Страна хайасов не целостна. Племена, ее населяющие, не объединены. Почти каждое из них живет на свой лад. Среди армянских родов и племен постоянно толкутся хеттские купцы, жрецы, врачеватели, разного рода прорицатели и блудницы. Хеттские прелестницы своими телесами и обманными нежностями дурманят армянских родоначальников, уверяя, будто они посланницы богов.

Каранни был совсем юн и потому нетерпелив и горяч. Рослый, с черной копной кудрей, забранных обручем, с трудом удерживающим их обилие, он временами надевал шлем и начинал поторапливать своих воинов.

— Быстрее, еще быстрее!..

Он держал в руках лук с натянутой тетивой и время от времени пускал стрелу в стаю стервятников, сопровождающих войско.

— Прочь, прочь, черная тьма!..

Миновали Полун и приближались к Тавруберану с его городом-крепостью Дзюнкерт. По левому берегу реки Арацани, за лугами, на высокой скалистой горе, показались толстостенные башни, а затем и невысокие, узкие ворота.

Каранни выслал в Дзюнкерт гонца и, вплотную приблизившись к Арацани, приказал раскинуть лагерь под сенью диких яблонь и груш.

— Однако родоначальник тавруберанцев не выехал тебе навстречу, царевич! — заметил верховный военачальник Каш Бихуни. — Не к добру это.

— Твое брюхо — вместилище подозрений, — отмахнулся Каранни.

— Боги так вещают. Это они-то и толкутся у меня в брюхо.

Оба весело засмеялись. Каш Бихуни вынул из кармана горсть жареных бобов и стал жевать их.

— А может, родоначальник не заметил нас? — предположил Каранни.

— Не думаю, что все обитатели Дзюнкерта разом ослепли.

Каранни, вдруг озлившись, заскрежетал зубами.

— Не иначе как под языком у тебя змея! — бросил он военачальнику.

— Если бобы — это змея, то да.

Со стороны крепости послышался звук рожка.

Каранни хлопнул Каш Бихуни по плечу:

— Слышишь?

— Не глухой, слышу.

— Я не склонен подозревать предводителя Тавруберана Урси Айрука.

— И я не склонен, но…

Каранни скинул с себя одежды, собираясь искупаться. Каш Бихуни попробовал отговорить его:

— Что ты делаешь, божественный? Вода в Арацани еще холодная.

— Давай лучше тоже выкупайся!

— Я — купаться?..

— Поздравляю, выходит, ты уже совсем старый мерин. — Каранни бросился в воду с восклицанием: — Помоги мне, богиня Цовинар!

Каш Бихуни только шумно вздохнул.

Каранни очень любил Каш Бихуни, этого несуразного человека, с огромной, как у волка, пастью, с большими навостренными ушами.

— Твою матушку, видно, волк выкрал, — пошутил он из воды. — Ты определенно волчий выродок.

Каш Бихуни не обижался:

— О мой повелитель, все мы происходим от животных. Ха-ха-ха!..

Престолонаследника сопровождали со своими отрядами родоначальники Ангеха Баз Артит, Даранаха Мариаш и Екилисена Арташ, каждый со своим воинским отличием и знаменем.

В лагере все немного пришли в себя, отдохнули.

Урси Айрук на ходу спрыгнул с колесницы, всадил копье в землю и опустился в поклоне перед царевичем на колено.

— Да будут в помощь тебе все боги, божественный наш Каранни! Да будет добрым твое здесь пребывание!

Каранни брызнул в него водой.

— Жены твои плодовиты, Урси Айрук?

— Рожают без устали, божественный…

— И речи их сладостны?

— А иначе я бы повырывал им языки.

— Войди в воду, Урси Айрук, — предложил царевич, — поплавай со мной, взбодри свои мышцы. Ну, живее!..

Дебелому коротышке Урси Айруку ничего не оставалось, как раздеться и нырнуть. В воде от холода он весь покрылся гусиной кожей, но, перемогая себя, подплыл к царевичу.

— Девиц для меня приготовил? — спросил Каранни.

— Девиц? — растерянно осклабился Урси Айрук. — Да… Конечно. Наши храмы…

— Ну что ж, ладно хоть храмовых блудниц мне предлагаешь, — засмеялся Каранни, обрывая его на полуслове. — А своих юных прелестниц небось подальше упрятал, старый бык!

Обхватив голову Урси Айрука сильными ручищами, Каранни окунул его в воду и, сильно ударив кулаком в висок, отпустил. Тот раза два всплыл над водой и исчез совсем. Каш Бихуни подмигнул царевичу: мол, правильно поступил.

Урси Айрука с трудом разыскали и вытащили из воды. Он был уже бездыханным.

Каранни как бы в досаде всадил в землю меч и воскликнул:

— Какая беда приключилась, а, люди?! Затмилось мое солнце! Я потерял своего хорошего друга, увы…

Сопровождающие его родоначальники принялись наперебой утешать престолонаследника… И Каш Бихуни умильно изрек:

— Такова воля богини Цовинар, мой повелитель! Что тут можно поделать…

Утопленника подняли на колесницу, обложили его оружием, цветами, зелеными ветками и повезли в Дзюнкерт. У самых ворот Каранни спешился. «Мой отец относился с терпимостью к смутьяну Урси Айруку. Но тому это было только во вред…»

Каранни оборвал свои размышления и приказал всем, кто его сопровождал, прикрепить к знаменам черные ленты.

Траурное шествие обрастало народом. Тут уже были все жены и наложницы Урси Айрука, его сыновья и дочери. Плач и причитания делались все громче и громче.

А царевич тем временем высматривал в толпе юношей, намереваясь пообещать каждому, кто пойдет к нему воином, трех невольников и надел поливной земли.

* * *

Урси Айрука похоронили с почестями. Даже Каранни сказал прощальное слово. Верховный военачальник Каш Бихуни мысленно торжествовал, что вот-де будет у Страны Армянской суровый и сильный царь.

После поминок Каранни уединился с Каш Бихуни. Пантерой метался он по комнате из конца в конец.

— Никому ничего не прощу! Пусть хоть под семью замками скрывают свою непокорность, от меня ничего не упрячешь. Каждому смутьяну не миновать кары моего небесного покровителя.

— Похвальна твоя решимость, царевич, — сказал Каш Бихуни. — Тот, кто слишком добр с подвластными себе, не может быть царем.

— Как считаешь, кого из отпрысков умершего назначить родоначальником? — спросил Каранни.

Каш Бихуни, смиренно сложив руки на груди, напомнил:

— Но ведь родоначальника избирает его племя и его воинство…

Каранни так и взвился.

— Что, что?! — воскликнул он.

— Но это принято. Так было во времена твоих дедов, то же и теперь, при твоем отце. Обычай свят.

— Так было, но больше не будет! — срываясь на крик, бросил Каранни. — Не должно так быть. Моя отныне воля решать. Только моя! Вот так-то!..

И он снова заметался по комнате.

— Что за порядок, мой бог Мажан-Арамазд! Почему все считают, что они вправе советовать мне, вмешиваться в мои дела — и чернь, и жрецы, и воины? Почему?!

Каш Бихуни закашлялся.

— Боги должны вытравить из памяти людей имя Урси Айрука и весь его род извести. И корень его, и все потомство — все должны обратиться в прах! И немедля! — Каранни вплотную подступил к Каш Бихуни: — Ты не ответил на мой вопрос.

— А что я могу сказать, божественный? Ты владыка страны во все четыре конца света… Старший сын Урси Айрука не ладил с отцом…

— Позови его!

Верховный военачальник вышел. Каранни исподлобья глянул ему вслед и раздраженно подумал: «Хорошо бы, коли страна была моею во все четыре конца света. Но до этого пока далеко… Дух Мурсилиса еще не изгнан из владений моих предков, из земель Тегарама и Торгома, к тому же надо добиться, чтобы и митаниец Тушратта возвратил нам наши владения Хубушкук и Нижнюю Наири…»

Каш Бихуни ввел старшего сына покойного Урси Айрука, высокорослого широкоплечего юношу. Каранни испытующе поглядел на него, позволил пасть на колени и облобызать ему ноги. Подумалось: «Хоть и в трауре этот дикий кабаненок, но рад, что родитель отошел в мир иной».

— Печально! — произнес он вслух. — Бог смерти забрал твоего отца волею грозной Цовинар. Ничего не поделаешь. Твое имя Урси Айрук!..

— Это имя моего отца, государь, — проговорил распростертый у ног властителя юноша.

— И твое тоже. По праву любви, которую я питал к твоему отцу, и по своей воле я передаю тебе отары его овец, все его стада и пастбища, его жен. Отныне зовись его именем, бери в руки его посох, правь его родом, племенем и всею землею. Отныне ты должен быть решителен. Наделенный властью, ты должен править и своими братьями, указывать им.

Новоявленный родоначальник снова облобызал ноги властителя.

— Благодарение богам! О благодетель наш! О всемогущий!..

По распоряжению Каранни собрались все мелкие родоначальники Тавруберана, старшины, все братья нового Урси Айрука, все военачальники. Пригласил престолонаследник, правда, без особого желания, также и жрецов и при всех объявил о том, что назначает юного Урси Айрука родоначальником Тавруберана. В церемонии участвовал и полк царского двора в полном вооружении, что привело жрецов в замешательство.

Оставшись один на один с Урси Айруком, Каранни сказал:

— Избавься от страха, не думай, что твой отец живым лежит в могиле.

— Да, да, божественный. Отец мой мертв. Я сам видел, висок у него был пробит. Удар у Цовинар крепкий.

— Вот так-то. Ветер дует с юга, родоначальник Урси Айрук.

Каранни отпустил юношу, велев, чтобы готовился ехать с ним в Васпуракан. Намерений своих царевич не открыл, не сказал, что решил пройти южным берегом моря Наири, а затем свернуть на восток и вступить в Айраратскую землю.

Каш Бихуни получил приказ распорядиться, чтобы верховный жрец Дзюнкерта принес буйвола в жертву владыке подземелий богу Вишапу, дабы тот вел себя спокойно и не сотворил землетрясения…

Итак, это Тавруберан, земля отца, часть его царства. Легенды повествуют о том, что здесь был вскормлен прародитель армян Гайк. Гайк, который не внял богам пустыни, отказался остаться здесь и, взбунтовавшись, отправился на поклонение к морю Наири. Он еще не достиг берегов моря, когда с небес вдруг сошел бог Орион и голосом грома и молнии изрек: «О сотворенный из моих жил, из моего семени, преславный Гайк, я для тебя, для армянина, приготовил большое и плодородное обиталище, где ты к тому же обретешь богоданную воду. Спеши туда с детьми своими и женами, со всеми домочадцами. И призови меня в гости, чтобы я сам приложил твою длань к тамошней земле и к хлебу, ко всему, что я уготовил тебе во владение…»

Такая легенда передается из уст в уста среди здешних армян. И еще рассказывают, что Орион нарек главным божеством Тавруберана Ваагна Драконоборца. (Мари-Луйс настаивает на том, что бога Ваагна тоже надо низвергнуть. Но жалко. Очень он тут для всех привычный.) Орион сказал родоначальнику Гайку: «Если Ашшур, бог-покровитель города Ашшура, нашлет на тебя своего злонравного сподвижника бога Бела, присоединись к Ваагну Драконоборцу и без страха смело выступи против Ашшура».

И почти то же самое сказала Каранни супруга: «Не страшись, смело сразись в поединке с вором Мурсилисом. Мой дух, что дан мне от бога, будет в помощь тебе, и ты одолеешь нашего врага».

Убив злого Бела, сыновья Гайка провозгласили отца своего богом, и так всеми считается и по сей день. Мари-Луйс тоже мечтает провозгласить со временем богом своего Каранни.

«Так будет легче противостоять злым силам и злонамеренным богам и объединить всех армян, сделать Страну Хайасу большой, сильной и единой страной единого народа!» — утверждает прекрасная жена Каранни.

Каш Бихуни, когда речь заходит об этом, воздев руки к небесам, знай твердит:

— Да свершится!..

* * *

Каждое утро с рассветом хеттские жрецы во главе со своим верховным жрецом Кама Варашем являлись к царице с визитом, с богатыми приношениями. Потом они пили с ней освященное вино, без устали вознося хвалу. Кама Вараш все воспевал бога-покровителя Нерика Шанта и как бы между прочим внушал ей, чтобы позволила принести человека в жертву этому самому Шанту.

— Он грозен и неистов, благословенная царица. Это ведь и ваш бог, бог армян. Ежегодно в определенный день мы приносим Шанту в жертву человека, чтобы он своим бичом не извел вконец все человечество. Разреши нам, о диво небесное!..

Царица, милостиво улыбаясь, тем не менее очень упорно отказывала жрецам в их просьбе. А однажды утром она вдруг попросила:

— Кама Вараш, приведи ко мне вывезенную из города Хаттушаша хеттскую девушку, хочу узнать у нее, какова воля богов.

Делать было нечего, пришлось Кама Варашу отдать царице хеттскую девушку, которой он уготовил участь жертвы.

* * *

Обосновавшись в Нерике, Мари-Луйс почти каждую неделю отправляла лазутчика в пределы владений хеттов. Ей надо было знать обо всем, что там делается.

Но, увы, все эти лазутчики исчезали бесследно. Между тем вокруг носились все более и более тревожные слухи. И хотя по ее личному распоряжению единственный въезд в Нерик охранялся преданными людьми, в городе заметно прибавилось и хеттских жрецов, и разного сброда, якобы пришедшего на поклонение в храм бога Шанта.

В тревоге пребывал и чудом обретший свободу Арбок Перч. Он осмелился посоветовать царице изгнать из Норика хеттских жрецов и всех явившихся на поклонение.

Мари-Луйс, однако, уклонялась от прямых столкновений с хеттами в пределах границ их владений. Каранни со своим войском далеко. Царь Уганна стар и немощен. Что она может сделать одна с немногочисленным полком своей охраны? В иные моменты думалось: уж не отдать ли Кама Варашу хеттскую девушку, почти подростка, которую она взяла под свое покровительство? Но это было бы поражением. К тому же и материнский инстинкт не позволял ей обречь на гибель безвинное существо. Она стала догадываться, что хетты озабочены вовсе не тем, чтобы принести человека в жертву богу Шанту. Цель у них иная: захватить Нерик — вот о чем они мечтают. Эта догадка, отрезвив царицу, прибавила ей решимости. Она послала Таги-Усака к старейшине медников города, к вольному человеку Минаю, разведать, можно ли на него понадеяться, сумеет ли он в нужный час помочь им, собрать отряд ополченцев. У Миная несколько сотен мастеровых, они тоже могли бы быть полезны в случае опасности…

Царице доложили, что с визитом к ней пожаловал верховный жрец Арванд Бихуни.

— Тревоги твои напрасны, божественная, — склонившись в почтительном приветствии, начал он. — Ты выставила у въездных ворот Нерика охрану с приказом не впускать в город хеттов. К чему это?

— А тебя не беспокоят толпы хеттов, кишмя кишащие в нашем городе?

— Нисколько! — уверенно ответил верховный жрец. — Это абсолютно безопасный, мирный люд. Они приходят сюда на поклонение. Не сомневайся, великая царица. Храм бога Шанта — святилище их идола. Это и приводит их сюда. Не подозревай в дурном невинных людей, божественная…

Арванд Бихуни всячески пытался заверить царицу, что никакая опасность не грозит ни ей, ни городу. И Мари-Луйс отчасти успокоилась, но охраны у ворот не сняла. И более того, снова отправила Таги-Усака к старейшине нерикских медников, чтобы тот еще раз подтвердил свое намерение быть им помощником.

Таги-Усак был принят в доме медника Миная как желанный гость. Дверь ему и на этот раз отворила единственная дочь медника Нуар.

— Отец дома?..

— Какой ты скучный человек, — засмеялась Нуар, — все с одним и тем же вопросом входишь. Хоть бы сначала богов восславил, а уж потом…

— Боги со мною в ссоре.

Девушка преградила ему путь, горячо дохнув в лицо.

— Что случилось? Несчастье какое-нибудь?

— Должно быть…

— Отец, отец! — встревоженно позвала Нуар. — Иди сюда, отец. Послушай, с чем пришел этот злоязычный человек!..

Еще при первом знакомстве Таги-Усак заметил, что привлек к себе внимание Нуар, но не придал этому значения, посчитал, что огонь не сильный, прогорит, как костер из сухих веток. Однако в глубине души подумал: девушка ведь может и всерьез увлечься, похоже, кровь у нее горячая…

Пока медник Минай не появился, Таги-Усак решительно сказал:

— Не плутай в хаосе незнакомых дорог, Нуар. Наши с тобой боги далеки друг от друга.

Нуар нахмурилась.

— Из гордости я не должна признаваться, что ты пришелся мне по сердцу. Я не таскаюсь по храмам, не кичусь своей девственностью. Но знай, люблю тебя, и никто, слышишь, астролог и доверенный человек царицы, никто не властен запретить мне любить. И не спеши торжествовать, что отделался от меня. Ты либо будешь моим, либо ничьим. Это свыше предрешено!..

Вошел Минай. Приложив руку к груди, он поклонился и спросил:

— Что привело тебя в такой час, друг мой?

Таги-Усак знал, что медник — человек набожный, понимал, что оторвал его от молитвы.

— Прости за беспокойство, брат, но город переполнен хеттами, — сказал он.

— Я знаю.

— Возможно, что в большинстве это смутьяны и заговорщики?

— Очень возможно. Пусть царица прикажет…

— Надо вооружить твоих людей, брат Минай.

Хозяин дома провел гостя в молельню. До полуночи они оставались там вдвоем…

Провожая Таги-Усака, Нуар сказала:

— Не с целью угрозы, а только из желания просветить тебя хочу рассказать об одном случае, связанном с великой матерью-богиней Эпит-Анаит. Заметь себе, что это было еще до нас с тобой. Как-то, когда она еще была земной и пристанище ее располагалось у истоков Евфрата, встретился ей юный красавец Хатис и завладел ее сердцем. Эпит-Анаит приблизила к себе юношу, стала непомерно возвеличивать, а он тем временем увлекся нимфой Нуар из моря Наири. Все кончилось тем, что Хатис помешался, ушел в горы и там порешил сам себя. Вот так-то, слыхал?

— Слыхал.

— Хорошо, что слыхал. Гнев женщины страшен, знай это.

Таги-Усак приостановился.

— Может, мне не приходить больше к вам, Нуар?

— Почему же? Приходи, пожалуйста, когда тебе угодно. Просто я вижу, мне от этого радости ждать не следует…

Таги-Усак ласково погладил ей руку и удалился.

Отец попросил, чтобы Нуар пригласила к ним всех их работников.

Исполнив поручение отца, Нуар незаметно исчезла из дома. Под сенью темноты она проникла в жилище храмовых кудесниц и разыскала там свою жрицу-покровительницу.

— Ноги у тебя быстрые, матерь-кудесница? — спросила Нуар.

— И крылья есть в помощь.

— Препроводи меня в Тавруберан, к престолонаследнику Каранни.

Жрица засмеялась:

— Хочешь подарить ему свою девственность?

— Царица в беде. Мой долг известить ее супруга. Я поклялась исполнить это. Поспешим.

Жрица-кудесница выбралась из своей каморки и посмотрела на небо.

— Что ж, можно трогаться.

Небо было яснозвездным.

* * *

Ночью Урси Айрук прислал царевичу совсем еще юную девушку. Она была изрядно намаслена благовониями. Каранни сердито посмотрел на смело стоявшую перед ним девушку.

— Ты по своей воле здесь?

— Да, я этого хотела. Иначе никто не смог бы меня заставить.

— Горда, видно, очень?..

— Я этого хотела! — повторила девушка. Губы у нее дрожали, а в груди будто голуби бились. — Сама хотела, божественный… Ведь, предаваясь тебе, я общаюсь с богами!..

Каранни засмеялся.

— Кто ты? — спросил он.

— Меня называют дочерью Миная, божественный.

Каранни не захотелось думать о жене. Коли боги послали ему дщерь свою, зачем же их гневить?

— Смотри, не сотвори злого, — сказал он мрачно. — Ночь для наслаждений. А что ты сделала со своей провожатой колдуньей?

— Отправила обратно, божественный.

— Расплатилась с ней?

— Такие, как она, без оплаты и бога не помянут.

Снаружи время от времени доносились голоса ночных охранников.

Утром девушка спросила:

— Теперь мне уйти, божественный?..

— Останься.

* * *

Каранни начал готовиться к отбытию из Дзюнкерта, но тут неожиданно прибыл Тамбер, родоначальник провинции Хорер. Царевич с галереи увидел, как тот сошел с боевой колесницы, повернулся в сторону храма, молитвенно склонил голову и затем приказал подвести поближе привезенных в дар царевичу рабов и стадо быков и сгрузить дары с возов.

Каранни, глянув в небо, весело подумал: «Если хорерский родоначальник смиренно явился ко мне с дарами, значит, тетива в луках хеттов ослабла».

Дочь Миная пододвинула царевичу низкий мягкий пуфик. Он сел, заложив ногу за ногу. Тамбер приблизился к нему на коленях, биясь в поклоне головою о пол. Наконец остановившись, он резанул себя ножом по пальцу и кровью начертал на полах одежды Каранни нечто вроде креста.

— Хорерские боги благословляют тебя, о Каранни, о божественный престолонаследник Страны Хайасы!

Каранни встал, помог ему подняться и расцеловал. Он знал, что Тамбер располагает сильными боевыми отрядами. И мысленно представил, как эти отряды вместе с его войском совершают набеги на города Мурсилиса, взбираются на крепостные стены, все выше и выше…

— Ты всегда будешь пользоваться моей благосклонностью, Тамбер. По воле богов и по своему желанию я передаю тебе родовой престол Хора, сына Гайка. Владей им в свое удовольствие.

Тамбер разложил перед Каранни все привезенные ему подарки, показал на площадь, где толпились дарованные престолонаследнику рабы и сбилось стадо быков. Каранни поблагодарил.

Спустя день прибыл глава рода Цул, худой, длиннющий армянин, с копьем, удержать которое однако же было бы не по силам и двум богатырям. Главным богом того рода был Цул. Каранни хотел посоветовать им, чтоб они вместо Цула поклонялись Мажан-Арамазду, но передумал. Пусть почитают кого хотят, только бы дали ему войско в помощь.

Каранни велел забить девять белых телок в честь бога Цула. И люди рода Цула стали славить престолонаследника.

— О, ты по-божески справедлив, наш царевич! Мы будем вечно верны тебе.

Прибыл в Дзюнкерт также и старшина рода Вараж, совсем еще юноша. Приблизившись к престолонаследнику, он зарделся, засмущался, заговорил несвязно, запинаясь. Каранни приказал Нуар попотчевать гостя пивом, чтоб пришел в себя.

— Если пожелаешь, — сказал он юному старшине, — я построю тебе в Куммахе, в престольном городе моего отца, хороший дом с башней, сочетаю тебя браком с самой красивой из семи сестер Мурсилиса. А захочешь, можешь остаться со мной. Мои боги возлюбили тебя.

Юноша облобызал полы одежды царевича.

— Я покорен твоему желанию, о божественный Каранни! Останусь при тебе!

Каранни довольно подмигнул Нуар. Как ему было не радоваться, свершалось желаемое, его войско множилось. Не бесполезны боги.

* * *

Ночами Каранни иной раз выходил прогуляться по крепостным ограждениям. Он шел от башни к башне. Его сопровождали верховный военачальник и юный Урси Айрук. Царевич сердился на Каш Бихуни.

— Ты осел, Каш Бихуни, Мажан-Арамазд тому свидетель.

— Как знаешь, — не обижаясь, отзывался Каш Бихуни. — Осел? Пусть так и будет, если ты этого хочешь, мой повелитель. Только не всяк на меня сядет!..

Каранни заливался веселым смехом. Откуда военачальнику знать, что царевич ждет старшину Аршамуника и что, если тот не явится, Каранни обрушится на его владения всем своим войском и будет беспощаден во гневе. Люди Аршамуника причиняют много беспокойства роду Цула.

В ночной тиши Каранни подолгу смотрел на Арацани, которая протекала под самыми стенами Дзюнкерта, неся свои воды в сторону Хойта. А дальше высились Симские горы и за ними вершина Таркуш. Урси Айрук объяснил, что это все владения его отца — провинция Аспакуни.

— Выходит, ты несметно богат, Урси Айрук?

— Не беден, божественный, — смиренно согласился родоначальник. — А вон виднеются поля Муша. Там на горе Барк обитель богини Иштар…

Словно гром грянул: Каранни рванул Урси Айрука за ворот.

— То есть как это?! Чужого идола приютили у себя? Вражьего бога? Надо думать, за этот-то грех и покарала смертью твоего отца богиня Цовинар. И она была права. Чужие боги в наших пределах — это огонь и меч в нашем доме! Убрать поганую Иштар!..

И он бегом ринулся к своему войску, разбудил всех родоначальников. Никак не мог уняться, словно чужая богиня Иштар душила его. Ударив ногой оземь, он почти закричал:

— Скажите, Страна Хайаса наша или нет? Отвечайте?

Ни у кого не хватило духу даже глянуть на царевича. Все стояли молча, опустив глаза долу. Урси Айрук мысленно проклинал память отца.

— Убрать! Разрушить! Сокрушить чужих богов! — с суровой непреклонностью приказал Каранни покорно стоявшим перед ним родоначальникам. — Только армянские боги угодны нашей Стране Хайасе! И то, и то…

Он разослал войска во все провинции Тавруберана с требованием уничтожить всех чужеродных идолов, разрушить храмы чужих богов!

Дочь Миная с нежностью гладила руки царевича.

* * *

Забрав с собой всех родоначальников, Каранни выехал в Вахевах. По пути завернул в крепость Авдз. Воины Урси Айрука криком и гвалтом встретили престолонаследника и своего нового родоначальника еще на подступах к крепости.

— Люди Авдза вместе со своими жрецами не дали нам уничтожить чужого идола, как было приказано. Жрецы закидали нас камнями и выдворили из крепости.

И тогда Каранни отдал приказ разрушить самому крепость Авдз, а жрецов и всех, кто там с ними есть, сжечь на костре и прах их развеять по ветру, чтобы никто из смутьянов не обрел упокоения в земле.

Дочь Миная попробовала было смягчить его гнев, но как унять ураган?..

От крепости Авдз остались только руины и следы пожарища. Узнав обо всем там случившемся, обитатели крепости Мцур, вопреки их сопротивляющимся жрецам, поспешили разрушить все, что связано с чужими богами, — и идолищ, и храм. Ветер донес к ним пепел Авдза. Так поступили с чужими богами и в крепости Вогакан, узаконив впредь только культ своего бога — прародителя Гайка.

Вот такая буря пробушевала над Таврубераном.

Верховный военачальник тем временем торопил Каранни:

— Надо отправляться в путь, божественный. Дорога у нас долгая.

— Ну что ж, действительно пора, — решил наконец Каранни. — И возьмем с собой Урси Айрука и всех примкнувших ко мне родоначальников и старшин с их воинскими соединениями и вошедшими в возраст сыновьями.

Родоначальник Тавруберана вдруг спросил:

— А кто же будет оборонять наши дома, наши владения, наших людей? Ведь мы окружены врагами, божественный? Мурсилис, стоит ему прознать, что мы беззащитны, тут же обрушит свои войска на нас.

— Не беспокойся, родоначальник. Отныне и твои владения и твоих людей будет защищать наше объединенное войско. Как только появится хоть малейшая угроза твоему роду, я сам приду к тебе на помощь со своим войском. Такова воля богов, чтобы каждый род, каждое племя Армении — все были объединены.

Урси Айрук вспомнил смерть отца. Их верховный жрец вчера намекнул ему, что отца убил Каранни. Страшно стало при этом воспоминании. «Жрец может разнести это повсюду. Надо удавить его» — так думал Урси Айрук, а вслух стал угодливо восхвалять престолонаследника.

— Сам бог Ванатру послал тебя нам, мудрый царь, отважный Каранни! Ты говоришь его устами, и я согласен с тобой. Если ты того пожелаешь, я с радостью предпочту ночную тьму дневному свету. В тебе воплощен сам Мажан-Арамазд, мой повелитель! Как же мне не поклоняться тебе, когда я понял, что без тебя я — ничто!..

За завтраком Каранни сказал Урси Айруку:

— Доведи численность своего войска до тысячи человек.

Урси Айрук хотел было что-то ответить, но Каранни знаком велел ему молчать.

— Оплата войска, оружия и снаряжения — все за счет царской казны. Каждому, кто пойдет в ратники, я дам надел земли и трех рабов в придачу. И воду получат из рек моего отца.

Такое расточительство престолонаследника было не очень-то по душе верховному военачальнику, но вслух он не высказался, догадался о главной задумке своего господина: надо лишить родоначальников права над воинством, объединив его под единым государевым знаменем. «А ты мудр, Каранни!..»

На рассвете следующего дня Каранни отдал приказ выступать по направлению к Васпуракану. В это время ему доложили, что прибыл посол царя Мурсилиса и просит принять его. Престолонаследник про себя возрадовался, но постарался скрыть это от окружающих. «Ага, туго тебе приходится, Мурсилис? Извиваешься?» Хотел спросить у жрецов-провозвестников, каково будет указание небес, но потом сам решил:

— Пусть послы Мурсилиса подождут!

И остался доволен своим решением. Он примет послов Мурсилиса, но только в поле. Пусть увидят, какое он сколачивает войско, какую обретает силищу.

* * *

Только через три дня, когда царские полки и объединившиеся с ними воинские соединения родоначальников племен раскинули в горной долине лагерь для отправления обрядов, Каранни вспомнил о Мурсилисовом посольстве.

— Где люди Мурсилиса? — спросил он.

— Следуют за нами.

— Привести их!

Каранни приготовился принять послов под палящим солнцем перед строем своего войска. По обе стороны от себя он поставил главу рода Ангех Баз Артита, родоначальника Даранага Мариша, арташашского и других родоначальников, по степени старшинства и значимости.

Воинских жрецов Каранни на прием послов не пригласил, уж очень они ему неприятны в своих бабьих хламидах. В раздражении царевич ни с того ни с сего вдруг обрушился на Баз Артита:

— Что ты стоишь расслабленный, как курица с обвислыми крыльями! Будь мужчиной, покажи свою мощь, перед тобой послы из страны хеттов!

Урси Айрук тем временем привел старшего из хеттских послов, за которым следовали и все прибывшие с ним люди. Лицо посла выражало подчеркнутое недовольство тем, что престолонаследник заставил его столь долго дожидаться приема. Он почтительно, но с явно подчеркнутым чувством собственного достоинства опустился на колено, а его люди подобострастно распластались на земле, чуть поодаль за ним.

Не дожидаясь слов приветствия от посла, Каранни накинулся на него:

— Почему вы явились не к моему царствующему отцу?

— Мы явились к царю, отцу твоему, — поспешил оправдаться посол. — Но он сказал, что всеми делами страны теперь управляешь ты, о божественный и достославный Каранни. А ты в Дзюнкерте нас не принял.

— Я постился! — сурово сказал Каранни. — Сорок дней молился богу Ангеха Торку. Всяк, кто помешает молящемуся, прогневит богов. Ну, так говори, посол, что просит у меня мой брат царь Мурсилис?

Хетты сочли себя оскорбленными тем, что совсем еще юный армянский престолонаследник именует царя Мурсилиса братом, а не отцом, как это принято. Но недовольство свое посол скрыл за вымученной улыбкой. Заговорил он с подчеркнутой почтительностью:

— В начале года из нашей страны несколько тысяч человек перебежали в пределы твоей земли, божественный. Наше солнце, наш царь Мурсилис и прислал меня сказать, чтобы ты вернул его людей.

Каранни громко засмеялся, оттягивая время и обдумывая, как лучше ответить. Вторя ему, залились смехом и родоначальники. Только Каш Бихуни сидел на земле хмурый, с высоко поднятой головой.

Каранни вдруг посерьезнел и в упор уставился на посла. Действительно, из страны хеттов бежит много мастерового люда и рабов тоже. Все они находят приют в Армении. И еще его отец царь Уганна приказал, чтобы все родоначальники и старшины принимали беженцев и помогали им устраиваться на новом месте. Каранни все это знал. Но, притворившись несведущим, он, мрачно насупясь, сказал:

— Я только недавно молился, досточтимый посол, как же можно совершить неугодное богам? Возвращайся домой и скажи моему брату Мурсилису, что если люди бегут из вашей страны, значит, им плохо. Изгнать нашедшего прибежище в нашей стране было бы действием, противным воле богов. Вот если беглец сам пожелает вернуться к твоему царю, препятствовать ему не стану. А насильно никого выдворять ни в коем случае не буду. Так и передай своему царю.

Посол решительно всадил в землю золоченый трезубец своего посоха.

— Мы не уедем отсюда ни с чем, божественный. Наше солнце царь Мурсилис обращается к тебе с миром. Неужто не соизволишь и ты откликнуться миром?

— А разве я не с миром откликнулся? — гневно спросил Каранни.

Посол протянул ему три глиняные таблички, на которых была начертана грамота Мурсилиса. Каранни передал таблички военачальнику Каш Бихуни.

— Прочти! — приказал он.

Каш Бихуни проверил подлинность царевых печатей, удостоверился, что все в порядке, прокашлялся и начал читать:

— «Одиннадцать лет, как царствую я, царь-солнце Мурсилис! Я властелин четырех частей света, иду покорять город Тибиа, а посему приветствую царя хайасов Уганну! И пишу тебе, мой брат Уганна, вот о чем: когда я находился в городе Митанни, в пределы твоей страны бежало множество моих подданных и рабов, будь они прокляты! Я пишу тебе, чтобы ты вернул мне их. И если ты, царь и властелин Страны Хайасы и города Куммаха, Уганна, не исполнишь моего требования, откажешь мне, тогда клянусь, едва я об этом услышу, очень огорчусь. И еще считаю уместным напомнить тебе, как три года тому назад я напал на твою страну и захватил несколько провинций. Вместе с мастеровыми людьми я захватил стада быков и отары овец. Если ты не исполнишь моего нынешнего требования, я повторю то, что сделал тогда. И боги помогут мне в этом, они примут мою сторону. Потому что все, кто становятся моими врагами, становятся и врагами моих богов. Так я захватил земли врага моего Митанни. Кто не верит тому, что здесь начертано, пусть пошлет своего человека в его страну и удостоверится в правоте моих слов, увидит, как я там все разрушил и подчинил себе…»

Каранни знаком остановил чтение.

— Довольно, Каш Бихуни, не продолжай. Мурсилиса совсем занесло. — И, обернувшись к послу, твердо сказал: — Я повторяю, хоть ты того и не стоишь, что любому из ваших людей, кто пожелает вернуться восвояси, запрета не будет, пусть с миром уходит!..

— Но если ты не прикажешь им, никто не вернется, божественный…

— Где находится твой царь, посол?

— У себя дома. Денно и нощно он пребывает в поклонении богам.

— Ну вот, пусть эти боги и помогают ему, если они не лживы. С угрозой вы явились ко мне, так знайте… — Каранни выхватил у Каш Бихуни таблички с письменами царя хеттов и ударом о камень разбил их вдребезги. — Ваш царь захватил исконные владения моего отца, провинции Торгом и Тегараму, и при этом ищет дружбы с нами?! Скажи своему Мурсилису, чтоб вернул нам наши земли, да поскорее, пока я не добился этого огнем и мечом.

Оставив посольство Мурсилиса распростертым на земле, царевич направился к своей колеснице и вскочил на нее, надо думать, спешил в объятия дочери Миная.

За ним последовал и Каш Бихуни. Достаточно долго они ехали молча. Наконец верховный военачальник не выдержал и сказал:

— Надо бы тебе немного помягче, божественный… Уж очень ты был груб с людьми Мурсилиса…

Каранни засмеялся, да так, что даже затрясся весь.

— Ну, знаешь ли, такой старый волк, как ты, взывает к мягкосердечию? Видно, хочешь, чтобы я проверил остроту своего меча на твоей шее?..

И они снова надолго замолчали.

Едва Каранни вошел в свой шатер, дочь Миная бросилась ему в ноги. Он поднял полуобнаженную девушку и крепко прижал к себе, ощущая всю прелесть ее молодого тела, тугих грудей и нежной кожи.

— Каким чудом тебя занесло ко мне, моя рассветная звезда?

— Ты не дал мне раньше рассказать, мой повелитель. Я прибыла из Нерика сообщить тебе, что твоя царица-жена в беде.

— Ей угрожают хетты?

— Да, они.

— Знаю, знаю, звездочка моя небесная. А Мурсилис домогается моей дружбы… Едва ли он сейчас направит свое войско к Нерику.

— Ну что же, — проговорила девушка, — я исполнила долг, мой божественный повелитель.

Лицо ее горело огнем от жарких поцелуев Каранни.

* * *

Море Наири чудо как красиво. На яркой синеве отраженного в нем небосклона белые гребешки пенящихся волн…

Близ берега качается небольшая лодка. На песке потрескивает костер, и вокруг него сидят четверо.

Едва завидев приближающееся войско, они сорвались с мест.

— Стойте! — закричал Каш Бихуни. — Убежав от нас, вы же не спасетесь от гнева своего господина. Стойте и слушайте!

Все четверо, ни живы ни мертвы, распластались на песке. Каш Бихуни подъехал к ним совсем вплотную:

— Что вы за люди?

— Рыбаки мы, — несколько помедлив, ответил один из четверых. — Принадлежим родоначальнику Андзеву, милостивый государь.

— Это что же, у родоначальника Андзева все люди так трусливы, как вы?.. Вон приближается и ваш государь, поклонитесь ему.

Рыбаки стали бить земные поклоны. Кони чуть не затоптали их. Еще на ходу Каранни спрыгнул с колесницы, затем, когда она уже остановилась, подхватил на руки дочь Миная. Девушка подошла к костру.

— Ой, — воскликнула она, — рыба сгорела.

Каранни выхватил из горящих углей обугленную рыбину.

— Все сгорает и исчезает… Э-эй, рыбаки, займитесь-ка делом, изжарьте нам вашей рыбки. Я до нее большой охотник. Даже горной куропатке предпочитаю. Ну, живо, живо! Не мешкайте!

Рыбаки бросились исполнять просьбу царевича.

— Заночуем здесь, Каш Бихуни? Как ты смотришь на это? — И, не дождавшись ответа, царевич приказал: — Мой шатер пусть раскинут поближе к воде.

Воинство облегченно вздохнуло — наконец-то привал. Урси Айрук особенно ликовал. Престолонаследник дарит им целую ночь покоя после долгой изнурительной скачки. Побывали они в грозной Бычьей крепости, что в Тавруберанских горах. Там Каранни велел повесить прямо на крепостной стене всех часовых, которые вместо несения службы сладко спали в караульном помещении. Наведались они и в крепость на Козьей тропе. Пили там белое прозрачное вино. Царевич напоил и дочь Миная, а потом потребовал новую девицу. Когда привели, отдал ее Каш Бихуни, себе же оставил дочь Миная.

Море Наири чудо как красиво.

Каранни раздел дочь Миная, на руках понес ее к морю и бережно опустил в воду. Девушка, точно рыбка, скользнула в синие волны, легко рассекая их руками. Каранни нырнул вслед за нею.

Рыбаки сложили из больших камней очаг, развели огонь и стали готовить рыбу. Они потрошили ее, натирали солью и распластывали на раскаленных камнях.

Престолонаследник вышел из моря, держа за руку дочь Миная. Слуги тут же одели их, и они примостились у очага. Каранни задумался. Вспомнился рассказ о родоначальнике Андзеве. Сам он его не видал. Но слышал, что человек этот обладает недюжинной силой, может схватить буйвола за ногу и свернуть ему копыто. Еще говорят…

Васпуракан — восточная провинция Армении. То, что далее нее, одни называют Егимаисом, другие — Ераном. Если забраться на вершину горы Нпат в ясный, как божий лик, день, увидишь безбрежную степь Егимаиса-Ерана, подернутую мглой. Родоначальник Васпуракана Андзев совершает частые набеги в те места, с целью захвата пленников и скота…

Все это поведал Каш Бихуни. Он еще что-то хотел сказать, но Каранни прервал его вопросом:

— Девушку, мною подаренную, держишь при себе?

Верховный военачальник вздохнул, лукаво усмехнулся и промолвил:

— Что тебе сказать, мой повелитель. Старый конь тоже жует ячмень.

Оба засмеялись. Дочь Миная закрыла ладошками уши, чтобы ничего не слышать.

— Ты сказал, «если забраться на вершину горы Нпат», Каш Бихуни. А зачем туда забираться?

— Там древнее обиталище армянских богов. Говорят, что рай был именно там.

— И ты этому веришь?

— Так утверждают наши жрецы.

— И если мы туда взберемся, попадем в рай?

— Не знаю, не бывал там.

Каранни потрепал по щеке дочь Миная и сказал:

— Наш рай, старик, вот это море, эта дочь Миная, тело которой такое нежное и горячее. И вот этот огонь, и этот клочок нашей земли, на которой мы сейчас сидим. Не ищи иного рая, Каш Бихуни.

Рыбак положил зажаренную рыбу на ячменную лепешку и подал престолонаследнику. Каранни с большим аппетитом принялся за еду.

— Ты бывал на вершине Нпарта? — спросил он у рыбака.

— Не доводилось, царь мой, не взыщи.

— Говорят, там находится рай. Веришь этому?

— Как верить тому, чего сам не видел, божественный? Прости раба своего!

Каранни схватил Каш Бихуни за бороду.

— Этот рыбак умнее тебя, господин верховный военачальник.

Каш Бихуни почувствовал боль и сердито глянул на рыбака.

— А рыба у тебя отменная, — пробурчал он. — У меня тоже вопрос к тебе: а в Егемаис-Еране ты бывал?

— Бывал, — земно поклонился рыбак. Он отвечал на вопросы с опаской, не переспрашивая, если и не все понимал. — Из тех краев к нам сюда, к морю, иногда забредают львы и тигры.

— И еще кто? — улыбаясь, спросил престолонаследник. Ему доставляло удовольствие общение с этим молодым рыбаком. Он словно бы ощущал в нем всю силу и чистоту моря.

— Приходят оттуда и полудикие люди. Скот у нас крадут. Все оружие у них — камень да палка.

Каранни ужасно захотелось побывать в тех загадочных местах, но не теперь. Потом как-нибудь. Сейчас перед ним маячила тень Мурсилисова посла. Все на забывалось, как заносчиво он держался. Жаль, сразу на ум не пришло: надо было не о камень разбить таблички с письмом Мурсилиса, а о голову его посла.

Над морем вдруг навис туман. День склонялся к вечеру. Каранни поспешил к себе в шатер. Там горел медный светильник. На подушках, скрестив ноги, с видом пугливой овечки сидела дочь Миная, окутанная нежно-прозрачным покрывалом и намасленная благовониями. Прислуживающая ей жрица начертала на глиняной дощечке какие-то линии и узоры и сунула под подушку, затем вынула из-за пазухи малюсенькую — с мизинец, — тоже глиняную фигурку, положила ее у светильника и, шаркая ногами, вышла вон.

Каранни сел на подушку из шкуры барса.

— А ведь я так и не знаю, как тебя зовут, дочь Миная.

— До того ли тебе, занятому человеку, величать простую девушку по имени, божественный? — вроде бы недовольная тем, что это так, ответила Нуар.

— Но тебя спрашивает престолонаследник страны, твой повелитель!

Дочь Миная смиренно поцеловала руку царевича.

— Нуар мое имя, божественный…

— Жена бога Ара тоже Нуар! Вот так-то.

Нуар сжала ладонями свои округлые узкие плечи. Ей вспомнился их дом, тот уголок в нем, где стояла изваянная из камня богиня Нуар, и отец, по которому девушка очень скучала.

— Прости, мой повелитель, не моего разумения это дело. Но как бы сказать… Не слишком ли много их, этих богов?..

— А ты чья родом, Нуар? — прервал ее Каранни.

— Отец мой медник в Нерике. Он не знает, где я… Втайне от него, с помощью жрицы-колдуньи, ушла я темной ночью в Дзюнкерт, чтобы поведать тебе о беде твоей супруги… Но Урси Айрук-старший запретил мне выходить из его дома. Целых три дня продержал взаперти…

— Урси Айрук тронул тебя?..

— Не успел он, божественный. Первые два дня я не подпускала его, сославшись на то, что это дни воздержания богини Эпит-Анаит, а на третий день богиня Цовинар утопила его.

Каранни взял с серебряного блюда краснобокое яблоко, протянул его Нуар. И тоже подумал: почему их так много, богов?.. Кто так сказал? Эта девушка?.. И царица, жена его, Мари-Луйс, тоже так говорит…

Нуар надкусила яблоко.

— Да пошлют тебе боги пять тысяч лет жизни, мой повелитель.

— А у тебя только один бог, Нуар?

— И одна любовь! — И она, заплакав, прижалась к Каранни. — Много, очень много богов. О, если бы у меня был только один господин, только один бог!

Каранни вновь тяжело вздохнул и, помедлив, спросил:

— Кто желал тебя?.. Любишь кого?

— Люблю того, кто не любит меня… Видишь, властелин наш, боги немилосердны.

— А меня любишь, Нуар?..

Спросил и устыдился своего вопроса.

Нуар взволнованно сказала:

— Ты мой царь, мой властелин, мой бог. Я что конь в твоей колеснице, что твоя гончая на охоте, принадлежу тебе от рождения!..

Раздался стук. Каранни, однако, не обратил на него внимания. Зачарованный, глядел он на Нуар. Один господин, один бог?! О боги, сейчас у меня разорвется голова!.. Снаружи послышался голос Каш Бихуни:

— Родоначальник Васпуракана Андзев пожаловал!..

— Пусть ждет рассвета.

А рассвет был еще далеко…

Утром Каранни вышел из шатра царственно разодетый. Подумалось: наверно, посол Мурсилиса уже вернулся восвояси и плетет там своему царю все, что бог на душу положит. Бог лжи. И Каранни усмехнулся. У них, у этих хеттов, небось и такой бог есть.

Он чувствовал себя спокойным и уверенным, ни на волосок не боялся Мурсилиса. Тот не посмеет выступить в поход на Нерик. Напрасно Нуар тревожится. Ни в коем случае не посмеет.

Как ни уверен, а приказал тем не менее позвать одну из жриц-прорицательниц.

— Что сейчас делает в Нерике моя супруга царица Мари-Луйс? В безопасности ли она?..

— В полной безопасности под сенью всеславного бога Шанта, — ответила жрица, закрывая при этом глаза и вроде бы что-то обдумывая. — Вот по воле богов я вижу царицу армянскую Мари-Луйс. Она в храме, молится о тебе, о своем супруге. А вот я вижу, как ее натирают благовониями. Она содержит свое тело в холе и неге, чтоб быть в радость тебе. Никакая беда ей не угрожает, божественный.

Каранни щедро одарил прорицательницу и отпустил. И никто не ведал, что жрица эта подослана хеттами и сама из хеттов.

Каш Бихуни по им самим установленному порядку велел построить войско по четыре человека в ряд.

При появлении престолонаследника затрубили все трубы, загудели рожки. Родоначальник Васпуракана Адзев чуть не бегом приблизился к Каранни. Надо сказать, что это был действительно, как утверждали, крупный мужчина, с кустистыми бровями, длиннорукий.

Каранни недовольно взглянул на Андзева, знал, что тот в давней тяжбе с Урси Айруком из-за пастбищ и рек, что пролил немало крови в Тавруберане. Одним словом, истинный смутьян. Однако что-то он слишком весел, чем-то, видно, доволен. Может, уж прослышал о смерти своего врага Урси Айрука?..

Каранни сдержал гнев и, не успел еще Андзев раскрыть рот, громко сказал:

— Привет тебе, любимец моего царя-отца, Андзев. Поведай, родоначальник, благоденствует ли твоя страна, в полном ли здравии твой род, все твои близкие?

Андзев медленно опустился на колени:

— Все хорошо, божественный. Вся моя жизнь…

— Отец мой велел спросить, в сытости ли живет у тебя мастеровой люд и твои воины?

— Все сыты, государь мой!

— Не сетуют ли боги твои, что мало жертв им приносишь?

— Но…

— Мой царь-отец, который тебе повелитель, не имеет ли причины быть недовольным тем, что ты недостаточное число работников посылаешь на возделывание его земель, на устройство дорог? И тигровых шкур ты отцу моему не шлешь, чтобы мог он упокоить усталые ноги свои в их тепле и мягкости. Не шлешь ему и рабов в дар, из числа тех, что насильно угоняешь у своего соседа, тавруберанского родоначальника Урси Айрука!..

Андзев и на коленях был почти вровень со стоявшим перед ним во весь рост царевичем. Каранни с горечью посмотрел в его растерянные, бегающие глаза.

— Встань, властитель Васпуракана. Если боишься, что накажу тебя, то напрасно. Ты к другу приехал. А если, выражая почтение, склоняешься передо мной, то этого делать не следует, потому как ты в возрасте отца моего, и, повторяю, он любит и чтит тебя и просил приветствовать тебя, дать в твою честь обед.

Родоначальники были восхищены мудростью и благоразумием престолонаследника: «Страна наша сейчас во власти сильного человека!» — с радостью думали они.

В честь Андзева Каранни устроил игрища, в которых участвовали все царево войско и войска родоначальников. Затем выехали на лодках в увеселительную прогулку по морю, не очень, однако, удаляясь от берега. Был дан и отменный обед. От выпитого вина и пива все раскраснелись и обратили взоры на запад, туда, где несет воды священный Евфрат.

Каранни вспомнил слова Мари-Луйс, которая как-то сказала: «Познай того, к кому питаешь враждебные чувства, и тем освободишь себя от излишней ненависти». Ненависть — состояние, недостойное похвалы, но она, увы, часто сопутствует нам…

Родоначальник Андзев прибыл с двумя сыновьями и с полсотней воинов. На душе у него было неспокойно. Он ненавидел Куммаху со всеми ее уложениями и грезил о том, чтобы объявить себя царем Васпуракана. Из страны хеттов к нему то и дело наезжают разного рода люди. Разве престолонаследнику это неведомо, о боги?.. Царь хеттов Мурсилис говорит ему: «Ты, Андзев, отойди от Уганны, и я пришлю тебе корону. Твоей голове очень пойдет корона». И много другого обещал ему Мурсилис. От вожделений сердце у Андзева разрывается. Да и что ж в том такого, что хочется быть царем? Его родословная ведется от самого прародителя армян достославного Гайка. В своем дворце он уже давно завел и царский трон, и правило величать себя царем.

После завершения обеда Каранни попросил, чтобы Андзев прислал каменщиков сюда, на берег моря.

— Мне очень нравится тот маленький островок. Видишь, вон?.. Будь добр, подари его мне. Я хочу построить там башню и поставить на ней часового. Царь хеттов Мурсилис делает вид, что ищет сближения с нами, но на уме у него одно: уничтожить и меня, и тебя и захватить твое море Наири. А за остров я дам тебе две сотни коней и десять колесниц.

Андзев опустил голову, скрывая лицо, которое — он это чувствовал — страшно побледнело.

— О божественный, не надо мне ничего. Я с радостью дарю тебе этот остров, в честь твоего, такого приятного для меня, приезда.

— Только в обмен, дорогой Андзев! — сказал Каранни. — Право на землю священно. Там, где у земли нет хозяина, человек теряет честь и совесть, там рушится разум, исчезает разница между скотиной и пастухом, ее пасущим.

* * *

Андзев поспешил исполнить просьбу престолонаследника, и каменщики очень скоро были доставлены на берег. Каранни вместе с ними отплыл на лодках и высадился на острове.

У одной из скал у рыбаков были построены шалаши. Именно там и заложили основание башни.

Каранни сделал каменщикам подарки. А затем, обращаясь к Андзеву, сказал:

— Поскольку остров этот теперь мой, то, выходит, и все, кто на нем обитают, тоже принадлежат мне? И эти рыбаки, и каменщики? Не так ли, Андзев?

— Так, так! О, конечно же так!.. — поспешил заверить родоначальник Васпуракана.

— А ты, Андзев, мудрец!..

Каранни объявил, что освобождает от рабства и рыбаков, и каменщиков, что теперь они свободные люди.

Изрядно опешившие, эти свободные люди в знак благодарности кинулись ему в ноги. А Каранни уже занялся другим: он велел привезти к нему с берега Нуар. Увидев девушку, престолонаследник не смог посмотреть ей в глаза: сердце еще горело огнем.

Нуар вся дрожала, предчувствуя, что с ней произойдет что-то страшное. Может, престолонаследник решил принести ее в жертву, бросить в основание строящейся башни?..

Каранни взял девушку за дрожащую руку, подозвал того юношу-рыбака, с которым беседовал у костра, потянул и его руку и соединил их ладони.

— Держи ее крепко, свободный человек. Знай, что я даю тебе ее в жены. Этот остров и омывающие его воды — мой вам подарок, тебе и твоей жене. Навечно владейте им из поколения в поколение.

Родоначальник Андзев побледнел. Каш Бухини незаметно наблюдал за ним: «Лопни, чванливая свинья! Царем хочешь стать! Ха-ха-ха!..»

Нуар заплакала, не выпростав руки из горячей ладони растерянного юноши, и оба они опустились на колени перед престолонаследником. Верховный жрец благословил их.

Каранни приказал Андзеву, чтобы в башне, когда она будет достроена, был установлен жертвенный алтарь супруги бога Ара богини Нуар.

— О Нуар! О райское диво! Нет другой радости, кроме тебя!..

Возвратились на берег. Каранни всю ночь пил виноградное вино и обнимал то одного, то другого из пировавших с ним родоначальников.

— Братья мои, собственными руками я погасил светильник своей радости!..

Тревога родоначальника Андзева не рассеивалась: царевич наверняка знает, что у него на уме… И зачем надо было ехать сюда, да еще привез обоих сыновей и целых полсотни воинов. Мурсилис обещал прислать корону. Теперь уж, пожалуй, опоздал. Скоро, чего доброго, и голова с плеч слетит. Подумал такое — и от ужаса всего передернуло. Страшен этот совсем еще юный престолонаследник.

Каранни поднялся и объявил:

— С рассветом тронемся в путь, пойдем в сторону горы Тондрак, в Айраратскую страну.

— Доброго пути! — радостно воскликнул Андзев. Однако, тут же опомнившись, что этой радостью выдает себя с головой, добавил уже другим тоном: — Но почему так скоро уезжаете, божественный?

Каранни обнял его.

— Э, брат, так надо! Ты, как немощный, останешься у себя дома, а сыновья твои поедут со мной. Оба будут при мне.

Андзев со страхом подумал: «Берет моих сыновей заложниками. До чего же он хитер и жесток. Прощай теперь корона…»

Море билось волнами о берег, и луна качалась на них.

Бушует, родимое… Где ты, Нуар? Не свет ли белых твоих грудей лучится в пенящемся море?

Оставайся с миром, море Наири! Оставайся с миром, Нуар…

* * *

Мари-Луйс приказала нерикцам закрыть храм Шанта и впредь поклоняться только Мажан-Арамазду и его супруге богине Эпит-Анаит.

Это показалось опасным властителю Нерика, но он ничего не сказал, только смиренно опустил голову. Царица недобро посмотрела на его крепко сжатые губы.

— Ты не согласен с моим решением? — спросила она.

— Да как сказать… Шант злонравен и мстителен, божественная. К тому же он почитаем хеттами…

Царица жестким и даже грозным голосом сказала:

— Знай, если пренебрежешь моей волей поклоняться только Мажан-Арамазду, славе армянской нации, ее покровителю и благодетелю, вселяющему мужество в наших людей, и его и мой гнев будут безмерны. Всяк, кто не исполнит моего повеления, сгинет вовсе!

Властитель Нерика, который ненавидел хеттов, причинявших ему немало ущерба, снова склонился в почтительном поклоне.

— Да будь благословенна твоими богами, царица наша! Тобою жива моя земля! Твоими устами да глаголет благорасположенная к нам богиня Эпит-Анаит! Воля твоя священна и будет исполнена! — И он облобызал ей ноги.

— Не забывайте воздавать должное Мажан-Арамазду! — сказала Мари-Луйс. — И помните, если хоть чуть поколеблется величие и слава его храма, быть беде: перестанет тогда плодоносить земля, недетородны будут ваши женщины. Чего вы трусите перед Шантом, перед этим получужим богом? И в заблуждении-то, и в обмане вы пребываете именно из-за вашей приверженности ему. Итак, обратитесь отныне в почитании к богу Мажан-Арамазду. Только к нему.

Властитель и его люди повернулись туда, где высился каменный идол в образе Мажан-Арамазда. Все разом воскликнули:

— Прости, прости, Мажан-Арамазд, бог наш, спаситель! Даруй нам отпущение грехов! Не гневайся на заблудших, коленопреклоненно молящих тебя забыть наши прежние греховные думы и деяния!..

Было решено все священные обряды отправлять только в храме Мажан-Арамазда, а храм бога Шанта держать закрытым и не воскурять ладана в его честь.

Когда почти все уже вышли, Мари-Луйс знаком руки попросила астролога Таги-Усака задержаться. Ее бесило, что Таги-Усак хоть и находится при ней в Нерике, но его как бы нет. Не властна она над ним и очень это чувствует.

В минуты таких вспышек гнева она делалась сама не своя. Как-то разбила вдребезги подарок египетской царицы — зеркало в серебряной оправе. В другой раз распорядилась убрать вон из Нерика белого слона, ее же, египетской царицы, дар, присланный ранее.

— Не нужно мне все это! Я задыхаюсь от чужих вещей, чужого духа!..

Мамка и служанки в страхе забились в дальних закутках, призывая в помощь силы богов. Таги-Усак молча стоял в сторонке, ощущая себя рабски-ничтожным перед этой грозной женщиной.

Мари-Луйс с неослабевающим гневом посмотрела на него.

— Ты, конечно, доволен, что вывел меня из себя?! О ничтожный раб!..

Таги-Усак спокойно, с достоинством поклонился.

— Только один бог, царица!..

Его спокойствие, показавшееся ей признаком крайней холодности, ужасно задело самолюбие Мари-Луйс.

— И ты!.. Слышишь, и ты!.. Знай, то, что не принадлежит мне, должно быть уничтожено!..

Таги-Усак опустился перед ней на колени.

— Знаю, божественная царица! Знаю и одобряю и мысли твои, и деяния. Знаю!..

Царица встала, подлила в светильники масла. Таги-Усак заметил, что руки у нее дрожат, значит, буря еще не миновала. Разгоревшееся масло обдавало брызгами все вокруг, но Мари-Луйс ничего не видела. Не видела и того, что платье ее тоже забрызгано жиром. Когда огонь в светильниках разгорелся, царица кликнула Арбок Перча. Он вошел тотчас. Вид у него был несколько странный, весь какой-то растерзанный, одежда в винных пятнах…

Царица показала на Таги-Усака и спросила:

— Тебе знаком этот человек?

— Да, — низко кланяясь своей повелительнице, ответил Арбок Перч. — Знаком. Это астролог двора и твой управитель…

Прятавшаяся за шторой мамка затаила дыхание: неужто царица велит обезглавить Таги-Усака?!

Таги-Усак стоял спокойный, как жертвенный бычок перед закланием. Арбок Перч вытянул наполовину меч из ножен. Царица была необычно бледной.

— Знай, Арбок Перч, — грозно произнесла она. — Я позвала тебя сказать, что запрещаю поклонение богу Шанту и отправление каких бы то ни было обрядов в его храме! Следи за хеттскими жрецами. И если потребуется, пусти в ход свой меч, испытай его острие на их шеях.

Мамка облегченно вздохнула. Таги-Усак пожалел, что царица не обезглавила его: избавился бы наконец от вечной муки…

— Худо тебе придется, Арбок Перч, — сказала Мари-Луйс, — если будешь думать не головой.

Арбок Перч пал к ее ногам. Затем по велению царицы поднялся и быстро вышел вон. В зале остались один на один царица и Таги-Усак. В светильниках потрескивало масло.

— Готовься к ночному пированью, Таги-Усак! — сказала царица. Голос ее теперь был преисполнен ласки.

Пили много. Царица то и дело обхватывала ладонями помутневшую и словно бы вконец опустошенную свою голову. В какой-то миг вдруг увидела в зеркале свой блуждающий взгляд и воскликнула:

— Ты несправедлива, богиня Эпит-Анаит. Разве нельзя уберечь меня от вспышек гнева?.. Наверно, нельзя. И ты, наверно, тоже пьянеешь от вина?.. При армянском царском дворе и в домах наших родоначальников женщина, которая не пьет вина, не участвует в мужских пирушках, не пользуется уважением… Это установлено тобою, Эпит-Анаит. Вон жена и дочери военачальника Нерика тоже пьют…

Кутили долго. Было уже далеко за полночь, когда Мари-Луйс отпустила музыкантов. Налив полный кубок, она своей рукой поднесла его Таги-Усаку:

— Пей и вспомни нашу священную землю, наш Сисакан! Там некогда жила-была дикая серна, околдованная песнью леса. Сейчас эта серна в заточении. Кончилась ее вольная жизнь. Она тоскует о своих предках, о друге и мечтает о той невозвратной, такой милой сердцу дикости…

— А о чем мечтает моя венценосная госпожа, которая, вот она, с ликом серны сидит передо мной! — нежно глядя на Мари-Луйс, спросил Таги-Усак.

— О вине с дурманом, чтоб забыться и чтоб все сгинуло! Хочу, чтобы душа моя и тело обрели согласие, не желаю я жить в угасании, вспоминая только минувшие радости.

Таги-Усак понимал, что причина ее душевного разлада отчасти в нем. И, о боги, как он любит эту женщину, как стремится к ней!.. Когда они встретились впервые?.. Вчерашней ночью или целую вечность тому назад, когда был сотворен первый человек? Когда?

Рассвело. Уже не так искрилось золотистое вино.

— А теперь в путь! Отправимся навстречу солнцу.

Мари-Луйс взяла с собой только жену и дочерей властителя Нерика. И они пошли по узким улочкам города. А на достаточно большом расстоянии за царицей следовали хорошо вооруженные воины из ее охраны. Мари-Луйс многих из них знала в лицо. Это были воины, дарованные ей отцом, когда она уезжала из Сисакана в Куммаху. Уже на новом месте царица всех их переженила, и теперь, куда бы они с ней ни выезжали, Мари-Луйс всегда брала в свою свиту и их жен.

С отцовыми владениями соседствует земля Арцах, единокровная и братская для сисаканцев.

Улицы Нерика были многолюдны. Горожане веселились в честь приезда царицы. Все несли святую воду в кувшинах и кропили царицу и ее свиту. Вокруг курился ладан. Приближаясь к Мари-Луйс, люди сбрасывали с ног обувь. Царицу земными поклонами приветствовали и хетты, бежавшие от своего царя и нашедшие убежище в Нерике. Одеты они были в женоподобные балахоны. В сочетании с их бородатыми лицами это выглядело довольно-таки комично.

Один из них вдруг выкрикнул:

— О богоравная царица, не отдай нас нашим мучителям на истязание!..

Юноши-армяне ярко раскрасили свои полуобнаженные тела. Идущие впереди царской процессии дворцовые рабы несли медные и глиняные подносы с огнем для храма Мажан-Арамазда. Встречный люд, примыкая к шествию, громко приветствовал свою царицу.

— Слава светоносной царице нашей!.. Слава!..

И каждый считал за долг и за счастье прикоснуться губами к полам ее развевающихся одежд. Девушки и парни поспешно надевали на ноги цепи, как бы спасаясь от недоброго глаза и от беды, когда будут проходить мост через пропасть, называемую адовой. Царица время от времени снимала с себя то одно, то другое из украшений и одаривала девушек, тянущихся к ней с восторгом и поклонением.

— Иди, дочь моя, — говорила она при этом, — припади к священным стопам Мажан-Арамазда!

Все, кто получал маленькие подарки царицы, чувствовали себя очень счастливыми. Веселыми были все сопровождавшие царицу, от мала до велика.

Таги-Усак, опередив царицу, задолго до нее был в храме Мажан-Арамазда и коленопреклоненно молился перед алтарем. Откуда-то сверху пробивался узкий луч света и падал прямо на каменный лик великого бога, делая его до ужаса грозным, словно бы ожившим.

— О, Мажан-Арамазд, всесильный и справедливый, вырви из моего сердца черный источник греха! Сделай так, чтоб я стал для Мари-Луйс глыбой льда, нежеланным и чужим! О единственный и всемогущий бог наш, сжалься надо мной, будь милосердным!..

Шум на улицах все усиливался. Горожане выносили из дома навстречу царскому шествию сухофрукты, сладкие напитки, пиво и наперебой стремились угостить и царицу и ее свиту.

Улицы города чисто выметены и политы. На крышах домов выставлены изображения разных идолищ-богов. «О пресвятая Эпит-Анаит, — думала про себя Мари-Луйс, — какое множество богов у народа Хайасы! Зачем их столько?»

Как заноза сидела эта боль в сердце царицы. Бог Митра, Шант, Лелван, богиня Нуар и сколько еще других!.. «Кто ты, Шант, откуда ведешься? И за что я должна почитать тебя богом?.. Легко сказать: поклоняйтесь только одному богу. А как свершить небывалое?..» Хорошо, если бы Мажан-Арамазд в подтверждение своей великой силы сам бы сотворил такое, что всех убедило бы в его могуществе, чтобы все поверили в него, все те, кто не верит ей, Мари-Луйс…

Процессия подошла к храму Мажан-Арамазда. Сотни жрецов встречали царицу, воскуряя ладан.

Мари-Луйс не поспешила к ним навстречу. Мрачный взгляд ее черных глаз говорил не столько об усталости, сколько о досаде и недовольстве. Она словно бы вызывала на поединок и сонм богов, и весь мир. В ее длинных черных ресницах сверкали иссиня-белые белки. Цвета вороньего крыла волосы, разделенные на прямой пробор, были заплетены и уложены в высокую прическу. На губах блуждала загадочная улыбка. Округлые плечи оголены, шея высокая, и кожа такая тонкая и прозрачная, что кажется, выпей Мари-Луйс глоток воды, будет видно, как он пройдет по гортани.

Внешне царица выглядела в этот день достаточно ровной и спокойной, как Евфрат в Тегарамской долине, но душа ее бушевала. Не давали покоя все те же волнения, все тот же внутренний голос. «В душе всякого смертного противоборствуют и вера и неверие, и все это болит, как рана», — думала Мари-Луйс. Видно, потому она и жила как бы двумя жизнями, враждующими одна с другою. И примирить их, эти две ее жизни, может только могила.

Великий жрец Хайасы Арванд Бихуни, а за ним и другие жрецы, почтительно кланяясь, приблизились к царице. Дочери властителя Нерика с отвращением отпрянули. Омерзителен был им вид жреца, иссохшего и словно бы змеиной кожей обтянутого. Такое впечатление производила пятнистость кожи лица — темные точки среди серебрящейся щетины. Мари-Луйс сумела скрыть свое отвращение.

— Подойди, великий жрец Арванд Бихуни. Не лишай меня твоего приветствия и себя возможности поклониться своей царице.

Великий жрец, подобрав полы своего хитона, низко склонился перед Мари-Луйс. Приблизились и хеттские жрецы. От армян они почти ничем не отличались.

После длинных приветственных речений Арванд Бихуни торжественно возгласил:

— Бог Нерика Шант доволен, что ты прибыла к нему на поклонение, великая царица наша! Золотом осенило солнце рождение сегодняшнего утра!..

Царица в упор посмотрела ему в глаза:

— А я вовсе не к Шанту, а к единственному и неколебимому богу Мажан-Арамазду прибыла на поклонение, о великий жрец Хайасы! Разве тебе это неизвестно?

Армянские и хеттские жрецы еще ниже опустили головы. Никто не предполагал, что будет свидетелем такого упорства царицы.

— Что делают в нашем городе хетты, досточтимый Арванд Бихуни? — спросила Мари-Луйс.

— Они паломники, великая царица. Это давний обычай. Соседи-хетты исстари приходят с великими дарами в Нерик поклониться нашему общему покровителю богу Шанту. Так заведено.

Из хеттов вышел вперед один из жрецов и, отбивая земные поклоны, сказал:

— Я великий жрец Верхней земли хеттов Кама Вараш, из рода возлюбленного богами солнцеподобного нашего царя Мурсилиса!..

— Однако что вы, хетты, потеряли и что ищете в Нерике? — прервала его царица.

— Бог Нерика Шант очень почитается хеттами, прекрасная царица. Мы прибыли к нему с жертвоприношениями. Он ведь прежде был только нашим богом, а уж потом и вы, армяне, стали ему поклоняться.

Царица подняла свой жезл.

— Может, скажете, что и этот Нерик некогда был вашим?! А?..

— Такого у нас на уме нет, волею богов прекрасная царица! Утверждать эдакое было бы греховно. А грехи ведь караются богами…

Мари-Луйс сочла излишним вести дальнейший разговор при всей людской толпе. И Арванд Бихуни взглядом молил ее о том же. Хетты прибыли со щедрыми дарами, и ему не хотелось их обижать.

Царица первой подошла к распахнутым вратам храма. Арванд Бихуни молча снес эту дерзость. По извечной традиции, при свершении ритуальных обрядов первыми в храм ступали только жрецы. Никто, даже цари, не имел права нарушать этот обычай. Мари-Луйс пока единственная, кто отважился на подобное. Да простится ей!..

Сейчас у царицы был такой вид, словно она идет на охоту в камышиные заросли на Евфрате и верит в удачный ее исход. Однако, первой переступив порог двери, она дождалась, пока с ней поравняется Арванд Бихуни.

— Хетты собираются принести жертву богу Шанту? — спросила она.

— Да, великая царица. Именно затем они и прибыли к нам в Нерик.

Мари-Луйс не взглянула на него.

— Что бы нас ни ожидало впереди, Арванд Бихуни, мы не должны забывать, что страна армян никому и ничем не обязана. Мы сами себе хозяева. Вся наша жизнь — это солнце, этот храм, наши познания, все, что мы имеем, — от нашей родной земли. И нам надлежит оберегать от бед нашу землю, наш народ! Тебе понятно?..

— Понятно, — прохрипел в ответ Арванд Бихуни.

Грудь у него была узкая, впалая, живот вздутый, рот беззубый, веки воспаленные.

В числе паломников был и Таги-Усак. Своей красотой и стройностью он резко выделялся среди всех. Глядя на него, Мари-Луйс негодовала и сама на себя и на всех богов: ну почему, почему так сильно в ней чувство любви, под гнетом которого она задыхается?! Почему?..

В покои свои вернулась поздно. Поинтересовалась, нет ли известий от людей, посланных в страну хеттов. Сказали, что нет.

Тяжкие думы навалились на нее.

* * *

Ночь обволокла молчанием крепостные башни Нерика. Рассекая тьму, Таги-Усак пробирался к дому медника Миная. Узкие улочки пустовали. В небо над высокими стенами домов уже взвивалась перекличка петухов, провозвестников рассвета. Таги-Усак чувствовал себя усталым. Почти всю ночь он, как в дурмане, простоял на коленях перед алтарем среди молящихся жрецов.

Он вдруг увидел распушенную, словно клушка, жрицу, которую приметил еще накануне в толпе перед храмом.

— Доброе утро! — поклонился Таги-Усак, приложив одну руку ко лбу, другую к груди.

— Да будет оно незлым! — процедила жрица. — Слышу зов крови, птичьи крики.

— Каркаешь устами лживого бога?

Она горячо дохнула ему в лицо:

— Иди в храм бога Шанта, глупый Там много хеттских паломниц, может, выберешь какую. А то вперился оком в царицу и ничего больше не видишь. А кровь, ведь она…

Таги-Усак, обозленный, чуть не плюнул в ее маленькие глазки. Но в них была смешинка и откровенный призыв. Он только махнул рукой и пошел дальше.

Дом медника тоже был с башней. На куполе ее сидел черный ворон, но Таги-Усак не придал этому никакого значения. Сбежал по ступенькам глубоко, словно в колодец, и постучал в калитку. Открыла ему Нуар. И это очень удивило Таги-Усака:

— Выходит, ты вернулась, Нуар?

— Выходит, так, — не без раздражения ответила она. — Тебе, конечно, желательнее, чтобы меня не было. Но зачем мне там оставаться?

— Престолонаследник ведь, говорят, выдал тебя замуж?..

— Да, выдал.

А ты сбежала?..

— В первую же ночь после бракосочетания. Муж мой утонул в море Наири. Цовинар его забрала. Она людоедка, эта богиня.

— И ты, я вижу, не скорбишь?..

— О чем скорбеть? Что дыхание рыбака не смешалось с моим? — зло бросила Нуар. — А тебя что привело в наш дом в этакую пору? Вором пришел?

Таги-Усак вскипел:

— Что у вас тут есть дорогого? Что воровать-то?

— Сердце есть! — Нуар повела обнаженными плечами. — Может, споешь мне?..

— Отец дома?

— И что с того? Звуки меди меня давно уже оглушили. Я хочу слышать твое пение.

— Многого хочешь! — сказал Таги-Усак. — Престолонаследник тебе, наверно, уже пел?..

— Не поминай всуе возлюбленного богами! — строго остановила его Нуар. — Престолонаследник Каранни — бог. И все мы — рабы его! Тебе это не нравится?..

От светильника на дубовые столбы падали слабые лучи света. И под этими лучами сидел Минай. Плечи медника сотрясались от смеха. А гость его — Арбок Перч — не смеялся. «Неужто этот черный бык домогается Нуар?» — недобро подумал Таги-Усак, кланяясь хозяину дома и его гостю.

— Бог в помощь!

— Бог и тебе в помощь, посланец звезд! — ответил медник Минай. — Благодарю, что удостоил чести своим посещением. Присаживайся вот рядом с Арбок Перчем. Двое нас было, теперь, волею богов, посидим втроем. Угощайся.

Медник давно закончил работу, и, видно, разговор у них с Арбок Перчем шел важный. Встречая этого свободного воина, возглавляющего теперь полк личной охраны царицы, Таги-Усак испытывал чувство неприязни, хотя никакой особой причины к этому не видел.

Нуар принесла еще одну кружку и налила Таги-Усаку пива. А он тем временем перехватил взгляд, которым Арбок Перч окинул девушку, и тотчас отвел глаза, весь пылая. «Этот бык здесь явно не без цели, — подумал Таги-Усак. — Нрав у него жестокий и кровь буйная. И хоть то и дело поминает богов, в душе он их ни во что не ставит. Почему именно сейчас его принесло сюда, в дом медника?..»

— Слыхал, как наша царица сегодня говорила с великим жрецом хеттов Кама Варашем? — спросил Арбок Перч. — Это было необыкновенно!

— И слыхал, и все видел, — кивнул в ответ медник. — Однако следует соблюдать осторожность. Хеттских жрецов в Нерике больше, чем нас…

Арбок Перч насторожился:

— Тебя что-то заботит?

— Да нет, просто так.

— И все-таки что-то сверлит твой ум?..

— А сверло то именуется Кама Варашем. Он здесь у нас за хозяина.

Нуар подливала мужчинам пива. Иногда и сама отпивала глоток-другой.

— Божественный престолонаследник выдворил вон из своего шатра послов Мурсилиса. Надо было видеть этих хеттов. Смех, да и только…

Отец сурово глянул на нее.

— Не вмешивайся в мужские дела и разговоры, дочь моя!

— Хорошо, отец. В таком случае пойду-ка я поищу радугу, проскользну под нею, может, обернусь юношей!

— Ну зачем же? — улыбнулся Таги-усак.

— Чтобы не кто-то в меня влюблялся, а сама бы я выбирала кого полюбить, не кто-то дарил меня другим, а сама бы я одаривала!..

— Каждый из богов, — вздохнул медник, — что-то непременно у нас отнимает. Один уносит человека, лишив его жизни, другой — домашних и диких животных, третий — хлеба лишает. И медь мою тоже уносит. Сколько богов, столько даней и податей…

Арбок Перч потягивал пиво. На Нуар, которая, разговаривая, обращалась только к Таги-Усаку, он больше не смотрел. Все беды от нерасположения богов. Ни чувства, ни горячее сердце не вызывают ответной любви в том, кого жаждешь, если боги того не желают. А кому они нужны, такие боги?..

Арбок Перч поднялся.

— Пойду-ка я. Меня уж, наверно, ищут. Будьте здоровы.

Нуар не пошла, как это полагалось, проводить его.

* * *

Река Тер Мадон, как бы взрезая скалистое ущелье, разделяет гору надвое. По одну ее сторону — граница Хеттского царства с крепостными дозорами и воинским гарнизоном. Царство это огромное, тянется на запад до самой Фригии, на юг до Лугги, на север до Арзавы[6]. Если из Нерика пуститься в путь до хеттского города Иштитту, целых шесть дней надо ноги сбивать, а от Иштитту до Арзавы, чтобы в море окунуться, в пять раз того больше добираться надо.

Мари-Луйс знала про все эти расстояния и удивлялась, почему ее люди, давно уже отправленные в пределы Хеттского царства, не возвращаются. Она стала подозревать, нет ли среди ее приближенных предателей, которые сообщают хеттам о засылаемых ею лазутчиках. Может, это даже сам великий жрец Кама Вараш. Он ведь из хеттов… У Мурсилиса дьявольский аппетит, он спит и во сне видит, как бы заглотнуть Нерик. Но этому не бывать. Руки коротки, хоть не раз пытался. До храма Мажан-Арамазда и до его золоченого алтаря добраться не легко. Всякий раз, как только Мурсилису удавалось ступить на противоположный берег Тер Мадона, армяне топили хеттов в их же крови. Зато теперь Нерик заполонили хеттские жрецы.

Мари-Луйс знает, что Мурсилис нагло объявил своим военачальникам, мол, если армянская царица хоть раз почтит его ложе своим роскошным телом, он вернет ее супругу Каранни тегарамские и торгомские земли.

Говорят, этот Мурсилис пользуется благосклонностью женщин. Любопытно было бы его увидеть… Но каков наглец!..

Хеттские жрецы шныряют по всему Нерику. Зачем они здесь? Неужто только на моление явились?.. Таги-Усак рассказал ей, что Каранни, да будет вечно благоволение богов к нему, выдворил послов Мурсилиса и уничтожил его грамоту. Прекрасно!..

Зачем водой заливать огонь, если этот огонь — твое божество…

Царице были отведены небольшие уютные комнаты наверху, в башенной части. Оттуда ночью прекрасно просматривалось все небо.

Полы были устланы ворсовыми коврами и белыми кошмами. Каменные стены увешаны шкурами диких животных, а местами ярко расписаны. Тут же висели рога, старинное оружие, у стен на бронзовых треногах стояли скульптурные изображения разного рода богов и идолов с белыми глазницами и бегущая косуля — герб Нерика. В священной чаше горел огонь. Мари Луйс подлила в него масла. Голубое пламя бездымно качнулось, пахнув ладаном.

А у Таги-Усака кудри полыхали, как огонь в этой чаше, и глаза будто молили о чем-то… «О боги, что делать, не идет он из головы!..» Мари-Луйс подумала о своем малыше. Он сейчас спит в люльке, подвешенной к потолку. Как бы нянюшка не заснула и не прозевала, если он вдруг раскроется!.. Уберегите его, о боги! И что там делает супруг?..

Мари-Луйс опустилась на колени перед изображением бога Мажан-Арамазда и долго молилась за мужа, за сына, за немощного царя-отца. Молилась, а облегчения не обретала. Видно, грех пожирает душу: слишком часто она произносит имя Таги-Усака. И зачем это, зачем?! Отведи злую напасть, всесильная Эпит-Анаит!..

Царице вдруг стало не по себе от одиночества. Она поспешила к жене хозяина дома. О тревогах своих с ней, естественно, не поговоришь, но тем не менее облегчить душу можно.

Каранни отправился к морю Наири. Не завлекла бы его коварная синь морская, не околдовала бы вероломная богиня Нуар… Слева от вершин васпураканских гор взвиваются ввысь дым и пламя. «Не дай им совратить тебя, душа моя, супруг мой Каранни! И тем более не вызови гнева пылающих огней! Колдовские чары богини Нуар безмерны. Остерегайся. Помни, как некогда мерзкая царица Шамирам собственными руками убила Ара. Он был прекрасен и мужествен. Неудержимая в своих страстях и вожделениях Шамирам явилась, чтобы завладеть Ара Прекрасным. Он был убит на земле Айраратской, около реки Ильдирун. Но тут нагрянула жаждущая любви богиня Нуар и унесла его тело в страну Наири, к извергающей огонь горе. Там она предала его огню, и совершилось чудо: Ара Прекрасный ожил…

Не увлекла бы и тебя богиня Нуар, супруг мой».

* * *

Утро началось кимвальным перезвоном.

Царицу пришел приветствовать властитель Нерика. За ним явился великий жрец Арванд Бихуни. Он подошел к священному огню, посыпал его щепотью ладана и, повернувшись к Мари-Луйс, поклонился ей:

— С добрым утром!

Пришел и Таги-Усак, но Каш Бихуни, словно бы не заметив его, сказал:

— Звезда Великого Гайка повернулась к Медведице, государыня царица.

Таги-Усак про себя усмехнулся. Поди же, этот усохший жрец сует свой нос и в астрологию?! Еще не наступил час звезды Гайка.

— Что хочет бог небесных светил? — спросила царица, обращаясь к жрецу.

— Мажан-Арамазд требует жертвы.

— Уже приготовлены три бычка и семь баранов.

Арванд Бихуни опустился на колени перед чашей с огнем, воздел руки и начал неслышно молиться, затем, как бы зачерпнув огня, он семь раз переложил его из ладони в ладонь и вернул опять в чашу. Совершив эту манипуляцию, жрец тяжело поднялся и громко сказал:

— Мажан-Арамазд требует, чтобы ему в жертву принесли человека, все равно кого — мужского или женского пола.

Мари-Луйс с ужасом подумала о своем ребенке. А что, если и там какой-нибудь жрец положил на него глаз?! Она чуть было не закричала, но тут заговорил властитель Нерика.

— Жертвенные животные уже помечены, — сказал он.

Великий жрец гневно посмотрел на него.

— Сам себе погибель готовишь, господин властитель! — И он обернулся к царице: — Или человека в жертву, как того требует извечный обычай, или этот город постигнет большая беда, божественная!

— Человек с рождения — жертва! — с горечью проговорила царица. — Зачем же делать его жертвой вдвойне, и к тому же до времени? Принесите в жертву бычков, буйволят, белых овечек. Я запрещаю приносить в жертву человека!

— Быть по-твоему, — ответил Арванд Бихуни. — Однако какой дать ответ хеттскому жрецу Кама Варашу, который требует, чтобы ему открыли двери жертвенника бога Шанта? Он привез для принесения в жертву юную девственницу.

Мари-Луйс снова вспомнила свое дитя.

— Запрещаю! — ответила она.

— Что ты тревожишься, великая царица? Жертва, она ведь не в себе. Ее одурманивают, и она даже может смеяться, бредить. Кама Вараш неуступчив, божественная.

— И, однако, он же в моих владениях! Как он смеет не подчиниться моему повелению? Если станет упорствовать, изгоните его из Нерика!

Таги-Усак про себя подумал: «Царица наша, ты что же, не помнишь, что у Кама Вараша в Нерике целых шесть тысяч приверженцев? Как его выгонишь при такой-то силище? Надо искать иной выход, надвигается беда».

Великий жрец удалился, гремя деревянными сандалиями о каменный пол. Все оставшиеся в помещении безмолвствовали. Слышно было только, как трещало масло в курильнице. Мари-Луйс подошла к огню, провела по нему ладонью и громко, четко выговорила:

— Сообщите хеттским жрецам, я разрешаю жертвоприношение Шанту только животными!

Властитель Нерика поклонился и вышел. Царица долго стояла недвижно перед чашей с огнем. И, словно бы пожалев Таги-Усака, спросила:

— Помнишь песнь, которую ты сложил в честь Масиса?

— Помню, божественная…

— Спой.

Таги-Усак оторопел: петь в такую тревожную пору? Сейчас?..

— Сжалься, царица!..

— Не царица. Перед тобой слабая женщина. Спой мне. Ты недостоин царицы. Перед тобой всего-навсего потерявшая голову самка!..

И тут Мари-Луйс вдруг стремительно удалилась.

Завтракала она только в обществе жены и дочерей властителя Нерика. Вина подавать не велела.

Дверь внезапно отворилась, вошел Таги-Усак и доложил, что великий жрец хеттов Кама Вараш желает видеть царицу.

После долгого молчания Мари-Луйс попросила провести Кама Вараша на балкон башенной части дома, откуда видна городская площадь.

Сама она не сразу пошла к нему.

Кама Вараш поднял свой жезл в знак приветствия. Мари-Луйс отметила, что настроен он воинственно.

Царица посмотрела в окно. Со стороны давильни, где делали вино, варили пиво, появилась еще троица жрецов. Вдалеке были жилища храмовых рабов. Там толпились какие-то люди. Молодой жрец играл им на лире…

Белый хитон великого жреца был местами прожжен, видно, от огня курильниц.

— Чем я заслужила чести удостоиться твоего посещения, человек Мурсилиса?

Кама Вараш и двое сопровождающих его хеттских жрецов одновременно поклонились. На правах старейшины Кама Вараш приложился к полам одежды царицы и затем проговорил:

— Великая царица, когда бог Мардук пробуждается, он требует, чтоб свершилось жертвоприношение человека в честь бога Шанта! Это бывает обычно в весенние дни. Армяне, подобно нам, хеттам, тоже соблюдают такой обряд.

— С весной связан и другой обряд — пост. Так, может, ты лучше станешь поститься, Кама Вараш? — сказала Мари-Луйс. — Это было бы полезно, а то живот у тебя уж вон как раздулся.

Кама Вараш что-то пробормотал. Голос его постепенно терял ту твердость и уверенность, которые придавали ему значительность и должны были внушать страх окружающим.

— Царь-солнце Мурсилис начертал и печатью своею заверил закон о том, что в жертву приносится человек. Не следует этому противиться, великая царица.

— Я уже объявила, что впредь такому не бывать, что я запрещаю!

— Но мы же должны жить в дружбе и согласии, великая царица?..

— Да, но иной друг ведет себя словно ребенок: чем больше ему позволяешь, тем больше он безобразничает. Вот я разрешила, чтоб ты остался в нашем городе, да, видно, наглость в ваших людях сильнее всего. Ты уже пытаешься повелевать мною.

Кама Вараш, приложив руки к груди, сказал:

— Не обвиняй невиновного, великая царица. Упрек твой воспринимаю как особое внимание ко мне. Но знай, бог Шант — и наш, и ваш бог — не довольствуется в качестве жертвы ни печеностями, ни бычками, ни овцами, ни разливанными винными морями. Он может наслать на нас великую беду, скажем, эпидемию страшной болезни или засуху, если мы не принесем ему в жертву человека.

— Ваши боги для нас, армян, неприемлемы. Вы поклоняетесь свинье, а нам она ненавистна. У вас есть бог Кар Хуху, а мы знать не желаем об этом исчадии зла и распутства.

— Да, но этот Кар Хуху и ваш бог?..

— Был некогда и нашим, — не отрицала Мари-Луйс. — От него даже у нас повелся род Каргов, люди которого возвели крепость и город Карг. Но поклоняться ему запретил наш царь Уганна, и мы уже давно не признаем этого бога.

Она еще напомнила Кама Варашу, что они, хетты, и собак приносят в жертву своим богам. И, между прочим, покровительнице животных богине Инаре тоже.

Кама Вараш усмехнулся:

— Вспомни, божественная, что жрецы вашего рода Мамкуна, потомков Гайка, тоже собак в жертву приносят. Вы ведетесь от племени Армана. Они еще за три тысячелетия до нас оставили о себе письмена. У их богов были собачьи головы, а значит, мы все от одного корня: и вы — армяне, и мы — хетты.

— Возможно, — не возражала Мари-Луйс, — но вы от своего корня давно отступились, а ваши жрецы потакают блуду и всякой скверне.

— Я не обижаюсь, справедливая царица, потому что все тобою сказанное — истинная правда. Но все то, что делается на земле, под землей и на небесах, совершается по воле богов. Помни, что и мертвые вечно живы…

Мари-Луйс пригласила Кама Вараша и его спутников отобедать, и за обильным угощением разговор велся все о том же. Когда гости собрались уходить, Кама Вараш ниже обычного склонился перед царицей.

— Ты перевернула мою душу и сердце, благословенная царица, удостоив меня уважения и почестей. Я исполню твое желание, не стану приносить в жертву человека.

Мари-Луйс проводила хеттов до самого выхода. Когда она возвращалась, ей навстречу шел Таги-Усак. Он низко поклонился.

— А тебя обманули, великая царица.

— Однако ты забываешься! — сурово заметила она. — Кто здесь царит, а кто в слугах пребывает? Что за тон, как разговариваешь со мной?..

— Кама Вараш обманул тебя, божественная. Убей меня, но он обманул, и я не стану молчать, поскольку дело касается тебя и чести армянской царицы. Кама Вараш принесет в жертву своих девственниц.

Мари-Луйс взъярилась:

— Молчать! Слышишь, молчать!

И она, не глянув больше на Таги-Усака, удалилась. А он стоял недвижим, с опущенной головой. В полночь Мари-Луйс велела позвать его. Таги-Усак пришел усталый и мрачный. Царица повела его в небольшую комнату, где едва светился маленький огонек в чаше. На деревянной кровати спала златокудрая миловидная девушка.

— Как ты думаешь, кто это? — спросила Мари-Луйс.

— Кажется, девушка, предназначенная хеттами в жертву Шанту?..

Царица вывела его из комнаты.

— Несчастная будет спать два дня и две ночи, пока не кончится действие дурманящего зелья, которым ее опоили. Кама Вараш подарил мне это дитя в приемные дочери.

Таги-Усак опустился на колени, обхватил руками ноги царицы и взмолился:

— Не верь Кама Варашу! У него есть другая девушка для жертвоприношения. Он хочет обвести тебя. Не верь ему!

Мари-Луйс вырвалась из его рук и сердитая удалилась. Уже из-за двери она крикнула:

— Не смей попадаться мне на глаза!

Таги-Усак, ошеломленный, так и остался на коленях.

* * *

Великий жрец Арванд Бихуни с ритуальными телодвижениями приблизился к колоннам храма Мажан-Арамазда. Их было четыре, мраморных, массивных колонны с входными вратами посредине, украшенными чеканкой с образом Мажан-Арамазда в центре.

Паломники до того излобызали медь чеканки, что она местами протерлась. Жрец благоговейно погладил изображения богов и, поддав плечом створку, вошел в храм.

Внутри было темно. Из ниши вдруг вынырнул какой-то призрак с белою бородою по пояс и запалил факел. В конце храма, под самый верх поднималась причудливая пирамидальная колонна, с которой свисал принесенный в дар храму царем Уганной его заветный щит, целиком из чистого золота. У дверей, ведущих в помещение для жертвоприношений, высились два толстенных столба. На стенах были изображены теленок и корова. В углу стоял треножник, напоминающий: бычьи копыта, на нем купель с водою для отпущения грехов. Великий жрец обмакнул пальцы в воду, провел ими по лбу и по бороде, подсыпал ладана в курильницу и опустился на приступок возле нее. Старый жрец омыл ему ноги.

— Вода у тебя тухлая, — сердито сказал Арванд Бихуни. — Почему не меняешь ее?..

В узкой келье на циновках сидели четверо хеттских жрецов. Среди них был и Кама Вараш. Все обриты наголо. У Кама Вараша на шее длинная витая цепь. Такие носят только цари да великие жрецы. Они, эти цепи, сплетены в виде растений; считается, что ими отгоняются все болезни и напасти, насылаемые богом Хивом.

Арванд Бихуни присел на циновку и протянул руку вперед. Хеттские жрецы ответно потянулись к нему, их руки соединились в пожатии, утверждающем согласие в действиях.

— Царица вновь и безоговорочно запретила приносить в жертву человека.

Голый череп Кама Вараша был весь в испарине.

— Мне это известно. Я лично беседовал с ней. Бог Шант осудит ее. Однако, брат мой, по какому праву она запрещает то, что извечно заведено богами, вот что я хотел бы знать?!

— По праву царицы страны.

— Даже цари — рабы и жертва бога Шанта.

— Может, и так, — согласно кивнул Арванд Бихуни. — У нас в стране царицы уравнены в правах с царями. Да будет неиссякаема их приверженность, их любовь к богам!

Помолчали. Подсыпали еще ладана в курильницу, покропили огонь священной водой, отчего он стал сильнее потрескивать.

Арванду Бихуни наскучило молчание, и он поднялся, собравшись уходить. Но тут Кама Вараш спросил:

— Однако ты так ничего и не сказал, брат мой Арванд Бихуни?

— Девушка, которая предназначалась к жертвоприношению, чувствует себя здоровой и бодрой. Царица ласкова с ней, как с дочерью.

— У нас есть еще одна девушка для жертвоприношения.

Жрецы, конечно, могли и тайно приносить в жертву человека в своих храмах, сколько им заблагорассудится. Но боги таких жертв не принимали. Жертвоприношение человека должно совершаться публично, на глазах у прихожан и паломников, на больших площадях. Арванд Бихуни это знал и потому, приостановившись, твердо проговорил, глядя в лицо хеттскому жрецу:

— Досточтимый Кама Вараш, я же сказал, что царица запрещает приносить в жертву человека! — Он поднял свой жезл и уже грозно добавил: — К тому же не забывайте, что Нерик принадлежит армянам!

Кама Вараш вытер концом пояса пот со лба. Арванд Бихуни с достоинством удалился. В каменной чаше потрескивал священный огонь. На душе у Арванда Бихуни был страх, и навевал его голый череп чужого жреца.

Однако страх недолго держал Арванда Бихуни в своих оковах. Он с едва сдерживаемой усмешкой подумал: «Смотри, лысый, как бы твои интриги не взвили над вашими владениями красного петуха».

Закат уже был на исходе. Улицы Нерика постепенно окутывала тьма. Позакрывались лавки.

Арванд Бихуни свернул в сторону храма Шанта, решил посетить прорицателя Чермака. Вошел он с заднего хода, глубокого, как колодец. На башенном зубце, покачиваясь, издавало нечто похожее на кваканье идолище в образе бога Шанта. В руку ему было вложено кнутовище, которое временами с треском посвистывало, порождая малоприятное ощущение.

Храмовый служитель посветил Арванду Бихуни факелом. Тень служки, пробежав по стене, опередила позднего пришельца.

— Погаси!

Факел угас. Раб, чуть поотстав, вскоре совсем исчез. Арванд Бихуни нащупал в стене гладкий камень, нажал на него, и тот подался вперед. Арванд Бихуни ступил в узкий, как лаз, проход. В лицо ему пахнуло сыростью. Держась за стены, он стал спускаться вниз по ступеням.

В круглой пещерной келье на разостланной бычьей шкуре, заложив ногу за ногу, восседал облаченный в жреческий хитон прорицатель Чермак. Он был совсем еще молод. Под лучом светильника синие глаза искрились блеском. На груди у него висели нанизанные на нить костяшки. Длинный ноготь мизинца правой руки торжественно покоился на белом хитоне. Увидав пришельца, прорицатель Чермак навострился, как змея, учуявшая добычу.

— Разговаривал?

— Да! — Арванд Бихуни сел. — Разговаривал…

— И что?

— Бычок и баран.

Прорицатель ткнул ногтем в лицо Арванда Бихуни.

— Девственница или непорочный юноша! Шант должен получить то, что ему следует! Нарушителя вековечного обычая ждет смерть!

Арванд Бихуни сидел бездвижный. Он испытывал страшное раздражение против прорицателя Чермака. Но и ужас перед ним был немалым. Урожденный армянин отказывается повиноваться приказу царицы армянской?..

Седьмой день от нарождения луны в этом месяце — день бога Шанта. Царица Мари-Луйс призывает гнев богов на город Нерик. Иссякнут источники литого золота, приносимого ими в дар храму. Не будут приходить и люди Кизватского племени, всегда дарившие храму рабов. Иссякнет все, что составляло силу и величие храма…

Прорицатель Чермак возопил:

— Погибель!..

Арванда Бихуни вдруг словно глыбой придавило. Представилось, как пробудится бог-дьявол Угур, поглотит все родники, все реки от Тер Мадона до священного Евфрата и Куры, которая течет вдоль северных земель Хайасы…

— О бог Шант, будь милосерден!..

Подземный дьявол Угур выпустит Медведя — хранителя бед и несчастий, и понесется он, сея ужасные напасти на белый свет. Погаснут все огни…

— Она говорит, пусть приносит в жертву домашний скот. Сколько душе угодно. Еще говорит, пусть наберут воды в Евфрате и принесут к жертвенному алтарю. Молоком пусть его покропят или вином. И ладан пусть несут… Я спросил, что, если огонь разгневается?.. Пляшите, говорит, над ним и спасетесь от гнева, а заодно очиститесь от грехов ваших…

Прорицатель Чермак откинулся назад. Арванд Бихуни безнадежно поглядел на него.

— Девственница, которая предназначалась для жертвоприношения, находится у царицы… Что будет дальше?

— Шанту надо поднести человечью кровь! — прохрипел прорицатель Чермак. — Так должно быть! Иначе появится крылатый дракон Иллуя и уничтожит все и вся. Одна девственница у царицы, но другая-то у Кама Вараша?..

— Царица не позволит. — Арванд Бихуни поднялся. — Она утверждает, что это все ложь. Не будет, говорит, никакого Медведя с напастями и никакого Иллуи. Как мне противостоять царице? Как и зачем?..

Прорицатель Чермак отвернул свой хитон, под ним жались две змеи. Они тотчас потянулись в сторону Арванда Бихуни. Чермак захохотал.

— Ну, человек, выбирай: жизнь или мученическая смерть?

Арванд Бихуни с ужасом отпрянул. По обе стороны узкого прохода выстроились жрецы, и у каждого в руках извивалась змея.

— Итак, решай: жизнь или смерть?

Арванд Бихуни взмолился:

— Пусть будет по-вашему! Пусть будет…

Выйдя из храма, он почувствовал, что теряет сознание. С трудом опустился на ступеньку и обхватил руками свою горемычную голову.

* * *

Сыновья родоначальника Андзева были очень похожи друг на друга. Хорошо обученные воинскому делу, умные, они — Каранни это видел — были довольны, что удостоились чести служить в войске престолонаследника.

Братья вкушали жертвенное мясо, стоя лицом к востоку. Поевши, они омывались водой из моря Наири, которую везли с собой в бурдюках. Везли они еще дочерна усохшую женщину, которая денно и нощно поддерживала огонь в лампаде. Прежде чем поесть-попить да морскою водою омыться, братья истово молились Мажан-Арамазду, не уставая восклицать: «Блажен тот, кто родился на берегу Евфрата!» Они жили мечтой хоть раз искупаться в водах этой реки. И не уставали благословлять Каранни за то, что взял их с собой. Иначе сидели бы взаперти в отчем доме. А теперь перед ними такая необозримая ширь, такая радость…

Каш Бихуни вместе с родоначальниками Баз Артимом, Мариашем и Арташашем днями и ночами муштровал новобранцев. Редко когда позволял он себе соснуть час-другой. Был вездесущ. Облазил все закоулки Вастуракана. Пробирался даже по недоступным кручам в твердыни и крепости на склонах гор Афафа и Кордук, изучал местность, измерял дороги. И потом все в подробностях докладывал престолонаследнику.

— У нас достаточно воинской силы, божественный, — говорил он Каранни, — но она, к сожалению, разрознена. Нет единства.

Каранни уже начал объединять большие и малые воинские соединения, подобрал и назначил военачальника из сыновей родоначальников и знати, приказом определил им сохранять единство и постоянно держать связь непосредственно с ним.

Вперед продвигались не спеша. Весна постепенно вступала в свои права, дороги подсыхали, полноводными делались реки. И Каранни особенно заботило, как они одолеют бурные потоки при переправе, как одолеют горные перевалы. Необходимо связать все города Хайасы хорошими дорогами.

Прошли близ истока реки Тигр, по земле армянского рода Амардер. О нем, об этом роде, очень много необычного порассказали сыновья Андзева. Амардеры заживо хоронили вместе с умершими мужьями из своего рода их жен. Если же покойный не был женат, многие из женщин добровольно вызывались быть похороненными в одной с ним могиле, потому что, по преданию, это было для них верной дорогой в небеса.

Каранни повелел прекратить отправление столь чудовищного обряда и не сметь больше хоронить живых женщин.

Дальше путь их пролегал через земли арамейцев, селившихся между Аравийским морем и морем Наири. Здесь перед престолонаследником предстал старец-армянин с многочисленными своими потомками. Все они были полураздеты и очень испуганы с виду.

— Сожги меня и моих внуков в огне, царь наш! Или мечом своим поруби нас!

— Но за что? — удивленно воскликнул Каранни. — Почему я должен так поступить?

— Для таких, как мы, жизнь в твоем царстве страшнее смерти. Мы землепашцы, а хлеба не имеем. Нас обирают и родоначальник, и твои жрецы. Изо рта кусок вырывают. И ты свое забираешь и боги, которых видимо-невидимо. Вот нам ничего и не остается. Жить невозможно, государь наш…

Каранни, обозленный, рванул вперед, и войско тронулось за ним. Проклятия старца раздавались им вослед. Царевич дал понять Каш Бихуни, чтоб убрал этого безумца. Старика забили насмерть, а ребятишки в страхе разбежались. В душе у Каранни не пробудилось ни боли, ни сострадания. Прикончить нищего — все одно что вознаградить его, считал царевич. Вон луна, каждый месяц она иссякает и умирает, а потом вновь нарождается…

Каш Бихуни вернулся в строй и поравнялся с престолонаследником.

— Что сталось с ребятней? — спросил Каранни.

— Они разбежались.

— Напрасно ты допустил это. Надо было пристроить при храмах, пусть бы вырастили из них воинов.

— Слишком много таких, божественный, голодных и бездомных.

— Если хотят сытно есть, пусть поступают на воинскую службу. Всех приму. Понял, брат мой, верховный военачальник?

— Понял, божественный, — кивнул Каш Бихуни. — Понял.

Во владениях рода Арцивуни остановились на три дня передохнуть. Каранни приказал допускать к нему из числа собравшихся вокруг лагеря сельчан только тех, кто просится на службу в его войско. Остальных велел разогнать.

Люди из рода Арцивуни носили одежду из льна, а сверху безрукавки из козлиных шкур. Пояса у них были плетенные из прутьев. О Мажан-Арамазде они не ведали и поклонялись только орлу. Соседствующий с ними род Арберанов исчислял свое происхождение от бога Ара и был значительно беднее. Оба этих рода пребывали в постоянной вражде. Каранни строго наказал их родоначальников, объявил, что объединяет два рода, и княжить у них повелел сыновьям Андзева.

Продолжив путь, Каранни скоро достиг владений Агиовита и там опять устроил привал. Целые отряды и тут шли к нему, просились на службу.

— Что заставляет вас идти ко мне воинами?

— Надеемся получить от тебя землю и воду, государь наш, — отвечали люди, — чтобы со временем стать свободными и сытыми.

Каранни ликовал. Новое свое войско он назвал в честь бога Ваагна Драконовым полком. И распорядился одеть людей этого полка в золотистые плащи, чтоб все полыхали, как борода и кудри легендарного Ваагна.

Войско день ото дня пополнялось.

А путь лежал дальше.

На Коговитской земле войску Каранни повстречался большой торговый караван двора хеттского царя. Он возвращался из Вавилонии и Ассирии. Хеттские купцы развернули торговлю среди армянских воинов. Каранни пригласил к себе в шатер двух из их старейшин. Купцы явились разодетые, самодовольные.

Престолонаследник, прикинувшись несведущим, спросил, куда они путь держат.

— Мы направляемся в сторону Айраратской земли, государь! — низко поклонившись, ответили купцы.

— Чем вас влечет земля моего отца?

— Там много меди и знаменитого красителя вордан кармир[7]. Наше дело, государь, известное. У купцов, какого бы рода-племени они ни были, одна забота: что купить и как продать.

Каранни долго беседовал с ними. Спрашивал о том, как они добираются в дальние страны, какие земли и народы уже повидали в своих странствиях. Все ему было интересно. Сказочные рассказы о неведомых странах, о людях приводили его в восторг.

Провожая купцов, Каранни советовал им не слишком опережать его войско, держаться в авангарде, чтобы, в случае возможных неприятностей, быть под защитой. Он также поинтересовался, какие у них товары, кроме разной мелочи.

Купцы сказали, что везут в Айраратскую страну тонкие ассирийские ткани, йеменские шелка, индийские драгоценные камни и разный другой товар такого же рода.

После обильного угощения Каранни проводил своих гостей.

В полночь он явился в шатер к Каш Бихуни. Верховный военачальник растерялся от неожиданного визита, завернул в покрывало услаждавшую его девицу и велел телохранителю унести, а сам быстро оделся и подбавил огонь в светильниках, все еще несколько смущенный.

— Не желаешь ли вина, божественный?

Каранни сел и не сразу заговорил.

— Как ты думаешь, брат мой, не напасть ли нам на Егимаис-Еран? Или это невыгодно?

— Если сомневаешься, значит, не стоит, божественный. Но коли думаешь иное, и поступить надо иначе. — Каш Бихуни говорил сбивчиво, мысли его еще были заняты унесенной девушкой. — Нищий он, этот Егимаис-Еран. И порядка там никакого.

— А нам нужны средства для все увеличивающейся армии, на жалованье воинам.

— Да, конечно. Войско надо кормить, одевать…

Оба одновременно вопросительно посмотрели друг на друга. Престолонаследник как бы про себя проговорил:

— А хеттские купцы несметно богаты…

Каш Бихуни удобно расположился на подушке.

— Да помогут боги!..

— А теперь давай вина и закуски. Надо сердце подстегнуть. И девиц давай. Та, твоя, хороша?

— Хочешь, верну ее, божественный?..

— Действовать надо осторожно и умно. Скажем, что напала на хеттских купцов черная хворь и всех покосила. Бывает же так?.. Бывает. Все и перемерли от страшной болезни. Против воли богов ведь ничего не поделаешь.

— Понимаю, мой государь.

Они выпили вина и закусили вяленой рыбой.

Утром оба пошли посмотреть, как там войско. К ним подошли старейшины хеттских купцов и, опустившись на колени, приветствовали престолонаследника хвалебными речами. Их верблюды и мулы табунками паслись на травке. Каранни прикинул в уме, что он станет делать с таким количеством верблюдов и мулов?..

Караванный груз, сложенный горками, лежал на берегу ручья. Каранни неудержимо захотелось узнать, что там есть.

— Пора уже, божественный, — сказал один из купцов. — Позволь нам трогаться в путь…

Царевич не мешал излиться его сладкоречию и, как бы оказывая милость, сказал:

— Мое светило благосклонно к тому, чтобы вы продолжили свой путь! А дорога вам знакома?

— Знакома, государь.

— Прекрасно. Минуете Далар, затем Багреванд. А там уж и Айраратская земля. В добрый путь.

Купцы положили к ногам Каранни завернутые в куски материи дары. Царевич сказал, что для безопасности сыновья родоначальника Андзева вместе со своим войском и жрецами будут сопровождать их до Тафераканского моста через Ерасх[8].

Вскоре груженый караван тронулся в путь, Каранни долго смотрел ему вслед.

* * *

Спустя три дня был отдан приказ раскинуть лагерь в Коговитской долине. Это уже была Айраратская земля.

Отдых предполагался недолгий, только на ночь. С рассветом путь будет продолжен.

Вспомнились тела убитых хеттских купцов, которых он велел сжечь в смоле, всех вместе.

Ничего не поделать. Эпидемия черной болезни всех унесла за одну ночь, вечером улеглись спать, да так и не проснулись. Такова, видно, воля богов. Если род человеческий вечен, то и смерть вечна.

Армянские жрецы с помощью сыновей военачальника Андзева добыли в расщелинах горы Торгом серы, растворили ее в воде и опрыскали место стоянки купцов, обеззаразили его.

Теперь все грузы хеттских купцов и вьючный скот принадлежат Каранни. Этого хватит на год для нужд Драконова полка и на жалованье воинам…

В полночь вдруг раздался ужасающий грохот… Каранни выпрыгнул из постели и выскочил из шатра. Непонятно почему в этот миг вспомнилась Нуар. Ее мудрая головка была бы сейчас в помощь. Воины, что стояли на часах, бухнулись в страхе на сотрясающуюся землю, стали разгребать ее руками и зарываться в нее.

— Что это? Что за грохот? — недоумевая, спросонья вопрошал Каранни.

— Бог Нергала беснуется под землей! — заорали часовые. — Теперь он нас всех уничтожит, государь наш!

— Огня! Зажгите факелы! — скомандовал Каранни. — Запалите костры! Да поскорее!

Мрак был ужасный. Все вокруг сотрясалось. Земля ходила ходуном. Каранни еле удерживался на ногах. С вершины ближней горы низверглось мощное зарево пламени. Царевич содрогнулся: это наверняка из-за совершенного им преступления взъярился бог Нергала. И зачем их так много, этих богов, а от них так много страха, опасности?..

Лагерь был в панике. Люди в ужасе метались во тьме, кони и вьючный скот хеттских купцов как безумные ржали, хрипели, рвались с привязи. С факелами в руках к престолонаследнику подбежали сыновья Андзева.

— Не пугайся, государь наш! Это ожил вулкан на горе Тондрак! Это он извергает пламя. Ничего опасного. Мы достаточно далеко от его жерла.

На небе не было ни звездочки. Каранни приказал жрецам немедленно принести жертву богу Нергала. Выбрали четырех белых бычков, наскоро их прирезали. Жрецы и жрицы, подпрыгивая, затянули свои молитвы в надежде зачаровать и утихомирить разбушевавшееся божество.

Вся ночь прошла в беспокойстве. С рассветом особенно сильным сделался запах серы и гари. Земля еще подрагивала. Каранни приказал быстро грузиться и сниматься с места. Совесть его уже не тяготило зло, содеянное против хеттских купцов.

К вечеру они достигли восточных склонов заснеженного Масиса. Показался полнящийся вешними водами Ерасх. Вот оно — самое сердце Айраратской земли.

Каранни ощутил внутренний холод от снежной белизны двуглавого великана, и особенный ужас внушала ему впадина между вершинами. Там живут духи отважных храбрецов вместе со множеством богов. Денно и нощно стерегут они все пути и дороги, чтоб ни один человек не ступил в их владения. Там находится и колыбель человечества. Как тут не испытывать страх и благоговение? Если духи отважных захотят, они могут сбросить снежную лавину и в мгновение уничтожить вся и всех. О боги, упасите от бед!..

Встретили небольшой караван, направляющийся на юг. Это были армяне из Мецамора. Их привели к царевичу.

— Что вы везете? — спросил он.

— Серу везем.

— Что?..

— Серу. Без которой невозможно лить металл.

— А откуда эта сера?

— Из Тондрака. Там ее много. Вулкан выбрасывает при извержении. Все склоны горы усыпаны серой. Соскребаем со скал и валунов и собираем.

— И что потом?

— Приносим жертву богу Нергала, чтобы почаще извергал огонь из вулканического жерла горы Тондрак.

Каранни только плечами пожал. Удивительны деяния богов. Одни люди мечтают о том, чтоб Нергала бесновался, извергал огонь, другие хотят, чтоб он угомонился и не подавал ни звука.

Каранни подумал еще и о том, что ему, пожалуй, не избежать вражды хеттского царя, если тот узнает о гибели своих купцов.

Надо послать Мурсилису грамоту с соболезнованием и сказать, что, мол, его вины в случившемся нет. Болезнь наслали боги, на них и следует гневаться. Каранни позвал писца.

«Я сюда прибыл, брат Мурсилис, и увидел кару богов своими глазами. Нахожусь здесь волею богов и отца своего, который пусть жив будет шесть тысяч лет, если ему этого не мало. Случившееся есть деяние богов. Я видел твоих купцов, но не живыми, а уже мертвыми, скошенными черной болезнью. Из страха, чтобы самому не заразиться и чтоб люди мои тоже не вымерли, я во имя богов велел сжечь умерших и все, чем они владели. Делал это в великом горе за твоих купцов, молясь и принося в жертву богам белых бычков в большом количестве. Расходы мои велики были. И теперь я пребываю в недоумении и даже тревоге, раздумывая о том, зачем тебе, божественный Мурсилис, понадобилось засылать в мою страну людей, зараженных черной болезнью? Ведь это — враждебный умысел. Я распорядился, чтобы близ того поля, где так страшно кончили свою жизнь твои купцы, во избежание беды ни люди наши, ни скотина не появлялись. И это тоже великий урон стране: там хорошие пастбища. Я не требую у тебя возмещения убытков, поскольку мы друзья. Вестник печали — человек, которого посылаю к тебе с этой грамотой, — подробнее расскажет великому царю хеттов обо всем случившемся. Но впредь остерегись засылать в мою страну зараженных людей».

И Каранни отправил гонца в Хеттское царство.

* * *

Вскоре прибыли жители левобережья Ерасха. Они специально выехали встретить престолонаследника.

Властитель Айраратской земли Артит Арар, остановив конницу, спешился и, пав на колени, приблизился к царевичу:

— Приветствую тебя, божественный Каранни!

Каранни оглядел его воинство. С удовольствием отметил, что выучка отменная.

— Приветствую и я нашего с отцом любимца Артит Арара!

До самой полуночи они на радостях пировали, затем совершили молитву и часок-другой соснули.

До рассвета горели костры у лагерных палаток.

Каранни долго не мог уснуть. И опять перед его мысленным взором стояла Нуар…

* * *

Предназначенная для жертвоприношения хеттская девушка наконец очнулась. Мари-Луйс в это время одевалась с помощью мамки. Девушке было едва шестнадцать. Стройная, грациозная, несколько бледная от снадобий, которыми ее опоили. И чудные большие глаза чуть замутнены. Целую неделю она пребывала в забытьи. Бедняжка не ведала, зачем ее привезли в Нерик и почему здесь, у царицы армянской, к ней так добры.

— Да будут милостивы к тебе боги, матушка царица! — промолвила она почтительно. — Доброе утро.

— Доброе утро, дочь моя! Тебе лучше?

— Я чувствую себя уже хорошо, матушка царица. Да одарят тебя боги бессмертием.

— Очень рада, что ты поправляешься. Боги уготовили тебе боль и страдание, а моя мамка избавила тебя от них, прекрасная Ерес-Эпит. Будь счастлива в моем доме!

— Всю жизнь буду молиться за тебя, великая царица!

Царица между тем была в плохом настроении. Бог Ераз[9] явился ей ночью. Видно, сегодня прибудет человек от Каранни. Этого бога тоже надо упразднить. Один бог Мажан-Арамазд! Пусть будет жарким, как солнце, и щедрым тоже. Солнце, оно и одно, и вобравшее в себя многое. Потому-то и свет его так обилен, и согревает оно все сущее в мире.

Ерес-Эпит тоже оделась и села у ног царицы.

— Ночью дух бога Шанта явился мне. Я очень испугалась, матушка царица. Он раскрасил все мое тело, сказал, что избавит меня от страданий, заберет в небеса, чтобы бог Дракон не поглотил свет солнца и воды земные. Сказал, что бог зла Дракон обитает под землей, в истоках родников, что души наших предков купаются в водах и бесконечно воюют с богом Драконом. Вот что было ночью, матушка царица!

Мари-Луйс притянула к себе ее головку:

— Бог Шант, дочь моя. Молись богине Эпит-Анаит, чтобы избавила тебя от дурных снов.

С этими словами Мари-Луйс поцеловала ее в щеку и вышла на крытый балкон с глубокими нишами, из которых можно было, оставаясь незамеченной, наблюдать за всем, что делалось в городе.

Мари-Луйс увидела, как открылись городские ворота и в Нерик вошли новые группы хеттов-паломников в венках из полевых цветов и зеленых веток. Они вели бычков, буйволят и овец с окрашенными рогами.

Головы у паломников обриты наголо, лица умащены и блестят. Встречали их хеттские жрецы, высоко державшие в руках свои символы — собачьи головы, хвосты гиен и волчьи шкуры.

Царица тяжело вздохнула: хеттские жрецы вели новоприбывших к храму Шанта.

Она велела позвать властителя Нерика. Тот явился встревоженный.

— Не понимаю, что творится. Валом валят новые толпы хеттов-паломников! — сказал он.

— Где Арбок Перч? — спросила царица.

— Он там, внизу. Позвать?

— Немедленно.

Вошел Арбок Перч. Весь опухший, глаза заплывшие.

Царица вспылила:

— Целые дни пьянствуешь, вчерашний раб!

— Я не виноват! — опускаясь на колени, взмолился Арбок Перч. — Жрецы насильно упоили. Прости меня, всемилостивейшая!.. Что-нибудь случилось?

— Срочно закрой городские ворота! Смердит. Я чую заговор.

Властитель Нерика и военачальник удалились.

Мари-Луйс прислушивалась к городским шумам. Там явно что-то происходило. Может, хетты оказали сопротивление Арбок Перчу и властителю Нерика, когда те хотели закрыть городские ворота?..

А к храму Шанта все подходили и подходили люди царя Мурсилиса. Едва ли они прибыли только с целью жертвоприношения богу Шанту…

Царица вдруг почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной. Обернулась — Таги-Усак. Он не выдержал ее тяжелого взгляда и опустил голову. «Зачем он явился?.. Ненавижу!» Неужели это правда? Неужели ненавидит?.. Если да, то почему так колотится сердце?.. Уж наверняка не от страха перед хеттами. В гневе кровь прилила к лицу — вот-вот брызнет. Дуги бровей сошлись у переносицы, ресницы как стрелы…

Когда ее невестой привезли в Куммаху и, окрасив ей волосы и ногти, повели в храм бога Псака[10], что расположен в провинции Тил, прорицатель Чермак бросил ей под ноги кости и спросил:

— Чего ты желаешь, женщина?

— Того, что предопределено судьбой.

— Говори прямо! — сердито глянув на нее, бросил прорицатель Чермак.

— В этом мире мало доброго и слишком много злого…

Жрецы провели ее в одну из келий, омыли там святой водой, умастили благовониями, окутали прозрачными тканями и сказали: «А теперь подари себя храму».

Она тем временем увидела в отсвете багряных лучей заходящего солнца кудрявого молодого мужчину и узнала в нем прорицателя Чермака, только переодетого. Спросила у жриц: «Кто это?» — «Душа бога Шанта, — ответили они ей. — Ты в своей невинности прежде должна принадлежать ему, а уж потом твоему супругу. Так предопределено богами». Она оттолкнула жриц и рванулась к ступеням, ведущим вон из кельи…

Вспомнив этот неприятный случай, она как бы увидела перед собой прорицателя Чермака. Захотелось ногтями вонзиться ему в глотку. Но видение исчезло. Перед ней стоял Таги-Усак. Что он хочет? Лицо желтое, как воск. В глазах влажный отблеск, какой бывает у бога Арега[11] на утренней заре раннею весной.

Уже в замужестве Мари-Луйс попросила царя-отца запретить во всех храмах лишать невест девственности. И царь Уганна исполнил ее желание…

Пришел властитель Нерика.

— С трудом удалось закрыть ворота. За ними осталось еще много паломников. Хеттские жрецы утверждают, что в жертву будет принесен человек.

Мари-Луйс приподняла полы своих обшитых серебряными украшениями одежд и, сопровождаемая легким перезвоном, вышла. Таги-Усак и властитель не знали, что делать — идти за ней или нет…

Ночью Мари-Луйс, переодетая, отправилась в храм бога Шанта повидать великого жреца Арванда Бихуни. С собой она взяла только Арбок Перча, велев ему переодеться женщиной, чтобы сошел на одну из жен властителя города.

Арванд Бихуни окружил себя и своих приближенных пышной роскошью. Мари-Луйс это неприятно удивило. Ведь служители богов должны быть воздержанны. Она пренебрегла ритуалом восславления богов при встрече с великим жрецом и с укором сказала:

— Одеяния твои слишком богаты, наместник богов. Ты разрядился, как завзятая щеголиха. Не к лицу это в твоем звании.

Великий жрец откинул полу златотканой одежды и показал, что под ней власяница да козья шкура.

— Вот, божественная, смотри. То, что сверху надето, это для прихожан, чтоб их завлечь, дабы верными были. А на теле власяница, чтоб богам угодным быть. Ведь всякое разумное существо двулико.

Да, кто-кто, а великий жрец бога Шанта истинно двулик.

В дверях показались жрицы-стражницы. Они низко поклонились, восклицая:

— О Мари-Луйс, приветствуем тебя!

— А как вы меня узнали, я же переодета?

— О Мари-Луйс, — еще настойчивее повторили они ее имя, — отойди от своей земной жизни, которая преходяща, как дым, присоединись к нам, чтобы вкусить от плода бессмертия!

— Я хочу иметь много детей и вырастить их.

— Это значит, ты хочешь привнести в мир новые грехи?..

На одной из жриц была головная повязка, на другой — несуразная хламида и войлочная обувь и на голове что-то тоже вроде повязки. Поверх всего было накинуто нечто, похожее на плащ с длинными рукавами. А виднеющиеся из-под низу штанины расписаны яркими птицами.

Арбок Перч приметил в дверях слепца. Тот сидел на камне у входа и словно бы дремал. Мари-Луйс сунула ему в ладонь кусочки серебра. Слепец пробормотал:

— Да будь благословенна, добрая дарительница!

Вошла жрица-птичница, волоча за собой подстилку, на которой она спала. Она и ей подобные никогда не мылись, даже ног не омывали, считая, что этим осквернят воду. Жрица заговорила, чуть заикаясь:

— Иду слушать птиц. Они скоро проснутся и заговорят с богами.

В боковой келье беспокойно суетились жрецы-врачеватели. Мари-Луйс почувствовала запах сухих трав. Жрецы лечат ими больных.

— Таги-Усак не пришел? — спросил один из жрецов.

Мари-Луйс удивилась. Неужто Таги-Усак покупает у них травы?.. А может, и приворотное зелье?.. Но кого он хочет завлечь?..

Ее как ожгло.

Нет, нет! Жрецы, верно, путают Арбок Перча с Таги-Усаком?..

Мир полон множества загадок…

Соседнее помещение предназначалось для врачевания и колдовства. Там же обитали всякие чудища и уродцы.

Арванд Бихуни прошел с царицей в глубь храма. Остановившись у очага, он поднялся на приступок и заговорил таинственным голосом:

— Я стоял там, где соединяются оба русла священного Евфрата, о богоравная, благословенная Мари-Луйс! Вода гремела и бушевала. Воздух над ней сверкал мириадами радужных брызг. На вершине утеса восседала сама Эпит-Анаит. Лоб у нее высокий, открытый, волосы свободно ниспадают, брови как стрелы, глаза миндалевидные, груди налитые. Своими глазами я видел ее. Нет в мире света ослепительнее. Длинными, нежными пальцами Эпит-Анаит расчесывала волосы. Я свидетель тому — она расчесывала золотые волосы, укрывая ими плечи и грудь. Свидетель я и тому, что наша матерь-богиня Эпит-Анаит до пояса была рыбой, а выше пояса женщиной!..

Он спустился с приступка, выставил вперед бороду, чтобы Мари-Луйс облобызала ее. Это было высшей благодатью для прихожанина. Обычные люди лобызали окрашенные ноги верховного жреца или его след.

Мари-Луйс не прикоснулась к его бороде. Великий жрец, чтобы скрыть свое замешательство, сел, положил на колени навощенную доску и стал что-то писать.

— Царь хеттов Суппилулиумас писал из своей столицы Хаттушаш царю Каранни, деду твоего супруга, о том, что раньше, когда в Хеттском государстве царствовал Лубурна, его род, род его сына Тилипиуни, все племена и их войска — все были едины. — Арванд Бихуни хитро усмехнулся. — Гордыня заедала хеттского царя, потому он и врал, да простят мне боги! Ты слушаешь меня, о великая царица?

— И очень внимательно.

— Врал Суппилулиумас, возвеличивая своих предков. Первым из царей, тем, кто запряг коня и приучил его к колеснице, был Аларод, властитель всех земель великого Масиса. Сподвижниками этого нашего царя-властителя Аларода были Сагкун и Мадан. Когда Аларод пришел на поклонение к священному Евфрату, род Арама ему подчинился, потому что кровь у них одна, от достославного Гайка они ведутся. И во имя этого был принесен в жертву шестилетний мальчик. Это произошло у самого дома Ангеха, великая царица. Потом Аларод проследовал в Хорхоруник, люди коего происходят из рода Хора, внука Гайка. Над многими нашими родами и племенами царил наш предок Аларод. И всех их он объединил под одним знаменем. После того и стала Хайаса зваться Страною армян. А Суппилулиумас врал…

Мари-Луйс очень внимательно его слушала. Долго не прерывала, но потом вдруг сказала:

— Потомок Суппилулиумаса Кама Вараш сегодня находится в наших владениях и множит враки своего предка, утверждает, что Нерик принадлежит ему.

— Ложь это! — вскричал Арванд Бихуни. — У лжи сорок ног, но все сорок хромые.

— Мало того что он засел в нашей обители, так хочет еще настоять на своем и принести здесь в жертву человека, что нам противно.

— Не бывать этому! — Арванд Бихуни подскочил на месте и несколько раз повторил: — Ни в коем случае!..

Мари-Луйс облегченно вздохнула.

— Раз ты согласен со мною, досточтимый Арванд Бихуни, дай мне свое кольцо, я помечу им себя в знак нашего единодушия.

Великий жрец вручил царице печатку, которой он скреплял клятвы.

— Подчиняюсь твоей воле, божественная царица!

Мари-Луйс ушла от Арванда Бихуни вполне обнадеженная. И она, и великий жрец не позволят, чтобы хетты впредь приносили в жертву человека. Никогда она не отдаст Ерес-Эпит Кама Варашу. Придет конец и богу Шанту, и его храму в армянском городе Нерике. Скоро, очень скоро!..

А у следующего за царицей Арбок Перча на уме было свое: скорее бы дойти до дому и сбросить несуразное бабье облачение.

Ночь была лунная.

* * *

Раньше всех обычно пробуждался Каранни. Но здесь, в Айраратской земле, его опережал Артит Арар. Проснется, придет и встанет у шатра царевича. Добродушный, смиренный.

Это почему-то раздражало Каранни. Трудно было понять, что выражает красивое лицо Артит Арара — страстное любопытство или торжествующий восторг.

Айраратская земля — это обширная долина, окруженная высокими горами.

За лагерем высился Масис — южная часть его отрогов. На западе горный кряж вздымался гребнем вершины Абоса, на которой обитал бог воды Апам, а напротив, чуть правее, утопала в туманной мгле долина Шарура. Дальше простиралась Нахичеванская долина с невысоким горным уступом, прозванным Волчьими Воротами. Там кончаются владения Артит Арара. По другую сторону Ерасха, в черных горах, обитает множество разноплеменного чужого люда и род Егимаиса-Ерана. Артит Арар говорит, что у Мараканской переправы за Нахичеваном стоит его войско, чтобы сдерживать воинственных егимаис-еранцев. Ну, а там, где сила в оружии, богам делать нечего…

На рассвете покинули лагерь и вскоре подошли к Ерасху. Долина постепенно спускалась все ниже и ниже. Земля вся возделана. Села ограждены высокими стенами, есть даже сторожевые башни. На вершинах кленов и тополей свили гнезда аисты.

Каранни пожелал заехать в какое-нибудь из сел. Артит Арар повернул свою колесницу чуть вправо. Его воины затрубили в трубы.

— Это, государь, мое владение, село Тирарич. А правее — Арцак, за ним Дзирав…

Довольно узкие ворота в каменной ограде растворил сам староста. С ним была и вся сельская верхушка. Они несли изображения своих богов, хлеб, вино и погоняли перед собой шесть белых бычков.

Сельский жрец затянул молитву, но Каранни, не дослушав его, повел войско вперед, в центр села, туда, где высился храм. Там, сложив руки на груди, толпилось довольно много жрецов. Они низко поклонились престолонаследнику.

— Сколько в этом храме жрецов? — спросил Каранни у Артит Арара.

Военачальник глянул сначала на старосту. Тот опустил голову, и Артит Арар сказал:

— При храме сто двадцать жрецов, божественный…

— Целый муравейник развели! — сердито бросил Каранни. — Очень много. Наши боги не обидятся, если половину ваших жрецов я заберу к себе на службу, воинами в Драконов полк.

И он соскочил с колесницы, обнял старосту, затем отломил кусок хлеба, обмакнул его в вино и съел.

— Договорились, староста?

— Твоими, государь, устами вещают боги! — выпалил староста. — И желания твои да исполнятся ныне и впредь!

Каранни сам отобрал среди жрецов шестьдесят человек, из тех, кто помоложе, и передал их верховному военачальнику Каш Бихуни.

— Боги бывают довольны, когда враг испытывает страх перед силой и мощью нашего войска! — сказал он новобранцам. — Они ведь тоже участвуют в наших войнах. Из этого следует, что вы как служили небесам, так и будете им служить.

Каранни провел в селе Тирарич целый день. Специальным указом он провозгласил это село государевым. Артит Арару ничего не оставалось, кроме как, скрывая недовольство, согласно кивнуть царевичу.

Из села выехали уже на закате. Достигнув берега Ерасха, сделали привал. Артит Арар сказал, что именно тут наиболее удобная переправа.

Река была довольно спокойна. У берега раскачивались плоты.

Открытое поле, ночь, таинственные звуки. Небо словно осело, и боги совсем-совсем близко. А с ними и Нуар, которую он оставил на острове в море Наири…

Лагерь мало-помалу затих.

Утром, когда Каранни вышел из шатра, войско только пробуждалось под барабанный перестук и под звуки рожков. И на этот раз Каранни увидел у своего шатра стоящего, как на страже, Артит Арара. Он, как обычно, почтительно поздоровался с царевичем, хотя в сердце еще занозой сидела обида за потерю Тирарича.

Каранни, ответив на приветствие, проговорил:

— Небо над твоими владениями доброе, брат мой Артит Арар. Оно этой ночью наградило меня встречей с богиней Нуар, которая явилась мне в образе другой Нуар, оставленной мною на острове в море Наири, и я этим очень доволен. Доволен, но испуган тоже. Неужели она вечно будет преследовать меня?..

— Не держи худого на уме, божественный. Богиня Нуар является тому, к кому она благоволит. Считай, что будешь жить долго и счастливо.

Река бурлила. Это Нуар играла с водой. Неужели богиня Нуар сделает так, что я забуду Мари-Луйс? Нет, нет! Отведи от меня все соблазны, Нуар! Убереги от колдовских чар!

Река бурлила. Вода в ней тяжелая, бурая, будто медь растворили. В камышах копошились дикие утки. То там, то тут взлетали и кружили в небе аисты. Вот один из них ринулся в камыши и тут же взлетел, сжимая в когтях змею. Убить змею — дело доброе, только при этом нельзя произносить чье-либо имя. Считается, что названный тут же помрет.

Каранни испугался: ведь имя Нуар было у него на языке. Он приказал грузиться на плоты и сам с берега прыгнул на один из них.

— Ты уверен, Артит Арар, что твой плот не унесет меня в объятия властительницы морей и рек богини Цовинар? В последнее время многие богини жаждут прибрать меня.

— Ерасх наш хоть и не из добрых, но государей почитает, божественный! Будь спокоен.

Рабы Артит Арара, правившие сильно отяжелевшими плотами, затянули песнь о Ерасхе…

Некогда на месте Айраратской долины было море. Синее-синее. И жили в нем нимфы. Жила и Цовинар. Рассердилась как-то богиня Цовинар на Сьюнакские горы[12] за то, что перекрыли дорогу воде и с высоты своей вожделенно взирали, как она бьется в теснине. Рассердилась и попросила бога Шанта наслать гром и молнии. С помощью молний Цовинар рассекла горы и открыла путь воде. Потекла вода и стала рекою Ерасх. Влилась она в Каспийское море, омывающее восточные земли армян. И Цовинар переселилась в это море…

Об этом пели рабы-плотогоны, переплывая с правого на левый берег Ерасха, где раскинулось Шарурское плато.

На левобережье прибывших встречали толпы людей. И у этих в руках тоже были изображения их богов. Всюду горели костры. Народ восторженно приветствовал престолонаследника.

Артит Арар пригласил царевича к огню, но Каранни пошел посмотреть, как войско сходит на берег.

— Трогаемся сейчас же!

— Как пожелаешь. Но куда, божественный?

— В Нахичеван.

Костры погасли.

* * *

Нахичеванская долина благоухала цветущими садами. Дозревал ячмень, входили в силу рисовые поля. В пути встречались телеги, запряженные быками. Крестьяне торопливо съезжали с дороги и, скатившись с телеги, простирались на земле. Жители сел, через которые проезжало войско, высыпали на улицу с зелеными ветками, с кувшинами, полными вина. И все радостно приветствовали царевича.

— Славься, славься, земля армянская!

— Славься, наш царевич Каранни!.. — кричали люди и лили священную воду под колесницу Каранни, на его воинов…

Город-крепость Нахичеван торжественно встретил престолонаследника. Каранни прежде всего проследовал в храм, чтобы принести бычков в жертву реке Дзюнакан, протекающей вдоль города. Собралось очень много народу. Жрецы стали освящать воду, хлеб.

— Много, безмерно много жрецов в твоем краю! — заметил Каранни Артит Арару.

Ночь царевич провел в шатре неподалеку от храма. Проснувшись с рассветом, он выразил желание посмотреть знаменитые изделия местных ткачей. Артит Арар попытался отговорить его:

— Там дым и смрад. Это не доставит тебе удовольствия, божественный. В мастерских очень тяжелый дух…

— Если доставляет удовольствие носить одежды из тончайших тканей, производимых только здесь, в Нахичеване, в городе нашего всеславного прародителя Гайка, то дым и смрад этих мастерских тоже надо принимать как должное. Идем.

Нахичеван — город глинобитный, расположен на равнине, но весь обнесен сильно укрепленной крепостной стеной, сооруженной еще самим Гайком. Огромные камни искусно пригнаны один к одному.

Мастерские располагались на окраине города. Едва Каранни там появился, надсмотрщик словно голову потерял. Царевич вошел в помещение, где скручивали в рулоны уже готовые ткани. Мастера и подручные кинулись наземь. Они все были в краске, лица бескровные, изможденные.

— Рабы пусть выйдут, а мастера поднимитесь, — сказал Каранни и, подойдя поближе, потрогал еще горячую ткань, на которой проступал чуть видный, тонкий рисунок. — Вы сами создаете эти узоры?

— Сами, — несмело проговорил в ответ старший мастер.

— А что они означают?

— Не знаю, как объяснить, — смутился мастер. — Вот эта волнистая линия, она как символ воды, государь наш… А эти звездочки вроде бы наше небо. Круг-колесо — жизнь и смерть, смерть и воскресение…

Каранни вспомнил, что видел в Тавруберане точно так же расписанную гату[13].

Здесь он с удивлением наблюдал и то, как готовят необыкновенную по яркости красную краску из знаменитого вордан кармира. Собирают этих червячков на берегу Ерасха в камышовых зарослях. И тут вспомнилось еще и то, что египетская царица часто просит у них именно эту краску. Остальные краски — зеленую, оранжевую и другие — готовят из местных растений…

Покидая красильню, Каранни обратился к старшему мастеру:

— Не мог бы ты подарить мне несколько человек из своих помощников, а то и из детей своих? Я тоже хочу начать в Куммахе изготовление тканей.

— Что ж, это возможно, государь наш, — охотно согласился мастер. — Мы ведь все твои подданные. Боги сотворили нас для того, чтобы мы верно служили царю. Желание твое будет исполнено.

Вечером Каранни пригласил старшего мастера к себе в шатер. И тут они порешили, сколько ткачей и с каким снаряжением следует отправить в Куммаху. Затем Каранни объявил старшему мастеру, что отныне он свободный человек и получает в свое владение нахичеванское побережье реки Дзюнакан.

После ночного осмотра крепостного ограждения Нахичевана Каранни один пришел к себе в шатер. И вдруг почувствовал какую-то опасность. Из-за полога высунулась маленькая головка с испуганными глазками. Каранни с трудом узнал одну из своих лазутчиц, жрицу-карлицу. Он тут же затолкал ее обратно за полог, сунул ей в руку сласти и нетерпеливо потребовал:

— Ешь и рассказывай, что принесла на хвосте.

Жрица накинулась на медовую коврижку.

— В Мецаморе живут три переодетых хеттских жреца.

— А что им там надо?

— Хотят выкрасть секрет, как делать бронзу, прекрасный царевич! А ты и вправду очень красив, божественный! — жадно давясь сластями, выпалила карлица. — Воры они, эти хетты, мой венценосный повелитель, властитель языка моего, но не тела. И староста Мецамора тоже вор. Хеттские жрецы подкупили его.

— Артит Арар в этом замешан?

— Нет, не замешан.

Каранни облегченно вздохнул. Это хорошо, что властитель Айраратской земли невиновен. И он вышел из шатра. Неподалеку стояли и разговаривали сыновья родоначальника Андзева и Артит Арар. Царевич поприветствовал их и сказал:

— Моя звезда показывает, что надо трогаться в путь.

Спустя три дня, уже миновав долины Шарура и Дуина, Каранни и все его войско подошли к крепостным стенам и башням Эребуни[14]. Это была резиденция Артита Арара. Еще издали, из-за стены, виднелись круглый купол храма бога Тейшеба и языки пламени священного огня.

День был на исходе, воины надеялись на отдых, но престолонаследник вдруг объявил, что он хочет вечернюю молитву совершить в Мецаморе.

И Артит Арара, и староста Эребуни, и вся местная знать почувствовали себя обиженными оттого, что престолонаследник не погостит у них. Но делать было нечего; проглотив обиду, им оставалось только утешать друг друга.

Прошли через мост, перекинутый над бурной рекой Ильдаруни, протекавшей у самой крепостной стены. По обоим концам мост венчали каменные изображения драконов. Прирезали пару телков и мясо оставили в жертву этим драконам, положив его прямо на них.

Долина была обширной, дорога хорошая. Кони, впряженные в колесницу, неслись галопом. Артит Арар, восхищавшийся отвагой престолонаследника в этой бешеной скачке, все гадал, отчего тот не почтил его дом.

Ворота Мецамора отворились мгновенно, словно под действием звуков литавр, сопровождавших войско в пути. Каранни промчался через ворота в своей колеснице, когда тяжелые створки еще не полностью распахнулись, и распорядился тут же закрыть ворота и приставить к ним усиленный отряд стражников.

— В городе есть тайные ходы? — спросил он у Артит Арара.

— Да, конечно.

— Прикажи перекрыть их. И всюду приставь надежных людей, чтобы никого не выпускали из города!

В момент, когда стража закрывала ворота Мецамора, к ним на рысях подскочила колесница.

— Не закрывайте ворота, э-эй!

Это был Таги-Усак. На колеснице его развевался флаг царицы Мари-Луйс.

Недобрые мысли пронеслись в голове у Каранни, но астролог царского двора не казался встревоженным, хотя почему-то был облачен в жреческий хитон.

— Ты чего это вырядился жрецом? — еще издали крикнул Каранни.

Таги-Усак соскочил с колесницы, подошел к престолонаследнику и смиренно опустился перед ним на колени.

— Твоя супруга-царица приветствует тебя, всеми нами высокочтимый, божественный Каранни!

— Все ли ладно у моей жены?

— Ее оберегает сам бог Мажан-Арамазд, государь мой. Приветствуя тебя, царица просит передать, что денно и нощно молится о твоем благополучии и удаче. А жрецом я оделся, божественный, потому что прибыл в обсерваторию Мецамора наблюдать созвездие Ориона. Это ведь наша лучшая обсерватория.

— Что верно, то верно, — согласился престолонаследник. — Ну, следуй за мной.

Появился перепуганный староста Мецамора. Высокий, статный, в дорогом одеянии, хорошо вооруженный. Он был растерян, не ожидал приезда таких гостей. Слыханное ли дело: не только властитель Айраратской земли — сам престолонаследник пожаловал. Староста опустился наземь и воздел руки к небу, готовый произнести слова приветствия, но в этот миг Каранни рванул с места свою колесницу и поехал прямо на него — так орел падает на добычу, чтоб унести ее в когтях.

Никто и опомниться не успел, а царевич уже втащил старосту на колесницу и, усадив рядом с собой, что есть силы стеганул коней.

У входа в храм стояли на страже жрецы. Каранни спрыгнул на землю и поволок за собой старосту Мецамора.

— Все на колени! — закричал он на жрецов. — Перед вами престолонаследник.

Жрецы вмиг распростерлись на земле.

— Только ты, — сказал Каранни, обращаясь к Артит Арару, — и Таги-Усак войдете со мной внутрь. Всем остальным окружить храм и ждать моих дальнейших распоряжений. Всякого, кто попытается выйти из храма, убивать на месте!

Волоча за собой полуживого от страха старосту Мецамора, Каранни прошел мимо всех святых идолов храма, не замечая их.

В дальнем конце храма столпились встревоженные жрецы, старший из них вдруг взревел:

— Кто это? Что за нечестивец осмеливается осквернять храм?!

— Ты сам осквернитель и нечестивец! Собачье отродье! Немедленно созвать сюда всех жрецов! И зажгите светильники! И свечи тоже!

Артит Арар понимал, что в Мецаморе произошло что-то страшное, ведомое царевичу и неведомое ему.

Все жрецы, которых тут была не одна сотня, сошлись под круглым сводом храма и стали рядами.

— Как вы встречаете своего царя? Ни в ком из вас ни капли стыда не осталось! Такова ваша преданность царствующему дому?! — И, обернувшись к распростертому за его спиной старосте Мецамора, Каранни крикнул: — А ну встань, отринутый богами! И отвечайте все: есть тут у вас хеттские жрецы?

Старший жрец, сложив руки на груди и склонив голову, тихо и спокойно проговорил:

— Нет, божественный наш государь. Хеттских жрецов в храме нет.

Каранни схватил его за ворот:

— Нет, говоришь? А если найдем? Смотри тогда! Велю всех вас до единого сжечь!..

И он пошел по рядам, внимательно вглядываясь в каждого из жрецов.

По внешности очень трудно было отличить хеттов от армян. Дернув одного из жрецов за руку, царевич крикнул:

— А ну спой!

Жрец задрожал.

— Что петь, божественный?

— Восславь светоносную богиню Эпит-Анаит. Спой гимн в ее честь!

Жрец смело начал петь. Каранни жестом руки остановил его. Ясно, этот — армянин.

— Следующий.

Девять жрецов правильно пели славу Эпит-Анаит, гимн, который исполняется обычно раз в году, в праздник святого дня этой богини. Но вот один вдруг сказал, что не знает гимна. Каранни уставился на него и словно бы приметил в глазах жреца отражение пустынных далей чужой земли.

— Пой!!!

— Государь мой, будь милосердным! Я не знаю этого гимна! Пощади!

Каранни ударил его головой об стену.

— Ты хорошо владеешь нашим языком, подлый вор!

Схватив горящую свечу, Каранни поднес ее к бороде старосты Мецамора и, показав на хетта, спросил:

— Ну так что? Один уже — вот он! Ты видишь его?

— Да, да… Вот он, один…

— А теперь укажи нам остальных хеттов.

Только тут Артит Арар понял, что происходит на его земле, в подчиненном ему городе. В отчаянии он схватился за голову, которая, казалось, вот-вот расколется надвое.

Без всякого разбирательства и дальнейших расспросов Каранни решил не только хеттских, но и армянских жрецов предать сожжению на костре, всех до единого, и правых, и неправых.

— Как ты относишься к моему решению, звездочет? — спросил царевич, обернувшись к стоявшему за ним Таги-Усаку.

— Ты всегда прав, государь наш…

— Есть среди этих жрецов невиновные?

— Невиновны только звезды, божественный, — отвечал Таги-Усак. — Может, считаешь и меня в чем-то повинным, тогда покарай. Не сегодня, так завтра конца не миновать. И мне, и всем людям. И всему на свете. Вечного нет ничего. Само понятие вечность есть ложь.

— Какой бог внушает тебе уверенность, что среди караемых мною нет невиновных? Ответь, Таги-Усак.

— Мне все внушает только моя владычица царица, божественная Мари-Луйс! Все, что движется и неподвижно, в небесах мертво, а потому лишено силы внушать и вдохновлять! И эта мертвенность, это безмолвие необоримы, вечны!

— А Земля? Что ты скажешь о Земле?

— Тебе понятно мое толкование, владеющий несметным войском государь наш? Понятно, о чем я говорил?.. А Земля? Земля имеет форму шара, окруженного водными парами и воздухом, которым мы дышим. Земля тоже лишена возможности внушать. То, что воры-хетты находятся здесь, тебе внушили — дали знать — не Земля и не боги небесные, а смертный человек.

Каранни вспомнил карлицу-лазутчицу. Где она?.. Златокованый памятник надо воздвигнуть в ее честь.

А Таги-Усак продолжал:

— Надо перекрыть и разрушить все дороги, которые ведут из Хеттского царства в нашу страну. И первым делом дорогу на Мецамор. Прикажи разобрать все мосты на пограничных реках, чтобы враг не мог пройти к нам и нанести урон.

Каранни с восхищением взглянул на него.

— Ты, звездочет, заронил мне в душу подозрение. Неужто не властью богов нас окружают? Ведь я могу за твою дерзость по отношению к богам бросить тебя в костер!

— Такое наказание не ново для астрологов, государь наш. За правду можно и в огне сгореть. До каких пор человеку жить как слепому, в вечной тьме…

Каранни прервал этот разговор и спросил, не пожелает ли астролог последовать за ним на восток.

Таги-Усак смиренно склонился и тихо сказал:

— С большим бы удовольствием, государь. Но я могу в чужих краях открыть нечто такое, что потревожит твою душу. Неведение о положении звезд и их предначертании бывает по большей части полезным для правителей. К тому же моего возвращения ждет твоя прекрасноликая супруга, наша царица Мари-Луйс. Я должен провести наблюдение за движением звезды Гайка и поспешить обратно в Нерик.

Каранни не настаивал на своем предложении.

На площади перед храмом развели огромный костер. Жрецов связали, покидали в костер и всех сожгли.

Наутро, проснувшись, горожане содрогнулись, увидев то, что осталось на месте костра. Увидели оци и повешенных на колоннах храма старосту Мецамора, всех его жен, детей и домочадцев. Никто не узнал, за что наказаны жрецы и староста. Никто не отважился задать такой вопрос не только соседу, но даже кому-то из близких.

* * *

Занимаясь целыми днями обучением новобранцев, Каранни почти не бывал в Мецаморе. Но однажды он решил съездить на медеплавильни.

Мецамор — прибрежный город в холмистой части Айраратской долины, расположенный прямо напротив Масиса, слева от Ерасха. Река Мецамор, огибающая этот город, берет свое начало неподалеку, в камышах и в рощах священных белых кленов, там, где обилие подземных вод.

Горновой, синеглазый, высокорослый, совсем еще молодой человек, вызвался проводить царевича в подземелье. Каранни на миг подумалось, не в бездну ли он его ведет, может, хетты дознались о расправе над своими лазутчиками и уготовили месть — безвестную гибель престолонаследника в этих топях?.. Хорошо, что вовремя подоспел. Непременно надо будет одарить жрицу-карлицу. Дам ей рабов, землю и… мужа. Да, да, и мужа тоже. И еще все имущество повешенного старосты. Сегодня же надо написать царю хеттов Мурсилису, пристыдить его за то, что все засылает и засылает лазутчиков… Но Каранни тут же отказался от мысли о письме. Псу мяса не кидай, узнает, что прежних воров прикончили, новых зашлет. Пусть лучше пока ждет, надеется на возвращение своих людей…

Вошли в довольно просторное помещение. Свет падал в него сверху. В нишах полыхали языки высокого пламени. На помощниках горнового были только кожаные передники да деревянные башмаки. Из каменного ложа, где шла плавка, по наклонной канаве тонким ручейком стекал расплавленный металл. Каранни, внимательно глядя на него, сказал:

— Он какой-то белый…

— Да, государь наш, медь вообще-то красноватая, но, когда соединяется с оловом, светлеет. Получается бронза, более твердый сплав. Режет все, что пожелаешь. Сейчас покажу.

Один из помощников протянул ему какое-то оружие с заточенным концом.

— Это напильник, божественный. Смотри!

Один из помощников протянул ему какое-то оружие с заметную стружку.

— Хвала тебе! Это чудо! А ну прибавьте свет!

Зажгли факелы. Каранни сел на литую скамью и, обращаясь к Артит Арару, сказал:

— Закажи этому горновому, пусть отольют статую, воздвигнут ее в храме и заведут обряд поклонения Мецамору, пусть приносят во имя его в жертву девять бычков и в два раза того больше овец. Мецамор — это защитная броня царства моего отца!

Артит Арар с готовностью поклонился:

— Все будет исполнено, божественный!

А горновой продемонстрировал еще одно чудо. Выкованным своими руками мечом он рубанул по медной броне, и она разлетелась на несколько частей.

Один из сыновей Андзева взял у горнового меч и ударил по его лезвию своим мечом, который тут же разлетелся надвое.

Все были восхищены и удивлены.

Каранни заметил, что на рукояти меча горнового выгравированы какие-то письмена.

— На каком языке это написано? — спросил он.

— На нашем, армянском.

Каранни такого никогда не видел, хотя хорошо знает ассирийско-вавилонские и хеттские знаки письма.

— Откуда ты взял эти знаки?

— Спроси у Таги-Усака, государь, — ответил горновой. — Он расскажет подробнее, так как сам их отыскал.

Таги-Усак стоял в отдалении.

— А ну, подойди! — подозвал его Каранни. — Как ты их нашел?

— Поиск — начало всех начал, божественный. На скалистых берегах Гегамского моря и в высоких Сисаканских горах на отшлифованных глыбах начертано много таких знаков. И по всему видно, что они древние. Куда древнее Мецамора с его медеплавильнями.

— А смысл их тебе понятен?

— Знаки на скалах я еще не распознал, божественный. Но вот эти двенадцать знаков мною изучены и поняты. Если хочешь, я и тебе открою их значение.

Каранни думал уже о другом, о том, что, если колеса его колесницы оковать обручами из здешнего металла, они будут служить дольше и надежнее. А какою может быть броня из него!.. Воины станут неуязвимы…

Перед ним открывался мир новых, необыкновенных возможностей.

Горновой показал престолонаследнику и его свите все помещения медеплавильни.

Когда они вышли из подземелья, был уже вечер.

— Сколько у тебя детей? — спросил Каранни у горнового.

— Двенадцать, государь наш. И все — твои верные рабы.

— От скольких жен?

— От трех, божественный. Три жены у меня.

— А не хочешь ли иметь еще одну?

— Как прикажешь, божественный.

Каранни заспешил по тропинке, ведущей вверх. Горновой и все остальные едва поспевали за ним, так быстро он шел.

Царевич решил одарить горнового: дать ему в жены одну из своих многочисленных сестер.

— Уже отправляешься? — спросил Каранни у Таги-Усака.

— Да, я закончил свое дело. Надо спешить к царице, которой я служу.

— Хетты притесняют царицу?

— Добиваются, чтобы она разрешила приносить в жертву богу Шанту человека. Царица не разрешает им этого.

— И правильно делает. Пусть стоит на своем. А еще старайтесь, чтобы они ни в коем случае не вызвали вас на столкновения. По крайней мере до моего возвращения. У меня есть своя задумка. Не опережайте время.

Каранни поручил Таги-Усаку заехать на пути в Куммаху и выслать оттуда одну из его сестер сюда, в Мецамор. На этом астролог распрощался и отбыл.

Ночь Каранни почти не спал, все ходил по комнате из конца в конец. Беспокойные думы обуревали его: что ждет впереди, какие предстоят пути-дороги?.. Среди ночи послал вдруг за сыновьями Андзева, а сам постучался и поднял Каш Бихуни и Артит Арара.

Вскоре все сошлись. Царевич велел подать вина. Тревожила его царица. Кровь у нее горячая, чего доброго, хетты втянут ее в свару. А сейчас это не ко времени. И жаль, не послал ей никаких подарков с Таги-Усаком. Уж не стал ли он совсем равнодушен к ней?..

Стол был накрыт. Все сели.

— С тобой есть кто-нибудь из Кохбы? — спросил царевич у Артит Арара.

— Да, государь. Позвать?

— Позови.

Вошел желтолицый коротышка. Это был староста Кохбы. Глядя на него, Каранни не удержался от смеха. Налив ему полный кубок вина, сказал:

— Пей, недоросток. И поведай, куда ты отправляешь соль? Соль Кохбы — великое благо и богатство земли моего отца. А?..

— Я?.. Никуда не отправляю, — растерянно забормотал староста. — Из Вавилона приезжают и увозят нашу соль, государь. А взамен мы получаем ткани, шелка, парчу, хлопок…

— И все это тебе одному? — усмехнулся Каранни.

Староста бухнулся ему в ноги и стал отбивать поклоны.

— Так издавна заведено, божественный. За соль мы подати не платим…

— Кончай! — резко оборвал его Каранни и тут же пожалел. Стоит ли сердиться на этакого жалкого человека. — Пей лучше, остуди язык. В такую ночь я не расположен прикончить даже тебе подобную мелочь. Мецамор поразил меня. Я сейчас добр, в гостях ведь. А ты заруби на носу, коротышка: отныне будешь поровну делиться солью с Мецамором. Слыхал, половина им. Не меньше.

Староста залпом выпил вино и протянул кубок царевичу:

— Если ты самолично еще раз наполнишь мой кубок, божественный, все будет, как пожелаешь!..

Каранни от души расхохотался. Артит Арар вспомнил сказочного младенца Вардгеса. Он тоже так смеялся в пещерах горы Ара. Артиту Арара доводилось раза два самому слышать этот смех. Младенец Вардгес — полубог. Он — водяной. Обитает в верховьях реки Карсах. Вина, как Каранни, не пьет. Предпочитает, говорят, брагу, которую, кстати, охотно попивает и этот коротышка-староста, заедая ее жареной чечевицей, любимым лакомством жрецов.

Каранни предал сожжению всех мецаморских жрецов, и теперь в храме нет служителей. Артит Арар и сам бы, своими руками сжег, уничтожил всех этих жрецов, мерзких чревоугодников, средоточие всего злого, гнойник в сердце земли. Но, увы, его рука не поднималась против них. О великий Мажан-Арамазд, что они наделали, эти жрецы?! Предательством хотели лишить нас силы и мощи, способствовать тому, чтобы хеттский царь прибрал все себе?..

Каш Бихуни не переставая жевал сушеный изюм и жареную чечевицу.

Каранни опустил кубок на скатерть.

— Уберите все! — приказал он слугам и, обращаясь к Артит Арару, решительно проговорил: — Твой город надо стереть с лица земли. А жителей вывезти куда пожелаешь.

Артит Арар смиренно склонил голову, но в душе вскипела боль: Мецамор приносит ему большой доход. Как же лишиться всего этого?..

Каранни не распространялся, твердо сказал только следующее: Мецамор будет разрушен. Останутся там лишь медеплавильни, упрятанные в подземелье, подальше от чужих глаз, чтобы никто не знал их месторасположение и никто не имел бы туда доступа. У каждого работающего в медеплавильнях оттуда всего одна дорога — на кладбище.

Закончив с распоряжениями, царевич заявил, что хочет попариться в бане. Мецаморская баня состояла из трех помещений: в первом бассейн с холодной водой, во втором — с горячей и в третьем — парная. Пол снизу подогревался, и потому везде было тепло. Странно, но и тут вдруг вспомнилась Нуар, и сердце сдавила тоска.

На следующий день со всеми своими полками, со всеми родоначальниками престолонаследник покинул эти места, оставив в Мецаморе лишь Каш Бихуни, чтобы помог Артит Арару разрушить город.

Сначала они вступили в Кумайри-Ширак. Там царевича встретили с подобающими почестями. Оттуда завернули в Басиан и проследовали прямо к нефтяным месторождениям.

Дочерна загорелые и вымазанные нефтью рабы наматывали на конец длинной деревянной жерди войлок, опускали ее в заполненные нефтью глубокие ямы. Войлок намокал, рабы извлекали жердь и выжимали нефть в глиняные чаши.

Каранни объявил, что половина нефти должна поступать царствующему дому, и выехал по направлению близлежащего владения рода Габегов. Их жилища были устроены в подземельях, селились они там вместе с домашними животными, в ужасной грязи.

Каранни потребовал, чтобы для скота отвели особые помещения и люди впредь жили отдельно и в чистоте.

— Вы же погибаете в этом зловонии! И дети у вас больные. Если и выживают, то негодны к воинской службе. Уберите скот из своих жилищ, и боги снизойдут к вам, станут милостивыми.

На земле Габегов, как сказали царевичу, в лесу живет дикое племя. Каранни хотел встретиться с его предводителями, но это ему не удалось. Едва царевы люди заходили в лес, его обитатели как сквозь землю проваливались.

Объехав все ближайшие провинции, Каранни возвратился в Мецамор, когда в его окрестностях уже отцвели абрикосовые сады. От города почти ничего не осталось.

— Все исполнили, как ты приказал, божественный! — доложил Каш Бихуни.

— А из сестер моих кто-нибудь прибыл?

— Да, как раз сегодня.

От Мецамора осталась только та часть, где среди скал в пещерах скрывались медеплавильни. Сохранили в целости и дом старшего горнового да несколько жилищ в подземелье, которые еще присыпали сверху, чтобы их вовсе не было видно.

Каранни поспешил в шатер, раскинутый на берегу реки, где разместилась со всей своей челядью и служанками его сестра. У него их более тридцати. Интересно, кого выбрал Таги-Усак?.. Многие уже замужем — за родоначальниками, военачальниками и даже за жрецами. Но и незамужних хватает. Интересно, какая из них…

Над шатром развевалось царское знамя. У входа стояли на страже два воина.

Каранни раздвинул полог, закрывающий вход.

— Где ты, сестра? Покажись.

Служанки тут же разбежались и забились в темные углы. Внутри шатра был еще один полог. Вот раздвинулся и он. Каранни увидел сестру.

— Приветствую тебя, дорогая! Ты умница, что отозвалась на мою просьбу, приехала.

Сестра прослезилась, прижимаясь к его высокому плечу. Каранни тем временем силился припомнить, от какой из отцовых жен эта его сестра. Но так и не вспомнил. Он подвел ее к возвышению, убранному коврами и подушками, бережно усадил и спросил:

— Как там наш отец, сестричка?

— Волею богов пока жив.

— А что ты знаешь о царице?

— Она ведь отбыла на поклонение в Нерик… И еще не вернулась. Астролог Таги-Усак, передав мне о твоем желании, поспешил к царице.

— А как твоя мать?

— Моя мать? — с удивлением переспросила сестра. — Моей матери нет, сын моего отца. Она уже давно подарила свет своего солнца тебе, брат мой.

И тут Каранни вспомнил ту жену своего отца, которая родила эту девушку. Он нежно погладил ее густые волосы.

— Если я просватаю тебя за достойного человека, не станешь противиться?

В глазах девушки промелькнуло удивление.

— Я никогда не посмею воспротивиться желанию своего божественного брата, если бы он даже решил отдать меня за последнего нищего.

Каранни поцеловал ей руку.

— О умница моя, сестричка, украшение прекраснейшего, богопрестольного города Куммахи. Ты и здесь будешь чувствовать себя в объятиях добра и света. Будешь окружена любовью. Будешь жить в этой священной Айраратской земле, подобно богине Атик, которая, не ведая смерти, именно через смерть вечно жива.

Брат и сестра долго беседовали. Но она так и не спросила, кто предназначен ей в мужья, есть ли у него еще жены и сколько их. Что спрашивать, решение принято волею богов. В этом мире и пчела не сядет на цветок, не будь на то воли богов.

Каранни еще раз обнял сестру и покинул ее.

Придя в лагерь, где уже установили его шатер, он собрал совет старейшин. Пригласил также и горнового. Тот пришел празднично одетый. Каранни отметил, что горновой ко всему еще и хорош собой, и вид у него очень мужественный. Надо надеяться, что сестра не будет в обиде.

— Я исполняю свое обещание, горновой! — торжественно заговорил царевич. — Сестра моя, которая волею богов и по моему желанию станет твоей женой, уже прибыла.

Горновой опустился на колени и трижды отбил земной поклон.

— Но, получая мою сестру, ты всех остальных своих жен посадишь под замок и забудешь, что они у тебя были!

Горновой опять молча поклонился.

— Отныне, — продолжал Каранни, — я объявляю тебя членом царской семьи, царевым зятем!

И это уже было неожиданным не только для горнового, но и для всех собравшихся на совет в шатер престолонаследника. Каш Бихуни рукой придушил кашель в горле, а Артит Арар невольно заскрипел зубами.

— Что, родоначальник Артит Арар, может, я неправое дело вершу?

— Абсолютно правое, государь! — поспешил заверить Артит Арар. — Твоими устами глаголят боги!

Горновой не осмелился поднять головы. От волнения он весь был в испарине и словно грезил. Голос престолонаследника доходил до него как сквозь стену.

— Твое место отныне второе после Артит Арара, слева от него. Ты великий мастер своего дела. Но хоть и связан теперь с родством с царским домом, по-прежнему подчинен Артит Арару. Да будет так!

— Да будет так! — повторили все хором.

Каранни подозвал своего писца, велел ему вписать горнового в царский род.

«По воле отца моего, царя земли нашей и войска, посредника между мирскими и небесными силами, по воле единого и всесильного в небесах бога Мажан-Арамазда и богоподобного в миру царя Уганны да будет так!»

Писец выводил медным резцом на вощеной доске то, что диктовал ему престолонаследник, а Каранни вдруг словно услышал голос вещающего Таги-Усака: «Боги-звезды да сотрут в памяти людской и имя и род того, кто воспротивится твоей воле! Да уйдет в землю и корень и семя его, не зная воскрешения! Боги-звезды благословляют все твои деяния!»

Хорошо бы, если так…

Престолонаследник приложился к грамоте своим перстнем-печаткой. За ним то же самое сделали родоначальники.

— Да будет так!..

Все обнялись и расцеловались с горновым. Каранни приказал своим слугам облачить его в подобающей члену царской семьи дорогой хитон и подпоясать алым кушаком.

Свадебный обряд состоялся в тот же день, по-царски пышный и щедрый. Каранни подарил сестре полсотни рабов.

— А ты жаден и скуп, — сказал Каш Бихуни Артит Арару.

— Почему? — поразился Артит Арар и со зла чуть не бросил ему в лицо слово оскорбления, но вовремя удержался, вспомнив, что верховный военачальник из числа самых приближенных царевых людей. — Скажи, почему так считаешь?

— Престолонаследник уже столь длительное время находится в твоих владениях, а ты не преподнес ему ничего стоящего. Это по меньшей мере удивительно, и у него есть все основания внутренне вознегодовать.

Все, что Артит Арар съел и выпил за этот день, стало вдруг ему поперек горла. И хоть он сейчас ненавидел Каш Бихуни, но, понимая весь ужас своего незадачливого промаха, взмолился, схватив его за пояс:

— Помоги, брат мой, подскажи, что мне подарить престолонаследнику, особенно в такой день?

— Ну, — пожал плечами Каш Бихуни, — во всяком случае, что-нибудь очень значительное из своих богатейших владений. Вспомни, что в других провинциях царскому дому принадлежат те или иные запасы недр, скажем, каменная соль, нефть и разное другое.

Артит Арар с отчаянием взирал на Каш Бихуни.

— Так что же мне-то преподнести ему, чтобы было достаточно весомым?..

— К примеру, медеплавильни Мецамора, Нахичеван со всеми его окрестными землями, нефтеносный Басиан. Не так уж это и много, но… Престолонаследник человек сурового права, не забывай об этом.

Артит Арар почувствовал себя вконец ограбленным. Но другого пути не было, и он вынужден был последовать совету верховного военачальника, который скорее имел силу приказа. На следующий же день, когда знать снова собралась в застолье, он при всех объявил, что дарит престолонаследнику Каранни и царице Мари-Луйс мецаморские медеплавильни, весь Нахичеван и нефть Басиана.

Каранни хитро подмигнул Каш Бихуни, мол, я доволен тобой, мудрец.

Тут же была составлена дарственная грамота, подкрепленная подписями и печатями.

На рассвете следующего дня Каранни, попрощавшись с сестрою и зятем, двинулся в путь к горам Сисакана.

* * *

Весна миловала.

Пышно цвел шиповник. В Нерике установилась жаркая погода.

На площади перед храмом толпилось великое множество армян и хеттов, прибывших на поклонение. И жрецов тут было — армянских и хеттских — тоже видимо-невидимо, несколько сотен. Они все сгрудились перед самым входом в храм бога Шанта и ждали, когда начнется обряд.

Арванд Бихуни и Кама Вараш были облачены в одинаковые хитоны. У армянского жреца расчесанные на прямой пробор длинные космы спадали на плечи. Борода у него завивалась. Великий жрец хеттов был обрит наголо.

Каменного идола в образе бога Шанта вынесли из храма и водрузили на возвышение. Белые глазницы его двигались. И весь он время от времени тоже вращался…

А толпа на площади все увеличивалась. Из ближних и дальних домов и улиц шли и шли местные жители-армяне. Иные были в белых хитонах, с зелеными венками на головах. Юноши играли на свирелях, на лирах. Рабы звенели цепями, опутывавшими их ноги и руки. Они все были обриты, но на макушке у каждого оставался нетронутым клок волос. Им не разрешалось украшать себя ивовыми ветками, петь и играть на каком бы то ни было инструменте. Было в толпе и множество жриц в красных хитонах. У каждой на шее висел небольшой сосуд со священной водой, чтобы опрыскивать ею собравшихся, освящать их.

Семеро одетых во все черное жрецов вынесли из храма горящую свечу, зажженную от священного огня, и подошли к идолищу. Оно семь раз обернулось вокруг себя, издавая при этом какие-то ужасающие звуки, затем остановилось ликом в сторону реки Тер Мадон. И тут же все собравшиеся на площади опустились на колени. Хеттские жрецы вынесли из храма еще и другие идолища, обвязали их цепями, чтобы, как считалось, души не отлетели, и стали дуть в рожки, извлекая хриплые и пронзительные звуки, стали кидать камни и пускать стрелы в стены храма, отгонять злых духов. Потом вдруг разом завопили:

— О бог Шант, сам себя породивший, снизойди! Предотврати злую напасть и покарай сошедших с пути, тобою указанного!

Постепенно все входили в экстаз. Толпа на площади раскачивалась, стенала и кричала.

Переодетый и на этот раз женщиной, Арбок Перч испытывал чувство омерзения от всего, что творилось вокруг, но тем не менее старался всюду успеть, все приметить. Сколько истовости, сколько безумия под прикрытием колдовства и заговоров, чего только тут не было. А главное, он все больше убеждался, что и паломники, и жрецы хеттские прячут под своими лохмотьями оружие.

Упившиеся допьяна несколько хеттов колотили в дверь публичного дома. Изнутри спросили:

— Кто там?

— Паломники.

— Хетты или армяне?

— Хетты, хетты. Мы хорошо заплатим.

— Не впустим. А богатства употребите на лечение своих пороков. Мы вас не примем.

Хетты раскричались, потребовали немедленно открыть. Тут к ним подошла целая группа медников во главе с Минаем, и хетты вынуждены были уйти.

А главная процессия тем временем направилась к въездным воротам Нерика. Среди них выделялась Мари-Луйс со своей свитой. Она была вся в белом, на голове жемчужная корона, увенчанная белой голубкой, тоже из жемчуга. Удочеренная ею хеттская девушка, тоже вся в белом, была рядом с царицей. Локоны ее обрамлял венок из белых цветов, в руках она держала лютню, извлекая из нее нежные звуки.

За царицей следовала нерикская знать. Властитель Нерика держал в руках сине-красно-желтое царское знамя с изображенным на нем ликом бога Мажан-Арамазда.

Мари-Луйс приблизилась к собравшимся на площади армянским жрецам, приложилась к рукояти подсвечника, в котором горела свеча, зажженная от священного огня, и подала знак своей свите, чтобы продолжили путь.

Дорогой она краем глаза наблюдала за сбившимися в кучке хеттами, пыталась определить, какое впечатление на них производит ее многочисленная свита и как они себя чувствуют — смелы и решительны или, наоборот, не очень уверены.

Как бы там ни было, но с приближением царицы и хетты тоже покорно опускались на колени.

Мари-Луйс увидела вдруг в толпе Таги-Усака. Прижимая к груди лиру, он стоял в группе медников. Выходит, ему удалось собрать отряд из мастерового люда?.. Царице это пришлось по душе. Однако, когда она приметила рядом с астрологом привлекательную девушку с венком из ивовых ветвей на голове, ей стало не по себе и сердце словно ледяным холодом пронзило. Царица поманила пальцем следующего за нею Арбок Перча и шепотом спросила:

— Кто эта девушка, что стоит рядом с Таги-Усаком?

— Дочь медника Миная, божественная, — ответил Арбок Перч без тени зависти к Таги-Усаку. — Она у него единственная. Зовут Нуар.

— Красивая дочь у Миная! — задумчиво проговорила царица. — Замужняя?

— Ездила на поклонение к морю Наири… Там она принесла свою девственность… на алтарь богам. Твой благословенный супруг Каранни выдал ее замуж, однако человек этот умер в первую брачную ночь, не успев даже воспользоваться своим правом…

— Выходит, дочь Миная — вдова?

— Да… Вдова. Но…

Нуар была очень нарядна, платье отделано драгоценными каменьями. Руки унизаны браслетами и кольцами. Мари-Луйс, глядя на нее, подумала: уж не престолонаследнику ли она подарила свою девственность?..

Что-то вроде ревности шевельнулось в ней.

Кого винить? Себя или эту Нуар? Цари, они ведь в таких случаях безвинны. Им богами разрешено срывать девственность у любой из своих подданных.

Как бы то ни было, а в сердце у Мари-Луйс словно заноза засела.

Процессия торжественно спустилась к берегу священной реки Тер Мадон. Таги-Усак, Нуар и отряд ее отца следовали за царицей. Чуть выше по течению бурлил небольшой водопад, но к запруде, у которой остановилась процессия, вода утихла, и русло тут было очень широкое.

Жрецы, держа над головами маленькие фигурки, изображающие богов, вошли в воду. И царица тоже ступила в реку, а за нею и ее свита. Стали поливать друг друга водой. Всем сделалось весело, кто-то радостно вскрикивал. Особенно ликовали девушки, и среди них Нуар. На запястье ее рук, на босых ногах звенели и сверкали браслеты, разные амулеты. Все на ней было красивым — и цепь на шее, и серьги, и пояс.

Вскоре все вышли из воды. Служанки переодели царицу, сняв с нее все мокрое. Мари-Луйс погладила свою подопечную девушку-хеттку.

— Не замерзла, душа моя?

— Нет, матушка царица! — и девушка поцеловала руку Мари-Луйс.

Арбок Перч демонстративно прошел мимо Нуар, но процедил сквозь зубы:

— Ты бы тоже переоделась, не то простудишься, ошалелая козочка.

Нуар только засмеялась в ответ.

— Царица о тебе спрашивала.

— Обо мне — царица?.. — возликовала Нуар. — И ты, конечно, не поскупился расписать меня?..

— Не гогочи, — резко оборвал ее Арбок Перч. — Ты же вдова. Стыдно.

— Стыдно тебе! — разозлилась Нуар. — Рука того, кому я была отдана в жены, не коснулась меня, знай это и выкинь из головы все, что тебе в нее надул бог лжи.

— Царица очень интересовалась тобою, — хитро ухмыляясь, сказал Арбок Перч.

— Не думаю, что и она, как ее супруг, решит выдать меня замуж.

— А вдруг?..

— Надеюсь, только не за тебя.

Нуар опять весело засмеялась и побежала к своим.

Зарезали и освежевали коз и баранов, стали жарить шашлык. Начинался праздник, который должен длиться девять дней и девять ночей.

Вечером, уходя на покой, Мари-Луйс, явно медля, огляделась вокруг, ища Таги-Усака. Но его нигде не было. Не было и дочери медника Нуар…

* * *

В доме медника Миная в этот вечер сверкало море огней. Светильники было чудо как хороши и все разные: то в виде львиной лапы, то головы дракона. Дымок от них тянулся к ердику[15].

Нуар варила рыбу в глиняном горшке и пекла лепешки на раскаленных от огня камнях. Одну из них, пышущую жаром, она протянула Таги-Усаку:

— О такой вкусноте ты небось и не мечтал никогда! Ешь, наслаждайся.

Таги-Усак с удовольствием съел лепешку и спросил:

— Кто тебя научил печь такую прелесть?

— Бабушка моя. А ее никто не учил. Все это от праматери нашей, богини Эпит-Анаит. От великой и светоносной Эпит-Анаит, у которой в ногах лежат львы, чтобы в клочья разрывать таких гордецов, как ты! — Нуар горько улыбнулась.

Таги-Усак сделал вид, что не слышал ее последних слов.

Гости заполонили весь дом. Рассевшись на карпетах[16], они вели неспешные беседы. Это были люди мастеровые, медники, гончары, плотники, каменотесы. Нуар оделила всех лепешками, подала тушеных бобов и пива. Затем, постучав в медный круг на стене, чтоб изгнать злых духов, поставила перед гостями и рыбу. Все принялись за еду.

Хозяин дома говорил более других. Голос его звучал негромко, но уверенно. Остальные в основном согласно покачивали головой.

— В Тондраке обнаружены новые залежи меди, — сообщил Минай. — Наш царевич Каранни, наверно, затем и поехал туда. Поклонение — это только предлог. От хеттов необходимо скрывать, где у нас в стране залегает медь.

— Каранни в наказание уничтожил в Мецаморе всех жрецов и городского старосту, — сказал Таги-Усак.

— За что? — удивился Минай.

— Они прятали у себя хеттских жрецов, которые имели намерение выкрасть секрет производства бронзы, известный только горновым Мецамора.

— О, так это же предательство! — вознегодовал Минай. — И что дальше было?

— А дальше то и было. Каранни покончил со всеми и пресек воровские происки хеттов.

— Благодарение богам! — воздев руки к небу, проговорил медник Минай. — И нашему предку, царю Уганне, тому, что жил еще в седьмом колене до нас! Храброму и отважному. Одно свое славное копье он всадил в землю долины на берегу большой реки, ставшей северной границей лона армян, нашей Армении, а другое копье всадил у берега Урумского моря, на востоке. Третьим он обозначил границу между народом ашшурским[17] и нашей страною с юга. И четвертым определил нашу западную границу, с царством Хеттским, обиталищем сурового и коварного народа. Копья эти вросли в землю, разветвились и зазеленели волею богов, и сейчас это деревья с необъятными стволами, под сенью которых живет и гнездится народ, хранимый девяноста девятью легендарными витязями.

— Свидетельствуем это! — воскликнули все присутствующие.

— Многие реки мира земного берут свое начало в горах нашей страны и уходят в моря!..

— Свидетельствуем это!

— Крыши мира осеняют нашу страну, наш великий дом. И Сис, и Масис, и Кирс, и Арагац, и еще Немровт и Сепухн. И еще, и еще горы и горы окружают родину нашу!

— Свидетельствуем это!..

— Да не прервется речь твоя, Таги-Усак!..

— Звезды небесные вещают твоими устами, брат наш!..

— Слава! Слава тебе…

И, чокнувшись, они все выпили по кружке пива.

— А жрец хеттов Кама Вараш не оставляет намерения принести человека в жертву богу Шанту! — сказал, горестно покачав головой, один из гончаров.

— Опять он настаивает на этом, ненасытный?..

— Да, все говорят…

— Но ведь запрещено! — удивился медник Минай. — Как смеет этот хетт нарушить волю нашей царицы?!

И все замолкли, задумались.

Таги-Усак посмотрел на Нуар. Она разрумянилась от огня и стряпни и была прелестна.

— Мы не позволим этим хеттам творить своеволие на нашей земле! — снова заговорил медник Минай. — Хватит издеваться над человеком, жалеть его надо. Незачем зря кровь проливать. Все до единого поддержим царицу! Не позволим!..

И все повторили за ним:

— Не позволим!..

Ночь. Уже поздно. Нуар вышла проводить Таги-Усака. Ему до боли захотелось обнять ее, но тут вдруг острые ногти вонзились в его плечо.

Это была Мари-Луйс.

* * *

Дорогой Артит Арар предложил престолонаследнику искупаться в одном из небольших озер.

— Вода в нем чистая, прозрачная. Сама богиня Цовинар его оберегает. Я буду очень рад, государь мой, если ты посетишь это священное место.

Солнце еще не убрало своих лучей с вершин Котайских гор, когда они подъехали к озеру. Тут жрецы уже принесли в жертву священным водам озера трех белых овец, загодя сюда доставленных…

Каранни в полном вооружении вытянулся в струну, стоя на колеснице, и, показывая жезлом на восток, скомандовал:

— В путь на Сисакан!..

Каш Бихуни внутренне не одобрял похода в Сисакан. Дикие, гористые места, населенные мятежными, воинственными племенами. Зато Урси Айрук и братья Андзев радовались тому, что увидят новые, дотоле им неведомые края родной страны. Радовался и Каранни, он ехал во владения своего тестя.

Артит Арар попросил разрешения проводить престолонаследника до Гегамского озера, где кончаются границы его владений и начинается Сисакан. Каранни вспомнил Таги-Усака и мысленно спросил его: «Не собьемся с дороги, астролог?» — «Не собьетесь, держитесь к востоку от Большой Медведицы, она и поведет вас безошибочно».

Полки построились и тронулись в путь.

Спустя день, когда уже были позади Котайские горы, когда миновали обиталище бога Атиса и впереди завиделось Варажское плоскогорье, Артит Арар сказал:

— Еще немного, и мы будем у озера, божественный.

Здесь все еще было в буйном весеннем цветении. Дороги подсохли и были хорошо накатаны. Колесницы мчались легко и быстро.

И действительно скоро показалось Гегамское озеро — бескрайняя чаша в лоне гор, от горизонта до горизонта.

— Чудо! — воскликнул наконец Каранни после долгого молчаливого созерцания этой невиданной красоты. — Чудо! И какое оно огромное, это Гегамское озеро! Не озеро, а целое море!

— Да, мы и зовем его все больше морем. Отсюда, если, скажем, поехать вдоль берега вправо, целый день скачи, а конца морю не увидишь.

— А что там за корабль плывет?..

— Это остров, божественный. Там обитают сисаканские боги. Хочешь, поплывем туда?

— Нет, не хочу, — ответил Каранни, — устал я от возни с богами.

Ему вспомнились слова жены о том, что люди глубоко заблуждаются, считая, будто боги — начало всех начал.

Вдали вдруг поднялось облако пыли. Артит Арар высказал предположение, что это, должно быть, едет родоначальник Шатлойс, властитель земли Сисаканской. Но вот пыль рассеялась, и он увидел, что Шатлойса сопровождает его старший сын Татан со своей старшей женой Лор.

— Тикин[18] Лор поразительно правит колесницей. В этом ей нет достойных соперников.

— Да, вспоминаю, — сказал Каранни, — в дни моей свадьбы я сам видел, как она это делает.

Кавалькада остановилась. Шатлойс, его сын и невестка сошли с колесниц и шагах в десяти от царевича опустились перед ним на колени. Властитель Сисакана снял шлем с головы и громко проговорил:

— Волею богов ты осчастливил нас, о великий, божественный государь наш Каранни! Прими наше нижайшее почтение и сердечное приветствие!

И волосы, и густая борода Шатлойса были белы как лунь.

Каранни сошел с колесницы и обнял тестя.

— Мой отец, великий царь Уганна, приветствует тебя, твоих сыновей, жен, внуков и всех сородичей! — проговорил Каранни и через миг, вспомнив, что сказал не все, добавил: — Мать моего сына и царица армянская, твоя дочь Мари-Луйс тоже приветствует тебя, твоих сыновей, что приходятся ей братьями, твою прекрасную невестку Лор, которая оказала мне великую честь, приехав навстречу, и всех своих сородичей! Встань, дорогой тесть. Мне не доставляет удовольствия видеть перед собой коленопреклоненным отца моей супруги-царицы. Встань!

После объятий, пожеланий долгих лет жизни, мира и спокойствия все наконец тут же неподалеку сели поесть жаренной на вертеле рыбы, которую специально наловили в море-озере. Она здесь особая. Царевич такой еще не едал. Очень ему понравилась.

Когда солнце уже клонилось к закату, проводили Артит Арара в обратную дорогу, а сами берегом стали продвигаться в сторону гор.

Вечер был необыкновенный, какой-то розовый, как цветущий абрикосовый сад. Из глубин озера к небу тянулись сияющие отсветы. Каранни ехал вровень с колесницей тикин Лор. Они чуть опережали всех остальных, ехали неспешно и рассказывали друг другу веселые истории, шутили. Тикин Лор удивительно красиво и звонко смеялась. Она впервые так близко общалась со своим высоким родственником. И Мари-Луйс давно не видала золовку свою, которая теперь царица…

Вдоль всего пути им встречались небольшие крепости с башнями и хорошими, крепкими стенами, а вокруг колосились посевы ячменя и проса. У одного из родников толпилась стайка девчушек, и среди них была одна старушка. С кувшинами на плече они с интересом наблюдали за удивительной кавалькадой. В развевающихся от ветра одеждах, в кожаных сандалиях на босу ногу девушки смело переговаривались с проезжающими, приветствовали их. Одна, у которой в руках была корзина с хлебом и сыром, спросила, глядя на красиво одетую женщину:

— Ты не наша ли тикин Лор?

— Да, это я. А ты чья жена?

— Я пока еще никому не жена, — засмеялась девушка. — И не знаю, буду ли женой. Мои родители — рабы нашего военачальника, а значит, и я рабыня.

— Господин твой добр? — спросил Каранни.

— Да какой же господин добр? — пожала она плечами. — А ты кто?

— Я сын царя Уганны.

Девушки испуганно присмирели, еще чуть постояли и бросились бежать. Как птицы, вмиг разлетелись. Каранни даже погрустнел. Отчего это они, ни в чем не повинные, так его испугались? У родника, вся высохшая и черная, как ворона, осталась только одна старушка. Она что-то мыла на камне проточной водою.

— Да какой же господин добр? — смеясь, повторяла старуха слова исчезнувшей девушки. — Как сказала, а? Я будто глас богов услыхала в этом речении.

— Ты тоже рабыня?

— Да. А кто в этом мире не раб? Ты, который престолонаследник, разве не раб?

— И чей же я раб?

— Твоего бога, если он в тебе един. Твоих богов, если их много, этой земли, этого родника. Все мы рабы, обреченные души…

Долго потом молчали, ехали задумавшись. Первым заговорил Каранни:

— Мне думается, что эти девушки-рабыни куда свободнее, чем мы, царствующие и правящие, тикин Лор. Они дети природы. Мы ведь и в любви не принадлежим себе, а они свободны соединиться по желанию.

— Прости, божественный. Но, по-моему, все не совсем так. Во владениях моего отца, в Арцахе, и здесь, в Сисакане, внебрачная близость считается безнравственной. И за нее равно осуждаются на смерть обе стороны: и мужчина, и женщина.

— Неужели? — удивился Каранни.

— Да, да.

— А как же храмы с их нравами?

— С храмами — дело иное. Жрецы имеют с этого большой доход. Они установили, что жена умершего мужчины должна впредь жить одна, но при этом оговорили, что при желании она может поступить послушницей в храм, отдав туда и все имущество мужа как дар. Так многие вдовы попались в лапы жрецов.

— Вот оно что! — помрачнел Каранни. — Необходимо пресечь это дело. Храмы у нас обладают несметными богатствами. Они наживаются от имени богов и этим разрушают основы царства.

Тикин Лор молитвенно сложила руки на груди.

— Остерегайся и храмов, и жрецов, божественный. Вся скверна и все зло от них. Я слыхала, что наша царица, твоя супруга Мари-Луйс, стоит за единого бога, отвергая всех других. Так ли это?

— Да, так она думает.

— Думает или уже установила такое?..

— С намерением узаконить это она и поехала в Нерик. Но я не хочу вмешиваться в ее дела.

— Ты прав, божественный! — одобрила тикин Лор. — Чем дальше от богов и от всего, что с ними связано, тем спокойнее.

Они попридержали колесницы, дожидаясь, чтобы родоначальники и войска нагнали их. Каранни был доволен общением с тикин Лор. Сколько в людях горечи, тревоги, о которых он и не ведает.

Ночь провели в горах под сенью шатров.

На рассвете, вознеся молитвы богу Арегу, спустились в глубокое ущелье. Река Арфи беспокойно бурлила и пенилась, перебирая высокими белыми гребнями волн. Это еще не до конца стаявший снег на высоких вершинах Сисакана полнил ее. Так, весело буйствуя, она неслась к Ерасху, чтобы отдаться объятиям его мутных вод.

Из зарослей камыша вдруг повысыпали бычки, целое стадо, и почти все белые. Они мчались вдоль берега, краем уже зеленеющих полей и лугов. Удивительным было то, что на каждом из них восседал юноша, вооруженный копьем. И неслись эти бычки, как буйный ветер в степи.

— О превеликий Мажан-Арамазд! — воскликнул Каранни. — Какое потрясающее зрелище!

— А у моего отца, — сказала тикин Лор, — люди творят еще большее чудо: уже несколько лет, как они ездят верхом на лошадях.

— Что? — удивился Каранни. — Люди садятся на коня? Как эти люди на бычков?!

— Да, божественный. Привязывают ему на спину особую подушку и садятся. Неужели не слыхал?

— Нет, не доводилось. Значит, мужчина и конь!..

— Да, царевич, мужчина и конь. И так это красиво, когда они, слившись воедино, мчатся во весь дух.

— Они могут так и в бою участвовать на коне?

— Конечно, божественный. Воины моего отца часто приезжают из Арцаха к нам в Сисакан верхом на лошадях. И вид у них очень воинственный. Нам такое непривычно, но, видимо, мужчина на лошади — это большая сила.

Каранни выразил желание немедленно попробовать свою силу, сесть на коня. Они подъехали к крепости. Удивительное это дело — человек на коне!.. Надо непременно побывать в Арцахе. И как можно скорее!..

Они прежде вошли в храм, где сисаканские жрецы готовились к ритуальной церемонии. Царевич, не сдержав своего нетерпения, подозвал шурина:

— Подыщи мне хорошую арцахскую лошадь. Ты уже ездил на коне, а? Пробовал?..

— Нет, пока не доводилось, божественный, — отвечал Татан, — но видел, как это получается у других. В войске у тестя своего не раз видел. Арцахские конники успешно одолевают в стычках своих противников егимаис-еранцев. Последние теперь, как завидят всадников моего тестя, сразу разбегаются врассыпную, бросая при этом все, что у них есть.

Каранни не мог дождаться, когда наконец окончится церемония и он, покинув храм, тотчас отправится в Арцах.

* * *

Властитель Сисакана родоначальник Шатлойс и тикин Лор остались в крепости, а Татан выехал сопровождать Каранни в его поездке по соседним провинциям.

В горах, где брала начало бурная речка, которая потом, спускаясь ущельем в долину, впадала в Ерасх, располагалось окруженное крепостной стеной селение Диц Майри. Едва они пересекли крепостные ворота, Каранни послал гонца к властителю Арцаха Багарату Дола, мол, садись на коня, приезжай немедленно и возьми с собой еще всадников, да побольше…

Крепость Диц Майри зажата в медно-бурых скалах. Из ближних пещер раздалось воронье карканье и эхом отозвалось в селе. Каранни вышел к реке. С того берега сельский староста громко прокричал слова приветствия. Татан таким же манером ответил ему. Сельчане вскоре перекинули деревянные мостки через реку. Староста со всеми домочадцами, да и весь люд тоже ринулись по мосткам и, едва ступив на другой берег, бросились в ноги царевичу.

Каранни спросил:

— Как он, мост-то ваш, надежный?

— И мост, и село мое очень надежны, божественный! — отвечал распростертый на земле староста. — Приказывай, государь наш!

Каранни вскочил в колесницу и направился к мосту. В прозрачной воде он увидел свое трепещущее отражение. Выходит, боги благословляют его приезд!..

Престолонаследник успел отметить, что сисаканские армяне отличаются некоторой странностью. Их словно бы ничто не удивляет. Нет у них и особой приверженности богам, нет и страха перед оными, и поминают их редко. Как бы для виду они у них, эти боги. Тикин Лор говорит, что превыше всего сисаканцы почитают женщину, хранительницу очага. Богоравна та хозяйка дома, которая может испечь хороший хлеб.

Просо и пшеницу, коих здесь мало, и ячмень, которого достаточно, обжаривают, затем насыпают в каменную ступу, измельчают, провеивают, потом мелют на мельнице и уж из муки пекут этот особый, тонко раскатанный хлеб в печах, вырытых прямо в земле и выложенных гладким, отполированным камнем.

Царевичу очень нравилось, что сисаканцы уважительны и добропорядочны, свято чтут долг и обязанность.

Из Диц Майри хорошо просматривалось довольно обширное поле, заботливо возделанное и уже засеянное.

Ночь провели за пиршеством.

Каранни специальной грамотой утвердил, что впредь Диц Майри объявляется городом.

Дальше путь лежал в Арцах.

Сисакан край лесистый, и потому местами колесницы рабам приходилось нести на себе сквозь бездорожную чащобу, а распряженных коней они при этом гнали перед собой…

Три дня довелось провести в долине реки Вараракн. Тут еще многие семьи и жили в пещерах, храмов не возводили, все обряды отправляли тоже в пещерах, а поклонялись, как правило, скалистым глыбам, дыбившимся у родников.

Каранни, весело улыбаясь, похлопал по плечу Каш Бихуни.

— Привез бы сюда с собою одну-другую из своих жен, глядишь, помолясь на эти священные скалы, одарил бы тебя потомством.

— Э-э, — засмеявшись, махнул рукой верховный военачальник, — уж если от такого быка, как я, нет плода, от камня и вовсе ждать нечего. Так уж суждено, прогневил, видно, бессмертных, они и карают…

На поклон к престолонаследнику явились старейшины родов, обитающих в окрестных горах. Одежда на них из козьих шкур, вид у всех решительный и непокорный.

— Где ваши жилища? — спросил Каранни.

В ответ заговорили все разом и очень громко:

— Вон в тех самых высоких скалах, государь наш, видишь? Где еще снег не стаял.

— Говорите потише, — попросил Каранни. — И не все разом.

Оглядев собравшихся, он обратился к тому, кто показался ему старше других:

— Ты говори. Один только ты.

— Мне говорить? — удивился человек. Сняв с головы козью шапку, он сунул ее под мышку, прокашлялся, чуть продвинулся вперед и… загремел как гром: — Я, который есть жертва бога Тибуна, я, постелью которому служит медвежья шкура, я, у коего семь жен и девяносто девять потомков, имею к тебе жалобу!..

При упоминании бога Тибуна Каш Бихуни насторожился. Этого бога почитают на его родине, расположенной у истока реки Тер Мадон. Неужели эти люди оттуда?.. Он обратился к громовержцу:

— Эй, раб Тибуна, ты родом откуда?

— Предки мои каскейцы, но они еще в седьмом колене до меня бежали со своих мест и угодили сюда.

— От кого бежали-то?

— Не знаю, господин. Да и неважно это сейчас. Не уводи разговора в сторону… Так вот о жалобе. — Он показал на стоявших в сторонке людей. — Наша жалоба на них. Они не кашки. Местные они, издревле здесь живут…

— Что, притесняют вас? — спросил Каранни.

— Да. Воры они. Скот у нас крадут. Девушек умыкают…

Обвиняемые тут же загалдели:

— Враки. Не верь им, государь. Безбожники они. Их бог — бездушный камень. Камню поклоняются. Разве это люди? Явились сюда, захватили наши и без того скудные пастбища и нас же называют ворами! Сами они воры. А что до девушек ихних, так ничего не поделаешь, сами бегут к нашим парням.

Распалясь, они стали размахивать палицами, кидаться друг на друга, того и гляди, разразится драка. Каранни вскочил с места, и гвалт тут же оборвался. Старейшины бросились ему в ноги, но, даже распростертые, они перекидывались грозными взглядами.

Царевич знал о том, что между родами и племенами его страны нет мира, что в раздорах они порой доходят до кровопролитных стычек. И все больше из-за пастбищ. Сисаканские пастухи лето проводят в высоких горах, а зимой спускаются вниз. Тут все и начинается.

Каранни думал уже о том, чтобы разделить и пастбища и пашни. Между родами и семьями установить твердые границы владений и таким образом устранить причину вечных столкновений и свар. Но и царь-отец, и особенно верховный военачальник Каш Бихуни не соглашались с ним в этом. Они утверждали, что роды и племена легче удерживать в подчинении царской власти, если между ними лежит яблоко раздора и постоянно подогревается вражда.

Царь Уганна часто повторял: «Чем больше разобщенность между родами и племенами, тем у государства больше надежд уберечься от бед, которые может повлечь за собой их единение».

Каранни не разделял этих взглядов отца и давно надеялся осуществить свои намерения, объединив поначалу хоть небольшие племена и роды и решив их земельные и пограничные споры. Он не сомневался, что это сильнее свяжет людей с царствующим домом и безусловно будет способствовать увеличению объединенного войска. Раздоры подрывают силу и мощь страны. А она сейчас, как никогда, нуждается в единстве всех племен. Бессмысленная грызня только во вред царству. Земля должна стать собственностью. И границы владений той или иной семьи, рода должны охраняться государственным законом, тогда люди, связанные этой своей собственностью, будут держаться за землю, не бросят ее, не уйдут. И от царя будут больше зависеть, будут больше его почитать.

Каранни решил именно здесь осуществить свое намерение. За три дня, проведенных в долине реки Вараракн, он сам определил границы владений местных племен, помирил их между собой и отправился дальше в Арцах. Татан и некоторые из сисаканских родоначальников и старейшин были в его свите.

Вскоре перед царевичем предстали семеро сыновей властителя Арцаха Багарата Дола, все верхом на буланых норовистых конях.

Каранни даже побежал им навстречу. Он впервые видел людей на коне. Ни в Египте, ни в Хеттском царстве, нигде такого не было.

Кони шли резво, сомкнутые рядом. Всадники одной рукой прижимали копья к ноге, другою держали уздечку. Старший из сыновей властителя Арцаха опустил перед царевичем бело-красное знамя отца.

— Боги не обделили нас, о царевич Каранни, государь наш достославный и высокочтимый! Благословляем и приветствуем твой приезд!

За сыновьями Багарата Дола выстроилось еще триста арцахских воинов-всадников. Прекрасно экипированные, гордо восседающие на конях, они ослепляли своей красотой и удалью.

Каранни не мог сдержать восторга.

— Диво, да и только! — воскликнул он. — Кто и когда еще видел такое чудо: человек на коне, воин на коне?! Никто такого не видал! Содрогнитесь, о боги!..

Он расцеловался с каждым из сыновей арцахского властителя, погладил их коней, затем приказал построить свое войско и развернуть знамена в честь властителя Арцаха Багарата Дола.

Всадники были одеты легко и удобно. Оттого и выглядели очень хорошо. Кони ржали и все будто рвались куда-то, но седоки уверенно держали их в узде, умело действуя поводьями.

После торжественной церемонии воины Драконова полка окружили конницу, с интересом рассматривали упряжь, седла.

Каранни, все еще переполненный восторгом, тем не менее насупившись, спросил у братьев:

— А что, ваш отец не счел нужным лично встретить меня?

— Нет, это не так, божественный! — встревоженно ответил старший из сыновей арцахского властителя. — Наш отец — твой верный слуга, как и мы тоже! Дело в том, что егемаис-еранские племена с оружием вторглись в наши владения, и отец во главе своего войска выступил против них…

Царевич весь так и загорелся. Давно он не был в ратном деле. И… ох уж эти егимаис-еранцы… Как москиты облепят — не отобьешься, пока что-нибудь да не урвут! Может ли Багарат Дола их одолеть? Надо бы помочь ему.

Каранни приказал немедленно трогаться в путь. И скоро они уже спускались с Сисаканских гор в долины Арцаха.

Странный этот Сисакан. Обитающие в горах племена ютятся в жалких лачугах, в шалашах, поклоняются каждое своему каменному идолу и верят, что почитаемое ими божество неотрывно следит за всем, что среди них происходит, и определенно ведает, кто прав, а кто виновен…

Воины царевича, увидев на пути каменотеса за работой, решили над ним подтрунить:

— А в твоем камне душа есть, мастер? — спросил один из них.

— Как же ей не быть? — ужаснулся каменотес.

— Это что же, ты сам вдохнул в него душу? Ха, ха!.. Э-эх, человече. Да откуда в камне душа? И как ему отличить правого от неправого? Не в себе вы тут все!..

Каменотес на это не ответил, только ткнулся головою в землю и стал молиться. А потом еще и надрезал кончик пальца у себя на руке, мазнул кровью идолище и запричитал:

— Прости, боже, этого заблудшего человека, чужого и нищего!..

Воин засмеялся.

— А с чего ты вдруг взял, что я нищий?

— Молчи, молчи! — испуганно предостерег каменотес. — Нищий, он свят. Нищего надо простить. Не гневи больше бога.

Теперь уже все воины громко смеялись и, оставив встреченного мастера в покое, продолжали свой путь.

В лесной чащобе наткнулись на становище одного из местных племен, мужчины которого женились лишь путем похищения девушек: жених уговаривается с дружками, и они вместе выкрадывают облюбованную им девушку. И все повелось оттого, что еще издревле в этом племени было заведено платить за невесту выкуп ее отцу, а платить многим было нечем, вот и стали красть девиц. И ни в какого бога они не верили.

Много, очень много странного в Сисакане.

— Очень мы дики! — с горечью признавался Каранни. — Нет у нас в стране твердых правил и уложений, как, скажем, в Египте. У них есть чему учиться.

В долинных селах были свои божества, священными там считали быков и буйволов. Женщины и девушки ходили за ними, купали их, холили и умасливали благовониями.

Самым страшным было то, что эти дикие племена жестоко враждовали между собой. Постоянные стычки между ними были всегда кровавыми.

Каранни сейчас особенно вдруг понял стремление Мари-Луйс привести веру их народа к единому богу. Она права, действительно должен быть один бог. Только тогда можно обуздать дикость нравов и объединить весь народ…

Все дни царевич в основном проводил в обществе арцахских конников и сыновей Багарата Дола. Бывало, даже тайком от Каш Бихуни, еще до рассвета, в сопровождении одного-двух телохранителей, придет к арцахам и всех перебудит.

— А ну, крылатые, подымайтесь-ка, я хочу видеть, как вы готовы вести бой на своих конях!

Конница начинала учения, а он, с восторгом наблюдая за ними, предавался мечтам: «Заиметь бы тысяч десять конников, держись тогда царь хеттов Мурсилис, все твои жены и девы станут моими…»

Сыновья Багарата Дола подарили царевичу трех прекрасных верховых коней, все буланой масти. Он быстро овладел искусством верховой езды и скоро уже без всякой помощи мог оседлать коня, вскочить на него и мчаться хоть галопом. Когда, слившись с конем воедино, царевич вылетал в открытое поле, оба других коня неслись рядом. Его научили, как на скаку метнуть копье и многому другому, что могло понадобиться в бою. Особенно трудно было наловчиться управлять бегом лошади, отпустив поводья, чтобы руки были свободными для стрельбы из лука.

Увлечению царевича не было предела. Целыми днями он носился в седле и очень радовался, когда что-то ему особенно удавалось. Радовался, как ребенок.

— Отец будет счастлив, узнав, что мы придумали! — говорил он Каш Бихуни. — Конница в бою! Она же непобедима! Мажан-Арамазд тому свидетель, приезд наш сюда — знамение небес!

Отныне мечта о несметной коннице не оставляла престолонаследника. Хетты-то ведь и знать не знают, что войско можно посадить на коня и тем удесятерить его силу. Да и кто это знает?..

* * *

В Арцах царевич въехал в таком воодушевлении, словно заново родился, он был полон неуемных сил.

Земля эта — щит всей страны. Народ здесь отважный. Арцахцы не раз крушили егемаис-еранские племена.

Степные прибрежья Ерасха были безлюдны. Зимовья пустовали, обитатели их с наступлением тепла ушли за скотом в Сисаканские горы, на пастбища.

Необозримы просторы туманных далей от горизонта до горизонта. То и дело встречаются дикие лошади, вереницы ослов. Появляются они неожиданно и вихрем проносятся в направлении гор. Иногда за ними мчатся степные тигры.

Дорог тут нет. Путь к городу Бойлакану сыновья Багарата Дола определяют по звездам.

К утру вдали на плоскогорье показалась крепость с башнями. Это был Бойлакан. Но еще до въезда в город Каранни увидел небольшую толпу. На лицах был явный испуг перед неожиданно явившимся войском. Кони братьев-арцахцев ринулись на них, толпа бросилась врассыпную, но всадники вмиг настигли всех и перебили. Одного только взяли живым и поволокли к царевичу. Пленник, черный, волосатый, узкоглазый человек, был одет почти в рубище. И зловоние от него распространялось ужасное. Он, чуть не рыдая, молил о том, чтобы его освободили.

— Что вы за люди, из каких мест? — спросил Каранни.

Выяснилось, что и те, убитые, и этот пленник — чужеземцы, вторгшиеся в страну армян. Они окружили Бойлакан и бьются сейчас там с целью захватить город.

Язык, на котором говорил пленник, был грубый, гортанный, но сыновья Багарата Дола как-то понимали его.

Царевич приказал, чтобы половина арцахских конников и приданный им полк с тыла налетели на осаждающего город противника и уничтожили его. Неожиданность удара сулила безусловный успех.

Каш Бихуни незамедлительно исполнил приказ: войска были подготовлены к бою и скоро выступили.

Подойдя к вражьему стану, они поначалу наткнулись на черные шатры, в которых, как оказалось, стервятники пооставляли своих жен, детей и все награбленное. Тут же сбились бесчисленные отары овец, стаи собак. Мужчин не было, они рвались в крепость, осаждали Бойлакан.

Войско Каранни своим появлением повергло вражий лагерь в панику. И конники и воины на колесницах стали крушить шатры и давить всех насмерть.

Осажденные бойлаканцы, увидев с крепостных стен царское знамя и узнав своих конников, подняли радостный крик.

Неожиданность удара с тыла и героическая отвага армян сделали свое дело. Противник стал сдавать позиции. Ну и, надо признаться, вооружен он был из рук вон плохо. С луками да палками перед конницей и боевыми колесницами не устоишь.

Тем временем распахнулись крепостные ворота, и из них лавиной вырвался полк воинов Багарата Дола. Теперь враг уже был между двух огней, и поражение его стало неизбежным.

Каранни приказал не убивать только малых детей и девочек-подростков, а всех остальных уничтожить.

Резня продолжалась до вечера. Враг сделал несколько попыток прорваться из окружения, но ему это не удалось.

К ночи все было кончено.

Жрецы развели костры и стали подбирать и сжигать тела убитых врагов.

К шатру царевича подкатил на колеснице Багарат Дола. И хоть был он устал и измучен, лицо сияло торжеством.

С благодарностью бросившись на колени перед Каранни, он воскликнул:

— Да будет вечной помощь богов тебе, благословенный государь мой, богоравный Каранни! Никогда и ничем не оплатить мне твоего великого благодеяния!

Престолонаследник поднял его, крепко обнял и предложил сесть.

— Как это, однако, вышло, брат Багарат Дола, что нечестивцы осадили твой город?

Человек хоть и не первой молодости, властитель Арцаха был польщен, что царевич назвал его братом.

— Они довольно часто прорываются к нам, божественный. Мы в вечной схватке с этими мерзавцами, как на огне жаримся. Нет на них ни бога, ни дьявола. Ничем не занимаются. Ни землю не обрабатывают, не сеют, не пашут. Только грабежом и живут.

— И много бедствий причинили?

— Все посевы перепортили, разрушили несколько деревень, народу поубивали видимо-невидимо. Я вышел к Ерасху, чтобы там их остановить, да вот не удалось. Большая часть конницы встречала тебя… Пришлось оттянуться и закрыться в стенах Бойлакана. Очень своевременно боги послали нам тебя!

Каранни как мог утешал его и велел устроить праздник в честь победы.

Каш Бихуни привел к царевичу троих пленных вражьих военачальников. И хотя это были сильно обросшие здоровяки, вид у них был жалкий.

Каранни с любопытством оглядел их, сам подал каждому напиться и спросил:

— Откуда вас принесло к нам?

— Из степных далей.

— А зачем явились?

Пленники с удивлением переглянулись.

— Воевать пришли…

— За что воевать?

— Ну как так — за что?.. Мы войной добываем свой хлеб. Война — это наша жизнь!

— И много вас?

— Много. Целых полмира населяем.

— А как велик мир, половиной которого вы владеете?

— Сколько можешь пройти, это и есть весь мир, — ответил один из пленников. — Сколько твоя стрела пролетит…

Было уже за полночь, когда вступили в город. Все прямиком направились в храм для жертвоприношения, а затем до рассвета пировали.

* * *

Всю ночь двери храма оставались открытыми. Никто их не охранял. Даже воины, из боязни темноты, не входили туда. Девять колонн высились перед входом. Днем все тут было украшено цветами и омыто водой священной реки Тер Мадон, вокруг били в барабаны, отгоняя злых духов, чтобы не проникли в Нерик.

Мари-Луйс не спалось и было очень беспокойно. Перед глазами стоял Таги-Усак и рядом с ним дочь Миная Нуар.

Из Мецамора астролог вернулся вроде бы довольный и гордый собой. Рассказал подробности встречи с престолонаследником, рассказал и о том, как, выполняя его приказ, отправил к нему одну из его сестер, которая должна стать женою мецаморского горнового. Мари-Луйс слушала все вполуха.

Сейчас, когда подозрения скребли ей душу, она молила богиню Эпит-Анаит, чтобы та освободила ее от дум о Таги-Усаке. Но похоже, что богиня отвернулась от нее, не внимает молитвам.

— О безжалостные боги!..

Мари-Луйс посмотрела на безмятежно спавшую девушку-приемыша, предназначенную в жертву этим безжалостным богам, и подумала: «Хоть ты помоги мне своей чистотою вырвать занозу из сердца!» Царица чувствовала себя безутешной и отринутой всеми изгнанницей.

Надежда вновь затеплилась в ней на исходе второго месяца паломничества.

Опять гремели барабаны, оглушая вся и всех, в хороводах кружились юноши и девушки с венками из белых цветов на голове. В веселье все перемешались: и армяне, и хетты. И были словно безумием охваченные.

Мари-Луйс, наблюдая это беснование толпы, все больше и больше преисполнялась негодования и решимости разрушить храм бога Шанта. Иного пути для пресечения зла больше нет.

Узколобый властитель Нерика не без опаски переступил порог покоев царицы.

— Там к тебе просится девушка, великая царица! — сказал он, опускаясь на колени.

— Кто она?

— Дочь медника Миная, божественная. Зовут ее Нуар.

Царица насторожилась:

— Что ей надо?.. Я, кажется, видела ее…

Мари-Луйс снова почувствовала себя одинокой и покинутой. И очень вдруг испугалась своего одиночества. Пусть придет хоть эта Нуар, которая сияет как свет… Которая… Пусть придет, если даже и с недоброй вестью. Может, немного развеет тоску…

— Скажи, пусть войдет.

Нуар, как подобало в такой день, была вся обвита белыми цветами: и на голове венок, и вместо пояса стан обхвачен гирляндой из цветов.

Она опустилась перед Мари-Луйс на колени, коснулась губами носка ее шитого золотом башмака. И в этот миг царицу бросило в холодный пот. «Неужели, — подумала она, — Таги-Усак предпочел мне эту дикарку?!»

— Доброго тебе утра, великая царица! — полушепотом выдохнула девушка.

— Пусть оно будет добрым и для тебя. Встань, дитя мое, и положись на мое благорасположение. Будь правдива и чиста, как твоя душа.

Нуар поднялась.

— А ты красивая! — не удержалась Мари-Луйс.

Девушка, как бы смутившись, закрыла лицо руками и горячо проговорила:

— Нет и не может быть в этом мире никого красивее тебя, благословенная царица! Прости меня!..

— Кому ты отдала свою девственность, Нуар? У нас ведь принято, чтобы такие голубки, как ты, приносили себя в жертву какому-нибудь из богов. Так кто же он? Скажи?..

— Тот, кому все дозволено, великая царица. Кому я не смела противиться, кто имел на меня право…

Царица была сама не своя. До чего же бесчувственна и бесстыдна эта девица! Как с неба упавший камень навалилась на душу и давит.

— Что за нужда привела тебя, красавица, к царице армянской? — спросила Мари-Луйс, с трудом одолевая свою неприязнь.

— Я пришла умолять тебя, божественная, о том, чтобы ты освободила Таги-Усака, всеславного и мужественного раба твоего!..

Все творится волею зла! Эта девица отнимет у нее того, кого она никому не желает, не может уступить. Мари-Луйс непроизвольно взяла Нуар за подбородок. Какой он нежный, мягкий. Достаточно легко прикоснуться кинжальчиком с рукоятью из слоновой кости и… Да, но это было бы принесением человека в жертву?.. И такое совершила бы она сама? Она, которая запретила жрецам?.. Разве не ею и не в ее доме укрыта хеттская девушка, предназначенная в жертву ненавистным богам? Нет, нет, не обагрит она кровью своих рук!

Словно отрезвев, Мари-Луйс отошла от Нуар.

— Я ведь давно освободила Таги-Усака от рабства. Еще живя в доме отца своего. И сделала это по велению души. Может, он чем-то недоволен?..

Спросила и с надеждой подумала: «Хоть бы это было не так!»

— О нет, божественная! Я от себя прошу. Таги-Усак и ведать не ведает о том, что я делаю!..

Мари-Луйс, чуть прищурясь, оглядела Нуар. Та сверкнула зрачками и, снова упав на колени, взмолилась:

— Освободи Таги-Усака, великая царица! Ведь в твоей власти счастье всех, и его тоже. Ты могущественная и богоравная! Молю тебя, припадая к стопам твоим!..

Сердце царицы сжалось. Вот и еще одна страдает по нему. Очень жаркие объятия у ее астролога и управителя, невозможно не растаять в них. Этой девушке явно ведомо, каково на вкус дыхание Таги-Усака. О боги, вечно вы творите такое, что противно желанию и сути человека.

Ужасно обездоленной ощущала себя царица.

— А почему сам Таги-Усак не просит меня об этом? Почему именно ты выступаешь посредницей?..

И неожиданным ответом своим Нуар разожгла страшный костер.

— Потому что я люблю его! — сказала она. — Люблю и мечтаю стать его женой! О великая и могущественная царица наша и спасительница, помоги!..

По телу Мари-Луйс снова прошла дрожь, да такая сильная, что даже зазвенели украшения на ее груди. Глаза сверкнули молнией, а рука невольно сжалась в кулак, готовый обрушиться на голову коленопреклоненной девушки. Но царица и на этот раз совладала с собой.

В соседней комнате пробудилась от сна пригретая ею девушка-хеттка Ерес Эпит. Она в любую минуту может войти. Царица не хотела, чтобы Нуар ее увидела.

Мари-Луйс прошлась по комнате, стараясь скрыть свой гнев. Затем снова села, долго и внимательно разглядывала распростертую у своих ног Нуар и с достоинством проговорила:

— Объявлю Таги-Усака свободным от царской службы, прекрасная Нуар! Так тебя, кажется, зовут? Но скажи-ка мне, он тоже любит тебя?

— Я люблю его, великая царица! Для богов не тайна, что я пожертвовала свою девственность твоему царственному супругу во исполнение воли богов и в подтверждение моей преданности царю и царице Армении…

— Это естественно! — едва не сбившись на крик, проговорила Мари-Луйс. — И не предосудительно ни для моего супруга, ни для тебя. Благодаря твоей жертве тебя еще более возлюбят и боги и мы. Ну, а что было дальше?

— Мне выпало счастье удостоиться заботы твоего супруга-царя, божественная. Он выдал меня замуж за человека, которого я впервые тогда увидела и потому, понятно, испытала к нему лишь неприязнь. Несчастный умер раньше, чем коснулся меня. И вот я стремлюсь к тому, кто мил моему сердцу. Я люблю Таги-Усака. Без него я словно высохшая трава под копытами скота. Такое на меня навалилось, а он и знать не знает, как я терзаюсь!.. Но мне почему-то верится, что он будет моим мужем, только бы ему освободиться и… И еще, если ты поможешь, великая царица!..

— Так, так! — Мари-Луйс старалась казаться спокойной.

— Уговори его взять меня в жены, всемилостивейшая царица! Прикажи ему! Избавь от муки!..

— Я обещаю! — после долгого молчания проговорила царица. — Обещаю избавить тебя от муки…

Нуар опять припала к стопам царицы. А рука Мари-Луйс тем временем потянулась туда, где у пояса за складками хитона она прятала заветный кинжальчик с рукоятью из слоновой кости, вывезенной когда-то из отчего дома. На этом оружии еще ни разу не было ни капли горячей крови.

Но нет! Она в ужасе отвела руку и заговорила почти ровно и спокойно:

— Мне тяжело в одиночестве, дитя мое. Оставайся со мной и развей своим присутствием мою печаль. Помогите, о боги!..

Нуар облегченно вздохнула. Сбывается ее желание. Царица добра и ласкова. Она непременно поможет ей завладеть сердцем Таги-Усака. И даже Арбок Перча вдруг стало жаль. Но что поделать, коли Эпит-Анаит избрала для нее Таги-Усака. Все в воле богов, и Арбок Перч пусть на них не пеняет.

Вконец измученная Мари-Луйс вдруг поднялась и стремительно вышла. В галерее, где столпились ее прислужницы, она долго разглядывала их и, остановившись на одной из жриц, чем-то схожей с Нуар, приказала ей сходить за верховным жрецом хеттов Кама Варашем.

— Никто не должен знать, что он посетит меня! — предупредила царица. — Поменяйся с ним одеждой, пусть придет в твоем платье.

Вернувшись к Нуар, Мари-Луйс с деланной веселостью сказала:

— А теперь, Нуар, давай выпьем немного вина.

Девушка кивнула в знак согласия.

* * *

Было уже за полночь, когда пришел Кама Вараш. Мари-Луйс сразу узнала его, хотя он и был переодет. На приветствие его не ответила, сесть не предложила и заговорила не скоро.

— Я решила позволить вам принести в жертву вашему богу человека! — тяжело, как глыбы камня бросая в бездну, промолвила она наконец.

Кама Вараша словно надвое разорвало.

— О благословенная, о великая царица!..

— Но жертвой будет не тобою привезенная хеттская девушка, которая находится у меня, а совсем другая.

— О царица, наконец-то боги внушили тебе разумное! Слава им!..

— Не спеши торжествовать, великий жрец хеттов! — резко оборвала его Мари-Луйс. — Вовсе не из страха перед богами или перед таким, как ты, я изменяю себе. Просто должна погибнуть та, чьей гибели желаю я. Она в соседней комнате, эта жертва. Войди туда и потайным ходом выведи ее. Сделай все так, чтобы никто ничего не узнал.

Кама Вараш понимающе кивал в ответ царице.

— Но вдруг она закричит, божественная?..

— Не беспокойся. Она уже… одурманена. Но знай, что это последняя жертва… Последняя! Бери ее, раздирай, дьявольское отродье. Я все равно низвергну весь сонм ваших богов и оставлю только одного. Ну, иди забирай свою поживу.

Кама Вараш быстро шел в угловую комнату. Царица разбила об пол чашу, из которой Нуар пила вино с разведенным в нем дурманным зельем. Разбила и стала, как разъяренная тигрица, носиться от стены к стене, бить по зеркалам, в которых видела свое отражение. На миг остановившись, вдруг принялась рвать на себе одежду, затем бросилась в комнату, куда только что отправила Кама Вараша. Верховный жрец уже успел завернуть одурманенную до бесчувствия Нуар в кусок красной материи.

— Это не та, не та, которую я отдаю тебе! — закричала царица. — Она лишь похожа на ту, что должна стать жертвой, на ту жрицу, которую я послала за тобой. Ее принеси в жертву.

Кама Вараш оторопел.

— Однако, царица!..

— Говорю, не та! — оборвала его Мари-Луйс. — Забери всю ее одежду, обряди ту жрицу, что находится у тебя, пусть станет похожа на эту девицу!..

— Что ж, будь по-твоему! — неохотно согласился верховный жрец.

И он вышел, унося в охапке всю одежду девушки и даже венок и гирлянду из цветов, которыми она украсила себя, идучи к царице.

Мари-Луйс долго стояла над изголовьем обнаженной Нуар. Как же она хороша…

Мари-Луйс крикнула свою жрицу-врачевательницу.

— Приведи в чувство это невинное дитя. Выпила немного вина, видно, непривычно ей…

* * *

А в храме бога Шанта, тоже одурманенная, лже-Нуар без умолку хохотала, и хеттские жрецы тем временем готовили обряд жертвоприношения. Жрица покорно исполняла все, что от нее требовали. Она действительно была очень похожа на дочь медника Миная.

Вот ее подвели к жертвеннику для священного омовения. В воду подлили красного вина — это чтобы потом, когда прольется кровь жертвы, не очень было видно…

Кама Вараш, обратившись к жрецу-вершителю, спросил:

— Деяние сие с волею твоею сообразно?

— Сообразно! — ответил жрец-вершитель и сам еще подлил вина в воду.

Верховный жрец положил в рот лже-Нуар живого жучка, который должен вознести душу жертвы в небеса, открыть ей путь в пристанище богов.

Храмовые жрецы тянули ритуальные песнопения и били в барабаны. У жертвенника горели свечи. Вокруг восседающего на пьедестале идола с золоченой ветвью в руках ходили два жреца и воскуряли ладан. Из ниш на все происходящее взирали неживые головы быков и буйволов, лошадей и собак.

Лже-Нуар все смеялась и радовалась, пребывая под действием зелья.

— Люди, я супруга бога Шанта! — твердила она. — Удостоенная счастья, с небес гляжу на вас, горемык.

А дымная мгла вокруг нее все сгущалась, лики жрецов и идолов двоились, троились и скоро совсем исчезли с глаз.

Ее уложили на жертвенник, заложили руки за голову и связали их.

Кама Вараш принял протянутый ему меч, обмакнул в чашу с маслом и, трижды обойдя алтарь, вонзил его в грудь жертвы.

Дымная мгла поглотила все вокруг.

* * *

Рассвело.

С окрестных гор и лесов в Нерик вливаются ароматы росистых трав и дерев. Все стены, крыша, врата храма Шанта украшены цветами, ивовыми ветвями. Вокруг столпились хетты и армяне, плотно обступив все подходы к храму. Хеттские жрецы окрасили свои бритые головы кровью жертвы.

У Арванда Бихуни голова умащена, а лицо все окрашено кровью.

Девяносто девять армянских жрецов стоят справа от врат храма. Девять из них держат, перекинув через плечо, белых жертвенных овечек. Слева с такой же ношей выстроились жрецы-хетты.

Прорицатели, колдуны, знахари держатся особняком. На поставце у алтаря кружится каменный идол, изображающий бога Шанта. В белых его глазницах тоже кружатся — то исчезают, то вновь появляются — каменные зрачки.

Верховный жрец армян Арванд Бихуни, в сопровождении еще девяти жрецов, с горящей свечою в руках приблизился к жертвеннику, девять раз обошел его вокруг, после чего собственноручно заколол у подножия идола всех жертвенных овечек. Затем к нему подошел верховный жрец хеттов Кама Вараш.

Арваид Бихуни шепнул ему на ухо:

— Голову принесенной в жертву девушки из храма не выноси.

— Невозможно! — так же шепотом ответил Кама Вараш. — Жертвоприношение не будет считаться исполненным. Голову жертвы надо вынести и всем показать. Это полагается по обряду.

— Так ведь узнают? — испуганно сказал Арванд Бихуни. — Все может обернуться большим скандалом.

— Ничего нельзя поделать. А ты, если хочешь, можешь уйти, пока не поздно. Мне ваши люди не страшны, я готов им противостоять.

Прибыла Мари-Луйс. Вид у нее был мрачный и озабоченный. Ее сопровождали Таги-Усак, властитель Нерика с шестью своими братьями, с женой и дочерьми и двенадцать рабов.

На крыше храма появился жрец-хетт. Вознося молитву и размахивая окровавленной женской сорочкой, наброшенной на палицу, он громогласно возопил:

— Жертвоприношение свершилось! Исполнена воля бога Шанта!

Толпа на площади на миг словно онемела. Затем начали раздаваться отдельные голоса:

— А жертва подобающая?..

— Все свершилось по канону?..

Царицу забил озноб. Жрица была такая юная и такая кроткая, услужливая! Вспомнилось, как сияли ее глаза…

Окровавленная сорочка развевалась на ветру.

— А хетты, кажется, несмотря ни на что, принесли в жертву человека, великая царица? — проговорил Таги-Усак.

— Пусть тебе не кажется! — взъярилась Мари-Луйс. — Это был белый теленок. Я знаю!.. Белый и чистый. Боги приемлют только чистую жертву!..

Кама Вараш воздел руки к небу и заголосил:

— О бог Шант! Покровитель и благодетель наш! Угодное тебе свершилось! Вот!.. — и он поднял над собой голову принесенной в жертву девушки. — Вот, прими, наш бог!..

Мари-Луйс снова прошибло ознобом. Но душа невольно всколыхнулась торжествующей злобой. Забыв все, что двигало ею до этой минуты, она вскричала:

— Смотрите, армяне! Хетты принесли в жертву человека!.. Человека!..

И армяне ринулись туда, где стоял Кама Вараш.

— Покарать ослушников воли богоравной царицы нашей!..

— Покарать принесших в жертву человека!..

Хетты стали волнами приливать ближе и ближе к храму. А их жрецы все, как по команде, вдруг выхватили из-под жреческих своих хитонов скрываемые под ними мечи. И тут армяне поняли, что никакие это не жрецы, а самые настоящие хеттские воины, только переодетые для маскировки.

Неожиданно все окрест огласилось душераздирающим криком:

— Это голова моей дочери!..

Кричал Минай, медник, а теперь и оружейник, отец Нуар. Он выхватил меч из ножен и тоже бросился туда, где стоял Кама Вараш. Хетты преградили ему путь. Минай тщетно пытался прорваться вперед и с отчаянием все повторял:

— Будьте прокляты, о боги!..

Площадь бушевала. Армяне-ремесленники заволновались.

— Да что же это творится?..

— Дочь Миная принесена хеттами в жертву!..

— Бейте хеттов! Бейте!..

Армяне группами и в одиночку ринулись на хеттов. А из храма тем временем выплеснулись новые массы вооруженных хеттов. Там и тут разгорались стычки.

Мари-Луйс едва сдерживала рыдания. Она горько раскаивалась, проклиная себя за слабость, за то, что допустила жертвоприношение человека. Что теперь будет?!

Властитель Нерика потянул ее за руку:

— Надо уходить! Оставаться здесь опасно!..

Мари-Луйс выхватила из-за пояса свой маленький нож.

— Крушите хеттов, армяне! Не давай им пощады!..

На площади уже развернулся настоящий бой. Мари-Луйс рвалась туда. В ней словно бес взыграл, душа ее жаждала испытания мученичеством.

Хеттов становилось все больше и больше. Но вот подоспел и Арбок Перч со своим отрядом.

Таги-Усак решительно потянул царицу к себе.

— Иди за мной! — крикнул он.

Мари-Луйс и не подумала подчиниться ему. Тогда Таги-Усак сорвал с себя плащ, накрыл ее с головой, цепко и сильно, как обручем, охватил одной рукой и взвалил на себя, а другою, в которой был меч, стал расчищать путь перед собой. Несколько воинов из телохранителей царицы помогали ему. Они прорывались к дому властителя Нерика.

Военачальник хеттов Нуанза Вараш между тем, держа над собой герб Нерика — медвежью голову, намалеванную на дощатом щите, — орал во всю глотку:

— Отныне он наш! Нерик наш! И храм бога Шанта наш! Слава царю-солнцу Мурсилису! Слава!..

Рядом с ним стоял Аванд Бихуни. Вынув из мешка окровавленную одежду принесенной в жертву девушки, он протянул ее Нуанза Варашу и проговорил:

— Плати за жертву, верховный военачальник!.. Не мои бы старания, не видать бы тебе неба над Нериком. Плати обещанное.

Нуанза Вараш зло отпихнул от себя окровавленную одежду.

— Скажи лучше, где армянская царица, красавица Мари-Луйс? Ты ведь обещал доставить ее мне. Где она?

— И она будет в твоих руках, славный победитель, — пообещал Арванд Бихуни. — Все въезды и выезды города охраняются надежными людьми. Рано или поздно она будет у твоих ног.

Хеттские войска безжалостно вырезали нерикских армян.

Только к полуночи Таги-Усаку с трудом удалось вырваться из месива на площади и достаточно далеко отойти, спасая царицу. И, надо сказать, недавняя отвага и мужество совсем покинули Мари-Луйс. Она уже думала не столько о себе, сколько о гибнущем городе и его жителях-армянах. Из телохранителей с ней оставались только пятеро, не было и Арбок Перча.

— Хетты вероломно завладели твоим городом, моя царица! — горестно причитала мамка. — Вероломство у них в крови. Куда вы смотрите, о боги? Властителя Нерика убили. И дочерей его. Своими глазами все видала!..

Они пробирались пустынной улицей. Впереди шел Таги-Усак. В глазах стояла наводящая ужас отрубленная голова девушки. Хетты обманули царицу?.. Как же им это удалось?..

Царица едва шла, от усталости ноги подкашивались. И она все думала: «Что же сталось с Нуар? Не с той, которую принесли в жертву, а с настоящей, что дома осталась?.. Спаслась она или вражий меч настиг ее? Что сталось с Нуар, с Нериком? Что будет со мной? Сколько крови надо этим ненасытным богам?! И куда делся Арванд Бихуни, почему его нет здесь?..»

Уже совсем близок потайной ход. Только его миновать — и выйдут на берег Тер Мадона. А там спасение…

И вдруг, откуда ни возьмись, наперерез им появился отряд хеттских воинов. Таги-Усак, выставив меч, прикрыл собою царицу.

— Отступите, хетты, перед вами царица армянская! Дорогу ей! Дайте уйти, чтобы не лицезрела она больше вашего вероломства!..

Сзади тоже появились хетты.

Мари-Луйс успела заметить, как Таги-Усак наповал сразил двух вражьих воинов. Она тоже занесла было свой нож и не почувствовала, как на нее что-то набросили. Только прикосновение омерзительных, потных рук вывело царицу из забытья.

Что это?.. Она в каких-то сетях?.. Ее волокут?.. Но куда?.. Боже, она в плену!.. Какое унижение!.. О Эпит-Анаит, и это все, чем ты отплатила за верное служение тебе?!.

Весь мир потонул во тьме.

В ночи осталось незамеченным, как некто в черном бросился с крепостной стены в волны Тер Мадона и поплыл к противоположному берегу реки.

* * *

Хеттам никак не удавалось подавить сопротивление Арбок Перча с его небольшим отрядом.

Рассвет был кровавым.

Армяне, прибившись к крепостной стене, продержались весь день, отбивая атаки врага.

С наступлением темноты Арбок Перч сумел наконец отыскать ведущий к храму потайной ход. Они благополучно прошли им и забрались на крышу храма. Там, как знамя на древке, на ветру колыхалась наброшенная на палку окровавленная сорочка принесенной в жертву девушки. Арбок Перч сорвал сорочку, уткнулся в нее лицом, затем поднял над собой, растянул во всю ширь и сказал:

— Теперь у нас есть знамя, армяне! Сейчас эта окровавленная сорочка — наш бог, наша вера!

Они спустились с крыши, прошли к крепостной башне и, изрубив хеттских охранников у входа, по каменным ступеням взбежали на самый верх башни.

Дул теплый несильный ветер. Арбок Перч набросил сорочку на копье и взвил над разрушенным городом.

— Есть у нас свое знамя!

* * *

И еще один рассвет зачинался в кровавой мгле.

К башне подступил полк Нуанза Вараша.

Хеттский военачальник восседал на колеснице вооруженный до зубов и весь в броне. Шлем его венчал бычий хвост, в ушах сверкали золотом крупные серьги. Ему помогли сойти с колесницы.

Непомерно высокий, бритоголовый, он грозно возопил:

— Ты почему не идешь покориться мне, раб Арбок Перч?!

Арбок Перчу хотелось плюнуть на вражьего пса, но, считая и это унижением своего достоинства, он в тон ему резко крикнул:

— Я не твой раб, чтобы кидаться тебе в ноги. Это ты пришел ко мне и стоишь там внизу.

— Сразу видно, что армянин. Спесивости не занимать.

— Зато не бесчеловечный и не вероломный, как твой нечестивый царь Мурсилис и его подручные, воровски пробравшиеся в наш город. Зачем пришел сюда?

— Чтобы взять тебя в плен вместе со всем твоим войском и угнать к себе!..

— Что ж, попробуй.

Нуанза Вараш велел привести армянского верховного жреца Арванда Бихуни, чтобы тот уговорил гордеца покориться.

Тут уж Арбок Перч не сдержался и смачно плюнул в жалкого жреца.

— Это ты распахнул врата Нерика перед хеттами, мерзкий хищник! Пес шелудивый!

Нуанза Варашу так и не удалось покорить горстку армянских храбрецов, прорвавшихся на вершину крепостной башни. Оставив своих воинов в осаде, он вынужден был ни с чем удалиться вместе с Арвандом Бихуни.

Люди Арбок Перча, едва завидев на близлежащих улицах кого-нибудь из хеттов, метали в них камнями из пращи и почти каждого убивали.

Ночью Арбок Перч велел привязать к башенным зубцам крепкую длинную веревку и сбросить ее вниз. Бесшумно и ловко они все незамеченными спустились вниз и вплавь переправились на другой берег Тер Мадона. Про знамя они тоже не забыли. Арбок Перч обмотал окровавленную сорочку вокруг шеи. «Я изведу всех богов вместе с их храмами! — поклялся он памятью безвинной жертвы. — Эта окровавленная сорочка обернется морем крови, которую я выпущу из врагов моей земли! Клянусь тебе, мое единственное божество!..»

Они вошли в лес и стали быстро продвигаться к востоку Вскоре небо заалело. Всходило солнце.

* * *

После трехдневного пребывания в Бойлакане войска Каранни, объединившись с полками Багарата Дола, выступили в юго-восточном направлении. Каранни намеревался вторгнуться в пределы разбойных племен Егимаис-Ерана и так их поприжать, так укротить, чтобы навсегда присмирели и даже приблизиться не смели бы к границам его земли.

В этот поход царевич взял только боевые колесницы. Все пешее воинство осталось в Бойлакане.

Ночь выдалась жаркая. Лошади взмокли.

На плотах переплыли через разлившийся, но спокойный Ерасх и ступили на равнинные земли южного побережья Каспийского моря.

Дыхание чужой земли словно ожгло Каранни. Вдруг подумалось: «А вернусь ли я отсюда домой?..»

Зной стоял нестерпимый. Небо было необычно высокое и какое-то странно мглистое, хотя и пронизанное лучами восходящего солнца.

Целую неделю шли они по безлюдным степям, не увидав ни живой души, ни признаков человеческого жилища. Иногда навстречу попадались табуны диких лошадей и ослов. Конники с гиканьем пускались за ними вскачь, ловили арканами жеребят, резали их и коптили мясо впрок.

Но вот наконец добрались до небольшой речушки. Вода в ней мутная и какая-то густая, еле течет. Вдали столбиками тянулись к небу чахлые дымки. Не без опаски пошли на них.

Оказалось, что это становище кочевого племени. Ни шатров, ни укрытий. Все и вся под палящим небом. И люди полуголые, дочерна обгорелые. Оружие у них — лук да стрелы.

Два человека, отделившись от лагеря, направились навстречу пришельцам. Вид у них был явно встревоженный. Багарат Дола, владевший наречием здешних племен, спросил:

— Какой вы страны, люди?

— Страна?.. А что это такое — страна?..

— Где живете?

— Ах, вон что!.. Живем где придется. Мир без начала и без конца.

— Какому богу поклоняетесь?

— И этого мы не ведаем. Что значит бог?..

Каранни удивился наречию, на котором говорили эти люди. Звуки жесткие, как по ржавчине продирающиеся, слова долгие и монотонно связанные одно с другим. И, разговаривая, они нелепо жестикулируют руками, подпрыгивают. А волосатые-то какие! И все в гнойных струпьях. Соответственно и зловоние от становища непереносимое.

Все кочевые насторожились. И стар и мал, и женщины и дети с любопытством разглядывали прибывших, и что-то все говорили друг другу.

Вокруг становища паслись отары коз и овец. Тут же лениво дремали мелкопородные собачонки.

Войско расположилось на постой на берегу реки, в значительном отдалении от кочевья дикого племени.

Многие, сразу раздевшись, бросились в воду, хоть немного остыть. Кто-то просто мыл руки, умывался. И надо было видеть, как реагировали женщины и дети кочевья. Они кричали, разводили руками. Дивились явно небывалому. В их племени всякое омовение считалось греховным.

Какая-то девчушка попробовала в подражание армянам плеснуть на лицо воды. Кочевницы все разом заголосили, накинулись на нее, схватили за волосы и оттащили от реки.

Ночь опять была нестерпимо душной. Воины спали нагишом, прямо на земле, еще жаркой от дневного нагрева. Спали неспокойно, пожираемые разного рода комарьем и мошкарой.

С рассветом решено было двинуться дальше. Каранни велел Каш Бихуни отобрать из кочевников юношей покрепче и взять их с собой. Пригодятся в пути. Помогут с добыванием провианта для войска в этих диких, чужих землях.

Военачальник подобрал больше сотни парней, накинул каждому на шею веревку, затем связал их всех вместе и погнал перед войском.

Почти полдня уже были в дороге, когда вдруг заметили, что за ними, оказывается, увязались жены пленников. Грязные, полураздетые, босые. Малых детей они оставили в становище. С собой взяли только тех, кто был постарше и мог идти сам.

Царевич велел приостановиться. Женщины подошли и взмолились, чтоб их не разлучали с мужчинами.

— А что же вы малышню бросили? — спросили их.

— Куда нам с ними? — пожимали плечами женщины. — А без мужей никак нельзя…

Армяне попробовали уговорить их вернуться к детишкам, но из этого ничего не вышло.

— Как же нам быть? — спросил Каранни, обращаясь к Каш Бихуни. Судьба малышни, брошенной этими дикарками на съедение зверью, тревожила его.

— Для жалостливости сейчас не время, царевич. Притупи и слух свой, и зрение и следуй к намеченной цели.

Женщины кинулись к своим связанным мужьям и заголосили на все лады, так что земля содрогалась. К каждому из пленников прилипло по три-четыре женщины. Багарат Дола объяснил, что в здешних племенах не придерживаются и никаких кровных запретов. Скажем, сестра может стать женою брата.

Каранни отобрал несколько конников из войска Багарата Дола и велел им повернуть пленников со всеми их женами и детьми и гнать обратно к кочевью, где брошены малые дети. А уж оттуда всех вместе препроводить в Арцах.

Наконец снова тронулись в путь. Два дня шли, не отдыхая. И тут кончился запас питьевой воды в бурдюках. Стала мучить жажда. Но шли все дальше, в надежде напасть на воду. Еще день, еще ночь. Кони еле передвигались, дышали тяжело.

Каранни был раздражен. Говорил мало, только приказы отдавал. Все думали о воде, мечтали о воде, искали воду. Но скованная зноем земля, обжигая их огненным дыханием, словно намеренно издевалась над людьми и где-то прятала живительную влагу.

Воины вспоминали свои края, тамошние горные родники и этим еще больше томили себя, изнемогая от жажды.

Кто-то, случайно вырвав из земли неказистый короткостебельный росток, похожий на камыш, вдруг обнаружил, что корень у него водянистый. Все кинулись рвать эти растения и жевать их корни. Людям стало чуть легче, а лошади не притронулись к находке.

Царевич приказал рыть колодцы там, где рос этот горе-камышник. Все с надеждой и воодушевлением принялись за дело. Рыли копьями и мечами. Земля поддавалась не просто. Песчаная, она осыпалась обратно в яму. Но дело мало-помалу двигалось. Работали целый день.

И вдруг крик:

— Вода! Вот она, есть!..

Радость была несказанной. А вода все прибывала, делалась чище и чище. Это явно пробился родник.

Сначала напоили лошадей, а потом уж сами отвели душу.

Каранни приказал зарезать трех жеребят в жертву богине Цовинар, наделившей их водой. Жрецы вознесли ей молитвы.

И снова двинулись в путь. Опять шли на восток, к дальнему горизонту бескрайних степей.

* * *

Три дня миновало с тех пор, как ушли от родника.

Последнюю ночь провели в засушливой долине. Поднялись с первыми рассветными лучами. Необычно вели себя лошади: явно чем-то испуганные, они тесно сбились и громко, беспокойно ржали.

От подножия горы, что маячила вдали, простиралось песчаное безбрежье. И даже с волнами, как закаменевшее море. При этом нигде ни ростка, никаких признаков жизни.

Устрашающая, мертвая тишина.

Едва они ступили на этот песок, и кони и колесницы тотчас увязли в нем. Песок был мелкий, сыпучий, горячий — и за ночь не остыл. В воздухе пахло гарью.

Каранни приказал всем взять правее, может, выберутся на твердь. И невозможно было убедить его отказаться от продолжения этого невыносимо тяжелого пути.

Несколько пленников, из тех, что по молодости были еще неженатыми и потому остались в войске царевича, начали жалобно выть в страхе перед пустыней. В застывших песчаных волнах им мерещилась смерть.

Багарат Дола, как старший из родоначальников, взял на себя смелость обратиться к престолонаследнику:

— Люди ропщут, божественный. Может, прикажешь повернуть назад?..

— Каждого недовольного убивать на месте! — таков был ответ царевича.

И пятерых не стало. Их тела, коней и все, что у них было, предали сожжению.

Каранни распорядился, чтобы принесли к пепелищу изваянного из камня Ваагна Драконоборца, повсюду возимого им с собою.

Идолище обрядили чем могли, воскурили ладан в его честь. Каранни долго молился, опустившись перед ним на колени. И все воинство тоже молилось…

Обессилевших лошадей прирезали, конину раздали пленникам. Умерших воинов похоронили здесь же, в песках, и возвели над их могилами недолговечные песчаные холмы.

И как только жрецы закончили обряд погребения, Каранни направился к своему уже оседланному скакуну.

— Итак, продолжаем наш путь!..

Но речь его вдруг пресеклась — к лагерю галопом мчались три всадника. Приглядевшись, царевич узнал в одном из них дочь Миная Нуар. Два других были из воинов Багарата Дола, остававшихся в Бойлакане.

Еще издалека Нуар закричала:

— Хетты захватили Нерик! Наша царица Мари-Луйс в плену!..

В пустыне поднялась буря. Песчаные вихри затмили небо.

Войско, перестроившись, повернуло на запад.

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

Враждебная Хайаса взялась за оружие.

(Из летописи царя хеттов Мурсилиса Второго, 1331 г. до н. э.)

Хеттские жрецы и военачальники согнали на площадь перед храмом бога Шанта всех пленных армян и под страхом смерти заставили поклоняться их идолам и признать над собой власть верховного военачальника хеттов Нуанза Вараша.

Нуанза Вараш восседал у входа в храм на застланном тигровой шкурой ложе.

Не поднимая головы, он спросил:

— А где царица? Я желаю ее!

Кама Вараш, почтительно склонив голову, промолвил в ответ:

— Изволь, непобедимый военачальник, царица Мари-Луйс перед тобой. Прими дар богов.

Нуанза Вараш и при этом не поднял головы. Он сидел, скрестив под собою ноги. Перед ним в глиняной чаше дымилось отварное мясо, и он жадно пожирал его кусок за куском.

А хеттские воины тем временем затрубили в рожки, созывая к поздней трапезе.

Нерик полнился гарью. Хетты со смоляными факелами в руках всю ночь рыскали по городу в поисках укрывающихся армян.

Нуанза Вараша очень обозлил верховный жрец хеттов, его сородич Кама Вараш. Явился и требует себе половину армянских пленников и захваченной с ними добычи, тогда как ему определена только десятая часть.

Верховный военачальник в негодовании заскрипел зубами. «Жалкие жрецы полагают, что это они завоевали Нерик. Идиоты…»

Нуанза Вараш концом своего пояса утер жирные губы и поднял голову. Поднял и словно онемел, разинув рот. Что это перед ним? Луч света или сама богиня Иштар, дивная Иштар, в глазах которой вся краса небес, а в груди огонь солнца?

— Кто ты, о женщина? Кто?..

— Я — Мари-Луйс, Нуанза Вараш, — спокойно, с достоинством ответила царица. — Приветствую тебя в этот розовозакатный час.

Нет, и богине с ней не сравниться. Какая осанка, как стройна! Лебединая шея. Лицо подобно утреннему восходу. А волосы! Густые, вьющиеся, блестящие…

Когда царице сказали, что ее ведут к верховному военачальнику, она потребовала дать ей время подготовиться к встрече, привести себя в порядок, переодеться, ведь победитель — военачальник войска царя Мурсилиса, и представиться ему надо в подобающем виде.

И вот она перед Нуанза Варашем во всей силе и власти своей женской красоты. Величественная, улыбающаяся, и голос такой ровный, звучный. Все это, конечно, напускное — и смирение, и улыбка. В душе у Мари-Луйс с каждым мгновением нарастала ненависть к этому презренному хетту, который не мечом, а вероломством завладел ее городом, и она теперь его пленница. Хотелось вцепиться ему в глотку, однако…

— О, Мари-Луйс, здравствуй! — проговорил наконец Нуанза Вараш. — Богиня Иштар свидетельница, на всем белом свете нет более прекрасной женщины, чем ты.

— Я не просто женщина, победитель Нуанза Вараш! Не забывай, что я — дщерь богов. А твой военачальник, захвативший меня в плен, в первую же ночь совершил насилие надо мной, чем оскорбил саму богиню Иштар. Она ведь вами, хеттами, почитаема превыше других святынь? Ее оскорбил и к тебе выказал неуважение — завладел поживой, опередив тебя!..

Нуанза Вараш помрачнел. Волею богов в случае пленения особ царского рода — царя или царицы вражьего стана — надлежит дать им приют и оказывать почтение, достойное их звания. Так предопределено свыше, и всяк, преступивший извечный обычай, неугоден богам. Может, эта царица сама и есть божья кара за все?..

Он бережно взял Мари-Луйс под локоть, усадил на тахту и с яростью глянул на военачальника, который сказал:

— Эта пленница моя! Не отнимай у меня добычи. Мое должно принадлежать мне!

Меч, сверкнув в руке Нуанза Вараша, вонзился в горло ослушника и рассек его надвое.

— Получи свое, богомерзкий ослушник, подлый раб! Сполна получи!

Военачальник испустил дух, а Мари-Луйс с ликованием подумала: «О Эпит-Анаит, кровь этого изверга мне в очищение! Дай силы, Мажан-Арамазд, отомстить разрушителям Нерика!..» Нерик покорен и разрушен, но она все равно низвергнет злокозненного бога Шанта, принесшего столько горя и Нерику, и стране. Силой и оружием ей послужат и ее ненависть, и ее женские чары. Все пустит в ход. Неужели Каранни стерпит такой позор?..

— Никогда!

Нуанза Вараш насторожился.

— Что «никогда», о божественная, прекрасная царица?

— Никогда не следует допускать того, чтобы ничтожные твари оскорбляли богов. Покарав смертью низменного сластолюбца, ты вступился за честь богов и тем еще более возвысил и возвеличил свое имя, свою святую веру!..

— Впредь всяк, кто посмеет коснуться тебя, будет убит. Ты — само божество, Мари-Луйс. Отныне ты — моя.

— Твоя! Твоя! — прикинулась покорной царица. — Ты царского рода, тебе теперь и владеть мною, быть моим покровителем.

Она погладила ему руку, и он, совсем уже осмелев, поцеловал ее.

— Скажи, чего ты желаешь, прекрасная Мари-Луйс? Приказывай!

И Мари-Луйс снова почувствовала себя сильной.

Солнце еще не совсем закатилось, а в небе уже высветилась луна. И оба светила были окружены черно-красными ореолами. Не к добру это…

Мари-Луйс терзалась досадой, что своевременно не пресекла вторжения хеттов в Нерик. И зачем было приносить в жертву свою прислужницу? Зачем! Где сейчас Нуар? Что сталось с отважным Арбок Перчем, с Ерес Эпит? Что с ними?.. Кто ответит ей на все эти вопросы? Кто?..

Тяжкая ночь нависла над Нериком.

* * *

Таги-Усак глубоко втянул влажный настоянный землей и разнотравьем лесной воздух. С ним было всего пятеро армян-нерикцев. Его сейчас обуревала и гнала вперед только одна мысль: поскорее добраться до ближайшей крепости Егегарич. Надо спешить в Куммаху и к престолонаследнику, сообщить, что Нерик пал и царица в плену. Какой позор!..

Ехали молча, подавленные и потерянные.

Наконец показался Егегарич, город-крепость в лесной чащобе, на взлобке дыбящихся скал, огражденный толстыми стенами.

Староста Егегарича, от природы трезвомыслящий, уравновешенный воин, на этот раз, встречая чудом спасшихся мучеников, был охвачен тревогой.

— Беда-то какая! — всплеснул он руками, встретив приезжих.

Все в крепости загудело, зашумели люди, зазвонили в храме.

Таги-Усак потребовал у старосты новых колесниц. Надо было спешить в столицу. Ни трапезы с ним не разделил, ни в храм не зашел. Не до того ему было при эдакой беде, что обрушилась на них.

Староста без промедления предоставил Таги-Усаку три запряженных колесницы, и тот заспешил со своими спутниками в Куммаху.

На рассвете следующего дня они добрались до крепости Аззи. Тут уже знали о нерикской трагедии и готовились к обороне. Таги-Усак, поспешно принеся жертву храму Мажан-Арамазда, снова пустился в путь, отправив при этом гонцов в города-крепости Ериз и Хаг, в Андзур, Арьюц и Керчанис, чтобы предупредить о возможном вторжении хеттов. От имени престолонаследника он приказал всем быть готовыми по первому зову выступить ему на помощь.

Царская армия стояла лагерем недалеко от Куммахи, в крепости Арипша, на острове заболоченного озера. Там же хранились дворцовые сокровища. Крепость эта была неприступной. Только знающий мог пройти туда и оттуда по узкому камышовому насту, скрытому под илистым покровом. Путь этот был известен лишь нескольким жрецам и военачальникам. На вершинах ближних гор, напротив Арипши, находились такие же укрепленные и неприступные крепости, не имевшие даже въездных ворот. Забраться туда можно было только по канатам.

У подножия гор раскинулось большое поселение Арапес, обеспечивавшее хлебом и продовольствием и войско и двор.

Вдали показался священный Евфрат.

Таги-Усак и его спутники земно поклонились великой армянской реке и направили колесницы к столице.

* * *

Недужный царь Уганна, укутанный в теплый хитон, был на ногах. Болезнь вконец иссушила его.

— Будь проклят Мурсилис! — дрожащим голосом прокричал он. — Мне все уже известно, сын мой.

Таги-Усак приложился к руке царя Уганны и сказал:

— Мурсилис — жалкий вор! Обманом одолел беззащитную женщину. Это не останется для него безнаказанным, царь наш!

Престарелый повелитель взмолился:

— Призови сына моего, пусть идет на врага!

Таги-Усак посетил храм Мажан-Арамазда, принес там в жертву богам белого телка и затем выслал, одного за другим, восемь гонцов на восток страны, чтобы разыскали Каранни и сообщили ему о случившейся беде.

Вернувшись из храма, Таги-Усак попросил царя созвать совет старейшин.

— Хоть ты и болен, богоравный царь наш, пусть этот совет пройдет под твоим ведением!..

На совет сошлись правитель Куммахи, старшины, военачальники царского войска, стражи крепостных башен столицы, видные мастера-ремесленники. Из жрецов на совет, вопреки обычаю, никого не позвали. Таги-Усак не забыл, как иные армянские жрецы Нерика пособничали хеттскому верховному жрецу Кама Варашу. Назвав себя служителями богов, они, эти женоподобные оборотни, только знай извлекают личную выгоду. Какого бы рода-племени ни были — язык у них общий и цель одна.

— Волею богов благословляю ваш совет, храбрые мужи! — проговорил царь Уганна. — Будьте мудры и отважны! Моя невестка, о боги, в плену у врага. Приведите войско в боевую готовность к прибытию моего сына.

Таги-Усак настаивал на том, что необходимо немедленно, еще до возвращения Каранни, отбить у хеттов Нерик и освободить Мари-Луйс. Собравшиеся поддержали его.

Не мешкая начали готовиться. Все было поднято на ноги.

А по дворцу тем временем, с амулетной дощечкой в руках, сновала жрица-заклинательница и молила о спасении плененной царицы. Ворвавшись к Таги-Усаку, она заголосила:

— Будь проклят, поганый царь хеттов Мурсилис! Боги жестоко покарают нечестивца! И весь род его сотрут с лица земли! Где вы, о боги? Явитесь и вершите должное!..

На груди у нее болтался глиняный кувшинчик с медной палочкой, которой она помешивала в нем воду, с вечера набранную в священном Евфрате, и творила свои заклинания, без умолку насылая проклятия на царя хеттов.

Таги-Усак, испытывая чувство отвращения к этой кликуше, хотел было выдворить ее вон, но она вдруг, опять обращаясь к нему, сказала:

— Царица у хеттов. Здорова и невредима. И ей даже оказываются подобающие почести. Так вещают мне небеса!..

Астролог насторожился, но потом все же не выдержал и выгнал ее:

— Пропади ты пропадом вместе со своими причитаниями и заклятьями! Не вертись под ногами, сгинь с глаз!

Ночью Таги-Усака разбудили. Это явился управитель дворцовой службы.

— Престолонаследник Каранни, да уберегут его боги, прислал в подарок царице группу ткацких дел мастеров. Что мне с ними делать?

Не ответив ему, Таги-Усак закрыл глаза руками и мысленно взмолился: «Прости, прости мне, о Мари-Луйс, мою ничтожность! Прости, что не смог уберечь тебя!..»

А управитель снова сказал:

— Ассирийские купцы прибыли!..

— С какой целью?

— Хотят купить у нас лошадей.

— Ничего, даже захудалого жеребенка, не смей им продавать! — разгневанно бросил Таги-Усак. — Запрещаю продавать коней чужеземцам! И больше того, запри этих купцов под замок, пусть посидят, пока не вернется престолонаследник!..

С этими словами Таги-Усак поднялся и вышел.

На площади было людно и шумно, как днем. Начальник дворцовой охраны подошел и сообщил:

— Приехал староста из Ашоцка и с ним полтыщи воинов.

Вдвоем направились к прибывшим. Воины Ашоцка, уже знавшие о пленении царицы, скорбно заголосили.

Жестом поднятой руки Таги-Усак остановил их.

— Сейчас не время для стенаний! — сказал он. — Наш царь болен, престолонаследника нет, а царица в плену. Мужайтесь, армяне, и готовьтесь идти войной на врага. Надеюсь, в ваших жилах течет кровь, а не вода. Хеттские жрецы вместе со своим грабителем-полководцем Нуанза Варашем, вопреки запрету нашей царицы Мари-Луйс, снова принесли человека в жертву своим богам. Проклятье этим дикарям и захватчикам! О Мажан-Арамазд и светоносная Эпит-Анаит, вознегодуйте!..

И он срочно выслал гонцов в горные провинции Пала и Мецрац.

— Созывайте на военный совет! — приказал Таги-Усак. — Скажите, пусть собираются в поход освобождать Нерик от нечестивцев, спасать нашу царицу!..

Страна армян кипела гневом.

* * *

Нуанза Вараш расположился в доме властителя Нерика.

Верховный военачальник хеттского войска оказывал своей царственной пленнице много внимания. Ей отвели лучшие покои, приставили слуг и ничем не напоминали о нынешнем ее положении.

Нуанза Вараш изнывал от страсти и вожделения.

— О, прекрасная Мари-Луйс, это боги послали мне тебя в награду! В мире никто и ничто не сравнится с тобою! Я жажду твоего тепла и света!

— И душа моя, и свет ее, о великий полководец, принадлежат тебе! — дразняще льстила ему царица. — Ведь это вовсе не предосудительно, если избранники богов отдаются друг другу. Я вполне счастлива с тобой, божественный Нуанза Вараш.

Мари-Луйс торжествовала, что ей удалось завлечь в свои сети хеттского военачальника. Надо любой ценой остановить дальнейшее продвижение врага в глубь Страны Хайасы. У старого царя силы очень малые, а Каранни со своим войском далеко. Если Нуанза Вараш продолжит поход, это принесет ее родине большие потери…

Неожиданно вдруг появилась Ерес Эпит.

Царица очень удивилась, увидев ее живой и невредимой. Девушка, правда, казалась испуганной, но улыбалась.

— О царица! — воскликнула она. — Я тысячекратно готова стать жертвой богов за то, что они спасли тебя! Какое счастье снова видеть тебя!

Мари-Луйс обняла ее, словно бы отгоняя свою печаль.

— Что случилось? Где ты была?..

— Меня тоже взяли в плен вместе с дочерьми властителя Нерика.

— А они?.. Что с ними?..

— Убили их… В храме бога Шанта. И меня хотели. Но воины-хетты не дали. Узнали, что я хеттка, сказали: пусть эта останется с нами. Так я жива. О матушка царица, я вечно обязана тебе.

— О Таги-Усаке ничего не знаешь? — спросила Мари-Луйс и в страхе обмерла: не дай бог услышать самое страшное.

— Знаю, что он бежал. Его тоже сначала взяли в плен. Собирались оскопить, но ему удалось бежать.

Царица облегченно вздохнула. Хотела еще спросить, не знает ли Ерес Эпит чего-нибудь о дочери Миная, но самолюбие удержало ее.

— Уезжай к себе, к своим родителям, дочь моя! — только и проговорила Мари-Луйс. — Я буду просить Нуанза Вараша, чтобы он позволил тебе это.

— Нет, нет! Я не брошу тебя здесь одну! — возразила Ерес Эпит. — Я всегда буду с тобой, матушка царица! Умоляю, не отсылай меня. Я поклялась всем богам, что никогда не расстанусь с тобою!

Царица оставила девушку при себе.

* * *

Стемнело.

Мари-Луйс тяжело переживала позор своего пленения. Но кто в этом мире не испил чаши горя?..

Толстый, грузный Нуанза Вараш в ярости носился из угла в угол, круша все, что попадалось под руки. Царь Мурсилис прислал к нему гонца с письмом: «Ты, — пишет царь, — совсем зарвался, Нуанза Вараш. Как смеешь держать у себя армянскую царицу?! Какой уж день не шлешь ее ко мне. Она, как и я, царского рода, а значит, и принадлежать должна мне. Немедленно отправь ко мне Мари-Луйс!»

Бесновался Нуанза Вараш, а делать было нечего. Он понимал, что на этот раз боги бессильны помочь ему.

А Мари-Луйс, наблюдая за его безумством, мысленно благодарила богов. Это именно она в день, когда была взята в плен, послала к царю хеттов письмо со своим человеком. В нем она писала: «Отважный Мурсилис, твой верховный военачальник подлый вор. Я, осиянная богами, должна принадлежать только тебе, и это совпадает с моим желанием. А Нуанза Вараш насильственно удерживает меня при себе!..»

С этим письмом она послала царю еще и свой талисман. Не дождавшись ответа, на другой день Мари-Луйс вновь писала Мурсилису: «Знай, о царь-солнце, о божественный, что мой супруг, престолонаследник Каранни, желая вызволить меня из плена, вернет тебе всех твоих подданных, бежавших в разное время в нашу страну, а их бессчетное множество. И еще он отдаст тебе тридцать рек и долин и многое другое, что пожелаешь. Ну, а не пожелаешь, так стану я тебе женой и осчастливлю как сумею…»

И вот исполнилось. Она предотвратила дальнейшее продвижение Нуанза Вараша в страну армян, а теперь и царь Мурсилис требует немедленно переправить Мари-Луйс к нему, в его столицу Хаттушаш.

— Неужели ты и впрямь хочешь отправиться к Мурсилису, о царица?! — сокрушалась мамка.

Ерес Эпит ничего не говорила, только плакала.

«Ну, а почему бы мне и не отправиться к нему? — думала про себя Мари-Луйс. — Я ведь в ловушке, как овца среди волков. Отдавая себя на съедение, спасу своих детенышей. О Эпит-Анаит, внуши моему супругу, что я невинна перед ним. Предаваясь плотью своею его врагам, я чиста душою. Стремясь как могу одолеть врагов, я мечтаю увидеть их однажды в оковах у ног моего светоносного супруга!..»

Мамка запричитала в голос:

— Да простят и помогут тебе боги, царица моя!..

— Нет со мной отныне бога! — воскликнула Мари-Луйс и ощутила вдруг в душе облегчение.

Ерес Эпит нежно ластилась к своей высокой покровительнице.

— О родник моей радости, Мари-Луйс, царь-солнце Мурсилис отнимает тебя! — входя, воскликнул Нуанза Вараш. — Боги отступились от меня!..

Царица, с трудом скрывая отвращение, погладила его по плечу и принялась утешать. Человеку, даже такому, как Нуанза Вараш, в трудную минуту и ложное участие в радость.

Он попросил Мари-Луйс замолвить о нем доброе слово перед царем. Она пообещала воздать ему должное…

В сопровождении отряда своей личной охраны Нуанза Вараш отправил Мари-Луйс к царю Мурсилису.

Едва выехали из Нерика и вступили в пределы Хеттского царства, Мари-Луйс приказала военачальнику охраны поднять знамя Хайасы. Военачальник на миг заколебался, но в страхе перед своим царем подчинился приказу Мари-Луйс. Знамя Страны Хайасы было при них — мамка прятала его на себе. Она с помощью Ерес Эпит развернула и натянула его на древко, и знамя армянского царя вознеслось над землей и войском хеттов.

Путь им предстоял неблизкий и нелегкий. Мари-Луйс смотрела вокруг, и не столько от качки, сколько от унылого однообразия ей было очень не по себе. Дни шли за днями в дорожной пыли, под немыслимым зноем. Ерес Эпит как могла старалась облегчить страдания царицы. Привалы они делали за пределами сел и городов, в основном у речек или у родников.

Уже и счет дням потеряли, когда наконец показались высокие стены и круглые башни хеттской столицы Хаттушаша.

Большой город раскинулся над ущельем.

Дорога к нему теперь вилась вдоль реки Ализон. Мари-Луйс с тоской вспомнила родные горы. Именно там, в их вершинах, берет свое начало эта река. И там ее воды прозрачно чисты. А здесь она широкая и мутная. Дыхание пустыни, ее ветры добираются до Ализона.

Ворота Хаттушаша раскрылись медленно, со скрежетом. На разукрашенных колесницах пленную царицу встречала свита царя Мурсилиса.

Хетты изумились, увидев армянское знамя. Высокий юноша в сверкающих доспехах спросил:

— Как это понимать — Мари-Луйс явилась покорять мой город?..

Мари-Луйс откинула полог и поприветствовала гарцующего юношу.

— Может, ты и прав, красавец! — сказала она, улыбаясь. — Боги возлюбили меня от рождения. А своих избранников они наделяют силой покорять. Однако кто ты?

— Я сын царя Мурсилиса и его старшей жены царицы Тагухепы. Зовут меня Наназити.

— Встречаешь пленницу своего отца? — стараясь казаться веселой и приветливой, спросила Мари-Луйс. — Не так ли?

— Меня гнало сюда нетерпение лицезреть твою божественную красоту!

— Вот как? — усмехнулась царица. — Ты хорош собой, наследник Наназити. Хотелось бы знать: меня привезли в Хаттушаш для твоего отца или для тебя?

Царевич на миг опешил от такого неожиданно прямого вопроса, но тут же пришел в себя и по возможности учтиво проговорил:

— А разве не все равно, кто теперь будет владеть твоим прекрасным телом?

— Да, но мне хотелось бы изведать, чья кровь горячее — твоя или царя-отца?..

Так они перекидывались вопросами-ответами, пока рабы не пересадили Мари-Луйс с колесницы на носилки и не двинулись под палящими лучами к воротам, которые тут же затворились за ней. На что Наназити не преминул заявить:

— Никогда отныне эти ворота не откроются перед тобой!

Царица усмехнулась, но ответа ей было не занимать.

— Если, конечно, они вдруг не рухнут! — сказала она.

Сидевшая у царицы в ногах Ерес Эпит восхищалась тем, как уверенно и бесстрашно вела себя ее покровительница.

Хаттушаш бушевал. Люди заполнили все проезды и проходы, желая видеть царственную пленницу из Страны Хайасы. Мари-Луйс щедро одаривала всех улыбкой.

Из дворцового окна за ней наблюдал и царь Мурсилис. Красота царицы поразила его: словно сама богиня сошла к нему с небес. Воистину волею богов свершилось это чудо — и ее пленение, и то, что сейчас она здесь и что, кто знает, может, она будет здесь целую вечность.

* * *

Войско Каранни спешно возвращалось на родину. В горах выпало необычно много снега, а потому пришлось отклониться чуть к югу и продвигаться к долине Ерасха.

Каранни держался с достоинством и величием. Горем своим ни с кем не делился. Подробностей падения Нерика и пленения жены у Нуар не выспрашивал.

Миновали Ерасх и подошли к стенам Бойлакана.

У небольшого озерца царевич спешился.

— Давайте смоем здесь с себя пыль дальних странствий и все наши грехи. Благо вода в озере теплая от горячих подземных источников.

Уже в воде он вдруг спросил у Нуар:

— У кого там моя царица?..

— У хеттского верховного военачальника Нуанза Вараша. Я узнала об этом перед самым бегством из Нерика. Однако боюсь, что ее отправят в дар царю Мурсилису…

— Довольно! — остановил Каранни. — Не продолжай…

Въехали в Бойлакан. Каранни приказал срочно сформировать полк арцахской конницы и отправил гонца в Сисакан к шурину Татану с требованием немедленно прибыть со своим войском в Тайк. Действовал он спокойно и решительно, без тени растерянности, хотя в душе очень тяжело переживал то, что случилось с любимой женой.

Выехав в дальнейший путь, царевич с полдороги велел сопровождающему его Багарату Дола вернуться обратно, укрепиться в Бойлакане и в случае возможного нападения с востока любой ценой остановить врага.

Арцахская конница и оба сына Багарата Дола остались с Каранни.

Сейчас в полку престолонаследника насчитывалось до пяти тысяч конников и столько же сменных лошадей. У Каранни было намерение, достигнув Тайка, еще пополнить свою конницу.

На пути часто встречались кочевые племена. Они недавно спустились с летних горных пастбищ и рассеялись по всей долине.

Завидев войско, кочевники начинали играть на дудочках, одаривали живностью. Каждое из племен имело свой отличительный знак — козел, овца, теленок и другие. Все носили их изображения на шапках. Ближе к горам знаки эти сменялись на более грозных животных — тигров, рысей, пантер.

В туманной дали стали просматриваться снежные вершины гор. Под сенью их величия жалкими и неприкаянными казались желтые, серые и черные клочки долинной земли.

— Придет день, я доберусь до вас! И следа не оставлю от вашей гордой белизны! Всех богов принесу в жертву во имя моей царицы-жены!..

Эту свою мечту Каранни прокричал во весь голос. Нуар содрогнулась от ужаса.

— Невозможное ты возжелал, — в страхе проговорила она. — Восставшему против богов грозит гибель, царь наш великий и славный!..

— Такая гибель достойна и желанна!..

Ехали безостановочно — и днем, и ночью. Кони устали, и воины от бешеной скачки едва держались в седле. Из сел и крепостей люди выносили им подарки. Несли все, что имели: мясо, хлеб, муку, масло. И скотину пригоняли.

Конники пугали людей — в диковину им был воин на коне.

Старосты сел приглашали Каранни остановиться, посетить их дом, но он спешил. Жена ни на миг не выходила из головы и все время как бы плыла перед глазами.

Въехали в полосу деревянных крепостей — обиталищ лесного армянского племени Мосьянов. Здесь престолонаследника одаривали деревянными статуэтками богов, почитаемых жителями этих мест.

Каранни сердился: «И кому нужно такое количество богов и божков?..» В раздражении он передавал все, что получал, Нуар.

— Раздай воинам, пусть смастерят себе ложки. Это самшит, хорошая древесина, ложки из него при еде деревом не пахнут.

Поднялись на Тайкское плато. Кони заржали, увидев перед собой необозримые просторы. Здесь к престолонаследнику присоединился родоначальник Тайка с пятью сотнями своих конников. Дальше шли через Бовберд, у которого их нагнал военачальник Васпуракана Андзев, тоже с войском.

В Куммаху Каранни решил не заходить. Чего доброго, зима там застигнет, может задержать, она в Куммахе бывает лютая. Надо спешить, чтобы до снега добраться в Нерик и изгнать оттуда хеттов. И супругу вызволить из плена.

Как ни спешили, но на одну ночь все же остановились передохнуть в крепости Арипса, раскинувшейся на берегу реки Мурц. Тут царевича встречал с причитаниями, со словами сочувствия и утешения местный староста. Однако, едва услыхав его вопли, Каранни грозно взревел:

— Замолчи! Что ты голосишь, как плакальщица? Мы воевать идем!..

Численность войска росла день ото дня.

Вскоре достигли берегов Тер Мадона. Стали сбивать плоты для переправы, когда вдруг показалось войско, набранное в столице Таги-Усаком. Каранни в этот момент седлал свою лошадь. Увидав астролога, он бросился к нему, впервые за эти дни дал волю своему волнению.

Таги-Усак опустился на колени:

— Прости, царевич, не уберег я царицу!

Каранни бережно обнял его за плечи.

— Встань, встань! — сказал он. — Пусть никто не проливает слез над моим горем. Подымись!..

Таги-Усак не мог смотреть ему в глаза. Он видел, что переживания царевича несоизмеримы с его горем.

— Царица в Хаттушаше, божественный. Мурсилис оказывает ей достойное гостеприимство. Во всяком случае за жизнь ее ты не тревожься!..

— Этот вероломный, коварный изверг потребует за свободу царицы половину моего царства…

— Наверняка не меньше.

— Но я не дам ему и змеиной косточки!.. Как там отец мой?

— Несчастье словно отодвинуло его хворь.

Каранни заговорил с другом:

— Видишь эту конницу, астролог? С ее помощью мы растопчем страну Мурсилиса. После нас его земля ни зернышка не родит!

— Да помогут боги!

Таги-Усак не видел, что у входа в шатер престолонаследника стоит Нуар и смотрит на него…

Закат залил красными отсветами воды Тер Мадона. Вокруг ржали кони. Таги-Усак с удивлением разглядывал верховых лошадей.

— Неужто человек садится на спину коня? — с недоверием спросил он царевича.

— Конечно! И садится, и в бой бросается. Вот и я верхом въеду в Мурсилисов Хаттушаш!..

От шатра к ним направилась Нуар с тростником в руках. Подошла, поднесла коню сочные стебли. Тот стал жевать их, беря прямо с ее ладони. Не глядя на Таги-Усака, Нуар жестко, словно на бой вызывая, проговорила:

— Я жива, Таги-Усак!..

— Благословение богам! Искренне рад!

— Лучше бы тебе огорчиться…

Солнце совсем закатилось.

* * *

Светало. Великий жрец Арванд Бихуни в страхе попятился назад. Бывшие с ним двенадцать хеттских жрецов тоже перепугались. Как из-под земли появились перед ними странные люди верхом на конях и стали теснить их, наставив копья.

— Не двигайтесь!.. Кто вы? — спросил один из верховых. — Что за люди?

Арванд Бихуни, заикаясь, пробормотал:

— Я — армянин!.. О боги! Мы выехали навстречу престолонаследнику Каранни. Сообщите ему… Но, пожалуйста, отведите ваши копья.

Всадники захохотали. Их предводитель военачальник Урси Айрук вдруг направил своего коня прямиком на верховного жреца, но затем так же неожиданно осадил его, чтоб не затоптать.

— Вы послы?

— Да, послы, о милосердный воин!

Урси Айрук приказал им идти впереди всадников.

Хетты подчинились. Они содрогались от воинственного вида всадников, от того, как те с ними обращались.

Сыновья Багарата Дола, отлично понимая, кого они перехватили, погнали хеттских послов вместе с Арвандом Бихуни к месту расположения царской конницы…

С трудом обретая голос, Арванд Бихуни сказал, обращаясь к сыновьям Багарата Дола:

— Я отродясь не видал таких людей, как вы. Откуда вы?

— Из Арцаха, жрец. Знаешь такое название?

— Ну еще бы. Это местность на востоке нашей Страны Хайасы. Как же мне не знать, я ведь тоже армянин.

— Не похоже! — покачали головами братья-военачальники. — Армянин не может быть таким приниженным и трусливым, как ты, жрец.

Братья неожиданно обернулись и в приветственном поклоне опустились на колени: к ним приближался Каранни.

Арванд Бихуни побледнел: не прознал ли кто о его предательстве?!

Братья-арцахцы оттеснили хеттов назад.

— Падите ниц перед наследником армянского престола! Ну, вы!..

Послы распростерлись на земле.

Старший из них на коленях подполз к царевичу.

— О божественный Каранни, мы приветствуем и благословляем тебя.

Каранни, подбоченясь, громко засмеялся. И глазом не поведя на Арванда Бихуни, он приказал подвести коня. Без помощи оруженосцев вскочил в седло, сунул ноги в стремена и, пришпорив скакуна, перелетел через распластанных на земле хеттов.

Порядком промчавшись, он повернул обратно, спешился у своего шатра и, войдя внутрь, устало опустился в кресло.

Старший из послов, одновременно и жрец и воин, от страха весь в испарине, стянул с головы баранью шапку, а делать этого не полагалось, ведь получается так, будто сам царь хеттов снимает шапку перед чужеземцем. На коленях он подполз в царевичу, облобызал полы его одежды, ощутив запах конского пота, поморщился и снова забормотал:

— О божественный Каранни, отважнейший из смертных, приветствуем и благословляем тебя от имени нашего царя-солнца Мурсилиса!..

Проговорив свою тираду, он замолк и стал выжидать. Видя, что престолонаследник не отреагировал на его приветствие, он поспешил продолжить:

— По воле моего властителя царя-солнца Мурсилиса и сорока пяти наших богов-покровителей я прибыл, чтобы вручить тебе грамоту…

При этих словах один из хеттских жрецов вышел вперед, лобызнул подвешенную у него на груди серебряную шкатулочку и, вынув из нее глиняные таблички, протянул их престолонаследнику.

Каранни подозвал Таги-Усака и велел прочесть грамоту Мурсилиса. Но тут же вдруг вырвал у него из рук таблички и, кинув их под ноги, искрошил.

— Вор он, вор ваш Мурсилис! Обманом вошел в Нерик и завладел им! Супругу мою, царицу выкрал! — Каранни схватил старшего из послов, рывком поднял его и с силой бросил на землю. — Воры!..

Таги-Усак перепугался: не убил бы царевич посла, не миновать тогда царице новых бед в хеттском плену!.. Но, к счастью, Каранни скоро чуть поутих и уже спокойнее, правда не глядя на посла, спросил:

— Что требует твой царь-грабитель за возвращение мне моей царственной супруги?

Посол перевел дух и зачастил:

— Могущественный царь хеттов, богами благословенный царь-солнце Мурсилис, моими устами вещает тебе, властелин Страны Хайасы, божественный Каранни. Дай мне, говорит он, сорок рек с их долинами и пограничную нам твою землю каскейцев. А еще верни всех бежавших к вам хеттов, дай пятьсот колесниц и дай пять тысяч душ черных людей, чтобы было кому сеять и собирать пшеницу на полях моей страны. Вот что говорит царь Мурсилис. И тогда, говорит он, верну тебе твою прекрасную супругу Мари-Луйс.

Каранни откинулся на спинку кресла. Таги-Усаку даже показалось, что он задремал, и подумалось: нашел же время.

И Таги-Усака, и родоначальника Сисакана, и некоторых других армян от тревожного нетерпения в пот бросило. «Надо скорее соглашаться на все требования Мурсилиса!» — мысленно решали они.

Братья-арцахцы, родоначальник Тавруберана и Каш Бихуни сходились на другом.

— Объяви Мурсилису войну, государь наш! — предлагали они. — Мы одолеем его!..

Каранни отнюдь не задремал, как показалось собравшимся вокруг него. Смежив веки, он увидел перед собой Нуар, всю в белом, нежно влекущую. «Неужели ты навсегда забыл меня?» — словно бы вопрошала она. Затем картина сменилась, и перед ним уже была Мари-Луйс, в черном одеянии, с карающим мечом в руках. «Много, слишком много у нас богов, супруг мой! Низвергни их! И богиню Нуар тоже! Она искусительница. В сладких речах ее яд! Сокруши!..»

Каранни вдруг выпрямился, собрал осколки табличек с Мурсилисовой грамотой, кинул их послу в подол и сказал:

— Вот мой ответ. Вези это тому, кто тебя прислал, твоему спесивому Мурсилису.

Каш Бихуни вздохнул с облегчением: примирения не будет. «Эй, где вы, боги войны? Сойдите с небес, помогите нам в справедливом бою!»

Хеттские послы отправились восвояси. Их провожал отряд конников…

— Не ухудшится ли положение царицы? — осторожно спросил Таги-Усак.

— А ты считаешь, что я должен отдать Мурсилису полцарства за спасение моей супруги? Нет, такого я сделать не могу! И тебе, звездочет, советую заглушить в душе все личные порывы. Мы обязаны совершать лишь то, что во благо родине нашей!

Сказав это, Каранни сжал ладонями свою голову. Таги-Усак пожалел, что задал царевичу свой вопрос. Не ко времени он.

Ночевать Каранни ушел к своим конникам.

Сон его был мучительным. Как в огне горел. Снилось, будто он ворвался в Хаттушаш, освободил царицу и вот уже, подняв ее на руки, несет в свой шатер. Но что это? Нуар? В руках у нее нож? Она вонзает клинок в белую грудь Мари-Луйс!..

Очнувшись от кошмара, Каранни рывком сел. Где он? В шатре у братьев-арцахцев?.. Вот они лежат по обе стороны. На коврах, которыми убран шатер, изображены крылатые кони. Они как бы парят в воздухе. В отверстие в куполе шатра видны звезды. Таги-Усака бы сюда, пусть бы растолковал, что они сулят… «Не послать ли за ним?» — подумал Каранни, но передумал и отправил слугу за Каш Бихуни.

Верховный военачальник вошел, потирая глаза со сна.

Каранни налил в буйволиный рог вина и протянул ему:

— На, пей. Мурсилис хочет ограбить меня. Я доволен, что ты разделяешь мое решение.

Каш Бихуни осушил рог и стер капли вина с усов. Каранни обнял его.

— Вот так-то! Мы этого Мурсилиса конницей раздавим! — он сжал пальцы в кулак. — Ты понял?.. Моли своих богов. У тебя ведь их много.

Каш Бихуни засмеялся.

— И верно, много. Что коней в нашем войске.

— А ты мудр, брат мой. Итак…

— Я весь в твоей власти, государь. Приказывай.

Они обнялись.

Начинало светать.

В присутствии всего войска, согласно обычаю, принесли жертвы богам. Затем обильно одарили всех прибившихся к лагерю нищих, раздали жалованье воинам и в полдень выступили из Бовберда на запад. Путь их лежал в страну хеттов. Жрецы-прорицатели, все как один, предвещали Удачу.

Кто бы посмел утверждать обратное.

Шли и шли. Все вперед и вперед…

* * *

Мари-Луйс засмеялась.

— О царь-солнце, ты могуч и отважен. Но зачем натираешься кунжутным маслом?

— Чтобы быть приятным тебе.

Они только что вышли из купальни и прогуливались, чтобы остыть. Горячий каменный пол обжигал голые ступни Мари-Луйс. Приятный ветерок, проникавший в чуть приоткрытые створки окна, колыхал легкую воздушную ткань, в которую было окутано тело царицы.

— Я счастлива, что боги предали меня твоей власти, царь-солнце! Я не витаю в мире грез, а живу реальной жизнью…

Стены и потолок зала были отделаны резьбой по камню. В золоченых напольных светильниках горели свечи.

Мари-Луйс, не унимаясь, льстила Мурсилису, временами дивясь сама себе, что способна на такое. Изображала перед ним влюбленность. В душе она была довольна, что сумела чарами своими опутать этого жестокого и грубого властелина. Она уже вполне покорила его.

— О Мари-Луйс! — воздыхал Мурсилис. — О чудо! И отчего я прежде не встретился с тобой, прекраснейшая из прекрасных!..

Она гладила ему руку и приговаривала:

— Я — хмельное вино из пшена, сильно пьянящее! Я — жаренная в масле пшеница, попробуешь — сладкая, а есть станешь — горькая!

Движения ее были плавными, говорила, как зачаровывала.

Сквозь окутавшую ее прозрачную ткань просвечивала чудная кожа цвета чайной розы.

Глаза Мурсилиса горели страстью.

Горела и Мари-Луйс. Но иным огнем. Ее жгла ненависть. Душа растоптана, сердце иссыхает. Жестокое оскорбление требовало такой же жестокой мести.

В воду бассейна добавлено вино, теплый ласковый ветер колышет тонкую ткань…

Мари-Луйс снова, в какой уже раз, рассказывает, как Нуанза Вараш терзал ее тело.

День ото дня, капля за каплей, вливала она яд в душу царя. И яд постепенно делал свое дело.

— Я нещадно покараю Нуанза Вараша!..

— Получив твой приказ отослать меня к тебе, он бесновался от ярости, поносил тебя, проклинал вместе со всеми твоими богами…

— О мерзопакостник! — зверем ревел Мурсилис. — О порождение дьявола!..

— Он жаждал твоего падения, справедливейший царь-солнце!..

— О боги-отступники!..

А яд продолжал действовать…

— Только ты, ты один будь всегда властелином моей души и тела, о превеликий царь. Я одного тебя буду любить и ублажать, мой господин!..

Так все и шло. Не проходило дня, чтоб Мурсилис не устраивал в своем дворце пиршества в честь Мари-Луйс.

Был один из таких вечеров. Только на этот раз царь позвал к себе на пир лишь верховного военачальника Нуанза Вараша. Тот явился с гордым, заносчивым видом, как бы обиженный. Без должной почтительности приложился к стопам царя и поцеловал руку у Мари-Луйс.

А Мари-Луйс тем временем шепнула на ухо Нуанза Варашу:

— Этой ночью я буду ждать тебя. Приходи, если желаешь… Желаешь?..

Верховный военачальник с трудом нашарил, на что бы ему сесть. Все трое были напряжены и скованны. Только улыбка Мари-Луйс и ее речи несколько смягчали тягостную атмосферу.

— Нет ли вестей о послах, направленных в Хайасу? — спросил наконец царь.

— Пока никаких, божественный, — отвечал Нуанза Вараш. — И не думаю, что послы твои скоро вернутся.

Изрядно выпив, отведав разной снеди, царь стал мягче и приветливей со своим военачальником.

— Мы ведь с тобой в родстве, Нуанза Вараш. Ты женат на моей сестре, и это меня радует. Она ежевечерне покорно омывает твои ноги и предана тебе. И ты, кто сегодня желанный мой гость, обязан уважать сестер своей жены. Можешь сидеть с ними за одним столом, пить вино, но не вздумай склонять к прелюбодеянию ни одну из них. Тебе надлежит также обходить стороной моих жен, нижайше почитать мою возлюбленную Мари-Луйс и глаз не сметь поднять при встрече с ней, бежать от нее, едва увидишь, если бы она даже сама попыталась завлечь тебя. И в окно той комнаты, где она обитать будет, глянуть не вздумай. А преступишь указ мой — не миновать тебе смерти.

— Будь уверен, великий царь, — низко кланяясь, заверил Нуанза Вараш, — ни при каких обстоятельствах я не оскверню своим взглядом ни твоих жен, ни твоих возлюб ленных! Никогда!..

Сказал, а в душе, однако, шевельнулась дикая зависть к царю. Он до сих пор еще ощущал на губах сладость поцелуя Мари-Луйс. Мурсилис отнял у него эту радость. Но делать нечего, и Нуанза Вараш лишь добавил:

— Я всегда буду предан тебе, великий государь наш, царь-солнце Мурсилис! Всегда!..

А на уме был шепот Мари-Луйс: «Этой ночью я буду ждать тебя…»

Позвали музыкантов и кутили до ночи. Мурсилису так хотелось, чтобы послы вернулись ни с чем. Не может он лишиться Мари-Луйс. Ведь это было бы равносильно тому, что лишиться солнечного света или воздуха.

Пресытившись наконец едою, питьем и весельем, отправились почивать.

Мари-Луйс, вернувшись к себе, сказала Ерес Эпит:

— Дверь не запирай и сама старайся не заснуть.

И ночь расставила в своей тиши искусные силки…

В покоях царя вдруг поднялся невообразимый переполох.

Евнухи схватили в спальне у Мари-Луйс Нуанза Вараша.

Верховный военачальник, бывший еще под сильным действием выпитого вина, взбушевался.

— Но она сама позвала меня! — кричал он.

Из-за полога широкого ложа выглянула Мари-Луйс:

— Не лги, Нуанза Вараш! У меня в постели сам царь-солнце! А ты, бессовестный вор, явился сюда, чтобы выкрасть меня у царя!..

И рядом с ней действительно показалась голова Мурсилиса:

— Что за шум? Кто вор? Ловите вора!..

Утром жители Хаттушаша увидели на площади вздернутую на кол отрубленную голову Нуанза Вараша и очень удивились. А какой-то жрец все крутился вокруг кола и повторял:

— Гореть в аду твоей душе! Гореть в аду, притеснитель наш Нуанза Вараш!..

Мари-Луйс, увидев из окна на колу голову верховного военачальника хеттов, осталась довольна собой.

А Мурсилис тем временем еще досыпал в ее спальне.

Она подошла, склонилась над ним и подумала: «Эту тушу можно было бы удушить в один миг. Но страна хеттов с его кончиной ведь не умрет? Нет, бороться надо со всей их силой».

Очнувшись от своей думы, Мари-Луйс вдруг услышала храп и сопение Мурсилиса, и ее передернуло от чувства омерзения, от ужаса перед всем, что приходится выносить. Она прошла к Ерес Эпит, прилегла рядом с ней и спросила:

— О чем думает Наназити?

— Ждет твоего зова, великая царица.

И Мари-Луйс представила себе юного красавца — сына Мурсилиса. С каким бы удовольствием она увидела отрубленной и его голову. О, только бы Эпит-Анаит не лишила ее сил и не отняла бы у нее возможности прельщать этих сластолюбцев.

Наназити красив. Наназити безумствует при виде ее и все шлет и шлет оскорбления в адрес Каранни и Страны Хайасы.

«Да вложи ты в его руку меч, Эпит-Анаит, и мечом этим да прольет он свою кровь».

При встрече с Мари-Луйс в глазах Наназити зажигается не просто страсть, а исступление.

— Ты красива и соблазнительна, царица армян!..

— Тебе-то что с того? — лукаво посмеивается в ответ Мари-Луйс.

— Видала, как укрощают диких телок и спаривают их затем с храмовыми бычками? — взъярился он. — Вот и тебя скоро так!..

— Дикая телка для вашего быка уже укрощена.

— Я прирежу его и принесу в жертву богине Иштар!

— Убей. Только прежде подумай, кто есть жертва: тот, кого приносят в жертву, или тот, кто приносит эту жертву?..

Вот такой бывала почти каждая их встреча, каждый разговор-перепалка на острие ножа, высекающая искры…

Забыть?.. Нет, не забудется.

Здесь, в Хаттушаше, по велению самого Мурсилиса триста пленников-армян связали всех вместе, и у них на глазах вырезали их детей. Страшная это была картина; малыши в предсмертных судорогах бились в лужах крови.

Один из пленников выкрикнул:

— Знай, царь Мурсилис, эту кровь ты не единожды оплатишь! Так и знай!..

И пленника вмиг изрубили на куски.

Забыть? Нет, не забудется.

* * *

Осень была на исходе.

Каранни спешил вступить в бой с войсками Мурсилиса. Но люди его совсем выбились из сил, и он разрешил сделать недолгую передышку. На привал остановились в узкой котловине.

— Дозорные доложили, что приметили вдали над горизонтом облако пыли, — сказал, подойдя к царевичу, Каш Бихуни.

У Каранни тревожно забилось сердце: кто знает, быть может, Мари-Луйс удалось бежать из плена?! О боги, хорошо бы, если так!.. И в душе разлилось такое тепло, такая радость от этой мысли. Как же он, оказывается, любит свою жену!

А перед глазами вдруг возник омерзительный Мурсилис. Каранни зажмурился. Видение сменилось. Теперь ему виделась Нуар… Может, умертвить ее?! Но зачем?.. Перекрыть живительный источник?.. А если жажда одолеет, чем ее утолить? Жажда ведь всегда подстерегает…

Облако пыли все приближалось и, наконец, как бы осело на дороге.

К царевичу подъехал старший сын Багарата Дола:

— Отец прислал из Арцаха табун лошадей для твоего войска, божественный! Он надеется, что ты окажешь ему честь, примешь их!

Каранни очнулся от дум, вскочил на коня и помчался туда, где опустилось облако пыли. Сын Багарата Дола поспешил за ним.

Табун был огромный — три тысячи лошадей. Все кони сбились в небольшой долине и беспокойно ржали, взрывая землю копытами и сотрясая небеса шумом и грохотом.

Арцахские конники и рабы при виде царевича пали в приветственном поклоне на землю, затем вскочили на коней и погнали их в расположение войска.

Зрелище было неописуемое. Арцахцы во время перегона табуна как умели демонстрировали свою удаль и воинственность, свое умение держаться в седле и владеть при этом мечами и дротиками. Все их передвижение казалось бурным вихрем, неодолимым и страшным. И Каранни был захвачен стихией. Обнажив меч, он тоже несся, словно бы видя перед собою врага. «Именно так, вихревым натиском этих конников, мы растопчем войска Мурсилиса».

Когда наконец кони домчали до лагеря и все вокруг чуть улеглось, угомонилось, Каранни отдал приказ щедро одарить арцахских конников и дать свободу пригнавшим табун рабам.

Радость была всеобщей. Армянское войско получило мощное подкрепление. Теперь большинство воинов сядут на коней.

На подступах к крепости Когуни подошло еще и войско из Тавруберана. Предводители его, отягощенные тяжелыми доспехами и оружием, спешились я направились приветствовать престолонаследника.

Каранни обнялся со всеми. Затем, похлопывая по плечу родоначальника Тавруберана, с горечью сказал:

— Где ты пропадал, брат мой? Большая беда обрушилась на нас.

Тот, приложившись к руке царевича, попробовал утешить его как мог:

— Не теряй надежды, божественный. Недолог час, ты скоро своею собственной ногой придавишь к земле толстобрюхого Мурсилиса и пройдешь через самое сердце его страны. Мечом поразишь эту скверну, жен его заберешь себе и станешь наслаждаться ими, если пожелаешь. Нагрянешь туда, как сам бог-громовержец Мажан-Арамазд, и сотрешь с лица земли вражьи обиталища, народ его как косою скосишь, города порушишь!..

Каранни обрадовался, видя готовность родоначальников помочь ему в столь тяжкий час. Он подарил каждому из них по три коня и приставил к ним умелых всадников, чтоб обучили верховой езде…

В полночь в шатер к царевичу пришла Нуар. Тихо, как солнце на закате, она опустилась на колени и проговорила:

— Убей меня, божественный! Я не в силах вырвать из сердца огонь, зажженный тобою!..

Сколько в одном человеке чувств? Каким из них подчиниться, какие отринуть? И следует ли отринуть?..

Покрывало, которым Нуар была окутана, скользнуло вниз, обнажив плечи.

— Прости! Прости меня, богоравный повелитель мой. Я невинна! Это Цовинар взяла его!.. Того, кого ты объявил моим мужем. Стояла ночь, он пошел в море и… не вернулся.

Каранни поднял ее, нежно обнял и долго смотрел в глаза.

— Ты самими богами послана мне в утешение! Не печаль меня и сама не грусти. Я не вижу причин обвинять тебя в чем бы то ни было!..

Взошла тусклая осенняя луна. Вокруг все постепенно затихло — и люди, и кони.

Проснувшись поутру, царевич не увидел рядом с собою Нуар. Отбросив покрывало из тигровой шкуры, он вскочил с ложа.

— Нуар?..

— Я здесь…

Там, где стояло золоченое изваяние бога Мажан-Арамазда, у подножия его, горели свечи. Но освещали они литой из меди образ Мари-Луйс и… коленопреклоненную перед ним полуобнаженную Нуар.

— Я здесь.

Каранни с удивлением уставился на нее.

— Молишься?.. До чего же ты благородна!.. Но это ведь лик моей жены?! А ты только что делила со мной ее ложе?

— Да, это так, — согласно кивнула Нуар. — Но она ведь царица армянская?! Все можно забыть, божественный. Но забыть царя и царицу армян? Никогда!

— О, ты великая женщина, Нуар! И это величие вдохнули в тебя сами боги! Но как ты вмещаешь в себе столько благородства, столько мудрости, моя маленькая серна?

— Я вечно буду любить тебя, наследник армянского престола! Но не ценою поругания царицы армянской!..

Они вместе позавтракали, и Каранни заспешил к войскам. Нуар осмелилась задержать его:

— У меня к тебе просьба, божественный. Воин Арбок Перч ищет встречи с тобой!.. Ты его знаешь?..

— Это раб царицы. Разве он жив? Я думал, что и он погиб в Нерике.

— Да, он был там. Но спасся. Отважно отбиваясь, он с небольшим отрядом воинов сумел вырваться из Нерика.

— Выходит, он богом дан! Так где же он? Пусть войдет!

— Только знай, божественный, я не питаю к нему никаких чувств!..

— Я же сказал: пусть войдет!

Арбок Перч вошел, сдержанно поклонился и опустился на колени у самого входа в шатер.

— Здравствуй, Арбок Перч. Я рад снова видеть тебя. Надо полагать, моя царственная супруга возблагодарила тебя за верную службу?

— Да! — земно кланяясь, ответил Арбок Перч. — Она освободила меня от рабства, объявила свободным человеком и поручила возглавить ее личную охрану…

— Похоже, что ты укротил в себе былую злость! Я помню, какой ты был неистовый.

— Злость во мне копится только против твоих врагов, божественный. Я прибыл со своим отрядом, чтобы присоединиться к твоему войску.

Нуар стояла у изваяния Мари-Луйс. Сердце у нее колотилось, того и гляди вырвется вон. Зажженные ею свечи быстро догорали.

— У тебя были родные в Нерике, Арбок Перч? — спросил Каранни.

— Да! — Арбок Перч бросил взгляд на Нуар и тут же отвел его. — Был у меня в Нерике родной человек, божественный. Моя повелительница Мари-Луйс, царица армянская!

Нуар облегченно вздохнула.

— Хорошо! — раздумчиво промолвил Каранни. — Ты будешь служить в моем Драконовом полку. Согласен?

— Согласен, божественный. Премного благодарю. Только позволь мне подчиняться тебе одному, не быть зависимым от родоначальников.

— Это возможно.

Арбок Перч приложился к руке царевича и, пятясь, вышел вон.

Через отверстие в куполе шатра внутрь уже проникали лучи солнца, и Нуар погасила свечи.

В войске совершили жертвоприношение и тронулись дальше в путь на Нерик.

В затянутой пологом от солнца колеснице Каранни сказал сидящей рядом Нуар:

— Посмотри на высокую гору напротив, это колыбель бога Мажан-Арамазда, его давнее обиталище.

Нуар обняла царевича и скользнула мимолетным взглядом туда, куда показывал царевич.

— Я вижу там только снег, мой повелитель.

— А это ложе Мажан-Арамазда.

Нуар прижалась к царевичу губами.

— Спеши освободить царицу из плена, божественный! Спеши! Прикажи жрецам, пусть каждый вечер приносят белого бычка в жертву ее богу-покровителю!..

Войско двигалось в туче пыли. Но вот показалась роща белых кленов. Жрецы прорицатели внимательно вслушивались, пытаясь уловить шелест листьев. Один из них приблизился к Каранни и испуганно проговорил:

— Да отсохнет язык мой, деревья не шелестят, божественный!

— И что же? — насупился Каранни. — Что это значит?

— Да как сказать, государь мой! Ты очень гневаешься, когда слышишь голос правды… Если деревья не шелестят, это означает, что боги не одобряют твоего намерения воевать. Нет на то их воли…

— Пойди еще послушай!..

Жрец углубился в рощу, но вскоре вернулся еще более удрученным.

— О божественный, небо не благоволит твоему стремлению!

Каранни вырвал из рук оруженосца плеть с металлическими шариками на конце и крикнул жрецу:

— А ну, еще повтори! — И он стеганул кнутовищем. — Повтори, слышишь!..

Прорицатель скрутился в клубок под нещадными ударами и заорал не своим голосом:

— Благоволит!.. Благоволит небо!.. Благоволит!.. Боги согласны с тобой!..

— А теперь вставай и отправляйся в войско! Объяви всем, что боги с нами, не то еще примешь плетей.

Корчась от боли, прорицатель удалился. Бывший свидетелем этой страшной сцены другой жрец-оракул, воздев руки к небу, поспешно зачастил:

— Боги согласны с тобой и благословляют твой поход на хеттов, о непобедимый Каранни! Иди без страха, и воины не подведут тебя!

Царевич и этому жрецу велел отправиться в войско и повторить там то, что он сказал здесь.

Каш Бихуни приказал всем полками построиться и выставить вперед запевал. Вскоре песня грянула и, постепенно набирая силу, захватила все войско.

Они проходили землей каскейцев. Из ближних городов и сел к царевичу шли люди с подношениями. Дарили и девушек-рабынь.

— Мы тоже потомки великого Гайка, божественный, и благословляем твой поход против наглых хеттов. Наш бог Цул будет с тобою в бою!

А род Пала придал целый полк войску царевича. Он, этот род, обитает в горах над Бовбердом, в соседстве с полукочевым племенем мосхов, тоже потомков Гайка. В этих местах еще много полудиких племен, пробавляющихся в окрестностях городов Манна, Мард, Ашмун и Ериз.

Военачальники принимали под свое покровительство всех прибывающих с целью примкнуть к войску престолонаследника.

Каранни в душе радовался тому, что все армянские племена, почти каждый род, с доверием и готовностью идут к нему, чтобы принять участие в священной войне.

— Моя супруга-царица права, утверждая, что все наши племена и роды должны почитать единого бога! — сказал он, обращаясь к Каш Бихуни.

— Опасайся всех богов! — предостерег его в ответ верховный военачальник. — Они обидчивы и мстительны.

Престолонаследник помрачнел.

— А на что им обижаться? Мы ведь всех их сольем воедино. Мари-Луйс говорит, что душа и тело человека неразделимы, и, значит, бог у него должен быть один. Воистину верно рассуждает моя царица. Единый бог поможет нам объединить наши разрозненные племена в единокровный народ. И народ этот станет ревностно поклоняться единому богу…

— Э, божественный, не для меня эти размышления! — пожал плечами Каш Бихуни. — Я воин, и только. А во всем ином ничего не смыслю.

В последнее время, особенно после известия о том, что царица захвачена в плен, Каранни часто задумывался о единобожии, к которому стремилась Мари-Луйс. Эта идея делалась ему почему-то особенно близкой, когда он оставался наедине с Нуар. Порой даже появлялось неудержимое желание именно Нуар объявить богиней. Но тут же его охватывал ужас от сознания, что Мари-Луйс, которая час от часу казалась ему все более чужой, станет совсем лишней.

Выходит, один бог — это один страх, одна обязанность у человека?..

* * *

До стен Нерика уже было рукой подать.

Каранни приказал родоначальникам Арцаха и Сисакана продемонстрировать врагу, какова их конница в своей воинской умелости, чтобы затем уже начать переговоры.

Арбок Перчу было поручено предложить хеттам — захватчикам Нерика капитулировать и сдать город без кровопролития.

Был час рассвета. Арбок Перч подъехал в колеснице почти под самую стену Нерика. Наверху показались воины-хетты.

— Э-эй, хетты! — крикнул Арбок Перч. — Мы приветствуем вас. Слышите?

Тот, что повыше ростом и, по вооружению судя, постарше чином, нагло повернувшись к ним задом, хлопнул себя по ляжке.

— Как же, слышим. Чего тебе надо, богами отринутый?

— Сдавайтесь, хетты! Мирно верните нам наш город, и мы дадим вам уйти вместе с вашими женами и оружием!

Длинный хетт издевательски захохотал.

— Завоеванное мечом благословенно богами! Земля, на которую ступит нога хетта, принадлежит ему!

— Боги лишили тебя разума, хетт. Так или иначе Нерик будет освобожден. Мы вернем его себе мечом!..

Арбок Перч повернул назад. Что ж, армяне исполнили положенное. Предложили свои условия о бескровной сдаче города. Боги не вправе впредь связывать их по рукам, и вина за пролитую кровь ляжет не на них.

Овладение Нериком Каранни поручил Арбок Перчу, а сам ушел в свой шатер, раскинутый в центре расположения конницы.

— О светоносная Нуар!..

И Нуар, прекрасная и величавая, всем сердцем принадлежала престолонаследнику. Душа его, безграничная и чистая, как небо над нами, была ей дороже жизни.

— О царь мой! Властелин мой!..

Она зацвела, заиграла всеми женскими чарами и с заверениями в преданности, с молитвами восторга и служения отдавалась царевичу. А как же иначе. Ведь он — порождение богов, и принадлежать ему — веление богов! Не помня себя от счастья, Нуар тем не менее все твердила, что, едва царица будет освобождена из плена, она, Нуар, тотчас добровольно принесет себя в жертву храму. И без устали торопила, чтобы скорее, как можно скорее освободили Мари-Луйс. Чтобы бросили на это все силы и средства.

— Хочу вознестись в небесные дали, божественный! — твердила она царевичу. — Устала я от земной жизни. Спаси мою грешную душу, властелин мой!

По ее настоянию Каранни снарядил Таги-Усака в Хаттушаш под видом ассирийского купца: может, удастся проникнуть к Мари-Луйс.

«Жена моя, — написал ей царевич. — Этот дэв явится перед тобой по моему велению и желанию. Прислушайся к его совету. Я буду ждать…»

Астролог отбыл. Нуар в какой-то степени радовалась, что престолонаследник именно Таги-Усака послал на это опасное дело. Может, он обнаружит там себя и погибнет?.. Подумала такое и сама испугалась. Но… мысль эта не покидала ее и явно была желанной.

* * *

Арбок Перч с чувством раздражения отправлялся в шатер к престолонаследнику, когда тот временами приглашал его. Ведь там постоянно находилась Нуар…

У входа горели свечи, и спиной к нему сидела Нуар. Арбок Перч досадовал на себя, что не может вырвать ее из сердца, забыть. Он и судить-то ее не судит. И это особенно злило его. Совратительница она! Домогается бессмертия своей души! Цари, они ведь порождение богов. И души их, говорят, бессмертны. Потому-то преисполненные гордыни совратительницы с готовностью приносят себя им в жертву в надежде, что тоже сподобятся обрести вечную жизнь. «А есть ли она, эта вечная жизнь?» — спрашивал Арбок Перч сам себя. И сам же себе отвечал: «Нету ее! Нету!..» Сам с собой он вел и мнимый диалог с Нуар. «Увидев тебя, — говорил он, — престолонаследник так обрадовался, что и о беде своей забыл!..» — «А почему ты этому удивляешься?..» — «Так разве тебе неведомо, что вокруг делается?..» — «Нет, неведомо!..» — «Греховно творимое тобой!..» И он снова и снова терзал себя. «Такого неверующего, как ты, ждет ад!..» — говорил он и, смеясь над собой, сам же себе заявлял: «Э, да я слушаю тебя потому, что клятву принес. А клятвопреступнику угрожает смерть. Вот так-то!..» — «Сам направляй дым от огня своей души. Мой отец, который был рабом, утверждал, что человек сотворен из пыли и воды. И еще он говорил, будто после смерти человека боги склевывают его плоть, словно ячменные зерна, а кровь пьют вместо вина…»

И тут Арбок Перч, потирая ладони, подумал: «Сегодня же праздник изобилия! В этот день люди обычно женятся! Надевают своим невестам венок из ячменных колосьев, и делу конец!.. А мне, видно, счастье совсем изменило. Ушло навсегда. Но престолонаследника-то ты одарила?.. Похоже, что да… Так уж у них, у правителей, заведено. Попадут в тяжелое положение, тянутся за помощью к рабу своему, руку ему жмут, а едва беда минует, они эту руку отсекают!..»

Арбок Перч попытался не думать больше о Нуар, не вспоминать о ней. «За что вы, боги, свиваете в душе у человека гнездо из горя и страданий?..»

Муки его были ужасны. Он дошел до грани самых невероятных поступков. Нуар не оставляла его в покое и во сне. Как-то явившись ему, она потребовала: «Сделай так, чтобы хетты в Нерике остались без воды. Закрой ее. Ты знаешь, как это сделать. Пусть они вымрут от жажды…»

Арбок Перч очнулся от этого страшного сна. Видение исчезло, но голос Нуар еще звучал в ушах.

Он и впрямь знал, где исток воды, подаваемой в Нерик.

Жители города были убеждены, что вода у них святая и восходит к ним прямо из алтаря бога Шанта. Но Арбок Перчу сам медник Минай рассказал в свое время, что вода в город поступает по глиняным трубам, проложенным под землей. И источник ему показал.

Хеттов Арбок Перч ненавидел, может, побольше других. Не приди они в Нерик и не захвати город, Нуар наверняка принадлежала бы ему…

Он отыскал в одной из горных расщелин источник, питающий водою Нерик, и перекрыл его, повернул поток в реку.

Спустя три дня на крепостной стене Нерика появился хеттский воин.

— Э-эй, армяне! — завопил он сверху. — С вами будет говорить наш военачальник!

На этот раз Арбок Перч выехал на переговоры в колеснице царевича. На башне стоял знакомый ему хеттский военачальник. Он сухо и резко прокричал:

— Поклон тебе, Арбок Перч!

— Кланяйся богам, безумец!

— Сейчас мой бог — это ты! Я весь во власти твоего милосердия.

— С чего вдруг? — Арбок Перчу очень захотелось поддеть его. — Неужто так скоро иссякло твое мужество?

— Вода унесла мое мужество! — рявкнул хетт. — В городе нет воды!..

— А-а! Видишь, боги не желают, чтобы ты сидел в чужом дому.

— Условия таковы, — будто не слыша Арбок Перча, сказал хеттский военачальник, — если вы пообещаете пощадить жизнь нашим воинам, мы сдадимся, а нет — тогда все мы принесем себя в жертву нашему богу Шанту, и от смердящих трупов наших на вас падет чума и всех сметет с лица земли.

Арбок Перч приказал жрецам войска доставить изображение бога Ваагна и установить его против крепостной стены.

На глазах у хеттов, преклонившись в молитве перед идолом, он поклялся, что даст возможность всем хеттам свободно покинуть Нерик и убраться восвояси.

Арбок Перч расставил своих воинов по обе стороны городских ворот, и вскоре ворота эти растворились, выпуская хеттских военачальников, жрецов, а затем и воинов.

— Бросайте оружие на землю! — скомандовали им.

Воинов хеттских было много. Может, тысяч пять. И жрецов не меньше: прорицателей, провозвестников всех мастей.

Арбок Перч приказал своим людям навесить хеттским женщинам-блудницам по камню на шею и сбросить всех до единой в воды Тер Мадона.

Хетт-военачальник, что вел переговоры, запротестовал:

— Ты же нарушаешь свою клятву, Арбок Перч!

— Я не клялся щадить блудниц. И жрецов тоже.

Армяне с удовольствием хватали хеттских блудниц и, потискав, помяв их в руках, бросали в реку.

— Ну, бесноватые, неизбывного наслаждения вам!..

Пленных воинов связали друг с другом, предварительно отобрав у них все, что они имели, — оружие, одежду.

— Так вам будет полегче. Скорее доберетесь до своего Мурсилиса! — сказал Арбок Перч.

И вот армяне вступили в Нерик.

Прибыл Каранни, а с ним в колеснице и Нуар.

— Душа моя Арбок Перч! Ты достоин славы, освободитель Нерика. Я по чести вознагражу тебя!

Арбок Перч благодарно поклонился, а про себя подумал: «Если бы этим вознаграждением стала рука Нуар! Вот уж тогда бы я вечно служил тебе верой и правдой, государь наш!»

Каранни осыпал дарами и Арбок Перча, и его воинов, и вместе с ними отправился посмотреть пленных.

Из узкого ущелья, что чуть поодаль от Нерика, вверх поднимались столбы дыма. Подъехали поближе, и Арбок Перч онемел: все пленники были убиты.

— А тебе, Арбок Перч, — видя, как велико его потрясение, сказал Каранни, — следует помнить, что тот, кто жалеет врага, сам сечет свою голову.

— Но они же пленные, божественный?! — с трудом обретя голос, промолвил Арбок Перч.

— Наивный человек! Да выпади случай, эти пленные, не задумываясь, тебя бы первого и обезглавили.

— Но клятва?.. Мы же поклялись перед алтарем сохранить им жизнь и позволить свободно вернуться к своему царю.

— Мы и исполнили свою клятву. Я послал царю Мурсилису уши всех убитых! — уже со злобой бросил престолонаследник. — Клятва на войне как песок в пустыне: чуть ветер подул — и все унеслось, перемешалось. И эту истину прекрасно знали, внимая нашей клятве, сдающиеся в плен хетты. Они-то ведь первые клятвопреступники. Забыл, как обманом вторглись в Нерик и перерезали наших? Как твою царицу в плен взяли?..

Каранни отошел от Арбок Перча и приказал жрецам принести жертву богам, чтобы, ублаженные, они вернули воду в Нерик.

Когда все царское войско было построено на площади перед храмом, Каранни велел привести единственную оставленную в живых юную жрицу и трижды громко повторил:

— Мажан-Арамазд вернет Нерику воду, но за это он требует жертвы! Сие праведно! Жертва да будет принята!..

С этими словами он отсек голову жрицы. Кровь брызнула в каменную чашу. И в тот же миг в чашу с шумом полилась и вода.

Толпа на площади рухнула на колени, испуганно восклицая:

— О Мажан-Арамазд, единый и всесильный бог!..

Арбок Перч дивился: «Неужто престолонаследнику ведомо, где исток воды? Или все это впрямь озарение свыше?!»

Но тут взгляд его вдруг упал на Нуар. И он вспомнил: Нуар-то ведь знает!..

* * *

Во дворец Мурсилиса донеслось известие, что в Хаттушаш прибыл ассирийский купец и привез невиданной красоты жемчуга и драгоценные индийские камни.

Едва прослышав об этом, царь велел позвать ассирийца.

Купца принимали в присутствии Мари-Луйс.

Право покупать бесценные камни и вещи из золота в стране хеттов принадлежало только одному царю.

Ассирийский купец на коленях приблизился к царю и уже хотел, как это принято, коснуться губами его ступней, но тут Мари-Луйс вдруг протянула свою унизанную перстнями правую руку.

— Целуй прежде мне руку!

Купец, едва скрывая обуявший его ужас, поцеловал ей руку, зажмурив от страха глаза. Незнакомым духом пахнуло от таких прежде родных пальцев.

Склонившись чуть не до пола, он отступил назад и по приказу царя раскрыл свой ларец эбенового дерева. Он был полон сверкающими каменьями всех цветов.

Мурсилис погладил руки Мари-Луйс.

— Выбирай все, что тебе нравится, живое воплощение богини Иштар!..

Мари-Луйс, несмотря на все ухищрения Таги-Усака, узнала его с первого взгляда. Сердце заколотилось как бешеное. Вот бы знать: царственный ее супруг послал сюда Таги-Усака под видом ассирийского купца или он сам по себе пришел, потому что не мог не прийти к ней в беде?.. Очень ей хотелось, чтобы истинным было второе предположение.

Все последнее время у нее было такое чувство, что душа тонет в море скверны…

Мари-Луйс склонилась над ларцом и стала медленно перебирать сверкающие камни. И такое в ней поднялось отвращение ко всему окружающему — до дурноты…

— Что, не нравятся они тебе, душа моя? — спросил тем временем Мурсилис, снова касаясь ее пальцев.

Мари-Луйс, с трудом скрывая свое отвращение, тихо сказала:

— Нравятся, о мое солнце, мой желанный! Особенно вон тот, что сияет, как луч твоей щедрой души…

Сказала и мысленно укорила себя, что волнуется, как неискушенное дитя. Быстро повернулась и села на место, опустив голову, чтоб не выдать того, что чувствует.

А Таги-Усак молил всех богов дать ему силы справиться с мучительной скованностью.

Он словно издалека услышал, что царь обращается к нему с вопросом:

— Как поживает царь Ассирии, твой властелин Адад Нирар?

— Благоденствует, хранимый богами.

— А что? Не шлет ли он мне приветствия?..

— Нет… не ведаю! — с трудом переключаясь от своих мыслей, отвечал Таги-Усак. И вдруг добавил: — Я знаю, что он ежедневно посылает людей в Хайасу!..

Мурсилис недобро вскинул бровь. У Мари-Луйс ничто не дрогнуло в лице. Поняла: Таги-Усак намеренно старается уязвить Мурсилиса.

— В Хайасу, говоришь, посылает? — переспросил царь.

— В Хайасу, великий и отважный государь! Я у себя перед самым отъездом встретил несколько египтян. Они тоже держали путь в Хайасу. И очень спешили…

— Может, армянский царь Уганна преставился?..

— Не слыхал про то, государь. Но полагаю, что если бы такое случилось, твое величество об этом непременно знало бы.

Мурсилис пристально посмотрел на купца:

— А как ты думаешь, твой царь Адад Нирар поддержит меня, коли я решу напасть на армян?..

— Мне не дано знать, каково божье провидение, царь-солнце! — Таги-Усак снова отбил низкий поклон. — Одно только знаю, что Адад Нирар обратился к Уганне с просьбой дать ему тридцать мер меди…

Мурсилис подскочил на месте:

— Да я подчиню себе всех богов Уганны! Как сделал это в Нерике!.. Я, я… Он еще узнает!..

Он долго и раздраженно и невнятно что-то все бурчал. Лицо его, и без того сухое, заостренное, еще и пожелтело. Весь бред и все зло были обращены к царю Уганне.

— Этот старец мешает мне во всем, не дает взять под власть четыре страны на четырех морях, кои должны принадлежать нам!.. Когда восемь лет тому назад я был в вашей Ассирии и уже, почти полностью ею завладев, собирался следовать на Каргамиш, вдруг явился гонец и сообщил, что царь Уганна напал на мои города Иштиттун и Канувар, уничтожил гарнизоны и засел там со своим войском. Мне ничего не оставалось, как немедленно покипуть вашу землю. Вот так-то. Своим набегом Уганна помешал мне утвердиться в Ассирии. Потому и ваш Адад Нирар ищет союза с Уганной. Но я им обоим еще покажу!..

Мурсилис, забыв обо всем, потребовал немедленно позвать к нему царевича Наназити.

— Готовь к бою войско столицы! — приказал он сыну.

Мари-Луйс встревожилась, но ни в лице, ни в глазах это не отразилось.

А Мурсилис все бушевал:

— Воля моя такова, Наназити: ты возглавишь войско и выступишь в поход на Хайасу, на ее города! Нашествие твое должно быть разрушительным! Понятно?

Царевич покорно внимал отцу. А Мари-Луйс при этом измерила его взглядом и, остановившись на горящих страстью пухлых, еще полудетских устах, подумала: «Как, интересно, Каранни встретит войско этого юноши?..»

Царевич удалился. А вскоре после него в зал вошел воин и, распластавшись у ног царя, сообщил, что армяне отбили Нерик и захватили хеттский город Иштиттун.

Нежданная весть не сразу дошла до сознания присутствующих в зале. Она сначала как бы зазвенела, ударившись о каменные стены, увешанные шкурами и старинным оружием, а уж потом заполнила все пространство помещения…

— Армяне разрушили храм в Иштиттуне, статую богини Лелван! Они утверждают, что город этот в давние времена принадлежал им и теперь, мол, по праву отвоеван ими! И в заносчивости своей дошли до того, что грозятся обратить царство Мурсилиса в прах и развеять по ветру!..

Обстановка накалилась до предела.

Мари-Луйс думала только об одном: «Да сопутствует удача деяниям Каранни!..» Она не смотрела в сторону Таги-Усака, но представляла, какое ликование скрывает он сейчас под купеческой личиной.

Тишину взорвал голос царя:

— Да неужели все это правда?! Когда же он успел столько всего разрушить и так глубоко вклиниться в пределы моей страны?

Окружающие не осмелились ответить царю. Но тут он словно глас неба услышал. Кто-то как колом вколачивал ему в мозг: «В мире ничто не вечно. И Хаттушаш твой рано или поздно будет разрушен, может, людьми, а может, богами. Ничего от него не останется».

От всего этого царю Мурсилису было не по себе.

Мари-Луйс оставалась внешне спокойной. Она сумела, затянув Мурсилиса в сети своих чар, задержать его, отвлечь от мысли о необходимости идти войной против армян, пока не вернется Каранни. Теперь ей уже легче. О себе она не думает. Важно, что теперь перевес на их стороне и они непременно победят. Мари-Луйс уверена в этом. «Благодарю вас, о всесильные боги Мажан-Арамазд и Эпит-Анаит, за то, что вы помогли мне одурманить Мурсилиса, сделали этого страшного изверга мягче воска и бросили к ногам моим!»

Она взглядом дала понять Таги-Усаку, чтоб он удалился, и тот торопливо попятился к двери и вышел. На ковре остался открытый ларец эбенового дерева, в котором сверкали диковинные камни.

Мари-Луйс легким движением сбросила с плеча пурпур своей тоги, полуобнажив грудь, и стала ластиться к растерянно-беснующемуся Мурсилису, даже губами к нему потянулась.

— Не огорчайся, о великий, о божественный, возлюбленный властелин мой! — страстно нашептывала она ему. — Перед твоею мощью все падет! Я негодую вместе с тобой, узнав о случившемся, единственный мой, властелин души и тела моего! Положись на меня, я все сделаю для того, чтобы звезда твоего царства сияла подобно солнцу!..

Она сбросила с ног шитые золотом сандалии, дабы молиться босой, опустилась на колени и стала истово отбивать поклоны.

Царь снова взъярился:

— Да разве мир не ведает, что имя его завоевателя и правителя Мурсилис?! Я залью страну Уганны кровью его подданных и утоплю в ней всех армян!..

А Мари-Луйс продолжала успокаивать его:

— Все желаемое тобою свершится, о великий царь! Ведь этого жаждут и боги, тебе покровительствующие! А раз так, отринутый богами Каранни, вторгшись в твою страну, найдет здесь свою погибель…

Мурсилис, не унимаясь, ревел зверем:

— Силой своего оружия я заставлю этого Каранни служить мне!.. Царь рабов!.. Он еще узнает!.. Я сам пойду войной на армян! Это решено!..

Ликованию Мари-Луйс не было предела: свершается задуманное ею! Во всем свершается!.. Вспомнила о Таги-Усаке: «Жаль-то как его. Пришлось бедному перед этим ничтожеством на коленях ползать. Он достоин награды. Дорогой мой, властелин неба и души моей!..»

В Хаттушаше все было поставлено с ног на голову. Словно буря над городом пронеслась. Шла лихорадочная подготовка к походу против Страны Хайасы.

* * *

В один из вечеров, когда уже стемнело, Ерес Эпит обрядила Таги-Усака в женское платье и тайно провела его к Мари-Луйс. По знаку царицы сама она тотчас покинула ее покои.

Мари-Луйс долго молчала, взирая на своего астролога в нелепом бабьем облачении, и наконец проговорила:

— Я позвала тебя, Таги-Усак, затем, чтобы расплатиться за привезенные тобою драгоценности…

Она пригласила его за стол, уставленный кипрскими винами, блюдами из рыбы, что водится в Верхнем море, всем тем, чем потчевала Мурсилиса, принимая его у себя.

— А ты разве не могла подмешать яду в вино тому, кто держит тебя пленницей?

Царица усмехнулась:

— Я вижу, бог отнял у тебя разум и набил голову глупостью?.. Кто бы, по-твоему, в таком случае повел на гибель воинов Хеттского царства?..

Таги-Усак с искренним удивлением посмотрел на нее. Догадка озарила его:

— Мне нравится твоя задумка!..

— Неважно, нравится она тебе или нет! — пожала плечами царица. — Хуже то, что, начиная или задумывая важное дело, я не ищу помощи и у Мажан-Арамазда. Если и обращаюсь к нему, то не движением души… Когда ты в последний раз видел моего супруга?

— В день отправления сюда.

Мари-Луйс верила, что Каранни очень тревожится и беспокоится о ней… Но ведь и она не меньше страдает… Человек должен быть богом, чтобы уметь увидеть затаенную в своей груди отраву, злой яд, черную кровь, жалкий страх и всю оборотную сторону своей сути. Но он не бог…

— Царственный супруг твой, — оторвал ее от раздумий Таги-Усак, — которому боги определили тысячу лет жизни — если верить богам, — поручил мне устроить твой побег.

Огромные, горящие огнем глаза царицы наполнились слезами. И от этого она стала еще прекраснее: «Неужто я еще нужна своему супругу? — с удивлением размышляла она. — Если да, то я откажусь исполнить его желание!..»

— Все готово к твоему побегу, божественная. Со мной есть еще люди в помощь.

Царица, словно не слыша его, подняла чашу с вином и пристально посмотрела на Таги-Усака. Тяжелым был этот взгляд, но не чуждым и не новым для Таги-Усака.

— За чистую и верную любовь!

— За чистую любовь! — поднимая и свою чашу, сказал он. — За чистую любовь!..

— И за моего супруга!

— И за здоровье престолонаследника Каранни!

Они молча пригубили чаши, глядя друг другу в глаза, словно не вино, а горение душ своих испивали.

Царица пила ничем не заедая. Взгляд ее постепенно мрачнел и делался все холоднее и холоднее. Вот она встала, волевая и гневная.

— Есть вещи, Таги-Усак, для людей столь низких, как ты, непозволительные. Не кичись моей любовью и не преувеличивай моей к тебе приязни. Благословляй своих богов, что я еще не вырвала твое сердце и не кинула его на съедение псам. — Она жадно вдохнула воздух и продолжала: — Не докучай мне своим присутствием, не береди душевную рану. Где и когда это видано, чтобы подобный тебе раб осмеливался касаться губ богоравной своей властительницы?! Моею дланью сносятся головы непокорных. Даже боги трепещут передо мной! Стоит мне пожелать, и я могу низвергнуть и почитаемого мною Мажан-Арамазда!..

— Пожалей себя, царица! — взмолился Таги-Усак.

— Стоит мне пожелать!..

Она медленно подошла к нише в стене, где было установлено глиняное изваяние бога-хранителя города Хаттушаша, взяла его в руки и грохнула оземь.

— Стоит пожелать!..

Изваяние разлетелось на множество мелких осколков. Мари-Луйс стала истово крошить ногами эти осколки.

— Вот так я живу! — раздув тонкие точеные ноздри свои, закричала она. — И такой жизни желаю! И что меня на это толкает, ведомо только мне одной.

Таги-Усака все содеянное повергло в ужас. Чужая здесь женщина, пленница, посмела разбить изваяние бога-хранителя Хаттушаша, их идола!..

— Остерегись, царица! — только и мог он сказать.

Она взяла его за плечи.

— Если богов множество, то ведь и тебе надо разрывать свое сердце на все это множество, жить под непосильным гнетом, исполнять все прихоти этого множества и денно и нощно. Нельзя так жить! Един бог! Только един бог нам нужен! И не какой-нибудь каменный идол в нашем дому, на которого мы взираем, но не верим в его истинное существование. Нет, этот един бог должен быть вознесен в небо на острие лука великого Гайка, должен существовать там, над нами, вдали от человечества, от всего живого, обитающего в этом проклятом мире! В далекой дали даже чудище представляется прекрасным и неправый правым. Вот такого я желаю!

Таги-Усак со смешанным чувством восторга и ужаса взирал на царицу. Ее уста изрекали чаяния его души. Но вслух он снова повторил:

— Пожалей себя, царица!

Мари-Луйс показала ему жестом на дверь.

Таги-Усак приложился к ее руке и вышел.

Через два дня она провожала его как ассирийского купца.

— Скажи Каранни, что отныне у меня нет больше иных врагов, кроме самой себя. А от себя деться некуда. И поведай обо всем, что видел и слышал здесь. Только об этом!.. В добрый путь!

Таги-Усак поспешил покинуть Хаттушаш.

* * *

Страна хеттов была охвачена тревогой. Каранни совершал набег за набегом на их Верхнюю провинцию. Армянская конница наводила ужас.

Царь Мурсилис все чаще обнаруживал перед Мари-Луйс свое раздражение. А она все больше разжигала его воинственность. И добивалась немалого.

— Я уничтожу этого Каранни, этого юнца, у которого молоко на губах не обсохло! И страну его испепелю. Сгорит в мгновение, как подпаленный стог сухого сена!.. Не оставлю в городах Хайасы ни одного живого воина!.. Я!..

Мари-Луйс всячески подстрекала Мурсилиса поскорее выступить войной против Каранни. А хеттские военачальники и дворцовая знать роптали и пытались склонить своего царя к перемирию с Каранни, чтобы тот затем покинул пределы их страны. Они понимали, что силы у них далеко не прежние. Царство обременено междоусобицей среди своих племен, и вокруг враги теснят.

Приближенные настоятельно советовали Мурсилису с почетом возвратить Каранни его царственную супругу и провинции Тегарам и Торгом и с тем заключить перемирие. Но царь не согласился на это. Прежде всего он не желал лишаться завоеванных еще его отцом армянских земель. Ведь они давали хлеб на содержание огромного хеттского войска. К тому же стоит запросить сейчас мира, и Каранни оставит за собой уже захваченные им хеттские провинции. А это лишит их выхода к Верхнему морю, лишит недр, богатых металлами. И вообще даже малейшее послабление армянам взбудоражит все мелкие пограничные царства и племена. И они, чего доброго, тоже возьмутся за оружие и ринутся на хеттов.

Нет, пойти на перемирие было бы равнозначно поражению…

Мари-Луйс исподволь добивалась задуманного, воодушевляла Мурсилиса к выступлению против Каранни. Примирение их было бы, на ее взгляд, унизительным для Каранни. У супруга сейчас отличное войско, прекрасные сподвижники. Таги-Усак рассказал ей об арцахской коннице. Он считает, что конники являют собой непобедимую силу. Нельзя отступаться. Лучшего момента для разгрома Хеттского царства трудно представить. Надо раз и навсегда покончить с опасностью, вечно угрожающей армянам!..

Мурсилис принял наконец решение выступить со всем своим войском против Каранни, пользуясь и тем, что все другие враждебные племена и народы пока не вооружились и не пошли на него самого.

Надо спешить. Подавление армян станет уроком и другим посягателям.

Мари-Луйс торжествовала: Мурсилис идет навстречу своей гибели…

Хаттушаш лихорадочно готовился к войне.

* * *

Верховный военачальник Каш Бихуни с частью уцелевшего войска вернулся с победой после взятия хеттского города Данкува.

Он подъехал на колеснице, гордо стоя в ней. Брюхатый, толстогубый, явно довольный собой. Как Каранни ни бился, не удалось уломать его, обучить верховой езде.

— Колесница — моя жизнь! — упирался Каш Бихуни. — Я не променяю ее ни на что!..

Каш Бихуни, тыча копьем в спины бежавших впереди пленных хеттских военачальников, покрикивал:

— Э-эй, Мурсилисово отродье, поскорее!..

Он завладел не только Данкувой. Было разгромлено до тридцати больших и малых поселений хеттов. Жители их в основном уничтожены, а меньшая толика захвачена в плен — те, кто владеет ремеслом, и юноши, способные держать в руках оружие.

— Ну, толстяк, с успехом тебя!

— С твоим именем на устах добывали успех! — самодовольно ответил Каш Бихуни, жуя свои бобы. — В твоем имени куда большая магическая сила, чем в именах божьих. Стоит мне помянуть тебя вслух, дело тотчас и ладится.

Каранни довольно рассмеялся.

— Надеюсь, ты сыт, Каш Бихуни?

— И войско мое сыто! И я надеюсь, что и добычу нашу, и пленных ты оставишь моим воинам, божественный?!

— Непременно оставлю. И сделаю еще от себя добавление.

Каранни приказал зарезать у ног Каш Бихуни трех белых овечек в жертву за удачу. Верховный военачальник снова рассмеялся:

— Да что я, бог, что ли, государь мой?

— А кто же еще? — воскликнул Каранни. — Мой бог теперь ты со своею жвачкой! Женщин себе присмотрел из пленниц?..

— Ну, — помялся Каш Бихуни, — как тебе сказать, божественный. Эти стервы-пленницы сами напрашиваются в постель. А у меня, ты ведь знаешь, постели нет, не люблю я это.

И они опять всласть закатились смехом.

Каш Бихуни приказал своим телохранителям привести пленного властителя Верхней провинции хеттов, военачальников и жрецов.

— А что же ты не представляешь мне их жен и дочерей, старый волк? — спросил Каранни. — Или, может, у них не было ни жен, ни дочерей?

— Было, божественный. У каждого по пятьдесят — шестьдесят жен. Но я раздал их всех нашим воинам.

Пленный властитель-хетт и его люди покорно распростерлись на земле. Но Каранни, не взглянув на них, без слов, только жестом дал понять, что пленников надо уничтожить.

— И властителя тоже? — спросил Каш Бихуни.

— Его первым.

Лагерь был раскинут чуть южнее реки Альюс, в низинной долине. И хоть стояла уже поздняя осень, было еще тепло. Удачная вылазка Каш Бихуни и его войска воодушевила всех. С утра до вечера шли учения и подготовка к новым наступлениям. Холили и откармливали коней, не забывали и про воинов — тоже кормили изрядно.

Как-то вечером Каш Бихуни доложил престолонаследнику, что Мурсилис выслал посольство.

Каранни помрачнел и жестко отрезал:

— Я не приму их!

Каш Бихуни кашлянул в кулак и добавил:

— Посольство поначалу прибыло к твоему отцу, богоравному царю Уганне. А царь объявил им: «Страна моя сейчас под властью мудрого и отважного сына моего Каранни, отправляйтесь к нему».

Каш Бихуни долго уговаривал царевича, пока тот наконец согласился принять людей Мурсилиса. Согласился только потому, что не хотел обидеть своего полководца, вырвавшего у врага такую победу. Победителю нельзя отказать.

Каранни велел построить неподалеку от его шатра все войско: и пеших, и конников, и тех, что на колесницах. И пленников приказал согнать туда же. Пусть все будет на виду.

Послов провели перед строем. Пленные хетты, едва завидев знамя своего царя в руках у соплеменников, заголосили-застенали, осыпая проклятиями Мурсилиса за то, что бездумным нападением на Нерик он развязал новую войну с армянами, пленил их царицу, а им вот теперь, безвинным, предстоит расплачиваться за это своими жизнями.

— Да покарают боги и изведут весь род Мурсилиса!..

— Это вы, бесчеловечные правители, обрекли нас на гибель! Будьте прокляты!

Пленные кричали все разом. А послы торопливо пробирались к шатру престолонаследника.

Каранни, однако, не принял послов. Ни в этот день, ни ночью. Те безропотно ждали близ шатра, под солнцем и ветром. Приставленный к ним Арбок Перч приказал не разрешать послам садиться, поить велел только речной водой из опоганенных сосудов…

Минувшей ночью Арбок Перч передал Нуар лоскут белого шелка.

— Это мне вручил жрец, сопровождающий хеттское посольство, — сказал он. — Записка от царицы. Отдай Каранни…

Нуар взяла лоскут и примирительно проговорила:

— Не сердись, Арбок Перч. У меня нет перед тобой вины. Из нас ведь никто не принадлежит сам себе.

— Ты выполни порученное, дочь Миная! — сурово отрезал Арбок Перч. — И скажи царевичу, что доставивший записку ждет вознаграждения.

— И однако…

— Кончай об этом. Поспеши к престолонаследнику и возвращайся с ответом. Я жду.

Нуар направилась в шатер. Арбок Перчу показалось, что она явно медлила, может, хотела что-то еще сказать?..

Утром Каш Бихуни и Арбок Перч проводили послов Мурсилиса в шатер престолонаследника. Кроме военачальников там присутствовала еще и Нуар, сияющая, царственно нарядная. В огромных черных очах ее играл отсвет солнечного луча, падающего в шатер через отверстие в куполе.

И опять Каранни не пожелал видеть послов. Мысли его были заняты другим. «Почему Мурсилис не освободил Мари-Луйс и не препроводил ее сюда? Держит у себя заложницей?.. Хочет, чтобы я стал просить о ее освобождении, а он тогда потребует отвести мои войска с завоеванных хеттских земель?..» Злило царевича и то, что Мурсилис направил послов прежде в Куммаху. Хорошо, что отец волею богов не принял их и тем дал понять, что фактически страною правит его сын… Ясно одно: посылая послов для переговоров, Мурсилис старается оттянуть время и собрать все свои силы.

Послы были обижены и растерянны. Их упорно не желали принять, не разрешили переодеться с дороги, привести себя в порядок…

В складках хитона у Каранни, словно огнем обжигая, лежала записка Мари-Луйс. «Не слушай вора Мурсилиса, супруг мой! — писала она. — Выстави вон его послов, чтобы и духу ихнего не было у тебя в шатре! Не соглашайся ни на какие условия!»

Он потрогал шелковый лоскут, на котором все это было начертано. Боги, это ведь писала она, его жена! Хранят ли ее пальцы прежнее тепло и нежность?.. Но, вдруг очнувшись, Каранни почувствовал, что в ладони у него рука Нуар. С тем самым теплом и нежностью, какая помнится из былой близости с Мари-Луйс.

Нуар незаметно высвободила руку, посмотрела на распростертых у входа в шатер хеттских послов и подумала: «Видит ли он меня?» А Каранни опять предался своим раздумьям. Почему? Почему Мурсилис не освободил Мари-Луйс? Кого он удерживает? Его жену или царицу армянскую?..

Он жестом приказал, чтобы старший из послов положил к его ногам грамоту Мурсилиса. Посол приложился губами к посланию и исполнил повеление престолонаследника.

Каранни вздрогнул. Ему вдруг отчетливо привиделась Мари-Луйс вся в черном.

— Раздави таблички, Нуар! — воскликнул он.

Армянские военачальники удивились, не могли понять, что с царевичем, что он задумал. Каш Бихуни, как всегда в таких случаях, кинул в рот бобы. Арбок Перч замер, опустясь на колени, и про себя подумал: «Недолог час объявят Нуар царицей, и придется еще ноги ей лобызать!» Но тут же отметил, что приятно видеть, как она своими золочеными сандалиями крошит Мурсилисову грамоту.

— Лживы все писания Мурсилиса, все его заверения, просьбы! — сказал Каранни. — И потому я не желаю ни читать, ни слышать бредни этого коварного ублюдка. Пусть идет на нас войной. Я готов сразиться с ним!

Он обнял Нуар за плечи и удалился с ней на другую половину шатра. Военачальники затаили в себе вздохи удивления. Каш Бихуни после минутного замешательства улыбнулся про себя и велел Арбок Перчу вывести хеттских послов.

* * *

Армянское войско продолжало продвижение в глубь северных провинций царства хеттов. И сопротивления почти не встречало.

В страхе перед не виданными ранее воинами на конях хетты в панике разбегались кто куда. А местные жители, покидая свои дома, поспешно уходили в пустыню в поисках укрытия и спасения. И войска Каранни не очень-то их преследовали, понимали, что голод и жажда вскоре погонят беглецов обратно.

Тем временем открывался путь в самое сердце страны хеттов. Там зимы, можно считать, не бывало совсем. Тепло, обилие кормов для коней и всей живности, что следовала в обозе за войском, — будущий провиант для людей.

Арцахская конница всюду, куда бы они ни ступила, наводила ужас. Отдельные ее части иной раз пропадали днями, а потом вдруг возвращались, пригоняя бесчисленное количество пленников, отары овец. Добывали и много съестного припаса.

Вскоре подошли к одному из крупнейших городов царства Хеттского, к Каннувару. Еще и боевого сигнала не протрубили, а властитель города, его жрецы и военачальники уже явились к царевичу Каранни с изъявлением покорности.

Престолонаследник приказал своим приближенным принять их с честью и представить ему. А когда те вошли, не позволил властителю пасть на колени. И тот, надо сказать, сразу воспрянул духом.

— О, ты милосерден, наследник армянского престола! — сказал он. — И мы покоряемся тебе, признаем твою власть над собой! Клянемся, что дадим тебе и войско, и сколько потребуешь скота и масла. Только не вели разрушить наш город! Мы дадим тебе еще пятьсот шатров со всем необходимым в них.

Каранни не без удивления отметил, что люди из Каннувара приветствуют его так, как это делают армяне: поднимая правую руку, сжатую в кулак.

Пришельцам был оказан почет, их отменно угостили и оружие за трапезой оставили при них.

И хетты, в свою очередь, предложили царевичу расположиться на постой в пределах своего города.

— Ночи у нас прохладные, божественный, — сказал властитель Каннувара, — живите в наших домах, так будет теплее и удобнее, на мягких постелях, с хорошей едой, с вином!..

— Наши ребра не избалованы мягкими постелями…

Лагерь раскинули неподалеку от города, в открытом поле.

Каранни с ненавистью озирал это поле. Именно здесь в одной из схваток с врагом его отец понес поражение от Мурсилисова отца, в ознаменование чего и высится тут памятный столп.

«Здесь я победил царя Страны Хайасы и вернул все наши земли и всех ранее угнанных в плен наших людей!» — было начертано на камне.

Волна гнева и возмущения подкатила к горлу Каранни. Прошло тридцать лет с тех пор, как эта беда обрушилась на его страну. Надо стереть надпись!

И он распорядился уничтожить свидетельство былого поражения и выбить на камне иные письмена, о его нынешних победах над хеттами.

Прошел день, потом другой.

Посланные в сторону Хаттушаша лазутчики вернулись с вестью о том, что Мурсилис уже выступил с многочисленным войском.

— И он сам идет во главе? — спросил царевич.

— Да, божественный!..

— Что ж, это — великая честь для меня.

И Каранни вдруг ощутил прилив небывалой силы и отваги. Вот он, тот час, когда ему самому предстоит дать бой царю хеттов, дотоле сотрясавшему полмира.

И он, не откладывая, выслал гонцом навстречу Мурсилису арцахского конника. «Знай, спесивый Мурсилис, — писал Каранни, — я не отступлю при появлении твоего войска. Не надейся испугать меня мощью своих полков и слонами своими. Бой тебе будет дан на твоей земле, на той самой, которой мы уже завладели и которую так усеяли трупами твоих людей, что полям твоим от их смрада пятьдесят лет не родить!»

Как только поступила весть о том, что Мурсилис идет на них войной, Каранни через жрецов велел оповестить все войско. Один из арцахских конных полков он придал военачальнику Сисакана Татану и приказал выехать навстречу Мурсилису.

На совете военачальников было объявлено, что Мурсилиса предстоит встретить здесь, неподалеку от Каннувара.

Лагерь ожил.

Все сразу ощутили значимость наступающего момента и изготовились. Вынесли из шатров изваяния богов, стали молиться. Жрецы совершили должный обряд, призвали богов покровительствовать им в бою.

Каранни все время проводил в войсках. Но стоило ему хоть на миг заглянуть в шатер, он неизменно видел там Нуар коленопреклоненной, молящей о милости бога Мажана-Арамазда.

— Всемилостивый бог наш! — шептала она. — Пошли победу божественному Каранни! Он достоин твоей любви и покровительства! Он так молод, о великий Мажан-Арамазд!..

Царевич слушал и посмеивался. Но не мешал ей возносить молитвы и лить слезы.

У него была своя забота. Он никак не мог запомнить, какое племя в его войске какого из богов почитает. А знать это следовало, чтобы невзначай не обидеть людей, готовых служить ему верой и правдой.

И он опять злился, что так их много, этих богов.

Ну да ладно. Сейчас не до богов. Важно, что в войске царит единение и все готово к бою.

Арцахский полк целых два дня шел навстречу войску Мурсилиса.

К рассвету третьего дня они перехватили хеттского жреца-лазутчика. Военачальник Гатан отправил его к царевичу. Там жреца обыскали и нашли грамоту Мурсилиса, адресованную властителю Каннувара.

«Я выступил из Хаттушаша, — писал Мурсилис, — иду войной против Каранни. Со мною сын мой Наназити и его войско. Одобряю твои действия. Ты поступил верно, вняв моему совету и сделав вид, что покорился врагу. Скоро мы дойдем до Каннувара. Едва завяжется бой, ты должен со своим войском ринуться на армян с тыла, как мы договаривались ранее. Береги себя, мой верный наместник, и да помогут тебе боги и люди твои!»

Каранни сам обо всем расспросил жреца-лазутчика и затем приказал тут же у себя в шатре обезглавить его…

Итак, час настает.

Каш Бихуни и престолонаследник, стоя в колесницах, объехали вместе с конным полком телохранителей весь лагерь.

А вот и властитель Каннувара со своим войском. Он расположился между васпураканцами и тавруберанцами. Властитель, почтительно кланяясь, поспешил навстречу престолонаследнику:

— Счастлив видеть тебя, божественный наследник армянского престола!..

Отвечая на приветствие, Каранни обнял его и сказал:

— Я хочу принести жертву к подножию твоего божества, мой дорогой властитель Каннувара. И еще у меня есть желание оказать честь твоим женам и детям, посетить их у тебя дома. Мудрейший из подданных Мурсилиеа, ты достоин высокого внимания. Итак, проводи меня к себе в дом.

— Ты хочешь войти в город, божественный?

— Да, именно сегодня я хочу пировать с тобой в твоем городе!

— О, это великая честь для меня!

Властитель не мог скрыть радости. Он приказал своим людям быстро собраться и выехать в город.

Каннувар был недалеко. Расположен он на возвышенности, окружен высокими стенами с круглыми башнями.

Властитель взял с собой сыновей и кое-кого из военачальников. Ехали в колесницах. Сопровождали их арцахские конники, вызывавшие неудержимый восторг хеттов.

Увидев во главе процессии своего властителя и его знамя, каннуварцы тотчас отворили крепостные ворота.

— А войско зачем тебе понадобилось, божественный? — не без робости спросил властитель города, когда подошел Каранни.

— Мой личный полк всюду сопровождает меня, дорогой друг. Надеюсь, такой хозяин, как ты, не сочтет для себя обременительным оказать гостеприимство моим приближенным и попотчует мое воинство вином и хлебом. К тому же они помогут мне в принесении жертвы твоему богу.

— Да, да, божественный. Я рад достойно принять твоих людей. Город мой не беден…

Подъехали к центральной площади у храма. Горожане собрались приветствовать наследника армянского престола. Хеттские жрецы вынесли из храма статую богини Иштар, и начался молебен.

По знаку Каранни армяне незаметно оцепили всю площадь. И тут царевич схватил смиренно стоявшего рядом с ним властителя Каннувара и бросил на землю:

— Прикинулся овцой, бесовское отродье?! Жалкий заговорщик!..

Голова властителя слетела с плеч.

Каш Бихуни, разъяренный, стоял в колеснице. В руках он держал меч, с которого стекала кровь.

Извлеченный из храма идол пустыми глазницами безучастно взирал на происходящее. Каранни не без иронии подумал, что боги извечно на стороне сильного и разящего. Вот и эта богиня хеттов, превеликая Иштар, — обыкновенная бездушная глыба!..

— Лживые все эти боги! — воскликнул он.

А из храма тем временем послышался шум. Оказалось, что властитель Каннувара именно там укрыл часть своего войска. И сейчас эти воины пытались открыть врата и выйти наружу.

Каранни приказал поджечь храм.

В эти дни как раз каннуварцы отмечали праздник богини Иштар. И потому весь город был расцвечен и украшен гирляндами, всюду звучала музыка.

И вот как повернулось…

Каранни вскочил в седло и приказал гнать весь храмовый скот в обоз его войска.

Хеттский город Каннувар пал. В ознаменование этой победы были принесены жертвы богине Эпит-Анаит, радением которой живет и славится Страна Хайаса. И велено было запись о сем подвиге начертать на том столпе, воздвижением коего некогда был унижен досточтимый царь Уганна.

Откуда ни возьмись подле Каранни вдруг возник ассирийский купец.

— Кто ты? — спросил царевич.

Таги-Усак не ответил. Он внимательно вглядывался во вновь вырезанные на камне письмена.

— Все это хорошо! Однако тут не названо имя нашей царицы Мари-Луйс, божественный! А ведь в победе над Каннуваром есть и большая доля твоей царственной супруги!

— Э, да это ты, Таги-Усак?! — радостно вскрикнул Каранни. — Как там царица? Что с ней?

— Приветствует тебя, божественный! — низко кланяясь, отвечал астролог.

Через какое-то время они уже сидели в шатре у царевича.

Колыхнулась штора, отделяющая спальную часть, выглянула и тотчас скрылась Нуар.

— Так что же там? Как она? — потянулся к Таги-Усаку Каранни.

— Отказалась, божественный. Не пожелала бежать со мной.

Царевич не пытал о подробностях. После долгого молчания он наконец спросил:

— Здорова ли хотя бы?

— Да. И, по-моему, очень воодушевлена, что-то задумала, но мне не открылась.

«Неужто, — подумал Каранни, — моя царица и в плену творит мне добро, заботится обо мне?!»

И он снова ощутил, что все более и более теряет веру в силу богов.

* * *

Войско хеттов подошло к долине Каннувара уже к вечеру.

Мари-Луйс ехала в крытой колеснице вместе с Ерес Эпит. С нетерпением ждала она, что вот-вот покажется лагерь армянского войска.

Когда царь Мурсилис сообщил, что берет ее с собою в поход, Мари-Луйс с трудом удержалась, не обнаружила своей радости…

Из Хаттушаша выехали семь дней назад. И вот цель уже близка.

Привал сделали на подступах к долине.

Принесли тут жертву хеттской богине солнца Кумарфи. Для Мари-Луйс раскинули шатер.

Вечерело. Вдали напротив уже четко просматривались костры армянских воинов. Над головой сияло звездное небо. Хетты не переставали удивляться тому, как велико армянское войско: подумать только, сколько костров полыхает.

Мари-Луйс, хорошо зная своего супруга, понимала, что он намеренно велел запалить множество костров, дабы уже при первой встрече с врагом произвести на него устрашающее впечатление.

Тьма сгущалась. Мари-Луйс попросила Ерес Эпит погасить светильники, а вход в шатер при этом оставить открытым. Там, напротив, в родном войске ее супруг, а может, и брат тоже. Изловчиться бы как-то да оказаться среди них!.. Она это может. Скажем, переоденется жрицей-прорицательницей в рванье и, миновав возможные препятствия, окажется у своих.

Но с каким лицом явиться к супругу? Оскверненная — к чистому, незапятнанному?! Нет, не пойдет она! Да и здесь, у Мурсилиса, у нее есть свои цели.

Думы не давали покоя. И сна ни в одном глазу. Мари-Луйс попросила Ерес Эпит принести ей мужское одеяние. Облачившись в него, она вышла из шатра. В войсках все уже спали. Костры давно прогорели. Бодрствовали только дозорные. Воздух над лагерем был тяжелый, пропахший человечьим и конским потом.

Часы тянулись медленно.

В правом крыле Мурсилисова лагеря раздался какой-то шум. И следом, разрывая ночную тьму, прокатился крик часовых:

— Просыпайтесь!..

— Вставайте! Вставайте!..

Мари-Луйс заметила, что вдали движется к ним широким строем черная масса. И она тотчас поняла, что это, должно быть, та самая арцахская конница, о которой ей поведал, будучи в Хаттушаше, Таги-Усак. О боги! Да это же как шквал, как буря!.. И гордость переполнила душу Мари-Луйс.

Тревога охватила весь лагерь. Стремительно вылетел из шатра царь Мурсилис и, вскочив в колесницу, помчался туда, откуда накатывался шум и грохот.

Мари-Луйс тоже взошла в поданную ей колесницу и понеслась вслед за ним…

От неожиданного ночного нападения невиданной дотоле конницы в войске хеттов все перемешалось. Но военачальникам удалось овладеть положением и удержать лагерь в единении, не дать людям броситься в панике врассыпную.

А армянские конники тем временем упорно атаковали стан то в одном, то в другом направлении.

С рассветом в поддержку им Каранни двинул и пешие войска.

Мари-Луйс понимала, что супруг ее стремится взять хеттов в кольцо с тем, чтобы конница затем прорвалась в лагерь.

Солнце всходило багровое, как кровью облитое. Холодный осенний воздух был какой-то колючий.

Царевич Наназити подкатил в колеснице к Мари-Луйс и, с юношеской пылкостью приветствуя ее, сказал:

— Советую тебе, возлюбленная женщина моего отца, войти в шатер и не покидать его!

— А если я, — ласково улыбнувшись ему, проговорила она в ответ, — пожелаю быть рядом с тобою?..

— Отец требует, чтобы ты оставалась в шатре.

— Я хочу и с отцом твоим быть рядом!..

— Он будет на поле битвы.

— Именно там-то я бы и хотела быть, мой юноша. Разве ни ты, ни твой отец не понимаете, что обречены на погибель?

Царевич рассмеялся:

— Неужто так?

— Конечно. У армян видишь, какая конница. Вы бессильны противостоять ей.

— Удивительное дело! — уже серьезно промолвил Наназити. — Впервые вижу подобное. Когда, каким образом армяне додумались до этого? И как им такое удалось? Не понимаю.

— Они и богов могут оседлать и взнуздать! — засмеялась теперь уже Мари-Луйс — Ты славный, Наназити, мне жаль тебя.

— Отец мой противопоставит армянской коннице своих слонов. Они ох как страшны!..

Наназити стеганул коней и умчался.

Мари-Луйс долго с усмешкой смотрела ему вслед. Затем обернулась туда, где виднелись сгруппированные армянские части. Вот взгляд ее отыскал знамя Каранни. Она вся напряглась: вдруг увидит и его самого или хотя бы его колесницу?.. А куда свернул Наназити? Что, если он помчался прямо к стану ее супруга?.. Остановись, глупый юноша, престолонаследник Каранни, что лесной ягуар, вмиг удушит тебя!.. Остановись!..

Осеннее солнце совсем не грело. Только зажигало сверканием оружие воинов.

Слева опять накатывался какой-то рокот. Мари-Луйс с тревогой посмотрела туда и увидела что-то вроде огромных движущихся холмов. Как барханы в пустыне под ветром.

Ясно! Это хетты готовятся ввести в бой своих слонов.

Мари-Луйс забеспокоилась не на шутку. Наназити ведь сказал, что они против конницы направят слонов!..

И много этих слонов. Сотни полторы. Когда они выступили из Хаттушаша, Мурсилиса как раз сопровождал военачальник, приставленный к ним. С виду довольно приветливый, немолодой уже человек. Слонов царю Мурсилису доставили из Индии. Они специально обучены. Сила в них ужасающая.

Мурсилие очень гордился своим приобретением. Ведь на поле сражения они буквально затаптывают войско противника и обращают в бегство.

Для лютости перед боем их еще и опаивают вином…

Мари-Луйс ринулась к шатру царя Мурсилиса. На пути она увидела, как воины, приставленные к слонам, наливали вино из бурдюков в корыта. Военачальник их низко поклонился Мари-Луйс.

У царицы в руках был скипетр, завершающийся золоченой головой богини Иштар с пустыми глазницами.

Мари-Луйс остановилась у корыт с вином, вокруг которых ходили жрецы и освящали пойло слонов. Она подошла поближе и тоже, как бы присоединяясь к священнодействию, стала опускать свой скипетр то в одно, то в другое корыто и, покрутив им семь раз, незаметно нажимала на потайную кнопку сжимаемого в ладони скипетра, из которого через глазницы золоченого божка в корыта с вином сочился смертельный яд.

Так Мари-Луйс «освятила» все корыта. Затем она от имени царя щедро вознаградила приставленного к слонам военачальника и его воинов.

— И столько же получите, когда с победой завершите сражение!

— Так будет! Мы одержим победу! — подобострастно кланяясь, отвечал военачальник. — Да исполнится воля твоя, божественная царица!..

Мари-Луйс оставалась близ слонов, пока они не выпили все вино.

Вернувшись к себе в шатер, она попросила позвать к ней раба-евнуха.

* * *

Какой-то человек бросился в ноги Каш Бихуни:

— О господин, удостой меня внимания.

— Кто ты? — с удивлением разглядывая диковинного карлика, безусого и безбородого, но одетого мужчиной, спросил Каш Бихуни.

— Не видишь разве, что перед тобою евнух, о верховный военачальник Каш Бихуни? Послушай меня и вознагради за службу, господин мой.

— И все-таки кто ты и откуда? — не переставая удивляться, допытывался Каш Бихуни.

— Мне приказано передать тебе, чтобы вы, армяне, не убоялись слонов Мурсилиса. Они отравлены и все передохнут, еще не ступив на поле сражения.

— А кто их отравил? И кто послал тебя?

— Не велено говорить. Я поклялся богами, не насилуй меня!

Каш Бихуни одарил евнуха, и тот исчез так же внезапно, как появился.

Каждому из воинских соединений жрецы придавали изображения богов того или иного племени или полка.

Два жреца истово умащивали бронзовое изображение бога Ваагна, укутывали его изножие шкурами и сипло гундосили какое-то ритуальное песнопение. Находящиеся в войске армянские женщины и бесчисленное множество жриц кидали в направлении хеттов дохлых мышей и разную мелкую тварь, уверенные, что этим сгубят на корню хлеба врага.

Каш Бихуни, не обращая на все это внимания, направился посмотреть ров, прорытый за минувшую ночь и замаскированный кустарником. Именно тут ожидалось прохождение слонов противника… Он все думал, кто отравил слонов…

О том, что карлик мог солгать, Каш Бихуни почему-то и мысли не допускал… Мари-Луйс в лагере Мурсилиса…

Во рвах еще и копья укрепили, чтобы слоны, падая, напарывались брюхом. Выходит, рвы эти, может, и не понадобятся?..

С такими размышлениями Каш Бихуни дошел до Драконова полка. Воины его, спешившись, славили богов Арега и Ваагна. Тянули молитвы и песнопения. Возглавлял это их священнодействие верховный жрец войска. Он, в свою очередь, еще и горстями развеивал землю с берегов Евфрата — она была у него в кожаном мешке. Ветер относил землю к хеттам, и это, по поверью, должно было ослабить их мощь.

Войско выстраивалось дугой, как приказал Каш Бихуни.

Каранни, стоя в колеснице, наблюдал за построением полков.

После ночного наступления верховный военачальник отвел часть конницы, чтобы дать ей передышку. А новую атаку предпримут еще не участвовавшие в бою конники. И поведет их старший сын Багарата Дола. Каш Бихуни приказал ему, когда пешее войско уже врежется в ряды противника, ударить конницей в тыл с трех сторон.

С престолонаследником в его колеснице находилась Нуар — в доспехах, в боевом вооружении. Ей все это было очень к лицу. Каранни на миг так залюбовался ею, что, не удержавшись, даже поцеловал.

— Иди в шатер, Нуар! — сказал он. — Объяви жрецам мой приказ о том, чтобы всех оставшихся идолов установили на возвышении. И сама, своею рукой принеси в жертву Эпит Анаит белую овечку да помоли богиню о том, чтобы была к нам милостива.

Опустив голову, она, словно вину искупая, проговорила:

— Моя владычица, царица Мари-Луйс, в лагере у хеттов, божественный? Я буду молиться и о ее спасении!

Каранни схватил ее за руку.

— Откуда, ты узнала, что царица там?!

— Сердцем учуяла, — прошептала Нуар. — Боги мне поведали, зная, как я чту царицу. А еще, мне кажется, я издали разглядела ее. Раза два это было. Только одета она была во все мужское. Да не оставят ее боги! И да будет ей Эпит-Анаит доброй матерью-покровительницею!..

Нуар ушла. Каранни взял из рук оруженосца глиняный ковш, полный вина, и осушил его. Он чувствовал себя спокойным и уверенным. Словно бы и не к бою готовился, а к празднеству, к великому, торжественному деянию. Подумалось о жене. «Зачем искать исполнения всех мечтаний в дальних далях, моя царица? — мысленно обратился он к ней. — На своей стонущей от горя и страданий земле, у себя под ногами надо искать и находить ответы на все, что мучает тебя! Боль — это значит мука, мука рождения!..»

Каранни велел позвать жреца Драконова полка.

— Что предвещаешь? — спросил царевич, когда тот появился.

Жрец долго всматривался в даль горизонта, затем опустил взгляд к ногам царевича и проговорил:

— Пусть узнает возлюбленный богами Каранни, что предсказания небес благоприятствуют ему! Так это! Именно так! Ты свершишь то, что осилит твоя всеславная отвага! Я вижу всех армянских богов! Они в единении готовы противостоять хеттским богам! Ты, божественный, отважнейший из отважных! И мощь твоя неодолима!

Каранни одарил жреца-предсказателя и велел затем позвать колдуна-заклинателя. Тот явился весь перевитый медными прутьями, на плечах у него были нацеплены тоже два медночеканных солнца, сияющих бликами. Воистину колдун.

Он поклонился престолонаследнику и запричитал, воззрившись в небо:

— О, явись, бог Солнце! Явись в помощь народу моему армянскому! — Затем, обращаясь к царевичу, объявил: — Бог Солнце с тобой! Подними свое знамя и ринься на врага, как огонь в сухостой! Ищи победу не в слабости врага, а в силе своей!..

Колдун произносил и другие приятные для слуха Каранни речи. Но одна причина для тревоги была. Слоны Мурсилиса не на шутку беспокоили царевича. Правда, Каш Бихуни убеждает, что беспокойство излишне. Но откуда в нем эта уверенность? И почему он так думает? Считает, что Мурсилис не введет слонов в сражение? Про евнуха-хетта что-то говорил. Не обман ли это? Может, его сам Мурсилис специально заслал, чтобы отвлечь их внимание от главного удара?.. В общем, не очень все ясно…

И этот день канул в Лету — солнце ушло за горизонт.

Арбок Перч подложил под голову колчан для стрел и пращи, разлегся прямо на песке и уставился взглядом в сторону вражеских расположений. Днем он выспался и потому сейчас бодрствовал и был готов к новому сражению. А оно, пожалуй, и этой ночью возможно. И пусть состоится. Ему не привыкать. Сегодня, правда, он несколько огорчен. Нуар отворачивается от него, не желает видеть, вся пребывает во власти богов и их наместника на земле, а ему это — нож острый. И из сердца никак ее не вырвать — вот в чем проклятье!..

В последнее время Арбок Перчу все чаще и чаще вспоминается родное селение. Отчего бы это? Ведь всего и памяти от тех времен — колчан, на котором сейчас покоится его голова… Сегодня местные жители насобирали тут много камней и наносили им, чтоб было что из пращи выпускать во врага. И свинцовых шариков принесли. Они особенно далеко летят и, несмотря на малость, бьют сильно. Арбок Перч некоторые из камушков пометил черной ореховой краской. На иных начертал имя Нуар. И на аркане своем его написал. На том самом, которым не счесть сколько врагов заарканил и удушил. Вот бы и Нуар им заарканить, да только живую, трепетную, чтобы к себе притянуть! Ах, боги мои, где вы?!

Он резко повернулся на другой бок. Занозой в сердце свербила одна дума: не Каранни ли причиной тому, что Нуар не любит его, Арбок Перча? В душе разгоралось пламя ненависти. Но против кого? Не против Нуар! Нет! Против того, кто наслаждается, нежится с ней. Душа алчет потому, что он, Арбок Перч, смертен. Но ведь и боги алчны? А они-то бессмертны? И царевич тоже…

Кто-то тряхнул его за плечо. Не иначе, какой-то из богов в обиде, что не помянул. Вот жизнь, и у себя за зубами не можешь упрятать свою думу!.. Обозленный, он вскочил и увидел, что это всего только приятель, рыжеволосый бородач-воин. Еще и смеется, стервец.

Они обнялись.

— Будь ты неладен, спугнул мои думы! — недовольно пробурчал Арбок Перч.

— Чего тебе грезилось?

— Не скажу.

— Да сбудется желаемое!

Арбок Перч оттаял.

— Вести у тебя какие-нибудь есть? — спросил он.

— Нет.

— И у меня тоже.

— Я тут кое-что насобирал, — сказал рыжий, — найти бы кого-нибудь из наших краев, матери переслать…

— Едва ли есть здесь кто-нибудь из наших мест, — пожал плечами Арбок Перч. — Сбудь лучше все купцам. А когда придет время домой возвращаться, еще насобираешь для матери добра.

— Ха-ха! — горько засмеялся рыжий. — Время домой возвращаться!.. Будет ли такое?

Арбок Перч разозлился. Нечто подобное ему уже говорил зять. Пал он в схватке с хеттами. Не так давно, года не прошло. Дело было в пору весеннего паводка на Евфрате. Зять тогда сказал: «Будет потоп. За многие грехи боги сговорились уничтожить человечество. Вот, видно, и пришла пора…»

Арбок Перч все вспомнил. Вспомнил и то, что Евфрат тогда хоть и очень разозлился, но не затопил даже окрестных поселений. А зять его погиб именно в то время. Может, и оттого, что в голове у него роились разные путаные мысли. Кстати, тоже все твердил, мол, хорошо бы один у нас был бог, и знали бы мы его, и понимали. А то ведь вон сколько, как овец в отаре… Таких-то дум боги, верно, и не простили ему…

А Арбок Перч злился потому, что и ему в голову нередко лезут такие мыслишки. Одолевают, словно острая заноза в пятке. Он, правда, давно уразумел, что полагаться надо больше на силу свою, а не на богов…

Каранни стоял в колеснице. Арбок Перч подошел поближе. Царевич был одет как на парад. Не Нуар ли так старательно обрядила его?..

Воины приветствовали царевича:

— Слава отважному Каранни!..

— Слава!..

Арбок Перч вторил им. Но вдруг ощутил, что делает это не от души: Нуар, как комок в горле, перекрыла все его чувства.

Царская колесница, запряженная четырьмя конями, была спереди окована медной броней. За щитом были колчаны со стрелами, копья. В руках царевич держал секиру. Он тронул коней. За ним следовало пешее воинство во главе со своим военачальником. Все в островерхих шлемах и в коротких плащах, не стесняющих движения.

— Видать, в покровителях у нашего царевича могущественный бог! — сказал рыжеволосый.

Арбок Перч знал, что стихия Каранни — сражение, что он не выносит никакого блеска и роскоши, кроме блеска оружия. У него было достоинство, каким мало кто обладал: твердый, независимый нрав и умение правильно оценивать обстановку…

— Престолонаследник наш всегда будет победителем!.. — снова сказал рыжий приятель Арбок Перча и при этом сладко зевнул.

— Да поможет ему превеликий бог Мажан-Арамазд! — прошептал Арбок Перч. И тут же подумал: нет, нет! Пусть враг сразит его! Сразит во всем его великолепии! Может, тогда Нуар наконец и к нему, к Арбок Перчу, повернется?! По-иному посмотрит на него и увидит… Может… О боги, да что же он такое взял в голову! Экий стыд!..

А Каранни тем временем направлялся к его сотне. Арбок Перч был вполне готов встретить царевича как должно. Построил воинов, кои были во всеоружии — хоть сейчас в бой.

Престолонаследник подъехал и, приветственно воздев руку, громко сказал:

— Удачи вам, льву подобные, отважные мужи!

— Мы готовы к победному бою! — загремела в ответ в один голос вся сотня. — Слава царевичу!

Опустившись на правое колено, Арбок Перч смиренно проговорил:

— В твоем приветствии глас божий, государь наш!

Сказал и устыдился, вспомнив про свои недавние недобрые думы.

Каранни остался доволен сотней Арбок Перча. Нуар, кстати, просила назначить его властителем Нерика. Надо будет так и сделать. Вот только скорее бы покончить с хеттами и вернуться домой. Однако этот вчерашний раб заносчив и непокорен. Ладно, время покажет…

Царевич вынул золотую серьгу из уха и сам продел ее в мочку Арбок Перчу. Воины явно растрогались, а Арбок Перч вроде бы и нет.

— Знайте, храбрецы! — сказал Каранни. — Ваша доля добычи после победы будет вдвое больше, чем у других!

— Да не оставишь нас милостью своей!..

Престолонаследник умчался. И взгляд, и думы его были далеко. Отчего это хетты так скучены? Уж не ждет ли Мурсилис подкрепления?.. И слоны там у них вроде как совсем без движения! Собаки стаями носятся у вражьего стана. И стервятники почему-то вьются?..

Вернувшись к себе, Каранни созвал своих приближенных. Собрались военачальники, жрецы войска, старейшины родов и племен. Поначалу им был дан обед. Ели обильно. Каш Бихуни засыпал всех остротами, безжалостно высмеивал почти каждого, кто попадался на язык. Пожалуй, это было единственной его страстью, если не считать жареных бобов, которые он жевал непрерывно, может даже ночью.

Из питья к обеду подавали только пиво. Так распорядился царевич.

После освобождения Нерика и захвата северных провинций Хеттского царства военный совет армянских властителей и военачальников собрался впервые. Поначалу говорил Каш Бихуни:

— Мы стали сильными и побеждаем врага только благодаря тебе, божественный Каранни! И наше неизменное желание совпадает с волею богов: мы хотим, чтобы ты был нашим царем, нашим единственным властелином! Да будет так!

Все встали и с воодушевлением поддержали сказанное:

— Да будет так! И да будет нашим монархом, нашим единственным властелином богоравный Каранни!..

И тут сказал свое слово престолонаследник:

— Но мой царь-отец ведь еще жив, люди!

— Да будет так! — стояли на своем собравшиеся.

— Царь-отец тоже благословит тебя, Каранни! Он ведь остается царем!..

— Мы выражаем и волю царя Уганны!..

И это было еще не все. Жрецы войска, сойдясь со всех концов, криками возгласили, что волею неба Каранни причислен к сонму богов.

— Ты, царевич, потомок Мажан-Арамазда, а значит, ты — бог!

— Да будет так! Да будет!..

Лагерь сотрясался от ликования.

Военачальники и жрецы в бурных спорах решили наконец, каким быть гербу Каранни.

Астролог Таги-Усак выгравировал на медном листе изображение Ваагна Драконоборца в победной схватке со львом, на котором восседает бог Мажан-Арамазд. Это отныне являло символ царской власти. И Каранни должен был носить его не только на груди, но и на перстне-печатке.

Было объявлено, что впредь всем храмам надлежит почитать единого бога — Мажан-Арамазда и его наместника на земле — богоравного властелина Каранни. И ничто не должно в них, в этих храмах, твориться без его повеления и благословения. Воинский шлем царевича увенчали резными золочеными солнцем, луною, пятью звездами и надписью о победах над хеттами.

Всеобщее ликование завершилось пиршеством.

Каранни пил немного. Время от времени он диктовал Таги-Усаку приказы, в коих строго определялись права и обязанности городских старост: подчиняться они должны властителям родов и племен и жрецами их назначать запрещалось. А жрецам в городах только ему, престолонаследнику, надлежало подчиняться. Лишь некоторым из них было разрешено иметь жреческий посох.

Властители родов радостно одобряли все перемены и за это тоже славили своего царевича.

Наконец с пированьем было покончено, и Каранни, обращаясь к собравшейся знати, спросил:

— Как нам начать решающее сражение, что вы об этом думаете?

Хоть вопрос был задан всем, ответа он ждал от Каш Бихуни. И тот, подняв отяжелевшую голову, спросил:

— А что вещают тебе боги, государь наш?

— Они благословляют нас.

— С этим ясно. Значит, решать нам самим. Думаю, нападать следует ночью, как мы извечно это и делали.

Урси Айрук с юношеской наивностью счел нужным высказать свое предостережение:

— Помните про хеттских слонов, люди! — воскликнул он.

— Помним, — сказал Каш Бихуни. — Их надо заманить в сторону наших рвов. Надолго тогда хватит падали на прокорм Мурсилиса, когда в плен к нам угодит. Кстати, Урси Айрук, ты и будешь противодействовать нашествию слонов.

Каранни вспомнил о твердом наказе отца не лишать жизни царя хеттов, если тот попадет к нему в плен. «Это, — говорил Уганна, — оскорбительно для богов и унизительно для тебя. Пленного царя надо содержать достойно его земному званию…»

Вспомнил царевич об этом и помрачнел. Оно действительно так. Мурсилис с почетом содержит плененную Мари-Луйс. Но… О том, что нашествие слонов Мурсилиса может и не случиться, Каранни не стал объявлять. Кто знает, вдруг все будет иначе…

Совет не расходился. Все что-то еще обсуждали, громко переговаривались, расточали друг другу похвалы. Настроение у людей было приподнятое, чувствовали они себя сильными и готовыми к победному сражению с врагом. И хоть войска хеттов многочисленнее, но они, армяне, вооружены лучше. К тому же арцахская конница и Драконов полк вселяют особенно большие надежды.

Хетты уже познали мощь конницы. И страх перед ней у них сейчас утроенный.

Каш Бихуни объявил о порядке расположения войска в предстоящем наступлении.

Каранни передал часть конницы под командование своему шурину, властителю Татана. Драконовым полком он решил командовать лично, пустить его в дело там, где будет особая трудность…

Наконец все разошлись…

Рассвет наступил незаметно.

Каранни приказал военачальнику Ангеха Баз Артиту возглавить конницу царевича и стремительно ринуться на врага.

— Раздави хеттских воинов, а затем двинь на слонов. Постарайся растравить их и потяни за собой в сторону рвов. Там тебя встретит со своим войском Урси Айрук. Итак, в путь! Удачи тебе!

Через миг Баз Артит уже мчался к рядам хеттского войска. Каранни со своего наблюдательного пункта следил за его продвижением. Удастся ли справиться с задачей…

Облако пыли поглотило конницу. Только изредка высвечивался блеск большого меча Баз Артита.

Лошади, впряженные в колесницы, вслед за конниками тоже рванулись вперед, но их попридержали и даже глаза им завязали.

Баз Артит разорвал надвое цепь хеттских войск и врезался напрямик в громаду слоновьего отряда. Он повторил этот рывок — задача-то у него была разъярить слонов, — но те не двинулись с места.

Каранни все это наблюдал и не удивился. Выходит, Каш Бихуни прав, слоны занемогли и останутся вне боя. И царевич возликовал: «О Мажан-Арамазд, ты со мной! О Ваагн! Будь благословен, всеславный бог огня!..»

Баз Артит отвел свою конницу назад, прихватив при этом в плен одного из хеттов — прислужников при слонах.

Еще с седла он торжествующе выкрикнул:

— Хеттские слоны подыхают! Вот этот пленник тому свидетель!

Каранни сам помог ему спешиться и заключил в объятия.

— Пленник-то твой тоже бездыханный, Баз Артит, как же он будет свидетельствовать?

Баз Артит поразился: и впрямь пленник был мертв. Аркан на шее ему слишком затянули…

— Но он успел мне сказать, — снова закричал Баз Артит. — Слоны подыхают, божественный! Да я и сам это видел!..

— Верю тебе, — успокоил его престолонаследник. — Не будь слоны больны, они раздавили бы тебя вместе с твоей конницей. Благословляй судьбу свою и то, что боги нас не оставляют.

Каранни вздохнул с облегчением. Итак, слоны Мурсилиса больше не представляют опасности. Но кому мы этим обязаны? Кому?

Вскочив на коня, он проехал в авангард.

Щиты у воинов частью были из дерева, обтянуты буйволиными шкурами. Их еще смазали жиром, чтобы вражьи стрелы соскальзывали и падали вниз.

Отсюда очень хорошо просматривался лагерь хеттов. Шатер Мурсилиса высился в самом центре. Полукружием его огибало войско царя. Подальше стояли красные шатры. Это были пристанища Наназити, царевых жен и военачальников. Где-то там находилась и Мари-Луйс…

Изучив позиции врага, Каранни решил, что конницу пустит в дело лишь при крайней необходимости. В полной готовности своего войска он нисколько не сомневался. Оставалось дать решающий бой…

Царевич вернулся к своему шатру. Не сходя с коня, придержал его и прислушался. Изнутри доносился звук лютни. Это играла Нуар. Играла прекрасно…

Подошел Каш Бихуни:

— Начнем, божественный?..

— Чуть подождем. Понаблюдаем еще немного за Мурсилисом, посмотрим, что будет делать.

— Раз уж явился сюда, ясно, что он будет делать, божественный.

Каранни улыбнулся.

— Как у тебя на груди камни-то сверкают, а, Каш Бихуни? Это не женщина ли какая-нибудь тебя оделила, уберегая от дурного глаза?

— Нет, божественный, не женщина. Эти камни у меня еще с тех пор, когда я у твоего отца простым воином служил. Шестнадцать лет мне тогда было…

Невольная грусть прозвучала в его словах. Вспомнилось, как царь своими руками надел ему защитный панцирь, когда он впервые отправился в сражение в составе сопровождавших царя телохранителей и оруженосцев… Как давно это было…

Подошел верховный жрец армянского войска. Каш Бихуни испытывал к нему неприязнь и потому при виде его внутренне передернулся.

— К жертвоприношению все готово, божественный, — сказал жрец.

Каранни отправился к вечерней молитве. Каш Бихуни не последовал за ним. У него были свои, куда более неотложные дела: надо было идти к воинам Драконова полка.

Воины сидели за едой: жевали вяленое мясо и хлеб. А носили им кувшины с едой, взвалив себе на спины, пленные хетты.

Трубачи поприветствовали Каш Бихуни. Тут были и женщины. Они что-то напевали, наговаривали, видно, колдуньи и прельстительницы. Каш Бихуни не любил таких и потому прибавил шаг, чтобы скорее уйти подальше. Будь его воля, ни одной бабы не подпустил бы и близко к войску. Сколько раз говорил про то царевичу, но он только посмеивался в ответ…

В этот вечер Каранни ужинал с воинами и лишь к ночи вернулся в свой шатер.

Звуки, извлекаемые тонкими пальцами Нуар из струн лютни, уносили к давно минувшим светлым дням.

Разостланная постель ждала царевича. Он опустился на деревянный стул и сказал:

— Застели постель, сейчас не время спать! Этот стервец сидит сиднем, и в бой не вступает, и назад, восвояси, не убирается!

— Это ты о Мурсилисе? — спросила Нуар.

— О ком же еще?

Нуар сложила обе ладони на лбу и испуганно прошептала:

— Не стоит пренебрегать великой силой Мурсилиса. Он опасен…

Каранни вопросительно вскинул брови.

— Ты сомневаешься?..

— Войне покровительствует богиня-прелюбодейка, она меняет на дню десяток мужчин. У меня один бог, Каранни — имя ему!.. В каждой победе заложено зерно гибели!..

— А что бы ты сказала, если Мурсилис запросил бы у меня мира?

— Это было бы угодно и богам. Всякое примирение есть обретение друзей. Достойное перемирие равнозначно победе, одержанной в честном бою. Если такое разумно и полезно, боги благословят тебя! Вот что сказала бы я.

— Но неужели Мурсилис способен забыть весь причиненный ему урон? Я же разрушил его Верхнюю провинцию, многие крупные города и поселения! А люди, а скот? И полей сколько мы истоптали, сколько посевов сгубили!.. Неужели он все это проглотит?..

— Может, попытаться?!.

Каранни обнял Нуар:

— Ты ангел мира, я это знаю! У тебя одна забота: безопасность твоей царицы. И это радует меня. Но есть и другие обстоятельства, моя Нуар, свет души моей!.. Однако не лучше ли хоть на миг забыть про все и отдаться друг другу? Я хочу, чтоб ты спела мне, а?

— Сейчас? — удивилась Нуар. — В такую позднюю пору?

— А ты тихонько. Чтоб мне одному только было слышно. Не то бог зависти проснется и выкрадет у меня мою дорогую! Ну, пой!..

Нуар коснулась струн и тихо запела. Она пела о доброй богине Энлил и ее супруге Зиусудре, о том, как богиня предрекла потоп и погибель людскую, как велела супругу, чтоб строил ковчег и спасался, пока не все на земле затоплено, как Зиусудра построил ковчег, забрался в него и проплавал ровно двадцать дней, пока достиг наконец вершины горы Масис и тем спасся, а от него уж потом повелось человечество…

От звуков лютни, от голоса Нуар в шатре воцарился необычайный покой, словно сон и дурман одолели Каранни. В жертвенной чаше курился ладан.

— Ты источаешь куда более приятный аромат, — сказал царевич, нежно гладя волосы Нуар, — чем богоданный ладан. Радость моя ненаглядная!

Нуар испуганно вздрогнула.

— Не произноси таких речей, мое божество. Не гневи всевышних. Они грозны и мстительны. Это особенно опасно сейчас, когда ты на войне!..

Было уже за полночь. Каранни вышел из шатра и направился в расположение войска. Никто из воинов не спал. Заняв свои позиции, ждали сигнала к выступлению.

* * *

Арбок Перч потянул за полу своего рыжего земляка.

— Что, пора? — встрепенулся рыжий.

— Пора.

— Да помогут нам боги!..

Войско поднялось и сомкнутым строем двинулось вперед.

Итак, в ночной бой!..

Костры остались пылать, чтобы враг не насторожился…

Шли в строго указанном направлении. Вскоре сотня Арбок Перча уже была у расположения врага. И тут ему вдруг почудилось, что он слышит знакомую мелодию, ту самую, что часто струилась из-под пальцев Нуар, наигрывающей на своей лютне… О память! Зачем она так часто и некстати напоминает о той, которая давно уже в такой дали от него?

Арбок Перч снял с себя тяжелый щит, ухватил его левой рукой, а правой вырвал меч из ножен.

Армянское воинство зажало в полукольцо лагерь противника.

— Бей! — разнеслось окрест.

— Бей!..

Армянские полки внезапным ударом атаковали тьму-тьмущую хеттского войска.

Объятое ночной истомой поле вдруг ожило и загремело.

Войско Мурсилиса не сразу сумело опомниться и дать ответный бой. Только к рассвету хетты пришли в себя и смогли дать отпор.

Большою кровью залито начало дня…

— Тебе не кажется, божественный, что Каранни идет к своей погибели? — спросила Мари-Луйс у Мурсилиса.

— Кажется, так, — ответил царь. — Думаю, что еще до полудня все его надежды и притязания рухнут. Я владею твоим телом, а это значит, что и жизнь твоего супруга тоже в моих руках. Скоро его отцу придется оплакивать сына.

— Будь тверд, будь уверен в себе, о солнце мое, о царь мой!

— Я очень тверд, очень уверен в себе и уверен в покровительстве моих богов, в моем войске, которое куда многочисленнее и мощнее, чем у молокососа Каранни!..

Мурсилис поцеловал руку Мари-Луйс и добавил:

— Мне надо идти. А ты, дорогая, молись, чтобы мне сопутствовала удача.

— Непременно, царь-солнце! Я верю, что недалек час моей радости! Удачи тебе!..

Мурсилис вышел.

Мари-Луйс тут же смыла след его поцелуя со своей руки и внутренне позлорадствовала над чванливой самоуверенностью хеттского царя…

Армянское войско тем временем готовилось к новому удару по врагу.

Рабы на плечах перенесли шатер Каранни, хотели поставить его там, где сейчас стоял царевич, на невысоком холме, но Каранни стеганул плетью впереди идущего и крикнул:

— Кто велел тебе перенести сюда шатер?

Тот, взвыв от боли, с трудом произнес:

— Каш Бихуни, государь мой, Каш Бихуни велел.

— Убрать немедленно! Я здесь для того, чтобы воевать, а не отсиживаться в шатре!

Приказ был исполнен в мгновение.

Расположенные на виду друг у друга армянское и хеттское войска, словно сговорившись, одновременно опустились на колени, вознося молитвы каждое своим божествам.

— А что, если сейчас ударить по врагу, пока там все забылись в молитве? — спросил родоначальник Татана, почти постоянно находящийся рядом с престолонаследником.

— Это невозможно. Наши воины тоже молятся.

— Но мы очень многое выиграли бы от внезапности удара? А?..

— Не могу прервать молитву. Она обращена к богам!..

Завершив молитву, воины вновь изготовились в ожидании приказа к выступлению…

* * *

Мурсилису доложили, что слоны подыхают один за другим. Он страшно побледнел и в гневе даже пронзил копьем принесшего эту черную весть.

— Не каркай, злой ворон!..

А слоны и впрямь испускали дух.

Не вдаваясь в расспросы, Мурсилис приказал обезглавить всех, кто был приставлен к слонам. Но это не помогло, царь был на грани потери рассудка — ведь такую надежду возлагал на слонов!..

Однако он старался не обнаруживать своего отчаяния. Может, все еще сладится, войска-то у него видимо-невидимо! Три воина против одного армянского и четыре колесницы против одной у армян.

И еще Мурсилис втайне надеялся, что, если боги ему не помогут и звезду его закроет туча, он вышлет на поле боя, в авангард своих войск, Мари-Луйс и таким образом вынудит Каранни просить о примирении…

В тревоге пребывал и Каранни. Он тоже никому и вида не подавал, что считает количественный перевес войск Мурсилиса представляющим большую опасность. Особенно пугали его специальные отряды хеттских ловцов. Они точно пауки хватали людей в свои сети. Им это привычно, такая тактика у них отработана издревле…

Мурсилис вскинул правую руку с обнаженным мечом.

То же самое сделал и Каранни. Несведущему могло показаться, что они приветствуют друг друга.

С обеих сторон одновременно протрубили боевой сигнал.

Противники ринулись в атаку…

Арбок Перч видел перед собой идущего навстречу хетта с навостренным копьем. Ударом палицы он переломил вражье копье.

— Э-эй, хетт, чего это ты прямо на меня идешь?..

Тяжело вооруженное пешее войско армян медленно продвигалось вперед сомкнутым строем. Воины были с ног до головы закованы в броню. Впереди, возглавляя колонну, шел Каш Бихуни. По правую руку от него следовал полк щитоносцев, который надежно прикрывал лучников, когда те, метнув свои стрелы, отходили назад.

Красный плащ Каш Бихуни был весь в дырах от стрел.

Благо, что под плащом у него была надежная броня.

Время от времени Каш Бихуни подзадоривал идущих в непосредственной от него близости трубачей:

— Громче трубите! Громче! Поддерживайте отвагу и победный дух наших воинов!..

И колонны под звон литавр и трубный глас врезались всей своей мощью в строй врага.

В рядах музыкантов шли и женщины. Они громко пели, подыгрывая себе на семиструнных лютнях.

Но вот в бой ринулись армянские конники. Однако хеттским щитоносцам удавалось отбивать часть ударов конницы…

Противники бились в течение всего дня.

Перед закатом жрецы обеих сторон затрубили сигнал о временном прекращении кровопролития. Надо было захоронить павших, оказать помощь раненым.

Войска оттянулись к своим позициям.

Каранни был доволен тем, как развивались в этот день события на поле битвы. Их потери не очень велики, а страха на хеттов они нагнали порядком.

Арбок Перч неотступно следовал за девицей, одетой во все черное и с закутанным до глаз лицом.

— Эй-эй, красотка! Косы у тебя слишком длинные, пообрезать бы, а? Не то ведь, если хетты нас одолеют, они тебя этими косами свяжут!..

— А у тебя язык слишком длинный, — огрызнулась она в ответ. — Его тоже неплохо бы укоротить, чтобы лишнего не болтал. Ты лучше возноси хвалу небесам, а они за это войску нашему победу ниспошлют.

— Хвала тебе, моя красавица! — крикнул, как в лесу, Арбок Перч.

Девушка засмеялась.

— Глупый ты, воин! Знай, что всякий кобель к сучке тянется. Играть на лютне да на флейте и отдаваться жаждущему я могу и у хеттов. Они девиц не убивают.

— А если мы победим, кому станешь отдаваться?

— Если боги помогут нам и мы победим, тогда ты отдашь мне свою долю добычи, а я за это угрею тебя на своей груди! Ха-ха!..

У Арбок Перча вдруг вся кровь отлила от сердца: о боги, да это же Нуар, а он ей такого наговорил!.. Обиделась, наверно?! Но нет, она остановилась, повернулась к нему, сорвала с лица покрывало и… поцеловала его.

— Вот и тебе от меня перепало, Арбок Перч. Бедный парень!.. Однако знай, что и впредь ты останешься для меня чужим.

Арбок Перч словно ума лишился…

…Подбирая убитых, один из хеттских жрецов спросил у армянского жреца:

— У вас потери меньше наших?

— Просто броня у наших воинов крепче…

— Подбирай и наших убитых, — сказал хетт, — хоть мертвецов поровну поделим.

— Не могу. Наши боги не примут ваших…

Хетт горько усмехнулся.

— И зачем это смертоубийство?

— Спроси у своего царя. От него ведь все пошло.

Армяне похоронили своих погибших воинов в тех самых рвах, которые были отрыты для слонов как ловушка.

Жрецы совершили подобающий обряд.

— О солнцеликая Эпит-Анаит! — воздев руки к небу, воскликнул Каранни. — Прими души павших за тебя и даруй им бессмертие!

И он велел жрецам обозначить надмогильные холмы знаками их родины и всю ночь молиться за убиенных. По его же приказу тут собрались все военачальники и старейшины родов и племен и снова загорелись костры.

Царевич был очень доволен тем, как он потрепал хеттов минувшим днем.

Вернувшись наконец в шатер, Каранни приказал сыновьям Багарата Дола и родоначальнику Татану разбить конницу на небольшие отряды, обойти войска Мурсилиса и непрерывными атаками удерживать их в напряжении.

Ночь была страшная. Истошно выли и лаяли кишмя кишащие вокруг лагеря собаки, с криками и карканьем роились грифы.

Мари-Луйс не спала. Через полуоткрытый входной проем шатра она всматривалась в пламенеющие костры армянских воинов, и сердце ее сжималось болью. Все казалось ей безвозвратно загубленным, сгинувшим: и муж, и сын, да и сама она для себя.

У нее роскошный шатер. Мурсилис приставил ей в услужение множество рабов, прислужниц-наперсниц, даже темнокожую египтянку, что ухаживала за его волосами.

В глубине шатра высилось ложе царицы, пышное, устланное яркоузорчатым покрывалом, напоминающим павлиний хвост. Полог над постелью тоже был расписной. На туалетном столике все сплошь из серебра. Были тут всевозможные масла и благовония, палочки эбенового дерева. Специальные служанки следили за нарядами царицы…

Ничто, однако, не радовало Мари-Луйс. И даже, напротив, раздражало, что здесь, на поле битвы, и сам Мурсилис продолжает служить ей как раб. Это вызывало в ней омерзение…

Мари-Луйс так и не сомкнула глаз до самой зари, когда противники снова ринулись в схватку. Она взошла на колесницу и тоже отправилась туда, где мерились силой противоборствующие войска.

Не отрываясь, Мари-Луйс искала взглядом среди армян Каранни.

Вот он, нашла!

Супруг ее стоял перед своей колесницей. В полном вооружении, прекрасный и величественный. Он метал стрелы в ряды врага.

Но что это?.. Наназити направляет своих лучников прямо на Каранни. Мари-Луйс ужаснулась.

Противники бились не на жизнь, а на смерть. И по одну, и по другую сторону во множестве падали сраженными воины. А Наназити уже совсем приблизился к Каранни. Рука у этого хеттского царевича сильная и верная.

Царица очнулась от страха и растерянности и погнала во весь опор коней своей колесницы.

Подъехав к сражающимся, она сорвала с себя мужской плащ и шлем, под которыми скрывалась, и предстала во всей своей женской красе.

— Каранни, супруг мой! — вскричала она.

Голос ее потонул в грохоте побоища, только она себя и слышала.

Людские массы, накатывая громада на громаду, безжалостно терзали, давили себе подобных. И каждый видел и слышал только себя.

Наназити натянул тетиву, целясь прямо в Каранни.

Мари-Луйс с трудом задавила в себе крик ужаса, не мешкая, прицелилась и метнула в Наназити из своего лука стрелу с сапфировым наконечником. Царевич закрывался щитом спереди, а стрела полетела ему в спину…

Никто не заметил того, что сделала Мари-Луйс. Никто!.. Вокруг все смешалось. Шел бой…

Если стрела хотя бы царапнет царевича, ему конец. Ведь Мари-Луйс обмакнула наконечник в яд…

Армянская конница с трех сторон атаковала врага.

Мари-Луйс видела, как конница, ведомая ее братом родоначальником Татаном, прорвала вражью цепь и стала крушить всех налево и направо. Это явно испугало Мурсилиса. Он подал свою колесницу назад. И тут кто-то из свиты прокричал у него над ухом:

— Наназити убит!..

Поначалу казалось, что царь ничего не услышал. Наназити?.. Его сын?.. Нет, нет! Такого быть не может!.. Армянская конница бьет по хеттам? Однако и те спуску не дают, хоть и пешие противостоят врагу. Вон как ринулись!.. Но кто это на лошади?.. Что он кричит?

— Сдавайся, царь Мурсилис! Не то тебе конец!..

Родоначальник Татан, занеся меч, высился над Мурсилисом. Рядом с Татаном был жрец, тоже в седле.

— Прислушайся к голосу разума, сдавайся! — крикнул и жрец.

Мурсилис рванулся было вперед, но что он мог сделать, как устоять перед этой невиданной силищей, перед конницей, все сметающей на пути?..

Его воины выставили свои копья навстречу конникам, да вмиг все были повалены.

Ряды хеттов были раздроблены и обессилены. Армянская конница упорно теснила их, вгоняя в панический ужас.

Телохранители Мурсилиса падали сраженными один за другим. Царь понимал, что еще немного — и конники схватят его. От ужаса дрожь пробежала по телу. Наназити пал, теперь, выходит, его очередь?!

Мурсилис позвал Мари-Луйс и велел дать знать армянам, что он сдается, но только лично в руки Каранни.

Условие он ставил, да слушать его было некому: вокруг все смешалось в битве. Каранни совсем близко. Мурсилис хотел сам кинуться ему навстречу, но колесница не двинулась с места — тела убитых преграждали ей путь. А через мгновение пали кони, что были запряжены в колесницу. И тут Мурсилис почувствовал, как кто-то рванул его с колесницы…

Он лежал вниз лицом и видел только ноги. С трудом чуть приподнял голову: над ним стояла Мари-Луйс. Они неслись в колеснице. Слава богам, значит, спасены?! И вдруг услышал, как Мари-Луйс сказала:

— Дорогу, армяне! Дайте дорогу вашей царице!..

Голова у нее была непокрыта. Волосы развевались на ветру. В руках она держала знамя армянского царя.

— Дорогу, армяне!..

Родоначальник Татан рванулся к ней:

— Кто там у тебя в ногах, сестра?

— Здравствуй, брат мой! Это царь Мурсилис!..

Не останавливаясь, Мари-Луйс промчалась дальше. За ней еще в трех колесницах ехали хетты. В одной они везли тело Наназити.

Родоначальник Татан отдал приказ взять под охрану всех приближенных царя Мурсилиса…

Небо потемнело. Повалил крупными хлопьями снег.

Началась зима тысяча триста тридцать первого года[19].

* * *

Сисаканские конники оцепили и зорко охраняли пристанище жен хеттских военачальников, чтобы армянские воины, чего доброго, не посягнули на женщин, не полезли к ним в шатры.

Но Татану удалось уберечь только старшую жену Мурсилиса. Остальные шатры разграбили, а женщин воины разобрали и, чтоб они никуда не подевались, привязали к своим поясам.

— Я царица Тагухепа, супруга солнцеликого Мурсилиса! — сказала старшая жена царя хеттов. — Требую доставить меня невредимой к Мари-Луйс.

Родоначальник Татан склонил голову в знак согласия.

— Твоя жизнь в полной безопасности, великая царица. Я провожу тебя…

— Мы победили! Слава!..

— Слава, слава!..

Ликовало армянское воинство. Ликовал престолонаследник. Победа поистине была славной.

Каранни поискал взглядом свою супругу. Нуар молча указала ему на шатер: там, мол, твоя царица.

И в нем вдруг все смешалось — и боль, и радость…

— А Мурсилис где? — спросил он.

— Тоже здесь. Только в другом шатре.

— Содержите его с подобающими царскому достоинству почестями! — строго приказал Каранни своим военачальникам и быстро пошел к шатру.

— О царица моя, супруга! Благодарение богам, что помогли мне силой оружия спасти тебя от бесчестия и плена, что ты снова со мною, любимая! Я восславлю тебя превыше египетских правительниц всех времен!..

Мари-Луйс стояла в центре шатра во всем своем величии. У ног ее, горько всхлипывая, распростерлась Нуар.

— Встань, дочь моя! — тихо и ласково уговаривала ее царица. — Ты и впредь будешь делить ложе с моим царственным супругом!..

— О нет! — взмолилась Нуар. — Ты святая! Ты божество! О великая и милосердная царица! Принеси меня в жертву богам во имя твоего спасения! Сжалься!..

Мари-Луйс подняла ее, утерла слезы.

— Поди приготовь воды для омовения нашему властелину. Он очень устал.

Нуар безмолвно покорилась. Не сводя глаз с жены, Каранни снял доспехи. Давно они не видались. Мари-Луйс стала еще прекраснее. Все в ней дышало каким-то весенним обновлением и мягкостью.

— Жена моя, любимая! Боги пожалели нас!..

Мари-Луйс вскинула ресницы, и два моря печально излились в душу Каранни.

— Поздравляю тебя с победой, государь мой!

Он потянулся к ней, хотел обнять, но Мари-Луйс отпрянула.

— Не подходи ко мне! — взмолилась она. Но в голосе ее не было ни тени раскаяния или тревоги. — Не касайся греховной и неправедной женщины. Не оскверняй себя!..

* * *

Итак, сражение окончилось.

Те из хеттов, кто выжил, ждали расправы. Но армянские военачальники строго приказали никого больше не убивать и не истязать пленников…

Верхом на арцахском скакуне Каранни объехал все поле битвы. Его сопровождали, тоже на конях, Каш Бихуни, властитель Ангеха Баз Артит и Таги-Усак. Они увидели тяжелораненого Урси Айрука. Тот попытался подняться, но не смог и, совсем обессиленный, с трудом проговорил:

— Мы победим, божественный. Слава…

Царевич с сожалением подумал о юноше и вопросительно глянул на жреца-врачевателя. Тот покачал головой, давая понять, что состояние раненого безнадежно.

— Ты будешь жить! Обязательно…

И с этим он поспешно удалился. Тяжело видеть смерть ближних.

Лошадь царевича не раз перескакивала через раненых, через убитых. Какой-то хетт, неожиданно приподнявшись прямо перед самыми копытами, схватился за узду и прохрипел:

— Будь прокляты ваши кони, армяне. Они нас сгубили!..

Пленных было видимо-невидимо. Армяне сгоняли их к своему лагерю.

Каранни промчался мимо них. На Мурсилисовых жен даже не взглянул. На миг попридержал скакуна возле корчащегося в муках хеттского военачальника.

— Э-эй, богами проклятый, помираешь?..

— Мог бы еще и пожить по милосердию божьему и… — видно, хотел сказать «и твоему», но не договорил.

Каранни усмехнулся.

— Что ж, живи, благословляя меня!..

И он приказал своим лекарям лечить этого хетта…

Вернувшись к себе в шатер, царевич велел подать вина и попросил подбежавшую к нему Нуар расстегнуть его плащ: было тяжело дышать, не хватало воздуха.

Каранни воздел руки к образу Мажан-Арамазда и взмолился:

— О моя Мари-Луйс!..

— Нет, Каранни! Ни в коем случае!..

Он, вздрогнув, онемел. Мари-Луйс стояла рядом.

— Что ты говоришь, богиня моя? Как так?..

— Да, да, — голос ее прозвучал еще тверже. — Я, которая всегда принадлежала лишь тебе, осквернена и отныне не могу быть твоею женой. Только сподвижницей, если желаешь, и царицею. Не смею, повинная пред тобою, вновь слить свое дыхание с твоим. Кончим этот разговор, Каранни.

Царевич поник в отчаянии. Перед ним словно пропасть разверзлась. Он сел, а Мари-Луйс осталась стоять, бледная, с глазами, полными слез. Думы ее были не здесь и отнюдь не о земном.

Каранни даже испугался: перед ним была богиня, а не женщина.

Он так ждал встречи с ней! Был уверен, что она явится к нему с распростертыми объятиями, покорная и вожделеющая. И что же? Даже прикоснуться к себе не разрешает!..

— Но ты же была пленницей, жена моя?.. Над тобою вершилось насилие?.. Пленник свят. Обидеть его — это значит обидеть богов! Не терзай свою душу! Приди в мои объятья!..

— Никогда! — решительно настаивала Мари-Луйс. — Слышишь, никогда!..

— Если ты даже и грешна, я все тебе прощаю! Будь со мной!

— Никогда!

Они надолго замолкли. И вдруг, как с неба, до него донеслось:

— Какие у тебя вести о нашем сыне?..

— Он жив и здоров. А вот я мертв, жена моя… Неужели ты потеряна для меня?!

— Как жена — да, а как царица — нет. Не теряй мужества, наследник армянского престола. Ты победил, я снова с тобою и вечно буду тебе поддержкой. Всю жизнь, все силы свои отныне посвящу умножению твоей славы и процветанию нашей страны!..

Мари-Луйс опустилась перед ним на колени и поцеловала ему руку.

— Увы, канули в Лету счастливые дни нашей близости, и я жалею об этом, Каранни, поверь мне. Но впредь я только царица, твоя царица. Царица страны армянской!..

Она страдала ужасно, но никого не кляла и себя не корила.

— Царь Мурсилис, тело его убитого сына, его жены — твои пленники, Каранни. Реши их участь…

Каранни, думая только о своем, вскочил с места.

— Неужели ты навсегда отринула меня, свет очей моих?..

Мари-Луйс, не ответив ему, сказала:

— Не ходи к старшей жене Мурсилиса, к его царице, прошу тебя. Не надо, чтобы ты видел ее лицо, прельстился ею! — Она перевела дыхание и добавила: — И не будь жесток по отношению к своему пленнику, не позволяй глумиться над ним. Своей победой ты обязан его глупости, сластолюбию и… Но я должна была так поступить во имя своей родины, своего супруга и своего сына…

Мари-Луйс умолкла, казалось, навечно.

Каранни был подавлен и безутешен. Он еще и еще раз пытался сломить упорство своей жены, даже пугал ее гневом богов, но тщетно. Она была непреклонна.

Мир разверзся. И возродить разрушенное, увы, невозможно.

Чуть поодаль от входа в шатер престолонаследника в молчаливом ожидании стояли Каш Бихуни, Таги-Усак и военачальники.

* * *

Каранни торопился со всем здесь покончить и как можно скорее двинуться в путь на родину. Надо спешить, холодное дыхание зимы крепчало с каждым днем.

Урси Айрук умер от ран. Всех павших воинов хоронили. Но его и тела еще нескольких военачальников Каранни не хотел предавать земле здесь. Ведь едва они уйдут отсюда, хетты надругаются над их могилами.

После недолгого раздумья царевич счел необходимым сжечь на костре тела своих приближенных. Но прежде он решил держать совет с войском.

— Я не хочу оставлять на поругание врагу останки наших военачальников! — сказал царевич, обращаясь к воинам. — Волею богов предадим их здесь огню и двинемся в путь. Только тело Урси Айрука повезем с собой. Как вы на это смотрите?..

— Ты правильно решил, божественный. Мы согласны с тобой! — ответили воины своему царевичу.

Жрецы совершили все, что следовало по ритуалу, и развеяли прах сожженных.

Тело Урси Айрука набальзамировали и водрузили на колесницу…

Каранни собирался повидать Мурсилиса, но передумал.

Пленных было очень много. А прокормить они — Каранни это четко представлял — едва ли смогут и половину. На вопрос, что делать, Каш Бихуни, пожимая плечами, сказал:

— Ты любишь создавать себе все новые заботы, божественный. Чего проще поступить так же, как это делают хетты. Всех лишних пленников они, недолго думая, уничтожают.

— Я на такое не пойду! — отрезал царевич. — У меня до сих пор душа болит, что в Нерике пришлось расправиться с пленными!.. Грех это…

Каш Бихуни кинул в рот горсть бобов, свою спасительную жвачку.

— Если люди стали бы всякий грех считать грехом, мир уже давно рухнул бы. Но тебе виднее, божественный. Поступай, как считаешь нужным, а я, ты ведь знаешь, никогда тебе не возражаю…

Мари-Луйс тоже настаивала на том, что уничтожать пленных не следует. Беседуя с Каш Бихуни, она даже высказала мнение, что с Мурсилисом надо обходиться как с царственным, а не простым пленником, достойно его звания, без глумления и издевки. «Уж нет ли у нее намерения отпустить царя-хетта на свободу? — подумал Каш Бихуни. — Зря. Змея после зимней спячки по-прежнему опасна». Подумав такое, вслух он сказал:

— Делай как знаешь, божественная царица. Я человек подчиненный, что прикажешь, то исполню…

Наконец ничто их больше не задерживало, и Каранни приказал трогаться в дорогу домой. Наступление на Хаттушаш он решил отложить до весны. А сейчас надо спешить до зимы добраться домой.

Войско построено, богатая добыча навьючена. В путь!..

И холод подгоняет.

Десять дней добирались до Нерика.

Мари-Луйс, Таги-Усак и Арбок Перч во главе войска первыми въехали в город. На вершине полуразрушенного храма закаркала ворона. В нее стали кидать камнями, чтоб улетела, но Мари-Луйс велела не трогать птицу.

— В ее образе сам бог Мажан-Арамазд нам явился. Не спугивайте.

Войско вошло в Нерик, погоняя впереди себя пленных хеттов и у них же захваченные стада.

Царь расположился в палатах властителя города. Воинов разместили группами. Мари-Луйс позаботилась, чтоб супруг был устроен удобно, и, как в былые времена, делала все, чтобы его желания и нужды исполнялись неукоснительно.

Устраивая его, она (как бы невзначай) спросила:

— А когда меня не было с тобою рядом, кто вместо царицы разделял твои заботы?.. Только не думай, я не от ревности…

Каранни невинным взглядом посмотрел ей в глаза и сказал:

— Я и не думаю, моя царица, что червь подозрения закрался к тебе в душу. Твое место всегда оставалось незанятым.

Мари-Луйс хоть и поверила ему, но не утешилась. Ей хотелось, чтоб он отрешился от нее, забыл. Тогда, может, легче будет и вина и жалость сравняются?..

Мари-Луйс занялась разного рода делами и распоряжениями, которые отдавала своим придворным, слугам и рабам дома властителя Нерика, а в горле все время комом стоял с трудом сдерживаемый крик. Еще недавно жила она в этом доме чистая, неоскверненная, приехавшая на священное поклонение. Была счастлива и довольна, что рядом преданный, всегда готовый исполнить любое ее требование Таги-Усак. И не из рабского подчинения, не по обязанности…

Да, но уже тогда колдовские чары сковали ее сердце… О боги, покарайте, кто виновен в этом!..

Велики муки твои, человек!..

Мари-Луйс не могла не сознавать, что при встрече с Таги-Усаком все существо ее наполняется нежностью и она прощает его, жалеет. Хотя жалеть ей надо прежде всего себя…

Страшная буря бушевала в душе царицы. Во гневе она порой проклинала себя за то, что выжила, спаслась. «Зачем это и для кого?!» — думала она, сгорая, как на костре, в огне своих тревожных дум и неуемной страсти…

Ворона, словно навечно поселившаяся на вершине храма, все каркала и каркала, предвещая лютую зиму. По улицам с лаем носились бездомные собаки.

Чего она каркает, эта ворона?..

В Нерике опять жили армяне, те, кому удалось спастись от беспощадной хеттской резни. Едва почуяв, что возвращаются свои, горожане стали выбираться из укрытий, где прятались, и ринулись к дому властителя Нерика, стали кричать, звать царицу.

— Мы умираем, будь милосердна, божественная царица наша, помоги нам!

Таги-Усак доложил, что армянам-нерикцам нечего есть. Но что можно поделать?.. А толпа безумствовала. И Арбок Перчу пришлось применить силу, чтобы всех разогнать.

— Царица, люди ждут от тебя помощи. Пожалей их, помоги! — взмолился Таги-Усак, опускаясь на колени перед своей госпожой.

— Кому-то надо и меня пожалеть, — раздраженно бросила Мари-Луйс.

И тут Таги-Усак уже решительно потребовал помочь народу.

Но царице сейчас все было противно — и алчущая, стенающая толпа, и Таги-Усак.

— Я одного желаю: чтоб тебя не было! Уйди с глаз моих! — она посохом со всей силой ударила его.

Таги-Усак схватился за плечо, из которого хлынула кровь и полилась на ковер.

Тут же сорвав с себя шелковый пояс, Мари-Луйс стала перевязывать его рану.

— Ты снова сняла свой пояс, Мари-Луйс?.. — прошептал Таги-Усак.

— Но не для того, чтобы усладить твою вожделеющую плоть. Не кичись былой близостью нашей. Не от твоей силы то было, а от моей слабости…

Царица заботливо перевязала ему рану и села.

— Какая же ты жестокая! — не без удивления сказал Таги-Усак. — Сама ранишь, сама и исцеляешь…

— Я жестокая?

— Да. Ты, царица! Не женщина…

— Вот как?! — крикнула Мари-Луйс. — Знай же, что я обыкновенная шлюха, а не царица армянская.

Таги-Усак снова кинулся перед ней на колени:

— О царица! О божественная моя Мари-Луйс! Тобою одной и живу в этом мире! Ты величайшая из женщин! Не казни себя! Все содеянное тобой полно величия!..

Потрескивая, догорало в светильниках масло.

— Скажи, горе мое, что ты от меня хочешь? — вдруг тихо спросила Мари-Луйс после продолжительного молчания.

— Сбрось камень со своего сердца! — взмолился Таги-Усак. — Примирись с Каранни… Он любит тебя…

В негодовании царица даже подскочила на стуле.

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — Никто из мужчин впредь не будет мне желанным. Я хочу жить иной жизнью, неведомой и недоступной вам. Хочу жить сама собою, но не только для себя!..

Через мгновение, уже успокоившись, Мари-Луйс ровным голосом, но очень властно проговорила:

— А теперь послушай, что я тебе скажу, и беспрекословно все исполни. Весь провиант, отложенный для пленных, раздай голодающим армянам Нерика! Иди…

Таги-Усак молча покинул покои царицы.

* * *

Три дня уже, как прибыли в Нерик.

Площадь перед храмом бога Мажан-Арамазда, запруженная пленниками, полнилась медным перезвоном цепей, в которые они были закованы. Их согнали сюда восстанавливать то, что ранее разрушили хетты.

Надсмотрщики стояли над ними с кнутами и тяжелыми дубинками, то и дело подгоняя и приговаривая:

— Работайте, работайте!..

Рано утром Каранни и военачальники на колесницах проехали и осмотрели город, а затем направились к войску, выстроившемуся в ожидании престолонаследника на открытом плато неподалеку от палат властителя Нерика.

Поприветствовав своих воинов, Каранни громогласно объявил:

— Сейчас каждый из вас получит положенную долю добычи! Вы невиданной храбростью одержали такую победу, что о вас будут помнить во все времена. И боги славят вас!

Быстро соорудили помост. На нем установили два высоких стула и пригласили престолонаследника сесть как на троне. Пригласили и царицу.

Мари-Луйс пришла внешне спокойная, миролюбивая. Почтительно кивнула царевичу и в ответ на его приглашение покорно села слева от него, как всегда это делала.

Воины громко и радостно приветствовали царицу.

Все добытое на войне добро грудилось посреди расчищенной от снега площади. Захваченный у хеттов скот и отары овец находились в другом месте под присмотром пленников.

Назначенные для раздачи даров жрецы ждали слова царевича.

Каранни поднялся и в воцарившейся тишине громко сказал:

— И скот, и рабов, и все, что нами захвачено у врага, я приказываю раздать в равной доле и воину, и военачальнику!

Стоявший вблизи от царевича родоначальник Сисакана Татан тихо, чтоб не слышал никто другой, спросил:

— Я не ослышался, божественный? Как так — в равной доле?..

— Все всем поровну!..

Знать насторожилась: что это с престолонаследником, куда он гнет? Простого воина равнять со знатью?..

Однако возразить царевичу никто больше не решился.

А добыча была воистину несметной. И оружие, и снаряжение, и шатры. А сколько золота и серебра! Сколько скотины, овец, рабов-пленников!

И все поровну? И воину, и его властелину?..

Немыслимо…

По знаку Каранни начали с пленников. У каждого хетта внимательно проверяли зубы, щупали мышцы.

Больных и немощных тут же передавали жрецам (заранее было определено, что их потом выведут за пределы города и уничтожат), а всех годных построили по трое и стали наделять ими воинов и военачальников.

Потом раздали скот и уж вслед за тем все иное добро.

Воины навьючили каждый свою долю добычи на полученных в рабство хеттов-пленников и погнали их вместе со скотиной к становищу.

Уходили, кланяясь престолонаследнику и царице.

— Слава великому героическому Каранни!

— Слава!..

Почти до самого вечера длилась раздача.

Только после всех воинов получили свою долю родоначальники и военачальники, престолонаследник и царица.

В довершение Каранни подозвал Таги-Усака и сказал ему:

— Двенадцать воинов моей личной охраны пали на поле битвы. Это были храбрые и преданные люди. Да примут боги их души с благословением! А мою долю добычи доставь родственникам погибших.

Так же поступила и царица. Ничего себе не взяла.

Чуть помешкав, родоначальники и военачальники тоже вынуждены были отказаться от своей доли в пользу семей павших.

И снова над площадью загремело:

— Слава великому и отважному Каранни!..

— Слава! Слава!..

Только один человек оставался равнодушным ко всему происходящему — верховный военачальник Каш Бихуни. Ничего ему не было нужно. У него ни жены, ни детей! Один как перст на всем белом свете…

В одном из залов палат властителя Нерика уже был накрыт стол, и царевич пригласил на ужин своих приближенных.

Когда все расселись, как подобало, по старшинству, Каранни сказал:

— Верхняя провинция страны хеттов теперь принадлежит нам, братья мои. Впредь она будет именоваться Малой Хайасой. Я повелеваю разделить поровну между всеми здесь присутствующими ее земли, города и селения, после чего управляйте ими по своему усмотрению. И еще я освобождаю вас от дани царскому дому и храмам за эти владения.

— О царевич наш, слава тебе!..

— Слава великому Каранни!..

Все бросились к престолонаследнику. Кто-то целовал полы его одежды, кто-то лобызал руки…

Мари-Луйс невольно прослезилась.

А Каш Бихуни и сейчас был безучастен ко всему происходящему. Ничто его не интересовало. Даже пленницы — жены Мурсилиса и хеттских военачальников, хоть и рьяно пытались, не сумели завлечь его своими прелестями. Он только язык им показывал, этим блудницам, и был таков…

Зал сотрясался от восторженных восклицаний и тостов, а Каш Бихуни знай наливал себе вина в серебряный кубок, пил и с завидным аппетитом заедал жаренной на вертеле бараниной.

Наступила ночь. В городе тут и там загорались костры.

* * *

Уже на другой день в Нерике стихийно образовался рынок рабов. Товаром были пленные хетты. Купцы валили отовсюду, даже чужестранцы. Торговались с продавцами — армянскими воинами, как и следовало купцам, истово.

Особенно дорого просили за миловидных девушек и молодых женщин.

Неожиданно в этой сутолоке вдруг появилась Мари-Луйс. Едва ее колесница врезалась в толпу, как все бросились в разные стороны.

Царица громко спросила:

— Э-эй, доблестные воины, кому из вас досталась в долю моя приемная дочь, хеттская девушка Ерес Эпит? Я ищу ее!.. Э-эй, дочь моя, отзовись, если ты здесь!..

— Здесь я, матушка царица!..

Ерес Эпит бегом примчалась, бросилась к колеснице своей обожаемой покровительницы:

— Здесь я! Меня продают!..

Девушка не успела договорить, как ее уже нагнал хозяин, конник из Драконова полка.

— Это моя добыча, великая царица! — закричал он.

— Добыча свята и по праву принадлежит тебе, — сказала царица. — Но ты ведь продаешь ее, а я куплю у тебя.

Мари-Луйс сняла с головного своего убора жемчужную булавку и протянула воину.

— Бери. Эта жемчужина стоит не одной сотни пленников. Думаю, ты останешься доволен?..

Воин облобызал ноги царицы. А площадь взорвалась восклицаниями удивленного люда: такая цена за одну пленницу?!

Царица тем временем бережно усадила рядом с собою Ерес Епит и повернула коней назад.

— Что же ты раньше не подала мне весточки, Ерес Эпит? Я не думала, что ты среди пленников. Спасибо, боги подсказали мне поискать тебя здесь! О Эпит-Анаит, добрейшая и справедливейшая из богов!..

А Ерес Эпит, плача от счастья, нежно ластилась к коленям царицы…

В этот день Мари-Луйс отправилась с визитом к хеттской царице, старшей жене Мурсилиса, которую по ее повелению содержали здесь же, в палатах властителя Нерика.

Пленница очень удивилась, увидев ее, но Мари-Луйс почтительно приблизилась к ней и с участием в голосе сказала:

— Твой царственный супруг, как принято по вашим обычаям, предал земле тело твоего сына Наназити. Я пришла, чтобы выразить тебе свое сочувствие и, насколько это возможно, утешить тебя, царица.

— Благодарю, победительница!..

Мари-Луйс поразилась. В голосе этой потерявшей взрослого сына женщины не ощущалось боли и страдания. И глаза ее были сухие…

— Твой супруг очень жесток по отношению к моему мужу, царица армянская. Я очень тревожусь о своем повелителе.

— Неужто к нему жестоки? — удивилась Мари-Луйс. — Не думаю. Это исключено, царица. Его содержат с подобающим почтением, как царственного пленника. Я сама слышала, как мой супруг приказал своим военачальникам не допускать жестокости в отношении царя Мурсилиса и охранять его от наших воинов и жрецов, у которых к нему свой особый счет.

— А почему же нас не освободили и не дали уехать домой?

— Это я не позволила.

— Вот как? — вздрогнула хеттская царица. — Но ты ведь жила у нас в такой неге и холе? Больше того, по своей воле сожительствовала с царем Мурсилисом? И за все такая плата?..

— Неправду говоришь, царица. Отнюдь не по своей воле я все это делала. И не по доброте твой супруг содержал меня в неге и холе. Он насиловал мою плоть, раздирал мою душу и в оплату окружил меня роскошью…

Мари-Луйс предостерегающе подняла руку, не давая прервать себя.

— Благодаря вашей «неге и холе» я осквернена и раздавлена. Ни ты, ни твой муж, так и знай, больше не увидите своего Хаттушаша!.. И на троне вам тоже никогда больше не восседать!

Пленница бросилась в ноги Мари-Луйс со стенаниями:

— О, мстишь за себя! Бессердечная, жестокая тигрица!

— Да, мщу. Не просто за себя, а за оскверненную душу свою, за надругательство, за боль и страдания моей родины, причиненные твоим царем! Я просто не вправе забыть об этом.

— Но ты же расточала моему супругу такие ласки, изображала такую влюбленность?!

— Да, расточала, да, оскверняла свое тело. Но все это с целью обмануть его, одурачить, заставить вступить в бой с армянским войском. Я знала, что только такой ценой добьюсь его погибели и нашей победы! А ты, ты думала, мне нужен твой Мурсилис?.. Ха-ха-ха!.. Нет, милая. Я шла к своей цели после вашего вероломства в Нерике! Это я уничтожила вашего верховного военачальника! Я отравила моими ядовитыми стрелами…

Мари-Луйс оборвала себя. Не стала говорить, что и сына ее, Наназити, убила она. Бог с ней, и без того уже повержена. Перевела речь на другое, обещала содержать до конца жизни в полном благополучии и с должной почтительностью.

Про себя Мари-Луйс с горечью подумала, что в последнее время получает какое-то даже удовольствие от своей жестокости…

Почувствовав вдруг усталость, она отошла от распростертой на полу хеттской царицы и, распорядившись, чтобы пленницу накормили, дали хорошего вина и вообще были бы предупредительны, удалилась.

Мари-Луйс зашла и к женам хеттских военачальников. Те встретили ее льстивыми улыбками, земными поклонами, вознесением молитв, чтобы боги хранили их нынешнюю властительницу. И это, надо сказать, было омерзительно. Вчерашние гордячки сегодня стелились, как рабыни. Неужели только ради того, чтобы выжить?.. Любой ценой жить дальше и вкушать земные радости?..

Мари-Луйс повелела раздать всех этих женщин — а их было не менее тысячи — армянским воинам в качестве добычи.

Военачальников она при этом предупредила:

— Вы на этих пленниц права не имеете. Запомните твердо. Я передаю их воинам, пусть владеют ими как знают.

Вечером Мари-Луйс велела привести к себе хеттскую царицу. Та явилась разряженная, вся раскрашенная, с оголенной грудью. И Мари-Луйс отметила, что она еще довольно хороша и не потеряла свежести. Это почему-то вызвало в ней зависть.

Ерес Эпит принесла пива.

Царица предложила пленнице сесть и подала ей кубок. Медленно потягивая пиво, Тагухепа заговорила и уже не могла остановиться, хотя Мари-Луйс почти не поддерживала разговора, все разглядывала ее, вспоминая юного Наназити, отмечала, что он был очень похож на мать. Тоже красивый… «Но, боги, как она болтлива, эта Мурсилисова жена!.. И зачем она тут?.. Ах, да! Я ведь сама ее пригласила. И теперь надо ее слушать? Словно не она, а я — пленница!.. Нет, я свободна, я могу сама распоряжаться собой, своими желаниями! Нет ничего превыше свободы личности. Я свободна от мужа, от богов и даже от самой себя!..»

И Мари-Луйс вдруг резко оборвала разболтавшуюся пленницу:

— Не забывайся, Тагухепа! Ты очень уж разошлась. Тебе следует быть поскромнее!..

— О великая царица армянская! — запричитала та в ответ. — Я на миг запамятовала, что отныне мой удел — жалкий плен и безвестность!.. О боги, может, я когда недодала вам жертвы, что вы так покарали меня?! О всеславная Иштар, не я ли ежегодно приносила тебе в жертву безвинного младенца?! За что же ты меня покинула!..

Мари-Луйс, не испытывая к ней ни капли сострадания, резко сказала:

— Принесение человека в жертву — страшнейшее зло. Именно за это вас, хеттов, и постигла кара, потому вы и пали под натиском моего отважного супруга!..

— Это же священное, угодное богам дело — принесение им в жертву человека?! — удивилась пленница. — Кто же может запретить?..

— Я это запретила!

— Ты?.. Царица запретила?!

— Я!..

— Не какая-нибудь простолюдинка, а ты, царица, само порождение богов?!

— Я, я!..

— О царица армянская! Поостерегись. Человек — ничто в сравнении с богами. Как же можно пожалеть какого бы то ни было человека, если богам извечно угодна такая жертва?.. Бойся гнева всевышних.

— Опасность в ином. Ты совсем недавно видела ее воочию, когда погибало войско твоего супруга.

— О боги, выходит, страна моя повержена?!

— Конечно, — спокойно сказала Мари-Луйс, — ты же знаешь это…

Вошел Таги-Усак. Он явно хотел что-то сказать, но присутствие пленницы и смутило, и удивило его. Зачем она здесь? Похоже, мирно беседуют… Странно, что может связывать этих двух женщин?

Таги-Усак подчеркнуто поклонился только своей царице. Она сурово посмотрела на него и спросила:

— Что с тобой? Ты словно вестник смерти…

— Да, великая царица… Но, может, сейчас не говорить?..

— Почему же, говори, но лучше бы с улыбкой…

— Дело в том, что… — почти шепотом сказал Таги-Усак. — В общем, супруга этой твоей гостьи больше нет…

Мари-Луйс в душе вознегодовала: выходит, Каранни не исполнил ее просьбы, не сохранил жизнь Мурсилису? Не значит ли это, что она понемногу лишается власти?.. Нет, конечно. Да и чего ей, собственно, противиться такому решению престолонаследника, она же признает его величие и согласна с волею армянских жрецов и воинов, объявивших его после победы богом?.. И разве она не желала погибели для хеттского войска?.. И однако…

Мари-Луйс снова грозно глянула на астролога и в полный голос проговорила:

— Так, так!.. Но почему ты сообщаешь эту желанную нам весть с каким-то испугом?..

Таги-Усак опустился на колено.

Царица показала ему на дверь, и он вышел, подумав при этом, что почва под ней, похоже, заколебалась…

Мари-Луйс попросила прислужницу принести из гардеробной черный шарф и набросила его на голову своей пленницы. Та вздрогнула:

— Это знак траура, царица! Что произошло?

— Восплачь, хеттская царица! Ты овдовела. И я ничем не могу тебя утешить!

Пленница зарыдала. А Мари-Луйс не без горечи усмехнулась: вот и обрела друга по несчастью. Взяв в руки кубок, она стала с удовольствием медленно пить пиво.

* * *

Каранни явился к овдовевшей царице-пленнице.

Усевшись в кресло, он сказал ей какие-то слова в утешение, помолив богов, чтобы были милосердны к поверженной стране хеттов, и положил перед ней восковую табличку.

Скрепи эту грамоту своей печаткой, старшая жена Мурсилиса. Он тоже незадолго до смерти поставил печать под этим решением…

— О чем она? — робко поинтересовалась царица.

— О том, что страна хеттов навсегда уступает нам завоеванную нашим мечом хеттскую Верхнюю провинцию и возвращает насильственно отторгнутые у нас Тегарамские и Торгомские земли.

— Так ты ведь уже захватил Верхнюю провинцию, армянский престолонаследник? Зачем же тебе еще нужна эта грамота?

— Ты, конечно, отчасти права. Грамота и впрямь ничего бы не решала, не будь названная земля завоевана нашей кровью и нашим оружием. Однако все же приложи свою печатку рядом с мужниной. Я желаю этого!..

Хеттская царица сняла с пальца печатку и приложила ее туда, куда указал Каранни. Для нее это кольцо уже ничего не значило и не имело никакой цены. Если только подарить его надзирательнице, чтобы давала не тухлой, а свежей воды, когда пить хочется…

— Что ты намерен делать со мной, победитель хеттов? — неожиданно смело спросила она. — Или я уж не так красива и привлекательна?..

Каранни улыбнулся.

— Почему же? Ты и привлекательна, и красива, вдова Мурсилиса. И я вижу, что бог любви тебя не покинул. А потому, если хочешь, могу подарить тебя кому-нибудь из моих воинов.

— Да, да, хочу!.. И буду в благодарность молиться богам за тебя!..

— Однако, вдовствующая царица, права на тебя принадлежат не мне, а моей супруге.

— Я боюсь ее, боги!

Она уткнулась лицом в ладони и заплакала, а когда снова подняла взгляд, Каранни уже не было.

Очень ей было страшно при воспоминании о Мари-Луйс, о ее глазах, которые, того и гляди, ужалят словно змеи.

Очень страшно. Да кому пожалуешься…

* * *

Каранни направился к Мари-Луйс. Может, боги помогли ей смягчиться и настроиться на примирение?..

С утра до вечера Нуар просит его, умоляет делать все для того, чтобы вновь обрести близость царицы.

Мари-Луйс встретила супруга с покорностью, но и с величием. Приказала служанкам принести разной снеди и вина, сама все ему подавала. Каранни даже показалось на миг, что ее влечет к нему. Но, увы, это только показалось. Она была далека, как никогда.

Говорили супруги о нуждах войска. Вспоминали о сыне, о недужном царе Уганне. Мари-Луйс взволновалась, пожаловалась, что ужасно соскучилась по сыну своему, по дому. Каранни пил вино и согласно кивал всему, о чем бы она ни говорила.

Собравшись уходить, он сказал:

— Прикажи не оставлять вдову Мурсилиса без присмотра, чтобы не отравилась или как-нибудь еще не порешила себя.

— Она такого не сделает, не бойся. Эта чувственная самка еще не отрешилась от земных радостей. Ну а если бы она даже и покончила с собой, тебе-то какая от того печаль, мой государь?..

— Я хочу увезти ее к нам, в Куммаху.

В глазах у Мари-Луйс сверкнул огонь, но она не обнаружила своего подозрения и с улыбкой спросила:

— Хочешь сделать ее своей женой?

— Хочу, чтоб служанкой у тебя была царица хеттов.

Каранни с мольбой смотрел на нее. И Мари-Луйс понимала, о чем он молит, но покачала головой и сказала:

— Спокойной ночи, мой государь.

Он вышел, а Мари-Луйс еще долго стояла неподвижная и, казалось, даже бездыханная.

Но вот тонкие ноздри ее вздрогнули, она ударила в ладоши и приказала вбежавшей служанке привести вдову Мурсилиса.

Та не замедлила явиться, опять вся разряженная. Ее вид вызвал у Мари-Луйс раздражение, но она тем не менее приняла ее учтиво, усадила и сказала:

— Ты должна выбрать себе нового мужа, царица.

Пленница посмотрела на нее пустым взглядом, но при этом не без кокетства проговорила:

— Во мне еще много огня.

Мари-Луйс громко засмеялась.

— Твой царственный супруг говорил то же самое.

— Он был жалок и вызывал у меня только презрение и брезгливость. Вечно предавался блуду и пьянству. Ему мало было женщин Хаттушаша. Со всех концов мира велел свозить их к себе. Вот он какой был. Добром никто его не вспомнит.

Мари-Луйс смотрела на нее и думала: «А ведь эта ничтожная женщина если страдает, то лишь от неудовлетворенности своей плоти. Сластолюбивая, чувственная самка, она, чего доброго, сумеет затянуть Каранни в свои тенета. В мире нет ничего постоянного, устоев нет. Ничему нельзя верить, даже своею рукою содеянному…»

Однако и на этот раз хеттскую царицу угостили на славу. Мари-Луйс даже поощряла ее к болтливости: пыталась прояснить для себя, не породил ли Каранни в душе этой блудливой самки каких-нибудь надежд.

Только в полночь она наконец выпроводила Тагухепу, наделив незначительными подарками, и сама потом долго сидела задумавшись. Но вот она попросила позвать Таги-Усака. Тот сразу вошел, будто ждал зова, стоя за дверью.

Мари-Луйс сидела напряженная, словно тигрица, готовая к броску.

Наконец, как бы выйдя из оцепенения, она четко проговорила:

— Немедленно вывезти из Нерика вдову Мурсилиса.

— Я готов исполнить твой приказ. Но, прости мне, божественная, ревность твоя беспричинна.

Мари-Луйс не на шутку взъярилась:

— Прекрати бередить мою душу!..

За яростью последовало смирение. Она про себя сердилась, что не умеет сдерживаться при астрологе. Откуда в нем столько силы?.. Ничем его не сломишь…

Царица тяжело вздохнула и уже спокойно сказала:

— Доставь ее к хеттской границе и… пусть убирается с богом.

Через два дня Каранни поинтересовался, что с пленницей.

— Не больна ли? Почему-то не видно ее.

— Подозрения твои не безосновательны. Царица отравилась.

— Неужели?

Мари-Луйс пристально воззрилась в него: не сожалеет ли? Но нет. Он был откровенно равнодушен. И она наконец облегченно вздохнула.

— А куда девали ее останки?

— Я приказала вывезти из города и сжечь.

— Мне так хотелось, чтобы она стала твоей служанкой…

— У меня и без нее хватает слуг.

— Как знаешь…

Оба явно понимали друг друга. Ничего больше не говоря, они вышли. Им предстояло присутствовать на похоронах останков Урси Айрука. Хоронили его в приделе нерикского храма. Великий жрец войска готовился к совершению обряда погребения, а Каранни вошел в храм и попросил оставить его там одного: он оплакивал преданного воина и славного родоначальника, сетовал на то, что боги не уберегли его.

Вошла Мари-Луйс и с упреком сказала:

— Опомнись. Войско ждет тебя. И снег идет, люди мерзнут.

Во всем своем царском облачении они предстали перед войском.

Воины опустились на колени, Каранни подошел к покойному, коснулся губами его лба и торжественно изрек:

— Боги примут тебя и возлюбят, отважный юноша! В добрый путь к бессмертию!..

Снег шел сильнее и сильнее. Мари-Луйс смотрела, как он засыпал все вокруг, как падал на лицо покойного, и с горечью думала о превратностях судьбы, о краткости жизни, о безжалостности богов. И еще она думала: «Боги ли создают человека или человек сам придумывает себе богов, чтобы было потом кому молиться, питать надежду на искупление грехов жизни? Все — ложь. Только смерть есть истина. Вот она… Земля родит. Она и забирает. Глупо уповать на бессмертие души».

Мари-Луйс, сама того не замечая, вся дрожала.

В толпе, окружавшей могилу, царица вдруг увидела великого жреца Нерика Арванда Бихуни. Она глазам своим не поверила. Вгляделась внимательнее. Он. Точно он. О боги, как же ему удалось уцелеть, если всех нерикцев вырезали?.. Словно ударом молнии пронзила ее догадка обо всем, когда она увидела рядом с Арвандом Бихуни великого жреца хеттов Кама Вараша с кадильницей в руках. Ясное дело — оба пса из одной конуры!.. Не кружит ли тут и прорицатель Чермак? При воспоминании о нем Мари-Луйс задрожала еще сильнее.

— Тебе холодно? — тихо спросил Каранни.

— Нет, — беря себя в руки, ответила Мари-Луйс. — Просто жалко Урси Айрука. Молодой ведь еще. И какое у него, даже у мертвого, необыкновенное лицо…

Теперь Мари-Луйс видела в толпе и других хеттов. И хоть все они подладились под армян — и одеждой и бородами, она без труда отличала их.

— Погибель Нерика начиналась с них!..

— С кого? — поинтересовался Каранни.

— С хеттских жрецов. И почему ты не отдал их в рабство, Каранни?

— Ну что ты, царица! Как это можно — жрецов и в рабство? Хочешь, чтобы боги на меня прогневались? Так уж издревле ведется: служителей богов в плен не берут, не убивают и не позорят…

Погребальный обряд еще продолжался.

Арванд Бихуни подошел и покорно встал чуть поодаль от Мари-Луйс.

— Я денно и нощно молился о твоем спасении, божественная царица, и боги вняли моим мольбам. Я счастлив снова лицезреть тебя в твоем царстве.

Мари-Луйс не сразу отозвалась.

— Твоим богам можно верить?.. — сказала она наконец.

— Мне несомненно можно верить! — отвечал великий жрец. — И да обрушится на меня кара небесная, если я лгу!..

Царица ничему не удивлялась. Как не удивлялась зловонию, исходившему из сиплой, впалой груди этого человека.

Арванд Бихуни, оживившись, стал говорить ей, как изменились оставшиеся в Нерике хеттские жрецы, как все их деяния теперь направлены к утверждению и прославлению армянских богов.

— Да, да, превеликая царица, хеттские жрецы Нерика во всем стали как армяне и готовы преданно служить нашим богам.

Мари-Луйс выразила желание повидать этих обармянившихся хеттских жрецов.

— С удовольствием представлю их тебе, божественная! — с готовностью склонился перед ней Арванд Бихуни. — Когда прикажешь?

— После похорон приведи их в храм Мажан-Арамазда.

— Слушаюсь, великая царица! — сказал он и с поклоном отошел от нее.

Взглядом подозвав стоявших неподалеку Арбок Перча и Таги-Усака, Мари-Луйс приказала им, едва завершатся похороны, пригласить в храм всех армянских врачевателей. И еще она спросила у Таги-Усака:

— Докуда ты довез вдову Мурсилиса?

— До Тер Мадона.

— И потом?..

— Потом рабы переправили ее на другой берет, привязали камень на шею и столкнули в реку…

После поминок царица в сопровождении своей свиты направилась в храм бога Мажан-Арамазда. Каранни тоже хотел поехать с ней, но она упросила его не делать этого.

Хеттские жрецы уже были в молельне. Они хором поприветствовали царицу.

Мари-Луйс, не ответив им, удостоила взглядом только великого жреца Кама Вараша.

— Как ты себя чувствуешь в облачении армянского жреца? — спросила она. — Не испытываешь ли неудобства?

— О нет, божественная! — заулыбался Кама Вараш. — Я горд оказанным мне твоим царственным супругом благодеянием. И это одеяние — тоже его подарок. Присягнув догматам ваших армянских верований, я надеюсь быть еще более угодным богам!..

День этот был для Мари-Луйс очень значительным и трудным. Хетты, хоть и стояли, опустив головы, настороженно следили за ее движениями и явно боялись, ждали чего-то.

Царица спустилась вниз, туда, где находились кельи жрецов.

— Врачеватели наши здесь? — спросила она идущего рядом Таги-Усака.

— Да, государыня.

— Арбок Перч пусть остается с хеттскими жрецами там, наверху. А ты отбери-ка из них с десяток и приведи в жертвенное помещение.

— Слушаюсь! — и Таги-Усак ушел.

Врачеватели, все сгрудившись, стояли в шапках.

Мари-Луйс поздоровалась с ними.

Вскоре появился Таги-Усак с хеттами.

— Ну что, астролог, разгадал мои намерения?

— Кажется, да, божественная. Но не надумаешь ли ты изменить их?..

Она, словно не услышав его, оставила вопрос без ответа и обернулась к врачевателям:

— Сейчас вы должны будете показать все свое искусство.

Не представляя, чего хочет от них царица, врачеватели тем не менее согласно склонили головы перед ней.

Мари-Луйс приказала хеттским жрецам раздеться догола. Кама Вараш возопил, но воины тут же заставили его замолчать.

Царица обернулась к врачевателям:

— Итак, начинайте с Кама Вараша. Оскопите его.

— Не делайте этого! Прошу вас, не делайте! Я же теперь с вами, с армянами! Ведь престолонаследник Каранни сам меня одарил! О боги!..

Врачеватели взяли его в кольцо.

— Я не доверяю тебе, Кама Вараш! — сказала Мари-Луйс. — А сохранять приверженность нашим догматам можно и будучи оскопленным. Вот мы тебя и проверим. Постыдись. Возьми себя в руки. Мольбы и крики тебе не помогут.

Верховного жреца оскопили. Мари-Луйс сама дала ему успокоительного, чтобы не очень страдал от боли.

Всю ночь она оставалась в храме, пока врачеватели не разделались со всеми до единого хеттскими жрецами.

Домой возвращались на рассвете. Колесницей правил Таги-Усак. Потрясенный содеянным царицей, он не различал дороги перед собой.

— Я вижу, мой раб, ты одобряешь меня, не так ли? — спросила Мари-Луйс с усмешкой.

— Может, и так, — весь сжавшись, ответил Таги-Усак. — Ты людей за людей не считаешь. Для тебя человек — безделица.

— И один из таких — это ты, мой возлюбленный. Царь Мурсилис, самый жалкий из мужского рода-племени, с ума по мне сходил. Для меня он был как осужденный на смерть раб, выкравший яйцо из хозяйского курятника. Но боги увенчали его царской короной. Это было непреложно и примиряло меня с ним…

— Знаю, знаю, великая царица! Все знаю! Глубоко несчастлив всяк, над кем властен такой человек, как ты…

— Да я же стремлюсь облегчить людское страдание! Неужели не видишь, не понимаешь этого? Я — друг человека! Может, единственный!..

Мари-Луйс улыбнулась. Лицо и глаза ее сделались нежными, мягкими. И это так не вязалось со злом, которое она совершила. Губы ее, пухлые, манящие, и вся она такая знакомая, близкая Таги-Усаку… Но душа стала чужой, далекой, как звезды в небе…

Он чувствовал, царица довольна, что совершила жестокость, и ни о чем не жалеет. Страшно-то как…

Таги-Усак знал, что она любит его, но далека, как никогда. И это огорчало его. Немыслимо, что в одном человеке уживается столько всего: и свет, и тьма, и нежность, и звериная жестокость. Он никогда не смел открыто выразить ей своей любви и страсти. Не оттого ли и любит ее все сильней и сильней?..

И за что такая мука? Пропади пропадом все его горькое существование!..

Подстегнутый своими невеселыми думами, Таги-Усак осторожно спросил ее:

— Избранница богов, неужто ты в душе не караешь себя за все, что вершишь?..

Мари-Луйс усмехнулась:

— Отнюдь нет. Все это полезно…

— Чем?!

— Скажем, если бы мне довелось быть первосоздательницей всего, я бы уничтожила всех богов и сама творила бы должное в мире. К примеру, повелела бы Евфрату не гнать свои воды на юг, сделала бы так, чтобы человека больше не сковывали путы надежд и упований на милосердие божье!..

— О царица! — воскликнул в отчаянии Таги-Усак. — Ты жаждешь невозможного! И зачем тебе все это? Если ради славы, то она ведь давно осияла тебя и имя твое славит полмира?!

Мари-Луйс не ответила ему.

Колесница медленно катила по улицам Нерика.

Солнце взошло, и под его лучами заискрился свежевыпавший снег.

* * *

Образ Нуар ни на миг не оставлял в покое Арбок Перча. Он видел ее все реже, но в мыслях его она жила постоянно. Иногда представлялась каким-то нежным видением, во всем белом, далекая и светлая. А порой виделась в черном одеянии, сжигающая, как жаркий ветер в пустыне. Или вдруг возникала как живая и, зазывно смеясь, протягивала руки, но не к нему, а к Каранни. Играла кудрями царевича, а тот, словно по дьявольскому наваждению, оборачивался хеттским жрецом, вонзающим кинжал в ее тело, и тогда она кричала, звала на помощь Арбок Перча…

Картины сменяли одна другую. Но чаще всего Арбок Перчу грезилась некая жрица, отчетливо внушавшая ему, что его желанная пребывает во власти богов и тот, о ком все ее мечты, обладает волшебной силой, дарит ей великую радость. «А ты, Арбок Перч, против него — ничто в ее глазах. Забудь свою желанную! — наставляет жрица из грез. — Да освободят тебя боги от этого наваждения! Да помогут тебе увидеть все открытыми глазами! Иначе ведь вконец изведешься!..»

Арбок Перч решил объехать и осмотреть все те места в Нерике, где хетты истязали армян, когда обманом захватили город.

Однажды он, к своему изумлению, встретил царицу. По совету жрицы из грез Арбок Перч отправился на поклонение к богу Угуру. Там-то он и столкнулся с Мари-Луйс, которую сопровождали несколько женщин и отряд телохранителей. Они тоже приехали на поклонение богу Угуру. Царица находилась тут уже девять дней. И все это время строго постилась.

Она как-то странно отнеслась к Арбок Перчу. И в ответ на его молчаливый поклон сказала:

— Я принимаю твое приветствие, Арбок Перч, только потому, что одно время ты был мне люб. Но должна предупредить: то, чего ты ищешь, не суждено тебе обрести. Не бывать этому!..

Арбок Перч опустился на колено.

— Но, божественная, я ищу свою потерю! Не могу ее забыть! Стараюсь, но ничего не получается!..

— Я понимаю тебя и сочувствую. Однако уверена: ничто не поможет тебе обрести ее. Ты понапрасну мечешься, тешишь себя надеждой. Цари ведь про все ведают, ты еще и не подумаешь, а они наперед твои мысли читают. Вот ищешь справедливости для себя и для людей, а ее, увы, нет. И там, у богов, у неба, тоже нет.

— Так неужто сидеть сложа руки и молча взирать на то, как нас обирают, как попирают наши души?! Имея глаза — не глядеть, обладая сердцем — не чувствовать?

Мари-Луйс засмеялась и долгим взглядом пристально посмотрела на него, вроде бы жалеючи.

— Одно время ты был покорен своим властелинам — мне и моему царственному супругу, и я даже осуждала эту твою покорность. Но теперь, когда ты в отдалении от нас, я все больше ценю тебя, Арбок Перч. И мой долг предостеречь тебя: держись подальше от покровительства власть предержащих. Они опасны. И дыхание их может быть смертоносным…

Мари-Луйс зажгла огонь в курильнице.

— Тебе бы, Арбок Перч, происходить от благородных кровей, да боги распорядились иначе, рабом породили. И только мне было дано сделать тебя свободным человеком. Но не об этом я хотела говорить. Ты мог бы помочь мне в войне, которую я объявила богам, но вижу, что уклоняешься. Считаешь, что наши с тобой судьбы в чем-то схожи и даже потери наши невосполнимые равновелики. Действия твои благородны. К благородству все тянутся. И убогий тоже…

«Что верно, то верно! — подумал Арбок Перч. — К благородству тянутся все. Даже червяк в земле хочет казаться благородным. Так уж природа устроена…»

Мари-Луйс, словно прочитав его мысль, сказала:

— Из земли и камня полученная эта краска тоже благородна…

Она принялась смешивать краски, чтобы затем раскрасить глиняную чашку, в которой горел огонь.

— Из земли и камня полученная эта красота тоже благородная и стойкая. Все, что от земли, — благородно… Куда лежал твой путь?

— И пути мои, и мысли обращены к богам. Молился о своей потере.

— Ты отвергнут?

— Да, просто убит!..

— Это поистине так! — помрачнев, сказала царица. — Оба мы придавлены одинаковой мукой, и причина нашего страдания почти одна и та же. Однако повторяю: забудь свою желанную.

— Но боги не дают мне такой возможности!

— Значит, забудь и богов! Видишь, как все оборачивается: чем полнее им отдаешься, тем более жестокими они становятся…

Она собрала краску горкой, сделала в середине лунку и, обернувшись, попросила:

— Ерес Эпит, дочь моя, принеси воды.

Девушка с готовностью выбежала за дверь. Мари-Луйс, взглядом указав ей вслед, спросила:

— Приметил?

— Нет, великая царица! — виновато пожал плечами Арбок Перч. — А что?..

— Красивая и благородная. Благородством своим прекрасна. А ты тщетно ищешь отвергнувшую тебя. Вот и к подножию грозного Угура за тем же явился. Ерес Эпит хеттка. Ты не догадался об этом?..

Девушка вернулась с водой.

Смуглая, румяная, стройная, с высоко поднятой головкой, с чудесными густыми кудрями, она вдруг показалась Арбок Перчу очень похожей на Нуар.

«Нуар! Тебя отняли у меня! Ты отвергла мою любовь!.. Пропади все пропадом!..»

Царица подлила в краску воды. Долго все перемешивала. Потом опять добавила воды и снова мешала. Наконец она накрыла чашку куском кожи и сказала:

— Теперь это должно выстояться. Три дня кряду по разу в день мне надо все это заново перемешивать, затем укутывать в овчинную шкуру. Только тогда все как следует укиснет и будет готово. А ты, Арбок Перч, и без закваски совсем прокисший… — Она засмеялась.

Арбок Перч попросил разрешения уйти.

— Согласна, но с одним условием, — сказала царица. — Через три дня приходи, мы воскурим в чаше, мною обновленной, благовонное масло и поднесем жестокому Угуру, может, он подобреет. Придешь?

— Приду, божественная, — смиренно согласился Арбок Перч и удалился.

Ему показалось, что Ерес Эпит взглядом проводила его.

Кто-то вдруг плеснул вслед воды. Он обернулся. В дверях стояла хеттская девушка с ковшом в руках.

— Это я… Чтоб путь твой был добрым! — смущенно пролепетала она. — И чтоб ты опять вернулся сюда, Арбок Перч…

Голос у нее был удивительно похожим на голос Нуар…

Он быстро зашагал прочь.

А спустя три дня, как было условлено, Арбок Перч явился обратно. На этот раз Мари-Луйс милостиво пригласила его в свое обиталище. Приняв почтительное приветствие гостя, она тихо, как бы сама себе, сказала:

— Завтра возвращаюсь в Нерик. Я принесла богу Угуру жертву, обещанную ему еще в дни моего пленения. Вообще-то не верю ни в какие жертвоприношения, но сделала все, как обещала. И не жалею, может, потому что еще и тебя тут встретила, Арбок Перч.

Он опустился на колени и с восторгом взирал на царицу. Казалось, что никогда еще не видел ее такой нарядной. Укутанная в пушистую шубу, она грелась у огня.

Зима так благоуханна или огонь?..

— Я надеюсь, мы снова встретимся, Арбок Перч. Не так ли?

— Конечно, — с поклоном ответил Арбок Перч. В этом мире даже враги иногда встречаются.

— Хочешь сказать, что мы друзья? Едва ли… Дороги у нас разные, Арбок Перч. Но пока мы изображаем из себя друзей и пока наши мечи не скрестились, позволю дать тебе совет, чтоб ты отрекся от мысли вернуть себе любимую. Знай, что сами боги внушили ей, чтобы никогда она не была твоей, чтоб принадлежала другому!..

Арбок Перч тем временем как зачарованный смотрел на стоявшую чуть поодаль Ерес Эпит. Царица не могла этого не заметить. Понимала она и то, что творится в его душе, и добрела к нему. Молча ждала, что он скажет.

— Клянусь тебе, царица, — вдруг воскликнул он, — эта твоя девушка-рабыня прекрасна и чиста!

Мари-Луйс засмеялась.

— Знай, Арбок Перч, девушки всегда прекрасны. Как едва распустившиеся цветы, даже на первый взгляд неприметные.

Сказала и перестала не только смеяться, но и улыбаться. «Чтобы сделать Арбок Перча своим единомышленником, — подумала царица, — придется отдать ему ставшую мне дорогой Ерес Эпит. Прости меня, дитя!..»

Мари-Луйс подобрала полы своей шубы и повернулась лицом к пылающему жертвеннику.

— Чувствую, что к тебе вернулся разум, Арбок Перч. Хоть она и рабыня, моя приемная дочь, но, правда ведь, прекрасна? А это значит, что, если ты желаешь, я могу отдать тебе ее в жены.

Девушка из-под длинных своих ресниц кинула на него обжигающий взгляд. И загорелась душа у Арбок Перча. Ему как сквозь дурман подумалось: «Неужто сама богиня Эпит воплотилась в образе этой девушки?!»

Разгадав причину его изумления, царица сказала:

— В мире ничто не иссякает. Кто-то уходит, а на смену ему рождается другой, подобный. Не исключаю, что богиня Эпит, которая для нас теперь неразрывно слита с образом Анаит, могла из давней давности воплотиться в лике и в душе этой моей рабыни…

— Неужели это так, божественная? — забыв обо всем на свете, спросил Арбок Перч.

— Да, может, и так… Снег тает, становится водой. Потом снова падает снег. Ничто не исчезает бесследно. Когда к тебе снизойдет желанный дух свободы и горизонты твои расширятся, ты вспомнишь эти мои слова и согласишься с ними.

— Свобода завоевывается только кровью, великая царица.

— Говорят, у богини Эпит-Анаит было два тела, но одна душа. Одно из тел, отдав кровь другому, погибло… Душа умершего вселяется в живущего и в нем обитает… Прекрасен тот, кто жив…

Арбок Перч ничего не слышал. Он был уже околдован. Его точно подменили. О молодость! Еще недавно страждущий, он стал совсем другим. Он дышал, радовался и повторял без устали:

— Да будь благословенна, богиня Эпит-Анаит! Да будь благословенна Ерес Эпит! Да простится все ушедшим, да будет славна жизнь живущих!..

— В таком случае внемли моему слову! — сказала царица. — Оно будет полезнее совета богов и укажет правый путь тебе и тебе подобным заблудшим людям. Отрешись от мысли поднять мятеж и укороти свои руки, Арбок Перч. Тебе не суждено дать людям свободу.

— Может, ты и права, божественная! — проговорил Арбок Перч. — Но я клянусь святым своим именем армянина, что не отрешусь от желания всей жизнью помогать ближним открывать дорогу к свободе! С богами я надежд не связываю. Они вечно глухи к нашим мольбам…

— Да, — согласилась царица. — Боги ничего нам не дают, кроме надежд.

Ерес Эпит не спускала преданного взгляда с Арбок Перча. Мари-Луйс видела, что девушка уже целиком захвачена ее воином-безумцем. Несказанна радость, когда что-то завоевываешь. Особенно если завоевываешь сердце!..

Ранним утром Арбок Перч снова был в храме и попросил, чтобы царица приняла его.

Мари-Луйс, едва он вошел, с грустью спросила:

— Отбываешь?

— Да, царица.

— И, конечно, хочешь взять с собой Ерес Эпит?..

— Она уже моя! — невольно вырвалось у него. — По своей воле!

— Ничего подобного! — голос царицы посуровел. — Она твоя по моей воле. Только по моей, по воле ее госпожи.

Арбок Перч облобызал руку царицы.

— О божественная, я вечно обязан тебе!

— Помни, что твоя Ерес Эпит также может отказать тебе, если… Однако я благословляю вас обоих. И хочу, чтобы ты не забывал, что уступаемую тебе дочь свою я оцениваю очень высокой ценой. А следовательно, ты обязан расплатиться…

Арбок Перч побледнел.

— Не жизнь ли мою попросишь взамен?.. Я готов и ее отдать, только молю тебя, царица, не теперь, ладно?..

— Ты должен быть со мной в моей войне с богами! Сейчас не отвечай. Я призову тебя, когда настанет час!..

Арбок Перч уехал и увез с собой хеттку Ерес Эпит.

* * *

Мари-Луйс возвратилась из паломничества в священную обитель бога Угура.

А спустя два дня армянское войско покинуло Нерик и пустилось в путь к столице, отяжеленное всем, что было отбито и захвачено у хеттов: и вещами, и скотом, и пленниками, которых не успели или не захотели распродать.

После паломничества Мари-Луйс казалась еще более опустошенной. Близость с супругом потеряна навсегда. Еще при первой встрече после возвращения из плена, когда жена решительно отстранилась от него, Каранни попытался, и не раз, сломить ее упорство, но Мари-Луйс твердо стояла на своем. А ему было особенно удивительно и даже больно, что по отношению к Нуар она проявляла откровенную и вполне искреннюю заботливость…

Снегу навалило по колено. Погода стояла суровая, морозная. С моря дул ледяной ветер. Пленники, спасаясь от него, зарывались в снег. Те, кого не удавалось поднять и погнать дальше, так и оставались в снегу.

Таги-Усак неотступно был при царице. Следил, чтобы она случайно не уснула и не упала с колесницы. То и дело плотнее укутывал ее меховыми шкурами поверх шубы.

Первым на их пути было селение Биатарич.

Вечерело, но весь народ вышел встречь войску-победителю с хлебом и вином. Несколько девчушек-подростков наигрывали на свирелях.

Таги-Усак приглядел хижину поприличнее, где царица могла бы передохнуть. Обиталище было устроено в каменной пещере. Вход в него узкий. Внутри темно и дымно, но тепло. И ребятишек полно, мал мала меньше: одеты в козлиные шкуры и узкие штаны. У женщин круглой формы головные уборы обшиты клыками и зубами разных животных. Земляной пол устлан войлоком и паласами.

Хозяин дома, белоголовый и белобородый человек, бросился в ноги знатной гостье.

— Да будь благословен бог гостеприимства, бог Ванатур, одаривший великим счастьем меня и мой дом! Милости прошу, великая царица! Милости прошу, божественная! И я, и весь род мой — твои верные слуги! Да прибавит тебе силы огонь моего очага!..

Царицу усадили на пышно взбитые цветистые подушки, и все, от мала до велика, встали рядком, готовые исполнить любую ее прихоть, любой приказ.

Перед гостьей поставили все, что имели. Увидев такое обилие съестного, она помрачнела. Вспомнила, что здешние горские племена, живя в страхе перед богом Ванатуром, готовы отдать любому гостю все до последнего. Откуда такое и зачем? Неужели эти люди навечно осуждены жить в страхе перед богами? Несчастные. Они ни телу своему и ни душе не хозяева. По-ихнему, все от богов — и скупые радости, и обилие бед…

Вспомнилась давняя история. Таги-Усак положил как-то ей к ногам жертвенную телку, белую, как первый снег, и сказал:

— Да будет отныне жертвой твоею только скотина, божественная царица!

Она тогда спросила:

— А почему всего одна телка приносится в жертву?

— Потому, что я хочу, чтоб мы имели впредь и почитали одного-единого бога! — ответил астролог…

Дело было на берегу Евфрата. Она с удовольствием ела изжаренное на вертеле телячье сердце и с нескрываемой симпатией и нежностью смотрела на Таги-Усака…

— Это ты бог, о человек! Ты! Потому что в тебе, в твоем лице я вижу созидателя, создателя! А о богах мы только грезим. Будь ты единственным богом, человек! Только ты!..

Хозяин дома ползком приблизился к Мари-Луйс:

— О божественная царица, отведай хлеба-соли в обители раба своего!..

Огонь воспоминаний разгорался, и Мари-Луйс слышала лишь голоса минувших дней…

— Вспомните, боги, я тогда была очень опечалена: пропал мой любимый бычок. Он был такой же игривый, как Евфрат. В то время я избегала соблазнов, и тех, которых избегать, как стало понятно позже, не следовало. Боялась погрязнуть во грехах… Как же все это было глупо. Я боялась даже чужих запахов, доносимых до меня чужедальными ветрами. Боялась мужских взглядов. Всего боялась… И вы, боги, в той моей безысходности словно вселились в меня. И от вас наливались мои груди… Кто тогда сказал, и не раз повторил, чтобы я остерегалась и не стала бы жертвой самопожертвования?.. Кто так сказал?.. Может, потому так и повернулась жизнь и потому я в себе ищу себя?.. Вода и пламень в одной чаше несовместимы. Во всяком парном сопряжении побеждает преобладающая сторона… Всяк, читающий мысли другого, сильнее…

На левой руке у хозяина дома было несколько колец. На большом пальце красовалась резная печатка. От нее на Мари-Луйс повеяло вдруг холодом. Такие печатки носят как символ бога Арега, хранящего от злых сил.

Царица про себя усмехнулась и подумала: «Неужто они и впрямь верят, что таким образом можно уберечься от зла? Клянусь своим безымянным пальцем, люди извечно ищут истину там, где ее нет!..»

Такая мысль приходила ей на ум и раньше. И она высказывала ее. Это было тогда, когда супруг Каранни решил свозить свою царицу на поклонение в Данкуву, в обитель бога Хатиса.

Данкува — это город в море. Странный город. В воду вколочены мощные деревянные сваи, и прямо на них возведены жилища. На камышовых плавучих островках кустятся посевы проса…

«И зачем только ты повез меня, супруг мой, в столь дальнее и странное место?! Зачем раздул во мне угасший огонь? Ничего уже не может быть. Создав нас с тобой смертными, себя боги наделили вечной жизнью. А потому, супруг мой, ешь, пей, кути дни и ночи напролет. Это будет куда лучше, чем жить, уповая на богов. Забудь о вожделении и, вместо того, чтоб искать близости со мной, приголубь свое дитя и радуйся, что мы есть, что мы вместе. Не поклоняйся несуществующим духам. Пользы от этого никакой. Только колени станут болеть…»

Думы вконец одолели Мари-Луйс. А в ердик тем временем скользнул луч зимнего рассвета и пал ей на руки.

Пора снова трогаться в путь.

* * *

Вот и владения Тег Арама — город Аревис.

Снега и здесь нападало много. Но горожан, однако, это не удержало в домах — все вышли встречать войско. И тут люди сильнее всего дивились тому, что видели воинов на конях. Из храма выбежал полуодетый жрец и с безумными выкриками бросился наперерез колеснице престолонаследника.

— Подчинись предначертанию богов, государь наш Каранни. Надо принести надлежащую жертву богу Шанту, покровителю Нерика. Сними неправедный запрет, восстанови то, что порушила твоя супруга-царица, иначе я призову на ваши головы кару богов!

Каранни взял у оруженосца копье. Жрец, раздирая в клочья остатки своей хламиды, истошно завопил:

— Нет, нет! Не смей, богоотступник! Исполни предначертанное свыше, я требую! Иначе тебя унесет бог смерти! Иначе… Убери свое копье! И знай: истину убить невозможно, сколько ни топи ее во лжи! Тебя совращает твоя царица, отринутая богами сокрушительница! Вспомни, ведь Мурсилиса ты одолел с помощью богов, против которых теперь восстала твоя жена. Если ты не отдашь богам должного, твои потери будут премного большими!..

Каранни всадил копье в грудь жреца.

Кровь обагрила первозданную белизну нетронутого снега.

Царевич приказал верховному военачальнику Каш Бихуни разослать людей во все концы страны с тем, чтобы всюду, где есть храмы бога Шанта, разрушить их, не оставив камня на камне.

Каш Бихуни, не в пример царевичу, абсолютно спокойный и безучастный, проговорил в ответ только одно:

— Будет исполнено!..

Мари-Луйс резко обернулась к храму Мажан-Арамазда.

— Будет исполнено…

Каранни вдруг обратил внимание на высокого человека, мрачно взиравшего на поверженного жреца.

— Э-эй, Арбок Перч! Давно я тебя не видал. Подойди поближе к своему государю.

Укутанный в жреческий хитон человек и впрямь был Арбок Перч. Он яростно передернулся от досады, что царевич узнал его. Делать нечего, подошел, нехотя опустился на колени.

— Пригласи свою жену Ерес Эпит. Я хочу выпить с тобою вина.

Арбок Перч в поклоне коснулся лбом снега, стараясь этим скрыть бушующий в душе гнев. Все думал-гадал, как престолонаследник узнал его… В этом мире нет ничего тайного. Человеку нигде не дано остаться наедине с собой.

И царевич, и Мари-Луйс были уже у себя, когда к ним провели Арбок Перча с женой.

Мари-Луйс с нескрываемым любопытством смотрела на недавнюю свою рабыню.

Ерес Эпит предстала перед царицей без признаков былой робости, очень величавая. Но непривычная одежда явно стесняла ее. И в синих сияющих очах хеттки светилась такая радость и наивная гордость, что Каранни, умилившись, весело сказал:

— Дитя мое, мать создала тебя орлицей, только крыльями забыла наделить.

Ерес Эпит смущенно опустила голову. Царевич сорвал со своей груди нить с нанизанными на нее кабаньими клыками и надел на шею Ерес Эпит. Она в ответ сняла с себя пояс и протянула ему:

— Я в твоей власти, божественный!..

— Оставь себе пояс, дочь моя, — мягко отвел ее руки престолонаследник. — Только твой супруг ему хозяин.

И, обернувшись к Арбок Перчу, он, улыбаясь, сказал:

— Отважный мой воин Арбок Перч, не считай, что тебе удается сохранять в тайне свои мысли и в особенности деяния. И помни, жалок и ничтожен тот, кто побуждает ко злу и непокорности подневольного. Итак, говори!..

— Я скажу, божественный. Все вновь созданное не тождественно создавшему. Оно иное. Люди от природы не злы, государь мой. Но именно они порождают зло, творят его. Потому что всему, что сделается или не сделается, — причиной опять же люди.

Каранни снисходительно проговорил:

— Эти твои речи полезны, может, только ветрам. А ты лучше внемли мне. Пока не поздно, сойди с ложного пути. Я назначаю тебя властителем Нерика.

Арбок Перч не испытал никакой радости от даруемой ему высочайшей милости. И чуть было не высказал этого. Но вовремя спохватился, вспомнил лежащего на снегу жреца, и не захотелось ему умирать раньше времени.

— Готов служить тебе, божественный! — промолвил он.

Каранни угостил его отменным вином, свежим пивом и разной снедью.

— В Нерике должен остаться только один храм Мажана-Арамазда, как того желает моя супруга царица Мари-Луйс.

— Воля твоя священна, божественный, — сказал в ответ Арбок Перч. — Таково и мое желание, и множества других людей.

Арбок Перча с женою проводили в Нерик, оделив щедрыми дарами.

А спустя три дня Каш Бихуни сообщил престолонаследнику, что Арбок Перч отказался от чести властвовать в Нерике и отбыл с женою в сторону горы Спер. Каранни огорчился. А Мари-Луйс между тем была довольна своим прежним рабом и воином.

— Приручение дикого зверя — напрасный труд, супруг мой. И знай, для мятежника — особое удовольствие позволить себе не принять царскую милость.

Каш Бихуни посоветовал послать войско вдогонку за Арбок Перчем, но Каранни наотрез отказался.

— Это опасно — поджигать огонь раздора в своем доме.

Возвращавшееся с победой армянское войско народ Страны Хайасы встречал с ликованием. Вдоль всего пути следования горели костры, люди выносили воинам хлеб и вино.

Миновали города Тиврик, Акн и Арфакир. И всюду Каранни требовал у старост и военачальников дать ему с собой в помощь мастеров. Была у него мысль построить близ Куммахи новый город в честь победы над хеттами.

Но вот наконец они в столице. Встреча и тут была ликующей.

Царевич въехал на коне. Миновав главный сводчатый въезд и приблизившись к царскому дворцу, Каранни спешился.

Вместе с Мари-Луйс они буквально взлетели по ступеням каменной лестницы. Наверху нянюшки уже вывели им навстречу их мальчугана. И дитя тотчас потянулось ручками к родителям.

Опираясь на посох, вышел и царь Уганна:

— О дети мои! Боги не оставили вас! О мои дорогие, вот вы и снова дома! Приветствую и благословляю вас!

Каранни и Мари-Луйс опустились на колени перед царем-отцом и приложились к его иссохшей деснице.

— О милостивые боги-покровители армян, хвала и слава вам!

— Аминь!..

Куммаха ликовала. Шел тысяча триста тридцатый год[20]. В стране Хайасе стояла снежная зима.

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

Царь Каранни… ты хотел воевать со мной, и ты пришел, напал на Данкуву и опустошил…

(Из летописи царя хеттов Мурсилиса Второго, 1331 г. до н. э.)

— Божественный, отец зовет!

Каранни проводил учения. Рывком повернув коня к верховному военачальнику, он испуганно спросил:

— Что, плох?

— В агонии уже…

Пустив своего буланого вскачь, царевич вихрем понесся к дворцу, что высился на взгорье в самом центре города. «Отец умирает!» — с болью подумал Каранни, и душу его обуял ужас от отчетливого сознания, что он остается совсем один.

Стояла весна тысяча триста двадцать девятого года[21]. Текущий вдоль города Евфрат бушевал половодьем, затопляя все окрест — и малинник, и даже кипарисы чуть не до полствола.

Столица Хайасы раскинулась на каменистом горном плато, неподалеку от глубокой пещеры, разинутый зев которой осеняла раскидистая крона могучего старого кедра с орлиными гнездами на ветвях.

Жрецы утверждают, что именно в этих местах, за три десятка поколений до них, явился предкам-армянам прародитель Гайк, и потому тут и был воздвигнут город Куммаха.

Каранни приоткрыл дверь в покои отца. Мари-Луйс подвела мужа к умирающему:

— Он неотступно зовет тебя.

Жрецы воскуряли в кадильницах ладан.

На высоком ложе тихо угасал армянский царь Уганна.

Каранни, едва ступая, приблизился к постели и опустился на колени.

Отец тут же чуть слышно сказал:

— Встань, сын мой, гордость нации нашей. Победивший страну хеттов даже перед богами не должен опускаться на колени. Подойди ближе, дай поцеловать тебя.

Каранни поднялся, обнял отца, и они долго молчали.

Великий жрец Арванд Бихуни подошел к изголовью умирающего, обложил его маленькими глиняными божками и принялся молиться. Мари-Луйс недобро глянула на него, явно недовольная, что именно он находится здесь в последние минуты земной жизни царя Уганны. Даже голос Арванда Бихуни был ей неприятен, казался неуместно резким и жестким.

А жрец между тем, бормоча свою молитву и поминая при этом злонравного бога Угура, бога Шанта, не думал взывать к армянским богам Мажан-Арамазду и Эпит-Анаит, что опять же выводило из себя Мари-Луйс.

А когда Арванд Бихуни начал как бы изгонять хворь из больного, размахивая над ним жезлом, и попытался еще дать ему какого-то своего снадобья, Каранни отстранил его и взмолился:

— Отойди! Отец испустил уже дух!..

Царевич широко растворил двери покоев умершего и ощутил дыхание вод Евфрата.

Через великую реку по его велению сооружали мост. Одним концом он выходил к пристани у въездных ворот Куммахи, а другим на правый берег, туда, где высится священная гора Мажан-Арамазда, где возводится новый город Ани в честь победы над хеттами.

Каранни отвел там земельные наделы всем армянским родоначальникам из ближних и дальних провинций и приказал каждому построить дворец. Родоначальники пожелали при этом еще и воздвигнуть храмы своих богов, но это им было запрещено.

— В Ани должен быть только один храм! — сказал Каранни. — Храм бога Мажан-Арамазда!

По настоянию Мари-Луйс все наиболее крупные и значительные родоначальники привезли свои семьи в Куммаху-Ани…

Жрецы с подобающими почестями перенесли покойного царя в храм с тем, чтобы, забальзамировав его, оставить до той поры, когда будет воздвигнут новый храм. Каранни решил похоронить отца в новом городе и тем основать усыпальницу их царской династии…

Наступила ночь с ее кошмарами. Каранни лег, не раздеваясь, на кушетку и до утра глаз не сомкнул. Видения, одно мучительнее другого, одолевали его.

Нуар, стоя на коленях у него в ногах, воскуряла ладан. Но ему и от этого не спалось.

Вконец измотавшись от бессонницы, Каранни велел позвать Каш Бихуни.

— Поедем в новый город! — сказал он. — Посмотрим, как там дела.

Они спустились к берегу, сели в колесницу и по мосту, уже почти готовому, переехали на ту сторону Евфрата, откуда хорошо просматривались старинные храмы Куммахи. Над всеми возвышалась златоглавая обитель богини Эпит-Анаит.

Каранни объявил верховному военачальнику свою волю:

— Разрушить все храмы Куммахи, оставив только два из них — храмы Мажан-Арамазда и Эпит-Анаит.

Явно обрадованный, Каш Бихуни ответил:

— Воля твоя будет исполнена, божественный.

Каш Бихуни был лет на двадцать старше престолонаследника, но во всем вверялся ему. Да и к чему лишние заботы, раздумья, считал он. Покой дороже всего.

— Куда править? — спросил Каш Бихуни, с трудом сдерживая коней, впряженных в колесницу.

— Туда, где строится новый храм.

Было удивительно тихо.

«Странно люди устроены, — подумал Каш Бихуни. — Жизнь так коротка, и большую ее часть они расточают на поклонение бездушным идолам. Вон и царица, с богами силой меряется, а мужа отринула. Где это видано? Ну, да и ладно! Какое мне дело до того, что курица не в своем гнезде яйца несет».

Они поднимались вверх по извилистой дороге. Отсюда золоченый купол храма Эпит-Анаит был виден особенно хорошо. «Сияет, как наложница престолонаследника Нуар, — мелькнуло в голове Каш Бихуни. — И зачем только Каранни сохраняет храмы? От них ведь никакого толку…»

Каранни осмотрел крепостные стены и остался доволен: хорошая кладка, надежная толщина, все делается как надо. С внутренней стороны устроены необходимые приспособления, есть и стойла для коней.

Он решил, когда все будет закончено, воздвигнуть на круглой центральной площади нового города статую Мажан-Арамазда. Над ней уже работают. Царевич видел ее, статуя должна быть очень хороша.

Каменотесы и жрецы, работающие над созданием Ани, встречали престолонаследника с почтением. Резали жертвенных бычков и овец у его ног. Несмотря на раннюю пору, появился и Таги-Усак, возглавляющий от имени Каранни все работы по возведению нового города.

— О божественный, город твой день ото дня становится многолюдней. Прибывают на жительство целыми кланами, иные по пятьдесят — шестьдесят человек.

— Вот только ты, Таги-Усак, да брат мой Каш Бихуни никак не обзаведетесь семьями.

— У меня теперь вся надежда на бога зла Угура, — хмыкнув, пошутил верховный военачальник. — Недалек час — явится и приберет меня…

— Выходит, надо его уничтожить, и мы это сделаем! — сказал царевич.

— И Шанта тоже! — воодушевился Таги-Усак. — И еще!.. Кому он нужен, этот сонм богов. Иной раз все перемешаются в голове, не вспомнишь, какого и по какому случаю следует поминать…

Новые поселенцы большой толпой окружили Каранни. Престолонаследник был приветлив с ними.

— Я рад всем вам, новоприбывшим, благословляю вас и освобождаю от податей.

Толпа возликовала:

— Слава царю нашему Каранни!..

— Слава царице нашей Мари-Луйс!..

— Слава, слава!..

Каш Бихуни обратил особое внимание на то, что царь освободил новоприбывших от податей. «А ты хитроумен, царь наш! — подумалось ему. — Хочешь, чтоб побольше народу сошлось в твой новый город. Хочешь, чтобы твой Ани сделался более грозной и могучей цитаделью, чем Хаттушаш у хеттов!»

Каш Бихуни улыбнулся, довольный, извлек из кармана своего хитона горсть любимых жареных бобов и стал потихоньку от Каранни крошить их зубами. Дела, конечно, разворачиваются небывалые, но ему-то что с того…

* * *

В новой части столицы, в Ани, поднялся храм Мажан-Арамазда и рядом с ним усыпальница, под сенью которой будут покоиться останки царя Уганны.

Все, что связано с распоряжениями относительно похорон, Каранни поручил Мари-Луйс. Он уже смирился с тем, что жена стала ему чужой, но боль еще жила в душе. И сейчас Каранни хотел лишний раз дать ей понять, что высоко ее чтит и не собирается отстранять от своих царских дел.

Мари-Луйс объявила о дне похорон. Весть тотчас разнеслась в Куммахе и в Ани.

И вот день этот наступил.

Еще с утра площадь у храма заполнили женщины, стремящиеся первыми лицезреть царя Уганну. Все заходились плачем и причитаниями. Иные в экстазе доводили себя до того, что теряли сознание. Две юные жрицы, опоив себя дурманным снадобьем, отошли в мир иной прямо на плитах у входа в храм. Узнав об этом, Мари-Луйс послала туда воинов из своей охраны, приказав оповестить, что она запрещает самопожертвования.

А на площади старого города тем временем объявился облаченный в царские одежды безумец, называющий себя воскресшим по воле богов царем Уганной. Самозванца схватили, догола раздели, сняли с него накладные волосы, краску, коими он подделался под царя, и вывели напоказ толпе. Толпа вмиг забила его камнями до смерти.

Среди людей на площади рассеялись храмовые жрецы. Они гундосили свои заклинания, молили смерть, чтоб, унеся их царя, она впредь обходила бы стороной всех армян.

— Царь наш Уганна был справедлив! — твердили и жрецы, и толпа. — Предки его тысячелетия жили в горах, там, где гнездятся орлы. А мать его понесла от вод великого Евфрата. Когда новорожденный появился на свет, его колыбелью стала купель из камня, а вскормлен он был орлиными яйцами!..

Шестеро рабов несли к храму носилки, на которых восседал великий жрец Арванд Бихуни. Увидев это шествие, Каш Бихуни выплюнул изо рта недожеванные бобы.

Похоронная процессия вышла из храма Мажан-Арамазда. И впереди, и замыкая ее, шли сотни жрецов. Все они трубили в рожки, а жрицы стенали, плакали, что-то выкрикивали. С ними голосили и горожанки.

Овдовевшие жены царя Уганны, которых было много, шли за катафалком простоволосые, растерзанные. За ними следовали наемные плясуньи и плакальщицы.

Обряд погребения начался ритуальным песнопением и плясками. Затем приближенные почившего царя мужчины обрезали свои бороды и в кровь себя исцарапали. А великий жрец тем временем возносил молитвы и, причитая, все поминал жизнь и деяния Уганны.

Царевы слуги подносили людям вино. Каждый отпивал один-два глотка…

В выложенной камнем усыпальнице стояла колесница.

Каранни с грустью взглянул туда. Страшно подумать: отец уходит навсегда.

Жрецы окурили маслами и ладаном усыпальницу, затем осадили на колени коней, впряженных в последнюю земную колесницу царя, и всадили им ножи в голову.

Сделав все это, они сняли забальзамированное тело покойного и опустили на колесницу в усыпальнице. Жрецы посыпали его сухим красноземом и покропили священной водой. Царевы жены, обрезав волосы, положили их на грудь умершего. Все оружие царя Уганны, кроме его боевого щита, уложили вокруг колесницы. А щит и серьги царя вручили сыну Каранни на памятное хранение.

— О государь наш! Избранник богов! — заголосил Арванд Бихуни. — О великий царь Уганна, возвернись! Возвернись к нам!

Вдовы истошно выли, в кровь царапали руки и лица.

Но вот усыпальницу накрыли большой плитой тесаного, резного камня.

Великий жрец шепнул на ухо Мари-Луйс:

— Позволь хоть одну из вдов принести в жертву! Хоть одну, божественная? Ведь так принято!..

— Запрещаю! — решительно и строго сказала царица. — Слышишь, запрещаю!

— Разреши принести себя в жертву той, которая захочет этого добровольно, божественная! Сделай милость!

— Запрещаю!!!

— Ну, хоть раба можно?..

Мари-Луйс так взглянула на великого жреца, что он наконец испуганно попятился назад.

Царевы жены раздали всем ритуальные сладкие лепешки и снова принялись стенать и причитать.

Жрецы зарезали жертвенных козлят.

Когда обряд погребения был завершен, Арванд Бихуни, обращаясь к царице, сказал:

— А теперь, божественная, назови, кому из жрецов ты поручаешь быть хранителем царской усыпальницы.

Мари-Луйс вздрогнула от неожиданности. Деваться было некуда, собравшись с силами, царица проговорила:

— Жрецом-хранителем царской усыпальницы объявляю астролога Таги-Усака. — Тяжело вздохнув, она добавила: — Пора уже ему целиком посвятить себя служению богам и общению со звездами.

Арванд Бихуни с опаской сказал:

— Божественная, но Таги-Усак ведь не обращен в жречество?..

— Все в нашей воле. Не обращен, так обрати!

Мари-Луйс явно торжествовала, что приняла такое решение.

Таги-Усак молча проглотил слюну. Она была горькой.

Солнце село. Все разошлись.

Вечером Мари-Луйс вошла в спальню Каранни. В руках у нее была золотая царская корона, усыпанная алмазами.

— Прими, царь мой, корону своего отца, знак величия и власти!

Мари-Луйс опустилась на колени, протянула ему корону и добавила:

— Прими, Каранни, царь армянский!

Он приподнял руку:

— Неужели у моей жены нет для меня более дорогого дара, чем эта неодушевленная красота?

— Прими корону, Каранни! — твердо сказала. — Больше мне нечем тебя одарить.

Каранни взял у нее корону.

Царица ничем не обнаружила своей душевной боли: все как бы так и должно было быть.

Она вышла. И почти у самой двери столкнулась с хмурым, уже обритым Таги-Усаком.

— И ты теперь тоже умер для меня, Таги-Усак, — сказала Мари-Луйс, тяжело вздохнув. — Как много в моем окружении живых трупов!..

Таги-Усак покорно опустил перед ней голову. Он давно ждал от Мари-Луйс любой жестокости по отношению к себе, вплоть до убиения. Но такого — что обратит его в жрецы — не предполагал.

Не поднимая головы, Таги-Усак тихо, чуть внятно проговорил:

— Желаю тебе обрести успокоение, мое божество! Свет моей души угас. Истаяли свечи, светившие мне…

Мари-Луйс ощутила вдруг тайный страх. Вчера еще мужественный и прекрасный, в этой новой для него хламиде Таги-Усак казался сейчас чем-то средним между мужчиной и женщиной. Обритый череп выкрашен, на лице ни волоска.

— Каков будет конец, Таги-Усак? Что произойдет завтра?

— Завтра — это сегодня. Должное уже свершилось.

Царица задрожала от негодования.

— Я спрашиваю, что будет завтра?

— Дай мне руку — узнаешь.

Мари-Луйс машинально спрятала руки в складках своей одежды.

Таги-Усак усмехнулся.

— Вот и свершилось твое желание. Отныне твой удел — покаяние и воздержание за былой грех.

— Моя жизнь давно уже стала сплошным воздержанием, жрец Таги-Усак! — раздраженно бросила царица. — Уйди от меня. И немедленно…

Таги-Усак поспешил удалиться.

Он был уверен, что провожающие его глаза царицы полны слез. Он был уверен в этом.

* * *

Арбок Перч вместе со своим отрядом добрался до высей Тайка и там, в горах, раскинул лагерь.

Дав людям немного отдышаться, он приказал воинам построиться на лесной поляне и, стоя перед шеренгой, мрачный, вооруженный, точно к бою готовый, произнес:

— Вы были свидетелями того, как я отказался от должности властителя Нерика, предложенной мне царем Каранни. Были?

— Да, свидетели!..

Арбок Перч рванул серьгу из уха — подарок Каранни — и бросил в кусты.

— Отказываюсь и от этого дара царя. Сейчас, когда мы сами себе властители, я спрашиваю вас, свободные люди, хотите вы впредь оставаться со мной?

— Хотим, хотим! — ответили все хором.

Ерес Эпит, которая была единственной женщиной в отряде мятежников, с гордостью взирала на своего супруга и испытывала к нему все большую и большую преданность и любовь. Только теперь, только с ним она вдруг поняла, что всю жизнь боялась лишь богов и царей…

Места тут, в Тайке, хорошие. С вершин просматривается весь горизонт. Воды много, леса богатые. И становище надежно укрыто в их чаще от недоброго глаза и слуха.

Минул первый день, затем еще и еще.

Арбок Перча почему-то тревожила безмерная кротость и нежность Ерес Эпит.

— Может, тебе горько здесь, на чужбине, жена моя? Может, нежеланный я? Если так, только скажи, я готов сам доставить тебя в дом твоего отца, дать тебе свободу! Нет для человека ничего более святого, чем свобода.

Ерес Эпит кинулась ему на шею:

— Я счастлива с тобой, Арбок Перч! Боги тому свидетели!

— Счастье — это игра богов. Нам, смертным, оно перепадает редко. Да и то порой лишь для того, чтоб обернуться бедою. Человек — сам себе бог и собою держится в мире.

Ерес Эпит погладила ему руки.

— О Арбок Перч, супруг мой, ты удивительный, необыкновенный человек.

Она обернула свои длинные косы вокруг его шеи, как ожерелье, и, нежно ластясь, сказала:

— Я осмелюсь спросить у тебя: разве нельзя жить свободным и независимым?

— Как тебя понимать?

Ерес Эпит, видно, не знала, как выразить то, что занимало ее мысли. Она не робела, нет. Просто не находила слов.

— Вот ты восстаешь против богов, против царей. Так ведь?

— В этом смысл моей жизни.

— Выходит, этим ты связываешь себя с ними, снова сковываешь цепями свою свободу. Выходит… Нет, не могу я никак выразить. Понимаешь, мне ясно одно: вот ты отказался служить царю, но свободы у тебя все равно нет, ты связан враждою с недругами, зависим от этой вражды, от их воли и действий?..

О боги, о чем вещают эти нежные уста, созданные для жарких лобзаний!..

— Человек извечно в оковах, — продолжала Ерес Эпит. — Да, да, в оковах. Причем по своей воле, сам их на себя надевает. А вот мне хотелось бы жить по-настоящему свободной, как птица, как звери в священную пору любви. Но пойми, любимый, это невозможно. И желаемое тобой тоже невозможно. Как найти то, чего нет, чего не может быть? Человек от рождения обречен быть рабом оков, не всегда видимых, но извечных для каждого. И хлеб и вода, их добывание — тоже оковы. Нету и не может быть для человека полной свободы и независимости. Нету…

Ерес Эпит продолжала свои раздумья вслух и словно бы уже не мужу, а себе все внушала. Она даже не сразу заметила, что Арбок Перч, опустив голову к ней на колени, заснул. Прекрасное мгновение. Только в такие минуты, только во сне человек поистине свободен и предоставлен сам себе. Благословение уснувшим навеки. Неужто над нами есть неосязаемая высшая сила? Нет! Есть жизнь, есть земля и их несчастные создания… Отнюдь не боги управляют миром. Рождение и смерть никем не предрешаются. Никем…

Прошел день, а за ним чередой и другие. Душа Арбок Перча горела жаждой мести. Как он ни силился, Нуар не забывалась.

Приказав своим людям разрушить в окрестностях всех каменных богов-идолищ, все молельни и источники священной воды, Арбок Перч принялся муштровать своих воинов. Всякого, кто осмеливался возражать ему и сопротивляться, он тут же уничтожал: кого вешал на деревьях, кого сжигал на костре. И во всполохах пламени ему мерещилась Нуар.

— Да прости, Нуар! Да прости!..

Слух о нем разносился повсюду. К нему стали прибиваться беглые рабы, безземельный люд, все обделенные и гонимые. Шли, чтоб отдаться в полную власть, веруя в него как в бога.

Время летело, а Каранни все не слал карающего войска, что удивляло Арбок Перча. Очень уж он ждал. Невтерпеж ему было сразиться с царем за их богиню Нуар. И, коли суждено, пусть пал бы в этом бою, убедился б, что есть она — вера. Не желал он жить в безверии.

* * *

Арбок Перча среди ночи вырвали из объятий Ерес Эпит.

— Каранни прислал к тебе гонца! — сказали ему.

Он вышел из шатра. Царевым гонцом был жрец. В длинном хитоне, через плечо перекинуты какие-то ритуальные принадлежности.

Арбок Перч глянул на него, потянул носом воздух, и почудилось, что пришелец пропах храмовым духом.

Кликнув воинов, Арбок Перч приказал:

— Убейте этого вонючего жреца, разорвите на куски!

Воины схватили посланца, но тот вдруг одним махом отбросил их и навис над Арбок Перчем.

— Предатель ты, и люди твои изверги. Пропадаешь из-за несчастной женщины.

Предводитель мятежного воинства занес тяжелую палицу, готовый размозжить голову дерзкого пришельца, но рука вдруг, как по мановению волшебства, ослабла, и он, пылая гневом, закричал:

— Ты Таги-Усак, оборотень треклятый?

— То-то и оно. На друга руку поднимаешь!..

— Я никогда не был тебе другом. Ты слуга властителей, презренный и бесславный. Тебя вот уж и в жреца обратили…

— Не то говоришь! — вскипел Таги-Усак. — Позволь лучше напомнить тебе: творящий правое дело должен убить гонца, не выслушав, с чем он к тебе явился. Такой человек, как ты, может быть свободным.

Арбок Перч несколько поостыл. Попросил жену накормить Таги-Усака, дать отдохнуть и затем снова привести к нему. Он и впрямь был озадачен: как же вести себя с бывшим другом и как действовать дальше? Куда заведет его путь, по которому он пошел: к погибели или к спасению?..

Только через три дня предводитель разбойных мятежников Арбок Перч пожелал видеть Таги-Усака. Уселся на самодельный деревянный неструганый стул и велел ввести царева гонца. По обе стороны от него стояли вооруженные воины, понимающие все его желания и намерения с полуслова.

Таги-Усак вошел, придерживая руками свой жреческий хитон, чтоб не волочился.

— Приветствую тебя, наш господин, вольный человек Арбок Перч! — сказал он, склоняясь перед ним.

— Чему и кому я господин? Издеваешься?..

Таги-Усак, кланяясь еще ниже, проговорил:

— Как же иначе, Арбок Перч? Если ты восседаешь, как на троне, и по обе стороны от тебя стоят покорные и бесправные люди, а брат твой перед тобой на коленях, значит, ты господин, царь, властитель, правитель и между нами нет равенства.

— Мне ненавистны всяческие правители! — гневно воскликнул Арбок Перч. — Против них и восстал!..

— Мне тоже не в радость мои правители, — сказал Таги-Усак. — Но и ты-то ведь стал правителем. Один решаешь судьбы людей своего отряда, решаешь, что им делать, как жить. Похоже, стремишься, чтобы и тебя обожествили.

Арбок Перч внутренне негодовал: «Что же это он так, или не верит в возможность своей погибели?..» И снова ощутил себя скованным, несвободным. А свободный-то вот он, стоит перед ним в жреческом балахоне, прежний его друг, собрат по оружию. Стоит и смело говорит то, что думает, никого не боясь.

Грубо сколоченный стул, на котором восседал Арбок Перч, был под ним как горячие угли.

— Ну, если не я, брат мой, — по возможности спокойнее заговорил Арбок Перч, — так кто-то же должен вести людей вперед? Это неизбежно?..

— Да, — согласился Таги-Усак. — Так и порождается власть одного над другим. Так возникают правящие и подвластные.

Арбок Перч резко повернулся к нему.

— Ну ладно, кончай свою проповедь! Говори, чего хочешь!

— Ясно, чего хочу. Ты бессилен изменить существующее положение вещей, как комар бессилен изменить направление ветра.

— Но я хочу освободить человека от оков!..

— Освободить его от оков — это значит уничтожить его.

Арбок Перч предложил своему собеседнику треногий стул против себя и сказал:

— Все — суета сует. Я это понимаю, Таги-Усак. Но ты, умный, всезнающий звездочет, укажи верный путь. Растолкуй.

— А его нет, того пути, которого ты ищешь. Этот безумный мир каким создан, таким и будет вечно. Так и будет через тяготы и смуты тщетно метаться в поисках света. Если допустить, что возможно иссушить все источники рек, тогда можно допустить, что и желаемое тобою тоже возможно. Нет, другого пути нету.

— Но укажи хоть малую возможность облегчить существование человека!

— Нет ее…

Речи Таги-Усака бросили в дрожь людей Арбок Перча. Заметив это, предводитель поспешил сменить тему разговора.

— Однако приехавший по повелению своего властелина Каранни, ты так пока и не изложил, чего он хочет.

— Скорее, я прибыл сюда по желанию царицы. Она, которая ценит тебя, считает зятем, советует тебе вновь присоединиться со всем отрядом к цареву войску.

— Этому не бывать! — решительно воскликнул Арбок Перч. — Я верю в свою силу.

— Понятно, — сказал Таги-Усак. — Будь я на твоем месте, мой ответ был бы таким же. Однако царица жалеет и тебя, и свою приемную дочь Ерес Эпит. Она удерживает царя, не дает ему выслать войско против тебя. Но гнев Каранни велик.

— Я понимаю.

— Тогда будь здоров.

— Счастливого пути. Больше тебе сказать нечего?

— Есть, пожалуй, — проговорил Таги-Усак. — Пожалей свою жену. Я приметил, она в ожидании. На этом прощай.

— Прощай. Но, может, тебе есть еще что-то сказать?

Таги-Усак улыбнулся.

— Как видишь, я теперь жрец. Если попадешь в беду, можешь рассчитывать на меня.

С этими словами он вышел.

Арбок Перч долго смотрел вслед своему собрату и мысленно пожалел его: наверняка однажды падет от руки Мари-Луйс или сам покончит с собой из-за нее, непременно так будет…

* * *

После коронования Каранни властители земель и провинций заспешили восвояси.

Но Каранни под тем или иным предлогом все не отпускал их. Новый город был удивительно веселым. Каш Бихуни расквартировал Драконов полк неподалеку от бань, в длинном приземистом строении. Там же поставил и лошадей. Воины без устали острили в адрес посетителей бань. Особенно доставалось молодицам.

— Э-эй, красавица, отчего твое лоно пустует?

— Из-за таких бесталанных, как ты, — смеясь, отвечали девушки. — Вы разве мужчины?

— Не отдалась еще храму?

— Жду твоего приглашения, черный бычок!..

Большое оживление царило на базарах, в лавках, где торговали дорогими диковинными товарами. Всему этому покровительствовала царица. Она радовалась восшествию супруга на трон. Но это только внешне. Душа ее была опустошенной, лишь печаль гнездилась в ней. Царя обрела ценою потери мужа, какая уж тут радость…

В день коронования Мари-Луйс дала понять Нуар, что ей не следует присутствовать в храме на торжественной церемонии. Неприязни к Нуар она не испытывала, но теперь уже боялась, как бы та сама не заполыхала ненавистью к ней. И при этом горевала. Горевала, вспоминая, что сама, своими руками перекрыла источник, утолявший жар ее души. Но ни о чем не жалела. И ни на минуту не забывала слова Каранни о том, что он прощает ей грех, если она его и допустила. «Все это не так, супруг мой, — мысленно не раз твердила Мари-Луйс. — Чтоб привести тебя к победе, я бы и на большее пошла. Но я не требую расплаты…»

Царица не желала видеть и Таги-Усака. Воспоминание о нем леденило душу. И он для нее мертв. С ее небосвода исчезли две звезды — сияющая и отчаявшаяся. Нет их больше.

Таги-Усак, как вол в упряжке, исполняет теперь обязанности жреца в царском доме и при усыпальнице почившего Уганны. Часто можно видеть его на ступенях нового храма. Воззрившись в небеса, он вещает толпам собравшихся о том, как бог-драконоборец Ваагн поборол злое чудище Вхнука, подосланного коварным Белом убить божественного прародителя армян Гайка, когда тот впал в дрему, отдыхая под раскидистой пальмой. И всякий раз он заканчивает словами:

— Да будет вечно хранителем царя нашего бог Ваагн и спасет он его от всех чудовищ!

Народу послушать Таги-Усака собирается видимо-невидимо. Особенно много в толпе жрецов и жриц. Последние все трутся среди воинов, пытаясь при этом завлечь их своими чарами.

— Э-эй, глянь на меня, может, я — твоя судьба!..

— Нет у меня судьбы, красотка, — парирует воин…

Жрицы хохочут, зазывно подрагивая телесами, воины со смехом отбиваются от них…

Толпа ликует и развлекается.

* * *

Начиналось лето.

Обычно двор перебирался в прохладные выси Бюракна, прежде чем в долине Евфрата воцарится изнуряющая жара. Но на этот раз повеления на выезд в Бюракн не последовало, хотя зной уже давал знать о себе.

Мари-Луйс попробовала сказать Каранни, что придворные ропщут. На что он, внимательно глянув на нее, спросил:

— Ты тоже ропщешь?

Она почувствовала оттенок холодного недовольства в его вопросе.

— Я твоя тень, царь армян.

А Каранни вдруг отчетливо ощутил, что в нем уже нет прежнего расположения к жене, прежней теплоты.

— Ты ведь сама все решила. Сама наложила запрет и отстранила меня?..

Царицу больно поразило то, каким чужим он был в эту минуту. И голос его и взгляд. В ней взыграло оскорбленное женское достоинство.

— Я верна своему обету, божественный. Если тебе неугодно мое присутствие в твоем доме…

Каранни движением руки прервал ее.

— В таких случаях лучше молчать, моя царица!.. — и в голосе его прозвучало уже явное неудовольствие. — Объяви изнеженным придворным, чтобы и думать забыли о Бюракне. Я поеду туда один.

У Мари-Луйс сердце сжалось. Один или с Нуар? Казалось, земля уходит из-под ног.

Ничем не могла она подавить в себе горечь отчаяния. Но вслух царю своего подозрения не выскажешь. Власть ее, похоже, поколеблена, и воздвигнутая ею преграда в их отношениях становится бездонной пропастью.

Последнее время она вновь и вновь убеждалась, что Каранни уже не любит свою царицу. Рушилось все: и верность, и чистота. В замутненном зеркале жизни Мари-Луйс видела рядом с собой лишь бестелесный лик Таги-Усака.

Грозная буря взбушевалась в ее душе.

Вскоре Каранни, попрощавшись с царицей и двором, вместе с Нуар и в сопровождении Драконова полка отбыл в летнюю резиденцию. Все происходило, как подобало по ритуалу, с посещением храма с молебствием. Но Мари-Луйс отчетливо видела, как царь спешил прочь из Куммахи, прочь от нее.

С отъездом мужа обида в душе Мари-Луйс обернулась безысходностью. В бреду отчаяния она желала смерти Таги-Усаку, Нуар и всем-всем. Часами мысленно разговаривала то с Таги-Усаком, то с Каранни. Молила последнего не покидать ее, не порождать в ней неизбывной злобы. Корила, что забыл о силе ее чар, что не знает и знать не хочет того, что это она бросила к его ногам царя Мурсилиса. Только она, и никто другой!

В такой муке она проводила день за днем, лишь изредка приходя в себя и пугаясь того, что становится рабыней чувственности, как последняя храмовая жрица.

Жизнь стала непереносимой. Черные мысли, черные думы, душа полна яда…

Каранни отбыл в летнюю резиденцию, и город словно вымер.

Он отбыл вместе с Нуар.

Царица приказала не зажигать вечерами огня в ее покоях и отгородилась от всех и всего, как в клетку замуровалась.

* * *

Мари-Луйс сообщили, что верховный жрец Арванд Бихуни строит новый храм неподалеку от столицы, в провинции Тил.

Царица взъярилась:

— В честь кого воздвигается?

— В честь бога Солнца и богини Нуар.

В свое время она разрушила храм бога Солнца и богини Нуар. И что ж, теперь снова?..

— По чьей воле возводится этот храм? — спросила она.

— По воле царя Каранни.

«Как же она околдовала его, эта Нуар! О боги, не зря я решила уничтожить вас!..»

Мари-Луйс стала необычно раздражительной, резкой. Часто просто впадала в ярость, говорила так, что трудно было понять, что ей по нраву, а что — нет. Часами простаивала перед зеркалом, вела споры со своим отражением. Кто бы подумал — да и самой ей прежде и в голову бы не пришло, — что отчуждение супруга может так ее потрясти.

Мари-Луйс не призвала к себе верховного жреца, ждала, пока сам явится. И тот пришел, не заставил себя долго ждать.

Царица пригласила для участия в беседе несколько человек из придворных. Арванду Бихуни она предложила сесть дальше всех, на последнюю подушку. И он понял, что ему придется солоно, но, не подавая виду о своей догадке, сел и довольно спокойно заговорил.

— Великодушная богиня Нуар добра и щедра к нам! — сказал он. — Ее волею полнятся воды Евфрата, наливаются колосья наших нив!..

— Что это ты вдруг стал возносить хвалу преданной забвению Нуар? Есть особая нужда?.. — спросила Мари-Луйс.

— Да, великая царица, есть нужда. В народе толки всякие. Люди боятся, как бы наше забвение не прогневало богиню Нуар. Неровен час, обезводит Евфрат, погибнут на корню и хлеба…

Мари-Луйс согласно кивала, слушая его ответ, и это воодушевило верховного жреца.

— Вот потому, — спеша выложить все, продолжал Арванд Бихуни, — внимая мольбам народа, я решил возвести храм в провинции Тил и тем возродить былое почитание богини Нуар!..

— А тебе, великий жрец, известно, что решать о том, возводить ли новый или восстанавливать некогда разрушенный храм, вправе только цари?

— Ну конечно! — угодливо расплываясь в улыбке, сказал Арванд Бихуни. — Я испросил на то разрешения у царя нашего, божественного Каранни, да будут вечно милостивы к нему боги небесные!

Сказал и пожалел об этом. Раскрыл великую тайну. Ведь только через дочь Миная Нуар ему удалось упросить царя дать согласие на строительство храма в Тиле. А Нуар он побудил к этому, запугав ее тем, что низвержение богов грозит царю большими бедами. Нуар в страхе за жизнь и благополучие царя давно уже молит Каранни не трогать богов. Вот и согласилась содействовать верховному жрецу. А Арванд Бихуни радовался удаче, считая это своей большой победой в тайном противоборстве с враждебной ему царицей.

Мари-Луйс всю внутри перевернуло. Дело ясное. Ее супруг во власти чар и потому воскрешает богиню Нуар, вознося тем свою Нуар.

Тяжело дыша, царица спросила:

— Значит, храм ты воздвигаешь в честь Нуар, верховный жрец?..

— В честь богини Нуар.

— А не в честь Эпит-Анаит, нашей единственной всеславной богини?..

— Но…

— Я запрещаю тебе говорить! — грозно прервала его Мари-Луйс. — Слушай меня и исполни приказ. Все, чем ты располагаешь для задуманного тобою строительства — в камень, и лес, и прочее, — завтра же передашь властителю Куммаха-Ани. И мастеров тоже. Всех до единого.

Великий жрец попытался что-то сказать, но Мари-Луйс предостерегающе подняла свой жезл.

— Слава Эпит-Анаит! Проклятье Нуар! Того и гляди, хетты снова подберутся к нам, осквернят воды священного Евфрата. Надо строить крепость на реке. Мы назовем ее Ериз. Надо заранее предотвратить возможность новой беды. Вот так-то!..

Она пристально посмотрела на него и велела рабыне подать гостям вина. Верховному жрецу послабее — разбавить водой.

Арванд Бихуни тяжело вздохнул:

— Но, божественная?..

Царица опять подняла посох.

— Все то, что я тебе сейчас приказываю, Арванд Бихуни, проистекает не только из нынешних обстоятельств. Так поступали наши предки, царившие до нас. Богиня Нуар была порочна. Она низвергнута. И так будет!..

Обращаясь уже ко всем присутствующим, царица несколько спокойнее сказала:

— Надо вырвать языки у всех, кто совращает царя армян Каранни. Стране нужны крепости, а моего супруга склоняют строить новые и новые храмы, обители предательств.

В голове у Арванда Бихуни возникла почти безумная мысль. Намек царицы был откровенным и опасным. Подняв кубок с вином, он неожиданно для всех сказал:

— Все сущее в руках божьих, великая царица! Божьим велением должен объявить, что наш царь Каранни — сын богини Нуар и сам — бог! И мы, кто знает это и благословляет, преисполнены вечной благодарности всеславной богине Нуар, дарительнице счастья!..

При всем внутреннем негодовании Мари-Луйс старалась быть сдержанной.

— Я жена Каранни, и мне ведомо его происхождение. Ты все это придумал, Арванд Бихуни.

— Я же сказал, царица, боги внушили мне сие. Неужто кровь твоя не говорит тебе этого, о великая царица? Нельзя не верить богам!..

Терпение Мари-Луйс иссякло:

— Верховный жрец, ты оставил без ответа мое требование. Приказываю безотлагательно остановить начатые тобою работы, разрушить то, что успели построить, и приступить к строительству крепости! Ты слышал меня?!

— Да будет так, великая царица. Я исполню твой приказ! — ответил Арванд Бихуни, а про себя лишний раз подумал о том, что желает ее гибели, но пока он бессилен. Однако и бессилие может родить силу…

Выпроводив всех присутствующих, Мари-Луйс снова осталась со своими мрачными думами. «Нет, то, что я впитала в себя чуть не с молоком матери, должно свершиться. Сонм богов должен быть низвергнут. Не уповайте на богов, люди. Они способны только усыплять дух несбыточными мечтами. Вон ведь и Каранни совратили чарами мерзкой Нуар…»

В столице стояла нестерпимая жара, и Мари-Луйс в сопровождении своей свиты покинула Куммаху. Надо проехать по провинциям страны.

Подальше от мест, где все напоминало о былом счастье.

* * *

Куда бы ни прибывала Мари-Луйс, везде первым долгом интересовалась, уничтожены ли идолища многочисленных богов, как это было приказано. Были места, где еще не успели исполнить повеление, но в основном народ, особенно мастеровой и весь подневольный люд, с удовольствием отрекался от бесчисленного множества богов и предавался поклонению только одному богу Мажан-Арамазду и его супруге богине Эпит-Анаит.

Среди осколков побитых идолов царица с радостью видела и то, что некогда являло образ порочной богини Нуар. И про себя решала быть столь же непреклонной в отношении дочери Миная.

В некоторых провинциях царице поведали, что жрецы порушенных храмов присваивали себе все, что в них было, всю утварь и ценности. С такими она была беспощадна: им просто сносили головы.

Обращаясь к народу, Мари-Луйс сказала:

— Слушайте, люди! Не я это, а сама судьба покарала вороватых жрецов. Теперь они мертвы и безопасны. Но вы, живущие, тем не менее будьте начеку. Ничтожные жрецы так себя возвысили, что и цари им были нипочем. И все это от многобожия. Почитайте отныне только Мажан-Арамазда!

Народ с воодушевлением внимал речам царицы и исполнял ее волю. А она теперь видела смысл своей жизни только в разрушении.

И еще: где бы ни находилась, всюду прислушивалась, что говорят о Каранни. Не подает ли он голоса, не зовет ли ее?.. Но нет… Видно, все врата надежды закрылись для нее навсегда.

Изредка объявляясь возле царицы, Арванд Бихуни, казалось, воодушевлял ее, соглашался с содеянным, но про себя считал, что все творимое ею направлено против него, к его гибели. Однако это его не очень пугало. У царя Мари-Луйс поддержки не получит. Он сейчас весь во власти своей Нуар. А царица? Она, конечно, обезумела оттого, что у нее отняли мужа, с ее же, между прочим, помощью. Но женщину обвести не трудно, считал верховный жрец. И он всякий раз при встрече с Мари-Луйс плел свои сети, считая, что вполне преуспевает.

— О великая царица! — завел он свою песнь и на этот раз. — В день, когда ты родилась, в нашей стране случились необыкновенные явления: воды Евфрата окрасились в золото, а восход настал раньше обычного, и первый луч его упал к подножию каменного изваяния бога Мажан-Арамазда в осчастливленном доме твоего отца. И еще в этот день с гор спустились лани и сами отдались в жертву храму Эпит-Анаит. И сама она, богиня, явилась людям в небесах. И теперь, о великая царица, твоими устами глаголет сама Эпит-Анаит! Ты свято исполняешь ее волю!..

Мари-Луйс горько усмехалась, внимая его пустозвонству, и делала вид, что верит в его искренность.

— Ты прав, верховный жрец. Я знаю, чем начинаются дни человека и чем они оканчиваются. Мажан-Арамазд благословил меня, когда я принесла ему жертву на берегу Евфрата…

Мари-Луйс больше уже ничего и никого не боялась, ничего и ни от кого не ждала. Правда, частенько сама себя подбадривала: «Я строю для далекого будущего. Умирая, люди оставляют все потомкам. Ведь в мире рождаются дети. Так было и так будет извечно…»

Мари-Луйс прибыла в провинцию Тил проверить, исполнил ли Арванд Бихуни ее приказ, прекратил ли строительство храма богини Нуар.

Послушался, прекратил. Выходит, есть в ней сила. Народ подчиняется ее желаниям и приказам.

И здесь, в Тиле, царица не удержалась от проявления своего презрения к жрецам, собравшимся на площади. Она осудила и осмеяла их.

Жрицам велела всем иметь детей. Всем, кого природа не обделила детородностью. Тех, кто станет уклоняться от этой своей обязанности, повелела карать смертью.

В толпе Мари-Луйс вдруг увидела Таги-Усака, жреца царского двора. Он подошел к ней и тихо промолвил:

— Будь хоть немного помилосердней, царица!..

Она засмеялась в ответ. Только засмеялась.

Довольная собой, Мари-Луйс вернулась в Куммаху-Ани.

* * *

Каждое утро по приказу царицы Таги-Усак являлся к ней с докладом о том, что делает и чем живет двор. Он был лаконичен и почтителен. Старался не встречаться с ней взглядом.

Царица хотела знать в подробностях обо всем происходящем при дворе и в городе. И конечно, в тайне души каждый день ждала, что Таги-Усак вдруг сообщит о царе. Мол, возвращается или шлет привет. Ждала и того, что сам о чем-нибудь спросит ее касательно супруга! Но он хранил молчание.

Вот и сегодня Таги-Усак прибыл с докладом.

Не ответив на его приветствие, Мари-Луйс ни с того ни с сего закричала:

— Я люблю своего мужа, слышишь, жалкий человек! Я люблю его!..

Таги-Усак остался глух и безучастен к ее волнению. И это привело царицу в полное отчаяние. Не удержавшись, Мари-Луйс разрыдалась от сознания своего бессилия. Никак она не может окончательно отринуть этого человека. О Эпит-Анаит, спаси!..

С трудом взяв себя в руки, царица сказала:

— Не смотри на меня, как жертва перед закланием. Я презираю жалких. Впредь я буду с тобой холодна. И не удивляйся, если вдруг открою тебе в небесных далях новых богов. Слышишь, не удивляйся?

— Слышу, божественная. Не удивлюсь никогда.

Мари-Луйс вдруг почудилось, что Таги-Усак весь пронизан светом. Она ужаснулась: не то ли это видение, что ночами является ей в белом одеянии, с красными глазами! О, сжалься, Эпит-Анаит! «И зачем он постоянно при мне?» — обозлилась на себя царица. Но в глубине души не могла не признать, что не может и без него. Он, как рок, вечно с ней, и вечно душа ее в борьбе между презрением и влечением к нему.

— Оставь меня! Уйди! — крикнула Мари-Луйс, указав на дверь.

Таги-Усак поспешно вышел вон. Глядя ему вслед, царица вспомнила, как некогда предсказатель Чермак предрек ей: «Ты примешь смерть от того, кого любишь больше всех».

На следующий день, внимательно выслушав доклад Таги-Усака, Мари-Луйс, словно вызывая его на бой, проговорила:

— Ты сгинешь бесславно, и я первая возрадуюсь этому!

Оба пристально поглядели друг на друга: она с трудом скрывая свое буйство, а он — со смиренностью жертвы.

— А почему ты желаешь мне бесславной гибели?

— Потому что я тебя ненавижу!

Таги-Усак усмехнулся.

— Ты не высказала того, что у тебя на сердце, царица. Но я благодарю тебя. Твоя ненависть делает мне честь, возлюбленная дщерь богини Эпит-Анаит. Она равнозначна любви.

— Несчастный, ты не стоишь любви! — выкрикнула она предательски дрожащим голосом.

— Я не принимаю на свой счет твоих обид, божественная! Ведь это все от слабости твоей, не от силы.

Оба остались при своем мнении.

Спустя два дня после этой стычки пришло известие от царя. Он сообщал, что выезжает из Бюракна на Гегамское озеро и там проведет золотую осень.

В этот день Мари-Луйс не вышла из своих покоев и категорически запретила кому бы то ни было, и Таги-Усаку в том числе, являться к ней.

* * *

Утро начиналось тревожно. Царица не приняла Таги-Усака, но он все же прорвался к ней через заслон служанок.

— В храме на острове в море Наири принесли в жертву человека, божественная!..

— Как так? — вскричала Мари-Луйс. — Нарушили царский запрет? Ну и ну! Дьявол действует незримо?.. Немедленно подними мою свиту и воинов охраны. Я еду в Васпуракан.

Таги-Усак поспешил исполнить ее приказ.

Вскоре явился верховный жрец Арванд Бихуни. После долгого вступления он наконец сказал то, зачем пришел.

— Дорога предстоит дальняя и тяжелая, а ты, божественная, как мне кажется, не очень здорова. Может, изменишь свое намерение и не сама отправишься в Васпуракан, а пошлешь туда людей, чтоб наказали виновных?..

— Вон отсюда! — воскликнула в гневе Мари-Луйс. — Не иначе как ты сам причастен к этому святотатству! Я выясню. И если это так, велю тебя четвертовать! А сейчас вон!..

Мари-Луйс ехала в крытой двуконной колеснице. Воины-телохранители сопровождали ее на конях. Мчались галопом, царица спешила как можно быстрее добраться до берега моря Наири.

Показались вершины Сифана и Немровда. На них лежал снег, хотя лето еще только клонилось к исходу и в полях едва управились с жатвой ячменя.

Прекрасна земля Васпуракана.

Въехали в лесистое горное ущелье, и царица приказала остановиться. Сверху сбегал рокочущий ручей. Скалы в лучах заходящего солнца отбрасывали длинные тени. И тени эти тянулись к воде, словно драконы к водопою.

— О люди, как прекрасен мир! — воскликнула Мари-Луйс, оглядевшись вокруг себя. — Да будь благословен превеликий Мажан-Арамазд, дарующий нам эту красоту!

Вокруг было множество больших и малых пещер. Для царицы выбрали ту, что поудобнее.

Разожгли очаг в пещере, расселись отдохнуть, перекусить. И тут к царице подошла старушка. Низко поклонившись, она поцеловала ей руку и сказала:

— Твое имя любимо богами, о Мари-Луйс, о царица армянская! Благодарение судьбе и богу Ванатуру, что ты освятила своим приездом мое жилище!..

Царица совершила омовение в водах ручья, переоделась.

Старушка временами посыпала огонь ладаном и приговаривала:

— Одним богам ведомо, кто станет поддерживать огонь этого очага, когда я уйду в мир иной… Не стой босая на камнях, царица, не то бог камня Торк прогневается. Их у нас, этих богов, больше, чем годов в моей долгой жизни. И жрецы вот велят еще камню поклоняться. Беда, да и только…

— Остерегись, бабуля, не говори такое, — улыбнулась царица, — у богов уши длинные.

— Всех не убоишься, великая царица.

Старушка помешала кочергой огонь в очаге, чтобы лучше горел, и спустилась по ступенькам вниз, видно, что-то ей там понадобилось.

Мари-Луйс подумала, что вот и в народе, оказывается, думают так, как она. Все ощущают тяжкое бремя многобожия.

— Слышишь? — высунувшись из подземелья, спросила старушка.

Мари-Луйс прислушалась. Снизу доносилось журчание воды.

— Да, слышу, что там?

— Родник здесь. Сюда жрецы приводят нерожающих женщин, будто для совокупления с богами, чтобы понесли. Вранье все это…

Старуха принесла в садке несколько рыбин.

— Вот рыба тут водится. Но это уже моя доля добычи.

Она положила в огонь большой камень, чтоб раскалился. Выпотрошила и почистила рыбу и испекла на горячем камне.

Царица незаметно задремала под безумолчный рокот старушечьего говорка.

Уже светало, когда в пещеру вдруг заглянул чужак. Старуха-то его знала и потому испугалась: это разбойничий предводитель Арбок Перч, что ему надо?..

Мари-Луйс проснулась отдохнувшая, успокоенная. Явлению своего бывшего раба не удивилась. Присев поближе к очагу, сказала:

— Доброе утро, Арбок Перч.

Через плечо у него был перекинут подстреленный олененок. Он снял его и положил к ногам царицы. Она засмеялась.

— Никак, всю ночь стоял тут со своей ношей?

— Нет, божественная, я только что пришел. Прими этот небольшой подарок.

Мари-Луйс, не без удивления рассматривая его в необычном облачении, спросила:

— Выходит, в этих местах обитаешь, предводитель Арбок Перч?

— Не только в этих. Я всюду, где во мне есть нужда, где страждут люди.

Старуха была явно обеспокоена. Не с дурным ли намерением явился к царице этот человек? Царица ведь гостья, она должна уберечь ее.

Мари-Луйс поднялась.

— Я не вижу такой силы, которая могла бы помочь страждущим, облегчить их существование. Если только смерть…

— У меня иная цель, царица. Я борюсь против разного рода властителей, военачальников, жрецов. Против…

— Против царя и царицы? — прервав его, спросила Мари-Луйс. — Ты это хотел добавить?

— Да, ты права, божественная. Именно это.

Царица погрела над огнем руки и поднесла их к лицу, затем снова присела.

— Я понимаю тебя, заблудший человек, — сказала она, глядя ему в глаза. — Понимаю больше, чем ты думаешь. Тебе хочется уничтожить властвующих над тобою, чтоб самому стать властелином. Не сомневаюсь в этом… Ты не согласен?.. Говори, не молчи. Разве не затем ты стремишься уничтожить моего царственного супруга, чтоб отнять у него Нуар?.. Отвечай же, будь откровенен.

— Не отрицаю, этого я тоже хочу, — без увиливания ответил Арбок Перч.

— А еще ты стремишься разделаться со мной и посадить на престол Ерес Эпит, что была моею рабыней. Ты — царь, она — царица! Таково ведь твое желание.

Арбок Перч в душе пожалел, что сверх меры разоткровенничался. Он обалдело уставился на царицу. Ерес Эпит денно и нощно молит всех богов о благополучии этой своей названой матери и его все уговаривает. «Не держи, — говорит, — зла против нашей царицы, Арбок Перч. Жалей ее». Вот ведь и сюда он явился по настоянию жены, умолявшей его быть почтительным с царицей, что бы ни случилось… Да, очень, видно, ожесточилась Мари-Луйс в своей печали, если на ум ей лезут такие мысли…

Арбок Перч вдруг подумал: и впрямь, кто станет царем, если бы ему удалось уничтожить Каранни?.. И он неожиданно выпалил:

— Проживем и без царя!..

— Но это невозможно! Всяк сущий должен иметь над собой властелина. Телом правит голова.

Она поднялась, сорвала с себя красный плащ, бросила его на землю, выхватила из ножен свой заветный кинжал и вышла из пещеры. Арбок Перч последовал за ней. Онемевшая от страха старушка зашевелила губами, шепча молитвы.

Немного пройдя, Мари-Луйс остановилась. Внизу у ручья рабы мыли и чистили лошадей. Царица окликнула одного из них. Тот подошел, гремя кандалами. Она велела ему принести воды из источника, что бьет в подземелье старушечьего пещерного жилища. Раб быстро исполнил ее приказ. Она еще и еще давала ему новые поручения, и он поспешно исполнял их.

— Видишь, — сказала Мари-Луйс, обращаясь к Арбок Перчу, — этот раб — человек. У него есть душа, он способен чувствовать, есть тело, есть голова. Видишь?

— Вижу, царица.

— Его действиями управляет голова. Она же дает ему возможность дышать, чувствовать, получать удовольствие. Все его существо живо головою. А теперь посмотрим, может ли тело жить без головы.

Мари-Луйс приказала рабу повернуться к ней спиной. Тот смиренно подчинился. Она рубанула его кинжалом по шее, голова раба слетела и покатилась. Тело рухнуло, рванулось в конвульсии и недвижно застыло.

Царица засмеялась словно безумная.

— Э-эй, безголовое тело, поднимись! Встань, человек! Живи и действуй!.. — Она обернулась к Арбок Перчу: — Видишь, мятежник, тело недвижно. Оно умерло, потому что обезглавлено. Так и те, о ком ты печешься, — народ, отдельный человек. Без царя, без властителя, без мудрых и отважных правителей твой народ — что это безголовое тело — мертв и бездушен.

И сам неробкого племени, Арбок Перч тем не менее был потрясен жестокостью примера, преподанного ему царицей.

— Но мы желаем, царица, чтобы в руках у тебя, нашей правительницы, был бы не разящий кинжал, а чаша добра и дружбы.

— В таком случае разящий кинжал оказался бы в руках этого обезглавленного раба, и уже не я, а он поступил бы со мною так, он бы снес мою голову с плеч. Так уж устроено, один другому несет смерть. И если ты, Арбок Перч, не хочешь, чтобы и твоя голова слетела, тебе следует удалиться. Уйди и знай, что я продолжаю доверять тебе, как и твоей красавице жене. Но советую, впрягись в свою упряжь, иначе рано или поздно и ты падешь от моей руки.

Царица дважды ударила в ладоши, и все ее воины, словно того и ждали, тут же окружили свою повелительницу. Старуха затряслась: неужто и с Арбок Перчем сейчас расправятся? Но Мари-Луйс уже совсем другим голосом спросила своего бывшего раба:

— Как поживает моя приемная дочь Ерес Эпит? Все так же прекрасна?

— Да, царица, так же прекрасна.

Мари-Луйс попросила подать ей сброшенный плащ и, протягивая его Арбок Перчу, сказала:

— Отвези ей от меня в подарок. Пусть носит и радуется пока… Думаю, что скоро твоей жене понадобится другая одежда. Доброго тебе пути.

— С добром оставайся, царица.

Арбок Перч ушел.

Мари-Луйс приказала готовиться в путь.

* * *

Предосеннее солнце горело нежарко.

Мари-Луйс и ее свита подъехали к морю Наири с юго-восточной стороны. Вода в море от отраженного в нем заходящего солнца казалась кровавой. Невдалеке виднелся остров Ктуц с небольшим круглокупольным храмом в центре.

С приветствием к царице явился властитель провинции. Расстилаясь перед ней в низком поклоне, он не без страха в голосе затянул:

— От всей провинции, от всех наших сел и обиталищ приветствую тебя, божественная царица, и благодарю судьбу, что привела тебя к нам! Приказывай, царица, я жду и рад исполнить любое твое желание!

Мари-Луйс прошлась по берегу. У пристани к ней вышли навстречу люди.

— Да принесет тебе отдохновение поклонение нашим святыням!..

«Оказывается, считают, что я приехала в Ктуц на поклонение?» — подумала царица.

Она первая ступила в лодку, за ней последовали все остальные.

Плыли до цели не больше четверти часа. Толпящиеся на острове жрецы оживленно приветствовали царицу.

У входа в храм полыхали костры в честь высокой гостьи. В небо вздымались пахучие ладанные дымки. Один из жрецов, выйдя из общей толпы, воздел руки и громко возгласил:

— Приветствуем тебя, божественная царица наша! Да будет благословенным твоей приезд! Велико наше счастье и ликование, и тому свидетель наш бог, бог Арег!

Царица насторожилась: здесь признают и почитают бога Арега, а она-то ведь отринула его.

В молельне храма высилось изваяние бога Арега. Было тут и еще какое-то идолище, изображенное в схватке с быком.

Мари-Луйс остановилась под куполом храма.

— Где ваш главный жрец? — спросила она.

— Он молится, божественная! — ответил приветствовавший ее храмовник.

— Приведите его сюда!

Приказание ее исполнили немедленно.

— Это ты принес в жертву человека?

— Я, — бабьим голосом отозвался главный жрец.

— Пренебрег запретом своего царя?

— У нас давний обычай ежегодно приносить в жертву нашему богу Арегу человека. Цари не вправе вмешиваться в наши дела, особенно когда это касается почитания богов…

Царица взъярилась:

— Наш царь, правя страной, правит и жрецами, тебе бы следовало знать это, осел! Сейчас ты ощутишь его право своей собственной шкурой!

Толпу жрецов обуял страх.

Царица подала знак своим воинам. Они выдворили всех из храма.

На острове собралось большое количество народа из прибрежных сел и особенно из города Биайнили-Ван.

На глазах у толпы воины умертвили всех жрецов, посадили их на кол.

Мари-Луйс наблюдала за расправой над ослушниками. В душе копилась страшная боль. Обращаясь к народу, она сказала:

— Вот какова участь, каков конец тех, кто пренебрегает царскими указами! Берегитесь гнева царей, люди!

По приказу царицы храм был подожжен.

Уже отплывая от острова, Мари-Луйс объявила властителю провинции, что освобождает их на этот год от подати царскому дому.

— За счет этих средств постройте на острове храм бога Мажан-Арамазда. А жрецов для него я пришлю из Куммахи-Ани.

Отсветы полыхающего пожара стелились по морю вслед отплывающим.

* * *

Арбок Перч ушел от царицы злой и раздраженный.

Ерес Эпит встретила его с радостью.

— Тебе подарок, жена, от твоей покровительницы, — сказал Арбок Перч, подавая ей плащ. — Но ты не должна его носить. Подарок властителей — это оковы для рабов.

Он высек кресалом огонь и подпалил царский подарок. Шелк загорелся с треском.

Арбок Перч вынул из-за пояса рожок и пронзительно загудел.

Мятежники вмиг сбежались на зов своего вожака. Арбок Перч построил их и двинул на крепость Шаггом, расположенную неподалеку. Она принадлежала царю.

Окружив крепость со всех сторон, попробовали взять ее штурмом. Но не удалось. Срубили в ближнем лесу несколько высоких деревьев, стали бить бревнами в крепостные ворота. Однако защитники крепости оказали серьезное сопротивление. Кидали со стен камни и горящие смоляные факелы. Отряд копьеметателей попробовал совершить против нападающих вылазку с тыла, но был уничтожен.

Крепостные ворота не поддались силе ударов бревен. Но Арбок Перчу все же удалось ночью ворваться в крепость с группой своих сподвижников и разбить там оковы у рабов, а потом уж объединенными усилиями уничтожить всех царевых слуг и открыть ворота.

И тут началось.

Ерес Эпит своими руками сорвала с башни царский флаг.

Целую ночь и день захватчики грабили крепость. Арбок Перч изрубил властителя крепости со всеми его домочадцами. Особенно свирепствовали освобожденные от оков рабы. Они перебили почти все царское войско в крепости.

Арбок Перч пощадил только несколько человек и взял их к себе в отряд. Жрецам он велел снять с образа богини Эпит-Анаит золоченое покрывало и преподнес его своей супруге:

— Я вознесу тебя на пьедестал богов, жена моя, о Ерес Эпит с ликом Нуар!..

На другой день, собравшись все вместе, делили добычу. Разделили поровну.

Царских воинов хоронить не стали. Арбок Перч посчитал, что это было бы честью, которой они не стоили.

Ерес Эпит уговаривала мужа похоронить павших, отпустить их души на покаяние, но он был неумолим.

Долго еще вокруг все гремело от разбоя мятежников. Крушили и грабили царские и храмовые закрома. Тащили, сколько могли захватить, вино, хлеб, всякое продовольствие.

Награбили много, но много и попортили — потоптали, разлили.

Наутро после разгула откуда ни возьмись в крепости объявился Таги-Усак, жрец царского двора. Пьяные мародеры схватили его и начали измываться.

Один уже было, выхватив меч, занес его над ним, но тут вдруг появилась Ерес Эпит и криком своим пресекла расправу:

— Убери свой меч, безумец, перед тобой друг!

Она подошла к Таги-Усаку, тепло поздоровалась с ним. Но он не пожелал признать ее:

— Кто ты?

— О Таги-Усак, неужто забыл меня?

— Все мы достойны забвения.

Заслышав шум еще издали, Арбок Перч примчался на площадь.

Не дожидаясь, пока он опомнится, Таги-Усак гневно закричал:

— Ты братоубийца, Арбок Перч! А люди твои — разбойники, и они обречены!

Арбок Перч примирительно протянул ему руку:

— Приветствую тебя, брат мой! Не распаляйся раньше времени. Ты-то ведь еще жив?!

— Кто сказал, что я жив, а не мертв?!

Сквозь похмельный туман Арбок Перч мрачно глянул на него. Может, это и верно не Таги-Усак, и он разговаривает с его призраком?..

— Но я же тебя вижу, грех во плоти, жалкая душа? Был звездочетом, а теперь напялил на себя хламиду, жрецом обернулся.

Они стояли перед полуразрушенным храмом, неподалеку от рощи священных белых кленов. Люди Арбок Перча жарили на костре тушу дикого кабана.

— Идем к огню! — пригласил гостя Арбок Перч. — С чем прислал тебя ко мне царь? Чего он хочет?

— Не причиняй вреда людям царя. Прекрати беззаконие. И прими очищение постом и молитвами.

— Я чист от рождения, жрец.

— Ты само зло, и луноликая Эпит-Анаит, что взирает на тебя с вершины горы Нпарт, тому свидетельница!

— Призови еще и Мажан-Арамазда, — усмехнулся Арбок Перч. — Он тоже наблюдает за нами. Только с вершины Мандзура, куда отправился омыть ноги в студеной воде тамошних озер.

Таги-Усак пытливо смотрел в глаза Арбок Перча. В них не было ни зла, ни укора ему. Скорее астролог видел в старом друге себя, свои раздумья, свою душевную встревоженность. Но теперь он жрец царского двора. Это бремя обязывает к подавлению движений души. У него нет той свободы, который располагает Арбок Перч, и потому выражать он может не то, что на сердце, а только то, что ему приказано.

— Слушай, друг, если скользящие по льду сани вдруг срываются с пути, управляющий ими возница обращается за помощью к богу. А ты не желаешь ни к кому обращаться, ни на кого опереться, хотя, того и гляди, угодишь в пропасть. В твоей борьбе ты, Арбок Перч, — враг человека. Люди делают из кремня точило и носят его с собой не столько для того, чтобы наточить нож, когда понадобится, сколько для того, чтобы заострить ум. И мы, жрецы, существуем для того, чтобы помогать таким заблудшим, как ты, вновь обрести своих богов. Я прибыл сюда потребовать именем царя, чтобы ты одумался и вернулся на прежнюю стезю. С этим следует поторопиться, чтобы пресечь все дальнейшие беды. И не кичись своей силой. Богам и царям ничего Не стоит и гору свернуть…

Принесли зажаренного кабана, разрубили его на куски и подали один окорок Арбок Перчу, а другой гостю-жрецу.

— Угощайся, жрец, — предложил Арбок Перч, — и продолжай точить свои лясы. От тебя я не жду опасности. Если только не выведешь меня из себя. Ведь одно время ты восхищался мною и благословлял?..

Разговор разговором, а дух жареного мяса делал свое дело. Они принялись с аппетитом есть, запивая сочное мясо отменным вином.

Арбок Перч расслабил пояс. Таги-Усаку на миг подумалось: «Не собирается ли он накинуть его мне на шею?..»

Досыта наевшись, напившись, Арбок Перч сказал:

— Укороти свою речь, у меня много дел.

Таги-Усак извлек из сумы глиняные таблички и начал читать:

— «Я, Каранни, единовластный владыка двенадцати провинций Страны Хайасы, состоящий в союзе со многими царствами мира, я, победивший царя хеттов спесивого Мурсилиса, пишу тебе, сын Арбока, отступник Перч, о том, что ты утратил бога. Положи конец своим разбоям и явись с повинной. Я, царь…»

Тут Арбок Перч выхватил из рук жреца таблички и кинул их в огонь.

— Говори то, что сам хочешь сказать, Таги-Усак. Нечего мутить ясный день царевой бранью.

Таги-Усак и взгляда не кинул вслед угодившим в костер табличкам.

— Я хочу сказать, что тебе лучше искать мира, Арбок Перч. Устремляясь в небеса, ты близок к падению в ад. Сейчас самое время трижды задуматься и просить о прощении и милосердии.

Арбок Перч снисходительно усмехнулся и сказал:

— Ты хочешь быть мне полезным, друг?

— Очень хочу.

— Так вот, в следующий раз приезжай ко мне не для того, чтобы читать мораль или извещать об угрозах твоего царя. Привези лучше с собою веселых женщин, любящих и умеющих спеть и сплясать, чтоб мои парни хоть сколько-нибудь приобщились к радостям жизни. Тебя здесь встретили на этот раз жестковато. Но ты уж смирись. А еще советую тебе самому трижды задуматься и молить небеса о прощении, верный слуга царя.

Разбойники зашумели. Кто-то вдруг поднял над толпой шест с рисованной головой Каранни. Кто-то громко закричал:

— Э-эй, люди, а голова-то у царя пустая! Гляди-ка, братцы, пустая!..

И пошла, разгулялась удалая братия. Кто пел, кто плясал.

Таги-Усак испытывал странное чувство. На душе почему-то вдруг стало светлее. Он попрощался с Арбок Перчем и Ерес Эпит и поспешно покинул Шаггом.

* * *

Опять пришла весна.

Царь Каранни выслал войско против мятежников с наказом всех уничтожить.

А Арбок Перч тем временем носился из конца в конец, наполняя грохотом выси и ущелья горы Пархар. Сила играла в нем — здесь его власть.

— Я отвергаю всех богов! И Мажан-Арамазда с его шлюхой женой Эпит-Анаит тоже! Их вообще нет! А если и есть, то существуют они только во вред человеку, как его злые враги! Их надо отринуть, уничтожить!..

Он торжествовал, что и сила-то в нем великая, и воля твердая. Раньше, когда был рабом, все эти чувства спали в груди мертвым сном.

Мятежники, не унимаясь, налетали на окрестные поселения, крушили там храмы, идолища богов, разрушали дома властителей и старост, загодя бежавших подальше от опасности.

Царевы люди сетовали, что Каранни забрал у них войско, держит его при себе, а их оставил беззащитными. Теперь вот и разбойникам не могут противостоять.

А между тем простой люд, и особенно рабы, встречали мятежников с радостью, помогали им.

Как-то люди Арбок Перча ворвались во владения одного из храмов и потребовали, чтобы жрецы передали им всех своих рабов-служек. Что тут поднялось: шум, гвалт невообразимый.

— Это храм Мажан-Арамазда! — вопили жрецы. — Его святая обитель. И никто не смеет здесь ничего тронуть, ни единого камня!..

И тут все было осквернено и разрушено, разграблено.

Арбок Перч с вершины горы наблюдал, как пылает храм, и на миг вдруг почувствовал страх. В ушах зазвенел крик сожженных заживо. Он в ужасе схватился за Ерес Эпит:

— Неужто я совершаю грех, жена моя?

Она нежно прижалась к нему:

— Нет, любимый, никакого греха ты не совершаешь. Ты освящаешь и землю, и небо огнями пожарищ и кровью.

— А кто же тогда греховен, кто?

— Греховны те, кто породил разного рода бредни, предержащие в страхе все человечество. Греховны все, кто властвуют, — цари, жрецы. Они лживы. Все безбожники и творят беззаконие. Ты ведешь правый бой, а потому никого и ничего не бойся.

Арбок Перч рывком выхватил меч из ножен.

— Мужайтесь, братья! Наша дорога лежит на Куммаху! Мы разрушим гнездо скверны и зла, гнездо царя!

Мятежники возгорелись восторгом. Все ликовали, кричали.

В таком настроении вскоре и выступили. Куммаха-Ани — вот цель, что вела их вперед.

Каждый день на пути к ним примыкали все новые и новые люди.

— Э-эй, кто вы?..

Этот отряд был очень большим. Щиты у них были плетенные из прутьев и обшитые войлоком. Вооружены только луками да копьями, к шлемам из кожи приторочены бычьи хвосты.

— Э-эй, кто вы и откуда?

— Из Санасуна, что входит в Ангех.

Арбок Перч подошел к ним поближе.

— Из такой дали? — удивился он.

Предводитель новоприбывших надсек ножом свой указательный палец и мазнул кровью руку Арбок Перча:

— Да будем кровными братьями?!

— Да будет так!

Санасунцы зарезали жертвенную козу над щитом Арбок Перча, все смочили пальцы в горячей крови и приложили их ко лбам своим…

Подъехали к Дерджану. Там размещалось царское поместье.

Смотритель с грозным видом предстал перед Арбок Иерчем.

— Ты не имеешь права вступать в это владение! Оно принадлежит царю. Я запрещаю!

— А ты, поганец, отважный! — с издевкой сказал Арбок Перч. — Но лучше бы тебе помнить, что право находится на острие меча.

Смотрителя тут же раздели и бросили в колодец. Поместье разграбили, а царевых людей взяли в плен. Это были все полураздетые, насмерть перепуганные рабы.

Глядя на них, Ерес Элит горестно воскликнула:

— Какие несчастные люди! Что теперь делать с этими полутрупами?!

Арбок Перч приказал своим воинам раздобыть в ближних селах одежды для пленников.

— О боги, — снова запричитала Ерес Эпит, — если надо обездолить одних, чтобы дать жизнь другим, то кому же мы служим, кому помогаем?!

Арбок Перч словно и не слышал жены. Она часто роптала, корила его. «Из ничего ничто не создашь, супруг мой, — говорила она. — Задуманное тобою несбыточно. Давай лучше уйдем из этой жестокой страны, от ее богов, в которых нет ни жалости, ни милосердия. Уйдем и сгинем. Я слыхала, что за этими горами расстилаются зеленые долины и воды много. И нет там ни рабов, ни властелинов, нет каменных богов-идолищ. Молю тебя, уйдем от этих войн и смертей!..»

Арбок Перч обычно слушал ее и посмеивался…

В Дерджане мятежники награбили особенно много серебра. Всю добычу навьючили на рабов. В дорогу пустились на рассвете. Двигались на запад. Вслед им шли толпы местных жителей, понося их на чем свет стоит.

— Что надо этому сброду безумцев? — негодовал Арбок Перч.

Ерес Эпит, недовольная всем, что творилось, мрачно сказала:

— Это те люди, которых мы вчера ограбили, супруг мой. Их раздели, чтобы одеть пленников. Слава тебе! Одно латаем, другое рвем в клочья.

Арбок Перч, ничего не сказав, поспешил вперед своею дорогой. А в ушах вдруг отчетливо зазвучали слова жены: «Уйдем из этой жестокой страны!.. Уйдем!..»

Но куда? Есть ли на земле такое место, где человек может чувствовать себя свободным?..

Весна была в полном разгаре. В долинах и на склонах гор снег уже полностью стаял. Дорога совсем просохла.

* * *

Каранни отбыл из столицы во главе своей конницы с приданным ей фуражным обозом. Он направлялся в сторону Дерджана, навстречу Арбок Перчу и его разбойному воинству.

Мари-Луис уже и в Дерджане сделала свое дело — уничтожила там всех идолищ и велела впредь почитать лишь Мажан-Арамазда и Эпит-Анаит.

Каранни об этом знал и потому не удивился, когда на пути перед ним вдруг предстал верховный жрец Арванд Бихуни. Весь растерзанный, он истошно завопил:

— О Каранни, великий и славный царь наш, спаси богов всею своей воинской мощью и жалостливостью сердца! Все наши боги, коими живо и оберегаемо твое царство, подвергаются немилосердному поруганию!..

Каранни, недовольно глядя на него, резко оборвал:

— Хватит бесноваться! Остуди свой воспаленный и затуманенный ум. Твое стойло по-прежнему принадлежит тебе. Поклоняйся Мажан-Арамазду и его богине-супруге. Предайся единому богу и приведи к нему все наши племена. В этом твой святой долг!

Арванд Бихуни несколько попритих, видя, что царь его не поддерживает. А он ведь надеялся, что сумеет уговорить его остановить рвение супруги-царицы в войне с богами, словно и забыл, что только недавно лживо заверял Мари-Луйс, мол, все творимое ею угодно небесам…

Каранни старался не вмешиваться в дела царицы, тем более что он вполне разделял ее стремления. Сейчас его занимало лишь одно — мятежник Арбок Перч, который в лихой гордыне своей осмелился идти в открытое наступление на столицу.

В селах, где разбойников принимали охотно, снабжали их хлебом и мясом, царь учинял жестокую расправу, предавал сожжению на костре каждого десятого из жителей.

Страна и народ жили между двух огней.

Действовала и Мари-Луйс. Едва супруг ее выехал из столицы, она поспешила со своими воинами в Шаггом и спустя два дня была уже там.

И крепость, и город были разрушены. Храм Мажан-Арамазда разграблен. Словом, Арбок Перч оставил зримый след своего здесь пребывания…

Царица распорядилась вернуть всех жителей Шаггома и привести в порядок храм. Затем она велела приехавшим с нею жрецам воздать почести единому и великому богу.

Жизнь возвращалась в Шаггом. Восстанавливались дома горожан.

— Хоть город ваш и понес очень тяжелые разрушения, — сказала царица собравшимся на площади шаггомцам, — но в результате низвержено и все множество ненужных нам богов. И в этом Арбок Перч, сам того не ведая, стал моим сподвижником. Отныне и все вы примите и почитайте Мажан-Арамазда. Нет и не будет иного бога, кроме него!..

Мари-Луйс действовала решительно и четко. Все ей теперь было ясно и понятно. Она получала удовлетворение от сознания, что ее идея единобожия уже воочию претворяется в жизнь. Правда, душевная боль нет-нет да давала себя знать. Мучила и сложность всего творимого. Иногда задумывалась, права ли она в своих деяниях, снова и снова пытала себя и снова и снова утверждалась в мысли о том, что множество бесполезных богов и божков — только во вред народу…

День ото дня весна в Хайасе расцветала пышным цветом. Но Мари-Луйс под гнетом своих забот и нескончаемых дел не замечала ни весны, ни ее цветения. Захваченная желанием воздать хвалу и вознести бога Мажан-Арамазда и необходимостью наказывать то одного, то другого из преступивших запрет приносить в жертву человека, она успевала отметить в себе лишь то, что очень тоскует по Таги-Усаку. И это злило ее ужасно. Стоит ли он такого? Стоит ли ее тоски?..

Она злилась на себя и становилась еще более яростной в своем богоборческом рвении. Поспевала всюду. Вот уже и к вершинам Спера добралась. Там в лесистом ущелье скрывались жрецы, которые отказывались подчиниться велению царицы и отречься от своих богов. Мари-Луйс повелела всех их до единого обезглавить, затем сжечь на костре.

Три дня кряду курился ладан перед образом богини, и Мари-Луйс коленопреклоненно молилась:

— О великая богиня, о владычица моего израненного сердца, всем своим существом я вверяюсь тебе и молю быть моею защитницей от всего неправедного! О великая и единственная, слава тебе в веках!..

И все молящиеся, и воины царицы, и тысячи пришельцев из окрестных поселений, вторили ей вослед:

— О великая и единственная, слава!..

— Слава!..

В толпе находились и Арбок Перч с Ерес Эпит. Оба одеты горскими пастухами. Преображенные так, что впору и самим не узнать друг друга. Ерес Эпит тоже во всем мужском, с наклеенной бородой и усами. Они, как и все вокруг, истово молились перед идолищем богини Эпит-Анаит, принесли дары — Арбок Перч насыпал в жертвенник горсть золота, на что жена прошептала ему на ухо:

— Не будь столь щедрым, привлечешь к себе внимание, чего доброго, еще узнают!..

— Но рано или поздно я ведь должен объявить, кто я есть? Особенно царице?!

— Это же равносильно самоубийству, супруг мой! Уйдем отсюда?!

Арбок Перч сжал ей локоть, чтоб замолчала.

А между тем многие уже заинтересовались: кто эти странные люди?..

От храма донеслись звуки ритуального песнопения, и толпа опять принялась отбивать земные поклоны.

Мари-Луйс подарила храму Эпит-Анаит семерых совсем еще юных жрецов. Все бледные, с глазами, подернутыми влагой, они стали раздавать молящимся маленькие глиняные изображения почитаемой богини.

Арбок Перч с женой вошли в кумирню и окропили там святой водой полученный подарок.

Началась круговерть. Молящиеся стали уже просто обливать друг друга. Какая-то девица, явно из высшего сословия, громко и радостно хохотала. Она вся до нитки была мокрая, хитон облепил ее стан, подчеркнув довольно выразительные формы. Проходя мимо Арбок Перча, девица вдруг обвилась вокруг его шеи и зазывно сказала:

— Сегодня ты будешь моим!..

— И твоим, и Эпит-Анаит, коли она этого пожелает, — с готовностью отозвался Арбок Перч. — Однако будь осторожна, сластолюбивая тигрица, царица под страхом смерти запретила прелюбодеяние под сенью храмов.

Девица вплотную приблизилась к нему.

— Я знаю, но за тебя можно и умереть, Арбок Перч!.. — сказала она и, чмокнув его в обросшую колючую щеку, ускользнула и скрылась.

Арбок Перч и Ерес Эпит настороженно переглянулись. Кто эта дьяволица, узнавшая их? Жена снова взмолилась:

— Уйдем отсюда, прошу тебя! Похоже, мы угодили в чертово логово…

Арбок Перч, словно не слыша ее, снова пал на колени. В ушах еще звучал голос исчезнувшей девицы, чем-то такой знакомый, даже родной… Он вздрогнул: неужели Нуар?! Неужели?.. Забыв о молитве, он вскочил и стал искать взглядом… Нету ее, и след простыл…

Молящиеся все продолжали одаривать храм кто чем мог. Ничего не жалели, Иные снимали с себя серьги, серебряные пояса.

Толпа не расходилась всю ночь. Храм сиял, освещенный множеством факелов. Семеро юных жрецов без устали повторяли:

— О Эпит-Анаит, тобою живет и жить будет Страна Хайаса! Слава тебе!..

Мари-Луйс подарила храму три сотни рабов — мужчин и женщин. Она собственноручно клеймила их лбы и затем объявила жрецам — властителям храма:

— Примите их и поступайте с ними как пожелаете. Пусть пашут землю, растят зерно и бобы и пусть рожают детей!..

К Арбок Перчу подошла какая-то кривобокая жрица вся в черном.

— Так как же, Арбок Перч, посчастливится мне сегодня заполучить тебя? Идем в святилище, исповедуйся там в своих грехах.

— В каких именно? — с иронией спросил Арбок Перч. — Грехов за мной бесконечное множество.

— Покайся, отринутая всеми, мятежная душа. Один бог, одна вера и одна любовь. Таков, кажется, твой девиз?

И опять Арбок Перч и его жена были поражены: куда деваться, кем обернуться, чтоб никто тебя не признал?

А жрица не отставала.

— Однако знай, разбойник, — сказала она, — те, в чьей власти создавать богов, не потерпят твоего существования. И те, кто слагают для потомков повесть о житии царей, могут ославить тебя как врага и умертвить.

— А ты-то, ты ославишь меня как врага, смердящий полутруп?

— Сейчас я тебе враг, несчастный, — заявила жрица. — Бейся в покаянии перед образом богини Эпит-Анаит и благословляй судьбу, что пока не отдаю тебя в руки царицы. Уходи лучше отсюда. И знай: я та самая вчерашняя вымокшая девица. Да, да, дочь Миная Нуар, ты не ошибся. Уходи немедленно.

Арбок Перч, схватив за руку Ерес Эпит, поспешил вод из храма. Он шел и слышал за собой смех Нуар.

— Следуй прямиком за своим божеством и обретешь все желаемое!

Нуар смешалась с толпой…

Молящиеся вслед за царицей спустились к речке и стали бросать в воду венки, ветки священных деревьев. Многие поливали друг друга водой, кропили ею пламя прибрежных костров и в праздничном ликовании все славили свою богиню. В экстазе молили кто о чем и каждый о своем.

С заходом солнца с новой силой заголосили девушки, и громче всех Нуар, теперь уже одетая простолюдинкой. Она, упав на землю, молила о благоденствии и долголетии царя Каранни.

Мари-Луйс была удовлетворена. Люди принимали ее установления о единобожии и единовластии.

* * *

— Один властелин, один бог!

Призыв Мари-Луйс разнесся повсюду, звоном отдавался во всех храмах.

Арванд Бихуни рвал и метал.

— О, где ты, крушитель-дракон Иллуя? Явись и уничтожь тех, кто восстал против богов. Изведи и род их, и пристанище!

Он истово призывал себе в помощь все злые силы земли и небес.

— Придите, — взывал он, — и сожгите в огне своего гнева царицу-отступницу, а пепел ее да унесет буйный ветер в ледяные просторы!..

Как-то ночью в обители Арванда Бихуни вдруг появилась царица. Не ответив на его лживо-подобострастное приветствие, она приказала созвать всех жрецов, что служили ему, и девятерых из каждой десятки уничтожить.

Арванд Бихуни бессильно метался. Крылатый Иллуя так и не объявился, зато страх и ужас не заставили себя ждать.

Расправа была скорой. Из множества жрецов осталось только несколько. И тех жестоко избили и всех оскопили.

— Убей и меня, великая царица! — бросившись ей в ноги, стенал Арванд Бихуни. — Я не в состояний вынести этот ужас!

Мари-Луйс подняла его и без тени сочувствия сказала:

— А разве на тебе есть вина? За что тебя убивать? Ведь ты не насылаешь на меня злых сил. И Нерик ты не разрушал, меня в плен не бросал. Ты же невиновен, Арванд Бихуни, и мне остается уважать твое величие!..

Царица напоила его настоем чебреца, успокоила и заверила, что нет в ней и капли вражды против него. Даже помолилась с ним вместе, опустясь на залитые кровью плиты каменного пола. Затем одарила его из своих припасов и с тем ушла в сопровождении ни на шаг не отступавших от нее верных воинов-телохранителей.

И едва она удалилась, все смирение Арванда Бихуни как рукой смахнуло, а на лице проступило выражение обиды и оскорбленности. И снова он, окунув пальцы в кровь убитых, воздел их к небу и стал призывать злых духов, чтоб покарали враждебную ему царицу.

Оскопленные жрецы в голос вторили всему, что изрекал Арванд Бихуни. Бия себя в грудь, все вопили:

— Силы небесные, явитесь и покарайте отступницу!..

Многочисленные гадальщики, колдуны, прорицатели и еще какие-то жрецы облачились во все черное в знак скорби по низверженным богам.

— Люди! — взывал Арванд Бихуни. — Не слушайте ни царя, ни царицу и никого из их стана! Наши боги-покровители поруганы! Только одно сможет примирить их с нами. Надо принести им в жертву человека. Вы слышите: человека!..

Он с гордым, торжественным видом направился в храм. Толпа жрецов с надеждой последовала за ним.

К Арванду Бихуни подошел хеттский жрец. В руках у него был барашек. Кляня царицу, они, срываясь с крика на визг, возгласили:

— Наши боги да будут вечно с нами! Они бессмертны и неподвластны земным правителям! Благословение им во веки веков!

Хеттский жрец воздел руку вверх и возгласил:

— Я хочу помочь вам, заблудшие, несчастные люди! Хочу очистить вас от грехов! О боги, вернитесь!..

Он с помощью другого жреца-хетта обмазал чашу для огня жиром и положил туда изваяние поверженного бога Шанта. Затем они, взявшись за рога белого барашка, прокричали какие-то заклинания.

Толпа онемела. Все догадались, что в баранью шкуру завернут человек. От страха и ужаса все бухнулись на колени.

Хетты присоединились к оскопленным жрецам, окружили жертву и стали вопить, перекрывая один другого:

— Жертва приемлема и угодна!

И жертвоприношение свершилось. А жертвой стал заранее одурманенный человек. Тело его присыпали ячменем и омыли красным вином.

Из толпы выступил рослый силач крестьянского обличья. Это был Арбок Перч. Он попытался разглядеть жертву. Ему показалось, что хетт, свершивший жертвоприношение, и преступник, приведший в Нерик хеттского верховного военачальника Нуанза Вараша и тем ставший причиной падения славного города, — одно лицо. Он не сомневался в этом, и кровь ударила ему в голову.

— Э-эй, армяне! — крикнул Арбок Перч в ярости. — Хетты принесли в жертву человека. Не барашка, а человека! Вы слышите?! Здесь, в нашей обители, они совершили это святотатство!..

Толпа содрогнулась. Арбок Перч сорвал с себя накидку, и люди узнали его.

Он рванулся к хетту:

— Кто ты есть?

А хетт, словно не слыша вопроса, старался поплотнее прикрыть хитоном тело умерщвленной жертвы.

— Прочь, нечестивец! — заорал он. — Мы воздали должное богу Шанту. А если ты тоже из безбожников…

Арбок Перч вырвал у него хитон.

— Слушайте меня, армяне! Этот убийца хетт! Именно он разрушил наш Нерик!..

Толпа всколыхнулась. Откуда только взялось — у всех в руках вдруг оказались палки, камни.

Но тут неожиданно перед ними предстал Арванд Бихуни и занес свой тяжелый посох над Арбок Перчем:

— Ты жалкий смутьян и безбожник! Прочь отсюда!

Арбок Перч выхватил у хеттского жреца завернутую в баранью шкуру голову жертвы, которую тот намеревался тайно вынести, и показал толпе.

— Вот, смотрите! Люди, это голова несчастной жертвы! Смотрите!..

Армяне кинулись на хеттов. Те вместе с армянскими жрецами подались в глубь храма. Скопцы набросились было на Арбок Перча и стали душить его, но он успел выхватить меч из ножен, и скопцы отпрянули.

— Бейте убийц, люди! — крикнул Арбок Перч и стал одной рукой направо-налево крушить жрецов, в другой он держал злополучную голову.

Толпа уже всею силой и мощью атаковала храм. А Арбок Перч тем временем скрылся…

Стемнело. Площадь постепенно опустела. Жрецы извлекли из тайников поверженных идолов, то немногое, что от них уцелело, и установили у входа в храм.

Арванд Бихуни в одиночестве молился в полуразрушенном и разграбленном храме. Вдоль всей стены тянулась процессия каменных богов. Арванд Бихуни молился, а душу рвал страх. Откуда взялся этот разбойничий предводитель?.. И куда он подевался с головою жертвы?..

Верховный жрец поднялся с колен и, тяжело ступая, направился в усыпальницу, где покоились почитаемые святыми жрецы.

На одной из плит лежал прорицатель Чермак. Арванд Бихуни смиренно поклонился ему.

— Вставай, святой человек, превеликий прорицатель Чермак. Подымайся, ты необходим мне в этот трудный час. Я хочу знать, что меня ждет.

Тот неспешно поднялся, снял с себя власяницу, скинул шапку, сдернул с лица маску и надменно спросил:

— Что именно ты хочешь знать, лживый человек?

Великий жрец побледнел. Перед ним стоял вовсе не Чермак, а тот самый хетт, который принес в жертву человека, скрываемого под бараньей шкурой. Арванд Бихуни своею ладонью прикрыл ему рот.

— Никто не должен знать, что ты здесь!..

Всю ночь Арванд Бихуни провел с ним наедине.

* * *

Арбок Перч шел в сторону Арджо Арича. Под мышкой он нес завернутую голову убиенной жертвы.

Ночь настигла его в глубоком ущелье. Прошел еще немного и наконец приметил мелькающий под развесистой орешиной слабый огонек. Он знал: это маслобойня. Подошел, постучал в плотно затворенную дверь. Звякнула щеколда, и дверь подалась. На пороге показался светлобородый, совсем еще молодой человек.

— Гость от бога, входи, — пригласил он и тут же засветился радостью. — О Арбок Перч, входи, брат, входи. Какого бога благодарить, что привел тебя сюда, а?

Они вошли в помещение.

— Значит, жив ты, Арбок Перч? А говорили, что верховный жрец Арванд Бихуни убил тебя?..

— Руки у него коротки.

— Благословение огню и воде за то, что ты жив! Ведь уж сколько раз прошел сквозь огонь и воду.

Арбок Перч бережно положил сверток к стене и сел на мешок, туго набитый кунжутным семенем.

— Жив-здоров, брат?

— Вот только уверенности нет, — сказал хозяин дома, — что не сегодня завтра боги не утянут меня в свои объятия. Оно и пошел бы, да вдруг встречу в лесу кабана… Ну да ладно, что на роду написано…

Он придвинул к гостю столик на низких ножках. Тут же появился юноша. Принес ячменную лепешку, еще горячую, и кружку солодового пива.

— Угощайся, Арбок Перч, — предложил хозяин дома. — Да помогут боги каждому из нас прожить до своего часа. Бери, ешь.

Впряженный в давильный камень буйвол размеренно кружил вокруг маслобойни, делая свое привычное дело.

Арбок Перч жевал хлеб, а на сердце была такая тяжесть, словно этим самым давильным камнем прижало. Перед глазами стояли хеттский жрец с окровавленным ножом в руке и Арванд Бихуни. Пожиратели людей всегда вместе, будь то хетт или армянин. Эх ты, Мари-Луйс, они ведь и тебя сожрут. Ты воюешь за единобожие. Да поможет тебе твой един бог. Только как?..

Голоден он был изрядно. Оттого и не заметил, как умял все, чем его потчевали. Но пора было уходить.

— Да утроят тебе боги то, что я убавил в твоем доме! — сказал он, подымаясь. — Надо идти, брат.

— Куда ты в такую пору? Забыл, что боги в обиде на тебя? Нашлют ночных бед, несдобровать. Дождись утра.

Арбок Перч пристально глянул на него и поднял свой сверток.

— А ты что-то недосказал мне?

— Что тут говорить, — с досадой пожал плечами хозяин дома. — Развалины не иголка, под шапку не упрячешь. Они вопиют. Мы уже не принадлежим себе. Село разрушили поля истоптали.

— Кто это сделал? И за что?

— Село приняло тебя с твоими мятежниками, наделило чем могло, как у нас, у армян, принято. Царь про то прознал, явился, двенадцать твоих воинов на кол вздернул, а сельчан наших, каждого десятого, велел заживо сжечь. Против кого ты руку поднял? Где ищешь справедливость, заблудший? Из-за тебя и мы пострадали…

Арбок Перч впервые в жизни не мог понять, что же с ним творится. Мозг вдруг как молнией пронзил вопрос: и это то, о чем мечталось? Его люди убиты, а разделившие с ними хлеб-соль сельчане понесли жесточайшую кару.

Придавленный тяжестью своих дум, он направился к двери.

— Доброго пути! — пожелал ему хозяин. — И да помогут тебе боги!

— Ни в коем случае! — оборвал его Арбок Перч. — Отныне я сам себе бог.

Хозяин сокрушенно воскликнул:

— Конец света!

— О, нет… Только начало света. Я отправлюсь сам к себе. Иду искать себя, узнать, кто я есть. Я…

— Путь добрый!..

Арбок Перч шагнул за порог, и густая темень поглотила его.

Проходя разрушенным селом, Арбок Перч увидел посаженных на кол людей и содрогнулся. Неужто и весь мир в такой тьме и муке, как это полуразрушенное село?..

Евфрат здесь неспокойный, бурный. «Прощай, великая река. Услышу ли еще твой рокот? А впрочем, чужая ты теперь и пропади пропадом…»

Арбок Перч забирался все глубже и глубже в лес. Вспомнилось, что царица находится неподалеку, в крепости Хагтарич, сокрытой в дремучей чащобе. Она и сюда приехала со своим намерением сокрушить бессчетный сонм богов и восславить единого бога Мажан-Арамазда. Восславить?.. А жрецы вон снова принесли в жертву человека…

На развилке дорог Арбок Перч задумался: идти или нет к царице? А почему бы и нет? Надо прийти к ней, положить к стопам голову злосчастной жертвы и сказать: «Не бывать по-твоему. Извечно человек должен приносить в жертву другого, себе подобного. Нет, твое желание неисполнимо…»

А еще он скажет и многажды повторит: «Твой царственный супруг уничтожает моих людей, но при этом позволяет, чтобы враждебные нам хетты, сговорившись с нашими мерзкими жрецами, у нас же в дому принесли в жертву человека!..»

Лес живет своей жизнью. В нем свои голоса и посвисты. И в нем своя затаенная тревога. В лесных деревьях живут души наших предков… Дерево священно, а человек ничто. Деревьями обычно украшают резные врата храмов, а потом в этих же храмах приносят в жертву людей… Всюду страх, и человек везде беззащитен в этом мире ужасов.

Может, если владыкой над людьми останется всего один бог, как того хочет царица Мари-Луйс, и страха станет меньше?.. Не вберет же в себя один Мажан-Арамазд всю силу зла низверженных богов?..

А вот и Хагтарич. Крепостные ворота охраняются воинами личной охраны царицы, которые сразу узнали одинокого путника.

— Э-эй, ты Арбок Перч? — крикнули ему сверху.

— Да, верно, я Арбок Перч.

— Тебя ищет царь! — со страхом проговорил кто-то из воинов. — Твоя голова оценена щедро. За нее обещаны десять рабов и надел земли в пятьдесят пахотных дней?!

— Но вам-то что с того, братцы? — усмехнулся Арбок Перч. — Ведь едва ли достанется хоть малая толика из объявленной за меня награды. Исполните-ка лучше доброе дело, проводите меня к царице.

Воины посоветовали ему лучше не показываться царице.

Арбок Перч с горечью спросил:

— Может, вас завлекает обещанная царем плата за мою голову? Тогда вот она, нате, секите, братцы.

И тогда один из воинов, не говоря больше ни слова, пропустил Арбок Перча в ворота и повел его к царице.

Шли молча, бок о бок.

— Что у тебя в свертке? — спросил вдруг воин.

— Дичь. Несу в подарок царице.

Немного помолчав, воин снова спросил:

— Греха на тебе много?

— Немало, если стремление освободить человека от оков — это грех.

— Э-эх! — присвистнул воин. — Ерунду ты несешь, Арбок Перч. Нешто я не знаю, сколько за тобой всего — и крови на руках, и греха на душе? Ведь то, что ты порушил в своих набегах, это не случайность, а нрав твой злобный буйствует. И зло ты творишь душою своей. Не ярись, если я скажу тебе, что, по мне, и волею богов, и волею царя ты заслужил смерть.

— Э-эй, черный ворон, не каркай. Кончай свою проповедь. С твоим невежеством едва ли у тебя в голове когда-нибудь рассеется тьма.

Воин довел его туда, где квартировала царица, и доложил управителю о прибывшем. Тот не сумел скрыть испуга.

— О Арбок Перч, бедовая голова! Неужто с покаянием прибыл?

Арбок Перч рванул его за шиворот:

— Исполняй свою службу, моя голова — тебе не забота. Подумай лучше о своей, которая наверняка сгниет отрубленной.

Управитель оставил его в приемной под присмотром стражника, а сам пошел доложить царице.

Арбок Перч пристально посмотрел на стражника и с укором сказал:

— Не видишь разве, какой я усталый, собрат по оружию?

— С каких это пор я тебе собрат по оружию?

— Со времени сражения за Каннувар. Я спас тебя там от удара хеттского меча. Не помнишь?

Воин с опаской глянул на пришельца: неужто Арбок Перч?

— Как же, помню, Арбок Перч. А отчего ты вдруг вспомнил про это?..

— Земли у тебя не было. Служил старосте…

— Ну и что? Ты ведь тоже не из счастливцев, хотя вон сколько храмов обобрал. Ты обираешь храмы, царь обирает тебя. Ты, правда, многих рабов освободил. Хочешь облагородить дикаря? Не бывать этому!

Да что же это такое, с кем бы он ни говорил, все твердят одно и то же: не бывать этому, не бывать!.. Почему не бывать-то? Ведь именно невозможное надо сделать возможным!..

Вернулся управитель.

— Царица ждет тебя, Арбок Перч, — сказал он и опять как-то настороженно глянул на пришельца.

Арбок Перч не без удивления подумал: чего они все с такой опаской на него взирают? Он-то сам никого не боится. Даже перед Мари-Луйс не робеет. Они ведь с ней как-никак сподвижники: оба низвергают богов.

Царица была в одиночестве. Одета по-домашнему, печальная и безучастная, даже не посмотрела на вошедшего, словно бы дверь просто произвольно открылась и закрылась, никого не впустив и не выпустив.

Арбок Перч пал перед ней на колени в низком поклоне и только после этого поднял голову. И вдруг ему привиделось во взгляде царицы, во всем ее облике, будто перед ним дикая серна на скале. Когда-то на пути из Мецамора в Эриах-Ширак он встретил на склонах Арагаца такую серну. В тех местах очень много диких баранов и серн.

Не поведя и бровью, без всякого интереса в голосе, Мари-Луйс спросила:

— Что-то вспомнилось, Арбок Перч?

— Нет, а почему ты так подумала, великая и всеславная царица?

— Скажи лучше — несчастная, отринутая, всепрощающая царица. У тебя ведь на языке были эти эпитеты? Великая, всеславная. Может, ты так величаешь меня и тогда, когда совершаешь разбой во главе своей банды, когда грабишь и разрушаешь наши поселения и храмы?.. Ну, что молчишь, говори…

— И, однако, будь на этот раз снисходительна, великая царица. Я, видно, не ко времени явился. А еще скажу, что я здесь не для того, чтобы выслушивать твои укоры.

— Знаю, — усмехнулась Мари-Луйс. — После Нерика и Каннувара ты не посещал меня с добрыми намерениями и открытым сердцем. И ноша твоя — вовсе не дичь, подбитая у берегов священного Евфрата, не подарок для меня, как ты заверял моих людей. Но я хвалю твою находчивость…

— Хетты вновь осмелились принести в жертву человека, божественная! — объявил Арбок Перч. — И помогали им в этом наказанные тобою жрецы и Арванд Бихуни. Плохо ты наказываешь, царица.

Мари-Луйс сурово насупилась, но молчала. Видно, не знает о случившемся. Знала бы — не смотрела на него волком, подумал Арбок Перч. А может, не верит?

Он развернул сверток и поднял отрубленную голову.

— Вот смотри, божественная!..

Царица не моргнула, только тяжело задышала. Выходит, не безосновательны слухи о том, что Арванд Бихуни в сговоре с остатками хеттских жрецов и они тайком вместе продолжают приносить в жертву человека? Значит, он опасен, как и этот силач-мятежник? До каких же пор на нее будут обрушиваться все новые и новые беды!

— Это правда?.. — промолвила наконец она.

— Доподлинная правда. К моему сожалению.

Царица приказала прислужницам обмыть голову жертвы, намаслить и обернуть в саван.

— Далеко это? — спросила она Арбок Перча.

— Нет, великая царица, там, где ты недавно установила образ Эпит-Анаит. Совсем близко отсюда.

В лице Мари-Луйс не было ни кровинки, глаза горели гневом. Но голос не изменился:

— Я довольна тобой, Арбок Перч. В святом деле мы едины. Придет час — достойно воздам тебе. А пока мы вместе отправимся карать преступников, проливающих кровь. Но не подумай, что я во всем твоя единомышленница.

— Понимаю, — с поклоном сказал Арбок Перч. — Я ведь тоже, хоть и пришел к тебе, остаюсь твоим врагом, великая царица.

Мари-Луйс усмехнулась.

— Вот так-то! Под сенью неба нет добра. Только горе. И тем не менее я обещаю не причинять урона ни тебе, ни твоей жене.

— Царские особы, я уверен, держат свое слово.

— И не забывают…

Мари-Луйс приказала накрыть стол на двоих.

— Надеюсь, не откажешься разделить со мной трапезу? — спросила она Арбок Перча.

Он только благодарно кивнул в ответ.

Пригубив немного вина, царица сказала:

— Я не забываю дочери медника Миная. И ты тоже?

— Я тоже, — согласился Арбок Перч.

— Красивая… Я знаю, она отринула тебя, и может, в этом причина, что ты поднял меч против царя.

— Может, и так. И ветер без причины не поднимется.

— Верно. Летучая мышь не любит солнца. Но солнце от этого не иссякает и не устает светить.

У Арбок Перча было ощущение, что царица как бы бросает ему вызов. Никуда не денешься, но лучше меньше спорить и больше помалкивать. Вспомнилась поговорка о том, что коли не ведаешь страха перед боем, значит, считай, уже победил. Прямо стоящее дерево не боится ветра.

Царица с удовольствием потягивала вино, словно стараясь залить им свое отчаяние. Арбок Перч почувствовал, что в эту минуту она не столько царица, сколько просто женщина. Ничего хорошего такое не сулит…

Мари-Луйс поинтересовалась, на чем основаны, чем направляются мятежные борения Арбок Перча.

Он поставил чашу с вином и на миг задумался.

— Борюсь я за свободу, а опорой мне мое мужество, честь.

— Не мало ли? Честь, мужество — это хорошо. Но одним мужеством стены не разрушишь. И если я скажу, что то, что толкает тебя к мятежу, несбыточно, как ты на это посмотришь?

— Не отступлюсь. Цель моего существования впредь только в этом…

Царица прекратила спор и после своей словесной атаки сделалась снова терпимой и обходительной.

— Не следует вечно сетовать на судьбу, — сказала она, — этим ничего не изменишь. Человек должен быть доволен собой. Ты поднялся против зла и насилия, но забыл, верно, что и Мажан-Арамазду не сладить с такою задачей.

— Это от себя говоришь, божественная, или внушением свыше?

— От себя. Только от себя.

— А то ведь утверждают, что вы, цари, происходите от богов и их именем проповедуете, будто всяк поднявшийся против царя поднялся и против богов.

Тут уже царица не удержалась и чисто по-женски — звонко и от души — рассмеялась.

— Это так, Арбок Перч. Но вспомни: для утверждения одной истины надо придумать сотни лживых уловок. О наивные недоросли, ваша беда не столько в царях и властителях, сколько в вас самих. Да, да, в вас. Вы безвольны. Верите всякой лжи и иллюзиям, а не в природу человека, в его неприкаянность от рождения. Вот вы — разбойники. Ведь вы — вероотступники, а проповедуете верность?..

— Я направляю свое копье против богов и против тех людей, которые сеют ложь!..

Мари-Луйс вдруг посуровела… «Стоило ли принимать этого мятежника и затевать с ним беседу?» — подумалось ей. Но она ощущала, что перед ней человек сильный, наделенный разумом. В нем что-то есть, но таких надо убирать в первую очередь. В одном роднике не может быть и сладкой и горькой воды. Если спросить у этого гордеца, отчего у нас пустые души, он не ответит. Остается только смеяться и стенать. А где же при этом сотворившие нас боги? Ничто, даже преображение природы, не в силах изменить человеческой сущности. Каждое создание остается таким, каким оно сотворено, и не может выйти за пределы определенных ему природой границ…

Мари-Луйс вдруг улыбнулась.

— Ты вспомнила что-то необыкновенное, божественная? — спросил Арбок Перч.

— Давнюю историю, — сказала она доверительно. — Когда я уже была на выданье, меня повезли в храм богини Эпит-Анаит. Таков обычай, сказали мне, девушки из знатного сословия должны, прежде чем выйдут замуж, принести свою девственность на алтарь богов.

— Знаю, это отвратительный обычай. Он и сейчас кое-где соблюдается.

— Я не пожелала подчиниться такому установлению. Жрец-настоятель попытался запугать меня угрозами, дескать, небо обрушит небывалые беды на поля моего отца: они проржавеют от безводья и перестанут быть плодородными, а земли будущего супруга обернутся сплошной солью. И много еще чем запугивал, но я настояла на своем…

Царица умолкла и погрузилась в воспоминания…

Когда жрецы в том храме требовали, чтобы она пожертвовала своей девственностью, вдруг перед ней возник Таги-Усак, юный, прекрасный, в ореоле густых кудрей. «Пусть проржавеют земли твоего отца, Мари-Луйс, — сказал он ей, — пусть засолится почва на полях твоего будущего супруга, пусть рухнет мир, только ты не жертвуй собой!..»

Они тогда вдвоем убежали из храма. Помнится, она плакала, а Таги-Усак ее утешал…

И теперь тоже вдруг стеснило грудь, того и гляди, заплачет. Ведь он здесь сейчас, Таги-Усак, в Хагтариче! Зачем он здесь, совратитель моего спокойствия? Отчего не пал от руки разбойников, которыми кишмя кишат все дороги и тропы?!

Видно, никогда ей не избавиться ни от него, ни от мыслей о нем. Как ни старается, не может она его возненавидеть… Ну, а этого мятежника, что сидит перед ней, она разве ненавидит? Не сама ли желает того, чтобы он стал ее сподвижником? Желать-то желает. Но оковы, которые ее придавили, не столько душу опутали, сколько ноги. И мешают сделать желаемое действительным… Почему их нельзя разбить как идолищ в храмах?..

Забывшись, она неожиданно закричала:

— Еще, еще, пусть еще!..

— Что, божественная? — удивился Арбок Перч. — Что — пусть еще? Не понял тебя, прости неразумного.

Царица бросила на него лихорадочный взгляд.

— О Арбок Перч, ты удивительный человек!.. Что еще?.. Вина я хочу! Пусть еще…

Она встала. Гордая, непокорная.

— Пора, друг. Надо отправляться. Мы обязаны покарать зло. Слышишь, отправляемся. Ты поедешь в моей колеснице.

Она стремительно вышла, и Арбок Перч последовал за ней с безучастной покорностью, как старый бык, которого ведут запрягать.

* * *

Царица выехала из Хагтарича в сопровождении полка своей охраны и Арбок Перча. Стояла полночь.

— Ты взял голову злосчастной жертвы? — спросила Мари-Луйс у бывшего военачальника едущего с ними полка.

— Взял, великая царица.

— Мы захороним ее там, где совершилось преступление. Но прежде разрушим осиное гнездо, именуемое храмом.

Уже светало, когда они добрались до цели. Тихо шелестели тополя, все поселение еще пребывало в предрассветной дреме.

Но вот залаяли собаки. Потянулось в луга стадо.

Мари-Луйс приказала воинам окружить храм, собрать всех жрецов, будь то армяне или хетты, и любого, кто окажется в храме.

Жрецы, толпясь у входа, копошились в груде осколков побитых идолов.

На плитах пола близ жертвенника темнели следы засохшей крови.

— Вот здесь, царица, свершилось преступление, — сказал Арбок Перч.

Мари-Луйс тяжело вздохнула.

В храме тем временем поднялся жуткий крик и шум, раскатившийся по всем ближним улицам. Собралась толпа. Но горожане не осмеливались приблизиться к царице. И все удивлялись, что при ней Арбок Перч.

Из храма вывели в кровь избитых и растерзанных жрецов. Арванда Бихуни среди них не было. Когда только, треклятый, успел улизнуть?..

Воины подвели всех поближе к царице.

Жрец-настоятель храма возопил:

— Да будет жизнь твоя вечной, царица! За что нас бьют? Тебе что-то наговорили. Но что?..

Арбок Перч уже высмотрел того жреца, который совершал преступное жертвоприношение. Схватив его за шиворот, он бросил нечестивца к ногам царицы, и тот, падая, дико заорал:

— Сдержи свой гнев, великая царица. Я хетт. Никто не властен оскорблять чужеземца в святой обители.

Царица ударила его своим скипетром.

— Ты должен сдохнуть, убийца! — крикнула она.

Жрец взвыл и забормотал что-то бессвязное. Но он уже никого не интересовал. Виновность его не подвергалась сомнению.

По велению царицы разбирались сначала со жрецами-армянами. Всех, кого нашли виновными, будь то армяне или хетты, поставили к стенке, прямо тут, у храма.

Мари-Луйс обратилась к собравшимся на площади.

— Слушайте, люди! — сказала она. — Эти лютые хищники осмелились снова принести в жертву человека и задумали возродить многобожие! Какую определить им кару? Скажите!..

Толпа гневно заклокотала. Наперебой стали поносить жрецов:

— Всех поубивать! Они опозорили нас и нашу землю!..

— Убить! Камнями закидать насмерть!

И началось. На жрецов обрушился град камней. А воины в свою очередь разили преступников мечами. И армянских жрецов тоже всех перебили.

— И поделом! — гремела толпа.

Мари-Луйс внимательно наблюдала за расправой. А в ушах у нее нарастал звон. Он шел сверху. Словно колесница спускалась с небес на землю. Никак, знамение?!

— Люди! — воскликнула царица. — Крушите храм и забирайте себе все, что в нем найдете. Все принадлежит вам! Разрушьте до основания эту обитель зла и преступления, именуемую храмом!..

Толпа ринулась к распахнутым вратам.

Отрубленную голову жертвы захоронили на том самом месте, где свершилось убиение…

К вечеру царица и Арбок Перч возвратились в Хагтарич.

— Едем ко мне, — предложила она Арбок Перчу. — Этой ночью я хочу пировать с тобою. Ты не против?

— Я с удовольствием, божественная.

А темнота уже заволокла все вокруг.

Домочадцы местного старосты, у которого остановилась царица, счастливые оттого, что она их почтила, сбились с ног, угождая ей во всем.

И сейчас они накрыли стол, достойный их славной гостьи.

Мари-Луйс усадила Арбок Перча напротив себя. Настроение у нее было буйное. Она пила то вино, то пиво, которое тоже было крепким. Не отставал от нее и Арбок Перч.

Временами царица заливалась смехом, ерошила густые всклокоченные волосы своего гостя и подтрунивала над ним.

— Жаль, что твоей Ерес Эпит нету с нами. Когда вернусь домой, приглашу ее в гости. Сделаю своей наперсницей и буду любить, как родную дочь. Ведь муж-то ее ты, отважный мятежник. Тоже мною любимый!.. О, тебя нельзя не любить, Арбок Перч!..

Известно, какая это любовь. С кровавыми всполохами…

Арбок Перч хитро усмехнулся и сказал:

— Неужели царица думает, что я, поддавшись ее сладкоречивым заверениям, сойду со своего пути?

— Вовсе нет! — Мари-Луйс отхлебнула глоток вина. — Я знаю, что ты человек твердый. И свет мой богиня Эпит-Анаит не даст соврать, как неприятны мне мужчины с изменчивым нравом. Таких надо в наказание обряжать в бабий балахон или оскопить, и пусть ходят в жалких жрецах. У нас в лесах обитает, говорят, какое-то животное, которое от большой любви к своим детенышам пожирает их. Ты слыхал такое?.. Поступки властвующей женщины непредсказуемы. От нее лучше, как от змеи, держаться подальше. Я, например, получаю удовольствие, когда вижу обезглавленным того, кого любила!..

Привели музыкантов. Они заиграли, и царица потянула Арбок Перча танцевать.

Буйный это был танец, полубезумный.

Мари-Луйс скоро устала до изнеможения, но выпила вина и снова потащила гостя в пляс, при этом еще и запела.

— Ну, Арбок Перч, спасибо! Дай поцелую тебя в лоб! — крикнула она и, чмокнув его, наконец села.

Но покоя на душе у нее не было.

— Зовите сюда всех, кто есть в доме, — приказала она, — пусть веселятся, пируют с нами.

Скоро в зале уже яблоку негде было упасть, столько набилось народу. И все не могли надивиться: с чего это вдруг Арбок Перч восседает за столом у Мари-Луйс?!

Рассветный луч скользнул в помещение через узкое окно. Царица рванулась ему навстречу и вдруг остановилась. Лицо стало хмурым. Она поняла, что опьянела и плохо держится на ногах. Это обозлило ее.

— Темно здесь, дайте света!..

Принесли еще свечей, добавили масла в горящие светильники. В зале все засияло. Царица наполнила свой кубок вином и протянула его Арбок Перчу:

— Ты очень завидный мужчина, Арбок Перч. Кроме супруга, никто и никогда не пил из моего кубка. А тебя я, вот видишь, жалую. Из чувства искренней любви и приязни. И знай, раз твои губы касаются кубка богоравной царицы, ты удостоишься быть среди бессмертных, когда окончится твоя земная жизнь. Утешайся этим… И еще знай, что я не имею намерения мешать твоим деяниям, но скорблю, что им не суждено сбыться… Я люблю тебя, мой раб, ведь со дна жизни вон куда тебя вытащила. И эта любовь моя… Только моя.

Арбок Перч взял протянутый ему кубок и поцеловал царице руку.

Она сгребла в ладонь его шевелюру и воскликнула:

— Пей и проси кровожадную богиню Эпит-Анаит, чтоб вела тебя к исполнению твоих желаний. Цель твоя уже близка, скоро торжество… Уже сбывается… Вот оно — в руках…

Никто не заметил, как царица извлекла из складок своего одеяния небольшой кривой кинжал.

Мари-Луйс рывком притянула к себе Арбок Перча и одним ударом отсекла его буйную голову…

Горячая кровь брызнула на хлеб.

Наступило утро.

* * *

Весть о бесславной смерти Арбок Перча пришлась по душе Таги-Усаку. Один соперник пал. Остается еще…

Имя второго Таги-Усак и мысленно не мог произнести, так велик был ужас от своей дерзости.

Мари-Луйс уже вернулась из Хагтарича в столицу и, казалось, живет спокойно, повседневными делами и заботами двора.

Таги-Усак, сменив свое жреческое облачение на светскую одежду, привычную для былых времен его жизни, направился к царице с визитом.

Войдя к ней, он низко и почтительно поклонился.

— Значит, вернулась, божественная. Приветствую тебя!..

— Как видишь, вернулась. С чем приветствуешь-то?

— С тем, что ты уже здесь, что разделалась со своими врагами. Я восхищен твоей решительностью. Арбок Перч представлял большую опасность для престола и для твоего царственного супруга.

Таги-Усак хотел было поцеловать царице руку, но она убрала ее и резко сказала:

— Лобызай мне ноги!

Он снова смиренно опустился на колени и коснулся губами носка ее обуви.

— Ты, я вижу, тоже вернулся?..

— Я пришел, чтобы испросить у тебя благословения… Сообразно твоему желанию…

— Мое желание заключается в том, чтобы ты впредь не показывался мне на глаза.

— Понимаю, — сказал он в ответ. — Таково желание царицы, сокрушительницы врагов, жестокой правительницы. Но по-иному думает Мари-Луйс — женщина. Другими чувствами полнится твое сердце, твоя плоть, твоя душа!..

— Прекрати!

— Ничего ты не в силах утаить от меня, — продолжал Таги-Усак. — О женщина, несчастное существо, восседающее на троне, ничего ты не скроешь!..

— О богиня Эпит-Анаит! — воскликнула в свою очередь Мари-Луйс. — И зачем ты только вселила в меня эту слабость!

— Твоя слабость от твоей человеческой сути. Не сердись, что отвечаю вместо богини, к которой ты обращала свой вопрос. И еще осмелюсь сказать, моя царица, что эта твоя слабость прекрасна и чиста, как воды Евфрата на заре…

Мари-Луйс долго была словно в дурмане. Но, придя наконец в себя, предложила Таги-Усаку сесть. Он опустился на низкую тахту против высокого кресла, в котором восседала царица, и показал ей маленькую лепную статуэтку, не больше чем палец.

— Вспомни, великая царица, этого божка, — сказал он тихо. — Ты подарила мне его, когда еще не была царицей Так вот он, твой бог, глаголет моими устами, что следует положить конец нашим страданиям.

Мари-Луйс долго смотрела на статуэтку.

— Удивляюсь, зачем ты хранил это бездушное творение.

— Из любви к тебе, о Мари-Луйс.

— Ко мне?!

— Из любви к моей царице…

— Вот так-то! И всегда ты обязан говорить только так.

Вошла прислужница и, поклонившись, пригласила к завтраку. Мари-Луйс поднялась и сделала знак Таги-Усаку, чтобы следовал за ней.

Они вошли в большой зал. По обе стороны от входа тянулись ряды тяжелых колонн. А противоположная относительно двери стена сплошь была увешана изображениями богов и священных животных.

Царица пригласила Таги-Усака за небольшой столик.

Они поели, выпили пива, и после затянувшегося молчания царица вдруг сказала:

— Говори же, Таги-Усак.

— Да нечего мне сказать.

Мари-Луйс сердито глянула на него.

— Так уж и нечего?.. Есть, безбожная душа. Наверняка есть. И я даже догадываюсь что. Да, да. Почитатель богов зла! Знаю, как ты, в надежде облагородить свою нечистую кровь, чего только не делал, чтобы обрести мою близость, близость возлюбленной дщери богини Эпит-Анаит. Но это тебе уже никогда не удастся. Потому что хоть ты человек и ученый, и по моей воле свободный, к тому же верховный жрец царского дома и усыпальницы царей, но был и останешься рабом. Слышишь, рабом!..

Таги-Усак покрылся холодным потом. Ужасно было то, что сейчас с ним творилось. Он безмолвно наблюдал за царицей, за ее смятенностью, за тем, как она менялась в лице. Понимал, что все это — следствие пережитых страданий и ужасов, и жалел ее. На борьбу с многобожием сила у нее есть, но во всем другом она бессильна, как бессилен всякий обыкновенный человек.

Мари-Луйс воззрилась на него своими огромными горящими очами.

— Ты безучастен и печален, друг мой?

— Не более обычного, царица.

— Да нет, и этого тебе не утаить. Но о чем печалишься? Что воды наши отравлены, птицы больше не поют или девушки разучились целоваться?..

Таги-Усак молчал и с горечью думал, что напрасно он пришел сюда.

А царица вдруг, словно ее подменили, сделалась, как в былые времена, мягкой и ласковой и тихо заговорила:

— Против судьбы не пойдешь. Черная болезнь всеядна и живуча. Я вот вырвала ее из сердца, кинула в огонь, а она и там ожила. Колдовство, да и только… Чуется мне, грядет какое-то несчастье. Не видать нам безоблачных дней. Богиня Эпит-Анаит, верно, нашлет на нас новое испытыние… Ты тоже предчувствуешь это, друг мой Таги-Усак?

Он внимательно посмотрел на нее:

— Предчувствую, царица…

И гнетущая боль снова объяла его: сказать или не сказать, зачем он пришел?!

— Я ценю твою откровенность, — услышал он снова голос Мари-Луйс. — Однако, являя собой благородство и мудрость, ты умеешь сдерживать свои чувства. Но временами эта сдержанность становится невыносимой…

Таги-Усак с надрывом промолвил:

— Что ты от меня хочешь, великая и могущественная царица?

— Милосердия… Но не того, что дается твоими амулетами… На уме у тебя не то, что ты изрекаешь. Смотри, сейчас я молю о милосердии, а может случиться, отсеку его…

— Как отсекла голову Арбок Перча?.. — усмехнулся Таги-Усак и решил, что он скажет, зачем пришел сюда, как бы это ни было жестоко и гибельно. — Я правильно тебя понял, царица?

— Может, и да.

— Как бы то ни было, во мне нет зла против тебя. Хотя слышу я каждый день столько всего недоброго о твоих деяниях…

— Помнишь тот страшный день в храме, когда ты спас меня от жрецов?.. Может, забыл, а? Но я-то — нет.

Опять напоминает, как он некогда, нарушив существовавший обычай, противостоял тому, чтобы ее девственность была принесена в жертву храмовникам. А потом… Потом вся жизнь — не жизнь. И чего же она теперь все укоряет?.. Зачем?.. Знала бы, какая беда на нее надвигается…

— Вырвав меня из лап осквернителей, сам ты и пальцем ко мне не прикоснулся. Боялся?.. А я, может, очень даже этого желала… Не воспользовался возможностью, не сорвал с меня пояса девственности, хотя я пьянила и влекла тебя.

Таги-Усак вскочил и взмолился:

— Избавь меня, жестокая! Избавь! Освободи от служения тебе, чтоб мне больше не видеться с тобой! Пусть другие жеребцы и быки пируют и наслаждаются в твоих кущах, в блаженном дурмане твоих райских чар! О Эпит-Анаит, освободи меня! Молю, освободи!..

Мари-Луйс вскинулась, ноздри у нее затрепетали, как у резвого скакуна в галопе.

— Ни за что! Поскольку я еще не свободна от адских мук, ты тоже должен разделять со мной страдания! — крикнула она и в изнеможении рухнула в кресло.

Воцарилось долго молчание. Таги-Усак дрожал от бессильной злобы и все думал: сказать или не сказать?.. Пожалеть царицу или вытряхнуть перед ней мешок сплетен, окунув ее в новое страдание?..

Мари-Луйс, чуть оправившись, спросила:

— Ты что-то имеешь сообщить мне, жрец Таги-Усак? В тебе полыхает огонь…

— Имею, — кивнул он, ощутив при этом нечто вроде головокружения и некоторого помутнения разума. — Имею…

— Чувствую, весть горькая?..

— Как яд…

— Ну говори же!..

Таги-Усак, едва сам себя слыша, промолвил:

— Ходят слухи, что дитя твое не имеет сходства с царем-супругом, Мари-Луйс. Я пришел, чтобы предостеречь тебя…

Мари-Луйс не выказала ни испуга, ни удивления. Она чувствовала себя сильной, царицею на троне, напротив сидел утративший былое достоинство ничтожный человек.

— Продолжай, продолжай, жалкий раб! Только на коленях, слышишь? Не забывай, что ты у царицы.

Ноги у Таги-Усака как подломились. Он упал на колени и снова сказал:

— Твой сын не похож на Каранни. Говорят, что ты зачала его от другого мужчины…

— Да, да, от другого!..

— Будто бы от хеттского жреца!..

— От хеттского жреца? Которого потом своими руками умертвила? Не так ли?

— Да, убила его с целью навсегда похоронить страшную тайну.

Мари-Луйс промолчала.

— Ты совершила ужасное, царица! — в безумном исступлении бросил ей Таги-Усак. — Блудница! Прижила ребенка на стороне! Да ты и не мать! Нет, не мать!..

Она подняла руку и, указывая на дверь, крикнула:

— Вон отсюда, негодяй! Вон!..

Пятясь назад, Таги-Усак выдавил из себя:

— Арванд Бихуни тому свидетель! Арванд Бихуни!..

* * *

В полночь двери покоев царицы растворились, пропуская Каранни и верховного жреца Арванда Бихуни. Оба поздоровались: верховный жрец — поклонившись ей, а Каранни — обняв супругу.

— Ты чем-то встревожена, дорогая?

— Да нет, отчего же, — спокойно, даже с нежностью сказала царица. — Просто ко мне тут явился один негодяй, и было после него не по себе. И одиночества стала бояться. Хорошо, что ты пришел! — И, обращаясь к верховному жрецу, добавила: — Милости прошу. Хоть в Хагтариче ты и не почтил меня присутствием, когда я карала преступивших наш указ жрецов, но я продолжаю считать тебя другом и счастлива, что удостоена чести принять в моем доме столь знатного мужа. Прошу. Я очень хотела тебя видеть, Арванд Бихуни. Ты свидетель нового события, задуманного с твоего благословения и вполне достойного тебя. Покорнейше прошу, досточтимый свидетель!..

Царице вполне удавалось казаться веселой и непринужденной. Но только казаться. То, что она услышала от Таги-Усака, кинжалом вонзилось в сердце… Выходит, враги не дремлют в своей злобности. Одного за другим одурманивают ее друзей и приближенных. Но и этого им мало. Пустили дикий слух о незаконнорожденности сына…

«Я понимаю, куда вы гнете, негодяи! О великий жрец, свидетель своей же гнусной лжи, которую спешишь разнести повсюду?! Что ж, садись, мерзкопакостный гость, посмотрим, чья мать родит сына…»

Мари-Луйс незаметно подала знак, чтоб привели ребенка, а сама занялась гостями.

Арваид Бихуни выразил ей свое одобрение по поводу того, как она расправилась с предводителем мятежников.

— И ведь рука у тебя, божественная, не дрогнула, когда ты снесла голову Арбок Перчу. Нежное существо, женщина-мать, а рука не дрогнула, нет.

— Ты прав, Арванд Бихуни, верно, что не дрогнула, — поддакнула Мари-Луйс. — Она у меня натренирована в борьбе с врагами моего супруга. Не счесть, сколько довелось ей обезглавить их, передушить, перебить. И надеюсь, впредь мне еще предстоит сразить не одного врага моего царя. Ты согласен с этим, Арванд Бихуни?

— Ну конечно же! — поспешил подтвердить великий жрец. — По отношению к врагам следует быть неумолимым и беспощадным. Не так ли, царь наш?

— Я хвалю тебя, Мари-Луйс, за мужество, — сказал Каранни. — Но иногда пугаюсь при мысли о том, что могло произойти, если бы ты вдруг не рассчитала и разбойник разгадал бы твою задумку? Но нет, нет! Такого не может быть!.. Живи вечно, моя царица!..

Отец не заметил, как сын вошел и кинулся к нему. Только ощутив у себя на шее тепло детских ладошек, он понял, что его обнимает дитя. А мальчонка уже приговаривал:

— Ты мой конь, мой резвый скакун! Поиграй со мной!..

И отец уже ничего не видел и не слышал, кроме сына. Мари-Луйс с трепетом душевным наблюдала за обоими. «О богиня Эпит-Анаит, ты милосердна и чудотворна! — мысленно взмолилась она. — Смотрите, все люди, смотрите, как мой сын похож на своего царя-отца! Они оба как две капли воды. О клеветники, мой меч источится на ваших загривках! Погодите же!..»

Арванд Бихуни сжался в комок на диване, куда его усадили, и хищно взирал на играющего с отцом ребенка. Безумная злость полнила его глаза змеиным ядом. Он дрожал как в лихорадке.

Царица все видела, понимала и была довольна тем, что ему явно не по себе. Она подошла и тихо опустила руку на его плечо. Верховный жрец вздрогнул и от неожиданности чуть не лишился сознания.

— Ты болен, да? — спросила она с деланным участием в голосе.

— Нет, — пробормотал в ответ Арванд Бихуни. — Хотя этой ночью я в храме несколько промерз. Но ничего, пройдет…

Царь подвел сына к Арванду Бихуни.

— Вот, дитя мое, — сказал он, — это верховный жрец страны и твой сородич, тоже царского рода. Приложись к руке святого человека, и пусть он благословит тебя.

Мальчик сделал было шаг вперед, но протянутой ему руки жреца не коснулся и почему-то испуганно отпрянул назад. Верховный жрец криво усмехнулся, но был явно в замешательстве от неожиданной реакции ребенка.

— Мне что-то действительно плохо. Дитя не виновато, что чурается меня. Я, видно, болен. О маленький наследник, ты будешь помощником своему отцу, и удвоится сила и величие нашей страны. Прелестное создание. Смотри, великая царица, как они похожи с отцом. Как две дольки одного яблока…

Глаза царицы затуманились слезой. Она подала знак няне, чтоб увела мальчика, а сама стала ластиться к мужу. Царь понимал причину ее неожиданного влечения. Бедная женщина месяцами не видит его. Он занят войском, государственными нуждами. У человека слишком много забот, а у царя и вовсе…

Когда стол был уже накрыт, Мари-Луйс предложила гостям свежего пива.

— Сама варила, — сказала она. — Из сисаканского ячменя. Просила специально привезти мне его из отчего дома. Угощайтесь… Усладись, Арванд Бихуни, и засвидетельствуй, сколь я умела и искусна. Ты ведь многому свидетель. Будь свидетелем и в этом.

— Свидетельствую, великая царица, — словно бы не понимая, к чему она клонит, ответил Арванд Бихуни.

Наведенные сурьмой глаза царицы полыхали огнем. Она с отвращением разглядывала жреца. Лоб у него блестел, как камень-голыш, извлеченный из воды после того, как пролежал в ней тысячелетия. Арванд Бихуни и сам словно многовековая окаменелость, глыба с синюшной головой, которую, наверно, даже пилой не отпилишь… И однако скоро, очень скоро она собственноручно снесет ее с плеч…

Такие думы теснились в ней, но сказала она другое:

— Да будет в радость тебе выпитое, Арванд Бихуни! И на пользу.

— Божественный напиток! — причмокивая от удовольствия, льстил ей верховный жрец. — Такого пива не было даже у хеттского царя.

Мари-Луйс рассказала, что, будучи в плену, она научила жен Мурсилиса варить пиво, и добавила, что сама еще владеет тайной приготовления миро, но этим она с хеттскими женщинами не поделилась.

— Я не открыла им секрета, не то что ты, бездумно и охотно выкладывающий хеттам все важнейшие наши царские тайны.

Арванд Бихуни еще больше посинел и сжался.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, царица? — резко бросил он. — Ничего не понимаю. Видно, стар я стал.

Прекрасно все понимал, и, несмотря на наигранное удивление, было видно, что он чувствует, куда направлено острие удара царицы.

— Я имею в виду тайну сохранения вечной молодости, верховный жрец, — сбивая его с толку, сказала Мари-Луйс, довольная тем, что может водить за нос эту воспаленную голову, окуная ее в леденящий холод своей быстро сменяемой словесной атаки.

И жрец действительно успокоился и облегченно вздохнул…

Царь принялся рассказывать о том, как успешно идет строительство крепостей в стране, и о том, что в некоторых горных отрогах уже высятся новые твердыни и в них размещены воинские гарнизоны. Он высказал и свое заветное желание дополнительно создать большую, численностью не менее десяти тысяч, конницу. На что верховный жрец не без удивления спросил:

— А откуда ты возьмешь столько воинов, божественный?

— Половину из них — пять тысяч душ — дашь ты, Арванд Бихуни. Из твоих храмовых служителей. Остальных соберу сам.

Арванд Бихуни, покорно глянув на царя, сказал:

— Высокочтимая царица с такой основательностью разрушила наши храмы и извела их служителей, что я нищ. Но противиться твоей воле конечно же не могу, великий царь Каранни.

Мари-Луйс едва сдержала свой гнев. Так уж и нищ, зловонная скверна, крыса ночная?! И этому тоже свидетель?

Ночь прошла внешне спокойно и дружелюбно, но внутренне все были напряжены.

Мари-Луйс старалась казаться внимательной по отношению к верховному жрецу, и он в свою очередь изображал полное расположение. Таким образом оба с успехом скрывали свою неизбывную обоюдную враждебность.

Наконец царь и Арванд Бихуни поднялись. Пора было расходиться. Мари-Луйс благословила их и добавила, обращаясь к верховному жрецу:

— Я знаю, Арванд Бихуни, что ты свидетель искренний. Так будь же таковым перед всем миром, перед народом нашим и засвидетельствуй, как приветлива и обходительна я была, принимая тебя под сенью своих покоев…

— О, непременно, великая царица! — смиренно склонился перед ней верховный жрец. — Я провел у тебя счастливейшую ночь…

— И не напомнила тебе, — продолжала царица, — о том, что ты состоял в сговоре с хеттскими жрецами в трудные для нашего царства времена. Хоть я-то этому действительно свидетельница, и свидетельство мое неоспоримо. Так вот, советую тебе избегать ложных утверждений и свидетельств. В небе есть бог, помни об этом. А еще не забывай, что по законам нашего царства лжесвидетельство наказуемо четвертованием!..

— К чему ты все это говоришь, царица?

— Подумай и поймешь! — холодно отрезала Мари-Луйс.

Она проводила их до выхода и вернулась к себе.

Уже совсем рассвело.

* * *

Постепенно среди придворных и по всей столице, в старой и новой ее части, распространилась зловещая молва:

— Дитя у царицы не от царя!..

— О боги, какой позор!..

На всех перекрестках стали судить да рядить. Обвинять царицу в распутстве. Чем больше поток, тем больше в нем мути и грязи. Положение становилось угрожающим. И Мари-Луйс неожиданно для себя ощутила вдруг, что она совершенно беспомощна в создавшемся положении. Всем существом она слышала крик Таги-Усака: «Арванд Бихуни тому свидетель!..» Вспоминала и думала: что это было со стороны Таги-Усака по отношению к ней — низменная мстительность или искреннее желание предостеречь ее, предупредить о надвигающейся беде?.. Думала и не могла прийти к определенному выводу.

— О единственный и почитаемый мною бог Мажан-Арамазд, положи конец этим чудовищным ударам судьбы!

Мари-Луйс ужасалась от сознания, что в ее доме ею правят враги, вонзают когти ей в горло и, что страшнее всего, могут впиться еще и в ее мальчика.

— Мой несчастный Каранни, ведь это все против тебя, против твоего царства!

Мари-Луйс сжигала себя в огне своих дум и тревог. Но держалась так, что окружающие не догадывались о ее страданиях, и внешне выглядела, как и прежде, энергичной, деятельной и неудержимой в стремлении к достижению своих целей.

Однако силы иссякали, и Мари-Луйс наконец решила встретиться с Арвандом Бихуни один на один.

Она пригласила его. Он явился и был принят.

Царица заговорила с ним величественно и властно:

— Не стану обволакивать сладкоречием и пустословием то, что хочу тебе сказать. И кривить душой, как это любишь ты, Арванд Бихуни, тоже не буду. Я позвала тебя, чтобы заявить, что ты лжец и заговорщик!

Лицо верховного жреца покрылось испариной.

— Опомнись, царица! Что ты такое говоришь?!

— Ты предаешь своего царя его врагам! Ты изменяешь армянскому трону!..

Арванд Бихуни подумал, что царицу, наверно, восстановил против него Таги-Усак. Кто бы еще мог?.. Смиренно опустив голову, он сказал:

— Таги-Усак внушил тебе всю эту несусветицу? О царица, опомнись, откажись от своих чудовищных обвинений!..

— Таги-Усак сказал только правду. То, что сын у меня не от супруга. Незаконнорожденный!..

— И однако, великая царица, да онемеет мой язык, это правда, что сын у тебя незаконнорожденный?.. О прости, прости меня!..

— Разве ты не знал?

— Знать-то знал, но…

— Но молчал? — прервала его царица. — А потом решил наконец поведать всему царскому двору, да что двору — всему городу, и тем сколотил вокруг себя настроенных против меня людей. Так ведь? О мерзавец!

И тут Арванд Бихуни взвыл:

— Ты бесчестишь богов, женщина!

— Боги низвергнуты. Не вещай от имени несуществующих богов! Я уничтожила их вместе с твоими храмами — гнездами всех зол и грехов!

Мари-Луйс подошла к нему вплотную, взяла за ворот и со всей силой тряхнула:

— О подлое создание! Предатель!..

Верховный жрец бухнулся на колени. Надо любой ценой спасаться, уносить ноги от этой ужасной женщины. Он стал молить о милосердии, оправдываться.

— Каюсь, царица! — вопил он. — Пощади заблудшего. Обещаю сделать все, чтобы пресечь и опровергнуть страшную ложь! Я помогу тебе!

Мари-Луйс потянулась к опоясывающему ее кушаку, в складках которого прятала кинжал, но ограничилась тем, что ударила верховного жреца носком в подбородок, и, отойдя, села на свое место. Если его сейчас уничтожить, а сделать это ей очень просто, то кто же тогда опровергнет чудовищную ложь, — как она сможет очистить свое дитя, уберечь его?.. Нет, не время еще уничтожать эту мразь.

Верховный жрец лежал распростертым. Он неспособен был о чем-то думать, только чувствовал, что отныне с удвоенной силой ненавидит враждебную к богам царицу.

Мари-Луйс сделала ему знак, чтоб поднялся.

Арванд Бихуни встал, оправил свое облачение и хотел сесть, но царица не разрешила:

— Стоять! Ты не заслуживаешь того, чтобы сидеть в моем присутствии.

Верховный жрец понял, что на этот раз спасен, но все же спросил с деланной робостью:

— Какую смерть ты мне определяешь, царица?

Мари-Луйс не мигая глядела на него. «О дитя мое, единственное счастье жизни, я обязана спасти тебя, пусть даже ценою своей жизни!..»

После долгой паузы она сказала в ответ на вопрос жреца:

— Ты не стоишь того, чтобы твоя мерзкая жизнь кончилась от моей руки, Арванд Бихуни.

— А чего же я вообще стою?..

Царица не ответила. Онемела от боли и тревоги. С трудом придя в себя, она сказала:

— Ты обязан опровергнуть свою ложь.

— Исполню непременно, царица!..

— Никто!.. Слышишь, никто из тех, кто распространял эту ложь, даже те, кто хоть краем уха ее слыхали, не должны остаться в живых. И умертвишь их ты!..

— Будет исполнено, великая царица.

— А теперь сгинь с моих глаз.

Арванд Бихуни поклонился и вышел.

Царица направилась в детскую. Ребенок безмятежно спал с выражением ангельской невинности на лице. Его черные кудри были схвачены обручем, увенчанным золотой птичкой.

Мари-Луйс опустилась перед кроваткой на колени.

— О дитя! Мое несчастное дитя!..

И эту ночь, и весь следующий день Мари-Луйс не отходила от сына. Рассказывала ему легенды и сказки, запомнившиеся еще из детства в далеком отчем горном крае, играла с ним. И то и дело надевала ему на голову корону и любовалась.

Мальчик безудержно веселился.

* * *

Дни проходили в стенаниях и страданиях.

Во дворце, в старом и новом храмах каждый день кто-нибудь умирал. То два-три жреца, то кто-то из придворных. Умирали скоропостижно, загадочно и таинственно.

Мари-Луйс знала обо всем происходящем: Арванд Бихуни держит свое обещание…

В один из дней царица попросила привести к ней лучшую в городе жрицу-гадалку. Раньше она никогда такого не делала, всегда порицала разного рода вещунов-предсказателей. Но сейчас сердце занозой пронзала такая боль, что надо было любой ценой, пусть хоть ценой самообмана, чуть успокоиться, погасить огонь души.

Гадалка явилась во всеоружии, с гордым сознанием значимости своего ремесла. Мари-Луйс сорвала два крупных камня с короны и положила их на протянутую ладонь жрицы.

— Погадай, что ждет меня завтра, и постарайся хоть отчасти приблизиться к правде, если можешь. Не лги.

Жрица рассмеялась.

— Да весь мир — это гнездо лжи, царица. Все мы друг друга обманываем. Я — тебя, ты — кого-то другого, а тот — еще кого-нибудь. Так все во лжи и пребываем, до самых богов…

— Ладно, ладно, гадай, — прервала ее царица. — Только покороче.

— А что, если мое гадание напугает тебя?

— Царицы не из пугливых.

— Я имею в виду испуг матери.

— Если она мать, то дважды царица.

Гадалка извлекла из кожаной сумы разную ветошь, расстелила все на ковре и стала носиться вокруг вприпрыжку, то что-то шепча, то всхлипывая, и при этом ужасно гримасничая.

Наблюдая за ней, царица невольно испытывала чувство омерзения.

Наконец гадалка изрекла:

— Ты погибнешь от низвергнутых тобою идолов! Произойдет это велением богов!..

Мари-Луйс тихо вздохнула.

— А мой сын?..

— Он будет жить. И придет время, заменит отца своего на троне, станет царем.

Словно глыба свалилась с души Мари-Луйс, так ей вдруг стало легко. И мир засиял…

— Кто глаголет твоими устами?

— Боги, которых ты низвергла, царица.

— Так разве они еще есть?..

— Есть, есть, царица. Все до единого. Даже богам не дано низвергнуть богов в единоборстве…

— Однако, — прервала царица, вновь обретая покинувшие было ее силы, — говоришь, велением богов все произойдет? А может, по злой воле верховного жреца Арванда Бихуни?

— Верховный жрец наш, Арванд Бихуни, святой. И он ведь в отшельничестве. Из-за тебя покинул город, нашел, говорят, приют у бежавшего еще ранее жреца Таги-Усака, неведомо, где именно.

Царица пристально посмотрела на закутанную во все черное, до самых глаз, маленькую гадалку. Но та даже не моргнула.

— Арванд Бихуни предатель, злая душа. Он должен сгинуть, если не опровергнет свою ложь.

— Святые не лгут, — сказала жрица-гадалка. — Не безумствуй, великая царица. Твое дитя вне опасности. Его жизни ничто не угрожает. Возродившиеся из праха боги желают, чтобы он жил, а ты — нет. Опоры существования подкосились. О Мари-Луйс! Несчастная женщина!

Мари-Луйс вскочила как ужаленная и, снова рухнув, разрыдалась. Гадалка подошла к ней поближе, погладила по голове, стала утешать, возносить за нее молитвы.

Царица припала к ней, схватила за руку и заговорила:

— О заблудшая душа, спаси моего ребенка! Я готова покинуть этот мир, только бы он был жив и счастлив! Помоги мне, женщина с ликом Ерес Эпит!..

Гадалка велела привести царевича. Его привели. Нарядного, одетого по-царски.

— Вот он, всемогущая ведьма! — воскликнула Мари-Луйс. — Спаси его! Немедленно доставь к отцу, к царю Каранни! Прошу во имя всего святого!.. Во имя царя!..

Гадалка согласно кивнула.

— Хоть сыну твоему и не грозит никакая беда, его следует удалить от тебя, чтобы пресечь распространение лжи о его незаконнорожденности.

Царица сорвала с головы корону и протянула жрице-гадалке.

— Возьми это себе, только спаси мое дитя, скорее увези его к отцу, который находится сейчас на пути в Нерик! Он кровный сын своего отца, поверь мне! Поверьте мне, люди!..

Она развела волосики на затылке у мальчика и показала краснеющее там крестообразное пятно.

— Видишь этот знак, добрая жрица? Точно такой есть и на голове у моего царя-супруга, на том же самом месте! Смотри, смотри! В таких случаях боги не ошибаются! Поверьте мне!..

— Да! — воскликнула жрица. — На затылке у Каранни есть точно такой же знак. Я сама это видела, и не один раз…

Мари-Луйс вздрогнула…

— Поспеши, добрая душа, спасительница моя… Возьми мою корону, только спаси сына!..

Жрица приняла корону и, дерзко улыбаясь, сказала:

— Она давно уже моя, Мари-Луйс!

— Корона?

— Корона.

Царице показалось, что ее душат. Больше того, померещилось, будто и сына душат. Неужто перед ней та…

— Кто ты, злая душа?..

— Я Нуар!..

И она сбросила с себя черное покрывало.

Глаза Мари-Луйс налились кровью. Ноги не держали ее. Она потянулась к мнимой жрице-гадалке, но силы отказали ей, и царица рухнула на тряпье, разостланное для гадания.

Нуар схватила мальчика за руку.

— Идем отсюда, — сказала она. — Скоро ты будешь у своего царя-отца. Идем.

Окна с грохотом распахнулись, и ветер ворвался в покои, погасив все светильники.

День этот в столице занимался в туманной мгле.

Перед храмом рядами лежали тела убитых. То были воины-телохранители царицы, ее прислужницы и все приближенные.

На ступенях храма появился весь в красном верховный жрец Арванд Бихуни. Приложив к губам рог, он громогласно возопил:

— Богоотступница царица Мари-Луйс изменила царю армянскому и стране армян! Смерть!..

Весь город был охвачен ужасом и наводнен вооруженными жрецами и воинами-храмовниками. Они били в барабаны и бубны и кричали:

— Царица изменница! Боги определили ей в наказание смертную казнь!..

Леденящий туман пал на столицу, на всю страну.

Облаченная жрицей, дочь Миная Нуар, держа за руку обессилевшую Мари-Луйс, вела ее по ярко освещенным лабиринтам храма.

— Соберись с силами, царица! — говорила она. — Скоро мы дойдем, и ты увидишь тела своих слуг, принявших из-за тебя мученическую смерть. Потерпи еще чуть-чуть, царица. Чуть-чуть. Я провожу тебя в горы. Недалек миг исполнения твоего желания, великая царица. Потерпи немного…

В мгновение солнце полностью затмилось. Завыли собаки, тревожно закричали птицы.

Все утонуло во мгле. Весь город был объят паническим ужасом. А Нуар все вела ее и твердила:

— Потерпи. Еще чуть-чуть и…

Но казалось, ничему не будет конца, ни этой мгле, ни этому страшному пути. Царица шла как слепая.

«О Эпит-Анаит! — взывала она про себя. — Храни моего сына. Матерь моя, безмолвно взирающая на мои муки, убереги дитя!.. Мажан-Арамазд, единственный и всесильный бог мой, храни царя армян и приумножь его силу и мощь!..»

— Еще чуть-чуть! Еще…

Вой, ярись, проклятое и отринутое зло!.. Мари-Луйс вырвала у стоявшего на ее пути храмового воина тяжелую палицу и со всего маху ударила в изваяние бога Шанта:

— Пропади пропадом!..

Идол разбился на куски. Нуар рассмеялась. И стены храма, словно вторя ей, загрохотали:

— Приди, жертва!..

Обломки, накатывая волнами, вместе с небесной мглой обрушились на царицу.

В глаза полыхнули красные языки пламени.

Красными лучами горели стены жертвенника.

Мари-Луйс стала приходить в себя. Сознание понемногу возвращалось к ней, и она поняла, что находится в храме презренного Шанта, в том самом, где когда-то приносили в жертву людей. Узнала храм и пожалела, что в свое время не разрушила его. Зачем было сохранять?..

Против себя она видела спокойное лицо Арванда Бихуни. В красных отсветах факелов он казался менее уродливым, чем был на самом деле. И как только умещается в этой каморке?..

— Приди, приди, жертва!..

Красной была и вся свора толпящихся тут жрецов.

— Снимите с меня царские одежды и облачите тоже в красное! — потребовала Мари-Луйс.

Верховный жрец нагло захохотал ей в ответ.

Царица, совсем уже оправившись, сказала:

— И царский перстень с моего пальца тоже снимите. Знай, Арванд Бихуни, ты убиваешь не царицу армянскую. Твоею жертвой стала непокорная женщина, непримиримая душа, которая тянулась к свету, а угодила во тьму!..

Арванд Бихуни, а с ними и все другие жрецы опять захохотали. Но Нуар исполнила просьбу царицы. Она сняла с нее злототканую накидку и родовое кольцо-печатку.

Мари-Луйс гордо вскинула голову.

— Э-эй, Арванд Бихуни, — крикнула она, — в твоей своре есть хетты, я узнаю их по рожам! Требую, чтобы меня не убивали руками хеттов! Выгоните их вон, они враги армян!.. Выгоните!..

— Сейчас, сейчас!..

Верховный жрец приблизился к Мари-Луйс, хотел опоить ее дурманом, но Нуар оттолкнул его:

— Исполним приказ царицы, армяне! Выгоним хеттов из наших пределов! Моими устами вещают и боги!

Нуар вдруг опустилась на колени перед царицей.

— Прости меня, богоравная, за то, что именно я привела тебя сюда! Этим я исполнила свой долг! На сегодняшний день нет иной возможности уберечь царский трон от опасности, а царя — от большой беды. Да не проклянет меня твоя кровь! Прости!..

— И душа моя не станет проклинать тебя, Нуар. Будь счастлива!..

Нуар закрыла руками глаза и, рассекая красное скопище жрецов, бросилась вон.

А Мари-Луйс почувствовала себя спокойной и счастливой.

— О сын мой, ты спасен!.. Супруг мой, я благословляю тебя!..

Толпа жрецов окружила ее и в голос завопила:

— О, Мари-Луйс, жертва наша!..

Громче всех надрывался Арванд Бихуни:

— Прими жертву, грозный наш бог Шант! Прими душу и тело той, которая хотела низвергнуть тебя! — Верховный жрец схватил руку Мари-Луйс. — Мужайся, женщина! Ты отправляешься в блаженный рай небес и будешь там с богами! Покайся в грехах своих, женщина, восставшая против богов, покайся!..

— Ни за что! — воскликнула Мари-Луйс. — Я пришла в этот мир с предназначением спасти человека от страданий и вот умираю, не свершив своей миссии… Выходит, нет человеку спасения от бесчисленных богов. И не ищи его, человек, коли сам убиваешь спасительницу.

Она раздвинула в стороны окружавших ее жрецов и смело направилась к жертвеннику.

* * *

Затмение солнца кончилось. Небо все больше и больше прояснялось, и скоро оно сверкало лучами и сияло голубизной до самого горизонта.

Площадь была тесно забита людьми. Вокруг храма и на его кровле грудились идолища всех армянских богов.

Двери жертвенника распахнулись. Торжественно шествуя, жрецы вышли из храма. Возглавлял их Арванд Бихуни. Воздев руки к небу, верховный жрец возопил:

— Свершилась воля небес! Нет больше сокрушительницы богов! И все боги снова с нами. Хвала им и благословение!

А на кровле храма тем временем появился Таги-Усак, обернутый в белое, с горящим факелом в руке.

Он медленно подошел к самому краю ската, нависшему над глубокой бездной. Толпа на площади онемела.

Таги-Усак сверху метнул свой факел в стоявшего внизу с воздетыми к небу руками Арванда Бихуни. Тот упал, и хламида его занялась огнем.

Таги-Усак, обращаясь к толпе, возгласил:

— О люди, Мари-Луйс вознеслась в небеса и стала богиней! Вечная слава и благословение великомученице, царице армянской!..

Он столкнул с кровли изваяние бога Шанта. Глыба рухнула вниз.

Таги-Усак вновь возгласил:

— Мари-Луйс стала богиней! Да поклоняйтесь, люди, ныне и вечно вашей новой богине, царице армянской! Поклоняйтесь ей!..

Он распростер руки и бросился в бездну.

Толпа огласилась стенанием.

Примечания

1

Бог грома и молнии. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Нарядная домашняя обувь с заостренными носками.

3

Зеркалами тогда служили отполированные серебряные пластины.

4

Масис — армянское название горы Арарат.

5

Тондрак — одно из древних армянских селений, ныне не существует.

6

Фригия и Арзава — древние государства в Малой Азии; Лугга — южная часть Хеттского царства.

7

Ворданкармир (арм.) — кошинель; вид насекомых, из которых добывают красную краску — кармин.

8

Ерасх — древнее название реки Аракс.

9

Ераз — сон (арм.).

10

Псак — бог новобрачных.

11

Арег — бог солнца.

12

Сьюнакские горы ныне называются Зангезурскими.

13

Гата — закрытый сдобный пирог с начинкой из масла, муки и сахара; чаще круглый по форме.

14

Дуин — древнее название города Двина и его окрестностей; Эребуни — древняя армянская крепость, на месте которой возник около трех тысячелетий назад город Ереван.

15

Ердик — отверстие в потолке помещения.

16

Карпет — безворсовый цветной ковер, типа паласа.

17

Ашшуры (ассирийцы) — жители Ассирии, государства, существовавшего в IV–III вв. до н. э. в междуречье Тигра и Евфрата.

18

Тикин — госпожа, почтительное обращение к женщине (арм.).

19

До нашей эры.

20

До нашей эры.

21

До нашей эры.

Content

Серо Николаевич Ханзадян
Царица Армянская

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ

СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

Примечания