Левин Лев Ильич

Жестокий расцвет

Л. ЛЕВИН

ЖЕСТОКИЙ РАСЦВЕТ

"А ВЕЧЕРОМ, КАК ПОЕЗД, МЧАЛСЯ ЧАЙНИК..."

Если, оказавшись в Ленинграде, вы пойдете по Невскому, свернете на Фонтанку и направитесь к цирку, то по левой стороне улицы, неподалеку от цирка увидите старый дом с балконом. Его адрес — Фонтанка, семь. Теперь уже мало кто помнит, что в конце 20-х — начале 30-х годов этот дом — Дом печати — был центром литературной жизни Ленинграда. На балкон этого дома весной 1930 года (неужели прошло почти полвека?) вышел Виссарион Саянов, чтобы подтвердить собравшейся внизу толпе горестную весть о самоубийстве Владимира Маяковского.

На первом этаже Дома печати (как войдешь в вестибюль, по коридору направо), в маленькой комнате ютилась Ленинградская ассоциация пролетарских писателей (сокращенно ЛАПП). Осенью 1929 года я пришел сюда, чтобы вступить в ее ряды. Важный молодой человек с папироской в углу рта спросил, сколько мне лет, откуда я, в каком жанре работаю и каково мое, так сказать, общественное положение. Я ответил, что мне восемнадцать лет, приехал я из Перми, несколько лет состоял в местной АПП, выступал с рецензиями в пермской газете "Звезда", а теперь учусь в Ленинградском университете на втором курсе факультета языкознания и материальной культуры (сокращенно ямфак).

Выслушав меня, молодой человек погасил папиросу, неторопливо, с подчеркнутой солидностью закурил другую и важно сказал:

— Можешь считать себя членом ЛАПП. Свяжись с секретарем критической секции Тамарой Трифоновой. Я скажу ей о тебе.

Быстрота, с которой свершилось мое вступление в ЛАПП, не скрою, поразила меня. Важный молодой человек, видимо, понял это. Прощаясь, он дружески-покровительственно похлопал меня по плечу и хитро подмитнул. "Ты мне понравился,— как бы говорил он,— а это самое главное. Ведь все зопросы решаю здесь именно я".

Позже я узнал, что это был оргсекретарь ЛАПП Григорий Файвилович. Злые языки утверждали, что единственное созданное им произведение — статья "Как я работаю"...

Через несколько дней я снова пришел в Дом печати, чтобы представиться Т. Трифоновой и встать на учет в критической секции ЛАПП.

Войдя в комнату, я замер на пороге. Передо мной сидел сам Юрий Либединский. В журнале "На литературном посту" (я, разумеется, внимательно за ним следил) Кукрыниксы рисовали Либединского именно таким: черная кавказская рубашка со стоячим воротником и длинным рядом пуговиц от горла чуть ли не до живота, черная копна волос, остроконечная черная бородка. Сомневаться не приходилось: это был автор знаменитой "Недели". Еще так недавно, в школе, мы повторяли эпиграф к ней: "Какими словами рассказать мне о нас, о нашей жизни и нашей борьбе!"

Сидевшая напротив Либединского не очень молодая, как мне тогда показалось, женщина говорила что-то низким грудным голосом, вместе со словами выпуская изо рта клубы табачного дыма. На подоконнике примостилась еще одна женщина, вернее девочка лет семнадцати на вид, тоненькая, с золотисто-льняной челкой, выбившейся из-под красного платка (возможно, платка и не было, но сейчас мне кажется, что он был, должен был быть, не мог не быть!).

— Нет, Юрий, ты не прав,— говорила женщина своим грудным голосом, затягиваясь табачным дымом, отчего ее голос казался еще более низким. — Он же явно талантливый парень.

"Видимо, это и есть Трифонова,— с невольным уважением подумал я. — Спорит с самим Либединским..."

— Конечно, талантливый. Кто же отрицает? — отвечал Либедтаский.— Но его губит книжность. Он лишен будущего. Печально, но факт.

Встав со своего места, он пошел к выходу, обернулся и спросил девочку, сидевшую на подоконнике:

— Ольга, ты идешь со мной или остаешься?

— Иду, Юра,— ответила девочка и, поправляя свою золотистую прядку, соскочила с подоконника. Вместе они вышли из комнаты.

Представившись Трифоновой и встав на учет в критической секции, я осторожно поинтересовался, о ком говорил Либединский, чей талант губит книжность. Оказалось, речь шла о молодом поэте Александре Гитовиче.

Как-то в том же Доме печати мне показали Гитовича. Коротко, под бокс, остриженный юноша, почти мальчик, спортивного типа, в модных тогда крагах играл на бильярде. "Несчастный парень,— с искренним сочувствием думал я, глядя на него.— Играет себе на бильярде и в ус не дует. Между тем у его таланта нет будущего".

В одной из моих первых лапповских статеек (ее в феврале 1930 года напечатала газета "Ленинградский студент") я рассуждал о поэтическом сборнике "Разбег" (авторами его были А. Гитович, Б. Лихарев, А. Прокофьев и А. Чуркин). О Гитовиче в статейке говорилось, что он пишет "в высшей степени книжно, рабски следуя книжным образцам" ...

Может быть, в тот же день, когда я с таким состраданием наблюдал беспечно игравшего на бильярде обреченного Гитовича, кто-то показал мне Ольгу Берггольц. В ресторане Дома печати сидела за столом та самая тоненькая девочка с выбившейся из-под платка золотисто-льняной прядкой (никогда в жизни не видел такого цвета волос и такого золотисто-матового румянца). Напротив сидел "коренастый парень с немного нависшими веками над темными, калмыцкого типа глазами" (так Ольга напишет о нем почти сорок лет спустя). Сразу было видно, что обоим нелегко. Время от времени они перебрасывались короткими словами. На скуластом лице парня было мрачное выражение. Мне объяснили, что это Борис Корнилов, муж Берггольц. У них растет дочка Ирочка, но они, как говорится, не сошлись характерами.

Имя Корнилова я уже хорошо знал. Оно стало известно несколько лет назад, еще до его первой книги "Молодость", вышедшей в 1928 году. С чьей-то легкой руки он прослыл "есенинствующим". Впрочем, в ранних его стихах и впрямь слышались есенинские интонации:

Дни-мальчишки,

Вы ушли, хорошие,

Мне оставили одни слова.

И во сне я рыженькую лошадь

В губы мягкие расцеловал.

В то же время никто не считал его эпигоном. Наоборот, о нем говорили как о своеобразном таланте, хотя еще и не нашедшем верного пути. В начале 1930 года журнал "Ленинград" напечатал его стихотворение "Русалка" с таким своеобразным примечанием: "Редакция помещает это талантливое стихотворение как характерный показатель отказа околопролетарского поэта от путей пролетарской литературы". "Околопролетарский поэт" посвятил свое стихотворение Ольге Берггольц ("Живет на кухне у меня русалка, как жена"). Ольге была посвящена и книга "Молодость". А двумя годами раньше в стихотворении "Ольха" Корнилов писал:

И еще хочу прибавить только

К моему пропетому стиху,

Что порою называю — Ольга —

Розовую, свежую ольху.

Издали мне почему-то казалось, что Корнилов и Берггольц созданы друг для друга. Однако Ольга и Борис решили по-своему. Вероятно, оба были одинаково правы и одинаково виноваты. Так или иначе, дальнейшая личная судьба определилась довольно скоро. Ольга вышла замуж за Николая Молчанова. Борис женился.

Но разлука с Ольгой все-таки далась Борису нелегко: "Не до сна мне теперь, Татьяна, года на три мне не до сна", "Милый тесть мой, Иван Иваныч, не сберег ты мою жену". Имена выбраны здесь произвольно, но горькое чувство истинно и неподдельно. Разлучаясь, поэт напутствует свою уходящую подругу: "Для твоей ноги да будет, рыжая, легким пухом рыхлая земля". Выделенные мной слова — нечто вроде похорон любви. "Просвистал и проворонил белую...", "И забуду вовсе имя, отчество той белесой, как луна, жены..."

Горюет, что "просвистал и проворонил".

Не забыл, а только обещает забыть.

Впоследствии Корнилов еще не раз грустно возвращался к той же теме: "Осторожно, рукой не трогай — расползется бумага. Тут все о девушке босоногой — я забыл, как ее зовут"; "На память мне флакон с одеколоном и тюбики с помадою губной"; "У меня была невеста, белокрылая жена. К сожаленью, неизвестно, где скитается она..."

А что Ольга? Как она пережила разлуку?

Некоторое время спустя она написала: "Все пою чужие песни о чужой любви - разлуке. О своей — неинтересно, только больше станет скуки". Не поручусь, что здесь имеется в виду разлука с Корниловым. Но уж без всякого сомнения к нему обращены полные горечи строки 1940 года: "Теперь — ты прав, мой первый и пропащий,— пою другое, плачу о другом..." Слова, выделенные Берггольц, принадлежат Корнилову ("...И все не так, и ты теперь иная, поешь другое, плачешь о другом...").

Ольга посвятила Борису еще одно стихотворение, написанное в 1939 году, но напечатанное впервые около двадцати лет спустя. Взяв слова Корнилова в качестве эпиграфа, Берггольц уже в самом начале стихотворения прямо отвечает на них: "О да, я иная, совсем уж иная!" Кончается же стихотворение строками, проникнутыми острой, неутихающей болью:

Не стану прощеные просить я,

ни клятвы —

напрасной — не стану давать.

Но еслм — я верю — вернешься обратно,

но если сумеешь узвать,—

давай о взаимных обидах забудем,

по6родим, как раньше, вдвоем —

и плакать, и плакать, и плакать мы будем,

мы знаем с тобою — о чем.

Увы, к тому времени, когда писалось это стихотворение, Корнилова уже не было на свете. Встреча, о которой мечтала Берггольц, не состоялась.

Но в тот день, когда молчаливая Ольга и мрачный Борис сидели за столом в ресторане Дома печати, до всего этого было еще далеко.

Через некоторое время, когда я познакомился и, смею сказать, подружился с Ольгой и Борисом, они уже "ходили" врозь. Ольга со своим вторым мужем Николаем Молчановым ("Любовью моей. Всегдашней") жила на улице Рубинштейна, семь.

Дом, где она жила, давно известен под именем "слеза социализма". В его квартирах не было кухонь — жильцы кормились в общей столовой на первом этаже; с потолков и снаружи, по фасаду, нещадно текло. Отсюда и "слеза социализма". Один из его жильцов, Александр Штейн, впишет, что это название придумал другой жилец, Петр Сажин.

Мы с моим другом Иосифом Гринбергом — тогда совсем молодые, начинающие критики — чуть ли не каждый вечер захаживали туда к Юрию Либединскому, Михаилу Чумандрину, Вольфу Эрлиху. Но чаще всего бывали мы у Берггольц и Штейна. Если говорить правду, зачастили в "слезу социализма" не только из жажды общения с друзьями и не только из восхищения их прекрасными отдельными квартирами (роскошь, доступная по тем временам лишь немногим). На первом этаже "слезы" в обшей столовой нам никогда не отказывали в ужине. Тогда это было более чем существенно.

Друзья, конечно, видели нас насквозь. Едва мы появлялись, они спешили нас накормить. Даже саркастический Чумандрин, любивший подшучивать над нами, порой сам нас вел в столовую и хлопотал об очередном ужине.

Кто-то из бандарлогов (так по Р. Киплингу именовали себя обитатели "слезы") — то ли Чумандрин, то ли Либединский — окрестил Гринберга Фиалкой, а меня Ландышем. Нас эти прозвища, естественно, ужасали. В тех редких случаях, когда я приходил один, кто-нибудь непременно спраишвал:

— Ландыш, почему ты один? А где Фиалка?

В 1933 году Ольга написала стихотворение "Семья". В собрании ее сочинений оно посвящено И. Гринбергу.

А вечером, как поезд, мчался чайник,

на всех парах

кипел среди зимы.

Друг заходил, желанный и случайный,

его тащили — маленькую мыть.

Друг — весельчак,

испытанный работник,

в душе закоренелый холостяк —

завидовал пеленкам и заботам

и уверял, что это не пустяк

Нельзя сказать, что стихи хороши, но в них отразился быт "слезы социализма" — беспорядочный, скудный, чуждый сытости и, конечно же, счастливый: ведь все мы были тогда так неправдоподобно молоды!

Обитатели "слезы" жили очень скромно, не помышляя ни о хорошей мебели, ни о дорогой посуде, ни — тем более! — о машинах и дачах. Но иные из них все же умели создать у себя некое подобие уюта. Так, например, в не вполне обычной — двухэтажной — квартире Штейна чайный стол все же накрывался скатертью, подавалась более или менее приличная посуда, в кабинете хозяина, расположенном на втором этаже, гости могли удобно устроиться в креслах или на тахте.

Не то было у Ольги. Здесь накрывали стол газетами, пили чай (или водку) из граненых стаканов, а сидели на старых венских стульях или табуретках. Причем все это делалось не от бедности (хотя деньжат порой и не хватало), а принципиально, пожалуй даже демонстративно. Девочка в красной косынке была уже дважды матерью, но твердо решила на всю жизнь остаться комсомолкой из-за Невской заставы. "Я буду сед, но комсомольцем останусь, юным, навсегда!" Никаких признаков мещанского уюта! Никаких диванов, кресел, скатертей, обеденных и чайных сервизов! Таким приставлялся Ольге быт молодой комсомольской семьи. Она считала его обязательным не только для себя, но и всех своих друзей, в том числе и вышедших из комсомольского возраста. К ним принадлежал, например, Либединский, который был женат тогда на Мусе Берггольц, младшей сестре Ольги. Ему уже порядком перевалило за тридцать. К тому же он казался гораздо старше своих лет. Его естественное желание по-человечески возмущало Ольгу.

— Лиха беда начало! — мрачно говорила она. — Сначала шифоньеры, диваны, потом кофе в постель, а потом...

От этого зловещего "а потом...", должен сознаться, и мне становилось не по себе.

Однако жизнь молодой комсомольской семьи складывалась отнюдь не так идиллически, как это выглядит в стихотворении. Через несколько лет в жизни Ольги, изобиловавшей горестными событиями, случилось одно из самых горестных: умерла маленькая Ирочка.

Вскоре после ее смерти Ольга написала:Сама я тебя отпустила, сама угадала конец, мой ласковый, рыженький, милый, мой первый, мой лучший птенец...

Недолго прожила и вторая дочка Ольги, Майя, отцом которой был Молчанов. Да и у него самого оставалось не так уж много лет впереди...

Но пока все шло своим чередом: почти каждый вечер мы отправлялись в "слезу", где всегда было людно и всегда интересно. У Штейна молодой Ираклий Андроников исполнял свои тогда еще мало кому ведомые устные рассказы. Мы восхищались ими и пророчили Ираклию блестящую будущность. У Эрлиха часто бывал Борис Чирков, еще не сыгравший своего знаменитого Максима, но уже и тогда неотразимо талантливый.

В апреле 1932 года "слеза" бурно переживала постановление ЦК партии о ликвидации РАПП — для всех нас, теперь уже бывших рапповцев, оно явилось полной неожиданностью. Кое-кому из нас — в том числе, а может быть, и в первую очередь мне, успевшему напечатать немало вульгарных, типично рапповских, "проработочных" статеек, — предстояло доказать свое право на работу в литературе. Впрочем, нас — и меня, в частности, — это не слишком смущало. Мы были молоды, полны энергии и верили в свои силы.

"...НО БЫЛ КОГДА-ТО СИНИЙ-СИНИЙ ДЕНЬ..."

Кроме нас, частенько наведывался в "слезу" сначала сам по себе, а затем вместе с нами Юрий Герман, молодой писатель, сравнительно недавно появившийся в Ленинграде. Несмотря на свою молодость — ему было тогда года двадцать два,— Герман уже выпустил две книги: "Рафаэль из парикмахерской" (ее он стыдился) и "Вступление" (эта последняя широко читалась и обсуждалась).

Герман обитал на Васильевском острове в огромной коммунальной квартире, где по соседству с его комнатой шипело и чадало полтора десятка примусов и керосинок. Меня привел к нему Владимир Беляев, молодой рабочий с завода "Большевик". Он ходил тогда в кожаном шлеме, писал рассказы и не думал, что станет автором книги, которую будут зачитывать до дыр многие поколения советских мальчишек.

После того как М. Горький в беседе с турецкими литераторами одобрительно упомянул "Вступление" — это произошло в мае 1932 года, — Герман стал появляться в "слезе" особенно часто. Бывал он главным образом у Чумандрина, который обещал ему устроить — и действительно устроил — свидание с Горьким.

Подружившись с Германом, мы стали приходить к Ольге втроем. Затем встречались и у Германа — вскоре он получил квартиру в так называемой надстройке, писательском доме на канале Грибоедова. Однако дружеское сближение Берггольц и Германа шло совсем не так гладко, как нам хотелось. Люди ярко одаренные, ровесники (тогда несомненно "лидировал" Герман; в активе Берггольц числилось, в сущности, всего несколько маленьких книжечек детей), оба не хотели идти ни на какие уступки в спорах и отстаивали свои точки зрения яростно, ожесточаясь и нередко переходя на личности.

Герман в свои двадцать с небольшим держался солидно и поражал зрелостью взглядов на литературу. Наши ночные бдения на канале Грибоедова часто прерывались тем, что он подходил к книжной полке, брал наугад любой из томов Толстого или Чехова и с восхищением читал из "Войны и мира", "Смерти Ивана Ильича", "Попрыгуньи", "Дамы с собачкой"...

Берггольц, конечно, понимала, что такое Чехов и Толстой, но была полна комсомольского, кумачового задора, помноженного еще на рапповские железные лозунги создания Магнитостроя литературы, призыва ударников, одемьянивания поэзии (один из руководителей РАПП в свое время остроумно оговаривался, что одемьянивание не означает обеднения, но никакие оговорки, разумеется, не меняли сути дела). Что греха таить, эти лозунги еще не потеряли тогда смысл и для меня.

Вполне соглашаясь, что Герман чертовски, дьявольски талантлив, Ольга тем не менее твердила:

— Конечно, "Вступление" — прекрасная книга, но все-таки это книга попутчика, а не пролетарского писателя. Вечная проблема — принимать или не принимать строительство социализма. Да эта проблема уже давно решена! Ее решали и Федин, и Леонов, и Сельвинский, и Олеша. Молодым писателям нужно быть ближе к жизни, к тому, что каждый день совершается на фабриках и заводах, в совхозах и колхозах.

Она была не из тех, кто думает одно, а говорит другое. Свои мысли она высказывала Герману в лицо. А он яростно защищался и, в свою очередь, переходил в атаку, обвиняя Ольгу в упрощенчестве, рапповском схематизме, профанации искусства. Ярость, с которой он оборонялся, объяснялась еще и тем, что именно тогда в "Литературной газете" была напечатана статья, озаглавленная "Вступление попутчика". "Преодолеть ошибки своего мировоззрения, — говорилось в этой статье,— нечеткость своего политического мышления — наследие идейного и литературного прошлого автора — задача, к разрешению которой он должен подойти на очередном этапе своего творческого пути". Автор, видимо, полагал, что имеет дело с пожилым и опытным писателем-попутчиком, чье мировоззрение отягощено "наследием идейного и литературного прошлого"...

Когда нa каком-нибудь писательском собрании слово предоставлялось Берггольц и она шла на трибуну, поправляя свою золотистую прядку, Герман шептал мне на ухо:

— Сейчас опять обзовет меня попутчиком. Или начнет выдавать про успехи нашей промышленности. Неужели кто-то всерьез думает, что это и есть знание жизни? Это же просто цитаты, надерганные из газетных передовиц!

При всем том нельзя было не заметить, что Герман и Берггольц пристрастно и ревниво интересуются друг другом, что их яростные споры нужны обоим, что силы притяжения могущественнее сил отталкивания.

Летом 1935 года Герман и я оказались в группе ленинградских писатемей, поехавших в Грузию. К тому времени Герман стал близким моим другом, одним из самых близких за всю жизнь.

Вернуться в Ленинград мы задумали через Одессу и в Батуми, погрузились на теплоход. Хотя на руках у нас были билеты первого класса, но по стечению обстоятельств ехать пришлось на палубе. Мы с Германом решили дотянуть до Коктебеля и там в писательском Доме творчества восстановить силы, вконец подорванные неудачным морским путешествием. К нам присоединился Евгений Шварц.

Когда теплоход приближался к Феодосии, Герман как бы между прочим объявил, что Берггольц сейчас в Коктебеле и, вероятно, нас встретит. Я обрадовался, но Герман охладил мой пыл:

— Тебя, видимо, давно никто не воспитывал. Приготовься к очередной лекции о передовиках производства.

Однако в тоне его на этот раз не было раздражения.

В феодосийском порту нас действительно встретила Ольга. Покрытая особым, только ей одной присущим нежно-золотистым загаром, такая же нежно-золотоволосая ("Мой послушный мягкий волос масти светло-золотой"!), она весело рассказывала, как добиралась сюда из Коктебеля в кузове грузовика, среди катавшихся бочек с бензином, нефтью и чем-то еще, как чуть не вывалилась на крутом повороте, как еще из грузовика увидала наш теплоход и боялась опоздать... Я на правах старого уже приятеля обнял ее. Герман поцеловал ей руку вежливо и несколько отчужденно.

В Доме творчества нас, как выяснилось, ждали — об этом позаботилась Ольга — и уже приготовили комнату на троих. Тогда это считалось верхом комфорта.

Десять дней, проведенных нами в Коктебеле, как принято писать в таких случаях, слились в один нескончаемо длинный день, полный солнца, моря, беззаботного отдыха, веселого дружеского общения. Однако каким бы длинным этот день ни был, кончился он все же очень скоро. Настало время садиться в пыльный, душный вагон и ехать восвояси.

Ольга, еще остававшаяся в Коктебеле, провожала нас. Она шутила, пыталась улыбаться, но глаза были грустные. Герман смотрел по сторонам и молча покуривал.

Поезд тронулся. Наше лето 1935 года кончалось. Выглянув из вагона, я еще долго видел тоненькую фигурку, одиноко стоявшую на перроне.В Ленинграде мы продолжали встречайся то у Бертгольц в "слезе", то у Германа в "надстройке".

Герман печатал тогда в журнале "Литературный современник" свой новый роман "Наши знакомые". В 1936 году, когда роман был опубликован полностью, вокруг него сразу возникли ожесточенные споры. Читательский успех "Наших знакомых" превзошел все ожидания, но многие критики обвиняли молодого писателя в мелкотемье, беллетристической легковесноста, в бытописательстве. Выступивший в Ленинграде Виктор Шкловский обрушился на Германа. На том же собрании Вениамин Каверин спорил со Шкловским и защищал от нено "Наших знакомых". Многие считали, что в "Наших знакомых" виден зрелый художник, далеко оставивший позади и "Вступление" и "Бедного Генриха" (этот роман, примыкавший к "Вступлению", вышел в 1934 году), не говоря уж о "Рафаэле из парикмахерской".

Высказала свое мнение о "Наших знакомых" и Ольга. Она работала тогда в газете "Литературный Ленинград". На страницах газеты помещались ее статьи. Большей частью они носили весьма боевой, воинствующий характер. Вот заголовки некоторых из них: "Бесстрастия печать" (о киниге стихов В. Лифшица "Долина"), "За героику в детской книге", "Поменьше самоуспокоенности". В "Литературном Ленинграде" была напечатана и еe статья о "Наших знакомых". Ольга назвала ее "Жизнь, которая остановилась".

В день, когда статья была напечатана, Герман позвонил мне раньше обычного.

— Читал статью своей подруги? —спросил он тем ласково-задушевным голосом, который появлялся у него в минуты наивысшего раздражения.

Я ответил, что еще не видел газет.

— Почитай, почитай, — тем же елейным голосом посоветовал Герман. — Крайне поучительно.

"Много говорят и пишут о том, — заявляла Бертольц, — что роман Германа — это роман на тему о советском гуманизме. Основание — тот факт, что Сидоров, Женя приютили у себя Антонину, помогли ей встать на ноги, отнеслись к ней с подлинной человечностью. Спору нет, внимание и забота о человеке как массовое явление — одна из естественных сторон советского гуманизма. Но уничтожение кулачества как класса, беспощадная борьба с троцкистскими террористами и т.д. — все зто такие факты, без которых гуманизм не существует". Далее Берггольц писала: "Я вовсе не хочу сказать, что Герман должен был все зто "отобразить" в романе. Но я хочу сказать, что, например, "Поднятая целина" с несравненно большим основанием может быть названа первым настоящим романом о советском гуманизме".

Германа, как ни странно, особенно взбесила не столько содержавшаяся в статье общая оценка "Наших знакомых" и не столько более чем неожиданная параллель с "Поднятой целиной", сколько фраза о том, что в романе "подробно описывается пошловатая история Антонины с актером". Эту "историю" Герман очень любил и считал, что она ему удалась. Он готов был признать приоритет Шолохова-гуманиста (хотя сопоставление "Наших знакомых" с "Поднятой целиной" справедливо казалось ему искусственным и неуместным), но никак не мог принять упрека в пошлости. Тем более что именно пошлость ненавидел больше всего на свете.

Мы не согласились со статьей Ольги и объявили ей об этом, но она, смеясь, сказала, что ничего другого от нас и не ждала и приятельские отношения, видимо, дороже нам, чем истина...

Много лет спустя мой друг Дм. Хренков, читавший дневники Берггольц (как оказалось, Ольга вела их почти всю жизнь), рассказал о ее записи, относящейся к 1936 году: печатая статью о "Наших знакомых", она заранее знала, что статья не понравится "мальчикам" — так она порой называла Гринберга и меня.

Статья о "Наших знакомых" не могла не осложнить и без того "гамсуновских" отношений Берггольц и Германа. Они продолжали встречаться, но споры, по-прежнему возникавшие между ними, особенно обострились. Самого ничтожного повода хватало, чтобы они с внезапно вспыхнувшим раздражением яростно рвались в бой. Казалось бы, проще было вообще не встречаться, но, как я уже говорил, их непреодолимо влекло друг к другу, без постоянного общения они не могли обойтись.

С тех пор прошло очень-очень много лет. Страшно сказать — больше сорока! Моих дорогих друзей Оли и Юры уже нет на свете. И вот я сижу в комнате, где последние годы жил и работал Герман, в его квартире на Марсовом поле, семь. Разбираю архив: неоконченные повести и рассказы, планы ненаписанных пьес и сценариев, выписки из самых разных книг от Монтеня до Пирогова, дневниковые записи, заметки для памяти, немногие случайно сохранившиеся письма (Герман не раз говорил, что его архив не подставляет никакого интереса для человечества, и принципиально не хотел ничего хранить). Чудом сохранилось несколько писем. В том числе два письма от Ольги Берггольц. Одно из них относится к 1956 году, другое к 1966-му. Оба написаны в больнице. Оставаясь наедине с собой, Ольга, видимо, испытывала потребность в общении со старым другом, с которым все реже встречалась в каждодневной житейской суете. Чем старше мы становимся, тем меньше времени остается у нас на все: и на работу, и на отдых, и на встречи с друзьями...

Первое письмо целиком посвящено пьесе Германа "За тюремной стеной" (о молодом Дзержинском), Ольга только что прочитала ее. Высоко оценивая пьесу, Ольга высказывает при этом некоторые общие мысли о современном театре: "В Александринке (то есть в Ленинградском театре драмы имени А. С. Пушкина. — Л. Л.) идет "Оптимистическая", ставят твою трагедию о Дзержинском, предположим, ставят мою "Верность" — трагедию нашего времени; из классики — великолепный козинцевский "Гамлет", затем — "Заговор Фиеско"; понимаешь, получается единственный в Союзе театр с определенным профилем — театр высокой трагедии... В репергуаре, при многообразии пьес, обязана быть ведущая, главная линия, и в Александринке она, может быть, наилучшая, наивысшая — трагедия".

Действие пьесы "За тюремной стеной" происходит в дореволюционные годы. Берггольц хвалит ее, но заканчивает письмо несколько неожиданно: "Ах, как я мечтаю о том, чтоб ты написал большую современную вещь, — ведь ты же весь до потрохов современный писатель, ты один из самых лучших наших современных писателей".

Современных, то есть пишущих о современности. Нет ли в этих словах позднего пересмотра того, было сказано в статье "Жизнь, которая остановилась"? И не оказалась ли именно такой "большой современной вещью" широко известная трилогия Германа "Я отвечаю за все"?

Второе отсьмо я приведу полностью:

"Мой дорогой Юрик! Кажется, второй раз в жизни я пишу тебе столь пространное письмо (хотя постараюсь, чтобы оно не было очень уж пространным) — и представь, снова из хирургического отделения, где вновь лежу с покалеченой ногой, — и вновь собираюсь закончить письмо стихами (в предыдущем письме Берргольц целиком привела стихотворение "Обещание": "Я недругов смертью своей не утешу.." и т. д.— Л. А) — в общем, все как тогда, в 1956 году, т. е. ровнехонько десять лет назад!

...А письмо тебе я начала писать еще в Коктебеле. Старость, наверное, но почему-то ожило все вдруг все давно прошедшее, столь давно прошедшее — тридцать один год все же, и ожило с силой необычайной, и все вокруг спрашивало меня: "А помнишь?" — и я все вопрошала - тем же вопросом, но больше всего хотелось спрашивать мне об этом тебя, потомому что — не знаю почему — я знала, что ты "все помнишь.

...Если бы ты знал, как временами жжет и томит меня жизнь, как изумляет, — резче, чем в юности, почти как в детстве. Вещи и события словно окружены тонким сверкающим спектром... Но уже и из больницы я не смогу написать тебе всето (точно это можно высказать вообще),— я ведь дня через два уйду домой, и мы увидимся, и, может быть, получится разговор.

Я напишу тебе стихотворение о Феодосии, написанное в 1947-м и один раз напечатана" в книге сорок восьмого года, которой у тебя нет, а двухтомник выйдет еще не скоро.

С той же обостренностью, с какой вспоминала я Коктебель 1935 года, я вспоминала его и в 1944 и в 1947 годах, когда первый раз приехали туда с Юркой (имеется в виду Г. Макагоненко.— Л. Л.). Ну, вот оно:

...Когда я в мертвом городе искала

ту улицу, где были мы с тобой,

когда нашла и все же не узнала ...

............................

А сизый прах и ржавчина вокзала!

...Но был когда-то синий-синий день,

и душно пахло нефтью, и дрожала

седых акаций вычурная тень...

От шпал струился зной,

стеклянный, зримый,

дышало море близкое, а друг

уже чужой, но все еще любимый

не выпускал моих холодных рук.

Я знала все! Уже ни слов, ни споров,

ни милых встреч.

И все же будет год —

один из нас вернется в этот город

и все, что было, вновь переживет.

Обдаст лицо блаженный воздух юга,

подкатит к горлу незабытый зной,

на берегу проступит облик друга,

неистребимой радости земной.

О, если б кто-то, вставший с нами рядом,

шепнул, к а к и е движутся года!

Ведь лишь теперь, на эти намни глядя,

я поняла, что значит — никогда.

Что прошлого и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни".

Замечательное это письмо заканчивается тоже несколько неожиданно. Последние его строки — как бы полемика с собой, опровержение того, что было написано почти двадцать лет назад под влиянием внезапно нахлынувшего пронзительно-горького чувства. "Кажется, у тебя нет этого стиха, — заканчивает письмо Берггольц и вдруг восклицает: — А след-то к себе, кажется — нет, наверняка! — не потерян!"

Мы как бы становимся свидетелями хода напряженной мысли, подводящей итог всему, что было прожито за два десятилетия.

Потерян ли след к себе? От ответа на этот вопрос зависит слишком многое. Сначала Ольге только кажется, что след все-таки не потерян. Но тут же она окончательно убеждается в этом: "... нет, наверняка!..".

К такому выводу Ольга Берггольц приходит в 1966 году, пятидесяти шести лет от роду, оставив позади множество суровых, трагических испытаний, которых с избытком хватило бы на несколько человеческих жизней. Пережить все эти испытания и не потерять следа к себе, сохранить себя как личность, не саморазрушиться способна только очень сильная натура!

Однако письмо Ольги замечательно не только тем, что в нем полностью процитировано одно из лучших созданий ее лирической поэзии. Вместе с написанным десятью годами раньше оно показывает, как со временем изменилось юношески-ригористическое отношение Ольги к Герману и его творчеству. Наконец, это письмо замечательно еще и тем, что в нем с необыкновенной силой выражено владевшее Ольгой ощущение жизни — поэтическое, можно сказать, до болезненности: "Если бы ты знал, как временами жжет и томит меня жизнь, как изумляет, — резче, чем в юности, почти как в детстве"...

Мглистым январским утром 1967 года мы (ныне уже московские друзья Германа — Штейн с женой, Гринберг с женой и я) приехали в Ленинград на его похороны. Гроб стоял в одной из гостиных Дома писателей — тридцать с лишним лет назад здесь обсуждался только что опубликованный роман "Наши знакомые". Возле гроба я увидел Ольгу — бледную, худую, в черном платье. Когда ей предоставили слово — кому же еще как не ей? — она знакомым движением заправила за ухо ту же, но и совсем, совсем не ту, когда-то нежно-золотистую, а теперь печально потускневшую пепельно-серую прядку. Прощаясь с Германом, Ольга, как и все мы, снова и снова расставалась со своей молодостью. Недаром через три года она назвала его среди самых близких людей, кому не случилось прийти на грустный праздник ее шестидесятилетия.

Кажется, это Ольга сказала тогда у открытого гроба, что со смертью Германа Ленинград для нее опустел.

"С ОГНЕМ И КРОВЬЮ ПОПОЛАМ"

б ноября 1941 года мой товарищ по курсам младших лейтенантов при 1-м учебном запасном минометном полку известный ленинградский кинооператор Анатолий Погорелый и я патрулировали по Невскому. Мы ходили взад-вперед по его левой стороне, если стоять спиной к Адмиралтейству, от Садовой до Московского вокзала. Заступили в шестнадцать часов. Должны были патрулировать до двадцати четырех.

В полночь пришла смена. Закоченевшие и, как всегда в те дни, голодные, мы заторопились домой. Наши курсы помещались в одном из больших казарменных зданий неподалеку от Витебского вокзала. Когда мы поравнялись с улицей Рубинштейна, я увидел на другой стороне, возле хорошо известного ленинградцам рыбного магазина дворничиху, сгребавшую снег (тогда его кое-где еще убирали). Недолго думая я попросил Погорелого минутку подождать, нацарапал короткую записку и передал дворничихе, с тем чтобы она завтра утром как можно раньше отнесла ее на улицу Рубинштейна, семь, Ольге Федоровне Берггольц. Я написал, что завтра с восьми до шестнадцати буду патрулировать по левой стороне Невского, если стоять к Адмиралтейству спиной, и попросил Ольгу, если это возможно, хотя бы ненадолго появиться на Невском в эти часы.

— В чем дело? — вяло поинтересовался Погорелый, когда мы пошли дальше.

Я рассказал. Погорелый с сомнением покачал головой.

— Вряд ли Берггольц придет, — сказал он. — Да и не стоило ее тревожить. Уверяю вас, ей сейчас не до свиданий с друзьями.

Я стал горячо возражать. С Ольгой, говорил я, меня связывает десятилетняя дружба, а это кое-что да значит.

— Посмотрим, — усмехнулся Погорелый.— Завтра увидим, кто из нас прав. — Он помолчал. — Если, конечно, дворничиха вообще передаст вашу записку, что, как говорится, вряд ли. Очень ей нужно в такое время бегать по чужим квартирам.

Тем временем мы подошли к казарме, поднялись по зашарканной лестнице, добрались до нар и не раздеваясь повалились на них.

— Спать! — приказал Погорелый. — Завтра подъем чуть свет.

Он повернулся ко мне спиной и вскоре уже похрапывал.

А я, несмотря на усталость, заснул не сразу. "Придет Ольга или не придет? — гадал я. — Вероятно, ей сейчас и в самом деле не до меня. Силенок, конечно, маловато. Да и откуда им взяться? Живет наверняка на тех же правах, что и все остальные. Так же голодает".

Встали мы с Погорелым действительно чуть свет, похлебали редкого блокадного супа, взяли винтовки, противогазы и пошли на Невский.

Было ясно, что с утра Ольга, во всяком случае, не появится. Но я все-таки присматривался к каждой женщине, попадавшейся навстречу. Погорелый молчал, но поглядывал на меня насмешливо.

Время шло, а Ольга все не появлялась. До конца дежурства оставалось не так уж много времени. Погорелый поглядывал на меня уже с явным сожалением.

Я столько раз ошибался, принимая за Ольгу незнакомых женщин, что, когда она на самом деле появилась, чуть не прошел мимо.

Ольга пришла с Колей Молчановым. Прежде всего меня поразила перемена, происшедшая в нем. Когда я видел его последний раз — это было еще до войны, — он производил впечатление полного сил, цветущего молодого человека. Я знал, что он серьезно болен — у него была эпилепсия, — но на щеках его всегда играл румянец, он казался бодрым и даже физически сильным. Сейчас в лице его не было, что называется, ни кровинки, глаза потухли, он улыбался вялой улыбкой, больше похожей на гримасу. Ольга тоже заметно осунулась и побледнела, но была неестественно оживлена. Обняв меня и обхватив при этом холодный приклад винтовки, Ольга ткнулась лбом в мое ухо и неожиданно сказала:

— Здравствуй, Ландыш. А где Фиалка?

Это так вопиюще противоречило всему нас окружавшему, что я онемел. Ольга же, блестя глазами и коротко похохатывая, рассказывала, какими молодцами оказались наши ^ярые друзья. Женя Шварц, например. Как много работает и она сама, сколько стихов написала. Среди них есть, между прочим, и такие, которыми она, в общем, довольна.

— Читал? Может быть, по радио слышал?

Пришлось признаться, что не читал и по радио не слышал.

— Э, братец, так ты, видно, про меня ничего не знаешь, — засмеялась Ольга. — Я ведь теперь нечто вроде ленинградской богородицы. Значит, ты и мое письмо Муське не слышал? Я его еще в сентябре написала. "Машенька, сестра моя, москвичка!" Не слышал?

Пришлось признаться, что не слышал. Не объяснять же ей было, что, обучаясь на своих курcax, я после полевых занятий с непривычки падал на нары просто на пол и засыпал мертвым сном. Откуда мне было знать, что за эти месяцы в жизни Ольги произошли разительные перемены, что она стала поэтом борющегося Ленинграда, что судьба ее отныне и навсегда связана с судьбой осажденного города, что в ее стихи с болью и надеждой вслушиваются люди не только в кольце блокады, но и далеко за его пределами. Короче говоря, я не знал, что случилось настоящее чудо: война и блокада подняли Ольгу на самый гребень трагических событий, разом проявили то, что годами копилось и зрело в ее душе, превратили ее в истинного поэта-гражданина, чей искренний, чуждый ложного пафоса, живой человеческий голос уверенно и властно зазвучал над опустевшими улицами и площадями Ленинграда, в оледеневших пещерных жилищах, в землянках и блиндажах переднего края. Это был неожиданный для многих, но глубоко оправданный и выстраданный поэтический расцвет. Сама Ольга назвала его жестоким: "Я счастлива. И все яснее мне, что я всегда жила для этих дней, для этого жестокого расцвета"; "Благодарю ж тебя, благословляю, жестокий мой, короткий мой расцвет..." Ничего этого я еще не знал и потому пропустил мимо ушей слова Ольги насчет ленинградской богородицы.

Между тем Ольга не умолкала ни на минуту. То и дело она со скрытой тревогой поглядывала на Молчанова. Он стоял молча, с равнодушным видом к явно не прислушивался к нашему разговору.

— Коля у нас белобилетчик, — предвосхищая возможные расспросы и как бы оправдываясь, говорила Ольга. — Но тоже пошел на фронт. Правда, его очень скоро комиссовали. Теперь он без дела не сидит. Много работает в ПВО. Пишет большую статью "Лермонтов и Маяковский". А потом будет писать книгу "Пять поэтов". Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Блок и Маяковский. Правда, здорово?

— Очень здорово. — Я глядел на по-прежнему отсутствующего Молчанова и с грустью думал, что вряд ли ему удастся все это написать.

— Вчера передавали по радио мое праздничное письмо. В это время поднялся страшный шум. Немцы стреляли, бомбили, ты же слышал. Но письмо все-таки пошло в эфир. У меня есть копия. Хочешь, подарю? Кроме того, стихи написала. Прочесть?

Мы шли по Аничкову мосту. Ольга и я впереди, Молчанов и Погорелый немного сзади. Молчанов так и не сказал еще ни слова.

— "И справляли как могли, — читала Ольга, — великий день... И как дерзанье в бомбоубежищах прошли торжественные заседанья. Сюда, под землю, принесли мы наши гордые знамена. А бомбы с грохотом рвались, и с пением мешались стоны..." Это я вчера написала. Что скажешь? — Не дожидаясь ответа, она наклонилась ко мне и быстро зашептала: — Ты не представляешь, как я боюсь за Колю. Он не выдержит. У него участились припадки. Есть возможность уехать, увезти его. Но я не могу. Понимаешь, не могу, Ленинград — моя судьба. Понимаешь?

— Оля, — вдруг сказал Молчанов незнакомым хриплым голосом. — Мы опоздаем.

Это были единственные слова, которые он произнес за все время нашей встречи.

— Да-да, — заспешила Ольга. — Нужно идти. Меня ждут в Радиокомитете. Готовим перекличку с Севастополем. Боже мой, но ты-то как?

Мы обнялись, и вот они уже заскользили по заснеженному Невскому, издали помахали мне — Молчанов нехотя и вяло, Ольга с улыбкой и от души,— заговорили о чем-то, видимо уже забыли о нашей встрече, скрылись за поворотом.

— Все-таки пришла,— негромко сказал Погорелый.— Честно говоря, не ждал. О дружба, это ты! — Он шутил, но тон у него был виноватый.— А муженек ее долго не протянет. По всему видно, что не жилец...

Увы, Погорелый оказался прав: после нашей встречи Коля Молчанов прожил немногим больше двух месяцев — он умер от голода в январе 1942 года.

Через тридцать с лишним лет Ольга прислала мне трехтомное собрание своих сочинений. Во втором томе в разделе "Говорит Ленинград" я нашел праздничное письмо, то самое, о котором она рассказывала на Невском 7 ноября 1941 года и копию которого предлагала подарить.

"В этом году,— писала Ольга накануне нашей встречи,— мы ничем не украшаем наш город. Не будет ни знамен, ни огней. Деревянными ставенками, фанерными листами прикрыты окна жилищ. Праздничный стол ленинградцев будет скуден — разве немного погуще суп. Как и вчера, на улицах Ленинграда будут ходить только ночные патрули,— и шаг их на пустых улицах будет звучать гулко и мерно".

"ЕДИНЕНИЕ ФРОНТА С ТЫЛОМ"

Через неделю после встречи на Невском наше пребывание в запасном минометном полку закончилось. Мы с Погорелым получили назначение в 10-ю стрелковую дивизию. На ходу формируясь и обучаясь, дивизия двигалась к передовой и в начале декабря вышла на Невскую Дубровку. Однако пробыл я здесь всего месяца полтора — в конце января 1942 года меня отозвали в редакцию армейской газеты, где я и прослужил до конца войны.

Выбраться из приладожских болот в Ленинград мне удалось только летом 1943 года. Редакции понадобились стихи ленинградских поэтов. Мне было поручено их "организовать".

Задание я выполнил: В. Инбер, Б. Лихарев, А. Прокофьев, В. Саянов дали мне стихи, написанные специально для нашей газеты. Но повидаться с Ольгой и получить у нее стихи не удалось — именно тогда она ненадолго уехала в Москву. Встреча с ней откладывалась на неопределенное время.

Состоялась она только в конце 1944 года.

24 ноября 1944 года на первой полосе нашей газеты "Ленинский путь" появился крупный заголовок: "Доколотили!" Это означало, что войска нашей армии уничтожили наконец фашистскую группировку, окопавшуюся на полуострове Сырве (западная оконечность острова Сааремаа). Война на Ленинградском фронте закончилась.

В декабре мне было разрешено на несколько дней съездить в Ленинград. Поехали мы вдвоем с Дм. Хренковым, дружба с которым сыграла большую роль в моей жизни и работе фронтового журналиста.

Приехав в Ленинград, мы расположились в уютном номере гостиницы "Европейская" (это после волховских-то землянок!). Жили в свое удовольствие. Кому-то из нас пришла в голову идея пойти в цирк. Сказано — сделано! В тот же вечер мы были в цирке. Правда, это чуть не кончилось драматически: мы пришли в цирк несколько навеселе и — каждый сам по себе, независимо друг от друга — были задержаны военным комендантом. Я за то, что шел в расстегнутой шинели, а Хренков за пререкания. Когда меня привели к коменданту, Хренков был уже там и встретил меня с энтузиазмом. Это не вызвало сочувствия у коменданта, но испортить нам вечер он все-таки не захотел...

На следующий день мы были приглашены в гости к Берггольц.

Она жила на той же улице Рубинштейна, но уже не в "слезе", а в другом доме, неподалеку от Пяти углов.

За то время, что я не видел Ольгу, обменялись несколькими письмами. К сожалению, они не сохранились. Хорошо помню, что писал ей, узнав о смерти Коли Молчанова, и получил ответ. Но встретились мы за все время войны лишь второй раз.

Кроме нас с Хренковым, по моей просьбе был приглашен Малюгин. Насколько я знаю, Ольга никогда с ним особенно не дружила, но рада была видеть его вместе с нами.

Вечер, проведенный нами вчетвером (Макогоненко почему-то не было), я вспоминаю как один из самых счастливых и веселых в моей жизни.

Все мы были еще молоды: самому старшему из нас, Малюгину, исполнилось тридцать пять. Страшная война, участниками которой мы оказались, шла к концу. Исход ее не вызывал уже никаких сомнений. Каждый из нас честно выполнял свой долг. Особенно это относилось, конечно, к Ольге. Она не просто выполнила свой долг. Она совершила подвиг. Тоненькая девочка в красном платке, сидевщая когда-то на подоконнике в Доме печати, писавшая книжки для детей и, в сущности, только начинавшая работу во "взрослой" поэзии, стала вдохновенным певцом осажденного героического Ленинграда! В своем знаменитом "Февральском дневнике" Берстольц писала:

Я никогда героем не была,

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

Все годы блокады она жила счастливой — да, да, именно счастливой! — жизнью. Под угрюмым небом блокадного Ленинграда, в его, по выражению Н. Тихонова, "железных ночах" Берггольц действительно не геройствовала, а жила полной жизнью, не щадя свое сердце "ни в песне, ни в горе, ни в дружбе, ни в страсти". Вот как она писала об этом: "Такими мы счастливыми бывали, такой свободой бурною (в одном из ранних вариантов было "дикою".— Л. Л.) дышали, что внуки позавидовали б нам". Вся предыдущая жизнь казалась Ольге лишь закономерным подступом к ее жестокому короткому расцвету.

Летом 1942 года она прочитала по радио стихотворение "Мы шли на фронт...":

Да. Знаю. Все, что с детства в нас горело,

все, что в душе болит, поет, живет,—

все шло к тебе, торжественная зрелость,

на этот фронт у городских ворот.

Торжественная зрелость — как это сказано!

Но дело не только в том, что пришла зрелость. Случилось нечто еще более торжественное — обновилась душа: "У каменки, блокадного божка, я новую почувствовала душу, самой мне непонятную пока". В поэме "Твой путь", откуда взяты эти слова, Берггольц вспоминает, как задолго до войны она стояла на Мамиссоне, одном из самых высоких кавказских перевалов: "О девочка с вершины Мамиссона, что знала ты о счастии?" "Девочка с вершины Мамиссона", глядящая на мир широко открытыми, наивными глазами,— это и есть довоенная Ольга Берггольц, которая демонстративно застилала стол газетами, обвиняла Либединского в мещанском перерождении, а Германа называла попутчиком...Поэму "Твой путь" Берггольц написала в апреле 1945 года, в пору "торжественной зрелости". Мечтая о счастье, "девочка с вершины Мамиссона" не знала, что "оно неласково, сурово и бессонно и с гибелью порой сопряжено". В том, что это именно так, автор поэмы "Твой путь" убедился на собственном нелегком жизненном опыте минувшего десятилетия.

После этого особым, вещим смыслом наполняются строки из поэмы, которые я частично уже цитировал:

Я счастлива.

И все яснее мне,

что я всегда жила для этих дней,

для этого жестокого расцвета.

И гордости своей не утаю,

что рядовым вошла в судьбу твою,

мой город,

в званье твоего поэта.

В декабре 1944 года, когда мы собрались у Ольги, она была в зените своей торжественной зрелости, своего жестокого расцвета...

В тот вечер все мы нежно любили друг друга и были счастливы. Самый молодой из нас, двадцатипятилетний Митя Хренков, впервые видевший Ольгу вблизи, смотрел на нее и слушал ее с восхищением. Да и я смотрел на нее новыми глазами. Это была другая Ольга. Не та, которую я знал до войны. Не та, с которой встретился на Невском 7 ноября 1941 года.

Ольга, разумеется, не могла не чувствовать нашего восхищения, понимала, что сегодня все мы влюблены в нее, и это делало ее особенно обаятельной и веселой. Она была так же счастлива, как и мы.

Не помню уж, кто из нас первым произнес эти слова, но тотчас после того, как они были сказаны, мы хором повторяли их, они стали как бы девизом этого счастливого вечера:

— Единение фронта с тылом!

Привычная газетная фраза вдруг прозвучала по-особому, наполнилась жизненной плотью, приобрела неожиданный личный смысл.

Фронт представляли мы с Хренковым просто потому, что на нас была военная форма. Штатская Берггольц не хуже нас знала, как рвутся снаряды и бомбы. Тем не менее она представляла тыл. Впрочем, дело было вовсе не в том, кто что представляет. Мы от души веселились, потому что война кончалась, победа была не за горами и каждого из нас еще ждала длинная-длинная жизнь...

Мы ели, пили, пели песни, танцевали. Кто-то засыпал, просыпался, снова садился к столу. Ольга читала стихи. Мы захлебывались от восторга, благодарили ее от имени фронтовиков, тыловиков, от имени советского народа, всего передового прогрессивного человечества...

Прощаясь, мы никак не могли расстаться и клялись друг другу в вечной любви и преданности.

Впоследствии Ольга часто вспоминала нашу встречу и никогда не упускала случая помянуть добрым словом "единение фронта с тылом". Как-то — это было, видимо, в 1965 году — я получил от Ольги подарок; недавно вышедшую книгу "Узел". На ней была надпись: "Леве Левину за единственное и блистательное единение фронта с тылом. Всегда твоя Ольга".

"СКАЖИ, ЧТО МЫ ПРИШЛИ ВМЕСТЕ"

9 мая 1945 года я провел в Таллине. Кто-то сказал, есть приказ: в течение этого дня пьяных военнослужащих задерживать. Разумеется, и я был пьян, но не столько от водки, сколько от сознания того, что пришла победа и что мне посчастливилось дожить до нее.

А потом наступили гарнизонные — уже не фронтовые, а именно гарнизонные — будни.

Штаб нашей 8-й армии расформировали и перебросили из Таллина в Раквере. Мы попали в резерв. Офицеров обязали являться на ежедневные военные занятия: стрелковый полк в наступлении, в обороне, бои в лесисто-болотистой местности...

В один прекрасный день поползли слухи, что пребывание в резерве на исходе и вскоре нам предстоит двинуться в дальний путь. К тому времени капитулировала уже и Япония. Между тем упорно говорили, что нас собираются перебросить на Дальний Восток.

Услышав об этом, я, честно говоря, пришел в отчаяние. Теперь, когда война кончилась и пушки отгремели, я ужасался, что могу оказаться на гарнизонной службе где-нибудь за много тысяч километров от дорогого моему сердцу Ленинграда. Оставаться в армии я не собирался, да и данных этого у меня не было. Я мечтал вернуться к литературной работе.

Прекрасным летним утром, хотя на дворе была уже середина сентября, я приехал в Ленинград, чтобы попросить Прокофьева (он был тогда одним из руководителей Ленинградской писательской организации) помочь мне. С Балтийского вокзала я позвонил Берггольц. Изложить суть дела по телефону не удалось.

— Сейчас же приезжай,— приказала Ольга. — Дома все расскажешь.

Я поехал. За чашкой кофе Ольга выслушала меня.

— Пойду с тобой к Прокопу,— решительно сказала она. — Он со мной считается, хотя и не бог весть какой поклонник моей музы.

(В своих записках "О моей жизни, книгах и читателях" В. Панова расскаэала, как на одном из пленумов правления Союза писателей, проходившем еще во время войны, Прокофьев бранил поэму "Февральский дневник" и как сразу после его выступления Берггольц прочитала отрывки из поэмы с поистине триумфальным успехом. "Стало ясно, — подчеркнула Панова, — что победа эта и не была бы столь явной, не выступи Прокофьев против ее поэмы". Там же Панова дала и портрет Ольги: "Берггольц была очень хороша собою — тоненькая, в черном платье, с головкой золотой, как подсолнечник".)

Ольга стала звонить в Союз писателей, чтобы узнать, когда будет Прокофьев. Ее, видимо, спросили, кто говорит.

— Берггольц, — негромко ответила она и с внезапно вспыхнувшим раздражением тут же повторила по слогам: — Берг-гольц. Вы что, оглохли? Ну да, да. Конечно, Ольга Федоровна.

"Это что-то новое,— невольно подумал я.— Раньше она так не разговаривала".

Выяснилось, что Прокофьев приедет часа через два. Велев мне никуда не отлучаться и отвечать на телефонные звонки, Ольга ушла по своим делам.

Я остался один в ее большой, новой, хорошо обставленной квартире, бродил из комнаты в комнату, перебирал книги (у Ольги никогда не было такой библиотеки, но значительную ее часть теперь составляли книги Макагоненко), листал читательские письма. Они в беспорядке лежали на столе, на стульях, на подоконниках, на вешалке.

То и дело звонил телефон. Незнакомые мужские, женские и даже детские голоса настойчиво стребовали Ольгу Федоровну, хотели точно знать, куда она ушла — не в Союз ли писателей, не на радио ли, не в редакцию ли "Ленинградской правды" — и когда должна вернуться. Особенно настойчиво звонил молодой мужской голос с характерными армейскими интонациями. Я готов был поручиться, что он принадлежал младшему лейтенанту, самое большее лейтенанту.

— Ольга Федоровна еще не прибыла?

— Еще нет.

— Разрешите позвонить через десять минут?

— Пожалуйста.

Ровно через десять минут:

— Ольгу Федоровну.

— Еще не пришла.

— Просим прощения, а вы кто будете? Ее супруг?

— Нет, не супруг. Старый знакомый.

— Товарищ старый знакомый, а вы не в курсе, какой у нее сегодня распорядок дня?

— К сожалению, не в курсе.

— Ах ты мать честная! — Пауза. — Разрешите обратиться к вам с просьбой.

— Пожалуйста.

— Доложите Ольге Федоровне, что сегодня в восемнадцать ноль-ноль у нее выступление в воинской части номер...

Отвечая на телофонные звонки, я вновь и вновь думал о том, как изменилась Ольга, какое чудо произошло в ее жизни за четыре года войны. Отныне она неотделима от Ленишрада, как Исаакиевский собор, как Медный всадник, как Летний сад...

Наконец Ольга вернулась. Я немедленно доложил ей, что сегодня в восемнадцать ноль-ноль и т. д.

— Да что ты говоришь? — с досадой воскликнула Ольга.— Я же их предупредила, что сегодня не смогу. Ну да ладно, как-нибудь выкручусь.

Для храбрости мы опрокинули по рюмке водки и поехали в Союз писателей.

Прокофьев принял меня ласково (в рапповские времена я не раз атаковал его и, в свою очередь, был объектом его резких нападок, в том числе и в стихах, но во время войны он ко мне заметно переменился). Я рассказал, зачем приехал. Ольга хотела было произнести монолог в мою поддержку, но Прокофьев мягко остановил ее:

— Не надо, Ольга Федоровна, все ясно. Сейчас попробую позвонить одному товарищу.

Звонить он стал по вертушке. Меня это, не скрою, обнадежило. Но далее произошло нечто совершенно неожиданное.

— Дмитрий Иванович,— сказал Прокофьев в трубку,— говорит Прокофьев Александр Андреев сын. Как живы, здоровы? — Пауза.— Дмитрий Иванович, я к вам с покорнейшей просьбой. У меня в кабинете сидит некто Левин Лев Ильич, член Союза писателей, наш старый товарищ. Всю войну был на фронте, служил минометчиком, потом военным журналистом. Недавно их редакцию расформировали. Сейчас они стоят в Раквере, но, говорят, их перебрасывают на Дальний Восток. Вот он и просит...

Тут Прокофьев внезапно умолк. Собеседник. видимо, перебил ero. Последовала новая пауза, на этот раз весьма длительная. Во время нее Прокофьев поглядел на меня с испуганным видом.

— Дмитрий Иванович,— пытался он вставить словечко,— минутку, Дмитрий Иванович. Он мне этого не говорил. Это мое предположение. Да, да, мое собственное. Просто у меня создалось такое впечатление. А он мне ничего не говорил... Слушаю, Дмитрий Иванович... Понимаю. Есть. Всего хорошего. До свидания.— Положив трубку, Прокофьев расстроенно сказал: — Вот ведь как неладно получилось. Я с ним по-свойски, а он со мной официально. Что это еще, говорит, за проситель такой, который военные тайны выбалтывает? Кто ему сказал, что штаб Восьмой армии перебрасывают на Дальний Восток? Пусть немедленно явится в Политуправление. Мы с ним поговорим.

Ольга смотрела на меня с ужасом. Да и я, откровенно говоря, испугался не на шутку.

— Что делать? — растерянно спросила Ольга.

— Придется идти в Политуправление, это прямой приказ,— со вздохом сказал Прокофьев.— Снизу позвонишь подполковнику... — Он назвал фамилию, которую я тут же со страху забыл.

Когда вышли на улицу, Ольга сказала:

— Я пойду с тобой. В случае чего,— она многозначительно на меня посмотрела,— скажи, что мы прибыли вместе. Они меня знают. И не вешай носа!

От улицы Воинова, где и поныне находится Ленинградской отделение Союза писателей, до Главного штаба, где помещалось Политуправление, путь не такой уж близкий. Но мы с Ольгой почему-то пошли пешком. Вероятно, нам обоим надо было хоть немного прийти в себя, опомниться, остыть. В то же время мы страшно торопились, почти бежали. Я уговаривал Ольгу идти домой, но она и слышать об этом хотела.

— В случае чего,— твердила она,— обязательно позови меня.

Когда подошли к Главному штабу, отправка на Дальний Восток уже не страшила меня, как прежде. Стояла отличная, совсем летняя погода, вовсю светило солнце, а я с тоской думал, как счастлив был всего какой-нибудь час назад, когда разговаривал по телефону с настойчивым лейтенантом.

Ольга осталась на улице, а я вошел в мрачный, как мне показалось, вестибюль Главного штаба и снял трубку висевшего на стене внутреннего телефона.

— Товарищ подполковник! Докладывает капитан административной службы Левин.

— Ах, это Левин. Послушайте, капитан Левин, каким образом вы оказались в Ленинграде?

— У меня командировка.

— Ах командировка. Так вот что. Немедленно отправляйтесь к месту службы. Ваша часть где сейчас находится?

— В Раквере,— ответил я с некоторой опаской: уж не выдаю ли я еще одну военную тайну?

— Вот и отправляйтесь сегодня же в Раквере. И благодарите судьбу. С вами могло быть гораздо хуже. У меня все.

Подполковник повесил трубку, а я еще некоторое время держал ее в руках, не веря своему счастью.

Когда я вышел на улицу, Ольга кинулась ко мне:

— Ну что? Что тебе сказали?

Узнав, что меня с миром отпустили и приказали немедленно убираться восвояси, Ольга была, по-моему, даже разочарована. Она уже приготовилась за меня бороться, драться, пустить в ход все свое влияние... И вдруг все кончилось такими пустяками! Впрочем, она тут же от души расхохоталась:

— Эх ты, недотепа! Даже болтун — находка врага и тот из тебя не получился! Но неужели ты в самом деле сегодня уедешь? Как глупо! Кроме того, что все-таки делать с твоей отправкой на Дальний Восток?

Но меня это уже не волновало. В тот же день, нежно распрощавшись с Ольгой и поблагодарив ее за истинную дружбу, я уехал в Раквере.

А еще через некоторое время воинский эшелон, состоявший из множества теплушек, в которых разместился бывший штаб 8-й армии, повез меня на Восток. Но довез только до Новосибирска. Здесь мне было суждено пробыть еще год — на той самой гарнизонной службе, которой я так опасался.

"И ТОЛЬКО ОЧЕНЬ ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ..."

Летом 1946 года пришел приказ о демобилизации и я простился с Новосибирском. В родную Пермь, где я ненадолго задержался по пути в Ленинград, пришла телеграмма от Прокофьева и Друзина: "Срочно выезжай для работы критическом отделе "Звезды". Мне оказывалось лестное доверие: после памятного постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград" редакции обоих журналов обновлялись.

Осенью 1946 года я вернулся в Ленинград. Единственное окно моей комнаты на Геслеровском было забито фанерой. Я вставил стекла, отремонтировал комнату, запасся дровами (когда я сюда переехал, комната вообще не отапливалась, пришлось ставить печку; как жили здесь до меня Прокофьев, а затем Гитович, оставалось загадкой).

24 октября 1946 года мне выдали паспорт. Начиналась так называемая гражданская, иными словами — обычная человеческая жизнь. В первые же дни ее я повидался с милыми старыми друзьями — Германом, Добиным, Берггольц, Шварцем. Не вернулись в Ленинград Гринберг, Штейн, Беляев, Малюгин. До войны я общался с ними каждодневно.

Приближался новый, 1947 год. Мне предстояло встретить его снова в Ленинграде и наконец в штатском костюме. Было решено собраться у Ольги в той самой квартире, где два с лишним года назад демонстрировалось "единственное и блистательное единнение фронта с тылом". Ольга пригласила Германа с женой Татьяной Александровной, Шварца с женой Екатериной Ивановной и меня.

Нужно ли говорить, с каким волнением ждал я этой встречи. Нетерпение мое было столь велико, что я пришел на улицу Рубинштейна неприлично рано. Вероятно, не было еще и десяти часов. Ольга и Макагоненко хлопотали вокруг стола, и без того заставленного бутылками, вазами, блюдами с закусками. Понадобилась и моя помощь: я все время таскал что-то из кухни в столовую и обратно. На Ольгу никак нельзя было угодить — то ей казалось, что салат плохо заправлен, то поданы не те бокалы, то рано вынули из духовки некое изысканна блюдо, которым она собиралась поразить в самое сердце даже такого искусного кулинара и требовательного гастронома, как Юрий Павлович Герман.

По поводу этого блюда между Ольгой и Макагоненко внезапно возникла перепалка. Макагоненко, скажем, утверждал, что на стакан молока достаточно яйца и ложки сахарного песка, а Ольга, ссылаясь на Елену Молоховец и прочие авторитеты, доказывала, что ограничиться этим значит погубить все дело. Одна сторона (Макагоненко) защищала свою точку зрения, в общем, довольно вяло, зато другая сторона спорила с непритворным и, скажу по совести, немало удивившим меня воодушевлением. Я вновь и вновь вспоминал "слезу социализма", стол, накрытый газетами, чай из толстых стаканов, продавленные венские стулья... Передо мной сегодня была опять другая Ольга, словно спешившая наверстать все, что упустила в молодости.

Наконец пришли Германы и Шварцы. Когда сели за стол, Ольга погасила электричество и зажгла свечи.

— Посмотри, Танюша, что наша Олечка устроила! — медовым голосом воскликнул Герман. — Как тебе это нравится? — Он указал на то блюдо, которым Ольга собиралась его поразить. — Фантастика!

Ольга сияла. Видно было, что она счастлива принять нас в своем доме, где так празднично горят свечи, накрыт такой новогодний стол, где так парадно, чисто, уютно, светло. То и дело она вскакивала и бежала на кухню, чтобы принести еще одно впопыхах забытое блюдо. Ее лицо светилось счастьем хозяйки, принимающей своих друзей так, как ей хочется и как они, по мнению, того заслуживают. Хозяйственная Ольга! Это было непохоже на девочку с вершины Мамиссона...

Само собой получилось так, что руководил нашим немноголюдным застольем, конечно, Шварц. Каждому из нас он посвящал короткие юмористические спичи.

После смерти Шварца Ольга написала о нем: "Изумительный драматург и, несомненно, последний настоящий сказочник в мире, человек огромного, щедрого, чистого, воистину сказочного таланта". Но и при жизни Шварца она отзывалась о нем с любовью и восхищением. Ко дню его шестидесятилетия она написала:

Не только в день этот праздничный —

в будни не позабуду:

живет между нами сказочник,

обыкновенное Чудо.

...Есть множество лживых сказок —

нам ли не знать про это!

Но не лгала ни разу

мудрая сказка поэта.

В очерке "Доброе утро, люди!" Берггольц рассказала, как в 1948 году в "Астории" писатели Ленинграда принимали немецких гостей. Я был на этом приеме, и мне, как и Ольге, навсегда запомнилось, с каким прелестным юмором вел Шварц встречу с немецкими друзьями. В своем очерке Ольга точно воспроизвела комические застольные речи, которые Шварц произносил на уморительном воляпюке: "Их бин дер Шварц.,. Их шрейбе ди пьесы... Дас ист поэтессен Ольга Берггольц, она шрейбен ейне стихи".

В том же духе Шварц вел и наш новогодний стол. Для каждого он находил смешные и веселые слова. Только про Германа говорил весело, но осторожно: они очень любили друг друга, но нередко ссорились — почти всегда из-за пустяков. Это было совсем иначе, чем у молодых Германа и Берггольц. То Шварцу казалось, что Герман что-то не так сказал, то наоборот. Причем Шварц относился к этим ссорам, в общем, юмористически, а Герман порой обижался не на шутку. Видеть же его обиженным было нестерпимо: он мрачнел, умолкал, замыкался в себя и вид у нero становился такой несчастный, что невольный обидчик уж и не знал, как загладить свою вину.

Когда, кажется, все тосты были произнесены и очередь дошла до меня, Шварц сказал:

— Помните ли вы, друзья мои, как я некогда говорил: слушай, Левка, не взять ли тебе ди винтовка?.. Это было задолго до войны. И что же вы думаете?..

В разгар застолья я заметил, что Ольга и Макагоненко о чем-то переговариваются. Оказывается, речь шла о том, чтобы пойти за Анной Андреевной Ахматовой. Это было условлено заранее и известно всем, кроме меня.

Ахматова жила неподалеку в так называемом Фонтанном доме. Макагоненко скучно было идти одному, и он предложил мне прогуляться с ним до Фонтанного дома.

— Но удобно ли это? — возразил я.— Мы с Анной Андреевной незнакомы.

— Чудак! — ответил Макагоненко.— Вот тебе прекрасный случай познакомиться.

Короче говоря, мы отправились на Фонтанку. Подойдя к дому, где жила Ахматова, Макагоненко оставил меня на улице, а сам вошел в дом. Через некоторое время он вернулся, ведя под руку Анну Андреевну.

Обратно мы шли гораздо дольше. Хотя Ахматовой еще не было шестидесяти, шла она нелегко, не могла справиться с дыханием. Мы с Макагоненко то и дело замедляли шаг.

Ольга встретила Анну Андреевну, что называется, с королевскими почестями. Когда Ахматова вошла в комнату, все стояли с бокалами в руках. Анна Андреевна опустилась на подготовленное для нее место (не села, а именно опустилась). Шварц сказал тост в ее честь — на этот раз серьезно, без тени юмора.

Новогодняя встреча продолжалась.

Но течение ее неуловимым образом изменилось.

Мы были те же, что час назад, и в то же время как будто совсем другие. Все было по-прежнему и в то же время совсем иначе. .

Я подумал, что это ощущение возникло, может, у меня одного: я впервые видел Ахматову вблизи и не мог не чувствовать себя при ней несколько скованно. Но и остальные вели себя сейчас не совсем так, как раньше. В чем состояла разница, я не взялся бы определить, но что она была, мог поручиться.

Только в поведении Ольги не ощущалось никакой перемены. Она вела себя с полной естественностью и свободой. Хлопотала вокруг Ахматовой, то накладывая ей салат, то наливая коньяк или водку. По всему видно было, что общение с Анной Андреевной давно стало для нее бытом и сегодняшняя встреча за новогодним столом — лишь одна из многих других.

Потом я понял, что поведение Ольги определялось не только тем, что она привыкла к встречам с Ахматовой. Она вела себя непринужденно главным образом потому, что чувствовала себя с ней на равной ноге. За нашим столом сидели Шварц и Герман — писатели, чей талант Ольга, как мы знаем, ценила достаточно высоко. Но под стать Ахматовой все-таки была здесь она одна. Являлось это осознанным убеждением или подсознательным чувством — не все ли равно? Важно, что Ольге так казалось.

Право на равенство с Ахматовой Ольга завоевала тем, что было пережито ею за последнее десятилетие, и тем, что было создано на почве пережитого. Ахматова всегда была одной из достопримечательностей Петербурга-Петрограда-Ленинграда. Теперь такой же достопримечательностью стала Берггольц.

Если бы кто-нибудь в эту минуту сказал Ольге, что она ощущает себя наравне с Ахматовой, Ольга — не сомневаюсь! — стала бы яростно возражать. Но независимо от сознания и воли это ощущение до самого конца неистребимо гнездилось в душе, "в ее немых глубинах", как — по совсем другому поводу — удивительно точно сказала Берггольц.

Было уже очень поздно — или очень рано? Наставала пора расходиться. Казалось, все тосты за здоровье Ахматовой сказаны. Вдруг Герман потребовал, чтобы мы вновь наполнили бокалы.

— Дорогая Анна Андреевна,— сказал он, вставая и вслед за собой поднимая всех нас.— Мы вас очень любим и хотим, чтобы вы услышали это еще и еще раз. Вы для нас всегда были и навсегда останетесь великим русским поэтом. В русской поэзии были Пушкин, Лермонтов, а теперь есть вы. Вы законная наследница их славы.

С повлажневшими глазами Герман подошел к Ахматовой и с нежной почтительностью поцеловал ей руку. Анна Андреевна поистине царским жестом полуобняла его и поцеловала в лоб.

Новогодняя ночь кончалась. За окном занималось первое утро 1947 года.

"ДРУГУ ЮНОСТИ, ЗРЕЛОСТИ И НЫНЕШНИХ ЛЕТ"

После того как я летом 1948 года переехал в Москву, встречи со старыми ленинградскими друзьями волей-неволей стали сравнительно редкими.

С Берггольц я встречался теперь то в Кисловодске, то в Коктебеле, то во время ее наездов в Москву. Однако прежних близких душевных контактов, по правде говоря, не возникало.

Вокруг Ольги часто толклись теперь случайные люди. Они всегда были готовы разделить с ней очередное застолье. Сама по себе она их мало интересовала. Им льстило ее общество, их привлекали ее остроты — ведь потом они небрежно пересказывались в кулуарах Центрального дома литераторов: "Знаешь, старик, как здорово сказала мне Ольга Берггольц..." Подчас Ольга не знала толком даже фамилии того, кто позволял себе на нее ссылаться.

Как-то в ЦДЛ я увидел ее в компании еще недавно молодых, но уже успевших сильно состариться поэтов. Усердно наполняя ее бокал, они с жадностью ловили каждое сказанное ею слово. Я попытался увести Ольгу. Сначала она просто отмахивалась, а затем раздраженно попросила оставить ее в покое:

— У меня и в Ленинграде нянек хватает.

Эту раздражеиную реплику я вспомнил 29 мая 1970 года на банкете в день шестидесятилетия Ольги. Поскольку я сидел рядом, Вера Кетлинская поручила мне оберегать Ольгу от юбилейных излишеств. Эта вынужденная опека раздражала Ольгу.

— Если ты от меня не отстанешь,— в конце концов пригрозила она,— я сейчас же уеду домой.

Я испугался и отстал.

Вообще же юбилейный вечер удался на славу. Лениэтрад чествовал с в о е г о поэта. Все то высокое и гордое, что говорилось про Ольгу, было ею поистине заслужено и выстрадано.

Председательствовала Кетлинская, в кратком вступительном слове подчеркнувшая, что именно она в свое время направила Ольгу на радио. С. Орлов и С. Ботвинник читали телеграммы (их было великое множество; Ольгу коллективно поздравили писатели почти всех братских республик, а также М. Бажан, Ю. Завадский, А. Твардовский, Н. Тихонов; Р. Гамзатов почему-то прислал даже две телеграммы!).

Секретарь райкома партии Б. Андреев рассказал о том, как в 1942 году семнадцатилетним мальчиком впервые читал стихи Берггольц и какое огромное впечатление они на него произвели. Представитель "Электросилы" сообщил, что Ольге присвоено звание почетного электросиловца, и подарил ей модель гидрогенератора, изготовленного заводом для Красноярской ГЭС. Внучка легендарного И. Андреенко — это он в годы войны выдавал ленинградцам "сто двадцать пять блокадных грамм" — преподнесла Ольге роскошный букет желтых роз и с необыкновенной грацией сделала книксен (потом во время банкета он несколько раз повторялся по просьбе юбиляра). Oт имени Дома писателей имени Маяковского Ольге был подарен гигантский торт "в шестьдесят свечей" (зал скандировал, как на стадионе: "Мо-лод-цы!"). Сотрудница ленинградского радио Н. Паперная рассказала, что когда-то во время блокады, встретив ее на лестнице в здании Радиокомитета, Ольга протянула ей луковицу; "Возьми, тебе нужней, у тебя дети". Теперь, почти через тридцать лет, внук Н. Паперной решил вернуть Ольге старый долг и принес... большую корзину с луком.

Известный ленинградский радиожурналист Л. Маграчев только что побывал в бывшей "слезе социализма" — на улице Рубинштейна, семь. Оказалось, что по этому адресу до сих пор продолжают приходить письма на имя Ольги Федоровны Берггольц. Одно из них он тут же вручил Ольге. Потом включил старую магнитофонную запись. Мы услышали глухой, донесшийся из самых недр блокады голос Ольги, читавшей свои знаменитые строки: "Ленинград в декабре, Ленинград в декабре! О, как ставенки стонут на темной заре..."

Когда пленка кончилась, Антокольский со слезами на глазах вскочил со своего места и энергичным жестом поднял зал. Все встали. Раздалась громовая овация.

В заключение выступила Ольга.

— Сегодня я должна поклониться моим учителям — Маршаку, Чуковскому, Ахматовой и, конечно, Горькому. Горький учил меня требовательности к себе, Ахматова — мужеству. Многому я научилась у Пастернака. На сегодняшнем празднике нет моих дорогих друзей Корнилова, Германа, Шварца, Зощенко. Низко кланяюсь им. С Германом мы очень много спорили и очень дружили...

Поминая добром одного из своих ушедших дорогих друзей — Германа, Ольга и здесь не могла не вспомнить, как много спорила с ним (ведь и в стихотворении "Когда я в мертвом городе искала..." тоже есть строка: "Я знала все! Уже ни слов, ни споров...").

Заканчивая выступление, Ольга прочитала несколько стихотворений: "Борису Корнилову" ("О да, я иная, совсем уж иная!", "Перебирая в памяти былое... "), "Михаилу Светлову" ("Девочка за Невскою заставой..."), "Стихи о херсонесской подкове".

Почему она выбрала именно эти стихи?

Глубокой, неизбывной грустью прозвучали последние строки "Стихов о херсонесской подкове":

Дойду до края жизни, до обрыва, и возвращусь опять.

И снова буду жить.

А так, как вы,— счастливой

Мне не бывать.

Я мною раз бывал на юбилеях, но такой искренности, такой нежной и благодарной любви к юбиляру, такого единомыслия и единочувствия с ним, пожалуй, никогда не наблюдал. Всю так называемую торжественную часть — на этот раз она была вовсе не торжественная, а глубоко человечная и трогательная в самом лучшем смысле слова — я просидел с мокрыми глазами.

На банкете Ольга разместила нас с Гринбергом, как самых старых друзей, ошую и одесную.

Когда пришла моя очередь выступить, я сказал:

— Собравшиеся здесь друзья Ольги Федоровны были ее верными спутниками на том или ином этапе жизни. Одни до войны, другие — таких, видимо, особенно много — в дни блокады, третьи — в послевоенные годы. Все они могут многое рассказать о прожитом совместно. Но кто из присутствующих может рассказать, как Ольгу Федоровну вместе с ним исключали из Союза писателей и совместно восстанавливали?<ю

Ответа, естественно, не последовало.

— Расскажи, как восстанавливали,— улыбаясь, попросила Ольга.

И я рассказал.

Со времени нашего исключения прошел год. Как мы его прожили — это другая тема.

Мы подали заявления и по предложению тогдашних руководителей Ленинградской писательской организации Б. Лавренева, М. Слонимского и Н. Тихонова были восстановлены так же единодушно, как год назад были исключены.

Но тут — скажу по совести, это было для меня неожиданно — слово попросила Ольга.

Председательствующий посмотрел на нее с раздражением: он знал ее и догадывался, что она хочет выступить не для того, чтобы поблагодарить за принятое решение.

— Не знаю, как Левин,— начала Ольга неприятным скрипучим голосом (откуда только он у нее взялся!),— но я не удовлетворена решением, которое вы приняли. Обвинение, предъявленное нам, не подтвердилось. Поэтому в решении должно быть сказано, что мы восстановлены в Союзе писателей в связи с необоснованностью предъявленного нам обвинения. Короче говоря, должно быть сказано, что наше исключение было ошибочным.

Заложив за ухо упавшую на лоб золотистую прядку, Ольга с невозмутимым видом села на место. При этом она успела мне подмигнуть...

Ну Ольга!

Немедленно попросив слово, я заявил, что целиком поддерживаю Берггольц, что собирался настаивать на том же самом, но она меня опередила.

Этот демарш привел председательствующего в замешательство. Последовало короткое совещание членов президиума. Затем было объявлено, что наше исключение из Союза писателей признается ошибочным (впоследствии об этом сообщалось и в печати).

Мы с Ольгой учтиво поблагодарили за принятое справедливое решение, с достоинством поклонились и покинули зал.

Выйдя на набережную и вдохнув полной грудью невскую речную прохладу, мы поздравили друг друга, расцеловались и... пошли в Летний сад пить пиво. Сколько кружек мы выпили, не помню. Никогда в жизни я не пил такого вкусного, такого замечательного пива.

Рассказав обо всем этом на юбилейном банкете, я предложил тост за твердый характер Ольги Федоровны Берггольц.

— Что же, я возражать не буду,— с улыбкой отозвалась Ольга.

Мне осталось рассказать о последней встрече с Ольгой.

Это было в январе 1974 года. Ленинград отмечал тридцатилетие того знаменательного дня, когда была полностью снята вражеская блокада.

Накануне торжественного вечера я позвонил Ольге. Мне говорили, что какое-то время назад она сломала ногу, но я надеялся, что на такой вечер ей все-таки удастся выбраться.

— Рада бы, но не могу. Просто физически не могу,— ответила на мой вопрос Ольга.— Я и по квартире-то еле ковыляю.

Передав ей привет от Александра Крона — он был в числе гостей, приехавших на праздник из Москвы,— я спросил, можно ли нам навестить ее.

— Конечно,— ответила Ольга.— Привезите бутылочку вина...

В назначенное время, купив по дороге вина, мы с Кроном поехали на Черную речку.

Вышедшая на звонок немолодая женщина — это была Антонина Николаевна, домоправительница Ольги,— впустила нас только после того, как Ольга из своей комнаты услышала наши голоса и разрешила нас впустить. Видимо, здесь ждали и остерегались нежелательных визитов.

Ольга переехала на Черную речку сравнительно недавно. Новая квартира была много хуже той, где происходили "единение фронта с тылом" и встреча 1947 года. Пожалуй, она напоминала "слезу социализма". Кроме того, здесь царил полнейший беспорядок. Кругом громоздились книги, лежали газеты, стояли флаконы, пузырьки и коробки с лекарствами. Чувствовалось, что хозяйке сейчас решительно не до квартиры, не до забот о порядке и чистоте.

— Вот ведь какая петрушка,— сказала Ольга, приподнимаясь на постели.— Нога вроде срослась, можно ходить, а я боюсь. Не могу как следует встать на ноги. Боюсь, и все. Хоть плачь.

Я не видел Ольгу около четырех лет. Она катастрофически переменилась. Передо мной лежала старая женщина, почти ничем не напоминавшая прежнюю Ольгу. Разве только смеялась она еще по-прежнему. Мы с Кроном незаметно переглянулись. По выражению его лица я понял, что он думает о том же самом.

В один голос мы стали уверять Ольгу, что она прекрасно будет ходить, рассказывали о якобы известных нам случаях такого рода. Ольга слушала невнимательно. Видимо, все говорили ей одно и то же.

Она распорядилась, чтобы мы открыли нашу бутылку, но пить вино не стала. Вместо вина она велела Антонине Николаевне дать ей коньяку. Антонина Николаевна пыталась возразить, но Ольга властно на нее прикрикнула.

— Ну рассказывайте, мальчики,— по старой памяти обратилась она к нам.— Как праздновали, как веселились?

Крон заговорил о том, что ему удалось повидать кое-кого из старых друзей-моряков, а я смотрел на Ольгу и с ужасом думал, что она ведь так и не встанет.

После нескольких глотков коньяка Ольга оживилась, на лице появился слабый румянец. Она едко иронизировала по поводу некоторых наших общих знакомых. На мгновение возникала прежняя Ольга — умная, острая на язык.

Бутылка вина, выпитая вдвоем, помогла и нам с Кроном более оптимистически смотреть на вещи.

Когда настала пора уходить, мы с жаром убеждали Ольгу немедленно встать с постели, завтра же, нет, сегодня, сразу после нашего ухода непременно встать, теплее одеться и выйти на улицу. Да и Ольга выслушивала наши советы более снисходительно и терпеливо. В эти минуты, может быть, и она верила, что встанет, выйдет на улицу, вернется к жизни.

На прощание Ольга подарила каждому из нас свою пластинку, недавно выпущенную фирмой "Мелодия".

Придя в гостиницу, я прочитал надпись: "Другу юности, зрелости и нынешних лет". "Нынешних лет",— невольно повторил я. Употребить более уместное в данном случае слово "старость" Ольга не захотела. С одной стороны бумажного футляра, в который была упакована пластинка, на меня смотрела Ольга времен нашей юности и зрелости — золотоволосая, с умным и веселым взглядом, с неповторимой, единственной на свете золотисто-льняной прядкой, падающей на высокий и чистый лоб.

Такой запечатлел ее в 1950 году Натан Альтман.

Такой я помню и буду помнить ее до конца моих дней.

Ольгу "нынешних лет", лежавшую в январе 1974 года в своей квартире на Черной речке, я всячески стараюсь забыть.

Content

Левин Лев Ильич Жестокий расцвет