Ольга Фарбер

Ищу квартиру на Арбате

За блестящее изложение исторических фактов и неиссякаемый оптимизм особая благодарность автора Алле Семеновне Романовой

Мы знакомы с Ольгой больше двадцати лет. Я знал ее как профессионала в сфере недвижимости. Каково же было мое удивление, когда она позвонила мне и сказала, что написала книгу, и не просто книгу, а свой первый роман «Ищу квартиру на Арбате».

Главная героиня романа – Катя Суворова – риэлтор, и в лихие девяностые она работает в одном из первых в Москве агентств недвижимости. Истории ее клиентов – это истории из жизни.

А еще Катя влюбляется в женатого мужчину, и, наперед зная, что не будет предложений руки и сердца и планов на совместную жизнь, рожает от него ребенка.

Оказывается это так просто – взять и сделать!

Мне нравится Катя, несмотря на то что она даже яичницу не может приготовить.

Ведь не это в жизни главное! У нас мамы с бабушками программируют девочку на обязательные: «Ты должна научиться готовить», «Ты должна то, должна се». И у девочки формируется ущербное мышление: она будет востребована как женщина, только если будет соответствовать набору критериев. Проблема Кати не только в «женском воспитании», а главное в том, что бабушка и мама скрывают, что же на самом деле произошло с ее отцом. С раннего детства и до 42 лет Катя страдает и не может выстроить отношения с мужчинами. Она им не доверят.

Книга помогает читателям задуматься над вопросами, которые могут возникнуть в любой семье.

Желаю всем приятного прочтения романа «Ищу квартиру на Арбате».

Уверен, что книга вам понравится!

Михаил Лабковский,

психолог

У соседей за стенкой вселенский скандал,

Звон фаянсовый, злые рыданья.

Это звон повсеместный семейных кандал,

Женский плач у основ мирозданья.

Я стою, прижимаясь затылком к стене.

За окошко смотрю на свободу.

Мне лет шесть. Это все происходит во мне

В сентябре високосного года.

Зачадивший очаг. Разоренный альков.

Горький опыт. Живые потери.

И на цыпочках, еле заметна, любовь

Ускользает в закрытые двери.

Андрей Амлинский

Глава I

Ночной звонок

Как легко заблудиться в городе, который знаешь с детства! Это город меняется или меняются воспоминания о нем?

Денежный, Пречистенский, Кропоткинский, Малый Власьевский, Староконюшенный, Сивцев Вражек – арбатские переулки перетекали один в другой, сплетались бесконечным узором и, оставаясь за спиной, каким-то непостижимым образом вновь теснились впереди, сметая знакомые с детства ориентиры.

Арбатские переулки… Заблудиться в них легко, особенно когда ищешь приметы давно ушедшего времени. Но не мог же город так измениться, перестроить сам себя, как таинственный особняк Красной Розы, или стать жертвой безумного архитектора, оставившего неприкосновенными фасады, но перепутавшего дома местами. А ведь именно так, выходит, и было! Он просто выдергивал старинные особняки с корнями и пересаживал их на новые места, творя Старый Арбат на новый манер, и получилось ладно. Вот он, Гений места: все наоборот, как в Зазеркалье, но будто так и задумывалось.

Катя кружила по Арбату в поисках дома, который давно должна была найти. Она снова и снова шла по Сивцеву Вражку. Поворачивала налево – Афанасьевский, возвращалась назад – Афанасьевский. Будто кто-то играл с ней, водил по кругу, запутывал. Только после третьей попытки понять, где она, Катя осознала, что есть Большой и Малый Афанасьевские.

Окончательно заблудившись, она остановилась и засунула руки в карманы – с детства эта привычка выражала у нее крайнее отчаяние.

Когда отец отказывался покупать ей шоколадку, он говорил: «Ну ты же знаешь, что нам обоим попадет от мамы», или того хуже «А я думал, что ты послушная девочка и знаешь, что нельзя есть сладкое перед обедом». В такие моменты Катя останавливалась посреди улицы и решительно сжимала кулачки в карманах. Конечно, она знала, что мама ее любит, но «сделать как положено», с укором «ты же девочка!» было для ее мамы важнее. Катя надеялась, что папа все-таки купит ей «Аленку» и у них будет секретик от мамы. А папа лишь потуже завязывал ей бантик и уговаривал пойти домой, чтобы поиграть в шахматы. И она соглашалась, потому что шахматы были для нее самым большим удовольствием. Даже большим, чем шоколадка «Аленка»…

Где же это было? Вот в этом переулке, нет, в этом… А может, в том?

Катя сжала голову влажными ладонями: «Я не сошла с ума. Просто запуталась, заблудилась. Эти ремонты, обновления фасадов – ты же сама все знаешь. В каждом переулке проданные тобой квартиры. Отставить панику! Взять себя в руки!»

Повелительное наклонение, да еще озвученное суровым маминым голосом, как всегда сработало безупречно. Она сделала еще пару шагов и вдруг остановилась как вкопанная. Это был тот дом, который она искала. Вон их окна на третьем этаже!

Катя вбежала в парадную – именно парадную: ее злило это вечное московско-питерское противостояние «поребрик – бордюр», «подъезд – парадная». На московском Арбате нет подъездов, там именно вполне петербургские парадные. Вбежала, втянула носом знакомый спертый запах старого дома и решительно нажала кнопку вызова лифта.

Разбуженная нетерпеливым тонким пальчиком металлическая махина рассерженно охнула и с тяжелым лязгом медленно двинулась вниз. Недовольно, как определила для себя Катя, уже приготовившись извиняюще улыбнуться перед спускавшейся раздраженной спросонья кабиной.

Дверь раскрылась бесшумно, быстро и гостеприимно. Катя видела сотни московских лифтов за годы работы с недвижимостью, но тут оробела. Что-то в этом представителе семейства лифтовых было неправильным, хотя, вроде, все на месте: тусклая лампочка в потолке, спрятанная за решеткой, чтобы не выкрутили.

В каждом, даже самом приличном старом доме лифт всегда отличался «советским» характером, что не ускользало от глаз дотошных клиентов – иностранцев. Однажды, чтобы не ударить в грязь лицом, Катя побежала в соседний хозяйственный магазин, где купила тазик, желтые резиновые перчатки и средство для мытья полов.

– Вам какое? – спросила продавщица, с интересом изучая высокую молодую женщину в светло-розовом брючном костюме.

– Мне все равно, девушка, пожалуйста, поскорее, а то он сейчас приедет…

– Кто приедет?

– Да неважно. Сколько с меня?

Катя вернулась в подъезд, присела на корточки и начала отмывать лужу в кабине лифта. Она выскочила из лифта и спрятала таз с тряпками и перчатками под скамейку возле подъезда в самый последний момент.

– Уф, успела, – подумала она и приветливо помахала шедшему в ее сторону клиенту.

«Третий», – зачем-то отчиталась Катя перед лифтом и нажала кнопку.

Лифт вздрогнул и послушно закрыл двери.

«Что-то с ним не так», – уже отчетливо поняла Катя, но слишком поздно.

Набирая скорость, лифт устремился не вверх, а вниз – в черную, бесконечную неизвестность.

У Кати перехватило дыхание, спина взмокла. «Нееееееет! Этого просто не может быть!» – лихорадочно твердила она себе. Лифт со скоростью самолета летел на дно шахты-пропасти, ведь где-то же оно все равно будет?! Счет жизни шел на секунды…

– Папа, папочка, умоляю, спаси меня, мне страшно! – закричала она, забарабанила в двери и тут же лифт с оглушительным грохотом врезался в подземную твердь – разбился, разлетелся на осколки, и в эпицентре удара она, Катя, остатками ускользающего навеки сознания услышала мелодичный звон – однообразный, меланхоличный, неуместный в оглушительной тишине, которая всегда повисает в первые секунды после катастрофы.

Телефон на тумбочке не унимался. Видимо, кто-то не знал о стандартных для вежливых людей пяти гудках, после которых воспитанный человек отменяет звонок, понимая, что абоненту не до него. Впрочем, вежливые люди не звонят в четыре часа утра.

Катя, еще не понимая, где она находится, взяла трубку. Вряд ли ее ожидало что-то хуже падающего в бездну лифта.

– Это Алик. Катя, помнишь меня?

– Конечно, помню. Что-нибудь случилось?

– Да. Случилось. Сеня, то есть Семен Георгиевич. У него рак. Он просил, чтобы ты приехала. Попрощаться. Билет доставят через час, если, конечно, ты согласна.

Катя молчала.

– Ты согласна? – с нажимом повторил голос.

«Шестерка Семена, такой же, как был», – с отвращением подумала Катя и ответила:

– Согласна.

Положив трубку, она свесила ноги с кровати и тут же услышала шорох за дверью.

– Мам, что случилось? – приоткрыла дверь Соня.

– Близкий мне человек умирает. Он попросил, чтобы я приехала.

– А я знаю его?

– Нет, – покачала головой Катя.

* * *

Он лежал в палате один, смотрел на тонкое апельсиновое дерево, которое покачивалось из стороны в сторону на фоне яркого голубого неба. Вспоминал, как любил гулять по узким улочкам Старой Яффы, пока еще были силы. Как мог часами сидеть в кафе на улице и наблюдать за пестрой толпой, в которой смешивались и дружно уживались люди разных национальностей и вероисповеданий. Такое количество «разномастных» людей он не встречал нигде: белокурые красотки с вьющимися, как спираль, волосами, иссиня-черные бородки юношей, пепельно-серые окладистые бороды старцев. И рыжие, и черные, и русые – собранный со всего мира калейдоскоп людей, живущих в одной стране.

Больше всего поражала Семена сплоченность людей, объединенных общей угрозой и страданиями. Неважно, из какой страны ты приехал на новую родину, здесь тебе по-настоящему готовы прийти на помощь и встречают со словами: «Добро пожаловать домой!»

Яффа представляла собой музей под открытым небом, собрание уникальных древностей, но музей этот жил, спешил и не закрывался по вечерам. Будучи объединенной с молодым, динамичным Тель-Авивом, Яффа подпитывалась от его молодости, и сама молодела. Хотя Тель-Авив ей не то что во внуки не годился, скорее, был недельным зародышем во чреве человеческой истории по сравнению с Древней Яффой.

Семен часто ходил на рынок. Ароматы кружили голову: сладкий табачный дым кальянов, свежесваренный кофе, выпечка, пот грузчиков и пряные восточные духи женщин. Там его помнили, здоровались, делились новостями.

Сейчас любимый город был близко и в то же время бесконечно далеко. Так сложилось, что Тель-Авив стал его последней любовью. С его помощью он вытеснял из сердца любовь предпоследнюю и был так близок к успеху, но вот оказался прикован к больничной койке и понял, что не может больше врать себе: победил не город, победила Катя. С ней и только с ней он был бы счастлив в любой точке земного шара. Это ее он хотел провести по земле обетованной, ее запах пытался поймать в ароматном шлейфе проходящих мимо женщин, ее тонкий силуэт угадывал в закатных тенях, опускавшихся на старый город. Ее он предал и пытался отмолить на этой земле, у этого города. Он никогда не был романтиком, но посадил однажды эту занозу, не вытащил вовремя, и теперь она укоренилась под сердцем – ныла, саднила, нарывала.

«Приедет она все-таки или нет? А не приедет – и черт с ней!» – в сотый раз говорил Семен сам себе, и на этом «черт с ней» утыкался лицом в подушку, как маленький мальчик, которого только что обидел самый дорогой человек на свете – мама, и горе его бескрайне и неизбывно.

Хуже всего, когда в такие минуты его заставала жена, разумеется, списывавшая старческую слезливость мужа на болезнь и неминуемую, как он знал, кончину.

Вся его власть, деньги, бизнес, увлечения рассыпались в прах перед лицом болезни. Теперь он с горькой усмешкой перекатывал сухими губами такие некогда общие слова «в могилу не унесешь». А что можно унести с собой в могилу? Катино прощание и прощение. Если приедет.

* * *

В зоне паспортного контроля Шереметьево-2 Катя растерянно стояла перед табло. Она всегда путалась в аэропортах и на вокзалах: мнительно перечитывала указатели, таблички и даже переспрашивала у последнего стоящего в очереди на регистрацию, куда он летит, чтобы не ошибиться рейсом. Электронной регистрации она тоже не доверяла, хоть и путешествовала часто – одна или с Соней. Мама, как всегда, предпочитала держаться особняком и летала отдыхать одна – в скучные и строгие европейские пансионаты и санатории, притом чем скучнее и строже, тем лучше. Катя давно поняла, что навязывать ей свое общество бессмысленно, и только оплачивала путевки как примерная и любящая дочь.

Она с тоской подумала о Соне. В этот раз на душе было тревожно, очень не хотелось оставлять ее одну: «Хорошо, что мама с бабушкой за ней присмотрят. Не забыть бы про мамину записку!»

Узнав, что Катя срочно летит в Израиль, мама даже не поинтересовалась придуманной ею наспех командировкой, зато быстро распорядилась заехать к ней по дороге в аэропорт и взять записку и отнести ее к Стене Плача.

Молодой пограничник в зеленой рубашке, не здороваясь, взял паспорт и долго изучал его, молча вскидывая глаза на Катю.

– Что-то не так? – не выдержала она.

– Дата рождения.

– Там же написано.

– Отвечайте на вопрос. Вы границу пересекаете.

Она ответила четко, как отвечала в студенчестве на экзамене по экономике.

– Ждите. Сейчас старшего позову.

– Молодой человек, посмотрите, на фотографии у меня очки и волосы распущены, а сейчас без очков и с хвостом, – Катя сняла резинку. Волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам. Сейчас, ранним утром и без косметики она действительно не выглядела на свои 42 года. Ей можно было дать не больше 30.

– Точно, Вы! – напряжение спало с лица пограничника, он смачно стукнул печатью и даже пожелал счастливого пути.

Все четыре часа полета она не сомкнула глаз, хотя, разбуженная посреди ночи тревожным звонком, намеревалась вздремнуть в самолете. Но как только закрывала глаза, она видела Семена, который представлялся ей могучей, исполинской фигурой, вдвое больше того Семена, которого она хорошо помнила.

Настоящий Семен и сам был не мал ростом. Широкоплеч и коренаст, весь в отца, которого Катя видела на фотографии. Мать его, черноволосая, кудрявая и смуглая, смотрелась девочкой на фоне этого мужичины. От нее Семен унаследовал живость ума и другие невидимые глазу качества, которые вознесли его на вершину успеха. Разумеется, вместе с такой же невидимой стороннему глазу помощью номенклатурного тестя, бывшего, по сути, главным приданым его жены Ларисы.

Думать про соперницу Кате не хотелось, поэтому мысли ее плавно перетекли к работе. Что как не работа – единственное утешение и спасение одиноких женщин, верный спутник и друг, который никогда не предаст и поможет материально? Тем более, для Кати работа была не просто рутинным исполнением постылых, скучных обязанностей, у нее был свой бизнес. Личный и успешный бизнес, в котором она была никакой не Катей, а владелицей собственного агентства недвижимости «Фостер» – Екатериной Суворовой. Мадам Суворофф для иностранцев, которые часто обращались в одно из первых в Москве агентств недвижимости.

Когда Катя работала, ее охватывал охотничий азарт. Она непременно хотела отыскать именно то, что нужно клиентам. И когда ей это удавалось, она чувствовала глубокое удовлетворение. На любой, даже самый абсурдный запрос клиента тут же предлагались варианты ответов, и в первой десятке поисковой выдачи можно было отыскать то, что хоть отчасти могло пойти в дело. Почти двадцать лет в бизнесе отняли у нее способность удивляться и взамен принесли более полезное – умение удивлять. И Екатерина Суворова удивляла тем, что находила идеально отвечающие всем требованиям клиентов квартиры за считанные дни, превращала десятилетиями царящую в них разруху в безупречный ремонт, а все препятствия и отягощения устраняла безвозвратно – словом, творила и созидала жилищное счастье в центре Москвы, где одни хотели сдать жилье подороже, другие – арендовать повыгоднее.

Клиенты ее агентства оставались настолько довольны сервисом, что не было ни одной сделки, после которой Катю не отвели бы в один из лучших ресторанов Москвы. Самой же высшей благодарностью она считала приглашение в гости в новую квартиру. Однажды, на заре девяностых, жена генерального директора крупнейшей международной корпорации, открывшей представительство в России, француженка по происхождению, приготовила в ее честь шатобриан. Катя тогда даже не знала, что это название мясного блюда, а когда узнала, не могла поверить, что она ест полусырое мясо. Но больше всего ее поразил фруктовый салат, в который хозяйка дома положила свежую малину, купленную в Irish House на Новом Арбате, потому что больше нигде в Москве малины купить было нельзя, а дольки мандарина француженка собственноручно очистила от тоненьких прожилок.

За годы Катя скопила множество не только профессиональных знаний, но и живых человеческих историй, из которых можно было бы соткать пестрое и весьма причудливое художественное полотно.

Катя нащупала кнопку и откинулась в кресле. Подошла стюардесса с шампанским, поставила бокал на Катин столик и исчезла за шторкой. Катя сделала глоток и улыбнулась своим мыслям. Сколько забавных историй довелось ей услышать за эти годы, а в скольких поучаствовать! Взять хоть ее непутевую двоюродную сестру Марину, каждый раз пытавшуюся выгодно сдать квартиру очередного хахаля на время совместного отпуска.

Ухажеры Марины менялись, но неизменно соответствовали главному критерию: москвич с квартирой. С иными практичная Марина не встречалась, поскольку сама приехала покорять столицу из Пензы. Серьезных отношений ни с кем не складывалось, может быть потому, что слишком уж быстро Марина входила в долгожданную для себя роль хозяйки московских квадратных метров и после двух-трех бурных ночей заезжала со своим потрепанным чемоданчиком к очередному жениху, не успевшему прийти в себя от такого блицкрига.

Если у потенциального кандидата в мужья оказывалась мама, счет любовной истории с совместным проживанием шел на недели, но и без этого досадного обременения дела как-то не ладились: ухажеров с московской пропиской давно испортил квартирный вопрос. Чуть только пелена любовных утех спадала с глаз, обнажая неуемную жилищно-коммунальную сметливость Марины, ее стоявшие у двери домашние тапочки в очередной раз должны были отправляться на поиски нового приюта.

Однажды за неделю до Нового года Кате срочно нужно было найти квартиру для девушки с редким для Москвы именем Сара. Она работала в Фонде Джорджа Сороса и прилетела в командировку из Израиля. Почти сразу после звонка Сары позвонила Марина.

– Привет, систер! Слушай, мы с Гией едем в Сочи, сдай его квартирку на пару недель. Только жилец нужен тихий. Ты же знаешь Гию, он в свою квартиру абы кого не пустит. Лучше одинокая девушка. Еще лучше – иностранка, чтобы бабосиков побольше срубить.

Кате очень хотелось помочь Марине и, хоть она и знала, что квартира Гии без ремонта и может не понравиться Саре, ответила:

– Хорошо, я поищу. Кстати, есть у меня одна девушка из Израиля… Я ей скажу, и, может быть…

– Веди! – скомандовала Марина, не дослушав, и положила трубку.

К назначенному времени Катя с Сарой пришли в квартиру. Сара оказалась скромной девушкой невысокого роста с роскошной копной черных кудрявых волос. Одета она была в по-настоящему потертые джинсы и серый безразмерный свитер, из-под которого из форм выступала только грудь.

Марина строго оглядела Сару и спросила:

– Чем занимаетесь?

– Поддержкой гражданских инициатив, – с сильным акцентом, тщательно подбирая слова, ответила Сара.

– Когда съедете? – спросила Марина.

Сара не поняла вопроса, Катя ответила за нее:

– Пятнадцатого января.

– Деньги вперед! – обрадованно ответила Марина. – Мы как раз к пятнадцатому вернемся. Только уговор: гостей не приводить.

Катя, а вслед за ней и Сара закивали головами. Марина, еще раз оглядев с ног до головы новую квартиросъемщицу, ехидно добавила:

– Особенно мужчин.

Гия молча сидел у стола и пристально изучал свои клетчатые тапки, иногда поглядывая на девушек.

Катя уловила его настроение и сказала:

– Гия, если ты не против, давайте подпишем договор, в котором я укажу паспортные данные, сроки и сумму.

– Да зачем нам договор? – только сейчас Марина повернула голову к Гие. Его голос прозвучал как-то глухо. Маринины выщипанные в ниточку брови поползли вверх.

– Поступай как знаешь, – ответил он и пошел курить на лестничную площадку.

Сара протянула деньги Марине:

– Вот здесь все деньги до пятнадцатого числа.

Марина, довольная, что все так быстро уладилось, наклонилась над своим чемоданом. В это время Катя уловила взгляды, которыми обменялись вернувшийся в квартиру Гия с Сарой… Она сделала вид, что ничего не заметила, но ничего не заметить было нельзя: между ними явно пробежала искра.

О дальнейших событиях Катя узнала от Гии, поскольку Марина на вопрос о том, что случилось, ответила кратко: «Сволочь!»

Вечером десятого января Сара собиралась в бар и сменила вечный серый свитер на тонкий, клюквенного цвета, который был очень ей к лицу. В дверь позвонили. Сара не ждала гостей, а потому испугалась, подкралась к двери и дрожащим голосом с сильным акцентом спросила:

– Кто там?

Ей ответил мужской голос, она не поняла, встала на цыпочки и увидела в глазок Георгия, то есть Гию. Узнав хозяина квартиры, который должен был вернуться только пятнадцатого, Сара испугалась еще больше, но все-таки открыла дверь.

Гия держал в руках огромную корзину с абхазскими мандаринами, яблоками из Кутаиси, сухофруктами и бутылкой «Киндзмараули». Поверх всего этого изобилия лежал большой сверток, завернутый в редкую для того времени «оберточную» бумагу – тонкую фольгу.

– Что это, я не понимаю?

– Это я курицу завэрнул, чтобы нэ остыла. Фольгу товарищ из рэсторана принес.

Гия сделал шаг к Саре, протянул ей корзину, увенчанную расточавшей упоительный гастрономический аромат курицей, и проникновенно произнес:

– Мэри!

– Я – Сара, – уточнила она.

– Английский понимаэшь? Ты и я – мэри, – объяснил Гия.

Сара поняла и захохотала, Гия тоже.

Они сели на пол, развернули курицу, открыли вино. И, как выяснилось позже, им было что праздновать: Сара и Гия были созданы друг для друга. Вскоре они уехали в Тель-Авив, у них родилось трое детей, Гия стал уважаемым человеком.

* * *

В эту поездку пограничники словно сговорились, или что-то в ней было не так. Не успела Катя убрать документы в сумку после паспортного контроля, как к ней подошла женщина в форме и по-английски попросила пройти за ней. Они зашли в небольшую комнату.

– С какой целью вы едете в Израиль?

– У меня близкий друг в больнице, я еду к нему.

– Где находится больница?

Катя достала из сумки листок с адресом, который продиктовал Алик:

– Клиника «Ассута».

– О, это лучшая клиника на Ближнем Востоке.

– Да, мне говорили.

– А почему вы едете к другу?

– Это близкий мне человек, почему я не могу к нему поехать? – огрызнулась Катя.

– Может быть, у вас иные цели визита…

Катя глубоко вздохнула и, сдержав близко подступившие слезы, ответила:

– Вы можете позвонить в клинику и узнать, есть ли у них пациент Береговой Семен Георгиевич.

– Я вам верю, проходите. Извините меня, – таможенница начала что-то объяснять про красивых русских дамочек, но Катя ее уже не слушала.

В зале прилета ждал водитель с табличкой «Сувороф Катя».

– Пожалуйста, Вашу сумку. Машина здесь недалеко. Куда мы едем?

– Клиника «Ассута».

– Вы заболели?

– Нет, не я. Еду навещать близкого человека.

– Здоровья ему! И Вам здоровья. Вы не расстраивайтесь. Все будет хорошо.

– Нет, не будет, – ответила Катя.

Больница поразила ее современным дизайном. Безупречно чистый и просторный холл больше напоминал пятизвездочный отель. Через пару минут подошел куратор.

– Добрый день, – сказал он по-русски с легким акцентом. – Екатерина Суворова?

– Да, я приехала навестить… – как можно бодрее сказала Катя, но на последнем слове сорвалась от волнения.

– Да-да, я в курсе, вы к Семену Георгиевичу. Меня зовут Ефим, можно просто Фима. Идите за мной, пожалуйста.

Они пошли по коридору, одна из стен которого была полностью стеклянной и открывала прекрасный вид на небоскребы Тель-Авива, но Катя их не замечала. Посередине коридора она остановилась и тихо спросила:

– Врачи поставили окончательный диагноз?

– Да. У Семена Георгиевича мелкоклеточный рак легких с обширным метастазированием и агрессивным течением. Последняя стадия.

– Как же это могло произойти?

– Семен Георгиевич очень много курил.

– Да, это правда.

– Конечно, это одна из причин. Если бы точно знать, как и когда рак зарождается в организме, в нашей клинике не было бы доброй четверти больных, а может, и половины. Увы, мы уже имеем дело со следствием, а не с причиной.

– Есть хоть какая-то надежда? Еще можно что-нибудь сделать?

– Сожалею, но заболевание распространяется слишком быстро.

– Сколько ему осталось? – шепотом спросила Катя.

– Дня два-три. Сочувствую.

– Он знает?

– Да, мы всегда говорим нашим пациентам правду.

Перед тем как войти в палату, Катя закрыла глаза: «Только держись. Без слез…»

– Фима, я готова.

– Семен Георгиевич! – тихонько позвал куратор, приоткрыв дверь палаты. – Можно войти?

– Да заходите же быстрей. Сколько можно на пороге топтаться!

Услышав знакомые командные нотки в голосе, Катя обрадовалась: это был голос прежнего Семена. Она засунула руки поглубже в карманы брюк, вошла в палату и тут же до боли впилась ногтями в ладони, чтобы не упасть в обморок.

В белоснежной постели лежал не Семен, а его половина или даже четверть – так высушила тело болезнь. Из капельницы по тонкой трубке беспрерывно текла прозрачная жидкость.

Семен приподнялся, хотел что-то сказать, но закашлялся с такой силой, что лицо побагровело, вена на тонкой шее набухла и пульсировала, вторя спазмам удушья. Катя испугалась, что эта вена сейчас не выдержит и лопнет. Она подбежала к кровати и взяла его за руку. Он кашлял, а она сжимала сухую ладонь самого лучшего мужчины в ее жизни. Таким стало их приветствие после долгой разлуки, и самое страшное, что ничего уже не изменить, не повернуть вспять, не исправить.

Когда приступ прошел, Семен в изнеможении откинулся на подушку. Катя села на кровать и наклонилась так близко, что он мог разглядеть морщинки вокруг глаз, а потом прижалась к его исхудавшей щеке. На миг показалось, что мир замер, и сейчас они сядут в машину и поедут по извилистому серпантину над морем. Как раньше.

Катя тихонько всхлипнула.

– Не реви! – велел он.

– Я не реву.

– Нет, ревешь, а я не люблю спать на мокрой подушке.

Катя вытерла слезы и посмотрела в окно, где на ветру покачивало молодыми листьями апельсиновое дерево, словно приветствовало ее и прощалось с Семеном. И потом, когда застелют кровать, оно также будет смотреть в окно и кивать новому пациенту клиники, а Семена уже не будет. Вообще не будет. Никогда.

Об этом «никогда» можно думать, но осознать нельзя, тем более когда человек еще смотрит на тебя с затаенной в глазах болью, дышит. Живет.

Дверь без стука открылась, в палату вошла сухопарая дама с короткой стрижкой и мелким, хищным лицом, делавшим ее похожей на грызуна.

– Катерина приехала. Что-то ты раздалась, голубушка, – вместо приветствия произнесла она.

– Здравствуйте… – Катя не сразу сообразила, что перед ней жена Семена. Если уж она раздалась, то Лариса Владимировна за прошедшие годы изрядно высохла под знойным небом.

– Семен Георгиевич тебя ждал, ночей не спал.

– Никого я не ждал, – досадливо перебил ее Семен. – Хватит болтать.

Худой мир лучше доброй ссоры – Семен сам научил жену нейтралитету в отношениях со своими возлюбленными. Лариса уважала право альфа-самца на необременительные, полезные для здоровья загулы, блюла лицо семьи и оставалась законной супругой. Взамен Семен по давнему негласному уговору не давал интрижкам перерасти в нечто большее. Или, наоборот, Семен уважал право Ларисы, внесшей огромную лепту в зарождение его карьеры самим фактом своего рождения в правильной семье, на пожизненное замужество. Свою роль сыграла и бездетность Ларисы: единственная долгожданная беременность закончилась выкидышем.

Роман с Катей не был для Семена интрижкой, но, вписанный в канву многолетнего устраивавшего его образа жизни, закончился тем же «худым миром». Обе женщины оказались достаточно мудры, чтобы не ломать его ради «доброй ссоры» у одра умирающего. Катя по привычке немного робела перед Ларисой, оттого будто заискивала и обращалась по отчеству, хотя разница в возрасте у них была не так велика.

Поговорили о погоде в Москве и Тель-Авиве. Катя спохватилась:

– Лариса Владимировна, мама просила записку к Стене Плача отвезти и слушать не захотела, что это другой город и до Иерусалима семьдесят километров. Ведь ее можно с кем-нибудь передать. Я читала. Совсем необязательно самой туда ехать. Мне здесь важнее…

– Вот прям завтра и поезжай, – Семен положил руку на ее плечо. – Попроси у Бога за маму, за Соньку и за себя. Я тебя дождусь, обещаю. А сейчас закажи такси и поезжай в отель, на тебе лица нет. Устала, моя девочка, – Семен ласково погладил ее по руке.

– Конечно, поезжай, – неожиданно тепло поддержала Лариса. – Эти врачи еще плохо знают нашего Семена Георгиевича. Все сроки, которые нам тут обещали при поступлении, слава Богу, прошли. И ничего, держится. Правда, Сема?

Семен кивнул и посмотрел на Катю. В его взгляде читалось: «Поезжай, ничего плохого в твое отсутствие со мной не случится».

Выйдя из палаты, Катя услышала звуки музыки, показавшиеся ей здесь неуместными. «Неужели кто-то может так громко включить радио и слушать его, не считаясь с другими больными? – удивленно подумала она. – Куда смотрит руководство?»

Звуки нарастали, музыканты настраивались, и вдруг… «Да это же Чайковский! – воскликнула про себя Катя. – Вальс цветов из балета “Щелкунчик”!»

Она вышла в просторный холл и остановилась в изумлении, не веря своим глазам.

Посреди холла расположился целый оркестр. Вокруг него стояли больные, многие сидели в каталках. Люди слушали живую музыку. Одна пожилая пара обнявшись, покачивалась в такт.

Катя почувствовала, что задыхается. Отчего? От всего! Всего, что окружало ее в эту минуту. Тяжело, может быть, даже смертельно больные люди слушали Чайковского, в исполнении молодых музыкантов, которые специально приехали в больницу. Сухопарый старик аккуратно поддерживал свою партнершу в танце и вел ее так бережно, будто и весь мир, и она сама были хрустальными.

Катя вспомнила, как в ее детстве в День Победы танцевали ветераны в парке, куда они ходили с бабушкой. Тогда был праздник, торжество Победы, – и здесь, сейчас, на ее глазах происходило настоящее торжество – жизни над смертью.

– Доброе утро, – услышал Семен сквозь утренний сон. Он проснулся и зашелся в долгом кашле. Дежурившая у постели Лариса кинулась к нему. Он отстранил ее, выпил воды и строго спросил:

– Где Катя?

– Ты что, забыл? Она же поехала записку от мамы положить к Стене Плача.

– Ах, да! А это еще кто в дверях стоит?

– Нотариус. Ты же сам просил нотариуса. А с ним переводчик, Иван.

– Мы же на завтра договаривались!

– Сеня, не гневи бога, вот он сегодня смог. Прими его. А то он только через неделю потом сможет.

– Через неделю меня уж не будет. Ладно. Пусть заходит.

В палате стало тесно. Маленький седовласый нотариус в пенсне с большим потрепанным портфелем поздоровался на идиш с Семеном, за ним вошел рослый парень с рябым лицом. За ними протиснулся Алик и поспешил отчитаться:

– Вот, Семен Георгиевич, привел самого надежного нотариуса: Хейфец Шмиль Мотхен.

Нотариус, услышав свою фамилию, закивал головой, достал из портфеля бумаги с печатями, протянул их Семену и быстро залопотал на иврите.

– Что он говорит? Что это за документы? – со злостью сказал Семен. – Я же ничего не понимаю! И зачем это нужно делать на языке, который я не знаю! Чувствую себя полным идиотом!

– Сеня, только не переживай. Успокойся, – подскочила к нему Лариса. – Вот же Иван, он переведет все.

– Хватит! – рявкнул он на Ларису. – Помолчи, а? Хватит. Не гунди!

Лариса беспомощно посмотрела на Алика.

– Семен, ты же сам про завещание говорил, – начал Алик, – московское-то уже устарело и не имеет юридической силы.

Семен не успел ответить, зашелся долгим мучительным кашлем. Не знавший русского языка нотариус уже понял, что возникли проблемы. Он подозвал переводчика и обратился к Семену. Хейфец внимательно следил за выражением лица клиента, дабы убедиться, что перевод правильный.

– Мой стаж работы 40 лет, – начал он и строго посмотрел в сторону Ивана.

Тот переводил слово в слово и в подтверждение корректности своего перевода кивал головой после каждой фразы.

– Я нотариус во втором поколении. Офис перешел ко мне от моего отца.

Семен внимательно слушал. Лариса помрачнела.

– Ни разу моя репутация не была запятнана.Я сбольшим сочувствием отношусь к тому, что мой брат при смерти, – он тепло и твердо посмотрел Семену в глаза.

– Да. Я вижу. Вы – честный человек. Меня в министерстве за глаза сканером называли. Подписываем, – сдался Семен.

– Если вы передумали, я не возьму никакой платы и уйду, – добавил нотариус и взялся за портфель.

– Нет. Оставайтесь. Вот свидетельства на собственность. Главное внимательно проверить все адреса и цифры.

Нотариус сел за стол у окна, разложил перед собой свидетельства. Семен хотел встать, чтобы подойти и объяснить, но сильнейший приступ кашля накрыл его с такой силой, что ему показалось: легкие вылетят.

Нотариус подбежал к кровати, взял Семена за руку и спросил по-русски:

– Я придет… зафтра?

– Какое зафтра? – с горечью ответил ему Семен.

Нотариус его понял, снова сел за стол и аккуратно разложил бумаги.

Семен устало прикрыл глаза и провалился в обычную теперь дремоту, уводящую его в бескрайний темный глухой коридор, в котором он шел на ощупь мелкими шажками без надежды найти спасительную дверь, ибо дверей в коридоре не было. Обратно его возвращали голоса врачей или Ларисы, которым все еще что-то было от него нужно. Однако Семен был им благодарен: если бы не они, он не дождался бы свою (как поздно он это осознал – свою) Катю.

В этот раз в полузабытьи он шел по тому же коридору, но чувствовал Катино присутствие где-то рядом. Он даже протянул руку в робкой надежде дотронуться до нее, но ощутил лишь шероховатую и будто теплую поверхность стены. А Катя все-таки была здесь, но словно отделенная от него невидимой перегородкой. Впрочем, все в этом не имеющем конца коридоре было невидимым, даже он сам.

Семен остановился и прижался ладонями и лбом к стене. Странно, до сего дня он не чувствовал живительного тепла коридорных стен, или это Катино присутствие преображало его потустороннюю, но пока обратимую реальность. Он вновь открыл глаза, не понимая, сколько прошло времени, и взглянул за окно. За окном темнело. Нотариус все еще сидел за столом.

– Ну, что там у вас? – спросил Семен.

– Все готово, как Вы распорядились, – перевел Иван слова нотариуса.

– А где Лариса?

– Вышла кофе попить, – ответил Алик.

Нотариус принялся читать завещание. Иван переводил, на лбу у него выступили крупные капли пота, и он без конца вытирал лоб серым мятым платком.

– Чего это ты, Ваня, так разволновался? – спросил Семен.

– Уже шестой час сидим, Семен Георгиевич. Жарко.

– Понятно. Значит, это только меня знобит.

Чтение заняло больше получаса. Семен старался внимательно вслушиваться в текст, но слабо заглушаемая лекарствами боль накрыла свинцовым одеялом так, что он с трудом улавливал смысл произносимых нотариусом слов.

– Почему я не услышал, как он произносит фамилию Суворова? – спросил Семен, когда нотариус закончил.

– Была-была, вот дом на Николиной Горе и акции – все Суворовой, – ответил Иван.

Семидесятилетний нотариус тоже утомился, да и вид умирающего не добавлял ему оптимизма. И все же он спросил у Ивана, чего хотел Семен. Иван перевел: «Клиент спрашивает, где медсестра по фамилии Суворова, которая должна прийти на ночную смену». Нотариус удовлетворенно закивал и даже подмигнул заговорщицки Семену:

– Суворрров, Суворров!

– Ну, слава Богу. Спасибо, дорогой, что сделал все честь по чести.

Иван положил перед Семеном документы. Семен старался как раньше, по-министерски твердо, поставить свою подпись. Но пальцы не слушались его, и первая буква С получилась кривой. Он сел поудобнее и, превозмогая слабость и боль, подписал все бумаги.

– Алик, отложи экземпляры для Кати вон в ту красную папку.

Пока нотариус собирал свой портфель, аккуратно складывая печати в отдельные ячейки, Семен откинулся на подушку. Его воля исполнена, и это главное.

* * *

Катя подошла к Стене Плача с женской стороны. Словно хвостики амадин, между святых камней виднелись сложенные записки. Каждая трещина, каждая щелочка в Стене были законопачены бумажками.

Сердце ее бешено стучало. Конечно, она много читала о Западной Стене и осознавала всю святость этого места, но не ожидала, что почувствует ее именно так: ошеломляюще разом, как накрывает морской волной, до самого центра того, что ощущаешь, как свое «я», где могут отзываться только личные переживания.

«Интересно, как поступают с записками в русских православных храмах?» – мелькнуло в голове. Она знала, что по иудейскому закону молитвенные записки не могут быть просто выброшены. По издревле заведенному обычаю рабби Стены Плача два раза в год вместе с помощниками совершает обряд захоронения записок с просьбами Богу на еврейском кладбище на Масличной горе. Это самый почетный способ обращения с записками.

Катя отогнала суетные мысли. Присутствие в мире Бога ощущалось тут настолько реально, физически, что тело само подсказывало единственно верное движение – хотелось прикоснуться к материальному воплощению Чуда, соединиться с ним. Стоящие прижимались лбом к стене. Историческая память намоленного места гипнотизировала, повелевала, и сама воля его была свята.

Величие иудейской святыни удивительным образом пробудило в ней детское чувство – такое же, как переулки Арбата. Она прислушалась к себе и подтвердила: это второе место в мире, где душа ее встрепенулась в самом подлинном и искреннем ожидании близкого чуда. Но если арбатские улочки и переулки возвращали ей веру в чудесное Сейчас (вот-вот зажгут огни на елке в темной большой комнате, по стенам заходят причудливые тени и дом преобразится, как сказочный замок), то выжженная солнцем Стена, как магнит, тянула из глубин памяти коллективное бессознательное – веру в чудесное Всегда. Абсолютное торжество Чуда на земле.

Она задумалась над тем, что должна попросить у Всевышнего. В душе дрогнули самые потаенные струнки. Кровная сопричастность трагедии иудейского народа дополнялась горечью осознания неотвратимой смерти Семена. Катя написала несколько строк. Достала листочек, который дала ей мама. Встала на цыпочки и положила обе записки как можно выше.

Двумя белыми лепестками на древней Стене стало больше, два голоса вплелись в общий молитвенный хор, обращенный к Спасителю, который по всем скорбит, всех слышит и всем поможет. И помощь эта придет в урочный час, у каждого свой.

Катя прижалась руками и лбом к теплому камню и стояла так долго, отдавая свою энергию Стене и наполняясь ее спокойствием и смирением. Она почувствовала Семена совсем рядом, так, что захотелось обернуться, но Катя уже знала, что он не вовне, а внутри нее. Близкие люди не уходят в никуда, они остаются с нами – эта банальная мысль открылась ей во всей своей простоте и истинности.

Наступит новый день, новый месяц и новый год без Семена, но где-то в вечности он всегда будет идти рядом с ней за руку, как много лет назад по дымчато-лиловому бескрайнему полю в Провансе вслед уходящему за горизонт Солнцу. А вечность – вот она, прямо тут, и начинается она внутри тебя. Внутри каждого человека. Иногда просто надо сверить свой внутренний хронометр со вселенским.

Вечером Катя вошла в палату и ахнула от удивления. Семен сидел на кровати и выглядел гораздо лучше, чем вчера. Катя кинулась к нему, обняла, поцеловала и радостно рассмеялась:

– Ты прекрасно выглядишь. Значит, помогло! Есть чудо! Я и за тебя просила.

– Вот и моя личная медсестра пожаловала. Может, поздороваешься прежде, чем нести чушь.

– Привет! Но ты правда выглядишь отлично.

– Я как та лампочка, которая, прежде чем погаснуть, загорается ярким светом. Открой-ка вон ту красную папку, которая лежит на подоконнике.

– Что это? – Катя открыла папку. Кроме даты и знакомой подписи Семена она ничего не могла разобрать. – Здесь все на иврите.

– Завещание. Дача на Николиной, акции.

– Я не возьму, мне не надо, – запротестовала Катя.

– Бери, дура! – зарычал, как раньше, Семен. – Если тебе не надо – отдай моей единственной дочери!

– Так ты знал? Ты знал, что Соня твоя дочь?.

– Конечно, знал. Как, ты думаешь, она поступила в МГУ? Откуда брались подарки на ее дни рождения?

– А почему же… почему… почему ты не сказал мне? Я думала, может, это отец помнит обо мне и помогает.

– Твоя мать была в курсе. Я ей звонил, узнавал, когда тебя дома нет… Она передавала и деньги, и подарки.

– Почему ты был не с нами?

– Стоит напомнить, что это ты сбежала от меня.

– Я была полной идиоткой…

– Да и я не лучше. Сейчас прошу за себя, тогдашнего: прости ты меня за все, вольно и невольно причиненное. За то, что сделал, и что не сумел…

Катя закрыла лицо руками.

– Успокойся, – ласково сказал Семен и погладил ее по голове, как маленькую девочку – Теперь уже ничего не изменишь. Просто я казался себе умным, а был дураком. Это самая распространенная мужская ошибка.

– Я привезла тебе Сонькины фотографии, – спохватилась Катя и, всхлипывая, открыла сумочку. – Надо было взять ее с собой, чтобы она познакомилась с тобой!

– Ты с ума сошла? Чтобы дочь запомнила меня таким – умирающим больным стариком? Я бы не позволил… Покажи ей фото из Прованса. Помнишь, Алик нас фотографировал?

Семен надел очки и бережно взял фотокарточки: на одной Соня играет с котенком, на другой позирует с бабушкой в филармонии. Он долго разглядывал портрет Сони, сделанный в фотоателье. На нем она выглядела старше.

– Как же она похожа на мою маму… Особенно верхняя часть лица: глаза, лоб, широкие скулы…

Семен расспрашивал о Соне. Его интересовала каждая, пусть даже самая маленькая, деталь из жизни дочери: в каком возрасте начала ходить, с чем любила играть, какой цвет ей идет, носит она платья или, как вся молодежь, предпочитает джинсы. Он хотел представить ее, понять, чем она живет, какие книги читает, какую музыку слушает.

Катя подробно рассказывала.

– Она в бабушку, любит музыку, ходит на концерты.

– Как поживает Анна Ионовна? Я ею искренне восхищаюсь.

– Бабушка у нас на высоте, но уже не выступает, только на домашних праздниках играет для своих. Кстати, когда я выходила от тебя, в холле играл небольшой оркестр. Я так удивилась! Здесь принято давать концерты в больницах?

– Израиль – удивительная страна, и чем дольше живешь тут, тем больше это понимаешь. Да, это играли студенты Иерусалимской академии музыки и танца. Когда я еще мог вставать, выходил слушать их. И, знаешь, мне становилось легче… А Соня играет на каком-нибудь инструменте? Может быть, она пошла в твою бабушку и маму?

– Да, не в меня, – улыбнулась Катя. – Я-то целиком в отца – медведь на ухо наступил. Ну, на мне природа отдохнула и взялась за дело с новой силой. Представляешь, Соня нотную грамоту освоила к шести годам. Во время беременности я каждый день минут на пятнадцать включала кассету с Моцартом или Чайковским.

Катино лицо озарилось нежностью. Она инстинктивно, как тогда, когда носила Соню, погладила живот.

Семен не отрываясь смотрел на нее. Он схватил ее руку, прижал к груди. В его глубоко запавших, лихорадочно блестящих черных глазах стояли слезы.

– Дурак! Какой же я дурак!..

– Она упряма, как и ты…

– А молодой человек у Сони есть?

– Нет еще. Ей всего семнадцать.

– Я помню, сколько ей лет, – резко перебил ее Семен.

К огромному панорамному окну уже прильнула непроглядная, черная жаркая южная ночь. Больница спала глубоким сном: затихли звуки шагов, негромкий звон каталок с лекарствами, приглушенные голоса. В палате горел ночник. Казалось, они остались в мире одни.

– Почитай мне вслух, – попросил Семен.

Катя взяла с тумбочки книгу в твердом переплете: сборник рассказов Бунина. Открыла наугад на «Антоновских яблоках». Провела рукой по шероховатой странице. Она любила читать с листа и никак не могла привыкнуть к новомодной электронной «читалке».

– «Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и – запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести», – начала читать Катя.

– Как хорошо, – Семен прикрыл глаза. – Я и впрямь чувствую запах антоновки на Николиной горе. Яблоки падают на землю и возвышаются буграми. Сначала жесткие, а занесешь домой дозревать, положишь в плетеную корзинку на подоконник – такой аромат кругом. И куда, Катюша, уходят от нас эти простые радости жизни… Почему очевидны они только в детстве и старости? Знаешь, я так любил перебирать руками нагретую за день землю… А весной, как только сойдет снег, какое счастье увидеть крошечные стебельки подснежников! Ты знаешь, что французы называют их снежными колокольчиками?

– Нет, впервые слышу

Семен накрыл маленькую Катину руку своей большой сухой ладонью. Ночник над кроватью мягким светом выхватывал из темноты их фигуры. По углам палаты теснились причудливые тени, складывавшиеся в осенние яблони, которые сплетали свои ветви, качали листвой, бесшумно кивали, здороваясь с собратом – невидимым в темноте за окном апельсиновым деревом. В палате израильской клиники «Ассута» доживал погожие осенние дни старый яблоневый сад вокруг деревянного дома со скрипучими ступенями в таком близком сейчас Подмосковье, и Семен уходил туда, где нагретая за день сухая земля сыпется, как песок, сквозь пальцы.

Он слабо, уже оттуда, из родительского дома на Николиной Горе улыбнулся Кате и, с трудом подбирая слова, сказал:

– Есть… легенда, что… подснежник не только первый весенний цветок, он… самый первый из цветов. Когда Бог… изгнал Адама и Еву из Рая, на земле… была зима… Шли… Адам и Ева… по холодной и пустынной Земле… И только белый снег… сыпал им в лицо… Бедная Ева… расплакалась… Не от холода, а от сожаления… об утерянном Рае. Увидел Господь… ее раскаяние… И сжалился… Превратил несколько слезинок в нежные цветы… Чтобы они… утешили Еву и дали понять, что… Бог не оставил своих детей…

Острая боль не дала ему договорить, пронзила с такой силой, что показалось – тело разорвется на части.

– Не оставил… – успел повторить он.

Тишина оборвалась разом: мигающими лампочками на панели, вмонтированной в стену у кровати Семена, низким приглушенным воющим звуком, распахнутой настежь дверью, суетливым топотом. Катя, оцепенев, увидела все это мигом, одной секундой, без обычной последовательности действий.

Выгнувшийся в судороге Семен, взбесившаяся аппаратура и вбежавшие в палату врачи случились одномоментно. Краем сознания она поняла, что больница только притворялась спящей, а врачи если и не караулили у двери, то бодрствовали в специальной комнате, не сводя глаз с подключенных к Семену датчиков, которых ни он, ни она старались не замечать в своей прощальной сказке.

Кто-то мягко, но настойчиво выводил Катю из палаты. Она так же мягко, но настойчиво пыталась ускользнуть. Не вырваться, а именно просочиться из рук, как вода, как бесплотный призрак, потому что вдруг словно перестала существовать и не чувствовала своего тела. Так полностью растворяются в происходящем на экране зрители кинотеатра, когда вся жизнь сосредотачивается в проходящей перед их глазами трагедии.

Будто сквозь пелену тумана она видела, как к груди Семена подключили датчики, как тело его дернулось и обмякло. Стоявший у постели врач повернулся к Кате и что-то сказал ей, но она увидела только шевеление губ, как будто между ней и врачом стояла толща воды.

– Он умер, – сказала врачам Катя и вышла из палаты, потому что Семена в ней больше не было.

* * *

Похороны состоялись на следующий день. По законам иудаизма хоронить следует как можно скорее. «Похорони его в тот же день», – сказано в Торе.

В небольшом темном зале без окон около гроба стояли Лариса, Катя и Сара. Алик и Гия – напротив.

– Прошу подойти ко мне самого близкого родственника покойного, – перевела с иврита слова раввина Сара.

Все, включая рыжебородого раввина, посмотрели на Ларису, но та отрицательно покачала головой и указала на Катю.

– У нее дочь от Семена. Пусть идет!

Катю качало от усталости, с минувшей ночи она ничего не ела и не сомкнула глаз. Она держалась изо всех сил, но ей стало еще хуже, когда она увидела в руках Алика бордовые розы. Ни у кого больше цветов не было. Сара и Гия смотрели на него осуждающе: Катя знала, что в иудейской традиции не принято приносить на похороны цветы. Похожие на бордовые капли крови, розы вызвали у нее приступ головокружения и тошноты. Она не просто не любила эти цветы – розы с детства ассоциировались у нее с чем-то дурным, тревожным, опасным.

Раввин тоже выразительно посмотрел на Аликовы розы. Гия, который хорошо знал традиции, вежливо, но настойчиво взял у Алика цветы и положил их на стоявший в углу столик.

На ватных ногах Катя подошла к раввину и замерла, не зная, что нужно делать. Только поглубже засунула руки в карманы своей черной накидки, сжала их в кулаки и впилась ногтями в ладони.

Раввин достал огромные ножницы. Катины волосы были собраны в хвост, и она уже было подумала, что он собрался остричь ее. Она покорно наклонила голову. Но раввин подозвал находившуюся в зале пожилую женщину и передал ножницы ей.

Женщина аккуратно надрезала Катину блузку справа, возле горла, и прошептала по-русски:

– Этот обряд называется криа – надрыв. Порви дальше сама, но не сильно, на длину ладони, и скажи про себя: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, Судья истинный». Ты не должна снимать эту рубашку и мыться семь дней.

Катя послушно кивнула и даже благодарно сжала ее руку. Все встало на свои места, стало правильным, единственно верным. Конечно, она слышала про семидневный траур – Шива. В это время нельзя не только мыться и исполнять супружеские обязанности – Катя горько улыбнулась: с этим ей справиться проще всего, – но и работать, ходить в кожаной обуви… Ничего, все выдюжит ради Семена, ведь это последнее, что она может и должна для него сделать.

Исподлобья она бросила взгляд на Ларису. Та стояла в безупречно строгом платье благородного черного бархата, которое удивительно гармонировало с ее загорелой, словно выдубленной кожей. Очевидно, жертвовать им ради какого-то надреза с самого начала не входило в Ларисины планы. Удивительно, прошло меньше суток со смерти мужа, а Лариса уже так вжилась в роль вдовы, будто пробыла ею как минимум четверть жизни. Надо сказать, платье, вдовство и скорбная мина определенно были ей к лицу Она словно родилась для того, чтобы стать вдовой.

Катя снова сунула руки в карманы и мысленно улыбнулась Семену, дымящему сигаретой на ступеньках своей старой дачи на Николиной. Она даже нашла в траве целехонькое яблоко с красным всполохом на боку, как румянец на щечке зардевшейся девицы, и бросила его Семену. Он поймал яблоко, стряхнул с него пыль, смачно надкусил и зажмурился от сковавшей уста кислинки.

– Чтобы не мылась! – погрозил ей пальцем Семен.

Она послушно склонила голову и поймала на себе одобрительный взгляд раввина, который читал у закрытого гроба главу из Тегилима.

Казалось, с ее вчерашней поездки к Стене Плача прошла целая вечность. А может, и правда, прошла… Время не всегда исчисляется часами, а пространство – километрами. Катя поняла это только вчера, а уже столько свидетельств получила…

Если Семен ушел, но не оставил ее, значит и отец, внезапно и бесследно исчезнувший из Катиной жизни, существует в одном из миров и, может, прямо сейчас ведет маленькую дочь за руку улочками Старого Арбата в их дом, где все были так счастливы. Надо только перекинуть мостик из настоящего в прошлое, чтобы заблудившееся в прошлом счастье смогло перейти по нему в настоящее – к Кате, Соне, маме Надежде и бабушке Анне Ионовне.

Глава II

Бедные девочки

Лицо обжигало палящим солнцем, было так жарко, как может быть только знойным августом в какой-нибудь пустыне. Аня изо всех сил пыталась представить себе пустыню: степенно проплывающие караваны верблюдов, ребристые, как поверхность стиральной доски, барханы песка и белесое от жары небо. Щеки ее горели, пылали, невыносимо зудели от жары. Не останавливаясь, она принялась на ходу растирать их залепленными снегом колючими варежками, как учила мама. Если горят, еще ничего; хуже, когда уже не чувствуешь – значит, отморозила.

Под единственным уличным фонарем на ее пути кружились мириады снежинок. Мести начало еще ночью, и к утру расчищенных с вечера тропинок было не разглядеть. Она шла наугад, иногда проваливалась в сугробы по колено, и тогда снег набивался в ее высокие валенки. «Жарко, как же мне жарко», – повторяла она про себя, пытаясь мысленно обмануть тело, которое отчаянно мерзло даже в двух рейтузах и повязанном поверх стеганого ватника шерстяном платке.

Каждый день к девяти часам утра Аня ходила учиться играть на фортепиано, и ни одна вьюга в мире не могла сбить ее с привычного пути. Тем более сейчас, в конце декабря, в разгар подготовки к новогоднему концерту, который даст первый военный набор их училища перед тружениками тыла.

Пензенское музыкальное училище, куда Аня хотела поступать, в 1941 году закрыли, но в город приехала в эвакуацию ЦМШ – Центральная музыкальная школа Московской консерватории. В годы войны в Пензе работали заслуженные деятели искусств, профессора Теодор Давидович Гутман и Яков Израилевич Зак. Поистине лучших пианистов страны приютила в Великую Отечественную войну Пенза. В эвакуированной школе обучались будущие народные и заслуженные артисты – скрипач Леонид Коган, пианистка Вера Горностаева. Но тогда Аня этого еще не знала.

Приехавшие из Москвы ученики и учителя обживались на новом месте. Учеников расселили в здании Художественного училища, в огромных неотапливаемых залах с высокими потолками и окнами. Две комнаты-залы для девочек, две – для мальчиков младших и старших классов. Педагоги с семьями жили отдельно. Профессорам дали «теплые» комнаты, другим преподавателям – жилье попроще. На пятьдесят учеников Пензенского музучилища выделили пять роялей, за которые шла жесткая конкурентная борьба.

После занятий Аня не сразу уходила домой. Она оставалась в коридоре и с благоговением вглядывалась в лица спешивших по своим делам детей и взрослых. Когда же все расходились по классам и за закрытыми дверями раздавалась музыка, она вся превращалась в слух, застывала стрункой и сидела так возле двери до конца уроков.

– Ну, здравствуй, Филиппок! – весело кивнул ей однажды черноглазый подтянутый моложавый человек, которого она часто видела в коридорах училища.

Аня вздрогнула и, наверное, убежала бы от страха, если бы знала, что это сам Гутман – ученик и ассистент великого Нейгауза, лауреат множества конкурсов, один из самых известных пианистов страны, чью игру она часто слышала до войны по Всесоюзному радио. В ноябре 1942-го Теодору Гутману исполнилось 37 лет, совсем недавно он стал профессором Московской консерватории и с началом войны был эвакуирован с учениками школы в Пензу. Вместе с Гутманом приехали жена и сын.

К счастью, фотографий Гутмана она не видела, а потому, собрав волю в кулак, пролепетала темноволосому красавцу:

– Здравствуйте!

– Я тебя постоянно возле своего класса вижу. Ты, наверное, хочешь научиться играть на фортепиано?

– А я умею, – тихо сказала Аня. – Но не так хорошо, как Ваши ученики.

– Проходи, – Гутман распахнул перед ней дверь. – Покажи свое мастерство.

Аня боязливо вошла в класс, села на краешек стула перед фортепиано. В Аниной семье играла мама – только для домашних. Она-то и учила их с сестрой Леной играть на пианино.

Гутман встал напротив, у окна, и скрестил руки на груди.

– Бетховен… – срывающимся голосом объявила Аня.

– Как тебя зовут, барышня? – перебил ее Гутман.

– Аня.

– А по батюшке?

– Анна Ионовна.

– Начинайте, Анна Ионовна, – махнул рукой Гутман.

До лета 1944 года Аня ходила заниматься в класс Теодора Гутмана, как он шутил, «вольноиграющей». Принять ее официально без конкурса и строгого отбора комиссии, который прошли ученики, Гутман не мог, но все же удаленность от Москвы позволяла делать послабления.

Как рассказали Ане ребята, педагоги школы, оказавшись без бдящего ока начальствующих профессоров вроде строгого Гольденвейзера, который не разрешал превышать программу, осмелели и предоставили ученикам некоторую свободу в выборе произведений. Каждый старался выбрать то, что потруднее, и это очень развивало технику игры. Занимались по принципу кто кого переиграет.

Аня подружилась с девочками из младших классов школы, которые жили в училище под присмотром педагога Фаины Григорьевны Кантор.

В годы войны Пенза стала городом эвакогоспиталей. Поезда с ранеными солдатами приходили почти каждый день, и учеников музыкальной школы отправляли на помощь.

Как и Москва, Пенза расположена на холмах, а железнодорожный вокзал внизу, у подножия самого высокого. Жилые дома, госпитали – километра три от вокзала в гору. Когда прибывал поезд, девочки бежали под гору на вокзал. Аня, самая маленькая, не увиливала, не отставала. Санитары клали раненых на брезентовые носилки, четыре девочки подхватывали их за палки по краям и несли в гору. Особенно тяжело было, если солдат весь в гипсе.

Помогали ученики музыкальной школы и в самих госпиталях. Струнники и духовики регулярно давали концерты.

С 1 сентября 1944 года в городе возобновило работу Пензенское музыкальное училище, куда Аню по рекомендации Гутмана приняли без экзаменов.

Зимой, особенно по утрам, в училище было очень холодно. В большом классе с огромными окнами стояло фортепиано, за которым чаще всего уже сидел Беня. Он приходил на учебу еще раньше Ани.

Вот и сейчас Беня сидел на своем месте, будто и не уходил вечером.

– Привет, Беня! – привычно бросила Аня худому пареньку с черными вьющимися волосами и круглыми очками на крупном носу.

Беня покраснел от радости при виде Ани, но она этого не заметила: с мороза все приходили с пылающими щеками, шумно топали, отряхивались от снега…

– Доброе утро! – громыхнул ровно в девять часов утра властный голос учителя Надежды Александровны. – Молодцы, не опаздываете. Приступаем!

Готовя ребят к новогоднему концерту, она не давала им спуску. Нарочно выбрала одно из самых сложных произведений, которое по замыслу должно было стать заключительным в выступлении.

Финал Пятой симфонии Бетховена Аня и Беня играли в четыре руки. Беня же не Лист, чтобы сыграть это произведение соло, в одиночку.

Аня расстегнула ватник, сняла варежки, оставив на руках серые заштопанные перчатки. Сквозь рейтузы она чувствовала ледяную поверхность железного табурета.

С каждым аккордом музыка лилась все стремительнее. Холодный зал наполнился теплом и светом. Аня сбросила перчатки.

Близился заключительный аккорд, от которого у Ани всегда перехватывало дыхание и на глаза наворачивались слезы чистого, не сравнимого ни с чем в жизни восторга. Недаром наполеоновские гренадеры, оказавшись в Венской опере, при финальных звуках симфонии вскочили с мест и отдали честь. Аня победоносно взмахнула руками и тут же вскрикнула от неожиданности. На белых клавишах с ее стороны расползались красные кляксы.

Аня вскочила. Беня растерянно переводил взгляд с окровавленных клавиш на Аню, не понимая, что произошло, как она поранилась.

– Боже мой, что это? – Надежда Александровна взяла Анину руку и повернула ладонью вверх.

Подушечки пальцев потрескались от мороза, из них сочилась алая кровь.

– Идите к медсестре, пусть она обработает перекисью. А вы, голубушка, будьте любезны, руки берегите! Это Ваша профессия, а не просто так… руки!

На следующий день перед уроком Надежда Александровна попросила ее:

– Пожалуйста, играйте в перчатках, когда на улице такой мороз!

– Но ведь в перчатках звук не тот… – возразила Аня.

– Вы только представьте себе, – грустно сказала Надежда Александровна, – впервые Пятая симфония прозвучала тоже в декабре. Это было двадцать второго декабря одна тысяча восемьсот восьмого года в Вене. В австрийском «Театр ан дер Вин» было очень холодно. Публика сидела в шубах. Музыканты повздорили с Бетховеном. Мало того, что они отказались играть в его присутствии, они играли так погано, что «Хоральную фантазию» им пришлось начинать с начала. Публика не приняла симфонию. – Надежда Александровна сделала паузу, потом продолжила, – если бы вы, мои дорогие, оказались в том времени, зал рукоплескал бы вам. Играйте без перчаток, Анюта. Это Ваша жертва искусству. Где-то там, на небесах, в вечности, все слышат всех…

Концерт, к которому они так тщательно готовились, завершился овацией. Счастливой Ане казалось, что им рукоплещет вся Пенза. Пальцы у нее больше не кровоточили – Беня раздобыл ей барсучий жир, которым она смазывала трещинки.

Через пять месяцев закончилась война, а через два года в почтовом ящике родители Ани нашли письмо с московским штемпелем, адресованное их дочери. В нем Теодор Гутман приглашал Аню в знаменитую Гнесинку. Хотя далось ему это нелегко, профессор сдержал слово, данное любимой ученице при отъезде из Пензы.

После возвращения из эвакуации двери Московской консерватории по неведомой причине оказались для Гутмана закрытыми. Возможно, дело было в его учителе Генрихе Нейгаузе, бывшем директоре консерватории, арестованном в 1941 году за отказ от эвакуации и проведшем восемь с половиной месяцев во внутренней тюрьме на Лубянке. Так или иначе, случившееся стало для Гутмана неожиданным и серьезным ударом. К счастью, вскоре Теодор Гутман получил предложение преподавать в музыкально-педагогическом институте имени Гнесиных, для которого как раз строилось в Москве новое здание.

Еще полвека будет учить пианистов Теодор Гутман, войдет в золотой состав педагогов Гнесинки и откроет стране немало блистательных имен, а одной из первых его учениц на новом месте работы станет Филиппок, Аня, Анна Ионовна – одна из самых любимых и талантливых.

Но все это будет потом, а пока, летом 1947 года, Аня стояла на перроне Пензенского железнодорожного вокзала в узеньком светлом плаще поверх накрахмаленной блузки и новой полосатой юбки. Удовольствие от парадного вида портило одно неудобство: документы и деньги мама зашила ей в трусы, «чтобы не украли». Самодельный карман давил и, как казалось Ане, топорщился. И Бог знает, чему улыбались прохожие: ее молодости и свежести, с трудом купленным родителями обновкам или тем ценностям, что они скрывали.

Дерматиновый чемодан с обитыми блестящей сталью уголками стоял рядом, в нем уместились и одежда, и белье, и сковородка с кипятильником. А еще мама завернула в холщовую тряпку и положила в резиновые сапоги два ломтя сала. Наверное, поэтому возле чемодана ошивалась огромная кудлатая дворняга со слезящимися глазами. Дворняга ожидала приплода, на что указывало ее отвисшее брюхо, и Аня с удовольствием отдала бы ей яства, таившиеся в бездонном нутре чемодана, если бы не мама, стоявшая рядом.

Мама нервничала. Папа погладил Аню по черным блестящим волосам, заплетенным в тугую длинную косу.

Аня огляделась по сторонам.

– Где же Леночка?

– Да, где она? – с тревогой спросила у отца мама. – Неужели так надулась, что не придет проститься с сестрой?!

– Вон она! – крикнула Аня и со всех ног бросилась к сестре, которая стояла к ним спиной и смотрела на дорогу, ведущую к платформе. – Леночка! Как же я буду скучать по тебе! Пиши мне. Пиши каждый день!

– Да. Хорошо. Иди уже, а то поезд без тебя уедет.

Аня кивнула, но все же топталась на месте. Она чувствовала себя виноватой перед сестрой за все: и за то, что именно ей написал Гутман, и за то, что она на хоть на год младше, но зато гораздо выносливее слабой здоровьем, да еще и перенесшей недавно брюшной тиф, Леночки. Последнее и стало решающим на семейном совете. Мать с отцом могли выучить в столице только одну дочку, и именно Аню казалось не так страшно отпускать в большой мир. Только поди объясни это Леночке: умом-то она все поняла, а вот сердцем… Ведь она тоже мечтала стать музыкантом, и стала бы, и, может быть, более талантливым, чем Аня.

Поезд дал гудок. Аня порывисто и неуклюже обняла сестру, чмокнула в щеку и побежала к вагону.

– Береги себя, – задыхаясь от слез, говорила ей мама, а отец обнял так, будто уезжала Аня на фронт, а не в прекрасную, исполняющую все мечты столицу нашей Родины.

Время в пути пролетело в волнениях. Поезд вез ее не просто в Москву, а в новую жизнь – широкую, бурную, стремительную, как полноводная река. Перестук колес слагался в песню, и Аня придумывала ей затейливое музыкальное оформление. Она была уверена, что оно понравилось бы Гутману, который любил импровизации.

На Казанском вокзале Аню должен был встречать старшекурсник, с которым договорилась Надежда Александровна. «Как же я узнаю его?» – волновалась Аня.

Наконец, поезд остановился. Она с трудом вытащила чемодан из-под полки и поволокла по узкому проходу. Чемодан тут же застрял.

Аня вышла из вагона последней. Она тяжело дышала, щеки раскраснелись, темные пряди волос прилипли к потному лбу. Как бы встречающий не испугался ее чемодана! Она растерянно вглядывалась в молодых людей на перроне, но все они не проявляли к ней никакого интереса. Может быть, он опоздал, перепутал вагон или просто забыл написать Надежде Александровне, что не сможет встретить Аню и помочь ей донести чемодан до общежития для поступающих.

Она хотела открыть сумочку и достать письмо Гутмана с адресом общежития, но с ужасом вспомнила, что письмо, как и паспорт, мама зашила в тот самый карман, из которого на людях ничего вытащить нельзя.

Аня постояла еще немного и, когда народ на перроне поредел, решительно взялась за ручку чемодана. Неожиданно мужская рука перехватила ее ношу.

– Прости, автобус подвел! – сказал знакомый голос.

Аня не поверила своим глазам и даже не сразу поняла, что перед ней стоит Беня, так сильно изменился он за те два года, что они не виделись. Он схватил ее за руку и сказал:

– Как я рад! Пойдем скорее.

– Скорее не получится, – показала она глазами на чемодан.

– Ого-го, ты приехала не одна, а с господином Чемоданом, – пошутил Беня и тут же серьезно добавил: – А я ждал тебя. Знал, что ты непременно приедешь. По-другому просто и быть не могло.

Москва распахнула Ане свои объятия и оказалась добра к ней. Она блестяще сдала экзамены и, как и Беня, стала студенткой. Он перешел на третий курс Консерватории, она поступила в Гнесинку. Музыка теперь окружала Аню повсюду: на занятиях у Гутмана и в разговорах с Беней, в каплях осеннего дождя и шелесте листвы на московских бульварах, по которым они с Беней гуляли до темноты. Даже, казалось бы, случайные встречи и события были наполнены музыкой.

В Москве у Бени жила тетка – и не где-нибудь, а в одном из «артистических» домов Брюсова переулка. Зимой Беня сделал Ане предложение, и тетка выделила молодой семье комнату, а потом и вовсе вышла замуж за вдовца-генерала и уехала жить в Крым. Через два года у Ани и Бени родилась дочь, которую они назвали Надеждой в честь учившей их в Пензе и соединившей в Москве Надежды Александровны.

Замужество и рождение малышки не изменили главного в Аниной жизни – любви к Теодору Гутману, которую она пронесла через всю жизнь и о которой знал единственный человек на земле. Сама Анна Ионовна.

* * *

«Надежда Грувер», – наконец-то нашел на одной из афиш Александр Суворов. Единственное знакомое имя, остальные слова складывались для него в неразрешимую задачу с бесконечными неизвестными, решить которую казалось не под силу даже ему, кандидату физико-математических наук. Как истинный физик, он был чужд лирики, к которой относил и музыку.

Александр Борисович смотрел на мир уверенно, действовал целеустремленно и никогда не останавливался на достигнутом. Уже в пятнадцать лет он экстерном окончил школу в Витебске и, сдав вступительные на отлично, поступил в Физтех. Поначалу друзей в институте у него не было, да и откуда им было взяться, если веселым студенческим развлечениям он предпочитал чтение математических трудов. Однако со временем, когда научный потенциал молодого ученого стал очевиден окружающим, круг общения Александра заметно расширился. Физики, для которых он занимался матобеспечением, стремились публиковать работы в соавторстве с Александром. Многие ученые восхищались его оригинальными работами и считали за честь поработать с ним.

Высокий, статный Суворов с легкостью покорял труднодостижимые научные высоты, а сам и вовсе являлся высотой недостижимой – для юных студенток и степенных научных сотрудниц, напрасно вившихся вокруг обаятельного математика. За обаянием и улыбкой Александра скрывался железный характер, полностью соответствовавший его фамилии. «Суворов у нас суров», – любил шутить заведующий кафедрой, на которой работал Александр, и которую ему прочили возглавить в будущем.

Наука была смыслом его жизни, а он для науки – движущей силой, и все, что не вписывалось в рамки главного интереса, ему мешало. Конечно, любопытные кумушки с кафедры давно разведали и не единожды обсудили за чаем, что иногда видели Суворова с некой ухоженной, модной дамой, чуть ли не идущими под ручку.

«Небось, замужняя, а ему, сухарю, для здоровья надо», – постановили кумушки, не знавшие о том, что это всего лишь двоюродная сестра Суворова, с которой у того и правда были дружеские родственные отношения. Сестра и правда была замужем, счастливо и весьма удачно – за дипломатическим работником. Изредка Суворов составлял сестре компанию на концертах классической музыки и вежливо дремал в кресле под убаюкивающие мелодии, сожалея о такой пустой и бессмысленной трате времени.

Теперь же, изучая афиши, Александр был несказанно рад этим принесенным в дар искусству жертвам. Благодаря им он хотя бы знал, где искать в огромной Москве не оставившую ему номера телефона Надежду Трувер.

Несколько дней назад Суворов ходил в МГУ на лекцию видного математика из ГДР. Приезд зарубежного гостя вызвал ажиотаж, и желающих посетить лекцию оказалось столько, что не все вместились в актовый зал, в связи с чем решено было провести еще одну лекцию на следующий день.

Из зала Александр вышел крайне раздраженным. Он не мог понять, почему слушатели пребывали в таком восторге и почему никто не видел или не хотел видеть, что теория зарубежного гостя серьезно хромает как минимум по нескольким основным пунктам. Суворов пытался что-то доказать, но его никто не хотел слушать, а потом и вовсе пригрозили выгнать, если он не перестанет перебивать лектора.

«Я им покажу!» – сердито думал Суворов. На выходе он видел восторженные лица и слышал исключительно положительные отзывы о лекции, что выводило его из себя еще больше. Продираясь сквозь толпу на лестницу, он заметил хрупкую девушку, которая выглядела еще более сердитой, чем он, если это было возможно.

Александр изменил своему правилу не заводить первым разговоры с незнакомыми учеными дамами и решительно направился к ней.

– Я вижу, Вам тоже не понравилась лекция! Какое счастье, я думал, тут вообще никто ничего не понимает! Не знаю, почему этого человека называют ученым будущего, он не предложил ничего нового, его утверждения противоречат друг другу, а так называемые «новаторские» методы исследования – это же чушь! Я так рад, что Вы это тоже поняли! Я Александр, а как Вас зовут?

Девушка какое-то время молча на него смотрела, потом сухо ответила:

– Надя.

– Надя, над чем Вы сейчас работаете? Уверен, мы вдвоем точно разнесем теорию этого псевдоученого в пух и прах! – глаза Александра горели в предвкушении интересной беседы.

Надя снова ответила не сразу. Казалось, она пыталась сдержаться, чтобы не сорваться: на щеках ее выступил румянец, светло-голубые глаза заблестели. Потом она не выдержала и выпалила:

– Завтра в ЦУМе будут сапоги с утра, а вам тут подавай вторую лекцию!

Александр опешил и в изумлении уставился на нее, пытаясь сопоставить и найти логическую связь между лекцией по математике и какими-то сапогами. В том, что девушка не шутит, сомнений у него не возникло, ведь в глазах ее стояли настоящие слезы, как у обиженного взрослыми ребенка.

– Что смотрите? Я Вам что, музейный экспонат или интеграл какой-нибудь? – резко сказала Надя и раздраженно смахнула слезу со щеки.

– Простите, я не понял, что произошло? Я чем-то Вас обидел? – пробормотал Суворов.

Надя сделала глубокий вздох и ответила:

– Простите, я не должна была на Вас срываться. Все как с ума сошли с этой лекцией, подавай Вам вторую завтра! Я переводчик в делегации вашего немца, хотя вообще пианист. Подруга заболела и просила меня подменить, я немецкий ничуть не хуже знаю. Но мы на один день договаривались! А теперь из-за вашей глупой математики мне зимой в валенках ходить?

Глаза Надежды снова заблестели, губы задрожали, она развернулась и побежала в сторону дамской уборной.

Когда Надя вышла, Александр стоял на прежнем месте.

Надя рассмеялась. На щеках у нее появились очаровательные ямочки, и Суворов окончательно смутился.

– Черт с ними, с сапогами… Извините, просто очень расстроилась.

– Ничего страшного, – пробормотал Александр.

– Надежда Грувер, – протянула она ему руку. – У меня через несколько дней концерт, приходите.

Растерявшийся Суворов впервые в жизни не уточнил условия задачи: где, во сколько и, собственно, что за концерт собирается дать пианистка Грувер, видимо, считающая одну свою фамилию уже достаточным опознавательным знаком.

На следующее утро он проснулся, думая не о работе. Такое тоже случилось с ним впервые, по крайней мере, в сознательной жизни. Он никак не мог забыть эти ямочки на щеках и небесно-голубые глаза. И вот теперь стоял в очереди за билетом на ее концерт. Надежда Грувер действительно оказалась довольно известной в Москве пианисткой.

На концерт Александр пришел с букетом белых роз в руках и чеком в кармане. Чеком в фирменный магазин «Березка», который ему выделила двоюродная сестра. В эпоху всеобщего дефицита этот чек означал то, что презиравший дотоле романтику и мещанство математик Суворов отправился на концерт не только с розами, но и с сапогами.

* * *

Скорая свадьба никак не повлияла на работу Суворова, разве что при мысли о жене физик мгновенно становился лириком. Он все так же с головой уходил в науку, но теперь с нежностью думал о том, как придет домой, где его ждет Надя, или сам ждал ее после концертов. Иногда он думал о том, что если чего и не хватало в их семейной идиллии, так это хоть немного рациональной физики: столь эмоциональной и экзальтированной подчас казалась Надежда, но ведь на то она и артистка, чтобы жить чувствами.

Через год родилась Катя – вылитая папина дочка: те же карие глаза, пышные, чуть вьющиеся русые локоны. Ради этой маленькой девочки Александр готов был свернуть горы и достать Луну с неба, даже если это противоречило законам математики. Лишь бы она была счастлива!

«Мои девочки», – говорил Суворов о жене, дочке и даже немного о теще Анне Ионовне, с которой ему тоже несказанно повезло, хотя бы потому, что он, хоть убей, не понимал, что смешного можно найти в анекдотах, которые начинались со слов: «Приехала теща в гости».

До рождения Кати молодая семья жила у Анны Ионовны, души в зяте не чаявшей. Своей целеустремленностью он напоминал ей рано ушедшего из жизни супруга: Беня тоже жил своим призванием и буквально до последнего дня преподавал в Консерватории, ученики приходили и на дом, последнее занятие он дал за три часа до обширного инсульта.

Надежда в музыкальной карьере пошла по стопам отца и матери, но еще не достигла тех высот, что покоряются с годами, хотя и унаследовала родительские таланты, так счастливо в ней соединившиеся. Яблоко упало под яблоней, да не под одной, а под двумя сразу, и природа тут не то что не отдохнула, а напротив, умножила отмерянные человеку щедроты. Ее ждало блестящее будущее, в чем не сомневался никто, включая всегда строгую и объективную даже к близким Анну Ионовну.

С рождением дочери Надежда немного утратила девичью хрупкость, но расцвела подлинной женской красотой, заставлявшей поклонников видеть в ней уже не девочку, но гранд-даму и обращаться к ней по имени-отчеству. Правда, отчество у нее неожиданно для близких изменилось. Однажды Надежда Бенционовна объявила матери и мужу, что теперь она Надежда Борисовна, а кто старое помянет… Зная ее крутой нрав, лишних вопросов ей не задавали, и так было понятно, что на афише новое отчество будет смотреться лучше, а при решении вопроса о заграничных гастролях – убедительнее. Надежда находилась на самом взлете карьеры, и каким будет ее пик, сложно было представить даже в самых смелых мечтах.

«Одна Надежда отобрала надежду у многих», – шутил теперь старенький завкафедрой, а институтские кумушки все так же пили чай и обсуждали теперь блистательную пару, которой к тому же по протекции руководства дали отдельную квартиру не где-нибудь, а на Арбате – с учетом будущей, совсем скорой, докторской диссертации Александра Суворова.

Квартира сразу понравилась молодым, и так же сразу не понравилась Анне Ионовне.

«Что-то здесь не так», – твердила она сама себе и не находила ответа на вопрос, чего ей здесь не хватает. Просторная кухня, большая гостиная с эркером, правильной формы три комнаты: кабинет, спальная для родителей и детская для Катюши. Живи и радуйся, но это «что-то» как будто ходило за ней по пятам и шкодливо пряталось по углам, как только она оглядывалась.

– Сашенька, а других вариантов не предлагали? – робко, не узнавая саму себя, спросила Анна Ионовна у зятя.

– Какие другие варианты, мама?! – набросилась на нее Надежда. – Блочный дом в спальном районе? Мама, ты с ума сошла, это же Арбат – лучшее, на что можно рассчитывать. В центре была еще одна квартира – на Тверской, совсем рядом с Кремлем, но там метраж маленький – нам не подходит. Уже Катя подрастает, ей отдельная комната нужна.

– Правильно, а если еще второй… – сказал Александр и приобнял жену за талию.

– Не фантазируй, – грациозно выскользнула Надежда из объятий мужа. – Конечно, в первую очередь я – мать, но все же еще пианист, а не героиня. Хотя… возможно, в будущем.

В будущем – словно взрывной волной ударило Анну Ионовну. Так беспросветно на душе у нее не было никогда, даже в самые тяжкие военные годы. Будущее – ключевое слово: его-то, будущего, она и не чувствовала в этой квартире.

Почему-то ей вспомнилась история из довоенного пензенского детства. Был у них в городе один «плохой» дом – бывший польский костел. Родители рассказывали ей, что строили его на средства верующих, а внутри храма находился склеп, в котором хоронили священников. После революции добротное здание не стали взрывать и устроили в нем Клуб строителей. Позже, уже в пятидесятых годах, когда Аня с Беней приезжали в Пензу в гости, костел превратили в Дом учителя. Они даже давали там совместный концерт для ребятишек, обучавшихся в кружках.

Однако ни детские кружки, ни народный театр, ни вечера отдыха не могли стереть из памяти горожан страшную историю, которую Анна Ионовна знала с детства.

Одни поговаривали, что после Гражданской войны пензенские чекисты исследовали подземелье храма. Якобы в подвал спустился целый вооруженный отряд, и наружу бойцы вышли в полном составе, но все поседевшие. Что увидели сотрудники НКВД, неизвестно, но на следующий день вход в подвал, где находился склеп, был спешно замурован. Другие утверждали, что в лихие годы в подвале Дома учителя были расстреляны и закопаны несколько контрреволюционеров. Считалось, что это место проклято, и по ночам там были слышны вздохи, плач и скрип ступенек под чьими-то тяжелыми шагами. Оттого не задерживались там сторожа.

Наверное, это была просто мнительность, но тогда, во время выступления, у Анны Ионовны ни с того ни с сего закружилась голова, к горлу подступила тошнота и в глазах потемнело. Она вспомнила, как мать хватала их с Леночкой за руки и переводила на другую сторону улицы, когда они оказывались вблизи костела.

– А в чем плохой дом виноват? – как-то спросила Леночка.

– Дома ни в чем не виноваты, – ответила ей мать. – Виноваты зависть и злоба, которые поселяются в душах людей и отравляют, пропитывают собой все вокруг.

Сейчас Анне Ионовне захотелось так же взять за руки своих девочек – Надю и Катю – и увести из арбатского дома, хотя она точно знала, что дома и правда ни в чем не виноваты.

* * *

Кате новая квартира понравилась сразу: она гоняла на детском велосипеде по длинному коридору, благо под ними на втором этаже, как выяснилось, жила глуховатая старушка, искренне удивлявшаяся извинениям новых соседей.

В Катином распоряжении оказалась собственная комната, выходившая окнами в уютный зеленый дворик. Она распланировала и обустроила ее с обстоятельностью, свойственной серьезным пятилетним девочкам: кукольное семейство со всем скарбом, отряд плюшевых медведей, книжки, грампластинки расположились на своих местах так удобно, что даже взрослые дались диву. И расстановкой мебели в своей комнате и во всей квартире командовала маленькая Катя.

– Да у моей дочери глаз и хватка, как у прораба, – смеялся отец. – Вот поживем тут лет десять и ремонт ей доверим.

В доме стали часто бывать гости. Александр и Надежда были красивой, яркой парой, а собственная квартира на Арбате дала им возможность устраивать, как сказали бы раньше, приемы. Руководила ими, конечно, блистательная хозяйка дома, хотя Александру Борисовичу и маленькой Кате отводилась на них главная роль. Папа и папина дочка неизменно были единой душой компании. «Суровый Суворов» дома менялся до неузнаваемости, и «его девочки» крутили им, как хотели.

Несколько раз в год к ним приезжали пензенские родственники: сестра бабушки Елена Ионовна с внучкой Мариночкой. Маму Мариночки маленькая Катя никогда не видела, но запомнила с горечью оброненное однажды Еленой Ионовной слово «беспутная» и, чутьем уловив, что оно плохое, про себя решила, что ее оставляют дома в Пензе за плохое поведение.

Обычно Елена Ионовна и Мариночка останавливались у бабушки в Брюсовом переулке, но с появлением у Суворовых собственной жилплощади Марину иногда стали оставлять у них. Особенно об этом просила Катя, которая хвостиком вилась за Мариной и не хотела расставаться с ней даже на ночь. Марина была старше, училась в школе и снисходительно глядела на Катины куклы, но все же еще оставалась ребенком: посидев с важным видом на диване в гостиной, она вскоре забывала о том, что собиралась выглядеть взрослой и охотно поддерживала все Катины затеи. У обеих не было ни сестер, ни братьев, и они единогласно, не сговариваясь, считали себя сестрами, чему все родные были только рады.

Подрастая, Катя часто вспоминала то счастливое время и мысленно обходила с ревизией все, даже самые потаенные уголки памяти, пытаясь найти, нащупать, осознать, когда же все сломалось, почему исчез отец, что она сделала не так. Уже взрослая Катя усердно трясла калейдоскоп своей детской памяти, но та была капризна и избирательна. Отрывочные картинки жизни в арбатской квартире складывались в разнообразные узоры, но не давали ответа. Пазл не складывался.

Иногда казалось, что-то припоминается, проглядывает сквозь туман времени… Увы, это всегда были только догадки, не настоящие воспоминания, а лишь тени. За этими тенями Катя слышала, вернее, угадывала звук бьющегося стекла. Он сопровождал почти все ее воспоминания, когда она подбиралась к ним слишком близко. Так раз за разом разбивались ее надежды докопаться до истины.

Катя запомнила этот огромный дом, где было много комнат. Ей пять лет. Она идет по длинному темному коридору.

Заходит в одну комнату и видит крошечного скрюченного ребенка, изнемогающего от наркотической «ломки». Его маленькие пальцы тянутся к Кате, лицо сморщенное, он похож на древнего старика или хоббита.

Ребенок ангельским голосом начинает петь «Как на тоненький ледок / Выпал беленький снежок».

Он кружится по комнате, нелепо переставляя скрюченные ножки. Его рваная маечка задирается, обнажая спину, похожую на старую стиральную доску из…

Катя выбегает и оказывается в другой комнате, где плачут от голода двое детей – девочка и мальчик, они лежат на черном от грязи полу с болезненными язвами на телах. Катя, не в силах видеть это, бежит по коридору дальше.

Она ищет папу, его нигде нет. В их доме много людей. Чужих людей! Все ходят туда-сюда, толкаются. Посередине комнаты стоит их стол, Катя узнает его. На нем много еды. Катя улавливает запах ненавистных ей шпрот. Она закрывает нос руками и бежит в туалет. Ее тошнит. Она боится этого. Наконец-то она дошла до ванны, где прополоскала рот и умылась.

«Но где же папа?» – Она бесконечно задает себе этот вопрос. Кто-то обнимает ее сзади, она узнает родной и любимый запах. Это папа, он не бросил ее. Он не умер. Какое счастье!

– Папа-папа, – прошептала она. – Прошу тебя, не уходи.

Катя с трудом открыла глаза. Ее лихорадило. «Нет, так продолжаться не может. Я больше не выдержу».

По рекомендации друзей Катя записалась на прием к молодому психологу Михаилу Лабковскому. «У него – большое будущее!» – вспомнила Катя, робко постучав в дверь кабинета.

– Можно войти? – она тихонько приоткрыла дверь.

– Нужно! – весело ответил ей приветливый человек с внимательным, спокойным взглядом.

Катя стеснительно замерла на пороге. Она ожидала увидеть будущее светило в белом халате и очках в толстой роговой оправе. Как должен выглядеть настоящий психолог, она не знала, но почему-то представляла его себе именно таким, и уж никак не привлекательным, подтянутым мужчиной в облегающей черной футболке и стильных джинсах.

– Что Вас привело ко мне? – спросил он вместо дежурного вопроса о самочувствии. – Присаживайтесь!

Катя села в удобное кресло и сложила руки на коленях.

– У меня все хорошо, – начала она заготовленную речь. – Хорошее образование, любимая работа…

– Скажите, Катя… Можно я буду Вас так называть? Почему в солнечный день Вы пришли ко мне в темном платье с глухим воротом?

– Мне кажется, оно мне идет.

– Несомненно, но что-то Вас гложет. Я же вижу. Цвет и фасон платья – это тоже сигнал, который Вы неосознанно посылаете миру. Вы же пришли за помощью.

Говорил он мягко, убедительно, но без улыбки, и все же Кате казалось, что внутренне он улыбается: понимающе и немного грустно.

Словно прорвав плотину, полились слова. Уже не сдерживая себя, Катя расплакалась, как маленькая девочка.

Судорожно всхлипывая и смахивая набегающие слезы, она рассказала ему, что может часами бродить по Арбату, что боится, когда бьется стекло, и ненавидит бордовые розы. От Лабковского она впервые услышала термин «панические атаки», которыми он объяснил сердцебиение, испарину и беспричинный ужас, испытываемые ею при звуке бьющегося стекла.

– Я не знаю, где мой отец, что с ним, почему он оставил нас с мамой и не помню, где я жила до расставания родителей. Ищу этот дом. Ищу квартиру на Арбате и не могу найти.

– У Вас есть родные?

– Конечно, бабушка и мама.

– Бабушка Вам ближе, чем мама?

– Да! Откуда Вы знаете?

– Вы сами только что это сказали. Может быть, Вам спросить у них?

Катя изумленно посмотрела на психолога. Разумеется, это было самое простое решение, но оно даже не приходило ей в голову. Она не ответила – не знала, как объяснить ему, а главное, самой себе, что мать давно стала для нее чужим человеком. Когда? Это воспоминание тоже терялось в глубинах памяти. Когда-то очень давно, в детстве.

– Я уверен, Вы найдете разгадку, – убежденно сказал Лабковский. – Слушайте свою интуицию, она приведет Вас к ней. Доверяйте своим чувствам, ощущениям. Бывает достаточно одного элемента – звука, жеста, изображения, чтобы активировать нашу память и понять прошлое.

Потом Катя не раз посещала Лабковского. Она жалела, что не может привести к нему мать, которая с возмущением и наотрез отказалась от услуг «психиатра».

Разговоры с психологом очень помогали Кате, после них она как бы примерялась со своим детством. В памяти всплывали картинки, разговоры и чаще всего разговор с бабушкой.

– Бабуль, почему я здесь? Где мама? Папа?

– Не волнуйся, все хорошо. Ты немножко приболела, и мама привезла тебя ко мне.

– Когда я поеду домой?

– Катенька, погости уж у бабушки, пожалуйста! Я вот тебе сырники приготовила.

– А когда мама придет?

– Она в санаторий поехала. На пару недель, а если понравится, так и на месяц.

– Значит папа придет!

– Пока ты болела, папа уехал.

– Куда?

– В командировку.

– А когда он вернется?

– Не знаю…

Та маленькая Катя легла в постель, отвернулась к стене и с головой накрылась одеялом.

– А как же сырники?

– Не хочу сырников! И вообще есть не буду, пока меня не заберут домой.

– Значит, умрешь с голоду?

– Так долго не заберут? – Катя рывком снова села на кровати.

– Долго. Ты теперь живешь со мной, и точка! – неожиданно резко сказала Анна Ионовна и поспешно прикрыла дверь в комнату, словно испугавшись саму себя: так с внучкой она еще не разговаривала.

К вечеру они с бабушкой помирились и сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, укрытые пледом. Перелистывали тяжелый альбом со старыми фотографиями. Катя гладила его бархатную обложку, похожую на бока плюшевых медведей, которые тоже почему-то переехали в Брюсов переулок вместе с ней, как будто и они заболели.

– А почему на фотографиях все коричневые?

– Раньше такие делали. Ах, как быстро жизнь прошла…

– Что ты, бабуль, ты у меня самая молодая. Меня даже подруга Лилька спросила: «Это твоя мама?» Не поверила, что бабушка. А потом говорит: «Красивая! На артистку похожа».

Анна Ионовна рассмеялась, обняла Катю и поцеловала в макушку.

– А это где?

– Это могила дедушки.

– Почему же на ней не по-русски написано?

– Это еврейское кладбище – в Малаховке, под Москвой. Мы же с тобой, маленькой, туда ездили. Забыла? Ах, как играл твой дедушка… Ой, заболталась совсем, я же бульон варю!

Когда Анна Ионовна вернулась в комнату, вытирая на ходу руки о передник, Катя все еще рассматривала фотографии.

– А здесь тебе сколько лет?

– Лет пять, наверное.

– Это в пансионате в Славянске?

– Точно, там.

– Расскажи, как ты пела, очень прошу. Пожалуйста!

– Да уж в который раз…

– Ну, бабуль!

– Хорошо… Вечером мы с мамой, как и все отдыхающие, пошли в летний театр. Там выступал ансамбль песни и пляски. И вот они завели марш Буденного: «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…» – запела Анна Ионовна чистым красивым голосом.

– Ну а дальше?

– Я залезла на стул и запела вместе с ними, маршировала еще, как они. Не села, пока не допела до конца.

– И тебя никто не заругал?

– Наоборот, мне аплодировали, а потом в столовой, когда встречали меня, говорили: «Вот она, наша артистка»!

– Вот еще дедушка, – сказала Катя и вдруг замерла, пораженная неожиданно пришедшей в голову мыслью.

– Что ты, Катюша? Что случилось?

– Почему у тебя только фотографии дедушки Бени, а где дедушка Борис?

– Какой Борис? – опешила Анна Ионовна.

– Но ведь мама – Надежда Борисовна. Значит, ее папу звали Борисом! Где он?

– Катенька, – обняла ее Анна Ионовна и тяжело вздохнула. – У твоей мамы один отец – музыкант Бенцион Грувер. Она изменила отчество.

– Зачем?

– Когда вырастешь, сама все поймешь…

Катя продолжала листать альбом.

– А вот ты с Мариночкой и бабушкой Леной…

– Да, надо бы не забыть позвонить в Пензу, спросить, как они там поживают.

– А Марина к нам еще приедет?

– Конечно, почему ты спрашиваешь?

– Просто я уже соскучилась, а она что-то не пишет давно.

– Да взрослая уже девица, Марина-то. Наверное, учится, ей в школе совсем не до того. Буду звонить, привет от тебя передам.

– Ой, смотри, это же прошлый Новый год!

– Пойдем лучше чай пить, я варенье твое любимое…

– Я хочу посмотреть эту фотографию. Там папа! А где еще папины фотографии? Почему здесь пустые места? Я помню, здесь папа с мамой были, их свадьба. Куда ты их дела?

– Не волнуйся ты так сильно, ради Бога! Это мама перед отъездом их забрала.

– Чтобы смотреть, когда соскучится?

– Катюша, давай не будем вмешиваться в мамины дела… Мы с тобой ей сейчас не советчики.

– Бабуль, дай мне, пожалуйста, эту фотографию с папой. Я ее спрячу. Мама не найдет.

Анна Ионовна протянула внучке фотографию, на которой счастливая Надежда смеялась, слегка закинув назад голову, Александр влюбленно смотрел на нее, Катя сидела за столом, а бабушка в длинном платье – за пианино.

* * *

Резкая пульсирующая боль разбудила Надежду среди ночи, вернула из мрачного, бездумного небытия, в которое она проваливалась, как только врачи оставляли ее в покое и появлялась возможность опустить голову на подушку и отвернуться к стене. Источником боли была забинтованная кисть левой руки, которую она, как спеленатого ребенка, заботливо укладывала перед сном на подушку. Как только обезболивание проходило, рука вновь наполнялась ноющей болью и жаром. Но этот жар был пустяком по сравнению с огненной бурей, которая прошла по Надиной душе и выжгла ее дотла. Казалось, уже и болеть-то нечему, но глубоко внутри все что-то ныло, саднило.

Самое неприятное она старалась «заспать», но никак не получалось. Ее мучили сомнения в своей правоте, и она пыталась сосредоточиться не на жгучей боли от того, что муж изменил ей, не на открывшейся ее взгляду сцене, а на главном…

Вот она, не в силах заплакать, закричать, вымолвить хоть слово, по-рыбьи беззвучно заглатывает ртом воздух. Вот хватает со стола стакан и что есть силы сжимает его в левой руке.

«Стоп! Почему стакан, зачем стакан? Больше нечего было, он один стоял», – оправдывала себя Надежда.

Стакан с хрустом лопается, острые осколки впиваются в ладонь, но ей не больно. Совсем не больно, только алая кровь заливает белую скатерть на столе в гостиной, расползается кляксой, превращается в бурое пятно. Она с удивлением смотрит на разрастающееся пятно, на свое отражение в зеркале и видит ужас, который плещется в глазах мужа, так же по-рыбьи разевающего рот. Кажется, они не сказали друг другу ни слова. Ну а что тут скажешь? «Ни-че-го», – шептала она сухими горячими губами – ночью у нее поднималась температура. За этим «ничего» – тоже каким-то скрипучим, напоминающим опасный, тихий треск лопающегося стекла, – как и за самим порезом, ничего не стояло: за ним не было будущего, одна выжженная пустыня в бесслезной душе.

На седьмой день в больнице Надежду вызвал к себе в кабинет заведующий отделением.

– Боюсь, мы ничего не сможем сделать, – сказал он, разглядывая на свет рентгеновский снимок.

– Что с моей рукой? – отстраненно спросила она, глядя на рваные серые облака на белесом небе за окном.

За тридцать лет работы в этой больнице заведующий видел разных пациентов: борющихся и сломленных, до последнего верящих в выздоровление и потерявших всякую надежду. Бывало, вера творила чудеса и позволяла врачам достичь большего, чем они могли ожидать.

Лежачие уходили на костылях – и это уже было победой, обезображенные в авариях находили в себе силы смотреть на себя в зеркало, а потом снова и снова возвращались под нож хирурга уже для пластических, косметических операций. И даже самые безнадежные в молчаливой мольбе заглядывали ему в глаза… Жить хотелось всем. Впервые он видел такое равнодушие. Возможно, напускное, внушенное, но оттого еще более безнадежное, глухое, непробиваемое, как стена.

Он даже подсылал к Надежде нянечку и пару общительных медсестер, которые разговорили бы и мертвого. Может быть, ей надо было выговориться. Иногда проще сделать это с незнакомым человеком, который ничего для тебя не значит и скоро исчезнет из твоей жизни.

Однако не такова была Надежда Борисовна, чтобы изливать душу первому встречному. Она отказывалась не только разговаривать. Она ничего не ела – только пила воду. Изо дня в день завтрак, обед и ужин нетронутыми отвозились на каталке обратно на кухню.

– Глубокая резаная травма сухожилий сгибателей кисти. С тыльной стороны ладони находятся сухожилия – разгибатели, а с внутренней – сгибатели, – обрадованный хоть какому-то интересу пациентки, заведующий демонстративно развернул свою ладонь и помахал ею в воздухе. – Сухожилия дают возможность сжимать руку в кулак. С их помощью человек способен взять какой-либо предмет. При любом механизме травмы, в частности при открытых повреждениях, нарушается анатомическая целость всех тканей, попавших в травмированную зону. При этом кожа, жировая клетчатка, фиброзно-связочный аппарат, сосуды, нервы после анатомического перерыва не смещаются, а отрезки сухожилий-сгибателей смещаются за счет сокращения мышцы-сгибателя и уходят от раны, в результате чего образуется диастаз.

Надежда посмотрела в глаза заведующему и прервала его:

– Мне не интересны медицинские термины. Я правильно поняла Вас: я больше никогда не смогу пользоваться левой рукой?

– К сожалению, порез слишком глубокий. Повреждены четыре зоны из пяти. Мы будем стараться сделать все от нас зависящее. Мне сказали, что Вы пианистка…

– Это не имеет значения, – перебила она.

– Ну, как же…

Надежда подняла здоровую правую руку и жестом остановила заведующего, приготовившегося к долгой убеждающей речи.

– Доктор, я не маленькая, и отлично осознаю свою ситуацию. Сейчас меня интересует только обезболивание. Рука сильно болит, особенно по ночам.

– Не беспокойтесь, мы выпишем Вам хорошие обезболивающие препараты.

В больнице Надежда провела десять дней, а потом действительно отправилась в санаторий. К Анне Ионовне и Кате вернулась через месяц. Она сильно похудела. Лицо осунулось, под глазами легли темные круги. Некогда блестящие волосы потускнели. И она по-прежнему ничего не ела, кроме крошечных кусочков шоколада.

О прошлой жизни напоминал лишь длинный бугристый шрам через всю левую ладонь, а так – будто и не было Суворова, концертов, квартиры на Арбате. Хотя нет, еще осталась шумная, веселая Катя, так похожая на отца. Избавиться от Кати Надежда, конечно, не могла, но ей все время хотелось отгородиться от дочери, уменьшить, а лучше и вовсе выключить звук, чтобы не слышать суворовских ноток в голосе. Как и в больнице, главная ее мечта сосредоточилась на одном: чтобы от нее все отстали, ни о чем не спрашивали, никуда не звали. Если бы внешний мир перестал существовать, она вздохнула бы с облегчением.

Иногда в квартире звонил телефон. Все реже и реже: прежних коллег, поклонников, знакомцев Надежда умело отшила в первый же месяц после своего возвращения. По негласно установленному правилу трубку брали Анна Ионовна или Надежда. Никто не запрещал этого Кате, но по тревожной паузе, которая грозовой тучей зависала в воздухе после первых телефонных трелей, по тому, с какой опаской и неохотой мать и бабушка подходили к аппарату, стараясь не опередить друг друга, она понимала, что брать трубку ей не стоит. Лучше сделать вид, что телефона не существует.

Когда Катя пошла в школу, ей стали звонить подруги – узнать про уроки, обсудить свое, девичье. Установленных правил это тем не менее не изменило: трубку поднимала бабушка.

– Бабуля у тебя как секретарь, – шутили Катины одноклассницы. – А ты – директор. Никогда к телефону не подходишь, пока бабушка не доложит, кто звонит.

Катя только виновато улыбалась в ответ. Как объяснить девочкам то, что само собой разумеется: она не подходит к телефону, потому что не подходит никогда, и точка.

В ней не было детской склонности подслушивать разговоры взрослых, тем более что мать даже с бабушкой разговаривала редко, поэтому Катя не знала причин установившейся в ее семье телефономании. Будь она чуть любопытнее, ответы на многие вопросы нашлись бы сами собой.

Однажды зазвонил телефон. Трубку взяла и тут же положила Надежда.

– Надечка, кто звонил? – крикнула из кухни Анна Ионовна.

– Этот!

– Неужели?

– Да! Все никак не успокоится. Только и твердит: «Хочу с Катей встретиться. Хочу увидеть свою дочь».

– Может, разрешишь, Надечка? Его уж и так жизнь наказала…

– Только через мой труп! Я же предупреждала, – закричала Надежда на мать. – Ты хочешь, чтобы я в окно вышла? Смерти моей добиваешься?

– Что ты!.. Прости меня, Бога ради! Прости!

Со временем Анна Ионовна научилась воспринимать эти приступы гнева как раскаты грома или как повышенное давление: если никуда от них не деться, принимай такими, как есть, и терпи.

Порой приходили письма и даже телеграммы, которые Надежда, не читая, рвала и выбрасывала в помойное ведро. Еще в больнице, подолгу изучая белую стену, она вынесла окончательный вердикт виновнику крушения ее карьеры и жизни. Пересмотру этот вердикт не подлежал.

Иногда Надежда привычно садилась за пианино и наигрывала что-нибудь правой рукой, но заканчивались эти попытки одинаково: хлопнув крышкой, она качалась на табурете из стороны в сторону и тихо подвывала.

«Какая несправедливость! – думала Анна Ионовна. – Столько композиторов писали произведения для левой руки: Шмидт, Корнгольд, Вольфсон… И этот замечательный концерт Равеля… А сколько переложений для игры левой рукой…»

– Доченька, вспомни Витгенштейна! Давал же он концерты единственной левой рукой. Ты можешь играть правой…

– Может, мне еще руку подвязать для большего сходства? Нет уж, чем так… лучше вообще не играть.

– Он с одной рукой стал доктором музыки в Америке! И, между прочим, исполнял сочинения, сопоставимые по сложности…

– Мама, Витгенштейн был инвалидом, вернувшимся одноруким с Первой мировой войны! Я не хочу, чтобы меня жалели… И судачили: она-то откуда вернулась? Известно откуда – с семейного скандала!

Однажды Надежда попросила Анну Ионовну:

– Мама, избавься, пожалуйста, от пианино.

– Но как же?.. Я не понимаю, что ты говоришь!

– Прошу тебя, я не могу видеть его. Каждую ночь, когда я прохожу мимо, в этой черной панели отражается лунный свет. Ты не видишь, как это страшно, мама. Это же не пианино, это мой гроб!

Анна Ионовна заплакала, но через минуту взяла себя в руки и сказала:

– Доченька, милая, ну что ты! Не придумывай. Ты еще ребенком на нем играла… Какой гроб? Ты же у меня совсем молодая. Двадцать семь лет! Я еще замуж тебя выдам.

– Хватит, замужем я уже была.

– Ну, погоди, а Катя, Катюшка наша. Тебе ее еще на ноги ставить. Еще с внуками нянчится. Не волнуйся, давай я тебе валерьяночки накапаю. Двадцать капель или тридцать?..

Пианино, на котором играл еще Беня, Анна Ионовна все же отстояла. Она накрыла его белым чехлом, и, хоть теперь оно напоминало в темноте притаившееся в углу огромное привидение, на что постоянно жаловалась бабушке Катя, Надежда оставила ни в чем не повинную семейную реликвию в покое.

Через полгода Надежда устроилась в соседнюю школу учителем в группу продленного дня, а потом неожиданно начала ходить на курсы по изучению иврита.

По выходным она часто гуляла в одиночестве, и в одну из своих прогулок завернула на один из семи московских холмов – Ивановскую горку. Бесцельно покружила по переулкам Кулишек, Хитровки, вышла на Архипова. Внимание ее привлекло монументальное здание на высоком фундаменте. Белые колонны у парадного входа делали его похожим на музей или провинциальный театр. Надежда поняла, что очутилась рядом с синагогой.

Потом она пришла к ней еще раз, и еще. Узнала, что в Москве их осталось всего две: деревянная в Марьиной роще и эта – Большая Хоральная на Архипова. Была еще в Черкизово, но ее закрыли.

В семидесятые и восьмидесятые годы Большая Синагога на Ивановской горке стала местом встречи так называемых отказников, которых власть не отпускала в Израиль, а также слушателей полуподпольной иешивы «Кол-Яаков», изучавших Талмуд.

Прогулками в одиночестве Надежда стремилась упорядочить свою жизнь, унять душевный хаос, но даже самые продолжительные из них не могли сделать того, на что способна вера. Теперь каждую субботу она пешком шла в синагогу. Возвращаясь, она даже улыбалась.

Однажды она пришла домой и, не снимая плаща, постучала в комнату Анны Ионовны. Ни слова не говоря, раскрыла паспорт.

– Наденька… – осела Анна Ионовна.

– Да, – коротко ответила Надежда.

С этого дня она вновь стала Надеждой Бенционовной.

Анна Ионовна и Катя быстро привыкли к тому, что шаббат начинается еще вечером в пятницу: две свечи на столе, традиционный хлеб – хала, который Бог знает где удавалось доставать Надежде.

Как-то раз в воскресенье Анна Ионовна проснулась от звона посуды. Она вскочила с кровати и бросилась на кухню, боясь увидеть там дочь, решившую-таки свести счеты с жизнью.

Надежда Бенционовна, мурлыча что-то себе под нос, раскатывала тесто большой деревянной скалкой.

– Мамочка, я тебя разбудила? Извини.

– Нет-нет, я просто захотела воды.

– А я решила испечь хоменташн. Будем Пурим отмечать.

Впервые за многие годы Катя сидела за одним столом с мамой и бабушкой. Она была рада, но от волнения вспотели ладони и скрутило живот. Больше всего Катя боялась обидеть Надежду – так она теперь называла маму.

Анна Ионовна успела шепнуть Кате, что Пурим – это такой праздник, когда все должны веселиться. Катя все искала подходящий момент, чтобы убедить маму, что ей очень весело.

– Бери еще печенье, – Надежда строго посмотрела на нее.

Катя внутренне сжалась и протянула руку за печеньем. Мама подлила ей чаю. Катя жадно выпила целую чашку. У нее мелькнула мысль, что еда отравлена – настолько разнилось поведение матери с тем, какой она была последние годы.

В ту ночь Катю разбудила музыка. Она встала и на цыпочках пошла на звук. Мама сидела за пианино в черном платье с белыми кружевным воротником и манжетами и наигрывала правой рукой. Взглянув на Катю, она не сказала ни слова и продолжала играть.

– Мамочка, как я рада, что ты снова музицируешь! – Катя подбежала к ней, обняла и положила голову ей на плечо. – Как тогда, когда мы жили с папой! – сказала она, вдыхая мамин аромат, по которому очень соскучилась за все это время.

Музыка неестественно оборвалась на случайной ноте. Надежда сбросила Катины руки, оттолкнула от себя и резко встала.

– Если ты еще хоть раз произнесешь два слова: МУЗИЦИРОВАТЬ и ПАПА, ты мне не дочь!

От неожиданности и обиды Катя даже не зарыдала, а заскулила, как щенок. В комнату вбежала босая Анна Ионовна: она тоже проснулась и, затаив дыхание, сжав ладони в сухонькие кулачки, слушала музыку, оборвавшуюся грохотом опрокинутого на пол табурета. Не сказав больше ни слова, Надежда прошла в свою комнату и щелкнула дверным замком, который установила месяц назад.

Анна Ионовна прижала к себе плачущую Катю и судорожно гладила ее по волосам трясущейся рукой.

– Девочки, бедные мои девочки, – шептала она, обратив невидящий взгляд в темноту за окном.

Глава III

Фостер

День не заладился с самого утра. Застегивая юбку, всегда аккуратная Катя дернула и порвала молнию.

– Черт!.. – в сердцах воскликнула она.

– Кого призываешь, того и встретишь, – рассудительно заметила ей с кухни Надежда Бенционовна.

С возрастом она приобрела привычку изрекать афоризмы в воздух, как будто не адресуя их домочадцам, но непременно так, чтобы ее услышали.

– Что ты такое говоришь, Надежда? – запричитала Анна Ионовна. – Нашла, что дочери пожелать!

Анна Ионовна вышла из своей комнаты, обняла и поцеловала Катю, которая уже успела натянуть на себя первое попавшееся в шкафу платье – черное с высоким воротником под горло. Как и в детстве, за обновками она продолжала ходить с бабушкой, слушала ее советы и даже в довольно простеньких платьях выглядела как настоящая леди. Бабушка, как никто другой, умела подобрать бусы и сумочку к скромному наряду. У них с Катей был один размер обуви – тридцать шесть с половиной, – и они, бывало, менялись туфлями.

Впрочем, несмотря на доброе напутствие бабушки, мать, видимо, оказалась права. Черт не замедлил явиться Кате прямо в автобусе в виде толстенького низкорослого пенсионера, похожего на майского жука. Он устроился рядом и больно толкал Катю в бок своим рюкзаком, в котором лежало что-то твердое. Пытаясь как-то увернуться от него в переполненном автобусе, Катя извивалась всем телом, чтобы опять не получить тычок в бок.

– Ишь, вертится, красотка, как перед мужиком! – неожиданно заметила сидевшая у окна тетка с багровыми щеками.

Катя принялась с любопытством оглядываться по сторонам, чтобы увидеть ту фифу, которой адресовано такое смачное послание. Стоявшие рядом мужчины заулыбались, а зловредный пенсионер не то случайно, не то специально наступил ей на ногу.

Через минуту до Кати дошло, что «красотка» – она и есть. Щеки ее запылали, на глаза навернулись слезы несправедливой обиды. Она хотела ответить тетке, но не могла подобрать слов, а та уже пропихивалась к выходу со своими клетчатыми котомками, толкаясь и довольно улыбаясь, словно совершила подвиг.

«Не одного черта, а целых двух мамаша напророчила», – мелькнуло в голове.

Кате казалось, что на нее смотрят все пассажиры автобуса и что даже водитель в зеркало заднего вида пытается разглядеть, кто там… это самое, обидное. Она рванулась к выходу и выскочила на ближайшей остановке – на одну раньше, чем ей было нужно.

Ждать следующего автобуса не стала, решила, что быстрее пешком – вдоль университетской ограды, – но уже на полпути поняла, что опаздывает. Когда добежала до университета, сердце прыгало в груди, на лбу выступили капельки пота.

Катя взбежала по ступенькам. Взялась за ручку и толкнула дверь. Дверь не поддалась. Навалилась всем телом еще раз. Не иначе – с той стороны дверь держал третий черт.

– Разрешите помогу! – услышала она за спиной, и тут же широкая мужская ладонь уверенно накрыла ее руку, помогая открыть дверь.

Повеяло тонким мужским парфюмом. «Не студент», – подумала Катя и оглянулась. Высокий молодой человек пристально посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся – широко, безмятежно, белозубо. Как улыбаются иностранцы.

– Спасибо, – пролепетала Катя, а он лишь махнул рукой – мол, не стоит благодарности – и энергично пошел по коридору.

Охранник уважительно проводил его взглядом и преградил дорогу Кате.

– Документы?

Катя полезла в свою большую сумку и, уже боясь поминать черта, чтобы не навлечь на себя еще большие беды, принялась судорожно рыться в ней в поисках аспирантского удостоверения.

– Девушка, освободите проход, – строго сказал охранник.

– Да что вы со своим проходом, – не выдержала она. – Вы же видите, никто не входит. Занятия уже начались!

Чуть не плача, она отошла в угол, поставила на коленку сумку и вдруг почувствовала, как молния сумки зацепила ее новые колготки: по капрону расползалась дыра. Катя наклонила голову, оценивая масштабы бедствия, и тут очки соскочили с ее носа. Стремительным движением Катя успела схватить их на лету, но в руке очки кратко хрустнули: дужка сломалась.

Катя сунула очки в карман и наконец нащупала в сумке твердый прямоугольник удостоверения.

Рядом с расписанием висело объявление. Чтобы прочесть его без очков, пришлось подойти к стене почти вплотную. Как и многие отличницы, до аспирантуры Катя добралась с красным дипломом и приобретенной близорукостью. Впрочем, Анна Ионовна считала, что это дедушкино наследство, ведь Беня с детства носил очки.

Сощурив глаза, Катя прочитала: «Уважаемые аспиранты экономического факультета! Лекция на тему “Перестройка: перспективы развития экономических реформ в СССР” состоится сегодня в 10:00 в аудитории № 3 главного корпуса. Докладчик: выпускник Школы Бизнеса Columbia Business School Майкл Фостер».

Катя на цыпочках вошла в аудиторию. Близоруко щурясь, посмотрела на лектора, говорившего по-русски, но с заметным акцентом. Без очков она не могла рассмотреть его лица, но успела отметить, что он умеет удерживать внимание аудитории.

«Ну, конечно… Небось, пару лет пожил в Америке и делает вид, что там родился», – рассудила она, пробравшись на последнюю парту.

Обычно Катя старательно конспектировала лекции, но сегодня перспективы развития экономических реформ в СССР волновали ее несколько меньше, нежели порванные колготки и сломанные очки. Конечно, дома у нее были запасные очки, но ведь до дома еще надо было добраться.

Когда лекция закончилось, аспиранты и преподаватели окружили докладчика. Катя вышла из аудитории и отправилась в библиотеку – только там она могла чувствовать себя в безопасности в этот сумасшедший день. Впрочем, осторожность не помешала бы и там – чтобы не уронить на себя книжный стеллаж, не пораниться скрепкой…

В библиотеке Катя успокоилась. Даже особый библиотечный запах действовал на нее умиротворяюще. Она взяла четвертый номер «Вопросов экономики» за 1992 год и углубилась в чтение. Журнал периодически печатал статьи профессора Фальцмана, лекции которого она посещала в университете. Вот и сейчас статья Фальцмана «Кризис Союза и будущее экономики России» показалась ей куда содержательнее прослушанного доклада, но харизма у выступавшего, безусловно, была, хотя сам он виделся Кате с последней парты движущимся размытым пятном. Наподобие шаровой молнии, разве что не светился.

От современности Катя перешла к истории. В нескольких номерах этого же журнала опубликовали статью С.Ю. Витте «Национальная экономия и Фридрих Лист», впервые увидевшую свет в 1889 году.

Закончив с чтением, она вышла из библиотеки и отправилась к гардеробу. Услышав за спиной смех и громкие голоса, обернулась. Лица говоривших расплывались, но стойкий аромат мужского парфюма не оставил сомнений: у окна стоял докладчик – «американец» – и веселил шутками трех разряженных девиц, которые усердно хохотали над каждым его словом.

Докладчик тоже заметил Катю. Он перестал смеяться и спросил:

– Почему бы Вам не присоединиться к нам? Мы как раз обсуждаем мою лекцию.

Катя подошла семенящим шагом, прикрывая дырку на коленке сумкой. Девицы враждебно замолкли.

Вот он – аромат парфюма. Дорогой, волнующий. Стараясь не щуриться, Катя оглядела докладчика вблизи. Высокий, стройный, отлично сложенный. Кате понравились его вьющиеся каштановые волосы и синие глаза. Приятный спокойный голос, в котором угадывалась легкая ирония или снисходительность к собеседнику.

– Как Вас зовут?

– Екатерина.

– Приятно познакомиться! Майкл, – он протянул ей руку.

Катя в замешательстве ее пожала. По ее телу пробежала теплая волна. Рука у него была большая, крепкая и в то же время нежная. Во всем облике «американца» чувствовалась иная, нездешняя порода. Даже статная атлетическая фигура указывала на какой-то иной, неведомый – заморский или аристократический – вид спорта, которым он явно занимался. Под белой рубашкой Майкла угадывались рельефные бицепсы, но он не походил на обычного «качка» – завсегдатая полуподвальных тренажерных залов.

– Вам понравилась моя лекция? Или Вы были заняты более важными делами, раз опоздали еще больше моего?

– Да, – неопределенно ответила Катя, удивившись, что он заметил ее опоздание. – А откуда Вы родом?

– Моя прабабушка родилась в Минске.

– Я так и знала…

– О! Вы были в Минске? Я планировал поехать, посмотреть. Потому что мои родители никогда там не были.

– Нет, в Минске я не была… Просто Вы так хорошо говорите по-русски. – Это выдает Ваши корни. Так Вы родились в Америке?

– Не совсем. Нью-Йорк – это не Америка, – пошутил Майкл и сам весело рассмеялся. Девицы с готовностью его поддержали.

– Мне сложно судить, я никогда не была и в Америке, – сказала Катя и, все так же прижимая к коленке сумку, пошла к лестнице.

– Это исправимо! – бросил ей в спину Майкл не то серьезно, не то насмешливо.

Возле лестницы Катя не выдержала и оглянулась, но вся компания уже превратилась в одно расплывчатое пестрое пятно.

* * *

Через неделю Катя шла в столовую и уже около двери услышала звук догонявших ее шагов. Уловив знакомый аромат, она застыла на месте, не оборачиваясь.

– Вижу, двери не лучшие Ваши друзья, – с усмешкой сказал Майкл и, как в первый раз, распахнул перед ней дверь.

За одним из столов Катя заметила декана Снежану Игоревну, которая что-то обсуждала с двумя преподавателями. Декан была подтянута, моложава и даже, презрев академические условности, иногда позволяла себе появляться в университете в коротких юбках. Впрочем, модная короткая стрижка и элегантные пиджаки неизменно выступали адвокатами юбок. Обвинить Снежану Игоревну в фривольности и дурном вкусе не смог бы даже самый строгий суд общественности.

Неизвестно, чем кроме чувства юмора руководствовались родители будущего декана, называя черноволосую девочку именем Снежана. Бродила по факультету и другая версия: Снежана Игоревна нарочно красила волосы в черный цвет то ли из врожденной стервозности и нелюбви к собственному имени, то ли из желания походить на стремительно набиравшую популярность Ирину Хакамаду, возглавлявшую вместе с Боровым Партию экономической свободы.

Как бы там ни было, эмансипированные женщины-предприниматели входили в моду, и энергичная Снежана Игоревна была, как сказали бы два десятилетия спустя, в тренде. Даже первокурснику было очевидно, что живет она не на одну университетскую зарплату.

Майкл подошел к столику декана, и Катя почувствовала, что краснеет от досады. «Конечно, ему гораздо удобнее сидеть с руководством. Было бы странно, если бы он поступил иначе», – утешила она себя и направилась в другую строну за подносом.

Пока Катя совершала нелегкий для любой девушки выбор – салат «Витаминный» или все-таки любимый оливье, – Майкл снова оказался рядом.

– Это вкусно? – вкрадчиво спросил он из-за спины.

– Руководство обслуживают официантки, – подняла бровь Катя.

– Увы, я не руководство. Просто ваш декан пригласила меня остаться и прочитать цикл лекций еще и для студентов. Она считает, что им тоже будет полезно. Я живу в ее квартире.

– Вот как? – удивилась Катя и, сама от себя не ожидая, добавила: – Вы там, что, все вместе живете?

– Нет, я один… И приглашаю Вас в гости, – неожиданно глухим голосом сказал Майкл и дотронулся до ее запястья.

«Вот так просто?» – как током ударило Катю.

Признаться, все эти семь дней Майкл Фостер не выходил у нее из головы. Правда, в мечтах они встречались не в университетской столовой, а много лет спустя на каком-то бескрайнем океанском пляже, и Катя была уже бизнесвумен, прилетевшей в Америку на конференцию или переговоры. В том, что Майкл вернулся на родину, она не сомневалась.

Сказать, что Катю воспитывали в строгости, нельзя: мать мало интересовала личная жизнь дочери, а бабушка беззаветно любила Катю, и ее мудрости хватало на то, чтобы доверять внучке. Анна Ионовна была для Кати образцом женской судьбы: вышла замуж за влюбленного в нее с детства Беню, честно прожила с мужем столько, сколько отвела судьба, достойно хранила память о нем, исправно посещала его могилу в Малаховке.

Катя тоже ждала одного-единственного и, хотя не считала себя пуританкой, не хотела ошибиться. Ее единственный более или менее серьезный роман, как ей тогда казалось, отгремел (потом она поняла – вяло протек) еще на третьем курсе.

Хороший мальчик из приличной семьи, кажется, был влюблен в нее. Катя тоже очень старалась почувствовать себя влюбленной, но почему-то сомневалась, прислушивалась к себе: настоящее это или нет? Будет у них будущее или нет?

Вместе они ходили в театр, на выставки и в библиотеку. Иногда Катя ловила на себе его долгий, как будто застывший взгляд. Он искоса изучал очертания ее груди под блузкой, а во время написания конспектов ерзал на стуле и словно невзначай касался своей ногой Катиного бедра.

Она вежливо улыбалась и не отодвигалась, боясь обидеть. В конце концов, все считали их парой.

Первая близость рано или поздно должна была случиться, но, не сговариваясь, они откладывали ее на потом, ограничиваясь объятиями и поцелуями. Мальчик, как истинный джентльмен, не настаивал, а Катя никак не могла отделаться от своих сомнений.

– Тебе плохо со мной? – спрашивал ее мальчик в разгар ласк, выученных по взятым напрокат в видеосалоне и тайком просмотренным фильмам для взрослых.

– Нет, – уверяла его Катя.

Плохо ей не было, но было ли хорошо? Этого она не знала. Она несколько раз оставалась у мальчика до позднего вечера, когда его родители уезжали на дачу, и каждый раз повторялось одно и то же.

– Тебе хорошо? – заботливо спрашивал Катю мальчик.

Она кивала.

– А вот так хорошо? – не унимался он. – Если будет плохо, ты скажи.

Вскоре Катя совершенно отчетливо поняла, что ей ни плохо и ни хорошо, а совершенно все равно. Наверное, мальчик и сам чувствовал, что все его старания не дают результата. Катя маялась и не могла придумать, как отделаться от надоевшего кавалера так, чтобы не обидеть.

Спасла сессия: подготовка к экзаменам не оставляла свободного времени, на каникулах Катя сказалась больной, потом пришел черед написания курсовой, а там и летняя практика подоспела.

Никто не тревожил Катино сердце, и она спокойно могла посвящать все свободное время учебе, как и полагается круглой отличнице. Катя старалась, и учеба давалась ей легко.

«Судьба и на камушке найдет», – любила повторять Анна Ионовна, объясняя отсутствие кавалеров у красавицы-внучки.

– Главное, чтобы не под камушком, – язвительно замечала мать.

– Типун тебе на язык, Надежда! – парировала бабушка. Со временем она научилась давать отпор словесным эскападам Надежды Бенционовны и даже находила в этом особое удовольствие.

Столовая университета – не камушек, но именно в ней, стоя перед витриной с салатами, Катя вдруг поняла, что судьба все-таки нашла ее и вряд ли скоро теперь отпустит.

Она чувствовала, что не в силах отказать Майклу, хотя, казалось бы, так просто сказать «нет». Развернуться и уйти, оставив этого заморского красавца наедине с салатами. Можно еще картинно дать пощечину, хотя жующая университетская общественность вряд ли оценит этот жест.

Все это мигом пролетело в Катиной голове и унеслось в никуда. Единственное, что ее беспокоило, это простота, с которой вершилась судьба. Просто «поехали ко мне» – и все. Будто она – девушка легкого поведения, а не аспирантка МГУ, будущий кандидат экономических наук Екатерина Суворова.

– В гости? – переспросила она, будто не расслышала.

Майкл, не отвечая, смотрел Кате в глаза, и она, загипнотизированная его взглядом, послушно кивнула.

После торопливого обеда (что заказали и съели, она не запомнила) вышли на улицу. Майкл взял Катю под руку и уверенно повел к такси. Открыл заднюю дверцу серебристой «Волги» и сам сел рядом с Катей, назвал адрес. Усатый водитель оценивающе оглядел ее в зеркало заднего вида и, изобразив крайнее удивление, подмигнул Кате. На валютную проститутку она не походила, видимо, просто повезло дурехе снять иностранца.

Катю не покидало странное чувство, что все это происходит не с ней. Как могло получиться, что ее, Катю, прямо из университета увозит американец, которого она видит второй раз в жизни?!

Увозит не в ресторан и не в театр, не на романтическое свидание или на прогулку по вечерней Москве. Увозит с вполне определенной, отлично понятной им обоим целью, о которой не было сказано ни слова, потому что договорились они без слов. Вернее, каким-то странным телепатическим образом договорился Майкл, а она замерла, завороженная, и не стала возражать.

Оказывается, это так просто – взять и увести Катю, без всяких признаний в любви, предложений руки и сердца, планов на совместное счастливое будущее. Что сказала бы бабушка, если бы узнала?.. А как же тот любимый и единственный, который положен каждой хорошей девочке?..

Неожиданно для самой себя Катя сдавленно хихикнула, представив вместо Майкла врача-психотерапевта Анатолия Кашпировского, под телевизионные сеансы которого гипнотически раскачивалась многомиллионная отечественная аудитория. Возможно, Майкл Фостер обладал схожими талантами.

– Все хорошо, дорогая? – спросил Майкл, наклонившись к ее уху.

«Боже мой, неужели опять будут бесконечные вопросы про плохо и хорошо? – подумала Катя. – А вдруг все гораздо хуже? Вдруг он маньяк, извращенец? Я же совсем его не знаю… И никто не в курсе, куда я с ним еду, где меня искать. Правда ли он живет в квартире деканши? С чего ей селить у себя этого Майкла? Он мог наболтать все что угодно, а я поверила. Какая же я дура… Просто круглая идиотка!»

Она уже хотела сказать водителю, чтобы тот остановил такси, но Майкл, заметив Катино волнение, крепко взял ее за запястье и перешел на английский:

– Я тоже очень волнуюсь, – сказал он ей на ухо. – Мне нужна только ты.

Не успела Катя ответить, как машина остановилась.

– Приехали! – сообщил водитель и еще раз подмигнул Кате. Его колючий взгляд бывшего кгбэшника буравил Катю.

Они вышли из машины около большого сталинского дома, пересекли двор и поднялись на лифте на восьмой этаж. – Вот мы и дома, проходи, – сказал Майкл. – Хочешь шампанского?

– Хочу, – кивнула Катя, которая пила шампанское только на день рождения и на Новый год.

Она с опаской рассматривала просторную квартиру, но никаких следов оргий и прочих возможных безумств не обнаружила. Квартира мало походила на обычное московское жилье, в стенах которого прошла жизнь многих поколений, испорченных квартирным вопросом. Скорее, она напоминала стандартный, только очень большой гостиничный номер: ничего лишнего, аккуратно, чисто, безлико. Ясно, что если квартира и принадлежала Снежане Игоревне, то это была лишь одна из ее квартир, предназначенная для сдачи внаем.

Майкл зашел в комнату с двумя бокалами в руках, протянул один Кате. Она пригубила и хотела поставить бокал на стол, но передумала и выпила до дна.

Не говоря ни слова, он подошел к ней вплотную и обнял. Кате показалось, что она улетает в космос: ракета уж оторвалась от Земли, и пути назад уже нет. Майкл взял ее за руку и повел в спальню.

Она хотела признаться ему, что совсем неопытна, но горячий поцелуй не дал ей говорить. Руки Майкла плавно передвигались по ее спине вниз. Она всем телом приникла к нему и отдалась ласкам.

Майкл уложил ее на кровать. Он чутко откликался на каждый Катин стон и вздох и, как профессиональный музыкант, сумел затронуть самые потаенные чувственные струны ее тела.

Сначала Майкл был нежен. Он целовал Катю протяжно, долго, так что у нее начинала кружиться голова, как от нехватки кислорода. Но постепенно движения и поцелуи стали более резкими и сильными. Он сжимал ее руки и бедра до боли, резко переворачивал на спину. У Кати пересохло во рту и прервалось дыхание. Она раздвинула ноги пошире, но Майкл, подхватив ее под коленки, резко обрушился всем телом.

Катя резко отстранилась и громко вскрикнула от жгучей боли. Но, испытав мгновенное упругое сопротивление Катиного тела, Майкл не остановился. А она, сотрясаясь от его ударов, почему-то думала о том, как такое большое могло поместиться в таком маленьком…

Потом Майкл вскочил с кровати, заходил по комнате и все время повторял одну и ту же фразу по-английски: «Почему ты не сказала, что ты девственница? Почему не сказала?»

Катя прижалась спиной к подушкам и обхватила себя за коленки. Она обнаружила, что запачкала простынь кровью в нескольких местах. Кате стало очень стыдно. Наконец-то Майкл взял себя в руки, подошел к ней, погладил по голове и ласково сказал:

– Прими душ, а я пока поменяю простыни.

Катя стояла под душем, физическая боль прошла, но душа болела. «Майкл любит меня, – уговаривала себя Катя. – Это я виновата, надо было еще в такси предупредить. Конечно любит. А иначе зачем он пригласил меня? Почему там, в столовой, смотрел на меня влюбленным взглядом? Наверное только такой любви я и заслуживаю. Если уж родной отец любит, но не хочет меня видеть. И мама любит, только скрывает это где-то очень глубоко».

Она вышла из ванной. Майкл был очень нежен и ласков. Он напоил ее чаем и проводил домой.

– Мне очень хорошо с тобой, – сказал он на прощание.

– Правда? – Глаза Кати засияли.

– До завтра, Катя, – Майкл поцеловал ее в щеку и направился в сторону дома, мелодично насвистывая. – Надо же, это первая девственница в моей жизни, – с гордостью думал он.

На следующее утро, только выйдя из дома, Катя увидела Майкла. Как фокусник, он достал из-за спины букет розовых георгинов.

– Подождешь минуту? Я занесу домой, чтобы бабушка их в воду поставила.

– Можно подняться с тобой?

– Пойдем. Хотя погоди, сейчас, пожалуй, не надо. Мама не ушла на работу… Ты лучше меня здесь подожди. Я мигом, – и она побежала обратно в подъезд.

Так продолжалось две недели: залитая солнцем осенняя Москва, Майкл с георгинами, гладиолусами, астрами… Катя, поняла, что он покупал цветы у сидящих возле метро старушек, и была рада, что он дарит ей не дорогущие розы, а садовые цветы, бережно выращенные в Подмосковье. Как и Майкл, она отлично понимала, что каждый проданный букет оборачивался прибавкой к пенсии для вписавшихся в рыночную экономику старушек.

Как-то по дороге в университет Майкл спросил:

– Не хочешь познакомить меня с мамой? Почему ты все время говоришь только о бабушке? Я вообще думал, что вы вдвоем живете.

Застигнутая врасплох, Катя попыталась объясниться:

– Мама у меня очень добрая, хорошая, но ей трудно найти общий язык с посторонними людьми.

– Я посторонний?

– Нет, ты меня неправильно понял…

Как-то перед входом в университет они лицом к лицу встретились с деканом. Та строго посмотрела на излучающую радость Катю.

– Добрый день, Снежана Игоревна, – первым поздоровался Майкл и распахнул перед дамами дверь.

– Здравствуйте, – покраснев, сказала Катя.

– Не опаздывайте на лекцию, Суворова! – вместо приветствия произнесла декан и зашагала в сторону кабинета, энергично размахивая черной кожаной сумкой «Шанель».

Вечером Майкл проводил Катю и вернулся в квартиру. Зашел в ванную и увидел на раковине резинку для волос василькового цвета. Вдруг в дверь позвонили, Майкл кинулся открывать:

– Это ты? – спросил Майкл.

Ему не ответили. Майкл посмотрел в глазок. За дверью стояла Снежана Игоревна, одетая в джинсы и просторную белую рубашку навыпуск, и по-хозяйски требовательно жала на звонок.

Войдя в квартиру, она первым делом заглянула в спальню и увидела аккуратно застеленную постель.

Как ни в чем не бывало, она повернулась к Майклу, дотронулась до его плеча и спросила:

– Ты, наверное, очень соскучился? Мы не виделись уже недели три, если не больше.

Она подошла к нему вплотную и насмешливо заглянула в глаза. Без косметики и без каблуков Снежана Игоревна выглядела еще моложе…

Они занимались сексом до позднего вечера…

– Ну я поеду, меня ждет водитель, – Снежана Игоревна зашла в ванную, чтобы причесаться перед выходом, и тут она заметила простенькую девчоночью резинку для волос, которая лежала на раковине. Не попрощавшись, она вышла из квартиры.

На следующий день Майкл читал лекцию перед преподавательским составом экономического факультета. Надо отдать должное декану: она не оставляла его без работы и щедро оплачивала лекции молодого иностранного консультанта. Вместо запланированной единичной лекции благодаря Снежане Игоревне Майкл задержался в Москве уже почти на два месяца.

По окончании выступления Майкла, осыпая вопросами, окружили слушатели. Кто-то похлопал сзади по плечу:

– Жду Вас у себя в кабинете, – сухо сообщила Снежана Игоревна. – Безотлагательно.

Майкл извинился перед всеми и поспешил за деканом.

«Безат… Бе-за-тла-га-тель-но… Что это значит? Может быть, ей не понравился доклад? Или я ничего не сказал о роли кафедры, или…» – перебирал он на ходу причины деканского приглашения, еще не желая верить в очевидное.

Постучал в дверь, услышал сухое:

– Войдите!

– Ты прекрасно сегодня выглядишь, – начал он.

– Не забывай, мальчик, что к декану положено обращаться на Вы!

– Простите!

– Перейдем сразу к делу. Освободи квартиру. Чтобы через час ключи лежали на моем столе. Свободен.

Майкл выскочил из университета и поймал такси.

– До Тверской, потом обратно.

– Ждать долго?

– Нет, я быстро.

– Деньги вперед, знаю я ваше «быстро».

Когда Майкл с огромным чемоданом и рюкзаком вернулся обратно к университету – единственному месту в Москве, которое он хорошо знал, – у входа он встретил Катю, побледневшую при виде чемодана.

– Уезжаешь? – небрежно бросила она, изо всех сил стараясь изобразить безразличие.

Сказка нескольких недель закончилась. Только полная дура могла довериться заезжему гастролеру… Милый «Космополитен», как же ты прав: оргазм все-таки есть, а верить иностранцам нельзя.

– Меня выгнали из квартиры. Мне нужно найти отель.

– Выгнали?.. Я думала, ты уезжаешь, – с облегчением выдохнула Катя. – Если хочешь, можешь переночевать у нас. Мама в санатории, а бабушке я прямо сейчас позвоню. У тебя есть двушка?

– Двушка?..

– Вот глупый, две копейки, чтобы позвонить!

– Сейчас… Вот – держи.

* * *

В этот вечер Анна Ионовна приготовила особенный ужин. Катя почти ничего не ела и не говорила. Зато бабушка беседовала с Майклом так, будто знала его с детства.

Она заметила, как Катя нервничает, и достала из буфета бутылочку армянского коньяка.

– Майкл, откройте, пожалуйста, – Анна Ионовна передала бутылку, – нам нужно выпить за знакомство.

– С удовольствием.

Катя хватанула целую рюмку и закашлялась с непривычки. Майкл принялся стучать ее по спине, отчего ей стало еще хуже. Бабушка протянула стакан с водой. Катя кое-как отпила глоток. Кашель прошел. Она сидела раскрасневшаяся, со слезами на глазах.

– Анна Ионовна, не могли бы Вы помочь найти мне квартиру? Никто из Ваших знакомых не сдает? – спросили Майкл.

– Тебе у нас не нравится? – огорчилась Катя.

– Конечно, нравится, но ты же понимаешь, мне нужен собственный дом…

– Да-да, я поняла.

После ужина они втроем играли в карты, а потом Катя постелила ему в гостиной на диване.

Утром, когда Катя уже уехала в университет, Майкл завтракал с бабушкой, одновременно мельком просматривая газету The Moscow Times на английском языке. Эту газету распространяли бесплатно в местах скопления иностранцев, и она пользовалась огромной популярностью.

– Так вот же! Вот! Это то, что надо, – неожиданно воскликнул Майкл и показал Анне Ионовне колонку с объявлениями.

– Дорогой мой, я ничего не вижу без очков. Кроме того, я изучала немецкий и французский.

– Около метро «Динамо» сдается однокомнатная квартира. Всего пятьдесят баксов.

– Баксов? – переспросила Анна Ионовна.

– Ну да, долларов.

Вечером у метро «Динамо» Майкл и Катя встретились с худым, неряшливо одетым, неприятно суетливым парнем, который вместо приветствия буркнул:

– Деньги с собой? Вперед двадцать пять зеленых.

Катя удивилась: этому подозрительному человеку она бы и билет в трамвае пробивать не доверила, а тут такое серьезное дело.

Пересчитав протянутые Майклом деньги, парень сказал:

– Пошли.

Втроем они отправились к унылому длинному девятиэтажному дому напротив метро.

– Поезжайте на лифте, а я пешком. Восьмой этаж, – бросил парень и быстро вошел в подъезд.

Майкл с Катей вошли следом и одновременно зажали носы: в подъезде стоял удушливый запах кошачьей мочи. Только в тесной кабинке лифта они смогли выдохнуть.

– Да, это тебе не Брюсов переулок, – протянула Катя.

Майкл молчал. Со вчерашнего дня, оказавшись бездомным, он предстал перед Катей в другом свете. Конечно, весь лоск остался при нем, но сквозь этот лоск проглядывала растерянность от столкновения с российской действительностью. Найти жилье, пусть даже временное, было не так-то просто, и Майкл начинал это понимать.

Парень уже топтался у обшарпанной двери в квартиру Катя облегченно выдохнула, потому что ожидала худшего: он вполне мог обмануть их и выбежать из подъезда, пока они поднимались на лифте.

Звонок не работал, на три громких удара дверь открыл мужчина в тренировочных штанах с отвисшими коленями, державший в руках синий железный совок. У ног его валялся огрызок того, что когда-то было веником. Видимо, ожидая потенциальных жильцов, хозяин решил навести порядок в квартире, но не успел.

Нездоровый цвет лица, дрожащие руки, бегающие слезящиеся глаза и шеренги пустых бутылок в прихожей выдавали в хозяине любителя выпить.

Единственная комната оказалась квадратной. На давно не мытых полах проступали темные пятна. Серо-коричневые обои в полоску местами отходили от стен. Над люстрой темнело желто-ржавое пятно – след давней протечки. Катя бывала в похожих квартирах и раньше, Майкл видел такое впервые.

– А вот балкон, – промямлил хозяин и вяло махнул рукой в сторону двери с потрескавшейся краской и пластиковой ручкой, похожей на клюв.

Катя с Майклом глянули и обомлели. За пыльным оконным стеклом над городом алел закат.

– Берем! – сказал Майкл.

– Ради такого вида стоит взять. А полы уж я отмою, – поддержала Катя.

На следующий день Майкл переехал в новую квартиру. Катя привезла тряпки, мыло, соду, уксус и лимон.

– Ты собралась что-то готовить? – спросил Майкл.

– Это для уборки нужно. Меня бабушка научила.

Уборка заняла три дня, и когда Катя, наконец, победно распрямила спину, в дверь требовательно постучали.

– Ты кого-то ждешь? – спросила Катя Майкла.

Он отрицательно покачал головой.

– Давай не будем открывать. Притворимся, что никого нет, – шепотом предложила Катя.

Не успел Майкл ответить, как за дверью раздался визгливый женский голос:

– Открывай, сволочь, я ключи на даче забыла. Не откроешь – участкового приведу!

– Кто это? – растерянно спросил Майкл.

– Не знаю, но, похоже, нам придется открыть дверь, – мрачно сказала Катя.

Возникшая на пороге тетка опустила на пол тяжелые клетчатые сумки и остолбенела от удивления. Тележка на колесах так и осталась стоять за дверью.

– А где Федя? – спросила она Майкла. – Вы кто такие?

– Что происходит? – в свою очередь спросил ее Майкл.

– Это ты мне объясни, что происходит? – завопила тетка. – Где эта сволочь?

– Сволочь – это ваш муж? – осторожно уточнила Катя. – Который сдал нам квартиру?

– Ну да, Федя… Бывший муж, – ответила тетка и всплеснула руками. – Как это сдал?..

Из последующего разговора Катя с Майклом узнали, что Людмила – так звали тетку – прожила со сволочью Федей двадцать лет в браке, но так и не смогла, сколько ни билась, исправить его паскудную натуру. Как и в молодости, Федя пил и ходил по бабам, что еще держало его в некотором равновесии. Но когда из-за пьянки ходить по бабам перестало иметь смысл, Федя стал только пить – беспробудно. И тогда Людмила не выдержала и развелась с ним. Разменять однокомнатную квартиру они пока так и не сподобились, а если честно, то Людмила ждала, пока сволочь Федя сдохнет, ведь такие алкаши долго не живут, недолго уже осталось. Тем временем спасала доставшаяся ей от родителей дача, на которой она жила с конца апреля по конец сентября и на которой забыла сегодня ключи от квартиры. Разные, конечно, фортеля выкидывал Федя за годы совместной жизни, но, чтобы тайком от нее сдать квартиру, зная, что она скоро вернется с дачи, а самому исчезнуть, это впервые…

Дальнейшая судьба этой пары осталась Кате с Майклом неизвестной. Поохав и поахав, Людмила поблагодарила Катю за уборку (за пять месяцев вольной жизни Федя с приятелями каждый год изрядно загаживал квартиру), отнесла на кухню сумки, закатила тележку и совершенно резонно предложила им убираться подобру-поздорову из чужого жилья.

Анна Ионовна выслушала всю историю, держась за сердце, но под конец рассказа рассмеялась:

– Хотела бы я видеть, как Людмила встретит своего блудного Федю, ведь когда-то же он вынужден будет вернуться домой!

– Может быть, нам надо было пойти в милицию, – неуверенно сказала Катя. – Я так растерялась, что сразу в голову не пришло…

– Брось, деточка, – махнула рукой Анна Ионовна. – Ты же сама говоришь: договора вы никакого не подписали, документов на квартиру у прохиндеев этих не спросили, поди докажи теперь, что деньги им отдали… А про милицию нашу вон что по телевизору говорят. Времена-то какие настали – и туда бандиты пробрались, и не отличишь от честных людей… Еще вас же и обвинят, что в чужой квартире оказались. Увидят, что иностранец, придумают, как денег вытянуть. Лучше уж не связываться…

– Никак наша затворница наконец замуж собралась, – вышла из своей комнаты Надежда Бенционовна. – Здравствуй, Катерина. Здравствуйте, молодой человек!

– Ну что ты, мама, – смутилась Катя. – Я не знала, что ты вернулась. Это Майкл. Он давно хотел с тобой познакомиться.

– Майкл приехал к нам жить? – покосилась Надежда Бенционовна на большой чемодан.

– Ты же все слышала, – с укором сказала Анна Ионовна. – Ничего, первый блин комом. Найдется еще для Майкла квартира. А пока проходите, что стоять на пороге. В ногах-то правды нет.

Накрывая на стол, Анна Ионовна все ругала непутевого Федю, да так усердно и затейливо, что даже Майкл заулыбался. В конце концов, за знания надо платить, этот урок обошелся ему вместе с комиссией «агенту» в семьдесят пять долларов, но ведь все, что ты вкладываешь в обучение, возвращается сторицей.

– Первый блин комом – это про что? – уточнил он у Кати.

– Так у нас принято говорить, когда делаешь что-то впервые и получается не очень хорошо. Или совсем не получается, – пояснила она. – Когда печешь блины, первый блин может свернуться комом, но зато потом все будут ровненькими и красивыми.

– Значит, во второй раз у меня получится снять квартиру, – рассмеялся Майкл.

– Конечно, – ободрила его Катя. – Ой, что я придумала! Когда ищешь объявление в газете, ты уже ограничен тем, что предлагают. Давай напишем свое объявление и будем опускать в почтовые ящики тех домов, где ты хотел бы жить. В центре. Не надо нам больше «Динамо». Уверена, что многие хотят сдать квартиру, но не знают, куда обратиться. Смотри: «Сниму Вашу квартиру на Арбате…»

– Почему именно на Арбате?

– Не знаю, просто так сказала…

– Отличная идея! – оживился Майкл. – А пока я поживу в гостинице.

– Ты можешь остаться и у нас. Я опять постелю тебе в гостиной, – сказала Катя Майклу тихо по-английски, чтобы не услышала Надежда Бенционовна.

– Нет, Катя, это исключено. Твоя мама не очень рада меня видеть, я это чувствую и теперь понимаю, почему ты не спешила меня с ней знакомить, – также шепотом ответил Майкл.

На следующий день Катя с бабушкой приступили к написанию объявлений. Почерк у обеих был красивый, у Анны Ионовны – еще и с вензельками у букв К и Н. Однако с непривычки быстро устали. После первых двадцати объявлений Анна Ионовна сказала, что так не пойдет, и велела Кате достать со шкафа печатную машинку, но и это не ускорило дела, ведь печатать на ней мог только кто-то один.

К вечеру подушечки Катиных пальцев горели. Перед ней лежали аккуратно нарезанные Анной Ионовной сто объявлений о том, что «представитель компании из США снимет квартиру в Вашем доме».

– Больше не могу, – сказала Катя, и тут раздался звонок в дверь.

– Батюшки святы! – послышался из коридора изумленный возглас Анны Ионовны. – Что это?

Катя выбежала из комнаты. На пороге стоял Майкл с огромной коробкой.

– Ксерокс, – ответил он, отдышавшись.

Несколько часов жужжал диковинный аппарат в комнате Кати. Жужжал, как усердный шмель, и выплевывал готовые объявления.

На следующий день Катя с Майклом кружили по центру Москвы. Майкл быстро устал, вздыхал и наугад тыкал пальцем в дома, мимо которых они проходили. В сущности, все они были для него похожими друг на друга в этом чужом городе.

Катя, напротив, словно летала. Наконец-то она получила возможность показать любимому человеку город, рассказать, как он удивительно красив. Да что там рассказать, разве красоту нужно объяснять словами! Ей казалось, что еще чуть-чуть – и количество перейдет в качество: Майкл перестанет ворчать, широко раскроет глаза и поймет, что ее город, личная Катина Москва таинственна и прекрасна.

Она хотела рассказать ему о доме, который ищет уже много лет, а он ждет ее где-то здесь, может быть, за этим поворотом. А может быть, она найдет его вместе с Майклом! Может быть, Майкл и есть тот пазл, которого не хватает в ее долгих и тщетных поисках? Может быть, дом ждал ее не одну, а с этим заморским принцем, чтобы подарить счастье им обоим? Майкл никогда не спрашивал ее об отце, и Катя решила приберечь рассказ про дом на потом, когда Майкл полюбит арбатские переулки, как она.

Звонки обрушились шквалом, не успели Катя с Майклом вернуться домой. Первый удар взяла на себя Анна Ионовна. Не растерявшись, она завела общую тетрадь в клетку и записывала туда параметры квартир, номера телефонов, станции метро, адреса и имена звонивших. Подоспевшие Катя с Майклом подсказали, что надо спрашивать еще и о наличии в квартире ремонта, мебели и стиральной машины.

С каждым днем звонков становилось все больше. Заработало сарафанное радио: звонили даже из тех районов, где Катя с Майклом не были. Чистые листы в тетрадке заканчивались. Катя и Анна Ионовна не успевали брать трубку, а Надежда Бенционовна лишь еще резче, чем обычно, поворачивала ключ в двери своей комнаты, а однажды не выдержала и громко пообещала выдернуть телефонный шнур из розетки к чертовой матери.

– Раз, два, три, горшочек, не вари! – шутила Анна Ионовна, когда раздавался очередной звонок. Горшочек не слушался, и вскоре в ход пошла вторая тетрадь…

Квартира для Майкла нашлась. Через несколько дней Катя встретилась с ним в кафе.

Он сидел за столиком в ослепительно белой рубашке и галстуке. Рядом с чашкой кофе лежал свежий выпуск The Moscow Times. Голубые глаза Майкла лучились.

«Какой он красивый!» – подумала Катя. Ей захотелось прижаться к нему, чтобы вся Москва, да что там Москва, чтобы весь мир видел, что она, Катя – не сама по себе, а часть Майкла Фостера.

К столику подошел официант и поставил на него широкую тарелку, на которой высилась горка блинов. Катя не поверила своим глазам: рядом с блинами официант поставил две розетки с красной икрой.

Майкл широким жестом пригласил ее за стол.

– Ты что-то отмечаешь? – спросила изумленная Катя. – Какой сегодня праздник?

– День рождения!

– Погоди, чей?! Ты же говорил, у тебя шестого июня, как у Пушкина.

– День рождения агентства недвижимости.

– Какого агентства? И при чем тут ты? – засыпала его вопросами Катя.

– Моего агентства! То есть нашего. Нашего с тобой. Будешь моим партнером, – сказал Майкл и по-отечески похлопал Катю по плечу.

Он достал из портфеля общую тетрадку с записанными Анной Ионовной адресами.

– В вашей стране наступает капитализм. Все утро я изучал предложения рынка недвижимости вот по этой газете, звонил по номерам телефонов в объявлениях. И знаешь, что выяснил? Там нет ни одного из твоей тетрадки! Аренда квартир в Москве – это же просто Клондайк! Это будет наш с тобой бизнес. С меня – начальный капитал и офис, с тебя – знание города и твое обаяние. Я уже представляю, что большая часть наших клиентов будет состоять из мужчин!

– Погоди, но у меня аспирантура… – опешила Катя.

– Подумаешь, у тебя же всего один присутственный день в четверг.

– Когда же я буду работать над диссертацией? У меня больше половины уже написано!

– А зачем вообще тебе диссертация?.. Ты хочешь всю жизнь преподавать в университете или иметь свой бизнес? Надо выбирать.

– Но если у нас ничего не получится?.. – не сдавалась Катя.

– Первый блин комом уже был, – хитро прищурился Майкл и пододвинул к ней тарелку с блинами. – У меня всегда все получается, не сомневайся!

Глава IV

Без права на ошибку

Офис агентства недвижимости «Фостер» расположился в двухкомнатной квартире в Денежном переулке. На этом настоял Майкл, уж очень ему понравилось сулящее успех название. Катя не возражала: работать на Арбате – о чем еще может мечтать коренная москвичка?

Для Кати это стало еще одним подспорьем: любовь к Арбату всегда была чем-то безусловным в ее жизни, и во время столь глобальных перемен Катя могла мысленно опереться на это родное, понятное, с детства знакомое. Поговорку «дома и стены помогают» она поняла и прочувствовала на свой лад – в увеличенном масштабе.

В арбатских переулках ей, казалось, помогали сами стены знакомых домов: подростком, она часто гуляла там, силясь вспомнить, где же жила в детстве. У мамы и бабушки Катя не спрашивала: сложившееся за годы ее взросления табу на вопросы об отце и прежней жизни стало частью ее самой. Разгадать эту загадку, найти единственно верный выход из лабиринта арбатских переулков можно было только самостоятельно. Не зная, где именно находится ее бывший дом, Катя считала домом весь Старый Арбат. И вот теперь этот дом помогал ей стенами всех своих старинных особняков.

Правда, самым ходовым среди клиентов оказался не Арбат, а обожаемые иностранцами Тверская улица и район вокруг Патриарших прудов, которые Майкл сравнивал с Центральным парком в Нью-Йорке.

Анне Ионовне и матери говорить о том, что помимо аспирантуры у нее появилась работа, Катя не стала. В ее семье бытовала расхожая для интеллигентских кругов фраза: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан».

Бабушкину реакцию Катя знала наперед и не хотела расстраивать, а получить дополнительную порцию колкостей от Надежды Бенционовны и вовсе не входило в ее планы. Любая другая мать была бы рада жениху дочери из Америки, казавшейся бывшим советским гражданам раем, но Надежда Бенционовна никогда не искала легких путей и словно из духа противоречия образцово-показательно невзлюбила Майкла. Узнай она, что дочь ради бизнеса смазливого американца подвинула на второй план учебу, поток черного юмора было бы не остановить.

По утрам Катя говорила, что уходит работать над диссертацией в «Ленинку», а сама спешила в Денежный переулок. Офис был маленький, но уютный, входивший в моду евроремонт дополняла современная светлая офисная мебель. В закутке, служившем кабинетом Майкла, за спиной генерального директора висел большой постер с небоскребами Нью-Йорка. Сидящий на его фоне белозубый, улыбчивый, одетый с иголочки, говорящий с акцентом Майкл являлся неоспоримым доказательством высокого зарубежного уровня предоставляемого клиентам сервиса. Вскоре небоскребам пришлось потесниться, а потом и вовсе переехать в угол: самое видное место занял большой портрет Майкла Фостера на фоне Красной площади кисти ученика художественного училища.

Под портретом Майкла Фостера сидел сам Майкл Фостер, и, поскольку художник оказался не бесталанен, у посетителей начинало двоиться в глазах. По телевизору в это время стало модно рекламировать «два в одном» – неважно, что именно: шампунь с кондиционером, чай с витаминными добавками или другие жизненно необходимые гражданам продукты. В кабинете владельца одного из первых агентств недвижимости в Москве клиенты воочию встречали это «два в одном». Пока Майкл Фостер-нижний говорил и улыбался своей фирменной заграничной улыбкой, Майкл Фостер-верхний согревал их гипнотизирующим отеческим взглядом.

Обаяние Майкла безотказно действовало на русских клиентов, мечтавших выгодно сдать квартиры иностранцам, а те, в свою очередь, были счастливы, что нашелся кто-то, свободно говорящий по-англииски, причем в данном случае не только владелец агентства Майкл Фостер, но и его русская помощница. Спасибо за это надо было сказать Анне Ионовне: именно она в свое время настояла на том, чтобы отдать Катю в английскую спецшколу В ситуации, когда девяносто девять процентов клиентов были иностранцами, а девяносто процентов владельцев квартир не знали ни одного иностранного языка, Катин английский был настоящей находкой, позволявшей обходить острые углы, смягчать и приводить стороны к согласию.

Кареглазая, светловолосая Катя безотказно действовала на иностранцев, хлынувших в Россию после падения железного занавеса. Туристы приезжали ненадолго и предпочитали жить в гостиницах. Другое дело представители всемирно известных компаний, открывших офисы в Москве или только собиравшихся это сделать. Отправленные в российские филиалы директора часто приезжали с семьями и надолго. Контракты с ними подписывались на срок от года, а значит, им требовался настоящий дом, желательно в центре Москвы и непременно с привычным уровнем комфорта. И, конечно, требовались профессионалы, как это заведено на Западе: свои юристы, финансисты, врачи и специалисты по недвижимости.

Возглавляемое американцем агентство недвижимости казалось им островком рациональной стабильности в хаосе существующей по своим диким законам московской круговерти, а мягкая, приветливая красавица Катя – настоящей хлебосольной русской хозяйкой, которая предложит гостю лучшее и не даст в обиду.

Катя действительно старалась. Лучшего партнера Майклу сложно было представить, а уж найти – и вовсе невозможно. После знакомства с ним ее английский заметно улучшился, а сохранившийся комплекс отличницы заставлял подходить к любой задаче с высочайшей ответственностью. Она могла часами сидеть на телефоне, без устали ездить по выписанным адресам, а вернувшись к вечеру в офис, допоздна корпеть над договорами.

– Что-то ты похудела, Катюша, – сказала ей как-то Анна Ионовна. – Как у тебя с Майклом?

– Все хорошо, бабуля, – сказала Катя, но, не в силах солгать самому родному человеку, тут же по-детски уткнулась ей в плечо. – Не знаю…

По праздникам Майкл приходил к ним в гости, вел себя безукоризненно вежливо, но что-то очень важное как будто ушло из их отношений.

– Мы не имеем права на ошибку, – любил повторять он Кате. – Это говорю не я, это говорят деньги, пока они не лежат в нашем кармане.

Катя все больше видела в нем начальника, бизнесмена и все меньше – мужчину. Ее ранили появившиеся в его голосе командные нотки, а еще она чувствовала натянутость в голосе Майкла, когда он говорил что-то типа: «Иду на ужин с очень важным инвестором из Штатов, ты его не знаешь, мы будем говорить о финансах. Тебе будет скучно». И исчезал.

Это не могло ускользнуть от Анны Ионовны.

– Бабуля, я запуталась, – вдруг расплакалась Катя. – Боялась сказать тебе, что забросила работу над кандидатской, завалила экзамены. У Майкла своя фирма, и у меня ни на что, кроме работы, не хватает времени. А теперь мне еще надо идти в автошколу. Невозможно работать без машины… Майкл нанял себе водителя, а мне приходится бегать по метро и ловить частников… Он не сделает мне предложения, я это чувствую.

– Я все знаю, – обняла ее Анна Ионовна. – Несколько месяцев назад по телефону позвонила ваша декан, Снежана Игоревна. Мне кажется, она за что-то зла на Майкла. Очень плохо о нем отзывалась. Сказала, что он задурил тебе голову бизнесом и зарабатыванием денег, что вместо диссертации ты теперь бегаешь по подъездам и расклеиваешь объявления на столбах.

– Это неправда! – щеки Кати загорелись. – Я сама согласилась на эту работу, мне она нравится, и ни на каких столбах я ничего не расклеиваю! Она хотела унизить меня – не представляю, правда, за что, ведь я ничего плохого ей не делала.

– Бедная моя девочка, – вздохнула Анна Ионовна. – Плохо ты знаешь жизнь… Люди такие коварные, а женщины – особенно. Возьми хоть то, что случилось с твоей матерью…

– А что с ней случилось? – насторожилась Катя. Таких разговоров бабушка с ней никогда не вела.

– Да ничего, это я так, к слову, – спохватилась Анна Ионовна. – Как бы не повернулась судьба, пока жива, я всегда буду на твоей стороне. И помни: ты имеешь право на ошибку.

Катя вздрогнула, услышав формулу, обратную бизнес-девизу Майкла.

– Что ты имеешь в виду?

– Не ищи в Майкле того единственного… Можно любить одного человека, а прожить всю жизнь с другим. Можно любить двух мужчин одновременно. Как ни странно, это возможно.

– Что такое ты говоришь, бабуль?! – воскликнула Катя. – Ты, которая всю жизнь любила дедушку!..

Анна Ионовна ничего не ответила, только крепче прижала Катю к себе и, как маленькую, поцеловала в макушку.

* * *

Сэр Ланкастер прибыл в Россию с женой и четырьмя детьми. Они жили в самом престижном районе Лондона и надеялись найти хоть что-то похожее в Москве, поэтому первым делом Ланкастер раскрыл единственную англоязычную газету, которую смог найти, а вторым – позвонил в агентство недвижимости «Фостер», отметив про себя, что ушлые американцы во всем опережают англичан.

Когда Катя с Майклом приехали знакомиться с клиентом в номер гостиницы «Метрополь», дети Ланкастеры встали, поклонились и на языке Шекспира поприветствовали гостей, демонстрируя безукоризненное воспитание.

Все дети, кроме двенадцатилетнего мальчика, как один походили на отца: веснушчатые, с бледно-рыжими тонкими волосами и озорными темными глазами. Мальчик, который не походил на других детей, был строен и высок, его отличали густые темно-русые волосы, пронзительный и серьезный взгляд серо-голубых глаз. Катя сразу отметила его и подумала, не напроказничала ли разок чопорная англичанка-мамаша.

Старшая девочка предложила гостям чай и, получив согласие, ловко принесла серебряный поднос с чашками, чайничком и печеньем на блюдце. Сэр Ланкастер поблагодарил дочку.

Наконец приступили к делу, начали обсуждать параметры квартиры, которую Ланкастеры хотели бы снять. Глава семейства объяснял, его жена только кивала, соединив ладони на коленях. Катя очень волновалась – это был самый серьезный заказчик за все время работы агентства. Сэр Ланкастер поручил не только подобрать квартиру, но и сделать ремонт по европейским стандартам. Катя была рада, что у нее есть Майкл. Сама она не разобралась бы, что это значит: «ремонт по европейским стандартам». Однако самым важным было то, что, если Ланкастер будет доволен их работой, такой клиент станет отличной визитной карточкой агентства, его лучшей рекомендацией.

Пока Майкл и сэр Ланкастер обсуждали детали поиска квартиры, Катя беседовала с миссис Ланкастер. Она отметила про себя, что англичанке крайне неприятны ужасное произношение и сленг Майкла. К самой Кате она была снисходительна, ведь ни она, ни ее муж не говорили по-русски, а молодая москвичка уже успела похвалить воспитание детей и отметила, какой изящный и толковый их старший сын Дэвид, любимец матери.

– Разрешите задать вам вопрос, Кэтрин? – подошел к ней Дэвид.

– Да, конечно.

– Это правда, что русские люди пьют водку вместо чая?

– Дэвид! – строго перебила его мать. – Не говори глупости!

– Это так смешно! – рассмеялась Катя. – Видишь, я же пью чай.

– Чай не водка, – глубокомысленно сказал Дэвид. – Я выучил эту русскую поговорку.

– Простите его, – начала англичанка.

– Не стоит беспокоиться, – улыбнулась Катя. – У Вас очень красивый и умный мальчик.

В конце беседы с Майклом сэр Ланкастер сказал, что им безразлично, куда будут выходить окна квартиры, но супруга железным тоном перебила его:

– Простите сэр, Вы неправильно выразились. Нашей семье необходимо, чтобы окна выходили во двор или на маленькую улицу. Я не переношу шума. Кроме того, нам необходимы три ванные комнаты. Ну, ладно – две, но третьей должна быть просто уборная с раковиной. Иначе, – она грозно посмотрела на мужа и выдержала паузу, – мы с детьми вернемся в Англию! Спасибо. Наш разговор окончен, мы можем просматривать квартиры в субботу с девяти до четырнадцати часов. До свидания.

Две следующие недели Катя, как заклинание, повторяла четкие указания: «Окна во двор, четыре спальни, три санузла, один из которых должен быть с ванной, а второй – с душевой кабиной».

Катя просмотрела больше двадцати квартир в районе между Новым Арбатом и Тверской, но ни одна из них не отвечала требованиям семьи Ланкастер. В Москве такой квартиры просто не было. Оставалась последняя – шестикомнатная в Калашном переулке, куда Майкл отправился вместе с Катей. Квартира с потолками под четыре метра располагалась на втором этаже старинного дома, окна выходили на Голландское посольство.

Шли молча, Майкл всем своим видом показывал, что очень недоволен. Катя оправдывалась, как девочка, но он продолжал идти, не проронив ни слова. Когда вошли в квартиру, Катя замерла в коридоре: никогда еще ей не доводилось видеть такой разрухи. Бывшая «коммуналка», в которой жили по меньшей мере шесть семей, теперь перешла к многодетной семье. С потолка гроздьями свешивались пыльные черные провода, шесть счетчиков занимали половину стены в коридоре. Следы неоднократных протечек плавно стекали от потолка к полу, паркет на котором во многих местах вздулся и зиял прорехами. Катя приготовилась услышать от Майкла проклятия в свой адрес, но он, обойдя квартиру несколько раз, заглянув во все уголки, осмотрев ванну и туалет, довольно сказал хозяевам:

– Так и быть. Мы берем вашу квартиру на пять лет. Договор аренды подписываем завтра.

Катя не могла вымолвить ни слова. Когда вышли на улицу, она накинулась на Майкла:

– Ты что, с ума сошел? Как мы приведем сюда Ланкастеров? Где там два санузла? Да, ванна там есть, но я бы в ней даже резиновые сапоги мыть не стала. Ты сбрендил!

– У меня есть план. Давай присядем на скамейку. – Майкл достал блокнот, карандаш и начертил план квартиры. – Эту огромную кухню мы поделим пополам и сделаем ванную комнату с окном. Там, где сейчас ванна, поставим душевую кабину. И еще у нас останется отдельный туалет, в котором мы сделаем маленькую раковину.

– Гениально! – воскликнула Катя и наградила Майкла долгим поцелуем.

– Катя, мы же на работе, – пошутил Майкл.

Переустройство квартиры в Калашном переулке стало для Кати настоящим боевым крещением: ремонтных бригад, способных провести нужные работы, было не найти. Катя отыскала профессионального маляра, который оказался еще и плиточником. Белую плитку на кухне маляр «посадил» на синюю масляную краску, которая вылезла на швах.

Для черновых работ Катя наняла отряд из восьми солдат кавалерийского полка при «Мосфильме» под руководством командира Каленова. Молодые солдатики с тонкими шеями и оттопыренными ушами при слове «командир» все как один вытягивались по стойке смирно. Каленов – мужичок невысокого роста, с маленькой щеточкой усов над верхней губой, близко посаженными глазами и цепким взглядом – разговаривал с ними очень тихо, но оттого казалось еще страшнее.

Оконные рамы оказались закрашены вонючей масляной краской – ни одно из них не открывалось. Паркет покрыт ленинградским лаком, от которого слезились глаза. Бытовая техника Whirlpool, купленная в «Березке», стоила в пять раз дороже, чем в Лондоне. Но в общем и целом ремонт производил впечатление европейского, если бы только не окна.

Наконец, сэр Ланкастер пришел принимать работу. Майкл и Катя стояли как перед казнью.

– Окна, к сожалению, не открываются, – промолвила Катя и потупила взгляд. Майкл с интересом рассматривал огромную люстру, всем своим видом давая понять, что любуется источником освещения, а окна – не главное.

– Что вы говорите? – воскликнул сэр Ланкастер. – Отлично! Я всегда боюсь, что кто-то из моих детишек выпадет из окна. Видите ли, в детстве я свалился с огромной груши, когда гостил у бабушки в Нормандии, и с тех пор хромаю. А какой удивительный дизайн плитки на кухне – с голубыми прожилками! Напоминает декор по мотивам Гжели. Очень интересное решение! Отлично. Спасибо!

На следующий день секретарь сэра Ланкастера сообщил, что мистер и миссис Ланкастер приглашают Майкла и Катю отужинать с ними в гостинице «Россия», где находился единственный на тот момент в Москве ресторан японской кухни.

Можно было считать, что рекомендации у них в кармане.

* * *

Одним из самых видных клиентов агентства «Фостер» оказался впоследствии посол европейской страны с супругой. Это дополнение – с супругой – весьма существенно. Посол занимался государственными делами, а быт обеспечивала его экзотическая женушка – миниатюрная, хрупкая, как статуэтка, японка Акеми.

Выглядела Акеми так, словно только что сошла со страниц старинной японской гравюры. Длинные, идеально гладкие и блестящие черные волосы, мраморно белая кожа, высокая шея, изящная головка. Настоящий восточный ангел во плоти, если бы не одно «но». Думается, редкие точеные, будто невесомые, японские красавицы были так пристрастны к алкоголю, как она.

В России Акеми томилась, скучала и уже не просто выпивала, а, словно проникшись национальным колоритом суровой, холодной и непонятной ей страны, пила чрезмерно. Посол ей в этом не только не мешал, но и невольно потворствовал: уходил на службу рано утром и возвращался за полночь. Развитие дипломатических отношений с новой демократической Россией требовало от него много времени и сил.

И каждое утро после ухода мужа Акеми начинала с того, что наливала себе стаканчик виски.

В тот день Акеми было очень скучно, и уже к обеду она допила оставшиеся в штофе виски до конца.

– Дюрьмо! – раздался в телефонной трубке агентства «Фостер» крик Акеми, от ярости заговорившей на всех известных ей языках одновременно. – Мерд! Пилять!

– Что случилось? – спросила Катя у побелевшего Майкла.

– Не понял, но надо бежать. Прямо сейчас!

По дороге Майкл рассказал Кате то, что смог понять между ругательствами Акеми.

После обеда Акеми одолел несвойственный ей хозяйственный зуд, прислугу она отпустила и решила навести порядок на кухне самостоятельно. Однако, учитывая количество выпитого, надолго ее не хватило.

Она прилегла на диван в гостиной и задремала. Ей снился экзотический водопад, огромные бабочки парили у воды и грациозно пролетали сквозь струи. Вода пенилась и бурлила, а Акеми, сама превратившись в бабочку, кружила над мириадами невесомых капель, искрившихся на солнце.

Когда Акеми проснулась, квартира в Старомонетном переулке напоминала ее чудесный сон и была наполнена водой. И, хотя водопада и бабочек не наблюдалось, вода прибывала.

Акеми схватила телефон и позвонила в фирму «Фостер», которая руководила ремонтом в квартире. Она ругалась по-английски таким отборным матом, что даже Майкл стушевался.

Вместе с сантехником Катя и Майкл влетели в квартиру, где уже было по щиколотку воды. Акеми, как фурия, носилась по мокрым коврам, проклиная все на свете. Сантехник посмотрел трубы в ванной и на кухне, проверил стояки и перекрыл краны с водой. Водопад утих.

Пока Майкл с Катей пытались успокоить Акеми, сантехник открыл дверцу стиральной машины.

– Ни фига себе! – присвистнул он от изумления.

– Что там? – спросила Катя.

– Посмотрите сами, какое здесь белье стирается.

В барабане для белья лежали осколки посуды и того самого штофа из-под виски.

Заглянув в стиральную машинку, Акеми ушла в кабинет и вернулась с несколькими стодолларовыми купюрами.

– Надеюсь, мой муж не догадается, что произошло на самом деле…

– Конечно, нет! Вы можете полностью на нас положиться, – заверила ее Катя.

Акеми проводила их до двери и на прощание протянула руку Майклу, а Катю поцеловала в щеку совсем близко от уголка губ. Этот поцелуй слегка обескуражил Катю.

С этой истории началась их с Акеми дружба. Жена посла не упускала случая, чтобы послать Кате какой-нибудь презент, милую безделушку, шелковый платок.

– Я начинаю подозревать худшее, – шутил Майкл.

– Что именно? – не понимала Катя.

– Дорогая, какая ты у меня наивная… Все эти подарочки…

– Не думай, пожалуйста, так про Акеми. Она добрая и отзывчивая, просто ей тут очень одиноко. Представь, она целыми днями сидит в квартире и ждет мужа, единственное развлечение – поход по магазинам, но у нее все есть…

– Ох, чует мое сердце! – не унимался Майкл. – Акеми к тебе не равнодушна.

– Майкл, – Катя отложила договор и прижала руки к груди. – Ты же знаешь, что ты – мужчина в моей жизни. Я люблю тебя. А с ней у нас просто дружба.

– Ты что, совсем ничего не понимаешь? Акеми за тобой ухаживает.

– Ты с ума сошел? Она же женщина!

– Ладно, я пошутил. Хотя бы шутки тебя научили понимать, моя скромница?

– Твоя… – расцветала Катя.

Она ловила крупицы романтики в их отношениях, которыми все больше руководил бизнес. Майкл стал еще импозантнее, привлекательнее. Казалось, что кто-то умело руководит его новой манерой одеваться и умением вести себя в обществе. Катя с ревностью замечала восхищенные взгляды женщин, когда шла с ним по улице или когда они обедали в ресторане. Впрочем, поводы для ревности были и у Майкла: он не раз выговаривал Кате, что на нее заинтересованно смотрят все мужчины на светских вечерах и приемах, куда их стали приглашать все чаще.

* * *

Старинный особняк радушно распахнул двери именитым гостям.

Послы и самые влиятельные бизнесмены из разных стран в сопровождении элегантно одетых дам заполнили просторный зал.

На сцене играл квартет, приглашенный из Большого театра, официанты проворно и молча ходили между гостями, следя за тем, чтобы хрустальные фужеры не пустовали. Изысканно сервированный стол ломился от обилия закусок, посередине стояла большая хрустальная ваза с черной икрой, шампанское лилось рекой. Белые и нежно-розовые орхидеи как будто парили в воздухе.

Катя с Майклом разыскали в пестрой толпе пригласивших их посла и Акеми. Мужчины поклонились дамам и пожали друг другу руки. Акеми легонько коснулась губами Катиной щеки и тут же удалилась, чтобы поздороваться с вновь прибывшими гостями. Ее облегающее полупрозрачное платье подчеркивало стройную фигуру. Казалось, что японка действительно сошла с одной из картин, темневших на стенах, – такой нездешней казалась ее грация. В правой руке Акеми покачивался фужер на тонкой ножке.

Накануне Катя вместе с Анной Ионовной тщательно пересмотрела свой гардероб и, не найдя наряда, подходившего уровню мероприятия, посетила один из первых в Москве бутиков. Так именовались магазины, в которых продавались вещи на порядок дороже тех, что можно было купить в «комках». И теперь на Кате было надето черное платье в пол с открытой спиной. Пышные золотистые волосы тщательно уложены и заколоты.

Майкл с послом тоже отошли. Катя осталась одна и наблюдала, как гости в смокингах и сверкающих драгоценностями вечерних туалетах кружат в танце.

Музыканты заиграли «Венский вальс» Штрауса. У Кати защемило сердце от поплывших по залу серебристых звуков. К ней подошел высокий статный господин с благородной сединой на висках, в черном смокинге с бордовой бабочкой.

– Мадмуазель или мадам… Разрешите Вас пригласить! – произнес незнакомец, грассируя.

– Мадмуазель…

– Жером Дюпон, – представился он и слегка поклонился.

– Екатерина Суворова. Разрешите узнать, где Вы так хорошо выучили русский язык?

– Моя бабушка была родом из России, из Липецкой области. Во Францию родители увезли ее сразу после революции. Она растила меня до пяти лет, пока мои родители были заняты своей жизнью. Благодаря ей я выучил русский.

Пока они разговаривали, «Венский вальс» закончился. Спустя полминуты музыканты заиграли вновь.

– Мой любимый «Голубой Дунай»! – воскликнул мсье Дюпон. – Вы решительно не можете мне отказать!

Мсье Дюпон вывел Катю на середину зала, и они закружились в танце. Катя прикрыла глаза и вспомнила, как она, еще совсем маленькой, вальсировала дома с папой под пластинку, которая всегда заедала прямо посередине чарующих звуков «Голубого Дуная». Папа прекрасно танцевал…

На лице Кати блуждала счастливая улыбка. Когда музыка затихла, мсье Дюпон трижды поцеловал Катю. Неожиданно она почувствовала боль – кто-то крепко сжимал ее локоть. Она обернулась и увидела Майкла. Внешне спокойный, он кусал губы. Катя знала, что это означает крайнюю степень раздражения.

– Что ты себе позволяешь? – зашипел он ей на ухо.

– Я просто танцевала.

– У Вас какие-то проблемы? – поинтересовался мсье Дюпон.

– О, нет, – улыбнулась Катя. – Разрешите представить моего коллегу – Майкла Фостера.

– Очень рад, – Майкл сдержанно поклонился. – Кстати, у меня своя компания недвижимости.

– А это мсье Жером Дюпон, – продолжала Катя.

– Мсье Дюпон? – брови Майкла удивленно поползли вверх. – Это о Вас я читал в The Moscow Times? Вы возглавляете «Тоталь» в Москве, верно?

– Да, Вы совершенно правы. Я недавно получил это назначение, и всего неделю в России. Кстати, я хотел бы снять квартиру в Москве. Не люблю гостиницы. Вы сможете мне помочь?

– С большим удовольствием, я могу завтра же назначить для Вас…

– Прошу меня извинить, я бы предпочел, чтобы меня сопровождала мадмуазель Суворофф. Я хочу жить в высотке на Котельнической набережной. На высоком этаже, чтобы иметь хороший вид на город.

– Без проблем, – широко развел руками Майкл. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы как можно быстрее найти Вам подходящую квартиру в этом замечательном доме, и именно на одном из верхних этажей.

Произнося последнюю фразу, он отчетливо сделал упор на «мы», что заставило Катю улыбнуться. В последнее время Майкл стал чересчур раздражительным и ревнивым во всем, что касалось вопросов бизнеса. Он понимал – и Катя не могла этого не чувствовать, – что отличное знание не только английского языка, но и города дает Кате существенную фору по сравнению с ним. Она лучше понимала русских хозяев, интуитивно чувствовала подвох и отговаривала от сомнительных сделок, а главное – ощущала себя во всех этих улочках, переулках, «вражках» и тупиках, как ищейка – «по нюху» шла к нужному дому даже там, где нумерация словно нарочно была перепутана.

Она могла найти любую квартиру для клиентов – только не свою, одну-единственную, которую искала в арбатских переулках всю жизнь. Майклу про нее она так и не рассказала.

Майкл ревновал к Кате свой бизнес, а минутную задумчивость, отстраненность, иногда нападавшую на Катю, когда они оказывались на Арбате, относил на счет скрытности и подозревал – вдруг Катя, как и он сам, показывает квартиры клиентам и утаивает комиссионные, которые они должны делить пополам. Этого Майкл допустить не мог, а потому всячески старался привязать Катю к себе. На его взгляд, лучшим средством был регулярный секс, к которому он и прибегал, чтобы утвердить свою власть над ней. Катя же принимала минуты близости за настоящие чувства и в своих мечтах все старательнее лепила из Майкла образ идеального мужчины.

Подошел официант с подносом, уставленным бокалами:

– Желаете шампанского?

– Да, спасибо, – поблагодарила Катя и взяла бокал.

И в этот момент она увидела его. Отец стоял слева от нее, вполоборота. Он разговаривал с каким-то холеным коротышкой, и поэтому сам немного сутулился, как бы наклоняясь к собеседнику.

Сердце Кати бешено застучало, ладони сделались влажными, а воздуха в зале вдруг показалось так мало, будто кто-то выкачал его в одно мгновение. Она судорожно вздохнула. Комната поплыла перед глазами.

Может, ошибка? Она мысленно представила себе то единственное черно-белое фото отца, которое давно, еще в детстве, отдала ей бабушка. Все эти годы она хранила его в старом учебнике по биологии, который точно не мог заинтересовать Надежду Бенционовну. Даже подрезала ножницами края, чтобы фотокарточка ничем не выдала своего присутствия в Катиных вещах.

Замерев, Катя стояла на месте, не в состоянии пошевелиться и не зная, что делать, как себя вести: бежать к отцу или бежать прочь, с достоинством подойти и вежливо представиться, протянуть визитку, броситься на шею, обнять, уткнуться в грудь…

Кажется, к ней подошел Майкл и что-то шепнул на ухо про мсье Дюпона. Она кивнула головой, хотя не расслышала и не поняла вопроса.

В звенящей тишине, словно отделенная от всех присутствовавших тоннами воды, она двинулась к отцу. Медленно, как в невесомости. И в этот момент светловолосый мужчина, от которого она не могла отвести глаз, наконец повернулся и посмотрел на нее.

Это был совершенно незнакомый человек. Катя мгновенно осознала, что фотографии уже двадцать лет и отец сейчас не может быть тридцатилетним.

Музыка, гул голосов и звон посуды вмиг обрушились на Катю. Как горная река, которая была включена невидимой рукой, но лишь затем, чтобы усилить мощь падения, ударить с новой силой.

Она почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. Хотелось смеяться и плакать одновременно, как после сильного испуга. В дрожащих руках ходуном ходил бокал, который Катя чудом не выронила во время наваждения. Ноги стали ватными и отказывались идти.

Катя заметила, что стоявший рядом молодой официант, с трудом делая вид, что не замечает ее, смотрит встревоженно и даже будто с сочувствием, совсем не позволительным официанту. Катя слабо кивнула ему и на своих ватных ногах медленно пошла к выходу из зала, стараясь держать спину ровно, как того требовало вечернее платье.

Она вышла в просторный холл, где было немного прохладнее и не так шумно. Заметив в коридоре полуоткрытую дверь, растворила ее и оказалась в небольшом будуаре. Проскользнув внутрь, она опустилась в просторное мягкое кресло и стала бездумно рассматривать стены, украшенные рисунками с птицами.

Больше всего Катю волновал вопрос, почему она так испугалась, увидев мнимого отца. Была ли она готова к встрече с отцом настоящим? И как произойдет эта встреча, если он все-таки жив?

Все эти годы она считала, что больше всего ее мучает неизвестность. Будучи подростком, она думала: «Может быть, он все-таки не умер и ждет меня в чужом доме, где-нибудь в горах. И я должна поехать туда и помочь ему выздороветь. Или его захватили в плен и пытают, и ему нечего есть. Он зовет меня на помощь, потому что кроме меня у него никого нет на белом свете». Став взрослой, она говорила себе: «Даже если папа умер, это не значит, что я перестала его любить.

Я могла бы прийти на его могилу, положить цветы. Поплакать и сказать, как сильно я его любила и буду любить».

Сейчас Катя поняла, что помимо неизвестности живет в ней страшная, глубокая, притаившаяся на дне души обида. И никуда эта обида не девалась и не денется, жив отец или мертв.

Катя прикрыла глаза и, сама того не заметив, задремала после пережитого потрясения. Длилась эта дрема несколько минут или полчаса, она не знала. Внезапно кто-то погладил ее руку и нежно поцеловал в шею.

Катя открыла глаза. Это была Акеми, сидевшая на краешке кресла рядом с ней. На полу стоял фужер, в котором вместо шампанского были виски.

– Прости меня, Катя, я не хотела тебя напугать. Я люблю тебя, Катя.

– Дорогая Акеми, – тщательно подбирая слова, проговорила Катя. – Я тоже тебя люблю. Как подругу, как человека…

– Теперь ты возненавидишь меня и не захочешь со мной общаться, – со слезами на глазах прошептала Акеми.

– Прошу тебя, не плачь, – утешала ее Катя, – давай просто забудем об этом, будем считать, что мне это приснилось.

– Правда? Ты не злишься на меня?

– Правда. Вот, возьми, – Катя протянула ей тонкий батистовый носовой платок. Акеми вытерла слезы и попросила:

– Можно я оставлю себе твой платок на память?

Кате вдруг стало страшно неловко и досадно, что Майкл в своих предположениях оказался прав.

– Конечно, можно, – поспешила заверить она Акеми.

Акеми тяжело вздохнула:

– Майкл не достоин тебя, так же как меня – мой муж. Я это вижу, чувствую.

– Каждый имеет право на ошибку, – проговорила Катя внезапно всплывшие в памяти слова бабушки и, как маленькую, погладила Акеми голове. – Хватить грустить. Пойдем к гостям.

Ей вдруг стало невыносимо жалко себя, Акеми, бабушку, маму, Майкла и даже посла – мужа Акеми, которого она практически не знала. И даже больше – жалко всех гостей, которые толпились сейчас в шумном зале, танцевали, смеялись, чинно раскланивались друг с другом. С самого начала вечера Катя видела личины вместо лиц, спесь одних, зависть и подхалимство других. Головокружительная карьера, ослепительные, на американский манер улыбки, благополучие и успех напоказ – сколько несчастий, соперничества и предательств скрывали они.

И Катя с Майклом уже были частью этого мира.

«Назвался груздем, полезай в кузов», – сказала ей Анна Ионовна, помогая застегнуть платье на спине, пока Катя жаловалась на непривычно высокие каблуки.

– Пора идти к гостям, – повторила Катя и поднялась с кресла.

Акеми залпом допила виски и послушно пошла за ней.

* * *

Главное условие мсье Жерома Дюпона состояло в том, чтобы квартира находилась только в доме на Котельниках. Ни количество спален, ни ремонт, ни цена значения не имели. Он так хотел жить именно в этом доме, что ради вида на Москву-реку готов был переплатить и подождать.

К тому времени в агентстве «Фостер», помимо Кати и Майкла, уже работали два сотрудника и стажировалась парочка толковых студенток, неплохо знавших английский язык. Однако доверить такого важно клиента Майкл никому не мог и лично вышел на расклейку объявлений. В четыре руки они с Катей развесили по всем подъездам информацию о том, что «глава представительства крупной западной компании СНИМЕТ квартиру в этом доме…»

Жильцы оказались крепкими орешками: в тот день никто так и не позвонил.

– Шит! – рвал и метал Майкл, всегда ругавшийся по-английски.

Медлить было нельзя, и тогда Катя отправила на дело стажерок, уповая на их молодость и обаяние. Задача состояла в том, чтобы всеми правдами и неправдами проникнуть в подъезды и разбросать объявления по почтовым ящикам.

В пятом подъезде одну из студенток встретил дед – дежурный по подъезду, одетый в широкие военные штаны и гимнастерку Попыхивая «Беломором», он строго спросил:

– В какую квартиру, к кому? Фамилия Ваша какая?

– Я не в квартиру, вот мой студенческий. Очень прошу, можно разложить по ящикам объявления?

– Какие еще объявления?

– Да вот, иностранец хочет снять квартиру в Вашем прекрасном доме. Дедушка, ну пожалуйста! Вдруг кому-то из жителей это нужно, а нет – они просто выкинут.

– Ладно, пущу, если отгадаешь загадку про наш дом: жили раньше в этом доме в одной квартире девять лауреатов, и все они спали в одной постели. Кто это?

– Ой, ну что Вы такое говорите, дедушка… – смутилась студентка.

– Ха-ха-ха! Это ж Пырьев с Латыниной, слыхала о таких? У режиссера и актрисы было девять государственных премий на двоих! Так-то! А шутку эту Никита Богословский придумал, композитор из нашего подъезда. Ладно, проходи, но в первый и последний раз!

– Я мигом!

Неприступным оставался главный подъезд высотки: там вахту несла бывалая дежурная, к которой Кате пришлось идти самой с коробкой импортных конфет из «Березки». Когда они разговорились, Катя узнала причину особой строгости и недоверчивости этой пожилой уже женщины.

– Дело было перед самым Новым годом, в восемьдесят… первом или втором, уж путаюсь, – начала она свой рассказ. – Зашли в подъезд трое мужиков, с ними молодая девушка. Красивая такая, нарядная, как с картинки. А с собой у них боооольшущая елка и какие-то пакеты. Ну я, ясное дело, спрашиваю: вы в какую квартиру направляетесь? Назвали номер… У нас тут дрессировщица знаменитая живет, народная артистка СССР, между прочим. Вот к ней и шли. Нет ее дома, говорю. Придете, когда она мне даст разрешение вас пустить, – ответила я им. Тут девушка в разговор вступила: ой, как жалко, а мы работники «Союзгосцирка».

Вот хотели для дрессировщицы сюрприз сделать, подарок от сотрудников цирка, все у нас ее помнят и любят. Ведь ей приятно будет. Можно мы елочку оставим у дверей с запиской? Куда ж нам ее обратно везти, огромную такую, сюда-то еле доперли… В такси с ней не влезешь, всю дорогу на руках несли, кивает на мужиков. Ну и дала я слабину, пожалела их…

– А дальше что? – спросила Катя.

– А дальше, деточка, вскрыли дверь и сперли все украшения дорогущие у хозяйки квартиры, с бриллиантами, вот что. Ушли через черный ход, елка у дверей валялась.

– Да, я что-то читала про это преступление, – вспомнила Катя. – Это же вроде любовник Галины Брежневой кражу драгоценностей заказал. По крайне мере, так в газете писали.

– Не знаю я, что писали, и не хочу в это вмешиваться, – махнула рукой старушка. – Дело-то давнее. Натерпелась я тогда страху. Слава Богу, не тридцать седьмой год на дворе был. Да еще хорошо, что быстро наша милиция почти все нашла и вернула… До сих пор удивляюсь, как не уволили меня, пожалели. Так что я уж с тобой, деточка, до ящиков-то почтовых таперича дойду и до дверей тебя обратно провожу, ты уж не обессудь. Мне та елка до сих пор по ночам снится.

– Да у меня объявления, – Катя вновь раскрыла сумку и показала содержимое. – Но я Вас, конечно, понимаю. Порядок есть порядок.

Неделю ждали в офисе агентства «Фостер» звонка с Котельнической набережной 1/15. Неделю ругался Майкл. Неделю держались жильцы высотки на Котельнической набережной, не желая принимать в свои ряды главу представительства крупной западной компании. Но все же сталинская высотка – не Бастилия. Прошла неделя, и на восьмой день цитадель пала.

Катя вошла в трехкомнатную квартиру – и не поверила своим глазам. Из огромного окна открывался потрясающий вид на Кремль и Москву-реку. Никогда ей не приходилось видеть родной город с такого ракурса: теплый желтый свет фонарей отражался в темной и широкой реке. Если открыть окно и посмотреть направо, можно было увидеть кремлевские звезды. Москва лежала как на ладони.

– Вот это дааа!.. – восхищенно протянул Майкл и, подойдя сзади, приобнял Катю за плечи.

Она поняла, о чем он думает. Точно так же стояли они в своей первой неудачно снятой квартире у метро «Динамо». Стояли и смотрели на закатное московское небо: она – аспирантка, он – выгнанный из университета лектор, в общем-то, тоже недавний студент, пусть и американский. Прошло не так много времени, и вот – они партнеры по бизнесу, под ними – Москва-река и Кремль, а все равно тогда, на «Динамо», было лучше. Тогда они стояли и смотрели в будущее. Сейчас стоят и смотрят в прошлое…

Первым стряхнул наваждение Майкл. Он похлопал Катю по плечу и пошел осматривать другие комнаты. Катя постояла еще минуту одна и пошла за ним. Майкл прав: они пришли сюда работать. Этот вид из окна должен принадлежать мсье Жерому Дюпону.

Хозяин квартиры – пожилой интеллигентный мужчина в очках с перемотанной скотчем дужкой – одновременно стеснялся своего жилья и гордился им. Ремонта в квартире не было с момента постройки дома в пятидесятых годах. Выцветшие обои с сальными пятнами там, где когда-то стояла отсутствующая нынче мебель, затертый паркет, старые рамы – все как обычно. Но самый дух дома облагораживал непритязательный интерьер квартиры. Как благородная девица в рубище, она была величава и… В общем, требовала ремонта, заключила Катя, осадив свой поэтический настрой.

Хозяин быстро согласился со всеми доводами и сроками. Потомок громкой в прошлом фамилии, он не сделал государственной карьеры, как его знаменитый дед, и работал преподавателем истории в одном из вузов. В наследство ему остались две квартиры и домик без удобств на Николиной Горе, куда он и решил переехать с двумя котами. Жену он не заводил – боялся, что отберет всю дорогую его сердцу недвижимость. Катя пообещала ему помощь в перевозке книг – этот пункт договоренностей беспокоил историка больше всего.

В разгар переговоров Катя вдруг ойкнула и подскочила. От кресла, возле которого они стояли, к противоположной стене совершал марш-бросок небольшой отряд тараканов. Наверное, свет в этой лишней для хозяина комнате давно не включали, и теперь, разбуженные голосами и зажегшейся в люстре лампочкой, тараканы бежали в поисках нового темного убежища.

Майкл брезгливо поморщился, а историк в притворном удивлении поднял брови:

– Милочка, Вы не любите тараканов? А ведь это не они у нас, а мы у них в гостях! Таракан – одна из древнейших групп наземных животных.

– Вы хотели сказать – насекомых? – поправила Катя. – Да вообще один из древнейших видов! – обиделся историк. – Первые находки отмечены в каменноугольном периоде 280–300 миллионов лет назад. Они не изменились в процессе эволюции. А всего насчитывают три тысячи шестьсот видов! Кроме того… – собрался продолжать он и остановился только за тем, чтобы перевести дух.

Катя воспользовалась этой заминкой и быстро достала из кейса договор:

– Мы согласны!

Было очевидно, что, если не заключить соглашение сейчас же, историк так войдет в раж, что гордость за квартиру перевесит стеснение и здравый смысл, после чего уже и тараканы смогут стать дополнительной ценностью, которую нельзя трогать при ремонте и за которую можно назначить дополнительную цену. Подписав договор, историк все-таки добавил:

– Житель нашего дома поэт Евтушенко за свое стихотворение «Тараканы», написанное в 1971 году, лишился парковочного места в гараже! Вы помните эти строки?

Тараканы в высотном доме—

бог не спас,

Моссовет не спас.

Все в трагической панике—

кроме тараканов,

штурмующих нас.

Адмиралы и балерины,

физик-атомщик и поэт

забиваются под перины,

тараканоубежища нет.

– Кстати, насчет парковочного места, – деловито встрял Майкл. – Нашему клиенту оно тоже может понадобиться. Есть?

– Есть, но не дам, – сказал историк. – Там стоит любимая дедушкина «Победа».

* * *

Ремонт в доме на Котельнической набережной шел полным ходом. Катя собиралась на встречу с бригадиром, когда раздался телефонный звонок.

– Это наша Марина, – крикнула из коридора Анна Ионовна. – Приглашает тебя встретиться сегодня. Говорит, соскучилась.

Катя знала, что означать это может только одно: Марине что-то от нее нужно, но отказывать сестре она не привыкла, тем более что с тех пор как Марина переехала жить в Москву, она не часто баловала Катю своим вниманием.

– Привет, красотка, – бодро сказала Марина совсем не скучающим голосом. – У меня тут начальница приболела, а заместителю я наврала, что мне к врачу надо, так что сегодня с обеда я свободна как ветер. У меня к тебе дело есть.

Катя посмотрела на часы.

– Мариша, у меня встреча через час на квартире. Отменить ее не могу. Освобожусь ближе к вечеру.

– Вот как, – расстроенно протянула Марина. – На вечер у меня другие планы. А можно, я тебе компанию составлю?

Катя быстро прикинула, что хозяин квартиры уже переехал, мсье Дюпон тоже не появится, пока не закончат ремонт и не привезут новую мебель, а Майкл давно переключил все вопросы ремонта сдаваемых квартир на нее и не утруждает себя беседами с русскими работягами. Значит, появление постороннего человека в квартире вопросов ни у кого не вызовет. Пока она общается с бригадиром, Марина вполне может посидеть на кухне.

– Хорошо, встречаемся у высотки на Котельнической набережной. Только прошу тебя, не опаздывай.

– Это вот та огромная, со шпилем? – присвистнула Марина. – Которую в кино показывают? Всегда мечтала там побывать!

– Считай, что твоя мечта сбывается.

Миновав дежурного по подъезду, который уже знал ее и пропускал без проблем, Катя шепнула Марине:

– Представляешь, именно этот подъезд показывают в фильме «Москва слезам не верит». Помнишь, Катя и Люда оказываются в квартире профессора Тихомирова? Так вот саму квартиру снимали в павильонах «Мосфильма», а подъезд – этот самый, в котором мы сейчас стоим.

– Ух ты, – восхищенно выдохнула Марина. – Ну крутотень! Вот бы встретить кого-нибудь известного.

– Чтобы он тут же пал к твоим ногам? – улыбнулась Катя, знающая Маринину мечту выйти замуж за благополучного москвича с квартирой.

– А почему бы и нет? – надула губы Марина. – Ты думаешь, что вы, москвички – первый сорт, а мы, все остальные – так…

– Ничего я не думаю, – ответила Катя. – Просто помнишь фразу из того же фильма? Чтобы стать женой генерала, надо выйти замуж за лейтенанта, да помотаться с ним по гарнизонам…

– Спасибо, в Тьмутаракани я уже жила, – парировала Марина. – Ладно, пойдем, может, выше кого-нибудь встретим.

К расстройству Марины, на этаже им встретились только сантехники, снимавшие унитаз в ремонтируемой квартире. Сначала они их услышали – это были звуки неравной борьбы, из-за двери сложно было понять, кто с кем борется, кто проигрывает, а кто одерживает победу.

Войдя в квартиру, Катя ахнула: дверь в уборную нараспашку, сантехники уже открутили унитаз, и теперь, обхватив с двух сторон, тянули на себя, но он никак не поддавался. Простояв тут без малого сорок лет, он стоял бы еще четыреста. Просверлили по бокам цемент – унитаз стоял насмерть. Позвали двух рабочих из комнат, вчетвером поднатужились, потянули, как репку.

– Пошел, пошел, гнида! – завопил старший сантехник. – Навали-и-и-ись!

Наконец, унитаз выдернули и, чертыхаясь, повалились вместе с ним на пол. Уборная наполнилась пылью из цемента и штукатурки. Когда пыль рассеялась, все подошли к образовавшейся в полу дыре. Постояли молча, кто-то присвистнул.

Катя протиснулась между рабочими и тоже глянула вниз. Из-за ее плеча тянула голову Марина.

Все смотрели на розовую лысину дедушки, который невозмутимо сидел на своем унитазе с газетой в руках этажом ниже. Он был глухой, грохота не слышал, а только нервно смахивал крошки цемента с газеты.

– Что делать-то будем? – тихо спросил бригадир у Кати.

– Майклу не скажем, – так же шепотом ответила она. – Заделаем.

Выйдя из высотки во двор, Марина тяжело вздохнула. Кроме дедушки, она никого не встретила, да и тот даже не взглянул на нее. Подъезд из любимого фильма закрылся, дверь лязгнула замком. Вот так все в ее жизни. Проходит рядом, но мимо, стороной.

– Ты о чем поговорить-то хотела? – спросила Катя.

– А?.. Да так, – неопределенно махнула рукой Марина. – Говорю же, соскучилась. Что, уже и соскучиться нельзя?

Глава V

Словам Москва не верит

Поезд ехал медленно. Не ехал, а тащился, с лязгом останавливался на каждом полустанке, будто всякий раз бросал у перронов якорь. Казалось, поезд не хочет ехать в Москву, цепляется за любую остановку. Но якорь все-таки вырывался, и, обреченно вздохнув всем своим железным телом, поезд полз дальше.

Марина смотрела сквозь пыльное окно плацкартного вагона. Ей удалось достать только боковую полку, хорошо хоть нижнюю. По проходу сновали люди, вагон качался, Марину то и дело невольно задевали. Некоторые, не глядя, бурчали извинения, большинство делало вид, что ничего не произошло.

Из тамбура несло куревом, особенно когда открывали двери, а открывали их постоянно. Марине казалось, что она сидит посреди огромной пепельницы: волосы, одежда – все пропахло табаком, а ведь она сдуру нарядилась в новую блузку и юбку, которые за несколько часов бесповоротно провоняли и запылились.

Соседка от скуки все время лезла к ней с расспросами: откуда родом? зачем в Москву? надолго? Марина нехотя отвечала.

В этот раз она твердо решила приехать в Москву насовсем. Устроиться на работу непременно в центре города, а комнату снять где-нибудь на окраине. Ей было все равно какую, главное – не жить у «любимых» родственников: не натыкаться на ледяное молчание тетки Надьки, не терпеть суетливую заботу Анны Ионовны и удушающую телячью привязанность Катьки.

«Хотя Катька может мне пригодиться. Может, познакомит с кем-нибудь», – думала Марина в полудреме, поддаваясь усыпляющему перестуку колес.

Ей снилась мама. Она была молодая и веселая, какой Марина ее не помнила, но знала по фотографиям. Мама шла по цветистому лугу к ней навстречу, распахнув руки. Марина хотела побежать и броситься в объятия, но что-то ее остановило. Подойдя ближе, Марина увидела, что с платья матери свисают водоросли, белесые глаза глядят остановившимся незрячим взглядом, на шее болтается кусок толстой веревки.

– Нет! – вскрикнула Марина и проснулась.

Ей стало до слез жалко свою непутевую мать. Как она там без нее? Сопьется ведь совсем.

– Может, со мной поедешь в Москву? – спросила ее Марина перед отъездом.

– Нет, куда уж мне. Поезжай одна. Обустроишься.Я ктебе в гости приеду. Потом.

Когда до отъезда поезда оставалось десять минут, мать достала из кармана пачку сложенных пополам трехрублевок – все, что осталось от былого капитала.

– Это тебе. В Москве пригодятся.

– Не надо мне, свои есть. Я же скопила.

– Бери, кому говорю… Все одно для тебя ведь старалась.

Марина смахнула слезу и запихала деньги в карман. Про свои она не соврала: все лето работала продавцом в овощной палатке на рынке и, между прочим, все честно заработала, не поддалась на подмигивания «черных», как называли всех без разбора кавказцев, истинных хозяев рынка, да и жизни в городе. Ей надо было переломить ход истории, не пойти по пути бабушки и матери, уехать из Пензы…

Поезд уже подъезжал. Соседка принялась убирать со столика продукты, которые, как показалось Марине, не переставала есть всю дорогу.

– Тебя встречают хоть? – по-свойски спросила соседка.

Марина мотнула головой.

– Вот и меня – нет, – вздохнула тетка. – Где жить-то будешь?

– Не знаю пока. Буду комнату искать.

– Вот те раз! А я как раз квартирантку ищу. В Перово поедешь? У меня там двушка. Кухня, ванная. Туалет отдельно. Все как положено.

– Правда? – обрадовалась Марина.

– Да. Только деньги вперед.

– Хорошо.

– Ну вот и ладненько! Вместе как раз и дотащимся.

Комната оказалась совсем маленькой, но чистой. Темно-зеленые обои в золотую полоску. На окне – фикус. Добротный полуторный диван, который Марина сразу застелила любимым покрывалом. В узком шкафчике развесила два платья «на выход». Самое же главное – в комнате стояло трехстворчатое трюмо, почти такое же, как дома. Проблема, где краситься, была решена. Любовно расставив баночки, тюбики и флаконы, Марина пришла к заключению, что все сложилось как нельзя лучше.

На следующее утро она надела светло-серое платье с белым воротничком и черные туфли-л од очки. Уложила волосы в высокую прическу. И пошла устраиваться на работу.

В Пензе она окончила курсы стенографии. Хоть на что-то бабушкины уроки по игре на пианино пригодились: Марина печатала быстрее всех на курсе и отличалась цепкой памятью. Могла прочесть половину страницы и, не заглядывая в текст, напечатать без единой ошибки.

Первым делом Марина, как и планировала, пошла в издательство Всесоюзного общества «Знание». Еще в Пензе она записала его адрес, решив, что там работают серьезные люди.

Ее приняли сразу, хотя начавшаяся «перестройка» уже привела организацию в упадок. По инерции гигантская пропагандистская машина еще продолжала работать, и Марина оказалась в нужное время в нужном месте – секретарь главного редактора собиралась в декрет.

Москва явно благоволила Марине, и реванш должен был быть не за горами. С самого детства, сколько она себя помнила, ее грызла изнутри черная зависть, ревность к московским родственникам. Сколько раз она проклинала собственную бабушку за то, что та упустила возможность переехать в Москву! С годами семейные рассказы о болезненности Елены Ионовны и сложном выборе родителей между дочерьми стерлись. Остался лишь сухой факт, и факт этот говорил о несправедливости, которая поломала и ее, Маринину, судьбу.

Мать Марины до замужества была красивой и веселой – это ясно читалось по старым фотографиям. Неудачный брак выбил почву у нее из-под ног. Муж пил, а потом и вовсе бросил.

Маленькая Марина еще застала скандалы с оскорблениями, угрозами и рукоприкладством. Мать тоже стала пить: поначалу от безысходности, а потом уже видя в бутылке единственный выход. Быстро опустилась, потеряла работу и теперь мыла полы в соседнем магазине. С ее-то высшим образованием.

Видимо, на сберкнижке у нее были кой-какие сбережения, потому что иногда, в хорошем настроении, она покупала Марине красивые платья, которые не могла бы позволить на свою зарплату. Однажды Марине перепали даже немецкие сапоги, каких не было ни у одной одноклассницы. Очевидно, из этой же кубышки доставались и деньги на выпивку.

Марина задалась целью найти мужа в Москве. В своих мечтах она представляла, как будет замужней дамой. Как она с супругом – ей очень нравилось это слово, такое желанное, такое упругое, как мячик – «су-пруг» – пойдет в гости к родственникам. Как ей будет завидовать Катька, как тетка умрет от злости, а Анна Ионовна поймет, что и она, Марина, не лыком шита, даром что родом из Пензы. Они-то сами тоже оттуда, московские выскочки.

«Су-пруг», «су-пруг», – перекатывала она на языке перед сном слово-мячик, слово-икринку. Казалось, чуть надавишь на него, и оно лопнет, как воздушный шарик на полиэтиленовой упаковке, которую самозабвенно лопали в детстве.

Марина рано осознала свою привлекательность. Не красавица в обычном понимании, она была, что называется, «секси»: высокая грудь, тонкая талия, покатые бедра, которыми она покачивала при ходьбе, имитируя походку Мэрилин Монро. Если голливудская дива, говорят, подламывала для этого каблуки, то Марина научилась обходиться без таких жертв.

Румянец и озорные ямочки на щеках вводили мужчин в заблуждение. Им казалось, что эта хохотушка, «кровь с молоком» – юная провинциальная «святая наивность». Невдомек им было, что Марина в совершенстве овладела техникой соблазнения, и не они ведут охоту, а она. Марина давно для себя решила, что мужчин нужно только использовать, все они – дураки и ничтожества, а все их мысли сосредоточены ниже пояса.

Мужчины были наивны, но не настолько, чтобы позволить себя женить. Похороводившись с Мариной, они нутром чувствовали опасность и, чуть только охотник ослаблял хватку в надежде, что жертва уже не убежит, смывались под разными предлогами, а иногда и вовсе без объяснений. И по всему выходило, что наивна сама Марина: как Диана-охотница, она пленяла мужские взгляды своим телом и без устали выпускала из лука стрелы, но стрелы эти не достигали цели. Терялись в кустах, тонули в болотах, застревали в коре деревьев.

Впрочем, Марина не сдавалась. Она флиртовала с каждым без разбору, везде и всюду. Только на работе, в издательстве, оставалась скромна и не заводила служебных романов. Она дорожила своим местом.

К Анне Ионовне в Брюсов переулок Марина наведывалась крайне редко, и только тогда, когда точно знала, что тетка Надька уехала в санаторий. Она и раньше недолюбливала Марину, а сейчас вовсе не хотела ее видеть. Но ничего, Марина еще придет к своим дорогим родственничкам! Но придет туда победительницей, а не бедной родственницей.

Анна Ионовна с Катей недоумевали: они всегда приглашали Марину, предлагали остаться ночевать, чтобы не возвращаться одной поздно вечером в Перово, но все это она воспринимала как милость, которой тяготилась.

Когда Катя познакомилась с американцем, Марина оттаяла – в надежде, что у Майкла могут оказаться друзья в Москве. Неудачный поход в высотку на Котельнической набережной ее расстроил, но не смутил. Домов-то много, вон Катька каждый день по ним ходит.

Сперва она хотела подластиться к сестре, так же, как Катька в детстве ластилась к ней, и попроситься на работу в агентство «Фостер». Однако, поразмыслив, решила, что это то же самое, что прийти в гости в Брюсов переулок на воскресный пирог. Гордость не позволила.

Марина решила чаще звонить Катьке и составлять ей компанию, тем более с каждым месяцем дела в издательстве «Знание» шли все хуже. Вот уже и принадлежавший ему еженедельник «Аргументы и факты» откололся и стал частной газетой. Дисциплина работников хромала, уже можно было позволить себе опоздать с утра, уйти раньше, а то и вовсе исчезнуть посреди рабочего дня, выдумав благовидный предлог, но зарплаты на жизнь пока еще хватало.

Как-то раз Катя взяла Марину с собой в Дом правительства, где в арендованной квартире только что был закончен грандиозный ремонт, стоивший Кате немалых сил и средств. Квартира была лакомым кусочком: Катя рассчитывала выгодно ее сдать, а потому пока вложила собственные средства. У нее была назначена встреча с Агнесс, русскоговорящей немкой, которая подыскивала в Москве квартиру для своего шефа.

Появилась эта квартира неожиданно.

– Это Катерина? – услышала Катя старческий скрипучий голос в телефонной трубке.

– Да.

– Квартиры сдаешь? Кто поручиться может, что не обманешь? – старательно выговаривая слова, спросила старуха.

– Извините, с кем я разговариваю?

– С Верой Петровной, – прокаркал голос в трубке. – Мне соседка с двенадцатого подъезда телефон дала, в газете прочитала. Приходи сегодня к шести часам вечера, я на тебя посмотрю. Побеседуем. Квартира… хотя нет, я тебя у подъезда встречу. Погляжу на тебя сначала.

– Адрес-то какой? – без особого интереса спросила Катя. Звонков в агентстве становилось все больше, и подчас приходилось отказываться от наименее выгодных предложений.

– Дом на набережной, десятый подъезд, – коротко сказала старуха и положила трубку.

Без десяти шесть вечера Катя стояла у подъезда, и ровно в шесть часов дверь его распахнулась.

Вера Петровна выглядела лет на девяносто, хотя на самом деле ей было всего лишь шестьдесят пять. Правая рука безвольно висела, дикция нарушена, но сама речь осмысленна и логична. Стала понятной странная интонация, с которой она говорила: последствие перенесенного инсульта.

Как только Катя вошла в огромную темную квартиру, к ней подскочила девчушка лет пяти с темно-карими глазами, блестящими каштановыми волосами, заплетенными в две тугие косички. Вместо приветствия девочка спросила:

– Тетя, что ты мне принесла?

– Привет, я не знала, что мы сегодня с тобой встретимся. Что тебе принести в следующий раз?

– Барби! – звонко крикнула девочка и подпрыгнула на месте.

– Аська! – грозно прикрикнула Вера Петровна. – А ну-ка иди отселе! Ишь пристала к человеку! Слово-то какое придумала, егоза какая! Это она с садика все тащит, ругательства всякие. Такое, бывает, завернет, бабке с сердцем плохо!

Несмотря на строгость окрика, Катя уловила в ее интонации безграничную любовь к внучке.

– Барби – это кукла такая, – улыбнулась Катя, которой девочка сразу понравилась. – Я не обещаю, но очень постараюсь. Хорошо, малышка?

Аська радостно кивнула и убежала в комнату.

На кухне сидел муж Веры Петровны и читал газету. На приветствие Кати он не ответил.

– Глуховат он у нас, инвалид по слуху, – пояснила Вера Петровна и вдруг гаркнула. – Валерий Кузьмич! Поздоровайся!

– Здравия желаю! – непонятно откуда взявшимся басом прогремел в ответ Валерий Кузьмич так, что, казалось, качнулся пыльный абажур под высоким потолком, и мигнула в нем тусклая лампочка.

Ни одна из пяти комнат не походила на жилую – только в той, что служила детской, кровать была застелена японским покрывалом с огромными розами и свирепыми драконами. Катя вспомнила, что у ее одноклассницы было такое же покрывало. Мать этой девочки рассказывала, что куплено оно на Сахалине за копейки у выселенных японцев.

В углу одной из комнат стояло обшарпанное пианино марки «Циммерман». Вера Петровна перехватила Катин взгляд и подтвердила:

– Да, вот только пыль собирает. Валерий Кузьмич из самого Берлина припер, надо бы выкинуть, да как его с восьмого этажа утащишь, а на грузчиков денег нет.

– Что Вы, зачем же такой редкий инструмент выбрасывать? – удивилась Катя.

– На что он нам? Вот продать бы его. Купите у нас! Не за дорого отдам. Ну купите, – жалобно протянула Вера Петровна.

– Спасибо, но я не играю, у меня совсем слуха нет – ответила Катя.

Для обсуждения сделки вновь прошли на кухню, где плиту, казалось, не мыли ни разу, а в раковине стояла вода с остатками еды. Стаями бегали тараканы.

«Дому на Котельнической набережной далеко до Дома правительства», – подумала Катя.

Вера Петровна рассказала, что всю жизнь до проклятой «перестройки» работала в ЦК КПСС, получала пайки и одежду.

– Эту квартиру мне с мужем дала партия! А теперь, сами видите, нищета. Еще и их прокормить надобно, – она махнула рукой в коридор, где бледной тенью появилась одутловатая молодая женщина, видимо, мать Аськи. – Квартиру сдадим, а сами поедем жить на дачу.

Молодая женщина кивнула. Кате сказали, что ее зовут Оксана.

Она смутно напомнила Кате какой-то рисунок из учебника биологии. «Амеба», – вспомнила Катя. Крупная, с бледным лицом и прозрачными, ничего не выражающими маленькими глазками, в длинной юбке и безразмерной кофте, Оксана притулилась к стене и, не мигая, разглядывала Катю, словно перед ней неожиданно выросло дерево. На лбу Оксаны виднелся глубокий рваный шрам. Кате стало неловко, и она поспешно отвела глаза.

Вера Петровна охотно объяснила, что как-то зимой Оксана пыталась сесть в переполненный трамвай, водителю надоело ждать, и трамвай тронулся. Оксана упала, ударившись о железную ступень. После чего ей дали вторую группу инвалидности. Также Вера Петровна успела сообщить Кате, что лет шесть назад отвезла Оксану в свою родную деревню к ее, Веры Петровны, родне.

– Так эта дуреха – в шестнадцать-то лет – принесла мне в подоле! – рубанула она ладонью воздух и не без удовольствия прогремела: – А-а-аськ! Ты чего там затихла, егоза?

– Поросенка рисую! – крикнула Аська из глубины квартиры.

– Поросенка, ишь, – улыбнулась Вера Петровна.

Катя подумала, что девочка была самой нормальной в этой семье.

Провожая ее, Ася с гордостью заявила, видимо, заученное наизусть:

– А у нас вместо папы – бабушка!

Катя договорилась с Верой Петровной, что она за свой счет сделает ремонт, найдет подходящих арендаторов, будет сдавать квартиру и получать деньги, а когда ремонт окупится и агентство получит оговоренную прибыль, через два года семья сможет вернуться в квартиру или дальше сдавать ее.

Вера Петровна кивнула и подписала договор, что она сдает квартиру на два года, дает право Екатерине Суворовой сдавать ее в субаренду. Катя сразу заплатила ей вперед за три месяца.

Начался грандиозный ремонт с перепланировкой и заменой не только окон и дверей, но и паркета, всей сантехники, покупкой кухонного гарнитура.

Когда Вера Петровна зашла в свою квартиру после ремонта, она ахнула и с горечью процитировала Некрасова:

– Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе.

– Ну что Вы, – сказала Катя. – Два года пролетят быстро, а пока в квартире будет жить приличный иностранец.

К Вашему приезду все останется как новое. Кстати, вот кукла для Вашей внучки. Я ей обещала. Передайте, пожалуйста.

Катя собиралась показать отремонтированную квартиру Агнесс, которая терпеливо ожидала окончания ремонта. Марина с готовностью составила ей компанию.

– Дом Правительства… – восхищенно протянула она.

– Давай встретимся у метро, – предложила Катя.

– Ты не на машине? – разочарованно спросила Марина. – Думала, прокатишь меня на огромной черной машине… Ты же рассказывала: раритетный ЗиС!

– Это не моя личная, а агентства. Майкл арендовал ее вместе с водителем, потому что в случае поломки починить ее сможет только хозяин… Я езжу на ней с Майклом, потому что он плохо знает город.

– На свою пока не заработала? – ехидно спросила Марина, но Катя пропустила колкость мимо ушей.

Катя с Мариной не спеша шли от метро «Кропоткинская» в сторону дома на Набережной. Агнесс должна была ждать их у подъезда.

– А почему Дом на набережной? – спросила Марина.

– Лучше тебе не знать, а то идти не захочешь, – ответила Катя.

– Ну да! Провинциалкам, типа меня, это знать не обязательно, – злобно сверкнув глазами, сказала Марина.

Катя знала готовность Марины обидеться на любой намек об ее провинциальности, а если намека не было – самой придумать его и обидеться. Она взяла Марину под руку.

– Причем тут ты?.. Дело в его истории. Долгое время это был самый большой жилой дом в Европе. Его назвали Домом правительства: в разное время в нем жили шесть членов Политбюро, шестнадцать маршалов и адмиралов.

– Ты же сказала, Дом на набережной?

– Да, есть такая повесть Юрия Трифонова, после которой так стали называть и этот дом.

– И что здесь страшного? – оглядываясь по сторонам, спросила Марина, когда они вошли в первую арку со стороны моста.

– Ты не представляешь, скольких людей отсюда забрали черные «воронки». Все знали, что если в какой-нибудь квартире среди ночи вдруг загораются все окна, жильцам предстоит переезд совсем в другой дом…

– В тюрьму, что ли?

– Да. И оттуда редко возвращались. Говорят, были случаи, когда выбрасывались из окон…

Девушки примолкли.

– Есть здесь одна загадка, – вспомнила Катя. – Представляешь, десятый и двенадцатый подъезды в доме есть, а одиннадцатого нет.

– Не может быть… Пойдем посмотрим!

Они прошли несколько шагов вдоль дома.

– И правда, нет…

– А нам как раз в десятый подъезд. Вон там Агнесс уже нас ждет.

Катя открыла дверь подъезда своим ключом. Они втроем вошли в тесный лифт, доехали до восьмого этажа. Катя привычным движением свернула из лифта направо, вставила ключ в замок. Ключ не подходил.

– Извини, Агнесс, ничего не могу понять… Может быть, я перепутала этаж? Я сейчас!

Катя сбежала на этаж ниже, но увидела незнакомую дверь. Вернувшись на восьмой, она в недоумении нажала на кнопку звонка.

– Кто там? – раздался через дверь знакомый голос Веры Петровны.

– Это я – Катя! – лоб ее вспотел, но она еще не верила в очевидное. – Вера Петровна, откройте, пожалуйста. Я хотела квартиру показать.

– Ничего показывать не надо. Ты, Катенька, ступай себе с Богом.

– Как это ступай? А как же договор, как же ремонт?

– Ремонт хороший, просто замечательный! Только нам ведь жить негде, на даче-то и воды нет. А по закону никто не имеет права выгнать двух инвалидов и несовершеннолетнего ребенка на улицу! Ступайте, ступайте, а то милицию позову.

У Кати побагровели щеки. Она хотела объяснить все Агнесс, но та и сама догадалась о том, что произошло, и растерянно молчала.

Молчание прервала Марина:

– Ну что ж делать, систер? Не переживай! Мы же в Москве, а Москва слезам не верит. Пойдем-ка лучше перекусим.

В «Макдоналдсе» на «Пушкинской» Катя до конца осознала, что произошло: ее обманули, просто «кинули».

– Майкл меня убьет, – тихо сказала она Марине. – Ты не представляешь, сколько стоил этот ремонт.

– Мы вместе пойдем в ваш офис, и я ему все объясню, как свидетель! – заявила Марина.

Сил сопротивляться у Кати не было.

– Ни чему Москва не верит. Ни слезам, ни словам, ни договорам, – назидательно поучала ее Марина, жуя аппетитный гамбургер и одновременно макая картофельную соломку в кисло-сладкий соус. – Жильцы такого дома могут делать все, что пожелают. Раз уж они тогда выжили, теперь им бояться нечего. Ты в следующий раз сразу меня с собой бери. Я этих мошенников за версту чую, у нас половина Пензы таких.

* * *

Марина все рассчитала. После того как даже какой-то Гия ее бросил, она поставила перед собой цель – заполучить именно этого мужчину. Она решила идти ва-банк. Она сделает все, чтобы именно ОН стал ее мужем.

Как искусный охотник, она расставила ловушки: заранее придумала, что ему скажет, какое платье наденет, она помнила какой цвет и какие духи ему нравятся. «Скорее бы, скорее бы он приехал», – думала она каждую ночь перед тем как заснуть.

День этот наступил. И он был ужасный. Стоял февраль. Накануне была оттепель, а сегодня подморозило. Она несколько раз чуть не упала, пока дошла от метро на высоких каблуках. Солнце не грело, а только глаза слепило. Марина беспокоилась, что глаза будут слезиться и тушь потечет.

Почти час стояла она у окна в подъезде. Расстегнула шубу, сняла шарф. Торт «Птичье молоко» лежал на пыльном подоконнике. В очередной раз хлопнула внизу входная дверь.

«А вдруг он не приедет», – мелькнуло в голове. От этой мысли засосало под ложечкой, как в детстве, когда папа собирал вещи. Точнее, он их швырял в чемодан. А мама ходила с «Беломором» в зубах и шипела сквозь зубы «Убирайся! Убирайся! Мы и без тебя прекрасно проживем».

Двери лифта открылись. Вышел мужчина, роясь в карманах в поисках ключей. Он почувствовал ее взгляд и не мог поверить своим глазам.

– Марина? Это ты?

– Да, – просто ответила она. Взяла с подоконника торт и пошла к нему.

Глава VI

Свободное плавание

Мне кажется, только ты мог бы понять меня. Выслушать и сказать те самые слова, которые все расставят по своим местам. Что со мной не так? Почему я пытаюсь идти вверх, а вместо этого получается – вниз? Я всего лишь хочу быть счастливой. Неужели это так много, папа?» – на последнем слове речитатива, который пронесся в ее голове в последнюю секунду быстрого утреннего сна, Катя открыла глаза.

Она лежала на широкой кровати, стоявшей посреди просторной комнаты с высоким потолком и большим панорамным окном. Каждый раз, просыпаясь, она пару минут приходила в себя, удивляясь новой обстановке.

Уже полгода Катя жила в арендованной квартире в Большом Гнездниковском переулке в знаменитом «тучерезе». Раньше это был доходный дом немца Нирнзее, самый высокий в Москве первой половины двадцатого века, за что и получил в народе свое прозвище, не исчезнувшее даже с появлением впоследствии сталинских высоток. После революции дом Нирнзее национализировали и передали городу, назвав «Четвертым домом Моссовета», сокращенно – «Чедомс». Однако в народе он так и остался «тучерезом» – первым небоскребом Москвы.

Отличительной чертой дома был сохранившийся выход на крышу, служившую когда-то смотровой площадкой, с которой открывался прекрасный вид на центр столицы. Раньше в доме не было кухонь, и на совершенно плоской с высокой оградой крыше дома располагалась столовая, превращенная позже, во времена НЭПа, в знаменитое на всю Москву видовое кафе «Крыша». Был на этой крыше и свой сквер для прогулок, сцена для оркестра, в открытых и закрытых залах крутили кино. Праздничная верхотура венчала мрачные коридоры доходного дома с квартирами по обеим сторонам.

Когда Надежда Бенционовна стала совсем невыносима, обстановка накалилась до предела, Катя впервые задумалась о собственном жилье. Визиты в их дом Майкла, и без того редкие, Надежда Бенционовна вынюхивала с чуткостью лисы. Даже если она уезжала на пару выходных дней в подмосковный пансионат, то, вернувшись в воскресенье вечером, чуяла парфюм приходившего на субботний обед Майкла, сколь ни проветривала комнаты Анна Ионовна. И ведь не сказать, чтобы Майкл сильно душился.

Однажды, вернувшись домой и не услышав в воздухе запаха гостя, Надежда Бенционовна в благодушном настроении направилась в уборную.

– С каких это пор вы мочитесь стоя? – раздался через секунду ее негодующий голос.

Стульчак на унитазе оказался поднят.

– Бабуля, я больше не могу так, – сказала Анне Ионовне Катя.

– Прости мать, ей и самой плохо.

– За что она так мучает себя и нас? Я к психологу предлагала ей походить. Все бы оплатила, так она отказывается…

Анна Ионовна погладила Катю по плечу:

– Дело давнее. Что теперь ворошить? Уж как есть. Заново не перекроишь.

Когда Катя впервые оказалась в «тучерезе» и увидела эту квартиру, ее кольнуло предчувствие. Не предчувствие даже, а мимолетный мираж. Как будто все настоящее – сидевшая пожилая хозяйка и ее пес, английский бульдог, тяжело, по-стариковски глядевший на Катю из-под нависших век, – подернулось рябью. И вот уже по квартире, ставшей светлее, а оттого еще просторнее, ходит Катя и еще кто-то. Вернее, даже не ходит, а топает босыми пятками по полу: то ли в прятки играет, то ли прыгает на скакалке.

Катя повернула голову, чтобы разглядеть – кто это, но пелена уже спала. Только хозяйка, облокотившись на ручку кресла, перечисляла и без того очевидные достоинства квартиры, да бульдог в упор разглядывал Катю, роняя на пол капельки слюны.

В этой квартире Катя чувствовала себя особенно хорошо. Несмотря на выдающиеся габариты, квартира была ей по размеру. Как бывает по размеру платье, наугад снятое с вешалки в магазине. Вот примерила – и снимать не хочется.

– Это был дом-ресторан, дом-кабаре, дом-киноцентр, – рассказывала хозяйка, почувствовав в Кате благодарного слушателя. – Михаил Булгаков в двадцатых годах частенько сюда захаживал, чтобы сдать свои статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне».

– Разве дом не был в это время жилым?

– После того как его передали правительству, часть помещений заняли советские учреждения. Постойте, еще не все про Михаила Афанасьевича. Именно в нашем доме в гостях у супругов Моисеенко он познакомился со своей будущей женой Еленой Шиловской. В апреле 1922 года он побывал на крыше дома и, между прочим, описал свой визит в рассказе «Сорок сороков». Ну а потом, в тридцатые… – хозяйка вздохнула и махнула рукой. – Треть жильцов арестовали. Бывало так, что человек прописывался в доме, а на следующий день уже исчезал бесследно. В годы войны на крыше, конечно, уже не гуляли. Там был Вышковый наблюдательный пункт – центр противовоздушной обороны. За смелость и мужество жители дома были награждены переходящим Красным знаменем.

– Как интересно… – Катя словно по-новому оглядела гостиную, в которой они сидели.

Обычный визит для просмотра квартиры неожиданно обернулся для нее чем-то очень душевным и личным. Теперь Катя ходила сама только по самым престижным адресам, все остальные заявки обрабатывали сотрудники агентства, а Майкл и вовсе крутил какие-то свои дела, забирая только половину выручки. Сейчас она чувствовала себя так, будто пришла сюда не по работе, а в гости. Хотелось слушать и слушать эту женщину.

– Да, вот еще что. До войны в нашем доме поселился Андрей Януарьевич Вышинский. Вам что-то говорит это имя?

Конечно, нет! И слава Богу, ведь это был главный государственный обвинитель на всех московских политических процессах в 1936—38 годах, генеральный прокурор СССР и лауреат Сталинской премии за работу «Теория судебных доказательств». Андрей Януарьевич заселился в наш дом на седьмой этаж и занял две и без того немаленькие квартиры. И хотя старался ничем не выделяться среди прочих жителей дома, внушаемый им ужас шел впереди него. Бывало, зайдет по-свойски к соседям пожурить расшалившегося ребенка и к ужасу матери обещает забрать «куда следует». Только после нашумевших на всю страну процессов Вышинский без личной охраны уже никуда дальше порога квартиры не ходил и даже лифт себе завел персональный, рядом с квартирой. Этот лифт до сих пор сохранился. Мы с Брамсом вам покажем, – потрепала хозяйка бульдога.

– Знаете, я видела много домов с историей, много квартир в центре Москвы, – призналась Катя, – но нигде мне не было так тепло, как в Вашей, несмотря на ее суровую историю.

– Наш дом – особенный! – многозначительно подняла палец хозяйка. – Он суров к плохим людям и справедлив к хорошим, ведь добро всегда торжествует. А еще он очень плодороден.

– Как это?

Хозяйка наклонилась к Кате и прошептала:

– Детей любит. В соседней квартире всегда рождались мальчики, кто бы там ни жил, а в нашей – девочки.

Катя недоверчиво улыбнулась, а хозяйка, не заметив ее улыбки, мечтательно прикрыла глаза.

– Как чудесно и весело мы жили! Тут не было своего двора, в котором могли бы играть дети, его зажала сталинская многоэтажка, но у нас было больше, чем двор: своя собственная крыша! На ней мы катались на велосипеде, а зимой устраивали каток! Как обычный двор, от снега крышу чистил дворник. Мы играли не на земле, а под облаками – и смотрели сверху на Москву. Летом на крыше стояли ящики, в которых цвела сирень или жимолость, цветы… На крыше сушили белье, выбивали ковры, в общем, как в нормальном дворе. Была детская площадка с песочницей.

– Неужели Вам не жалко уезжать отсюда? – воскликнула Катя, забывшись. Она никогда не позволила бы себе этого в другом месте, ведь убедить хозяина сдать квартиру входило в круг ее первейших обязанностей.

– Жаль? – переспросила хозяйка и задумалась. – Нам жаль, Брамс?

Катя ждала ответа как завороженная. В эту минуту она готова была поверить, что бульдог заговорит и вынесет свой вердикт, с которым она, Катя, безусловно смирится.

– Жаль свою прошедшую жизнь, – улыбнулась хозяйка. – Но ведь она еще не закончена, она продолжается! Дома стоят на месте, мы увозим их в своем сердце, а они принимают новых жильцов. Мы в гостях у домов… По крайней мере, у таких, как наш. О других не скажу, я всю жизнь прожила только здесь. А сейчас уезжаю в Америку. Там сын, а у него родился мой внук. Ах, Вы же знаете этих американских бабушек – какой с них толк?

Выйдя из квартиры, Катя не стала спускаться на лифте. Она пошла пешком, скользя ладонью по перилам. Вообще-то так она тоже никогда не делала. Бабушка с детства научила ее без особой надобности не касаться перил и дверей в подъезде: «Зачем тебе лишние микробы?» Но сейчас Катя захотела прикоснуться к перилам, отполированным сотнями рук посетителей, гостей и жильцов дома, их друзей и недругов.

Когда она дошла до первого этажа, решение было уже принято. После небольшого ремонта арендатор Екатерина Суворова стала новым жильцом дома № 10 в Большом Гнездниковском переулке.

* * *

Первые теплые лучи еще морозного мартовского утра пробивались в щелку между тяжелыми темно-синими бархатными шторами. Катя подошла к окну и приоткрыла шторы. Солнце заливало улицу светом, было слышно, как уже по-весеннему радостно чирикают воробьи. По противоположной стороне улицы шел мужчина в распахнутой куртке, прижимая к груди желтый пушистый комок. Казалось, он несет цыпленка. Катя пригляделась и поняла, что это букет мимоз.

«Да сегодня же Восьмое марта!» – улыбнулась Катя. Эти бережно прижатые к груди мимозы вернули ее мысли в далекое прошлое. Она вспомнила, что в детстве в марте было еще морозно и лежал снег. Бывало, в это время отец еще катал ее на санках. Это сейчас жизнь с каждым годом ускоряет свой бег. Может, оттого и весна приходит быстрее?

Мимозы появлялись в их доме на Восьмое марта ранним утром: букетик маме, букетик Кате и букетик в баночке с водой на кухне – для Анны Ионовны, к которой они пойдут в гости на праздничный обед, или она придет к ним.

Маленькая Катя думала, что мимозу приносит ночью добрая фея, как подарки под елку Дед Мороз, ведь если у Нового года есть свой покровитель, почему бы ему не быть у такого замечательного праздника, как Восьмое марта? Только повзрослев, она поняла, что это папа ходил на рынок за мимозой рано утром, потому что в этот день живые цветы были самым дефицитным товаром в Москве. Но когда Катя узнала об этом, никто уже не ходил с утра за мимозой. Конечно, на Восьмое марта в их доме всегда стояли красивые букеты: дежурные тюльпаны и гвоздики приносила из школы Надежда Бенционовна, шикарные букеты роз, иногда даже в корзинах, дарили Анне Ионовне, работавшей тогда концертмейстером в Гнесинском училище. Только никогда больше не было букетиков скромных мимоз, похожих на пушистых желтых цыплят.

Катя вспомнила свой сон, окончившийся отчаянным речитативом. Ей так хотелось рассказать отцу о том, как она живет, поделиться своими планами, посоветоваться. Почувствовать себя не бизнес-леди, а девушкой, за которую есть кому заступиться. Ей хотелось быть папиной дочкой.

Она заварила кофе, включила телевизор, оставила программу с концертом в честь Восьмого марта.

В дверь позвонили. Катя никого не ждала, поэтому спросила с опаской:

– Кто там?

Недавно они разговаривали с Майклом о том, что агентств недвижимости становится все больше, конкуренция растет и надо быть осторожными.

– Это я! – услышала Катя голос Майкла.

Она открыла дверь, по привычке подставила губы для поцелуя. Майкл скользнул губами по ее щеке и вошел в квартиру. Он стоял в пальто нараспашку, с румянцем на щеках, голубые глаза оттеняла светло-розовая рубашка, темные волосы зачесаны назад. В руках – огромный букет бордовых роз с длинными стеблями и бутылка шампанского.

– У меня и вазы высокой нет, – всплеснула руками Катя.

Она отнесла шампанское на кухню, подошла к Майклу и прижалась к нему всем телом.

– Чай будешь или сразу шампанское?

– Нет, извини, я на минуту.

Майкл стоял в прихожей и нервно переминался с ноги на ногу. Она заметила, что он странно смущен и румянец не сходит с его щек.

– Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенным.

– Все нормально. Вернее, не очень. Катя, послушай, я пришел, чтобы сказать тебе: мы должны расстаться. Мне необходимо вернуться в Америку. Моя мать… Она очень больна. Конечно, мы останемся партнерами по бизнесу. Даже больше: ты будешь заведовать всеми делами здесь. Ты же знаешь, без тебя компания не сможет выжить.

Катя отступила на шаг и обхватила себя руками. Она молчала. Молчал и Майкл. Повисла долгая пауза.

Майкл был растерян. Конечно, зная Катю, он не ожидал от нее истерики. Однако, так и не узнав ее вполне, он предвидел упреки, слезы, хотя бы одну слезинку… Только не это пугающее, сбивающее с толку ледяное молчание. Он ждал ее слов, как ждут удара молнии в душной предгрозовой тишине.

Катя молчала, и Майкл очень удивился бы, если бы узнал, что молчала и думала она вовсе не о нем.

– О’кей, как скажешь, – ответила она наконец.

– Ну, я пошел? – нерешительно спросил он.

– Конечно, – кивнула она.

Закрыв за Майклом дверь, она подошла к окну, открыла его и вышвырнула розы, прекрасно зная, что через минуту Майкл выйдет из подъезда и увидит их на снегу Впрочем, не это было важно, а другое: в минуты молчания, последовавшие после слов Майкла, она вдруг отчетливо вспомнила хруст стекла и пятно крови, растекающееся по белой скатерти. Точно! Это было, и было в ее детстве, она сама видела. И если бы сейчас, вот в эту минуту она стояла у стола и под рукой оказался стакан, она сделала бы то же самое.

Катины руки непроизвольно сжались в кулаки. «Как хорошо, что он сказал это после того, как я отнесла шампанское», – отстраненно, будто не про себя, подумала она.

Пятно крови, отец, мать… Всплывшие в памяти картинки были похожи на мелкие клочки газеты. Никак не складываются, чтобы прочитать хоть слово. Наверное, это был семейный скандал? Единственный или нет? И кто в нем был виноват?

Через час Катя жала кнопку звонка квартиры в Брюсовом переулке. Она знала, что Анна Ионовна на праздничном концерте: иногда она выступала, и с большим успехом. Каждое ее выступление было большим подарком для учеников и поклонников. Надежда Бенционовна не жаловала Восьмое марта и в утренний час должна была быть дома.

Никто не открывал. Она позвонила еще раз, и, когда уже собралась уходить, дверь приоткрылась, и из коридора в темноту лестничной площадки упала полоска света.

– Мама, это я.

– А, пропащая, проходи, – приветствовала дочь Надежда Бенционовна.

Пропащей она стала называть дочь с тех пор, как Катя переехала на новую квартиру, хотя Катя часто заезжала к ним и оставляла матери и бабушке деньги. Катя знала, что обижаться на «пропащую» не имело смысла, как и вообще обижаться.

– Поздравляю с Восьмым марта! – Катя достала из сумки и протянула любимые мамины духи.

– Поставь на тумбочку, – ответила Надежда Бенционовна и пошла к себе в комнату смотреть телевизор.

– Мам, может, чаю? – крикнула Катя ей в спину.

– Иди налей себе. Я не буду.

На кухне Катя поставила чайник. Когда он закипел, она еще раз крикнула:

– Может, попьешь со мной за компанию?

Дверь комнаты со стуком захлопнулась. Надежда Бенционовна была не в настроении. Впрочем, как и всегда. Катя чуть не расплакалась. Она схватила сумку, выбежала из квартиры и побежала по ступенькам вниз.

Постояв у подъезда и успокоившись, она решила, что еще успеет на концерт к Анне Ионовне.

* * *

Уже к ночи Катя вернулась в свою пустую квартиру. Достала из холодильника бутылку шампанского, нерешительно сняла фольгу, покрутила бутылку в руках, посмотрела на толстую белую пластмассовую пробку и поняла, что никогда не открывала шампанское. Поставила бутылку обратно в холодильник.

В два часа ночи раздался телефонный звонок.

– Алло, – сонным голосом ответила Катя.

– Екатерина Александровна?

– Да, это я.

– Вам звонят из реанимационного отделения НИИ Склифосовского.

– Господи, что случилось?

– Гражданин США Майкл Фостер дал ваш телефон. Вы родственница?

– Да, да! Он жив?

– Состояние тяжелое.

– Какой точный адрес?! Пишу!

Она выбежала из подъезда, села в машину. Вдруг что-то вспомнив, бросилась обратно домой. Вернувшись и сев в машину, резко тронулась с места и помчалась в больницу.

Страшное известие, как кислота, растворило обиду без остатка. В конце концов, это все еще был ее Майкл, с которым столько было пережито и который, как ни крути, изменил Катину жизнь. И сейчас, прямо в эту минуту, Майклу требовалась помощь. Может быть, он умирает? Может, от Кати зависит его спасение. Одной рукой она засунула поглубже в карман джинсов комок купюр по пять, десять, пятьдесят и сто долларов, за которыми возвращалась в квартиру. Сама Катя давно не попадала в больницу, первый и последний раз еще школьницей – с аппендицитом. Но если судить по происходящему в стране, именно доллары там будут нужнее всего.

Она вбежала во двор больницы и оказалась перед закрытой стеклянной дверью. Охранник мирно дремал на стуле неподалеку. Катя громко постучала. Охранник услышал, встал со стула, не спеша подошел и спросил:

– Чего стучишь? Чай, не глухой. На часы не смотрела?

– Пожалуйста, пустите, мне сказали найти доктора Денисова, – Катя ловко вытащила из кармана пятидолларовую купюру и аккуратно вложила ее в ладонь охранника.

– Денисова? – переспросил он подобревшим тоном. – Ну тогда другое дело. Иди на четвертый этаж, только не топай сильно – всех больных перебудишь.

Катя пробежала через пустынное фойе, перескакивая через две ступеньки, вбежала на четвертый этаж.

– Мне к Денисову, – выпалила она медсестре на посту, с трудом переводя дух.

От быстрого бега сердце стучало где-то в горле и отдавало в виски.

– Туда, – медсестра махнула рукой в конец коридора. – Да не бегите Вы так, нет у нас сейчас экстренных.

Катя нашла нужный кабинет, приоткрыла дверь.

– Мне Денисова.

– Это я, – высокий врач лет тридцати приподнялся из-за стола.

– Здравствуйте, я родственница Фостера. Что с ним?

– Нападение на улице. Возможно, ограбление. Хорошо, что оказались свидетели, они сразу вызвали скорую. Сейчас он без сознания под капельницей. У него внутреннее кровотечение из-за травматического разрыва селезенки. Ее нужно срочно удалить. Требуется Ваше согласие на операцию. Он назвал только Ваше имя и продиктовал телефон еще в машине скорой помощи, пока был в сознании.

– Неужели нельзя сохранить ее? – спросила Катя.

– Нет, – сухо ответил врач. – Спасти орган мы не сможем. Промедление грозит кровоизлиянием в брюшную полость с летальным исходом. К сожалению, этот орган уже не сможет выполнять свою функцию, даже если мы будем пытаться его сохранить.

– Как же он… без селезенки?

– Кто Вы по образованию? – строго спросил Денисов.

– Э-экономист, – пролепетала Катя.

– Ясно, – улыбнулся он. – Значит, Вам простительно не знать, что жить без селезенки можно. Человек продолжает вести активный образ жизни и не становится инвалидом. Функции селезенки компенсирует работа печени и костного мозга. Но, конечно, потребуется строгое соблюдение диеты.

– Он и так ее соблюдает… – пролепетала Катя.

– Ну, вот видите. Вижу, время тратить на разъяснения не нужно, нам каждая минута дорога.

* * *

Под утро уставшая от переживаний и бессонной ночи Катя выглядела старше своих лет. Она сидела под дверью реанимации, куда после операции привезли Майкла, и не хотела уходить, пока он не придет в сознание.

Наконец, к ней вышел Денисов и строго сказал:

– Екатерина Александровна, сейчас шесть часов утра. Он будет спать как минимум до полудня. Я требую, чтобы Вы поехали домой и тоже поспали хотя бы пару часов!

Катя упрямо мотнула головой.

– Да на Вас лица нет! Еще немного – и Вам самой потребуется наша помощь! Я прошу Вас… – взмолился Денисов изменившимся голосом, и только тут Катя как будто очнулась и внимательно его разглядела.

До этого она разговаривала с «доктором» – говорящим белым халатом, но вдруг увидела молодого мужчину с рыжими волосами, едва заметными веснушками на лице и светлыми ресницами, беспомощно хлопавшими за толстыми стеклами очков. Денисов был именно таким, о которых сочиняют обидные поговорки вроде «Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой…» Наверняка его так и дразнили в детстве – в школе или во дворе. Он такой и был: высокий, немного неуклюжий, с большими мягкими ладонями и веснушками даже на руках. Почему она сразу не увидела, что он рыжий? Да, он же был в медицинской шапочке…

В конце концов она поддалась уговорам и вышла из больницы. Денисов сказал ей, что работает на полторы ставки и поэтому остается на дневное дежурство. Он обещал лично присмотреть за Майклом, если тот придет в себя после наркоза раньше, чем Катя вернется в больницу.

Уже выйдя на улицу, она спохватилась, что доллары так и остались лежать у нее в кармане. Она не спросила Денисова, сколько должна ему за особое отношение к Майклу, не поблагодарила за удачно проведенную операцию. «Ладно, днем – обязательно», – решила она и пошла к своей машине.

Над городом вставало солнце. Озаренная мягким утренним светом, Москва уже проснулась, но еще не суетилась, не бурлила многолюдьем. Ранние пассажиры ждали на остановках общественный транспорт, таксисты развозили по домам самых стойких ночных гуляк. Город уже не спал, но еще не бодрствовал и только как бы потягивался ото сна.

Катя чувствовала себя пустой, как сдувшийся воздушный шарик. Самое странное, что последствий бессонной ночи она теперь не ощущала. Ей не хотелось спать, будто от пережитого стресса организм перешел на какой-то иной принцип существования, в котором сон не нужен. Она вела машину, ясно и уверенно глядя перед собой, и, казалось, видела все боковым зрением без помощи зеркал.

Доехав до дома, она не стала заходить ни на кухню, ни в ванную комнату. Сразу прошла в спальню, скинула с себя одежду прямо на пол у постели и легла под одеяло. Потом, вспомнив о времени, протянула руку и завела будильник на одиннадцать часов утра. Спать ей предстояло чуть меньше четырех часов.

* * *

В реанимацию к Майклу Катю пустили в шесть часов вечера. Он был в сознании, но еще не пришел в себя окончательно и не понимал, почему ему сделали операцию. Как заводной, он повторял уже в сотый раз: «Что случилось? Что со мной? Я буду жить?»

Катя приложила палец к губам, умоляя его о молчании, и сказала, что все хорошо, операция прошла успешно и, конечно, он скоро поправится. Майкл немного успокоился и страдальчески уставился в потолок. До подбородка он был накрыт белой больничной простыней, и Катя поймала себя на жуткой мысли, что перед ней лежит обычный Майкл, но внутри Майкла уже нет одного положенного человеку от природы органа – селезенки. То есть это, конечно, Майкл, но уже не совсем тот. Мысль эта показалась ей страшной и одновременно почему-то озорной.

Вообще она продолжала чувствовать себя как-то странно, будто в ней одновременно поселились две Кати.

Одна Катя ходила по больнице, договаривалась об отдельной палате для гражданина США, совала деньги Денисову, а он совал ей обратно, но она снова шла за ним и опять совала. Словом, первая Катя все делала правильно, как и положено родственнику больного.

Другая Катя ходила по больнице вместе с первой, но не делала ничего полезного, а только удивлялась всему вокруг, как будто вчера родилась на свет. Мир для нее стал каким-то выпуклым, проявился в деталях, будто она смотрела на него через увеличительное стекло: вот старушка принесла передачу сыну и трясущимися руками перебирает несколько мандаринов; вот беременная идет утиной походкой, а муж осторожно поддерживает ее за локоть; вот везут на каталке бритоголового паренька с ранением в ногу, кровь капает на пол, а лицо у него такое молодое – совсем еще мальчишка, вчерашний школьник, и у него наверняка есть мама, а может, и бабушка, которые еще ничего не знают, и им позвонят так же, как Кате… Все эти чужие люди проходили не мимо, а как будто сквозь нее и становились понятными, близкими, своими. Всех было жалко, как бывает жалко только своих.

Паренька увезли, а капли крови остались – маленькие красные кляксы на сером затертом линолеуме.

На следующее утро Майкла перевели в одноместную палату. На осмотр пришел Денисов, который тоже, видимо, существовал по своим особым правилам и спал всего несколько часов, а может, и вовсе не спал. Он кивнул Кате и спросил у Майкла:

– Как Вы себя чувствуете? Ничего не беспокоит?

– Как я себя чувствую?! – воскликнул Майкл, который уже чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы негодовать. – Вы варвары, что вы сделали со мной? Вы лишили меня необходимого органа! Я буду жаловаться! Я на вас всех в суд подам! Это ты мне так отомстила, – посмотрел в глаза Кати Майкл.

– Что? – Катя задохнулась от возмущения, – я примчалась среди ночи. Доктор спас тебе жизнь! А ты, ты… Неблагодарный!

– Вас привезли в тяжелом состоянии, и еще хорошо, что вовремя. Операция была необходима для спасения Вашей жизни.

Денисов резко вышел из палаты.

– Что ты наделал? Как ты мог говорить в таком тоне с человеком, спасшим тебе жизнь? – не смогла сдержать своего гнева Катя.

– О’кей, о’кей, извини, я виноват. Но все-таки, пожалуйста, позвони в американское посольство и скажи, чтобы прислали врача для консультации. А еще закажи мне нормальной еды, я не могу есть эту кашу голубого цвета, я голоден. Что за дикая страна!

– А что все-таки произошло? Почему на тебя напали?

– Ну, напали потому что видят – иностранец, думали, что у меня в рюкзаке куча денег, наверное, – с улыбкой ответил Майкл.

– А кто это был? Ты не запомнил?

– Их было трое, все спортивные, одеты в черное. Я так обалдел! Страшный у Вас город.

– Как будто в Нью-Йорке не грабят. Ладно, я пошла. А есть тебе можно в ближайшие дни только кашу, так что не обессудь.

– Ты что, сегодня не придешь больше?

– Нет.

Катя вышла из палаты и кинулась за Денисовым.

– Доктор, простите этого дурака, ради Бога!

– Ничего страшного, такое бывает. Стресс, испуг, да еще на чужбине.

– Екатерина Александровна, – окликнул ее неприметный человек в гражданском, сидевший на железном стуле в коридоре.

– Это из милиции, – шепнул Кате Денисов. – Он с Вами еще вчера хотел побеседовать, но я его попросил дать вам прийти в себя.

– Да, это я, – подошла к нему Катя.

– Вы кого-то подозреваете? – спросил ее человек в гражданском, одновременно показывая раскрытое удостоверение.

– Нет, – Катя удивилась вопросу. Она так сосредоточилась на Майкле, что совсем упустила из виду сам факт нападения на него.

– Я знаю, что вы партнеры по бизнесу. Уже беседовал с ним. Значит, никаких мыслей на этот счет у вас нет?

– На какой счет? – не поняла Катя.

– У него при себе в портфеле была очень крупная сумма, – значительно сказал человек и повторил: – Очень крупная.

Катя посмотрела ему в глаза, прикидывая, какая сумма в его понимании может быть очень крупной.

Следователь назвал сумму.

У Кати от изумления округлились глаза.

– Это Майкл Вам сказал? – недоверчиво спросила она.

– Нет, он ничего не говорит. Да и по-английски я не понимаю.

– Майкл прекрасно говорит по-русс…, – Катя осеклась и замолчала.

– Информация о денежных средствах была получена у сотрудников частного охранного агентства, которые должны были сопровождать гражданина Фостера. По их словам, они застряли в пробке и не успели подъехать вовремя. Возможно, он очень спешил, раз вышел, не дождавшись охраны…

– Странно… У него не могло быть таких денег, поверьте. Мы вместе начинали бизнес и ведем его рука об руку.Я вкурсе всех сделок… У нас нет таких оборотов. Эта сумма не могла взяться ниоткуда.

– Может быть, Вам угрожали? Может, происки конкурентов? У Вас не было финансовых, рабочих, личных конфликтов с Майклом Фостером? – скороговоркой спросил Катин собеседник.

– Вы поставили меня в тупик, но я никого не подозреваю.

– А Вы сами где были в это время?

– На концерте у бабушки.

– Приготовьте доказательства.

– Хорошо… Меня видели там ее сослуживцы. Только прошу Вас не беспокоить саму бабушку. Она начнется волноваться за меня, я знаю.

– Понимаю, договорились. Вот Вам номер моего телефона, если что-то вспомните, сразу звоните. Мы будем искать тех, кто на него напал. Не думаю, что это обычные хулиганы.

Катя ехала в офис и представляла себе мафиози, какими их показывают в фильмах, а поскольку фильмы про мафию она не любила, то ничего кроме сериала «Спрут» вспомнить не смогла. Ах, ну конечно, еще «Бриллиантовая рука»: даже с отклеенным усом Папанова был чрезвычайно суров.

Бедный Майкл, неужели ему угрожали, а он скрывал и ничего не говорил ей, чтобы не пугать? Наверное, он хотел решить все проблемы сам. Тогда, может быть, и его внезапное решение вернуться в Америку стало вынужденной мерой? А она еще так грубо говорила с ним сегодня!

В офисе сотрудники бросились к Кате с расспросами. Она успокоила их, сообщив, что Майклу уже гораздо лучше, а бандитов ищут. Лучшее, что все они могут сделать для агентства, – продолжать спокойно работать, как будто ничего не случилось. Майкл передает всем привет и, как поправится, вернется на работу Затем она прошла в кабинет Майкла и остановилась перед сейфом с кодовым замком. Чутье подсказывало ей, что если и есть документы, по которым можно выйти на след преступников, то храниться они могут не в письменном столе, а только тут.

С третьей попытки сейф открылся. Не потому, что Катя была великим математиком, а потому что хорошо знала Майкла. День, месяц и год его рождения не подошли. Год, месяц и день тоже. Набрав месяц, день и год, Катя услышала щелчок.

Она закрыла дверь в кабинет на ключ, села на пол перед сейфом и стопка за стопкой стала вынимать бумаги. В основном это были договоры на аренду и продажу квартир.

Если бы в глубине сейфа оказался спрятан пистолет, она не удивилась бы: всякий, кто противостоит мафии, как комиссар Каттани или хотя бы Семен Семенович Горбунков, должен быть вооружен. Однако пистолета не оказалось, одни бумаги.

Разложив их перед собой, Катя углубилась в чтение.

Вот это да! Ничего себе «честный партнер». Катя отложила бумаги, облокотилась на стол и поняла, что она полная дура. Как она могла настолько довериться этому человеку. А еще все хотела быть хорошей. Хотела ему угодить.«Яведь действительно была в него влюблена, – оправдывалась она перед самой собой. – Ничему-то меня жизнь не учит. Но, в конце-то концов, я тоже имею право на ошибку. Может, теперь стану умнее».

Катя встала и медленно, на ватных ногах, заставила себя выйти из офиса.

* * *

К больнице она подъехала в десятом часу вечера, аккуратно припарковала машину и пошла к главному входу. Охранник молча взял протянутую купюру и снова закрыл за Катей дверь на замок.

В коридоре стояла обычная для этого времени тишина. Катя подошла к палате Майкла и прислушалась: за дверью разговаривали. Она приоткрыла дверь и застыла на пороге.

На кровати Майкла сидела Марина и кокетливо болтала ножкой. Одета она была не по погоде легко. Бретелька летней маечки свешивалась с плеча, но Марина этого, казалось, не замечала. Майкл полулежал в постели, подперев голову, как Роденовский мыслитель.

– Не помешала? – сухо осведомилась Катя.

Марина быстро справилась с замешательством и даже улыбнулась. Катя заметила, как ловко подхватила она со стола двадцать долларов и сунула в карман джинсовой юбки.

– Ты чего мне не сказала, что Майкл в больницу попал? Я позвонила в офис и случайно узнала. Вот, пришла навестить, раз ты с ним не сидишь.

– Не знала, что вы общаетесь, а то непременно поделилась бы с тобой графиком дежурств.

Майкл молчал. Катя посмотрела ему в глаза и сказала:

– Я все знаю.

– Можно нам поговорить наедине? – попросил Майкл Марину.

– На работе не наговорились, – подмигнула она Кате. – Да я уже и так собиралась уходить. Пока, Майкл. Пока, Катя.

– Когда ты решил обманывать меня? – спросила Катя, как только дверь за Мариной затворилась.

– Послушай, ну, послушай…

– Значит те сделки, которые якобы срывались в последний момент, ты перехватывал и вел сам, забирая себе наши комиссионные?

– Ты и так должна быть довольна тем, кого я из тебя сделал! Кем ты была до встречи со мной? Девчонка в рваных колготках! Да ты бы сейчас с голоду умерла или стояла бы на панели!

– Я?! – задохнулась от ярости Катя. – На панели?! Вспомни себя, ты же приехал и жил у деканши, как альфонс. Я поверила в тебя, оставила университет, в лепешку готова была расшибиться ради тебя! И твоего бизнеса.

– Нашего бизнеса, – поправил Майкл.

– Сегодня в документах я увидела, насколько он наш, – Катя развернулась, чтобы уйти, но остановилась на пороге. – Кстати, эти твои делишки со Снежаной Игоревной и ее подставными компаниями… Я все документы нашла. Может быть, мне отнести их в милицию? Кто еще, кроме нее, знал о том, что у тебя есть эти деньги в кармане и в чеках банка American Express?

– Погоди! – крикнул Майкл. – Не надо милиции. Забирай себе это чертово агентство. Я все равно устал от вашей дикой страны и хочу вернуться в Америку.

– Конечно-конечно, к больной маме, которая умерла семь лет назад. Ты забыл, что в нашей дикой стране самая сильная в мире спецслужба? Мне сегодня помогли навести справки.

– Послушай, ну чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – задумалась Катя. – Хочу, чтобы ты наконец-то понял, что не агентство мне от тебя было нужно, не бизнес, не деньги, а ты. Ты сам. Ты – Майкл Фостер, один-единственный. Думаешь, мне денег тобой утаенных жалко? Глупый ты… Мне чувства своего к тебе жалко…

Катя вышла из палаты и побрела по пустому коридору к выходу, ссутулившись, опустив голову, то и дело поправляя очки. Вдруг она уткнулась в чью-то широкую грудь. Перед ней стоял Денисов.

– Кто посмел расстроить нашу американскую родственницу?

– Да я не родственница.

– Я так и понял, не беда, пойдемте в ординаторскую, я вас чаем угощу.

Она послушно, как маленькая, пошла за ним в ординаторскую. Денисов усадил Катю за маленький пластиковый стол. Вдруг Катя покачнулась на стуле и стала медленно заваливаться на бок. Денисов подхватил ее и уложил на диван.

– Что с Вами? Вам плохо?

– Я со вчерашнего дня ничего не ела, некогда было.

– Понял.

Он отрезал кусок белого хлеба, аккуратно намазал маслом и сверху положил кусочек сыра.

– Вот съешьте и про чай не забывайте. Сахар надо положить обязательно!

– Спасибо, – Катя слабо улыбнулась Денисову и посмотрела в голубые глаза. У Майкла глаза тоже были голубыми, но совсем другими – глаза-льдинки. А у Денисова – наполненные печалью озера.

– Послушайте, я понял, что Вы за рулем, но у Вас настоящее нервное истощение, в таком состоянии нельзя садиться за руль, надо хотя бы выспаться. Оставьте машину у больницы, утром Вы можете вернуться за ней на такси, а сейчас я Вас отвезу домой.

– Уже поздно. Разве Вы не дежурите? – удивилась Катя.

– Нет, дежурный врач сейчас осматривает экстренного больного, я просто задержался поработать с историями болезней. Но я уже закончил и могу спокойно уехать.

У Денисова были «Жигули» – аккуратная синяя «шестерка». Катя представила, сколько смен должен был он отработать, чтобы купить себе машину. Почему-то ей стало стыдно за свою хоть и бэушную, но все-таки очень красивую и надежную красную «Ауди».

По дороге Денисов молчал, но молчание не казалось искусственным, тяжким. Им хорошо молчалось вдвоем. Водил машину он тоже четко, аккуратно, при этом по-мужски уверенно, быстро.

Когда подъехали к дому, Денисов заглушил мотор.

– Время позднее, я, пожалуй, провожу до квартиры.

– У нас спокойный подъезд, но я не против, – сказала Катя.

Лифт не работал, пошли пешком. Когда поднялись на третий этаж, дверь одной из квартир неожиданно и резко распахнулась. Сначала на них выплыло облако дыма. Потом в темном проеме двери показалась пожилая дама с длинными седыми распущенными по плечам волосами. Прозрачные серые глаза смотрели куда-то вдаль. По белой дряблой коже, как огоньки, были рассыпаны маленькие красные точки.

Дама оказалась совершенно голой, в руке она держала длинный черный мундштук.

Ступив за порог квартиры, она протянула руку к Денисову и хорошо поставленным голосом спросила:

– Вы не видели Воланда? Он совсем недавно был здесь. Он ведь как летучий голландец: то он есть, то его нет.

Не ожидая от изумленного Денисова ответа, она захохотала и захлопнула дверь.

– Да уж, – спокойно сказал Денисов. – У нас в Склифе и не такое увидишь. А кто она?

– Тише! Она сейчас стоит за дверью и слушает. Это известная актриса Малого театра, ей девяносто восемь лет.

Возле Катиной квартиры Денисов неловко пожал ей руку, чуть задержав ее ладонь в своей.

– Может, зайдете на чай или кофе, Михаил Андреевич?

– Нет, спасибо, я после суток, поеду посплю.

– Да, Вы еще столько времени со мной нянчились.

– Завтра у меня, наконец, выходной, но, если нужна будет моя помощь с Вашим больным, можете позвонить.

– Спасибо, Вы и так много для него сделали. Да и мне завтра предстоит очень важное дело, и вряд ли я успею заглянуть к нему.

– Что же такого важного Вы сделаете завтра? – улыбнулся Денисов.

– Отправлюсь в свободное плавание, – ответила Катя.

Глава VI

Свободное плавание

Агентство «Фостер» уже месяц было оформлено на Катю. Нападавших на Майкла и похищенные деньги не нашли. За столом переговоров по передаче бизнеса Катя и Майкл вели себя сдержанно. Катя не говорила о своих подозрениях и найденных документах. Майкл не настаивал на своей доле в бизнесе. Главный капитал – наработанные связи и клиенты – остались с Катей.

– Екатерина Александровна, справимся и без мистера Фостера! – подошла к ней самая молодая из агентов.

Майкл никогда не отличался щедростью и платил агентам двадцать процентов комиссионных, Катя подняла агентскую комиссию до сорока, но попросила, чтобы агенты не ограничивались рекламой, а подключили личные связи и искали хозяев квартир и клиентов через своих родственников, друзей и знакомых.

Сложнее всего оказалось со временем. Катя и раньше работала с утра до вечера, а теперь, когда управление агентством пришлось взять полностью на себя, ей требовался человек, который смог бы взять на себя проведение ремонтов в готовящихся к сдаче квартирах и при этом учитывал все требования, предъявляемые иностранцами к арендуемому жилью, а главное – мог их выполнить.

Катя ездила по квартирам, где шли ремонты, и смотрела на бригадиров. Она точно знала, кто ей нужен, и уже с порога определяла, что все они – не те, кому со спокойным сердцем можно передать весь фронт работ.

Несмотря на нехватку времени, два раза в неделю она старалась заезжать к Анне Ионовне. Однажды она застала ее в слезах.

– Что случилось? – испугалась Катя.

Анна Ионовна достала штоф с коньяком и две стопочки. – Бабуля, я же за рулем.

– Помянуть надо, – строго сказала Анна Ионовна. – Ничего, мы тебе такси вызовем.

На столе лежала раскрытая газета. В ней сообщалось о смерти музыканта и педагога Теодора Гутмана. Катя посмотрела на дату.

– Бабуля, да ведь она старая, газета-то. Тут написано: умер 14 февраля 1995 года. А сейчас уж июнь!

– Вот поэтому и плачу, Катенька. Газета старая, и я – старая. Я же и не знала – мало уже с кем общаюсь-то, – а он тоже, видать, болел. Как-то вот и пропустила я, – горько вздохнула Анна Ионовна.

– Ты его знала? – сочувственно спросила Катя.

– Конечно, это же мой педагог! – с гордостью сказала Анна Ионовна. – Не встреть я его в Пензе в далекие военные годы, ничего бы из меня не вышло. Может, не было бы ни Москвы, где мы с твоим дедушкой снова встретились, а значит, ни Надежды, ни тебя.

– Бабуля, – тронула ее за локоть Катя. – В жизни все всегда идет так, как надо, даже если мы этого не понимаем. Ты же сама меня этому учила.

– Правда, деточка. Что-то расклеилась я…

– Мама как?

– Да все так же.

– Если бы я знала, как можно помочь маме, что сделать, чтобы она была счастлива!..

Анна Ионовна вздохнула:

– Нельзя, Катенька, человеку помочь, если он сам этого не хочет. Насильно мил не будешь, и помочь насильно нельзя.

– А почему ты в санатории не ездишь? Я тебе сколько раз предлагала? Я ведь для вас работаю. На кого мне еще тратить?..

– Не люблю я праздности этой. Дан ездила же на прошлые ноябрьские в санаторий деятелей искусств в Рузе. – Анна Ионовна вдруг озорно улыбнулась. – Там все бабушки меня спрашивали: «А у вас зубы вставные?» И я им всегда отвечала: «Да, вставные, конечно!» Для чего их расстраивать?

– Бабуля, какая ты у меня все-таки классная! – обняла ее Катя. – Ни у кого такой нет!

– Бабушка-секретарь, – подмигнула ей Анна Ионовна. – У тебя-то как дела, Катюша? Похудела ты, измоталась, одни глазищи!

– Ничего, бабуля, я уже привыкла. Сложно, конечно, одной все тянуть. Вот сейчас человека ищу, кто бы мне с ремонтами помог, да никого нормального нет. А ведь, как говорил Сталин, «кадры решают все». Нет кадров. Перевелись, что ли?..

– Может, ты не там ищешь?

– Ну как не там? В газеты для тех, кто ищет работу, объявления даю. Представляешь, даже в институт строительный ходила. Думала, может, выпускника толкового порекомендуют. В техникумы звонила. Мне бы парня найти – пробивного, энергичного, со смекалкой.

– Вот-вот, я и говорю – не туда! Техникумы, парня… Фильм «Старики-разбойники» помнишь? Валентина Ивановна – вот кто тебе нужен!

– Что за Валентина Ивановна?

– Моя давняя приятельница. Ну, помоложе, конечно. Бывшая заведующая кафедрой научного коммунизма, доцент, доктор философских наук. В молодости занимала пост первого секретаря райкома комсомола.

– Бабуля, ты смеешься? Мне только доктора наук с комсомольским прошлым не хватало!

– Вот именно! Валентины Ивановны тебе и не хватает! Я сейчас же ей позвоню.

Невзирая на Катины протесты, Анна Ионовна решительно двинулась к телефону, надела очки и принялась листать записную книжку.

* * *

Валентина Ивановна оказалось дамой пятидесяти пяти лет, видной, хотя и невысокого роста. Не рост красил ее, а особая выправка. Светлые волосы заколоты в идеальную «ракушку», прямая спина, немного пудры, накрашенные красной помадой губы, широкое обручальное кольцо из дутого красноватого золота. Катя удивилась, ведь бабушка говорила, что замужем ее подруга никогда не была, и про себя предположила, что кольцо Валентина Ивановна носит для статуса.

В былые институтские времена лекции Валентины Ивановны всегда собирали полную аудиторию, приходили даже студенты с других потоков, хотя преподавала она, казалось бы, скучнейший и бесполезный предмет. Ее лекции оказывались не столько о «загнивающем капитализме», сколько об истории и культуре капиталистических стран. Даже про «загнивание» она говорила очень конкретно, черпая знания не из программы «Время», а из новостей «Би-би-си» и «Голоса Америки», которые можно было поймать по радио.

Когда наступила «перестройка» и платить зарплату сотрудникам кафедры практически перестали, оказалось, что Валентина Ивановна гораздо лучше своих коллег подготовлена к приходу капитализма. Без долгих колебаний и раздумий она оставила кафедру и принялась заниматься ремонтами, вспомнив, как шабашил и при этом неплохо зарабатывал даже в советские времена ее отец.

Конечно, мастерок в холеных руках Валентины Ивановны представить было трудно, ее талант имел другую природу: она была блестящим организатором. Почти военная выправка, четкая дикция, громкий голос, строгий взгляд производили неизгладимое впечатление на работяг. Как студенты в аудитории замолкали и слушали Валентину Ивановну, так и рабочие подчинялись ей беспрекословно.

В качестве личного помощника Валентина Ивановна нашла по сходной цене водителя на черной «Волге». Сереге-водителю было лет сорок, он тоже быстро приноровился к капитализму, хотя теоретических его основ не знал ввиду неоконченной средней школы. Зато Серега оказался расторопным и сметливым, чего вполне хватило Валентине Ивановне.

– Нуууу баба! Огонь! – рассказывал Серега приятелям после третей стопки водки. – Коня на скаку остановит! И фигурка еще ничего, только вот голос, как у генерала, и нрав уж больно крутой, а то бы я приударил…

Пил он только в выходные, когда точно знал, что наутро Валентина Ивановна не вызовет его, чтобы поехать на объект или строительный рынок. «Ух, она перегар чует за версту! Вот точно нюх, как у собаки». Откровенничал, конечно, только с приятелями. Никаких вольностей по отношению к ней он себе не позволял.

Машина Серегина была не столько подержанной, сколько изношенной – побитой и прогнившей, – но все-таки ездила. В днище под пассажирским сидением зияла дыра, проеденная ржавчиной, – Серега прикрывал ее старым зеленым ковриком и каждый раз предупреждал:

– Ток вы это, Валентин-Иванна, поаккуратнее, не наступите, а то еще больше дыра-то будет.

В машине он начинал травить байки.

– Подъезжаю я вчера к гаражу, вдруг слышу: что-то скрипит. Я свою голубушку – прямиком на яму. Посмотрел, а там такооое!.. Такое, Валентин-Иванна, сказать страшно!

– Господи, Сергей, что на этот раз у тебя стряслось? – беспокойно ерзала на старом сидении Валентина Ивановна.

Выдержав эффектную паузу и насладившись произведенным впечатлением, он лениво говорил:

– Да шкворни прошприцевал маслицем… и поехала моя ласточка, как новая.

– А что же ты дыру в полу в конце-то концов не заделаешь? Все время боюсь в твой капкан попасть! Скупердяй ты этакий!

– Да не беспокойтесь вы, Валентин-Иванна, дырка-то что. Дырка на скорость не влияет!

Каждый раз Валентина Ивановна хотела сказать все, что она о нем думает, но сдерживалась. Работал Серега как вол, а жадность до денег иногда является хорошей мотивацией, думала бывший доцент.

На встречу с Катей они выбирались с окраины Москвы, куда ездили на стройбазу в поисках шпатлевки, цементной смеси и краски подешевле. Взглянув на часы, Серега надавил на газ.

– Осторожно, куда ты так несешься? Да еще по встречке! – закричала Валентина Ивановна.

– Дык это ж мой район, у меня тут все ребята в форме – дружбаны! Я тут каждую яму знаю.

– Да мне-то все равно страшно! Езжай помедленнее, пожалуйста!

– А Вы глаза закройте, – сказал Серега и налетел на такую кочку, что Валентина Ивановна подскочила на сиденье и ударилась головой об потолок.

– Ох, Серега, дождешься ты у меня. Уволю!

– Так я же и не работаю у вас официально, Валентин-Иванна, – напомнил Серега. – Воля Ваша. Сейчас довезу да уеду.

– Вот ты наглый! Какой наглый парень, а, – ругалась она, зная, что не отпустит Серегу, и что он тоже прекрасно это знает.

Кате Валентина Ивановна сразу понравилась. Они говорили на одном языке: обе знали, где в Москве можно найти строительные материалы подешевле и как сделать «афро-евроремонт» таким образом, чтобы клиент видел «евро» и ни за что не догадался, что он «афро». Афро – это дешевые материалы и экономия за счет смекалки. Евро – идеально белые и ровные, как на картинках в западных журналах, стены и новая сантехника.

Когда же выяснилось, что и на Валентину Ивановну работают мосфильмовские солдатики под предводительством бессменного командира Коленова, Катя смеялась до слез. Они наперебой и в лицах рассказывали друг другу, как Коленов заверял каждую: «Екатерина Александровна, голубушка, только ради Ваших прекрасных глаз я нарушаю дисциплину, так-то мы только для генералитета…» Или: «Валентина Ивановна, матушка, не корысти ради, а токмо чтобы помочь Вам! Вижу же, что одна маетесь, дай, думаю, подсобим. А так-то мы левак не берем, проверяющих много…»

Договорились о первом заказе – ремонте старой дачи на Николиной Горе для арендатора-американца Дэвида. Это был один из постоянных клиентов агентства «Фостер», который работал в Москве и периодически менял квартиры, доверяя их поиск только Кате. Сдавал дачу тоже постоянный клиент – историк из высотки на Котельнической набережной. Пожив на дедовой даче, получая легкие деньги от сдачи квартиры, он так вошел во вкус, что решил увеличить доход и переехать с котами во вторую свою городскую квартиру, а дачу в престижном месте тоже сдать. Обратился он, естественно, к Кате, с благодарностью вспоминая о том, как гладко все прошло с квартирой и переездом на дачу котов и книг.

На встречу с Валентиной Ивановной американец опоздал на пятнадцать минут. Когда он подошел и поздоровался, она крепко, по-мужски пожала ему руку и сказала:

– Я уже собиралась уезжать, у меня много других встреч!

Дэвид плохо говорил по-русски, но суть выговора понял и поглядел на Валентину Ивановну с уважением. Еще никто из тех, кому он давал работу, не делал ему замечаний.

Поехали на дачу. Утопавший в соснах и яблонях дом выглядел довольно крепким, но оказался очень захламлен. С согласия историка Валентине Ивановне было дано задание снести одну стену и сделать большую гостиную с выходом на террасу, в большой комнате с балконом устроить спальню, а все старье перенести на второй этаж и закрыть двери.

– Главное – с книгами бережно, – напутствовал историк. – Я тут часть оставлю, на той квартире все не поместятся.

– Кстатэ, какой матэрил на стена? – спросил американец.

– Как какой? Вот видите ручку, – ответила Валентина Ивановна и показала на уцелевшую дубовую ручку на двери. – Вот такой!

– Дэрево, харашо! – американец был доволен сообразительностью этой женщины.

Обманывать Дэвида Валентина Ивановна не собиралась, ну разве что чуть-чуть, исключительно в рамках установившихся в ее стране капиталистических отношений. Съездив с Серегой на строительный рынок, она купила ДСП потолще, которым рабочие обшили стены.

Самая большая трудность ждала строителей с установкой ванны, которую клиент купил сам. В доме уже имелся летний водопровод и туалет с выгребной ямой, которую чистили летом, один раз в год, коммуникации на участке отсутствовали.

Валентина Ивановна и тут не растерялась, недаром в молодости она была первым секретарем райкома комсомола, и не из таких трудностей выпутывалась. Она велела рабочим выкопать яму под трубу два метра длиной и сделать еще одну яму поглубже, с небольшим дренажем. Летом вода должна была уходить в землю, а зимой уж как получится.

Клиент остался доволен ремонтом, сделанным в рекордные сроки – за один месяц. Он не только полностью рассчитался с агентством «Фостер», но и выдал Валентине Ивановне премию.

Заказы потекли рекой, хотя и не всегда все шло гладко. Случались и накладки.

Однажды в агентство обратился австралиец Оливер. С женой и двумя детьми он должен был поселиться в доме для дипломатов. С вооруженной охраной при входе – редкость в те времена.

Шустрый, кучерявый, маленького роста, он суетился и мельтешил, старался выгадать побольше. Его жена – Руби – казалась старше мужа лет на десять. Сухая и высокая, с лицом, похожим на печеное яблоко, она никогда не улыбалась, а голос ее скрипел, как старая садовая калитка.

Оливер оказался жаден, долго и яростно торговался, требовал рекомендательных писем и скидок. Только после телефонного разговора с Дэвидом, который искренне нахваливал Валентину Ивановну, Оливер подписал договор на английском языке. Валентина Ивановна увидела цифры в долларах и, не раздумывая, подмахнула документ.

Приехав за полчаса до назначенного времени встречи, она поднялась в квартиру, подробно записала, что нужно сделать, и заставила Серегу еще раз промерить стены, пол и потолки. Как она и подозревала, не напрасно. Оливер обманул их метров на двадцать.

– Ну, погоди, Оле Лукойе, я тебя еще на материалах нагрею, – решила Валентина Ивановна.

Квартира располагалась на восьмом этаже двадцатидвухэтажного дома на Юго-Западе. Погода стояла теплая, окна были открыты. Вдруг Валентина Ивановна услышала шум, доносившийся снизу, с улицы. В квартиру влетел командир Коленов с вытаращенными глазами:

– Там моих солдатиков повязали… Охрана решила, что военные собираются захватить дипломатический дом!

– Боже мой, что же делать? – впервые Валентина Ивановна растерялась. – Я же, Толенька, без твоих бойцов никак не справлюсь. Кто будет ломать стены и вывозить мусор?

– Не волнуйтесь, я их сейчас в казарму отвезу, они переоденутся в гражданку, и мы вернемся.

– Только поскорее, пожалуйста, а то этот Оливер из меня оливье сделает.

– Я мигом!

Заказами частников Коленов дорожил: было во всех смыслах выгоднее отправлять солдат на ремонт к Валентине Ивановне, чем к генералу на дачу.

Как, впрочем, и всегда, ремонт проходил не без трудностей. Нужные материалы искали по всей Москве, водоэмульсионная краска продавалась только белая, а Оливер хотел небесно-голубую. Чтобы получить необходимый оттенок, Валентина Ивановна придумала разводить белую краску синькой в большом жестяном корыте. Вместо специальных палок для валиков использовали палки от швабр, потолок покрасили из пульверизатора.

Самой большой проблемой стал вывоз мусора. Нанятую «Газель» гоняли отовсюду, и ее водитель по два часа кружил вокруг помоек и свалок, чтобы выбросить мусор и не попасться, а потом предъявлял Валентине Ивановне счет за потраченные время и бензин. Тут на помощь пришел Серега.

– Валентин-Иванна, давайте я с другом сегодня мусор вывезу. А вы мне пятерочку накинете?

– Сергей, ты меня обдираешь. Ну ладно, вывози, только чтобы без последствий.

– Вы ж меня знаете. Не подведу!

Вечером Сергей приехал в квартиру, вдвоем с товарищем погрузил все, что накопилось, увез и сбросил мусор в Москву-реку.

Когда на следующее утро Валентина Ивановна вошла в квартиру, от ужаса она не могла вымолвить ни слова. Наконец спросила:

– Здесь длинные панели, завернутые в целлофан, лежали. Где они?

– Как где? – бодро ответил Серега. – Все, как Вы сказали, вывезли и выбросили, комар носа не подточит!

– Куда? Куууда выбросили?! – завыла она. – Сейчас же едем туда, может, еще найдем! Это же панели для встроенного шкафа, первая партия, только из Англии привезли вчера днем… Распаковать не успели.

– Ничего не выйдет, – вздохнул Серега. – Уплыли панели, мы все в речку выбросили.

– В речку?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Можешь представить, сколько эти панели стоят? Мы же в жизни с австралийцем не расплатимся. Все! Ты уволен! И не смей больше попадаться мне на глаза!

Тут Серега понял, что из-за четырех дээспешных картонок лишается хорошей зарплаты. Водителей много, а Валентин-Иванна – одна. Он пообещал ей, что все уладит и вернется через час. Быстренько доехал до своего гаража, отодвинул серый брезент и достал панели в целлофане.

«Что ж я – совсем дурак? – думал он про себя. – Мусор от иностранной досточки не отличу?..»

Панели вернулись на место, Валентина Ивановна не стала ничего выяснять и комментировать. Только сухо произнесла:

– Чтобы в первый и последний раз. Усек?

В этот же день Оливер привез оставшуюся часть шкафов, а к ним – пятистраничную инструкцию по сборке на английском языке.

Сначала шкаф пытались собрать солдатики капитана Коленова, потом Серега с кумом, потом пришел плотник из ЖЭКа того дома, в котором жила Валентина Ивановна. Безуспешно.

Через неделю пригласили плотника высшей квалификации. Он важно, как доктор к больному, зашел в квартиру, неся в руке целую сумку инструментов. Долго крутил и вертел панели, но собрать шкаф так и не смог.

Оливер торопился и злился – он уже заплатил тридцать процентов от общей суммы. Руби звонила в агентство Кате и скрипучим голосом выговаривала за срыв сроков.

Когда нервы у всех были на пределе и казалось, что английский шкаф непобедим, Валентина Ивановна догадалась вызвать кандидатов технических наук из Научного центра РАН в Черноголовке. Только специалисты с высшим техническим образованием сумели собрать шкаф со множеством полок, рельсов и подсветкой. За четыре часа работы кандидаты наук получили половину месячной зарплаты.

Ремонт закончился на две недели позже запланированных сроков. Оливер пришел, осмотрел квартиру и, не сказав ни слова, потребовал ключи. Валентина Ивановна постеснялась спросить об оставшихся деньгах, а австралиец, увидев замешательство, решил больше не платить.

Катя настойчиво звонила Оливеру в офис, но секретарь с ним не соединяла. Потом, когда ему надоели звонки, он все же взял трубку и ответил, что вся работа стоила тридцати процентов, заплаченных в начале, а срыв сроков освобождает его от остальных обязательств по договору.

Валентина Ивановна переживала, что подвела Катю, и твердила, что отработает, в следующий раз обязательно прочтет договор, а если он будет на английском, то сначала покажет его Кате.

Катя успокаивала Валентину Ивановну, ведь она отлично знала, что на одного непорядочного клиента приходится девять благодарных.

– Бог его накажет, – с уверенностью сказала Валентина Ивановна строгим голосом заведующей кафедрой научного коммунизма, и суровость ее тона не оставляла сомнений, что именно так оно и будет.

Глава VIII

Степной волк

Уже почти целый час Катя ждала клиентов. Наконец, с Садового подъехал один черный джип, а второй, точно такой же, – с Бронной. Из первого вышел высокий крупный мужчина в идеально сидящем темно-синем костюме «Бриони».

«Серьезный бизнесмен. А это, видимо, жена», – подумала Катя, глядя на то, как вслед за ним из машины появилась худая, элегантно одетая особа.

За время работы в агентстве она перевидала столько семейных и не семейных пар, что практически безошибочно могла определить, приехал мужчина на встречу с супругой или с любовницей. Имелась и еще одна категория спутниц – «гражданская жена», которая тоже распознавалась опытным глазом. К мнению гражданской жены мужчина прислушивался, но не спешил с ним соглашаться и выдавать его при окончательных договоренностях с агентом за свое, в отличие от мнения законной супруги. Любовницы и вовсе присутствовали на встречах «для настроения»: максимум, что им позволялось выбрать, это цвет обоев в спальной комнате, да и то далеко не всегда.

Жена клиента оглянулась на второй джип, из которого вылезала свита бизнесмена, и сказала:

– Алик тоже приехал, это хорошо.

– Куда же мы без Алика, я знаю, как ты ему доверяешь, – ответил бизнесмен.

От свиты отделился мужчина и подошел к ним.

– Здравствуйте, Семен Георгиевич. Добрый день, Лариса Владимировна! Надеюсь, квартира вам понравится.

Он учтиво поцеловал руку Ларисы Владимировны. Катя быстро сообразила, что этот Алик и вел с ней переговоры, а Семен Георгиевич – тот самый таинственный покупатель, имя которого не называлось. Часто помощники и доверенные лица ее клиентов, наоборот, с охотой рассказывали о регалиях и должностях своих хозяев, чтобы подчеркнуть их высокий статус и тем самым недвусмысленно дать понять, что квартира должна быть самого высокого уровня. В этом случае все складывалось иначе, и Катя почувствовала, что лишние вопросы неуместны, ибо речь идет об уровне выше высокого.

– Это ты Катя Суворова? – обратился к ней бизнесмен.

– Да, Семен Георгиевич. А откуда Вы знаете мою фамилию?

– Работа у меня такая – все знать. Знакомься, это моя супруга – Лариса Владимировна.

– Очень приятно.

Лариса Владимировна ничего не ответила, лишь немного выпятила нижнюю губу, что, очевидно, должно было выражать приветствие.

– А этот бездельник – мой друг детства, Алик. Ну давай, показывай хоромы, которые мы непременно купим. Я чертовски хочу иметь квартиру на Патриках. Прямо мечта детства, представляешь? – по-свойски подмигнул он Кате.

Она терпеть не могла, когда незнакомые люди обращались к ней на «ты», но сейчас ей было даже лестно. Дружеское «ты» в устах Семена Георгиевича как бы сокращало расстояние между ним и другими людьми, хотя – и Катя это осознавала – служило отличным средством манипуляции.

Квартира находилась на третьем этаже красивого дореволюционного дома. Двери им открыл хозяин – добродушный пожилой мужчина, попросивший всех надеть серые войлочные тапки поверх обуви.

– Леонид Дарховский, – представился он и с достоинством добавил: – Правозащитник.

Алик наклонился, чтобы помочь Ларисе Владимировне.

Из окон просторной квартиры открывался чудесный вид на Патриаршие пруды. Когда они вошли в библиотеку, отделанную красным деревом, Катин взгляд упал на книгу Германа Гессе «Степной волк». Это было первое издание 1927 года. Катя даже забыла, для чего она здесь, не в силах оторвать взгляда от драгоценной книги.

Спохватившись, она повела клиентов по комнатам. Было видно, что квартира понравилась супругам. Все уже направились к выходу, когда Семен Георгиевич вдруг остановился около одной картины на стене и спросил хозяина:

– Скажите, любезный, если мы купим квартиру, не торгуясь, Вы оставите все, что здесь находится?

– Да, практически, все. Но Шагал не продается, – заметил он, указывая на картину, которую рассматривал Семен.

– На нет и суда нет. Спасибо, квартира хорошая. Будем думать.

Когда они вышли из подъезда, Лариса Владимировна сказала:

– Я хочу эту квартиру!

– Нужно хорошенько все обдумать, – ответил Семен Георгиевич и обратился к Кате. – Не подвела, квартира действительно достойная. Будем на связи.

– До свидания, – ответила Катя и поспешила на следующую встречу.

* * *

Через неделю Семен Георгиевич в сопровождении охраны приехал в Центральное отделение банка. В переговорной стоял, как полагается, большой стол. Катя проводила взглядом вошедшего Семена. Он вошел так, как будто и здесь был большим начальником – стремительно – и лишь кивнул служащей. Семен подошел к Кате и протянул ей руку. Катя слегка смутилась, неловко ответила на рукопожатие. Ей почему-то стало тепло на душе… Семен сел во главе стола. «А где же еще?», – подумала Катя. Слева от него сидел юрист, Катя оказалась по правую руку. Юрист услужливо протянул ему договор купли-продажи со словами: «Все вычитали, все проверили. Можете подписывать, Семен Георгиевич».

– Нет, я сам должен, – Семен надел очки и внимательно прочел договор от начала до конца.

– Паспорт продавца дайте мне, пожалуйста.

Хозяин квартиры нервничал. Он достал паспорт и протянул Семену.

– Ну вот! Я так и знал! Кто написал дату рождения? Как мог Леонид Наумович родиться в 1973 году?

– Ох, – спохватился юрист, – сейчас все исправим. Катя покраснела до самых корней волос. Стыдно-то как. Я ведь этот договор наизусть выучила. Она боялась поднять глаза на Семена. Он накрыл ее руку своей ладонью и сказал дружелюбно: «Все ошибаются. Не переживай». Она взяла стакан с водой и залпом выпила.

Хозяин взялся сам пересчитывать доллары, но сразу было видно, что дело это ему непривычно: он сбивался и начинал считать снова. Лицо его приобрело сосредоточенное выражение, но руки его не слушались. Банкноты то залипали, то падали на пол. Кате уже стало казаться, что эта пытка с пересчетом долларов никогда не закончится, что Семен Георгиевич развернется и уйдет, забрав с собой кожаный портфель, в котором лежали аккуратно перехваченные резинками пачки долларов.

– Даю слово, что там вся сумма до последней копейки. То есть до цента. И без фальшивок, – не выдержал Семен Георгиевич.

Катя взглянула в лицо Семена Георгиевича и обратила внимание на его темно-карие глаза за стеклами очков в золотой оправе, которые в данный момент нельзя было назвать приветливыми. От всего облика этого человека исходила мощная энергетика жизни, движения, действия. Казалось, не подчиниться ему нельзя.

В последнее время в моду вошло новое словечко – «харизма». Политиков и бизнесменов делили на людей с харизмой и без нее. Глядя на Семена Георгиевича, Катя поняла, что вот она – харизма в чистом виде, самый наглядный пример «харизматичного человека».

Когда они выходили из банка, Семен Георгиевич осведомился:

– Скажи, почему агентство называется «Фостер»?

– Вам не нравится название? – спросила Катя.

– Это нечестно – отвечать вопросом на вопрос, я первый спросил, – все так же по-свойски ответил ей Семен Георгиевич. – Конечно, по большому счету мне все равно. Просто кажется, это не очень подходящее название для агентства, которое возглавляет такая молодая и красивая женщина.

– У молодой и красивой женщины много клиентов – взрослых и серьезных мужчин, – улыбнулась Катя. – Вот Вы разве обратились бы в фирму по такому серьезному вопросу, как покупка недвижимости, если бы она называлась, к примеру, «Будуар», «Флер», «Оранж» или «Золотой ключик»?

– Твоя правда, – рассмеялся Семен Георгиевич.

– Если серьезно, то на первых порах у меня был партнер по бизнесу, это его фамилией названо агентство. Потом его жизненные планы изменились, он уехал на родину в США, а компания перешла мне. Менять название я посчитала неправильным. Нас знают под этим именем, мы честно делаем свою работу и имеем хорошую репутацию.

Семен Георгиевич вызвался проводить Катю, она пригласила его зайти в офис. Едва открыв дверь, они услышали, как надрывается телефон. Секретаря почему-то не было. Катя отметила про себя, что сказала ей, уходя:«Явернусь после пяти или вообще сегодня не вернусь». Так вот как она выполняет свои обязанности… И это именно сейчас, когда помимо основных дел Катя готовила празднование дня рождения агентства, которое должно было состояться через десять дней в одном из лучших ресторанов Москвы. Звонил арт-менеджер, помогавший ей с программой проведения праздника.

Катя извинилась перед Семеном Георгиевичем и ответила на пару срочных вопросов.

– Молодец, успеваешь не только работать, но и отдыхать, – заметил он, когда Катя положила трубку. – Грядет какая-то вечеринка?

– День рождения агентства «Фостер». Мы приглашаем всех наших уважаемых клиентов – и Вас, Семен Георгиевич, конечно, тоже.

– Не знаю, в какой точке земного шара я окажусь через десять дней, но предложение интересное. Отправь приглашение моему секретарю. Если буду в Москве, обязательно заеду поздравить. Кстати, можешь обращаться ко мне без отчества. Разрешаю это персонально тебе.

– Спасибо, Семен Георгиевич, – сказала Катя и сама улыбнулась тому, что не смогла назвать его просто по имени.

* * *

Вечеринка была в самом разгаре, когда вошел Семен Георгиевич. Он нес шикарный букет в бледно-сиреневых и белых тонах и маленький бумажный сверток.

– Добрый вечер! Вот, не смог пропустить торжество и заскочил поднять рюмку!

– Добрый вечер, Семен Георгиевич! Проходите, пожалуйста!

Он вручил Кате букет и легкий сверток.

– Это тебе.

– Спасибо большое! А что там?

– Секрет. Откроешь, когда гости уйдут. И хватит морить меня голодом!

– Разрешите представить Вам нашего самого долгожданного, – объявила Катя. – Семен Георгиевич.

– Не понял. Это что – упрек? – шепнул он ей. – Я голоден как волк.

Среди присутствовавших оказались люди, знавшие почетного гостя. Они подходили, почтительно здоровались и как-то по-новому, с еще большим уважением, а подчас и удивлением смотрели на Катю. Она поняла, что появление Семена Георгиевича подняло статус ее агентства в их глазах. Конечно, здесь было много влиятельных и успешных людей, но, когда торжество посещает человек, облеченный еще и высокой государственно властью, это дорогого стоит.

Семен Георгиевич держал себя так просто и дружелюбно, что вся компания поддалась его обаянию. Он играючи переходил с русского на английский, а когда поздравлял Катю, встал посередине зала, поднял бокал с виски и красивым баритоном запел по-грузински:

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео,

Ушенод сицоцхлец ар минда,

Сад арис схваган ахали варази,

Сад арис чагара мтатцминда!

Катя помнила, как эту песню исполняла Нани Брегвадзе на фестивале «Песня года-76», и готова была побиться об заклад, что у Семена Георгиевича вышло не хуже. Во всяком случае, аплодировали ему, как настоящему артисту.

Поздно ночью, вернувшись домой после праздника, Катя думала о Семене – именно так, без отчества. Она слышала о нем раньше, читала статьи в газетах. Он стоял у руля власти и пользовался репутацией успешного бизнесмена. В желтой прессе проскальзывали заметки о его интрижках на стороне и о том, что его законная жена закрывает на них глаза. «Как хорошо, что у меня с ним ничего нет», – подумала Катя и тут же вспомнила о подарке.

Она быстро разорвала бумагу и потрясенно замерла. В руках она держала книгу Германа Гессе «Степной волк» издания 1927 года.

Утром Катя первым делом позвонила Семену.

– Приемная, – ответили на другом конце.

– Доброе утро. Пожалуйста, соедините меня с Семеном Георгиевичем. Это Екатерина Суворова.

– Слушаю, – ответил Семен.

– Это Катя, здравствуйте! Не могу выразить словами свою благодарность за подарок. Как Вы узнали?

– Ну, я не слепой. А не можешь словами выразить, тогда давай поужинаем. Подъезжай ко мне на работу сегодня часам к семи.

Ровно в семь Катя стояла у проходной министерства. Она сразу узнала его энергичную походку. Он взял ее под локоть и подвел к отполированной до блеска черной машине. Катя плохо разбиралась в марках, но сразу запомнила номер – все цифры округлые: 6-9-0-8. Выходившие из здания молодые девушки с интересом наблюдали, как Семен Георгиевич усаживал Катю на заднее сидение, а затем сел рядом. Машина плавно влилась в плотный поток Калининского проспекта.

– Я подорву Вашу репутацию, – сказал Катя. – Вы не боитесь, что кто-нибудь нас увидит и донесет Ларисе Владимировне?

Семен рассмеялся:

– Послушай меня, старика. Если когда-нибудь решишь закрутить роман с серьезной «шишкой», гуляй с ним направо и налево.

– И даже налево? – улыбнулась Катя.

– Я тебе дам «налево»! Смотри у меня, – и он погрозил Кате пальцем.

Она смутилась, потому что не поняла, шутит он или всерьез, и от этого замешательство ей стало так хорошо на душе, словно это было не шуткой, а признанием в любви.

– Ты не поняла. Ходи открыто со своим любовником – или, как вы сейчас это называете, бойфрендом – по ресторанам, в театры, на выставки. Даже если это не бойфренд, а дедфренд.

– И что это даст?

– Люди любят интригу, тайну. Любым сплетням нужна подпитка. А так что? Вышла с мужиком у всех на глазах, значит, по работе, или он импотент и таскает за собой молодых, чтобы всему миру доказать обратное. Люди не могут поверить в очевидное. Вот скажи, как лучше всего спрятать что-нибудь? Знаешь?

– Нет.

– Нужно положить это на самое видное место: вор будет перерывать шкафы, простукивать стены, вскрывать сейф, а то, что лежит на столе, может оказаться незамеченным. Вот у нас один раз, пока мы с Лоркой на рынок ездили, квартиру обчистили, забрали всю ювелирку из шкатулок, шубу, ясное дело, забрали. А колье с сережками, которые на тумбочке лежали, «Булгари», между прочим, стоит целое состояние, не взяли. Подумали: раз такие камни большие – бижутерия.

– Грабителей нашли?

– Еще бы не нашли, – хмыкнул Семен наивности вопроса. – Я всех на уши поставил. Теперь у нас квартира на охране. Кстати, надо не забыть переоформить охрану Патриков на меня. А то еще Дарковский вспомнит о какой-нибудь забытой картине.

– Он интеллигентный и порядочный человек!

– Конечно, только откуда у порядочного человека картин на бюджет среднего уездного города? Ну да Бог с ним… Так вот, самое ценное нужно располагать у всех на виду.

– Интересная теория.

– Поживи с мое – еще и не такое узнаешь.

В ресторане «Националь» весь обслуживающий персонал подобострастно здоровался с Семеном. Их посадили за столик с прекрасным видом на Красную площадь.

Пожилой официант подошел, поклонился, и спросил:

– Вам, Семен Георгиевич, как всегда, триста пятьдесят армянского и сигару?

– Да, Тимофеич, давай для начала как обычно. Катерина, а ты что пить будешь?

– Мне, пожалуйста, сока апельсинового.

– Нет, пить-то что ты будешь?

– Спасибо, ничего.

– Так дело не пойдет. Принеси-ка девушке бутылку шампанского. Ты ведь наверняка полусладкое любишь?

– Да, даже лучше сладкое.

– До брюта дорасти нужно, ну ничего, потихоньку. Неси бутылку полусладкого.

– Не нужно бутылку, – запротестовала Катя. – Я ее за месяц не выпью.

– Ничего-ничего, я тебе помогу. Люблю коньяк шампанским запивать.

Ужин прошел прекрасно. Семен знал столько анекдотов и смешных историй, что у Кати заболели щеки от смеха.

Перед тем как сесть в машину, он выкурил на улице сигару и наклонился к Кате. Она почувствовала совсем рядом аромат его одеколона, смешанный с дымом сигары. Настоящий мужской запах, как у ее отца.

Неожиданно для себя Катя замерла в ожидании поцелуя, но Семен лишь шепнул ей на ухо:

– Спасибо за чудесный вечер!

– И Вам спасибо, – смущенно ответила Катя.

– Василий – мой шофер – отвезет тебя домой. Мне нужно еще встретиться с одним человеком.

Катя вспомнила, что пару раз за вечер к Семену подходил официант и что-то шептал. Один раз прозвучало имя Алика.

– Да, спасибо. Спокойной ночи, – она решила, что вопросы сейчас будут лишними.

По пути домой, весь оставшийся вечер и даже засыпая, Катя думала о Семене. О его чувстве юмора и твердости характера. Она вспомнила чье-то высказывание о том, что мужчина должен стать очень сильным, чтобы позволить себе быть мягким. У Семена были сила и мягкость, он умел вести за собой людей, и они безоговорочно доверяли его блестящему уму и природной интуиции. Но помимо всего этого у Семена была жена Лариса Владимировна, с которой он переедет в новую квартиру на Патриарших прудах, как только Валентина Ивановна закончит в ней ремонт.

* * *

В следующие дни Катя была плотно занята работой и поначалу не отдавала себе отчета в том, что скучает по Семену и ждет его звонка. Она ездила на встречи, проводила переговоры, подписывала документы, допоздна засиживалась в офисе, делая то, до чего не доходили руки в дневной суете. Все-таки, надо признать, с уходом Майкла она лишилась стратега, а без четких долгосрочных целей даже самый успешный бизнес обречен топтаться на месте.

Эти вечерние часы, когда даже самые усердные агенты покидали офис и наступала непривычная тишина, Катя использовала для того, чтобы почитать статьи в иностранных журналах о недвижимости, как это делал Майкл, и заняться планированием. Росло число агентов, увеличивалась клиентская база. Прошедший день рождения агентства показал, что пик развития на сегодняшний день достигнут, впереди – новые вершины, но какими путями идти к ним – решать Кате.

Она выключила настольную лампу и прикрыла уставшие глаза. Сняла очки и помассировала веки. Может, заварить еще одну чашку кофе? Взглянула на часы: пятнадцать минут одиннадцатого. Надо ехать домой и ложиться спать. Утром собрание в офисе, потом в банк, в налоговую, заскочить к бабушке… Все как обычно, все хорошо, все движется по намеченному плану. Жизнь идет с точностью швейцарского часового механизма.

Катя встала из-за стола и вдруг разом, в один миг, в какую-то долю секунды поняла, что механизм разладился. Что-то было не так, но что? Какая пружинка ослабла, какая шестеренка замедлила ход?

Она подошла к окну, приподняла жалюзи и выглянула в осеннюю темноту, еще более непроглядную, когда смотришь на нее из освещенной комнаты. Она, Катя, стояла в офисе одна. Как вчера, позавчера и месяц назад, и почти год назад. Там, за окном, как будто заканчивался зримый мир и начиналась бесконечная Вселенная, по которой можно идти веками в поисках жизни.

Конечно, уже завтра утром все изменится. Офис наполнят агенты, первой придет секретарь Наташа и заварит Кате первую чашку кофе, по улицам понесутся тысячи машин, станет не до грусти и хандры. Но потом снова будет вечер, и опять она будет одиноко стоять у темного окна, потом поедет домой, посмотрит в одиночестве «Санта-Барбару», выпьет перед сном стакан кефира. Никто ей не позвонит, и от этого будет очень-очень обидно, потому что на самом деле с самого утра, как только секретарь Наташа приносит ей чашку кофе, и вот до этого унылого стакана кефира перед сном – она ждет звонка.

Нет, просто невозможно расстаться с Семеном на дурацкой фразе про шофера Василия, который отвезет ее домой. На самом-то деле она ждала его звонка на следующий день, потом убедила себя, что деловые люди так часто не звонят, потом решила, что Семен пригласил ее на ужин из благодарности за удачно проведенную сделку, потом… Потом ей просто было обидно, как девочке, которой не перезвонил молодой человек, которую бросил… бросил даже родной отец.

Катя закрыла лицо руками и расплакалась. Очевидно же, что в ней что-то не так, раз ее бросают мужчины. Даже подлец Майкл предпочел связаться с Мариной, которая в отсутствие брачных перспектив тянула с него доллары, и предал Катю. Правда, поступок Майкла был объясним, их отношения давно перестали быть прежними, а вот отец… Родной отец оставил Катю по непонятной причине, и сильный, уверенный, заботливый Семен, так напомнивший ей отца, поступил с ней не лучше. Не надо врать себе, что у них был деловой ужин! Она же видела, как он на нее смотрел…

«У него есть жена», – напомнила себе Катя, но внутренний голос тут же ответил ей с интонацией Семена: «Жена не стена, подвинем». Кате стало стыдно: никогда она не могла представить, что захочет и согласится быть любовницей женатого человека. К тому же тогда, когда он ей этого и не предлагал…

После предательства Майкла и его отъезда Катя не собиралась ставить крест на личной жизни. Ей казалось, что она лишь поставила ее на паузу. Однако пауза затянулась.

«Крикну, а в ответ – тишина», – пела Алла Пугачева. Это была песня про тысячи женщин – и про Катю тоже. Ее окружали десятки достойных мужчин, а еще сотни проходили мимо ежедневно, но она могла сколько угодно кричать в пустоту, ответом ей оставалась тишина. Может быть, потому, что тишина поселилась в ее сердце.

Милый, добрый Денисов звонил ей и приглашал на чашку кофе. Катя не отказывала и каждый раз краснела вместе с ним. По голосу Денисова она чувствовала, как тяжело давались ему эти звонки и какими пунцовыми, наверное, были его щеки, когда он бодро приветствовал ее на том конце провода.

Она уже знала, что он жил с мамой, которая нуждалась в его заботе, много лет дописывал кандидатскую и никак не мог дописать, потому что все время отдавал работе. Его уважали коллеги и многочисленные родственники спасенных пациентов, но Денисов не обращал на это внимания и никогда этим не пользовался. Он даже удивлялся и искренне не понимал, почему все вокруг относятся к нему с придыханием, ведь он просто честно выполнял свою работу: как мог, как умел, как учили.

Катя была рада видеть его, но не могла представить, как ей снять паузу с отношений, хоть и понимала, что нравится Денисову Этот большой, сильный, надежный человек был ей другом, и, даже принимая подаренный им в последний раз букет цветов, она не нашла ничего лучше, как пожать ему руку кончиками пальцев. Денисов зарделся и коснулся губами ее щеки. Полубог для своих пациентов и их многочисленных родственников, он трепетал при виде Кати. Только ее сердце не трепетало в ответ…

Как бы там ни было, после Майкла она ни с кем не встречалась. «Сильная женщина плачет у окна»… Лучше и не скажешь. Вконец запутавшись и обидевшись на всех мужчин, а заодно на весь мир, Катя решила все-таки заварить себе кофе, прежде чем ехать домой. И тут раздался звонок в дверь.

Катя вздрогнула. В столь поздний час она никого не ждала, и открывать дверь, очевидно, не следовало, но и ярко освещенные окна офиса не позволяли сделать вид, что в агентстве никого нет.

После истории с нападением на Майкла Катя стала осторожной и всегда проверяла, кто стоит за входной дверью. Она давно подписала договор на установку видеокамеры с выводом изображения прямо на монитор компьютера, который недавно появился в офисе. Как водится, мелкие неувязки тормозили все дело: то в наличии не оказалось выбранной модели камеры, то специалист по установке был в отпуске.

Подойдя к двери, Катя молча взглянула в дверной глазок. Все, что она увидела, – это темная шевелюра, освещенная фонарем над входом.

– Это серый волк, девочка, – раздался веселый голос Семена. – Шучу! Я проезжал мимо и увидел в окнах свет. Неужели ты еще трудишься?

Катя открыла дверь. Шагнувший из темноты Семен показался ей еще выше, чем она запомнила, и тут она поняла, кого он напоминал ей все это время: Жерара Депардье. Темные вьющиеся волосы, крупный нос, очки в тонкой золотой оправе – все это уводило в сторону от сходства со знаменитым французом, но мощная, словно вытесанная из скалы фигура, широкие плечи, волевой подбородок вызывали в памяти именно его облик. Как говорят в народе, косая сажень в плечах. С такими плечами рождаются не просто мужчины, а «мужики».

– Ты, наверное, меня потеряла? – сразу перешел Семен к главному.

Катя повела плечом, предоставляя ему возможность самому выбрать ответ. Между ними не существовало никаких договоренностей, и требовать их у нее не было никакого права.

– Сумасшедшая выдалась неделя. Но я думал о тебе.

Семен сделал к ней шаг и взял за руку.

– Я могу отвезти тебя в ресторан и накормить, несмотря на поздний час. Могу отвезти домой и уложить спать. Мы можем поехать гулять по ночной Москве. Выбирай…

Катя сделала шаг назад и посмотрела ему в глаза. Бывают секунды, когда один взгляд между мужчиной и женщиной решает все. Не надо слов, не нужно держаться за руки. Один взгляд – и все уже случилось. Распустился цветок, а то, что произойдет потом, – спелые ягоды. Одна или пригоршня, или целый урожай – как повезет.

Оба без слов поняли, что совершенно не важно, поедут они в ресторан или гулять, все случится именно сегодня.

– Можно я не буду терпеть до дома? – спросил Семен изменившимся голосом, в котором чувствовалась с трудом скрываемая дрожь.

Катя кивнула и прильнула к нему всем телом. Семен шумно выдохнул и провел рукой по ее спине.

– У меня такого не было уже много лет… Чтобы я так хотел женщину. Как мальчик, – признался он шепотом, торопливо расстегивая Катину блузку. – Это какое-то безумие. В тебе есть что-то такое… Ты как будто на расстоянии включаешь во мне невидимую кнопку…

Она тоже расстегнула рубашку на его груди. Несмотря на возраст, Семен был в отличной физической форме, под смуглой кожей поигрывали мускулы.

Справившись с молнией на юбке, он положил Катю спиной на стол и резко придвинул к себе. Она выгнула спину и застонала от возбуждения. Семен понял это по-своему:

– Извини, я не сделаю тебе больно. Чувствую себя с тобой, будто ты – фарфоровая статуэтка…

Катя обняла его за шею и поцеловала. Целовались они долго и так по-настоящему, как у нее никогда не было. Майкл называл поцелуи телячьими нежностями и чмокал ее быстро, дежурно, стараясь перелистнуть эту необязательную страницу быстрее, чтобы перейти к главному. Оказалось, он толком ее и не целовал.

От Семена пахло дорогим парфюмом с восточной нотой и немного сигаретами. Раздев Катю, он перестал спешить и теперь наслаждался каждой секундой перед близостью.

Катя чувствовала, что он опытен в любовных делах, но не испытывала стеснения, настолько искренним было его восхищение ее телом. Семен покрывал поцелуями ее грудь, тонкие запястья. Катю как будто подхватил мощный поток, она плыла в новых ощущениях и самой себе казалась хрупкой, будто сахарной, так бережно он с ней обращался.

Войдя в нее, Семен застонал от наслаждения. Катю это только подхлестнуло. Большой, сильный мужчина был целиком в ее власти. Она сцепила ноги у него на спине и стала двигаться ему навстречу, ускоряя темп.

– Погоди, – взмолился Семен. – Так все закончится слишком быстро.

Он взял Катю на руки и отнес на диван. Катя чувствовала во всем теле необычайную легкость, как будто ее освободили от всего земного, и она парит над землей невесомой бабочкой.

Семен не занимался сексом, он любил ее, Катю, любил ее тело – и она это знала тем шестым чувством, которое может всю жизнь дремать в женщине, но, если ей повезет встретить истинно своего мужчину, оно обязательно проснется и не обманет. Вся полнота чувств, которая до сих пор скрывалась в Кате, пробудилась ото сна и расцветала в ее душе чудесным цветком.

Когда Семен, перестав сдерживаться, несколько раз с протяжным стоном дернулся на Кате, а потом совсем по-детски буквально вжался в нее, словно ища защиты, она чувствовала себя до краев полной. Полной мужским естеством, которое остается в женщине и с женщиной много дольше завершенного полового акта, если мужчина для нее не случаен.

Он проник в нее не только физически, он овладел ее душой. Наконец-то она поняла, что это значит – раствориться в любви.

Сомкнув бедра, она сохранила в себе ощущение его твердой плоти. Природа не обделила Семена, ему было чем гордиться, а его женщинам было что вспоминать.

Переведя дух и не выпуская Катю из объятий, он прошептал:

– Прости, милая, я чувствую, что могу делать это с тобой бесконечно. Но, вижу, ты уже устала. Боюсь, если мы здесь заночуем, утром твои сотрудники будут, мягко говоря, удивлены.

Они снова поцеловались – долго, как влюбленные, отмечающие медовый месяц. Кате пришла в голову непонятно откуда взявшаяся фраза про «осмысленный секс». Возможно, она вычитала ее в одном из модных журналов. То, что произошло сейчас с Семеном, был не совсем секс – она снова отмела для себя это разнузданное словечко, – это была осмысленная близость.

Когда они, наконец, вышли из офиса, Катя взглянула на часы: ровно полночь. У дверей стояла служебная машина Семена. За рулем сидел знакомый Кате шофер Василий. Он вышел из машины и открыл перед ними заднюю дверь. У Кати мелькнула мысль, что невозмутимое лицо водителя говорит о том, что для него такое ночное ожидание не внове, но ее это не расстроило. Она подумала, что Семен умеет вести себя с женщинами так, что каждая чувствует себя богиней. Если он обратил свое внимание на нее, она не откажется от этой роли.

Семен назвал Василию знакомый Кате адрес. Она недоуменно посмотрела на него, но Семен приложил палец к губам. Когда подъехали к Патриаршим прудам, Катя увидела, что окна знакомой ей квартиры темны, и облегченно вздохнула. В самом деле, не повез бы он ее в квартиру к жене.

Выйдя из машины, Семен махнул рукой Василию, отпуская его. Пока поднимались по лестнице, объяснил Кате, что не спешит с переездом в отремонтированную квартиру и пока она пустует.

Кардинальной перепланировки в квартире не предполагалось, поэтому Катя встретила знакомую обстановку, освеженную косметическим ремонтом. Еще слегка пахло краской, в остальном же наблюдалась идеальная чистота, не характерная для только что отремонтированного помещения. Валентина Ивановна четко следила за тем, чтобы клиенты получали ключи от начисто убранной квартиры.

Главное новшество оказалось в спальне. Вместо аскетичного диванчика правозащитника Дарховского там красовалась широкая двуспальная кровать с витым деревянным изголовьем. Две прикроватные тумбочки и большая гардеробная, напичканная самыми современными вешалами, ящиками и подъемниками дополняли обстановку. Катя безошибочно определила, что мебельный гарнитур из дуба и явно не ширпотребной модульной сборки, как это было заведено у практичных иностранцев, заказывавших мебель в арендуемые квартиры.

– Спать, – сладко потянулась Катя.

– Ты думаешь, у нас получится сразу заснуть? – спросил ее Семен и сдернул шелковое покрывало с кровати. Оказалось, что она застелена белоснежным бельем с изящной вышивкой, возможно, даже ручной.

Семен нетерпеливо раздел Катю, нечаянно сорвав верхнюю пуговицу шелковой блузки. Сверкнув слезой, перламутровая пуговичка закатилась под кровать.

Катя пошла в ванную, высоко заколов волосы, чтобы не намочить, и с наслаждением направила на живот струю воды. Конечно, она не сомневалась, что Семен привез ее сюда не для того, чтобы спать, но ей казалось, что и просто спать с ним в этой большой кровати было бы сладко.

На тумбочке рядом с раковиной стоял флакон. Катя протянула руку, взяла его и прочитала надпись по-английски: парфюмированный гель для душа. Она наполнила гелем ладонь и растерла его по груди, провела рукой по бедрам. Тонкий аромат наполнил ванную комнату.

Дверь открылась. На пороге стоял Семен с огромным белым махровым полотенцем в руках. Катя смыла с себя душистую пену и отдернула занавеску.

– Ты похожа на Афродиту, вышедшую из пены морской, – сказал Семен и стал осторожно вытирать Катю полотенцем.

Она пошла в спальню, Семен закрылся в ванной. Принимал душ он с тем же нескрываемым удовольствием, какое, видимо, привык получать от всего в жизни.

Катя слушала, как громко он фыркает под мощной струей воды, и представляла себе слона или тигра на водопое. А может быть, Тарзана или большого влюбленного Кинг-Конга, фильм о котором она смотрела в одном из первых видеосалонов Москвы с Мариной…

Подумав о Марине, Катя вдруг почувствовала, что, хотя после истории с Майклом они не общаются, она уже не сердится на сестру. Каждый борется за свое счастье по-своему: одни, как Катя, сидят в окопах и ждут, что преподнесет судьба; другие, как Марина, всю жизнь машут шашкой на передовой. Катя чувствовала себя такой счастливой, что великодушно решила сделать первой шаг навстречу Марине. В конце концов, мужчины приходят и уходят, а сестра у нее одна.

От этой мысли стало еще легче и светлее на душе. Главное, что сейчас выйдет из ванной Семен и ляжет в постель рядом с ней.

Катя закрыла глаза и дотронулась рукой до низа живота. Тело тут же откликнулось сладостной протяжной болью. Она ждала Семена…

* * *

Утром Катя проснулась в отличном настроении, хотя спала всего несколько часов. Удивительно, но появившаяся еще вечером легкость в теле не покидала ее. Она казалась себе бабочкой, которая может без устали порхать с цветка на цветок и вообще не отдыхать.

Самое замечательное, что с Семеном оказалось так хорошо спать в одной постели! Ночью они сплелись ногами, и уже сквозь дрему он пытался пощекотать ее пятку большим пальцем ноги, но Кате было не щекотно, а только смешно от того, что он ведет себя как маленький.

Вчера он так старался, чтобы ей было хорошо, и так преуспел в этом, что она совсем потеряла ощущение реальности и не помнила, когда они, наконец, уснули. Это было бесконечное плавание по волнам наслаждения.

Семен тоже проснулся.

– Теперь я буду заботиться о тебе, – сказал он.

– Я привыкла все делать сама, – улыбнулась она.

– Это неправильно. Женщина обязана быть красивой, больше она никому ничем не обязана.

– У меня есть мама и бабушка. Никто о них не позаботится кроме меня. Есть мой бизнес.

– У тебя есть я, – обнял ее Семен. – И ты должна быть только красивой. Конечно, я не против твоего бизнеса, но не надо надрываться и сидеть в офисе до одиннадцати вечера.

– Не буду. Теперь у меня есть ты, – Катя словно растворилась в его объятиях.

– Мне интересна твоя жизнь и небезразличны твои заботы. Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своей семье. Конечно, я не волшебник. Но, поверь, часть бытовых забот можно решить гораздо проще, чем тебе кажется.

– Я расскажу все-все, но сейчас главное – приготовить тебе завтрак, – Катя легонько поцеловала его в плечо. Семен был на голову выше Кати.

– Вот он, мой завтрак, – прорычал Семен голосом сказочного волка и, обхватив ее за талию, легко перевернул через себя и сам очутился сверху. – Хороша добыча!

– Ты когда-нибудь устаешь? – засмеялась Катя.

– Конечно, устаю, еще как! На совещаниях с дураками из правительства.

– Ой, – Катя шутливо зажала ему рот рукой. – Не говори при мне о политике.

– Ты же не Мата Хари, – рассмеялся он. – Хотя не менее соблазнительна… Знаешь, я как-то с первого взгляда понял, что тебе можно доверять.

– Ты прав, я не болтлива…

– Это хорошо. Но я о другом. Вокруг много красивых женщин, но поживешь с мое – и научишься разбираться в людях, нутром чувствовать гнильцу. Вот вроде бы молодая, обаятельная, свежая, красивая женщина, а смотришь на нее и понимаешь, что внутри – труха. Людей с правильным внутренним стержнем вообще немного, вырождаются, что ли… А ты одна из таких немногих.

– Я никогда о себе так не думала.

– Так в том и дело. Если бы думала, не была бы такой. Тут воспитание и характер, но не только. Еще какой-то еще элемент. Черт знает: природа, гены. Бывает, с первого взгляда определяешь, что перед тобой породистый человек. Порода – вот верное слово.

– Мне кажется, это и про тебя сказать можно, – Катя оперлась на локте и внимательно рассматривала лицо Семена. Особенно ей нравился его волевой подбородок.

– Так мы с тобой – два сапога пара. Потому я тебя и заприметил, – он нежно провел кончиками пальцев по ее спине, от шеи до ягодиц.

Катя вздрогнула всем телом от новой волны желания, которая грозила опять сбить с ног их обоих. Семен взглянул на лежавшие на тумбочке часы.

– Надо подкрепиться! – сказал он решительно. – Даже самый сильный мужчина должен восстанавливать силы. Я приготовлю яичницу с помидорами и зеленью по-кавказски.

– А потом мне надо поехать домой и переодеться, – она показала на лежавшие на полу рядом с кроватью юбку и блузку, изрядно помятые жаждавшими Катиного тела руками Семена.

– Позволь предложить свой сценарий, – Семен снова взглянул на циферблат часов. – У подъезда уже ждет в машине Василий. Он привез тебе новое платье взамен порванной блузки.

И правда, через несколько минут раздался звонок в дверь. Катя закуталась в простыню. Семен пошел открывать и появился через минуту с длинной узкой коробкой в руках.

«Пьер Карден», – прочитала на коробке Катя.

– Но как? – воскликнула она. – Ты же вчера ничего не говорил водителю об этом, а потом ты никуда не отлучался и спал вместе со мной!

– Я не волшебник, я только учусь, – отшутился Семен. – Но у меня уже кое-что получается. Катенька, неужели ты думаешь, что Семен Георгиевич не сможет сделать сюрприз любимой женщине?

Элегантное черное с белыми вставками платье пришлось Кате идеально по фигуре, что доказывало тонкий вкус и верный глаз Семена. Катя даже засомневалась, случайно ли он проезжал вчера мимо ее офиса и не просыпался ли ночью, чтобы позвонить Василию, но лишних вопросов задавать не стала.

Семен создавал для нее сказку наяву, а в сказке нельзя сомневаться в неведомых тропинках, воздушных замках и молочных реках с кисельными берегами. Она чувствовала, что именно с Семеном не надо спрашивать ничего. Быть желанной, красивой, любимой – это все, что от нее требовалось.

Он ни разу не спросил Катю, есть ли у нее мужчина: друг, жених или любовник. Как-то сама собой между ними установилась полная ясность в том, что Катя целиком и полностью принадлежит Семену, а Семен целиком принадлежит Кате, но полностью – Ларисе Владимировне.

Через несколько дней между Катей и Семеном состоялся серьезный разговор. Он пригласил ее в ресторан на романтический ужин и подарил кольцо из белого золота с бриллиантом, при этом снова с поразительной точностью угадав Катин размер. Кольцо красовалось на ее пальце как влитое, а сама Катя совсем не ощущала его, будто с кольцом Семена на пальце и родилась.

Только одно омрачило их вечер. Семен, держа Катю за руку и глядя ей в глаза, сказал, что любит ее и готов во всем помогать и поддерживать, но жену не бросит, потому что слишком многим ей обязан. Брак с Ларисой с самого начала был для него стратегическим партнерством и прервать его чревато такими последствиями для его карьеры, о которых Катя не догадывается, и слава Богу. К тому же Лариса в молодости пережила неудачную беременность, потеряла ребенка на большом сроке и теперь, как ни лечилась, не могла иметь детей.

– В общем, я не подлец, – оборвал он сам себя и махнул рукой так, что Катя сразу поняла и приняла.

Семен не советовался с ней, он ставил в известность.

– Я не покупаю твою свободу. Ты можешь в любое время оставить меня, если найдешь кого-то лучше, – сказал он ей так легко и уверенно, что Катя поняла, как трудно будет ей найти лучше.

Вечер они закончили в ее квартире. Она все больше влюблялась в Семена, хотя до конца еще не верила, что в ее жизни появился такой мужчина. По телевизору по-прежнему шла «Санта-Барбара», в холодильнике стояла бутылка кефира, но жизнь Кати уже стала другой и – она это точно знала – никогда уже не могла стать прежней.

Семен умел быть лучшим: из-за границы Кате привозили платья, сумки и туфли таких марок, которые еще не появились в Москве. Преподнесенные в качестве маленьких презентов брошь или шелковый шейный платок могли стоить как щедрые комиссионные от нескольких удачно проведенных сделок. Катя наконец-то избавилась от надоевших очков и перешла на контактные линзы, которые по просьбе Семена ей привозили из Германии.

Самым же грандиозным и неожиданным подарком для Кати стала квартира – и не чья-нибудь, а та, в которой она жила в Большом Гнездниковском переулке. Однажды Катя обмолвилась, что хозяйка квартиры решила продать ее и в скором времени ей надо заняться поисками нового жилища. Неизвестно как Семен вышел на жившую в Америке хозяйку – его каналы информации, казалось, не имели границ.

Сюрприз удался, сделка получилась удивительной. Наверное, это была единственная квартира в центре Москвы, проданная без посредников, и даже еще удивительнее: представителем продавца и покупателем оказался один человек.

Договор хозяйке готовила сама Катя, с самого начала в телефонном разговоре обещавшая помочь с выгодной и честной продажей. Имя покупателя держалось в секрете до тех пор, пока Семен не привез ей в офис чемодан с разложенными стопками долларами. Оставив Алика за дверью, он сообщил, что покупатель квартиры – Катя.

На оформление сделки из Америки прилетела хозяйка. Она ничуть не изменилась и даже, казалось, помолодела – может быть, сделала подтяжку лица, как все непутевые американские бабушки.

Когда документы вернулись с регистрации, а деньги из банковской ячейки перекочевали в сейф бывшей хозяйки квартиры, они пошли отметить сделку в ресторан. Семен с хозяйкой как дети радовались удавшемуся сюрпризу Кате.

– Когда я тебя увидела, сразу поняла, что ты наша, – шепнула на ухо Кате помолодевшая хозяйка.

– Что значит «наша»? – не поняла та.

– Ооо… много! В этом доме слабаки не приживаются. Уж я-то в нем родилась и много народа повидала: уезжают, размениваются, разводятся… У каждого своя вроде бы житейская причина, но я-то точно знаю суть. Не принимает их дом, чужие они ему, вот и не ладится, не клеится, не срастается. А в тебе вон какой стержень!

– Стержень, точно! – подтвердил Семен, услышавший последнюю фразу. – Я это сразу увидел.

– Помнишь, что я тебе еще говорила? – шепотом продолжила хозяйка, показав глазами на Семена.

– Что?.. – переспросила Катя, хотя отлично поняла, о чем речь.

– Все ты знаешь, девочка! – погрозила ей пальцем хозяйка. – Этот дом любит детей. От тех, кого выбрал!

Глава IX

Когда цветет лаванда

Уже год Катя встречалась с Семеном. Он остался верен принципу, который она вначале приняла за шутку: не скрывал их отношений, появлялся с Катей в театрах и на концертах. Конечно, на официальных приемах и высоких торжествах его сопровождала супруга.

Раньше Катя никогда не осуждала девушек, которые встречаются с женатыми мужчинами, но и не оправдывала их, и уж точно не планировала стать чьей-то любовницей. Просматривая заполонившие телеканалы сериалы, в которых все крутилось вокруг адюльтеров, Надежда Бенционовна любила назидательно повторять:

– На чужом несчастье счастья не построишь.

Говорила она это с таким видом, будто изрекала не народную мудрость, а только что пришедшую ей на ум сентенцию, но в этом вопросе Катя была с ней полностью согласна.

Став любовницей, Катя оправдывала себя тем, что в самой по себе любви нет ничего зазорного. Парней так много холостых, да все они как-то прошли мимо, а женатый Семен заслонил ее своей могучей спиной от житейских неурядиц. Конечно, она не оставила работу, но вести бизнес куда легче, когда за тобой стоит влиятельный человек. Семен советовал агентство Кати своим друзьям и сослуживцам, а его рекомендации дорого стоили. Катя перестала тратить деньги на дорогую рекламу в глянцевых журналах. Сарафанное радио работало куда эффективнее.

Как ни странно, Семена полюбила не только Анна Ионовна, которая всегда стояла за Катю горой, но и Надежда Бенционовна. Съездив несколько раз в санаторий, где раньше поправляла здоровье партийная элита, а теперь – знавшие толк в комфорте бизнесмены старой закалки, большей частью выходцы из той же элиты, она прониклась к Семену особым чувством.

Он был хозяином жизни, настоящим мужиком – как ее бывший муж тогда, когда они только поженились. Подумать только, ведь она даже не знала, сколько стоил пакет молока. Саша – она впервые так назвала его про себя вместо привычного «этот» – покупал продукты сам, а по воскресеньям ездил на Центральный рынок и обязательно привозил «своим девочкам» что-нибудь вкусненькое… И путевки в санатории, и букеты на дни рождения и к Восьмому марта. Надежда Бенционовна вздрагивала и отгоняла от себя ненужные воспоминания.

Больше всего ей полюбился санаторий «Звенигород», куда один раз ее возил Суворов, доставший путевку по большому блату. Ей запомнилась старинная усадьба Шереметьевых и великолепный пейзажный парк с прудом.

– Может, твоя мама познакомится в санатории с кем-нибудь из наших партийных зубров? Среди них есть еще очень даже ничего. Например, мой тесть… Мне кажется, он, как Кащей Бессмертный, будет жить вечно, – шутил Семен.

Катя знала, что тесть – тоже часть жизни Семена и одна из причин, по которой он никогда не оставит Ларису. Она понимала, что любит человека, включенного в семейное дело, которое давно перестало быть (а скорее всего никогда и не было) для него чем-то личным.

Хитросплетение связей и взаимовыгод, которое позволило Семену стать тем, кем он стал, тянулось от главного паука семейства – отца Ларисы Владимировны. А тот жил по законам Дона Корлеоне: «Мужчина, забывший собственную семью, не может называться настоящим мужчиной» и «Никогда и ни с кем не иди против своей семьи».

Катя понимала, что о той, другой стороне жизни Семена ей лучше не знать. Особенно ей был неприятен Алик – помощник Семена. Он напоминал Кате мелкого хищника – шакала, который подобострастно вьется вокруг хищника большого в надежде ухватить свою часть добычи. Иногда он кидал и на Катю жадные взгляды, от которых ей становилось не по себе, но делал это всегда исподтишка, пока не видит Семен. Жаловаться на Алика было бессмысленно: тот был слишком умен, чтобы дать явный повод, а рассказывать Семену о голодных, раздевающих ее взглядах она не хотела.

Часто Алик сопровождал Ларису, которая, в отличие от Кати, благоволила ему. Когда Катя впервые увидела их вместе при показе квартиры на Патриарших прудах, ей показалось, что между ними существует определенная связь. Если бы не стало сразу ясно, кто муж Ларисы, Катя непременно подумала бы на Алика. Теперь, зная отношения Семена с женой, она все больше убеждалась в своей догадке, но уж об этом-то точно не стоило распространяться.

Вряд ли Семен посвящал Ларису в подробности своих отношений с Катей, но, поскольку они были на виду, сомнений у законной супруги относительно новой пассии мужа не возникало. Самой неприятной для Кати оказалась неожиданная встреча в известной клинике женского здоровья, куда перешла работать ее врач из женской консультации.

В первый же визит туда Катя встретила у регистратуры Ларису. Причем не просто встретила, а случайно оказалась рядом у окошка в тот момент, когда та получала результаты анализов.

Катя почувствовала себя крайне неудобно, ведь Семен упоминал, что это болевая точка Ларисы и одна из причин, по которой он как порядочный человек не может оставить жену. Ей захотелось сделать вид, что она – совсем не Катя, или Катя, но совсем не видит Ларису, или видит, но совсем не узнает… Но было уже поздно. Лариса повернула голову и не стала притворяться, что они незнакомы. Она смерила Катю презрительным взглядом, особенно задержавшемся на ее животе.

Катя внутренне сжалась. Если бы она пришла не на обычный плановый осмотр, а по поводу беременности, наверное, она упала бы в обморок. Ей казалось, что взгляд Ларисы мгновенно отсканировал ее, прожег, как луч лазера, и прошел насквозь. Будь у Кати хоть малейшее подозрение на беременность, она опасалась бы за здоровье плода – такая ненависть и черная зависть мелькнули во взгляде Ларисы.

Не сказав ни слова и, видимо, удовлетворившись идеально плоским животом Кати, подчеркнутым узкой черной юбкой, Лариса отвернулась.

Через неделю случилась еще одна неприятность.

Катя с Семеном пили кофе в ее квартире в Гнездниковском переулке. С тех пор как Семен с Ларисой переехали в квартиру на Патриарших прудах, встречались они в основном у Кати, не считая тех свиданий, когда они ездили за город.

Звонок в домофон разрезал тишину.

– Я никого не жду, – растерянно сказала Катя.

– Зато я жду! – ответил Семен. – Это подарок! Сам открою.

Он нажал кнопку на белой трубке домофона, а когда позвонили в дверь, открыл ее. Катя выглянула в коридор и застала необычную сцену.

– Дядя Семен! – воскликнул курьер, молодой парень. – А где тетя Лариса?

Заметив Катю, он осекся.

Конверт был адресован Кате, поэтому ей пришлось выйти из комнаты и расписаться. Внутри лежали авиабилеты.

– До свидания, – растерянно сказал курьер на прощание.

Семен выразительно посмотрел на него.

– Кто это? – спросила Катя, когда дверь за курьером закрылась.

– Племянник Ларисы, – досадливо ответил Семен. – Она говорила мне, что отец лишил его денежного довольствия за отчисление из МГИМО, и тот тоже встал в позу – пошел работать в «Макдоналдс», потом курьером. В общем, решил начать трудовой путь с азов. Что же мне теперь, курьерской доставкой не пользоваться?..

– А еще не ходить в рестораны, не заезжать со мной на заправки, в магазины заходить тоже опасно… Мало ли куда еще устроится работать трудолюбивый племянник Ларисы, – улыбнулась Катя, но получилось с упреком.

– Не обижайся, малыш. Мы же с тобой давно обговорили правила. Ты лучше посмотри билеты.

Когда Катя с Семеном спустились с Эйфелевой башни и направились к площади Трокадеро, к ним подошел черный, как вакса, уличный продавец двухметрового роста.

– Брат, купи сувенир, – обратился он к Семену на чистейшем русском языке, без акцента.

Темнокожий продавец улыбался, обнажая крупные белые зубы. Катя уткнулась в шарф, чтобы не расхохотаться. Семен спросил:

– Где ты, брат, русский так хорошо выучил?

– В Патриса Лумумбы пять лет учился.

Семен купил у него маленькую изящную шарманку, легко помещавшуюся в карман. Крышка шарманки открывалась, обнажая затейливый механизм.

– Ну, удачи, брат! – Семен подхватил Катю под локоть, они сделали несколько шагов и дружно рассмеялись.

На площади перед башней крутилась детская карусель под простую французскую народную песенку. Они подошли поближе. Катя крепко сжала поручень ограждения, отделявшего аттракцион от зрителей. Она с детства не любила каруселей. Анна Ионовна недоумевала: ребенок как ребенок, а стоит позвать в парк развлечений, надуется и чуть не плачет, тянет за руку в другую сторону. Единственное, на что бабушке удавалось уговорить маленькую Катю, это качели-лодочки, да и то не всегда.

Бог знает, когда это началось… Сейчас Кате неожиданно вспомнилось, как она с мамой и папой гуляла в Измайловском парке, который казался ей дремучим лесом. Они вышли на площадку, где стояли карусели с железными цепями и деревянными сиденьями. Кате стало страшно. Но, подсадив ее на сиденье, папа сам сел рядом и застегнул общую, одну на двоих, цепь: «Вот, теперь не упадешь, не бойся». Карусель закружилась, и Кате стало весело. Она смеялась, оглядываясь на папу, а он ей улыбался. Мама махала им рукой снизу.

Потом, когда папа исчез, а Катя переехала жить к бабушке, мама опять повела ее гулять в Измайловский парк. Они вышли к знакомой карусели. Катя захотела покататься и стала звать маму с собой, но та поморщилась: «Не люблю, когда все перед глазами вертится, катайся одна». Катя помнила, как ей было весело и не страшно с папой, взобралась на сидение, пристегнула цепь. Карусель вздрогнула и закружилась. Впереди и позади Кати тоже сидели люди, но она не замечала их. Ей казалось, что раз никого нет рядом, то и на карусели она одна, а та кружилась все быстрее и быстрее. Постепенно скорость этого кружения стала невыносимой, Катя зажмурилась от страха, думая, что улетит прямо в черную неизвестность.

Семен тронул ее за плечо:

– Ты в порядке?

– Да… Ничего… Вспомнила плохой сон.

Они прошлись по мосту и остановились, чтобы полюбоваться на монументальный дворец Шайо.

– Чем-то напоминает наше ВДНХ, – заметила Катя.

– Раньше на этом месте стоял дворец Трокадеро в мавританском стиле, построенный к Всемирной выставке 1878 года. Потом его разобрали и к выставке 1937 года построили более современный дворец. Так что твоя аналогия вполне уместна: ВДНХ тоже начали строить в 1935 году.

Вечером они пошли в «Гранд-опера». На Кате было золотистое платье, прозрачное, усыпанное тонкими блестками на спине. Похожее она видела на Шерон Стоун в телепрограмме про голливудских звезд. Высоко заколотые волосы украшала миниатюрная диадема, искусно вплетенная в прическу парикмахером-стилистом из модного салона.

Встретив Катю у входа, Семен всплеснул руками:

– Это фантастика! Я не думал, что ты можешь стать еще красивее, потому что дальше некуда. Но сейчас в тебе появился настоящий парижский шик.

Сам он тоже выглядел роскошно: темно-синий костюм, белая рубашка, яркий шейный платок «Эрме», зонтик-трость и фирменный аромат дорогого одеколона и не менее дорогих сигар, сводивший Катю с ума. Семен взял ее под руку и предложил немного пройтись пешком: такси ждало за углом, он попросил водителя не заезжать на эту улицу с односторонним движением, чтобы не застрять в пробке и не опоздать в театр.

Катя ловила на себе взгляды прохожих и с удовольствием оглядывала их с Семеном отражение в больших витринах. Без сомнения, они были очень красивой парой, несмотря на разницу в возрасте.

В фойе «Гранд-опера» Катя еще раз взглянула на себя в огромное зеркало, отражавшее сотни огней. В повседневной жизни она не усердствовала с декоративной косметикой – в этом не было нужды: с юности у нее была гладкая, здоровая кожа.

В салоне «Ланком» на улице Фобур Сент-Оноре, куда она, провожаемая восхищенными взглядами прохожих, пришла уже с прической и диадемой в волосах, ее встретили две девушки в узких черных брюках и блузах. Они были так радушны, что Катя почувствовала себя по меньшей мере герцогиней. Она не знала французского, но слова «супэр» и «фантастик» и не требовали перевода. Щеки ее зарумянились. Она стала еще краше, но, конечно, не знала об этом.

Девушки-визажисты колдовали над лицом Кати не меньше часа, большую часть времени она просидела с закрытыми глазами. Ей казалось, что на лицо ей нанесли столько средств, что в результате она будет похожа на пожилую актрису из Театра юного зрителя, которую гримируют, перед тем как выпустить на сцену в роли юной Красной Шапочки. Однако итог часовой работы оказался куда более впечатляющим: с одной стороны, в зеркале отражалась прежняя Катя без излишков косметики, с другой – ее кожа приобрела внутреннее сияние, скулы стали четче, дымчатая обводка вокруг глаз придавала взгляду волнующую загадочность.

– Дыша духами и туманами… – процитировал Семен и обнял Катю за тонкую талию. – Девичий стан, шелками схваченный… Мммм… Пойдем скорее в зал, а то я не удержусь и украду тебя прямо отсюда и сейчас.

Когда они заняли свои места в третьем ряду партера, Катя подняла голову:

– Боже, какая красота!

– Этот плафон расписал Марк Шагал в 1964 году по просьбе тогдашнего министра культуры Франции Андре Мальро, которого покорили декорации Шагала для балета «Дафнис и Хлоя». Мальро считал, что только Шагал может справиться с этой художественной задачей. Тогда новость о том, что Шагал будет расписывать плафон для оперы Гранье, как тут ее называют, вызвала много разногласий. Одна часть общества выступала против того, что над французским национальным памятником будет работать белорусский еврей, другая часть – против того, что художник с неклассической манерой письма распишет часть здания, имеющего историческую ценность. Тем не менее Мальро оказался упрям.

– И правильно. Получилось невероятно красиво! Смотри, тут есть все, что мы сегодня видели: Триумфальная арка, Эйфелева башня, дворец Конкорд и сама Опера.

– Да, результат не разочаровал никого. На открытии в 1964 году собралось более двух тысяч гостей. Мальро говорил потом: «Какой еще из живущих ныне художников мог бы расписать потолок Парижской оперы так, как это сделал Шагал?» Он считал Шагала величайшим колористом своего времени.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась Катя.

– Давно тут живу. Ты еще увидишь мои французские пенаты, – Семен наклонился и поцеловал ее в шею. – Уверен, тебе понравится. Мне не терпится отвезти туда тебя, но сначала я должен показать тебе Париж!

* * *

На следующий день Семен пригласил Катю на ужин в La Tour d’Argent, сообщив, что «Серебряная башня» считается «императором ресторанов» – одним из самых лучших заведений в мире.

– Это самый старый ресторан не только Парижа, но и всей Франции. Он был открыт более 425 лет назад, – рассказывал Семен, пока они поднимались на лифте. – Знаешь, как говорят: «Лучшая в мире кухня – французская, лучшая французская кухня – в Париже, а лучшая парижская кухня – в La Tour d’Argent».

Они поднялись на лифте, где их встретил метрдотель ресторана Поль, о котором Семен много рассказывал Кате. Семидесятилетний Поль Гюго был настоящим потомком Виктора Гюго. Поль поклонился и поцеловал Катю три раза. С Семеном они крепко обнялись, как закадычные друзья.

Столик оказался у панорамного окна, из которого открывался потрясающий вид на живописный изгиб ночной Сены и Собор.

– Дух захватывает от такой красоты! – призналась Катя.

– Этот ресторан в свое время любили посещать многие известные люди: Александр Дюма, князь Демидов, Эмиль Золя, Оноре де Бальзак, Наполеон III, Бисмарк. Нет, не вместе! – улыбнулся Семен в ответ на Катино удивление. – По отдельности, но наверняка с такими же прекрасными дамами. Здесь проводились приемы в честь монархов, вся наша царская фамилия оставила свои автографы в книге почетных гостей. Есть мнение, что в этом ресторане любил трапезничать сам король Франции Генрих IV.

Катя открыла меню.

– Странно, здесь нет цен…

– Все верно. В твоем меню нет, в моем – есть.

– Почему?

– Для того чтобы ты не стеснялась и заказывала что пожелаешь.

– А я думала – чтобы сразу в обморок не упасть.

– И это тоже. Помню, как-то мы с Аликом пошли в «Мулен Руж», он заказал две бутылки шампанского, а потом ему принесли счет. Алик взглянул на него и говорит: «Семен, что-то я перестал понимать арабские цифры».

Подошел сомелье. Карта вин представляла собой толстую книгу.

– Это сокращенная версия, – пошутил сомелье.

– В этой шутке есть доля правды, – подтвердил Семен. – Но даже изучение этой лайт-версии займет у нас немало времени. Позволь мне заказать то, в чем я уверен. Принесите нам классический Gevrey Chambertin, пожалуйста!

– Отличный выбор, месье, – почтительно улыбнулся сомелье.

– Когда я пришел сюда в первый раз, кажется, Вы мне его и порекомендовали, – по-дружески подмигнул ему Семен. – Как хорошо, что на свете есть места, где ничто и никто не меняется десятилетиями. «Серебряная башня» – одно из них.

– Что это за вино? – спросила Катя, когда сомелье отошел. – Никогда не слышала такого названия. Тебя так интересно слушать, ты раскрываешь передо мной целый мир.

– Я готов не только раскрыть его для тебя, но и подарить, – улыбнулся Семен. – Если не весь, что вряд ли под силу одному человеку, то хотя бы частичку, которую я могу осилить. – Он на секунду задумался, потом продолжил. – Вино «Жевре-Шамбертен» действительно с историей, как и все, что тебя тут окружает. Еще в восемнадцатом веке известный Казанова советовал угощать даму рокфором и «Шамбертеном», прежде чем добиваться от нее близости. Это вино обожал Наполеон Бонапарт, он возил его с собой ящиками.

– Ящиками? – удивилась Катя.

– Ну да, походы были длинными. Кстати, история его пристрастия к этому вину и началась во время одного из походов. Однажды гренадерский офицер Клод Нуазо угостил императора бокалом некоего незнакомого вина. Все знали, что Наполеон предпочитал шампанское, да и то в редких случаях, поскольку страдал от болей в желудке. «Шамбертен» же ему понравился сразу, никакого дискомфорта после него император не испытал, даже в сочетании с эпуасом – весьма неслабым сыром. С тех пор и вино, и Нуазо следовали за ним повсюду, вплоть до ссылки. Это вино пяти-шестилетней выдержки поставлялось ему в специальных бутылках, которые делали на Севрской мануфактуре. Он никогда не выпивал сразу больше половины бутылки, но даже во время военных кампаний за Наполеоном следовала особая карета, которую называли «большим погребом».

– Не много ли полбутылки за раз для одного человека? – снова удивилась Катя.

– Во-первых, вино для императора разбавляли водой, а во-вторых, историки до сих пор спорят: он проиграл битву при Ватерлоо из-за того, что перепил «Шамбертена», или потому что не допил? Кроме Наполеона это вино было в фаворе у многих королей, а местный винодельческий праздник так и называется: Roi Chambertin – «Король Шамбертен». На этом празднике выбирают короля и облачают его в мантию и корону.

Катя слушала Семена. Как бы близко ни были они знакомы, он не переставал ее поражать.

– На закуску мы возьмем устриц, – продолжал Семен. – Оцени, дорогая моя, что я не предлагаю тебе есть лягушек. Думаю, знакомство с ними стоит отложить до тех пор, когда ты освоишься во Франции, поймешь ее дух, примешь и полюбишь всю эту страну – вместе с лягушками.

Катя долго не решалась попробовать устрицу, а когда наконец положила ее в рот, то, к своему изумлению, почувствовала наслаждение от изысканного вкуса. Она с удовольствием потянулась за следующей раковиной.

– Какая же ты у меня восприимчивая ко всему утонченному, – похвалил ее Семен.

– Пожалуйста, расскажи мне еще что-нибудь интересное, – попросила Катя. – Я чувствую себя здесь как в музее.

– Ты права. Раньше на этом месте находился постоялый двор при монастыре бенедиктинцев, он примыкал к одной из башен городской стены. Башня называлась La Tour d’Argent – «Серебряная башня». Или «Денежная» – можно перевести и так. Кстати, не исключено, что второй вариант вернее: есть сведения, что в башне когда-то собирали таможенные пошлины. Но мне больше по душе название «Серебряная башня»: в каменную кладку при строительстве башни добавили слюду, поэтому в солнечные дни она действительно могла сверкать серебром.

– Красиво, – Катя представила, как башня переливается на Солнце.

– Хорошее название, правда? Повар Филипп Рокто, хозяин постоялого двора, тоже так решил и, недолго думая, назвал свое заведение в честь башни. А первую неплохую рекламу этому почтенному ресторану сделал король Генрих III, отужинав здесь однажды после охоты. Поскольку королевские особы во Франции всегда были законодателями мод, можешь себе представить, как радовался хозяин заведения: уже на следующий день в стенах «Серебряной башни» пировали придворные.

– А дальше? Рассказывай! – попросила Катя.

Слушая Семена, она съела две устрицы.

– Дальше – еще лучше. Король Франции Генрих IV посещал «Серебряную башню» не реже, чем его предшественник. Между прочим, с его легкой руки здесь впервые появились привычные нам вилки.

Катя недоверчиво взглянула на серебряную трехзубчатую вилочку в своей руке с наколотой третьей устрицей.

– Да-да, именно! Этот незаменимый сегодня прибор до поры до времени был совершенно не известен во Франции, и его первое появление произошло в «Серебряной башне» во второй половине шестнадцатого века.

– Не понимаю, это здание, кажется, не такое уж древнее… И куда делась башня?

Семен снова засмеялся:

– Уместный вопрос! «Часовню тоже я развалил?» – «Нет, это было до вас…» Тут похожая история. Для тогдашнего владельца ресторана черным стал день взятия Бастилии. Участники штурма так разошлись, что не пощадили и «Серебряную башню». Но, видишь ли, страсть к хорошей кухне у французов в крови. После революции La Tour d’Argent восстановили, и ресторан снова стал излюбленным местом встречи гурманов. Правда, от башни осталось одно название. В конце девятнадцатого века хозяином ресторана стал Франсуа Делэр. Он прославился тем, что придумал особый рецепт прессованной утки Canard au sang, которая стала фирменным блюдом ресторана. Этот Делэр оказался большим выдумщиком, голова его работала как целый рекламный отдел! Ты только представь, он додумался присваивать каждой приготовленной утке порядковый номер и записывал его рядом с именем клиента.

– Отличный рекламный ход, – согласилась Катя.

– Да, и эта традиция прижилась и продолжилась после Делэра. В 1948 году английской королеве Елизавете – тогда она еще была принцессой – и ее мужу была подана утка под номером 185 379. Думаю, ты уже поняла, что мы закажем на горячее… Как говорится, официант, дичь! – с удовольствием потер руки Семен.

Шеф-повар лично вынес запеченную утку на серебряном подносе. Семен одобрительно кивнул. После этого блюдо вновь унесли на кухню. Катя проводила повара изумленным взглядом.

– А как же дичь?

– Это традиция, девочка моя. Потерпи минутку.

Официант вернулся с двумя тарелками, на которых в ложе из ароматных трав виднелись филе двух утиных грудок.

– Мясо с ножки мы принесем попозже, – сообщил официант.

– Французы… – развел руками Семен. – Эх, а я бы прямо сейчас ножку погрыз.

Однако вместо ножек на косточке, им подали порезанное кубиками утиное мясо.

– Эх, лягушатники. Учить их и учить! – с улыбкой сказал Семен, достал пачку сигарет и закурил.

Катя отложила прибор и промокнула уголки губ салфеткой:

– Спасибо тебе, все было отлично!

– Погоди, мы еще не закончили. Нас еще ждет десерт!

– Ну ты и сластена! Хорошо, закажем десерт.

Пока они изучали меню, подошел официант, взял бутылку вина и сначала налил Кате, затем потянулся, чтобы подлить вина Семену. Неловким движением он задел и опрокинул наполненный Катин бокал.

Все произошло быстро, нелепо и при полном молчании действующих лиц, как в немой кинокомедии. В одну секунду выплеснув все свое содержимое, бокал скатился со стола, ударился об пол и разбился. Бордовое пятно растеклось по скатерти и светлым брюкам Семена. Катя, вздрогнув, схватила Семена за руку, будто он мог вдруг исчезнуть. Официант замер, бледный от ужаса.

Катя неподвижным взглядом глядела на залитую красным вином белую скатерть. Спустя секунду беззвучная картинка немой комедии размылась, и ресторан разом наполнился звоном бьющегося стекла – как будто с треском лопались огромные панорамные окна «Серебряной башни», а повара в исступлении били посуду…

Быстрым движением Семен отодвинулся от стола и мельком взглянул на свои брюки. Потом в недоумении посмотрел на Катю, обогнул стол, подошел к ней и легонько тронул ее за плечо.

– Катя, Катя! Да что с тобой? На тебе лица нет. Ты же не поранилась?

Катя схватилась руками за голову, чтобы избавиться от этого ужасного, сводившего с ума звука – и этого бордового пятна на белой скатерти. Она вспомнила рекомендации Лаб-ковского. Сделала глубокий вдох. Медленно выдохнула и стала повторять про себя: «Все пройдет. Со мной все будет хорошо. Я справлюсь». Она отвела взгляд от пятна на скатерти, посмотрела на реку. Это подействовало успокаивающе. Стала дышать ровно и спокойно, как научил ее психолог.

К столику подбежал стоявший в дальнем углу Поль. Он посмотрел на официанта-недотепу так, что тот сразу начал накрывать соседний столик, чтобы пересадить Катю с Семеном. Поль кивнул Кате и попросил Семена выйти вместе с ним.

Катю посадили за другой столик. Когда залитую скатерть унесли, а осколки подмели, ей стало легче. Посетители уже потеряли интерес к происшествию и отвернулись от странной девушки, так расстроившейся из-за пустякового, в общем, инцидента. В зале играла музыка. За окнами «Серебряной башни» расстилался ночной Париж.

Через некоторое время вернулся Семен. На нем был его кремовый пиджак и белые брюки.

– Ты уже успел сходить в магазин? – удивилась Катя.

– Нет, Поль отдал мне свои. Хорошо, что у нас один размер. А мои он уже отправил с посыльным в химчистку.

Уже другой официант подал им десерт – грушу Vie Parisienne и блинчики Belle Epoque.

– Пожалуй, я их прощу, – великодушно заявил Семен.

– Это был великолепный ужин. Я очень тебе благодарна.

Возвращались они пешком, со стороны Сены дул теплый летний ветерок. Катя молчала, думая о происшествии в ресторане. Ей было неловко за себя, ведь Семен видел ее паническую атаку впервые.

– Чего ты так испугалась, когда опрокинулся бокал? – Семен вел Катю за руку и гладил ее ладонь кончиками пальцев. Так иногда делал отец, когда они вместе шли гулять, Катя это отлично помнила.

– На меня странно действует звук бьющегося стекла. Ничего страшного, не бери в голову.

– Как это ничего страшного, ты выглядела по-настоящему испуганной! Наверное, это что-то из детства? Воспоминание, переживание…

– Возможно. Мой психолог так же считает. Давай не будем об этом в такой чудесный вечер… Я справлюсь.

Катя прижалась к Семену, он обнял ее и поцеловал.

В гостинице к Семену кинулся взволнованный портье и начал что-то быстро лопотать по-французски. Катя не знала языка, поэтому разобрала лишь одно слово, но и его оказалось достаточно: femme. По-французски это не только женщина, но и жена. На память пришли два возможных перевода названия La Tour d’Argent – Серебряная или Денежная башня. Почему-то сейчас эта аналогия показалась ей особенно уместной.

Как только они вошли в номер, раздался телефонный звонок.

– Алло, Лариса…

– Уже три часа ночи, где ты был?

– Что за вопрос? Что случилось?

– Я беспокоюсь о тебе. Ты – мой муж, не забыл? Купи мне крем «Карита», в Москве такого нет.

– Ладно. Спокойной ночи.

Катя закрылась в ванной и долго не выходила. Когда, наконец, вышла, спросила:

– Ну что, получил ЦУ?

– Ты сама слышала. Извини.

– Я знаю, что ты женат, не нужно извинений.

Они легли в постель. Катя сразу повернулась на бок, спиной к Семену. Ничего плохого не случилось, просто в бочку меда вылилась ложка дегтя.

Конечно, Катя давно поняла и приняла условия игры, но именно здесь, во Франции, Семен стал ей еще ближе и роднее, а оттого больнее оказалось напоминание, что ее место в жизни Семена предопределено.

Катя ворочалась, отгоняя дурные мысли, наконец, повернувшись к нему, обняла.

– Я люблю тебя, – прошептал Семен. – Только тебя. Тебя одну.

* * *

Рано утром Семен с Катей поехали в замок Domaine de Chantilly. Стоял солнечный летний день. Катя наслаждалась красивой дорогой вдоль лесов. Пройдя через старинные каменные ворота, которые ранее огибали замок, они вошли на территорию усадьбы.

– Здесь гораздо спокойнее, чем в Версале, – заметил Семен. – Давай сначала немного прогуляемся, а потом пойдем в замок.

Семен купил два билета, им вручили брошюрку, из которой они узнали, что аристократическую резиденцию Шантийи окружает парк в 7800 гектаров, разбитый еще великим ландшафтным архитектором и любимчиком Людовика XIV Андре Ленотром.

– Весьма недурно, – оценил Семен, оглядываясь по сторонам. – Напоминает наш Петергоф. Давай найдем ипподром, говорят, на нем до сих пор проводятся скачки. Путеводитель сообщает, – Семен полистал брошюру, – что «обширное здание конюшен было заложено в 1719 году принцем Конде, который, по воспоминаниям современников, верил, что в следующей жизни станет лошадью». Как ты думаешь, кем я стану в следующей жизни?

– Наверное, тигром, – предположила Катя.

– Нет, я бы хотел быть орлом. Это качественно новые ощущения. Вместо того чтобы топтать землю, буду парить над ней высоко в облаках. А тебе тогда придется стать орлицей. И мы совьем гнездо высоко в горах…

Катя вспомнила о ночном звонке Ларисы и промолчала.

Нагулявшись по парку и посетив Музей лошадей, они пошли внутрь усадьбы. Шантийи оказалась настоящим дворцом: мраморные лестницы, расписные плафоны, позолота и витражи, скульптуры, люстры, роскошная мебель и посуда, подлинная мозаика из Помпеи, прекрасная живопись на стенах. Рафаэль, Ван Дейк, Пьеро ди Козимо, миниатюры Жана Фуке, Франсуа Клуэ, Пуссен, Ватто, голландские маринисты… Все эти сокровища составляли коллекцию музея принца Конде, которая была передана последним владельцем замка Генрихом Орлеанским, герцогом Омальским Французскому институту.

– Республиканское правительство оценило его щедрость и отменило декрет об изгнании опального герцога, благодаря чему тот смог вернуться из эмиграции на родину, – переводил Семен из брошюры.

– Из-за чего же он был в опале?

– Герцог был пятым сыном Луи-Филиппа, последнего короля Франции. Когда папашу свергли в 1894 году, он стал одним из лидеров орлеанистов и боролся за восстановление монархии во Франции.

– Ты просто ходячая энциклопедия, – улыбнулась Катя.

Книжные полки были обтянуты кожей и расположены таким образом, чтобы солнечный свет не падал на фолианты. Семен не верил своим глазам. Как истинный ценитель книг, он не мог даже представить, что в одном небольшом помещении собрано столько сокровищ. Подходил к стеллажам и говорил Кате:

– Нет, ты только посмотри! Это же знаменитый часослов герцога Беррийского!.. Это же иллюстрированная рукопись пятнадцатого века! Между прочим, именно герцог Омальский назвал имя первого владельца часослова – Жана Беррийского. Видишь двенадцать миниатюр? Цикл «Времена года»… По завещанию герцога часослов, как и другие экспонаты коллекции музея Конде, никогда не должен покидать стены резиденции Шантийи. Их даже нельзя менять местами, поэтому картины до сих пор не систематизированы.

– Какая славная девочка! – указала Катя на одну из картин.

– Это не девочка. Тогда было принято до шести-семи лет одевать мальчиков в платья, чтобы они не начинали бороться за власть с пеленок. Пойдем-ка пообедаем, а то после двух часов нас уже не обслужат.

Когда они подошли к ресторану с вывеской Les Cuisines de Vatel, Катя спросила:

– Это не тот Ватель, который покончил с собой, боясь, что к королевскому столу не привезут рыбу?

– Да-да, тот самый Франсуа Ватель, метрдотель у принца Конде. Ирония судьбы в том, что рыбу тогда все же привезли. Буквально сразу же после его самоубийства. Иногда все в нашей жизни решают минуты… Пойдем скорее, я проголодался, а взбитые сливки-крем Шантийи, говорят, просто божественны!

– А ты в курсе, что не только Ватель покончил жизнь самоубийством? – спросила Катя, положив приборы на стол.

В ресторане стоял страшный шум. Старшеклассники из разных стран поедали комплексные обеды, не переставая галдеть и пересмеиваться.

– Да? У них, что – традиция была? – пошутил Семен. – И кто же?

– Французский шеф-повар Бернар Луизо также застрелился из охотничьего ружья, узнав, что его ресторан в Бургундии опустился вниз в престижном рейтинге.

– Хм, я, конечно, хорошо готовлю, – с улыбкой сказал Семен, – но, пожалуй, шеф-поваром не стану. Да и стар уже для этого.

– Не напрашивайся на комплимент, – поддразнила его Катя.

После обеда они снова отправились в парк, окружавший замок. В китайском саду Катя с Семеном сбились со счета, пытаясь выяснить хотя бы приблизительное число каналов и очаровательных хижин. Французский сад оказался богат фонтанами, небольшими каскадами, искусственными водоемами. Все это потребовало в свое время колоссальных усилий – от разработки целой системы труб и клапанов до изменения русла реки Нонет. Задумка удалась: эти фонтаны, парки, сады впоследствии стали прообразом фонтанов, садов и парков самого Версаля.

Больше всего Кате понравился сад в английском стиле: остров Любви, озеро Лебедей, храм Венеры и множество беседок с фонтанами.

Когда они вернулись на парковку и сели в машину, Катя сказала:

– Здесь так красиво, что не хочется уезжать.

– Ничего, еще приедешь сюда.

– Конечно! С молодым и богатым женихом.

– Чтооо? – глаза Семена потемнели от злости.

Катя от неожиданности попятилась назад. Ей стало страшно, что он прямо сейчас в английском саду придушит ее.

– Молодого любовника захотела? – Семен приблизился к ней. Она побледнела, сделала еще шаг назад. – Если узнаю, что к тебе кто-то прикоснется – убью!

Катя по-настоящему испугалась. Она же знала, что он всегда выполняет свои обещания. Катя часто заморгала, в ее глазах стояли слезы.

Семен подхватил ее на руки, как пушинку, закружил, и весело смеясь, сказал: «Ах, какая же ты у меня глупенькая! Я же пошутил, но я никому тебя не отдам. Да ты и не найдешь никого лучше меня! Ведь так? Любимая, ответь, ведь так?»

Катя улыбнулась через силу.

– Какая же ты у меня нежная и хрупкая. Ну, Катя, улыбнись, малышка!

Катя чувствовала себя как после контрастного душа. Ей стало легко и очень весело! Она вдруг засмеялась без причины.

Семен обнял Катю и поцеловал в губы с таким чувством, что Катя забыла о всех своих страхах.

– Завтра мы с тобой выезжаем к главной цели нашего путешествия. Конечно, я не орел, но гнездо в горах у меня уже есть.

* * *

Катя знала, что Семен – отличный водитель, но езду по Москве не любит. По дороге в Прованс она смогла убедиться, что ее возлюбленный еще и прирожденный гонщик. Он хладнокровно просчитывал ситуацию на дороге, входил в вираж так, словно колеса машины сливались с асфальтом. Его манера вождения напоминала Кате игру в шахматы самого высокого уровня. Левая рука Семена спокойно и уверенно лежала на руле, укрощая извилистую дорогу, а правая – на Катиной коленке. На самых опасных отрезках дороги Катя нежно, но настойчиво возвращала правую руку на руль, но как только они выходили из виража, Семен по-хозяйски клал ее на Катино колено.

Вероятно, впервые в жизни ей было уютно на пассажирском сидении. Панель управления в темно-синем «Порше» оказалась повернутой к водителю так, что Катя не могла видеть цифр на спидометре. Ей казалось, что они едут, вернее – плывут, со скоростью около ста километров в час, хотя на самом деле Семен гнал под двести.

После очередного резкого поворота перед ними волшебным ковром раскинулся маленький городок с черепичными крышами. По обеим сторонам дороги взрывались малиново-розовыми цветками бугенвилии. Свешиваясь с чисто выбеленных оград домов, они были похожи на цветочные фонтаны.

– Вот и дом моих друзей, – сказал Семен. – Мы остановимся у графа, а завтра продолжим путь.

Через кованые ворота с графским вензелем они подъехали к вилле под названием «Меган». С одной стороны вилла была окружена густым лесом, с другой вдалеке сверкало бирюзовое море.

У дома их встречала сама хозяйка – англичанка Меган. Высокого роста, статная, с великолепной фигурой и роскошными светло-русыми волосами, она решительно не выглядела на свои пятьдесят пять лет.

Трикотажное платье темно-синего цвета подчеркивало ее стройное и гибкое тело. Приветствуя Семена, Меган прижалась к нему всем телом, три раза поцеловала и что-то прошептала на ухо. С Катей поздоровалась вежливо, но сухо.

Войдя в дом, Меган сразу провела их в гостиную, являвшую идеальное сочетание роскоши и простоты. Белые оштукатуренные стены и полы из темного дерева в колониальном стиле гармонировали со старинной мебелью. Каждая маленькая деталь интерьера дополняла общий облик гостиной.

Около камина сидел сам граф и читал книгу, а может, просто дремал над ней. Сразу было видно, что он много старше своей жены.

Меган окликнула его, он встрепенулся, встал и взглянул на гостей, пожал руку Семену. При виде симпатичной молодой девушки граф оживился и заговорил по-французски:

– Мадмуазель, разрешите представиться, меня зовут Жерар. А Вас, насколько я знаю, Екатерина? Екатерина Великая? – и он первый весело засмеялся над своей шуткой.

– Простите, месье, я не говорю по-французски, – произнесла Катя заученную фразу.

– Ну хорошо, хорошо, это не важно, Вы поймете меня. Принеси гостям аперитив, – обратился он к слуге. – Предлагаю выпить Кир Рояль за такую чудесную встречу!

При упоминании аперитива слуга тут же открыл шампанское «Луи Редерер», налил в бокалы черносмородиновый ликер, а затем – шампанское.

– Салю! – сказал граф, поднимая бокал.

После аперитива мужчины закурили и заговорили о своих делах, а Катя с Меган отошли в сторону.

Катя рассматривала изысканно вписанные в интерьер сувениры, привезенные из разных стран. Она взяла с полки изящную шкатулку, вырезанную из слоновых бивней, и спросила Меган:

– Вы любите путешествовать?

– Раньше любила. Моя мама была художницей, а папа актером. Богемная семья. Никто не удивился, когда в семнадцать лет я сбежала из дома и отправилась колесить по Америке с группой молодых музыкантов. Пока не начала карьеру манекенщицы и фотомодели. На одном из показов в Париже, куда меня привезло американское агентство, мы и познакомились с графом.

– Как интересно! – с восторгом сказала Катя. – Вы оставили карьеру ради любви?

– Да, есть хорошая русская поговорка, что за двумя зайцами не угнаться… Правильно я говорю?

– Правильно.

Они рассмеялись.

– Теперь я путешествую редко, – продолжила Меган. – Граф временами плохо себя чувствует, длительные поездки могут навредить его здоровью, да и наш замок требует много времени и сил. Прошу извинить меня, я пойду готовиться к ужину. У нас накрывают ровно в восемь вечера. Прошу Вас не опаздывать – граф этого очень не любит.

Катя поднялась в свою комнату с намерением разобрать вещи, но они уже были разложены и аккуратно развешаны в большой гардеробной. Катя достала платье, в котором ходила в «Серебряную башню» в Париже, и к своему ужасу обнаружила фиолетовое пятно, окруженное несколькими маленькими пятнышками. В тот вечер она и не заметила, что брызги от злосчастного вина попали и на ее наряд.

Катя принялась судорожно перебирать свои вещи, примерять у зеркала то костюм, то платье. Ничего из гардероба не подходило для вечернего мероприятия.

«Я лучше вообще не буду ужинать», – в отчаянии подумала она. Ее мысли прервал Семен. Он вошел в комнату и протянул Кате коробку голубого цвета, на которой черным шрифтом было написано Lanvin.

– Душа моя, тебе не сложно примерить этот наряд?

– Что это? – глаза Кати засияли.

– Открой. Посмотри.

Катя бережно развязала красивый бант, открыла коробку и достала черный брючный костюм с атласными вставками на лацканах фрака и такими же атласными лампасами на боках брюк. Семен, как всегда, не ошибся с размером: брюки как будто специально были сшиты на нее. Катя осмотрела верхнюю часть костюма и сказала:

– Но это же фрак, а блузки нет.

– Зачем тебе блузка? Этот костюм сидит идеально по фигуре. Одной пуговицы достаточно, чтобы скрыть, но не спрятать грудь.

– Я не могу, мы же будем не вдвоем, мне неловко…

– Перестань, я не удивлюсь, если Меган наденет лишь подвязку для чулок, и то одну.

– Семен, я серьезно…

– Примерь, потом будешь спорить. И вот еще лаковые лодочки на шпильке.

Когда Катя вышла из гардеробной в комнату, Семен сидел к ней спиной, читал газету и курил. Повернувшись, он посмотрел на нее и сказал:

– Снимай все скорее! У нас еще есть время до ужина.

Катю поражала его неутомимость в любовных делах. В этот раз ему пришлось поторопиться. Кате даже было немного больно, но она находила особое удовольствие в том, что беспрекословно подчиняется этому большому, сильному, властному мужчине.

Ровно в 20:00 они уже сидели в гостиной. Семен был в ударе: развлекал графа байками о том, что в Москве прямо по улицам гуляют бурые медведи, играют на гармошке и просят денег. Ему почти удалось убедить графа, и Меган с Катей смеялись от души. Разошлись далеко за полночь. На прощание граф сказал, что, если сегодня ночью ему приснятся танцующие медведи, виноват в этом будет Семен.

– Какие удобные подушки, – ворочаясь с боку на бок, сказал Семен в постели.

В этот момент в дверь постучали. Семен вскочил на кровати.

– Кто это? – удивилась Катя.

– Меган. Ты не против?

– Не против чего?.. А, я поняла. Тебе меня одной в постели мало?

– Погоди, я сейчас.

Семен вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Несколько секунд был слышен его тихий голос. Наконец Семен вернулся в постель. Катя молча отвернулась к стене.

– Не сердись, – прошептал Семен.

Катя не ответила.

– Не сердись – два, – повторил Семен.

– Ты не говорил мне, что у вас что-то было…

– Было, но прошло. Клянусь, с тех пор, как я встретил тебя, у меня не было других женщин.

– Даже Ларисы?

– Ее – особенно. Не сердись на Меган. Ты видела ее мужа? Не удивлюсь, если графу действительно уже снятся медведи… А она еще в самом соку. Тут к этим вещам относятся проще. Скучающая аристократия… Давай спать, утро вечера мудренее.

Рано утром Семен с Катей уехали, оставив хозяевам записку с благодарностью.

Дорога шла вдоль моря. От названий городов, мимо которых они проезжали, у Кати захватывало дыхание. Они звучали как музыка: Монако, Ницца, Канны, Сен-Рафаэль, Сен-Тропе…

Наконец они доехали до дома Семена. Дом и правда возвышался на горе, с которой открывался потрясающий вид на долины Прованса, вдалеке виднелась тонкая голубая полоска моря.

Это был настоящий небольшой замок, построенный, как и другие дома в этом регионе, из светлого камня. Окруженный огромным парком, замок раньше принадлежал семье родного дяди Поля Гюго, друга Семена. Дети с семьями разъехались по разным странам. После смерти жены дядя Поля уже не мог справиться с таким большим хозяйством. Когда Поль рассказал Семену о том, что замок продается, тот прилетел с чемоданом, в котором были аккуратно уложены стодолларовые купюры.

Катя ожидала увидеть жилище поскромнее, ведь Семен не описывал его, желая сделать ей сюрприз. И теперь она с изумлением оглядывала просторную гостиную с высокими потолками. Конечно, эта гостиная была скромнее, чем у Меган, но Семен и не жил здесь постоянно. Это был дом для души – убежище, которое он мог себе позволить. Вообще же дом был довольно строг. Настоящее жилище горного орла.

Больше всего Кате понравился большой камин, в котором легко можно было бы зажарить целого барашка. В углу стоял старинный хьюмидор, очень похожий на комод с выдвижными ящиками, для более чем двухсот сигар. Конечно, была здесь и библиотека с книгами на разных языках, но в основном – на русском. Открыв высокие двери из спальной, Катя вышла прямо на лужайку с бассейном.

Кроме того, Семен сообщил, что есть в доме и подземные владения: старинный погреб с изрядными винными запасами.

К их приезду домработница – фигуристая чернокожая француженка с белоснежной улыбкой – приготовила обед, но Семен вдруг сказал:

– Давай поедем обедать к Алику, а Жаклин пока разберет наши вещи.

– Как? – опешила Катя. – И он тут? Ты ничего мне не говорил!

– Ну, не прямо тут, как ты видишь. Но у него домик недалеко отсюда.

– Послушай, я совсем не хочу его видеть…

– Мне надо переговорить с ним. Ты забыла, что он не только мой друг детства, но и помощник. Я не могу совсем выпасть из жизни. Из Франции тоже надо решать дела в России.

В одно мгновение у Кати испортилось настроение. Однако она больше ни словом не обмолвилась против этой поездки. В конце концов, перечить Семену невозможно, особенно когда дело касается работы.

Дом Алика и правда оказался меньше и скромнее, зато имел более обжитой вид – у входа пестрели яркими цветами ухоженные клумбы. Когда из-за угла дома вышел петух и, деловито переваливаясь, направился к Семену, тот расхохотался и крикнул:

– Алик! Уж не отошел ли ты от дел? Смотрю, скоро у тебя тут будет целая ферма.

– А что? – в тон ему ответил Алик. – Запасной аэродром всегда должен быть в порядке. У меня тут и курочки есть, и свинки скоро будут. Моя домработница Глаша – из Ровно, она все умеет. Настоящее сокровище! Так рад, что нашел ее. Плачу копейки… А как готовит, ммм!.. Пропал бы я здесь без нормальной еды. Одними устрицами сыт не будешь.

Из окон дома в самом деле доносился очень аппетитный запах. Без труда угадывалась знакомая, родная кухня.

Глаша оказалась молодой, рослой девицей с таким простодушным лицом, что стало совершенно очевидно: лишнего она попросить не сможет, а все, что поручено, – сделает. Накрыв на стол, она тут же ушла работать в сад.

Катя чувствовала себя неуютно, как всегда в обществе Алика. Неизвестно почему, она выбрала в своем воображении для него образ слизня. И не обычного огородного – еще противнее. Есть такие красные придорожные слизни, длиной сантиметров до восемнадцати, мясистые и с рожками на голове, как у улиток. Брр… Она видела таких в Подмосковье. Алик представлялся ей именно таким улиткообразным монстром, особенно когда поворачивал голову и, чуть склонив ее, внимательно смотрел на Катю или на Семена.

На столе в супнице парил и благоухал настоящий наваристый украинский борщ. К нему полагалась сметана – хоть ложку ставь, и свежий, еще теплый хлеб с тонкой румяной корочкой, только что вынутый Глашей из хлебопечки. На второе – пельмени ручной лепки.

– Ну ты, брат, устроился! – протянул Семен.

– Прошу к столу, – пригласил Алик. – Водочки?

– Я бы с удовольствием, но за рулем.

– Ну, сто грамм-то здесь можно – чай, не Россия. А то вообще оставайтесь у меня. Гостевая комната свободна.

Семен вопросительно взглянул на Катю, но она отвела взгляд.

– Да нет, мы к себе вернемся. Хочу, чтобы Катюша немного обжилась в доме.

– Как знаешь. Мое дело – предложить, – ответил Алик и чуть наклонил голову, к которой Катя тут же мысленно пририсовала склизкие рожки.

Во время обеда раздался телефонный звонок. Алик поднял трубку:

– Слушаю. Здесь, да. Хорошо, да. Передам, да.

– Кто? – спросил Семен, когда Алик опустил трубку.

– Лариса Владимировна, – ответил Алик, не глядя на Катю.

– Откуда у нее твой французский номер? – удивился Семен.

– Да он давно у нее. Попросила – я дал, – невозмутимо ответил Алик. – Она же знает, что мы тут с тобой по соседству. Вот и позвонила, доехал ли ты. Она тебе домой звонила, но не застала.

– Крем, – ударил себя по лбу Семен. – Не забыть бы. Ладно, перед отлетом в дьюти-фри куплю.

– Семен Георгиевич, я пойду прогуляюсь, – Катя отложила салфетку и встала из-за стола.

– А пельмени? – протянул Алик, играя заботливого хозяина.

– Спасибо, борщ очень сытный. Мне хватит. Приятного аппетита!

– Хорошо, правда, пройдись, Катюша, здесь прямо к морю можно выйти, – отозвался Семен. – Мы все равно еще о делах поговорить должны.

Катя с облегчением вышла из дома и огляделась. Глаша пропалывала самую большую круглую клумбу. Рядом с ней стояло маленькое зеленое пластмассовое ведерко, в которое она складывала сорняки. Катя машинально оглядела свои руки, чтобы убедиться в безупречности маникюра. Она с детства терпеть не могла копаться в земле. Обязательная летняя отработка на школьном дворе, когда их школьниками тоже заставляли ухаживать за клумбами, всегда казалась ей сущим мучением. Тогда Катя старалась попасть в число тех девочек, которых назначали поливать цветы. Она считала, что лучше таскать тяжелые жестяные лейки, чем полоть сорняки. Часто выданная лейка оказывалась дырявой, и вода капала на землю, мочила гольфы и сандалии. Когда Катя приходила домой с мокрыми ногами, Анна Ионовна ругалась – не на нее, конечно, а на эту самую отработку.

Сейчас Катя с удовольствием смотрела, как работает Глаша. Было видно, что прикосновение к земле, уход за цветами ей не внове. Она ловко отгибала листья, подвязывала наклонившиеся стебли и выдергивала из земли только сорные всходы, которые безошибочно отличала от цветов.

– Природа здесь буйная, – приветливо пояснила она Кате, заметив, как та следит за ее работой. – Вот под солнышком сорняки и всходят в два раза быстрее, чем у нас. Зато цветы какие! С поливкой только проблемы. Вода здесь – на вес золота. Видите, специальные отводы стоят? Это чтобы дождевую воду собирать.

– Давно Вы тут?

– Уже полтора года. Дома совсем работы нет.

– Не скучаете? Как Вы тут одна? Алик же не всегда живет.

– Скучать некогда. За хозяйством уход нужен. А денег скоплю – вернусь, у меня мама с сыном дома. Мы на три года договаривались. Еще полтора осталось, и он мне вернет паспорт.

– То есть как это «вернет»? Алик у вас паспорт забрал?

– Ну да, это его условие было. Он же меня одну тут оставляет, а в доме ценности. Чтобы я не сбежала, не унесла ничего.

– Но при чем тут паспорт! Он не имел права оставлять Вас без документов… А если Вы передумаете работать на него? Да и вообще, мало ли что может случиться, Вы же в чужой стране. Я поговорю со своим другом, чтобы он убедил Алика вернуть Вам паспорт.

– Не надо! – испугалась Глаша. – Еще оштрафует меня за то, что я с гостями разговариваю и жалуюсь. А мне с гостями общаться запрещено. Это Вы на меня внимание обратили, так я и позабыла, что нельзя. Я всем тут довольна, живу на курорте. Зачем мне паспорт?

– Как знаете…

Катя осмотрелась. Алика поблизости не было. Она протянула Глаше визитку с московским телефоном.

– Позвоните, если что.

Глаша спрятала визитку в карман передника, а Катя пошла по оливковой аллее к морю. Извилистая тропинка огибала толстые, кряжистые стволы древних оливковых деревьев, в мягких лучах солнца их листва сплеталась в бесконечные ажурные узоры. Казалось, что идешь сквозь зеленое кружево, за которым уже угадывалась лазурь моря.

Несмотря на красоту вокруг, после разговора с Глашей на душе у Кати стало тревожно. Конечно, она знала, что у Семена есть своя жизнь и Алик – часть этой неведомой ей жизни. Но случайно встреченная домработница помощника Семена будто приоткрыла дверь в нее – всего лишь щелку, но и той оказалось достаточно, чтобы понять: мир, в котором они крутятся, действует по особым законам. Может быть, Семен знает, что эта нанятая Аликом девушка практически бесправна. А может, для них это вообще в порядке вещей: одну, покрасивее, покупают за дорогие подарки, балуют и наряжают, как куклу, другую, попроще, превращают в безропотную служанку, а по сути – используют обеих.

«Да нет же, Семен любит меня, – успокоила себя Катя. – Его уже не переделать, и прожитую жизнь не изменить. Я должна принимать его таким, какой он есть. Или уйти. Он сам сказал, что не собирается ограничивать мою свободу. Будет ли мне еще так же хорошо с кем-то, как с ним? Не знаю… Но если не попробую – и не узнаю».

Она вышла на песчаный берег моря. У самой кромки воды играли загорелые дети: двое мальчиков-подростков строили замок из песка, а девочка лет шести черпала в море и подносила им в ведерке воду. Мальчишки принимали у нее ведерко, поливали свое сооружение и отдавали пустое. Девочка беспрекословно снова бежала за водой.

Катя присела на большое, выброшенное на берег и выбеленное солнцем гладкое бревно. Может, это была мачта старинного корабля?..

Кате стало интересно, когда же у девочки с ведерком лопнет терпение и она перестанет таскать воду. Прошло полчаса…

Девочка обратила внимание на Катю, отложила ведерко и побежала к ней. Катя уже заготовила выученную фразу о том, что она не знает французского языка.

– Бонжур, – сказала девочка, подбежав. – Я не знаю французского языка, меня зовут Катя, я русская.

– Меня тоже зовут Катя, я тоже русская, – рассмеялась Катя.

– Почему ты дразнишь меня? Это я Катя, и я – русская.

– Я не дразню. У меня такое же имя, и я недавно приехала из России. А ты здесь живешь?

– Да, у меня новый папа, а это – мои старшие братья, они не говорят по-русски.

– А где ты жила в России?

– В Москве, но я этого совсем не помню, мы приехали сюда, когда мне было четыре года. Там у меня бабушка, раз в год она приезжает к нам в гости.

– У меня тоже в Москве есть бабушка, но я здесь в гостях, поэтому скоро вернусь домой.

– Подожди меня, не уходи, – сказала девочка и побежала к морю.

Поискав что-то в песке, она бегом вернулась к Кате.

– Вот, это подарки! – на раскрытой ладошке лежали две белые ракушки: одна изогнутая – из тех, в которых слышен шум моря, вторая – похожая на веер, плоская ребристая створка моллюска с дырочкой посередине.

– Какие красивые, – сказала Катя, взяв ракушки. – Сама их нашла?

– Конечно! Я их нашла и закопала, как клад, – деловито сказала девочка. – Вот эту большую отдай своей бабушке, пусть поставит на полку. А с дырочкой – тебе. Ее можно повесить на шею на ниточке или на цепочке. Моя мама говорит, что это приносит удачу.

Мальчишки достроили крепость и собрались уходить. Они что-то закричали девочке и замахали руками. Сказав Кате «пока», девочка побежала к ним.

Катя еще посидела на берегу, зажав в ладони теплые ракушки, потом, вздохнув, пошла обратно. Глаши в саду уже не оказалось. Катя вошла в дом, дверь в гостиную была открыта, мужчины сидели у дальней стены, возле столика с сигарами, спиной ко входу, и не видели Катю.

– Ты же знаешь Ларису, она никогда тебя не отпустит, – сказал Алик. – По-моему, ты заигрался с этой девочкой. Пора завязывать. Представь, если она забеременеет и захочет оставить ребенка. Что ты будешь делать? Если об этом узнает Лариса, будет такой скандал, что даже не представить. Как это отразится на наших делах?

– Екатерина у меня умница, – убежденно сказал Семен. – Она все понимает и принимает как есть и никогда не поставит меня в такую ситуацию. Она знает, что я не брошу Ларису.

Катя взглянула в висевшее на стене зеркало. Щеки ее пылали. Вроде бы все так, но странно было слышать все это из уст Семена, обсуждавшего ее личные с ним отношения с Аликом.

Она вошла в гостиную и, чтобы не задерживаться тут, сказала, что у нее разболелась голова.

– Так оставайтесь у меня, – снова предложил Алик, обращаясь к Кате.

– Нет, мы уж к себе поедем, – ответил за нее Семен.

Вернувшись в замок Семена, они еще долго сидели у камина. Семен читал, а Катя рассматривала альбом с иллюстрациями Бакста. Ей очень хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался: тревога постепенно развеялась, на душе стало тепло и мирно. Даже Алик на расстоянии казался не таким противным. В конце концов, он не сделал Кате ничего плохого, а то, что отобрал паспорт у Глаши, конечно, неправильно, но, с другой стороны, он действительно оставлял незнакомого человека наедине с нажитым имуществом. Главное, что Семен так никогда не поступил бы, в этом она была уверена.

* * *

Время, как его ни останавливай, все равно летит неумолимо. Прошло три дня, похожих друг на друга и оттого прекрасных.

Для того чтобы считать время хорошо проведенным, совсем не обязательно наполнять его событиями. Эту истину Катя узнала от психолога Лабковского, но только здесь, в горах осознала ее смысл. Позволить себе созерцать и ни к чему не стремиться – тот пик блаженства, которого она здесь достигла.

Страхи, волнения, неуверенность – все отошло на задний план, затерялось где-то вдали. Семен стал совсем родным и как будто целиком принадлежал ей одной. Он тоже отдыхал от дел: звонков почти не было, и даже Лариса не тревожила их покой. Домработница приходила днем и занималась своими делами незаметно. Семен попросил ее не беспокоить их утром и отпускал тоже пораньше, чтобы ничто не нарушало идиллии их с Катей уединения.

Каждое утро он сам готовил завтраки, строго-настрого запретив Кате приближаться к плите после неудачи первой и последней ее попытки.

Тогда, в их первое утро, Катя предложила приготовить завтрак, и Семен не стал спорить:

– Как скажешь, я пока покурю на веранде и ознакомлюсь с прессой.

«Так всегда папа говорил», – подумала Катя, но даже это воспоминание не омрачило ее настроения.

Решив сделать сырники, она направилась на кухню. Длинные полки со множеством приспособлений непонятного назначения и самой разнообразной кухонной утварью привели ее в ужас. Двумя руками она взяла огромную чугунную сковороду и поставила ее на плиту. Спички не нашла, но обнаружила кнопку пьезо-поджига на самой плите и включила газ, чтобы разогреть сковороду. Открыла холодильник в поисках творога, который они купили накануне, заехав в продуктовую лавку на обратной дороге от Алика. Нашла упаковку с изображением козочки, вывалила все содержимое в миску, вернулась к холодильнику за яйцами.

На столе в кувшине стоял апельсиновый сок. Катя поставила коробку с яйцами и налила себе стакан сока. Сковорода к тому времени раскалилась до красна. Спохватившись, Катя кинулась к плите и поспешно налила на сковороду масло. Оно зашипело и почернело, дым взвился до самого потолка.

Из угла кухни раздался противный электронный писк. Катя сжалась, боясь, что вот-вот что-нибудь взорвется.

– Тут что-то пищит, – крикнула она Семену. – Помоги!

– Иду!

Катя отскочила от плиты и ударилась об открытую дверцу холодильника. Дверца захлопнулась, писк тут же прекратился, но, отшатнувшаяся в сторону теперь уже от неожиданного удара о холодильник, Катя задела стоявший на столе кувшин с соком. Тот с грохотом упал на пол и разбился вдребезги, залив всю кухню оранжевой жидкостью. При звуке бьющегося стекла Катя побледнела и покачнулась.

В тот же миг откуда-то с потолка раздался вой датчика дыма.

На кухню вбежал Семен. Через мгновение он уже не смеялся, а просто умирал от смеха. Катя взяла себя в руки, отгоняя вновь нашедшую на нее панику, обиженно поджала губы. Поглядела секунду на хохочущего Семена, не выдержала и тоже рассмеялась.

– Ладно, готовка – не мой конек.

– Посиди на веранде, отдохни, я сам все сделаю.

– Давай я пол вымою?..

– Ни в коем случае! Иди, пока еще чего не натворила.

Вскоре Семен вышел на веранду, держа в руках большой поднос с едой.

– Мне кажется, что готовить, Катюш, ты совсем не умеешь. Ну да не беда. Попробуй мой фирменный омлет. Кстати, эти яйца от кур из Сен-Мишеля, таких вкусных больше нет нигде.

С тех пор каждое утро он готовил завтрак сам.

На пятый день они прервали затворничество и отправились в путешествие. Катя украдкой смотрела на Семена и любовалась его мужественным профилем. Она потеряла счет времени и не могла бы сказать точно, сколько занял их путь.

Справа раскинулись лавандовые поля. «Была бы отличная реклама: синее на фиолетовом», – подумала Катя, представив, как их темно-синий «Порш» с откинутым верхом летит мимо лавандовых полей. Ветер трепал кончики ее платка, бледно-зеленого в крупный белый горох.

Семен прекрасно знал местность и уверенно вел машину. Кате казалось, что она летит навстречу лазурному морю. По радио пел Леонард Коэн. Она зажмурилась от счастья и мгновенно пронзившей ее сердце абсолютной гармонии – Семен, бархатный голос Коэна, бесконечная дорога совпали в этот миг идеально.

Катя откинулась на сидении, подставила лицо теплому ветру и представила, что они с Семеном движутся внутри живой благоухающей картинки. Идеально ровные ряды лавандовых кустов покрывали землю фиолетовым ковром и уходили к самому горизонту. Она никогда не думала, что поля с цветущей лавандой так прекрасны и в природе могут быть такие яркие цвета.

Машина плавно затормозила. Катя открыла глаза.

– Что-то случилось?

– Случилось, – серьезно сказал Семен. – Я влюбился в тебя без памяти. Ты это понимаешь?

– Вот новости, – улыбнулась Катя.

Заглушив мотор, Семен принялся неистово целовать Катю. Так, словно она не принадлежала ему все эти дни, весь этот год. Будто встретил, возжелал и похитил только сегодня.

Он целовал ее лицо, волосы, шею. Катя смущенно отворачивалась. С огромной скоростью проносились машины. Одна машина с молодыми людьми ехала медленнее остальных: завидев Катю и Семена, они принялись хлопать в ладоши и радостно улюлюкать.

Семен вел себя как мальчишка, потерявший голову от первой любви. Ей всегда было хорошо с ним, но так хорошо – никогда. Он стал совсем ее, окончательно, бесповоротно. Казалось, они сровнялись в возрасте и жизненном опыте. Казалось, пути назад нет. Прованс подарил им новое измерение чувств. Единение тел переросло в единение душ.

Задыхаясь от переполнявшего ее восторга, Катя хватала ртом воздух и не могла надышаться, а Семен в безудержном порыве страсти шептал ей безумные слова и целовал тонкие запястья. И снова пел Коэн, и благоухали лавандовые поля, и, если есть в жизни счастье, они оказались в самой его сердцевине.

Когда они вернулись, уставшие, обессиленные, счастливые, к Семену подошла домработница и что-то негромко сказала по-французски. Достаточно, впрочем, для того, чтобы Катя отчетливо различила два слова: «мадам Лариса».

Жаклин, так звали домработницу, недолюбливала Катю. Она старалась скрыть это за вежливой улыбкой, но Катя чувствовала на себе ее косые взгляды и прекрасно понимала, что для Жаклин есть только одна законная хозяйка – Лариса.

Теперь в ее взгляде Катя уловила торжество. Жаклин была так рада, что даже не считала нужным скрывать свои эмоции.

– Что она сказала? – спросила Катя у Семена.

– Черт! – выругался он. – Лариса прилетает через три дня!

Кате показалось, что свет в доме стал странно тусклым, будто его приглушили.

Ослепительно улыбаясь, Жаклин смотрела ей прямо в лицо. На глаза Кати навернулись слезы. Вспомнился разговор Семена с Аликом. И она бы непременно разревелась, если бы не эта наглая домработница.

Катя тряхнула головой и, уняв близко подступившие слезы, заставила себя улыбнуться как ни в чем не бывало.

– Семен, пожалуйста, попроси Жаклин поменять мой обратный билет на завтра, – спокойно произнесла она.

– Любимая, не надо горячиться, – сказал Семен и виновато развел руками. – У нас же есть еще целых два дня! Мы многое можем успеть…

Неужели это говорил мужчина, который только что признавался ей в любви.

– Нет, – ответила Катя и, словно прислушавшись к себе, повторила еще раз тихо и убежденно: – Нет.

На следующее утро Катя проснулась раньше обычного, повернулась к Семену, но рядом его не оказалось. Обычно они просыпались, обнявшись, и еще некоторое время вместе нежились в постели…

Из соседней комнаты донесся голос Семена:

– Я сказал! Повторяю последний раз! Найдите его немедленно! Всех на ноги поставить, всех! – кричал в трубку Семен. – И Стрельцова только мочить! Не пугать, не предупреждать – только мочить, чтобы другим неповадно было. Да, я не в Москве. Выполняйте! Не сделаешь, я тебя самого вздерну на первом столбе! Все!

Катя услышала, как Семен швырнул телефонную трубку. Несколько раз щелкнул зажигалкой. Выругался и стукнул кулаком по столу.

Такой ярости в его голосе она еще не слышала, но главными были слова, никак не вязавшиеся с солнечным утром, свежим ветерком из распахнутого окна, цветами в вазе на прикроватной тумбочке. Вообще всей этой идиллией последних дней.

На секунду ей подумалось, что, может быть, она ошиблась и напутала со сна: это не Семен, а включенный телевизор звучал в соседней комнате. Если во Франции ловятся российские каналы, это мог быть очередной сериал про бандитские разборки. Семен проснулся, включил его на полную громкость, а потом, вспомнив, что она спит, выключил звук…

Вот только в этой комнате, да и во всем доме, не было телевизора.

Послышались шаги Семена. Катя повернулась на бок, закрыла глаза и притворилась спящей, чтобы не обнаружить, что она могла слышать телефонный разговор.

Семен подошел к кровати и как ни в чем не бывало спросил шепотом:

– Ты спишь?

Катя шевельнулась и вздохнула как будто спросонья. Семен провел рукой по ее волосам.

– Доброе утро, – тихо сказал он. – Сейчас позавтракаем и поедем в аэропорт.

– Я не голодна, – ответила Катя.

– А я тебе твою любимую яичницу приготовил.

– Да нет, спасибо. Жаклин собрала мой чемодан?

– Конечно, собрала. Что-то ты не в настроении, малышка.

– Все нормально. Пойду умоюсь.

По дороге Катя молчала. Семен пытался ее разговорить, но тщетно. Тогда замолчал и он.

Он вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу, и курил, чего никогда не делал за рулем. Катин большой чемодан громоздился на заднем сидении: словно нарочно, Семен в сердцах кинул его в салон машины так неловко, что теперь чемодан стоял почти вертикально и казался третьим лишним. После неудачных попыток найти подходящую музыку, Семен резко выключил радио.

Катя вся словно сжалась, сгорбилась. Она представляла, как, наверное, потерянно выглядит со стороны, но ничего не могла с собой поделать. Черные очки скрывали ее глаза, она смотрела в одну точку впереди себя, зажав ладони между колен. Только сейчас она в полной мере поняла выражение «сосет под ложечкой» – так муторно и гадко было внутри.

Мысль о том, что Семен – ее Семен – может убить человека, парализовала ее разум. Она еле сдерживала себя, чтобы не разрыдаться и не спросить напрямую, убийца ли он. Ей так хотелось, чтобы он ей все объяснил и заставил ее поверить, что она просто неправильно поняла его слова. Но страх и инстинкт самосохранения оказались сильнее – и она молчала.

Крутились в голове и слова Алика. Кто она для Семена? Девочка, игрушка, которая рано или поздно надоест. Как поступит с ней Семен?

И опять: «Мочить! Мочить!» – навязчиво всплывало в ее голове.

Украшения и часы, которые он ей подарил, она заранее собрала в мешочек и, пока Семен выходил на заправке, положила в бардачок машины, где лежали его сигареты. «На обратном пути увидит, у него в пачке уже мало сигарет», – просчитала Катя.

По небу плыли свинцовые тучи, поднялся ветер, растущие вдоль дороги пальмы тревожно качали длинными листьями, словно провожая стремительно летящий темно-синий «Порше» и саму Катю: уходи, убегай, улетай скорее отсюда! Без солнца даже яркие краски поблекли.

Кате казалось, что все кругом ненастоящее: и пальмы, и небо. Словно подменили весть Прованс. Подменили Катю – так, что она сама себя не узнает.

Она по привычке засунула руки в карманы узких джинсов, пытаясь утаить от Семена свои подозрения. Катя страшно разнервничалась и почему-то чувствовала себя виноватой и в то же время страшно уязвимой. Ее лицо исказилось, как от зубной боли.

– Да что ж такое? – Семен заорал так, что Катя вжалась от страха в сидение и сжала кулаки в карманах, от чего ей стало больно. – Какого черта ты молчишь всю дорогу? Что у тебя с лицом?

– Нормальное у меня лицо, – огрызнулась Катя.

– Нормальное? Ты себя в зеркале видела? Сидишь, как будто тебя на казнь везут.

Эти слова довели Катю до полного отчаяния, и она, не в силах больше сдерживаться, рыдая, прокричала, повернувшись к Семену:

– Да останови ты свою гребаную машину! Я хочу выйти. Здесь!

– Ты что, совсем спятила, – Семен побагровел от злости.

Он с такой силой нажал на тормоз, что «Порш» пошел юзом и пробил о бордюр правое колесо, а боковое зеркало ударилось о столб и разбилось. Катя неловко вылезла из машины, ударившись головой. Она схватилась за разбитое зеркало. Боли она не почувствовала, но, когда посмотрела на ладонь, увидела три тонкие кровоточащие ссадины. Катя побелела от ужаса. Но быстро взяла себя в руки и пошла по тротуару. Семен резко схватил ее за руку, развернул и прошипел в лицо:

– Ты что творишь? Что? Что случилось? Объясни мне!

– Я знать тебя не хочу! Уйди от меня, – она перекинула через плечо сумку, в которой лежали документы и деньги, и попыталась поймать такси.

– Стой! Когда я с тобой разговариваю, – в ярости закричал Семен, – я тебя никуда не отпущу, – он сдавил ее узкое запястье с такой силой, что ей показалось, что она без руки останется, – Отвечай! Сейчас же!

– Ты, ты, – у Кати слезы катились по щекам, она хлюпала носом, доставая из сумки бумажные платок.

– Что я? Говори уже.

Его глаза налились кровью от бешенства. Она испугалась. Очень.

– Ничего. Ничего!

– Что, уже молодого себе завела, то-то на два дня раньше собралась?

– Никого я не завела!

Семен отпустил ее руку и отступил на шаг:

– Не верю. Никак не ожидал. От кого угодно, но от тебя. Чтобы ты… Да, пожалуй, я тебя посажу на такси. Прощай, – сказал он, захлопывая дверцу такси.

– Прощай, – как эхо, отозвалась Катя.

В самолете Катя откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза. Она не привыкла притворяться, всегда была с Семеном искренней, и этот сегодняшний страх измучил ее, а приезд законной жены еще раз напомнил, что для него Катя, в сущности, никто, безделушка, каких много. Ей вспомнился ночной визит Меган в их спальню…

Катя чувствовала себя разбитой, словно не спала несколько суток подряд. Хотелось ни о чем не думать, просто спать. Сняв и аккуратно поставив туфли, она устроилась в кресле удобнее.

Она еще находилась на границе сна и яви, но точно знала, что заснет через пару минут. Так бывает: когда разум настигают сильные потрясения, организм, повинуясь природному инстинкту самосохранения, как бы выключает сам себя, погружает в оцепенение.

Двигатели «Боинга» загудели, самолет развернулся и покатился по взлетной полосе, а вместе с ним поплыла и Катя, но уже во сне. Засыпая все крепче, она плыла в белесом тумане, похожем на молочную реку. Когда «Боинг» вздрогнул и оторвался от земли, она уже уплыла из реки в бездонный и безбрежный океан, в котором не было ни снов, ни переживаний.

* * *

В морской лагуне две деревянные лодочки, покрытые облупившейся краской когда-то лазурного цвета, близко прислонились друг к другу. Розовато-сиреневые облака застыли на фоне голубого неба. Светлая полоска на горизонте предвещала рассвет.

Меньше месяца назад Семен купил эту картину для Кати в чудесном городке Л’Иль-Сюр-Ла-Сорг. Они тогда долго бродили вдоль каналов, где добродушные продавцы, не забывшие выпить стаканчик красного домашнего, с упоением рассказывали о своих антикварных товарах.

Картина понравилась Кате сразу. Понравились цвет моря, облака и лодочки, похожие на влюбленных стариков. Семен тут же, не торгуясь, купил ее для Кати. «Будешь смотреть и вспоминать обо мне», – он обнял ее за талию, а она поцеловала его в губы коротко, но страстно.

Катя потянулась за стаканом с водой, в которой плавали несколько лимонных долек. Вторую неделю ее мутило по утрам, и она уже точно знала почему.

В дверь позвонили. Катя отпила глоток воды, ей стало легче. Сначала она решила не открывать, но звонить стали так настойчиво, что Катя, накинув халат, все-таки пошла в прихожую.

Она совсем забыла взглянуть в глазок или спросить кто там, и, когда открыла дверь, в испуге сделала шаг назад. Перед ее глазами был такой большой букет, что она не могла разглядеть человека за ним. «Боже мой! А вдруг это грабители, как с елкой на Котельнической. Вдруг меня сейчас…» – пронеслось у нее в голове.

– Екатерина Александровна, – из-за букета показалось озорное лицо молодого человека в очках. – Букет – Вам!

– Спасибо. Какой огромный, я его не донесу, пожалуйста, положите сюда, – она указала рукой на низкий шкаф возле двери.

Курьер достал конверт и со словами: «И это тоже Вам!», протянул его ей.

Катя узнала знакомый министерский почерк. Открыла конверт и быстро пробежала глазами текст. Лицо ее окаменело. От напряжения она даже стала выше ростом. Глухим строгим тоном она произнесла:

– Немедленно заберите букет и верните отправителю. Никуда я в 20:00 не приеду. И никогда больше не приеду. Так и передайте господину Береговому!

Курьер не удивился, встречаются и такие. Хорошо, что еще не разоралась. Пожал плечами. Забрал букет и вышел из квартиры.

Катя ссутулилась, медленно села на стул в прихожей и замерла. Просидев так с полчаса, она встрепенулась, нежно дотронулась правой рукой до живота и погладила его будто котенка. «Нет, милая, нет, твой отец не убийца. – Уговаривала она и себя и ребенка… – Не бойся, малышка…»

Катя была уверена, что у нее родится девочка. Она вспомнила слова бывшей хозяйки квартиры: «В соседней квартире всегда рождались мальчики, кто бы там ни жил, а в нашей – девочки».

Глава X

Над городом

Сивцев Вражек, Пречистенский, Афанасьевский… опять Афанасьевский… Катя шла по Старому Арбату в легком ситцевом платье и несла в руках шикарный букет бордовых роз, перетянутый широкой красной атласной лентой. Она пока не понимала, куда идет, но уверенно сворачивала на перекрестках, переходила улицы, словно внутри у нее был заложен невидимый, но точный компас. На душе было торжественно и тревожно.

Катя не помнила, откуда в ее руках взялись розы и кому они были предназначены, но в том, что они ей необходимы, не сомневалась.

Недалеко от нее по улице шла ватага мальчишек. Они постоянно бубнили, то и дело что-то выкрикивали и громко смеялись. Катя шла, не оглядываясь. Она не хотела привлекать к себе внимания мальчишек, чтобы они не сбили ее с чего-то главного, маячившего впереди.

Как взявшая след гончая, она шла по наитию и вот-вот должна была достичь цели. Было непонятно, искала она что-то или просто возвращалась домой, где ее кто-то очень сильно и давно ждал. Она не могла позволить себе сбиться с пути или опоздать. Катя ускорила шаг и вроде оторвалась от шумной компании.

Когда она почти достигла цели – свернула в знакомый двор и подошла к парадной, раздался оглушительный звон стекла.

«Мальчишки! – догадалась она. – Прокрались за мной и кинули в окно камень… Да где же они? Почему я их не вижу, а только слышу? Наверное, спрятались…»

Если это и был камень, то явно не один. В одно мгновение дом буквально осыпался на Катю тысячами осколков всех своих окон. Чудесным образом они не ранили ее, стоявшую будто в невидимом коконе и изумленно глядевшую на этот стеклянный дождь.

Неожиданно один из осколков прорвал незримую защиту, ударил по плечу По Катиной руке, от самого плеча, струилась горячая кровь. Она взглянула на свои ладони и вздрогнула: они тоже были изрезаны шипами роз, и бордовые капли крови уже падали на землю. Гомон голосов стих, кто-то тронул Катю за плечо, она вздрогнула и открыла глаза.

На левом рукаве белого свитера растеклось красное пятно.

Катя непонимающе обвела взглядом салон самолета.

– Вот сорванцы! – причитала старушка, сидевшая у иллюминатора справа. – Никто их угомонить не может. Израильские школьники – это катастрофа! И как потом из таких избалованных детей вырастают приличные люди, ума не приложу, а ведь вырастают. Вот еще и Вас соком облили. Видят же: спит человек. А им хоть бы что!

Катя понемногу приходила в себя после глубокого сна. Она летела в черных очках, чтобы никто не видел ее заплаканных красных глаз. А этих школьников в кипах заметила еще в аэропорту перед вылетом из Тель-Авива. Как выяснилось, шумная компания тоже летела в Москву и оказалась в одном с ней самолете.

Старушка сообщила Кате, что соки школьникам раздала стюардесса, но они устроили жуткую неразбериху, стали меняться друг с другом апельсиновым, томатным, яблочным и в итоге облили сидящую у прохода Катю.

Через минуту прибежала с тряпкой стюардесса, принялась затирать лужу на полу, протянула Кате салфетку. Катя промокнула пятно на свитере, но, конечно, это не помогло: свитер был безнадежно испорчен. Катя нахмурилась и помассировала кончиками пальцев виски и лоб. Ладони были чистыми, но ей еще мерещились на них кровавые подтеки.

– Вы дома налейте на пятно «Фэйри» и оставьте на сутки. Глядишь, и отойдет, – сочувственно сказала старушка.

Катя кивнула, хотя была расстроена совсем не пятном на свитере, а тем, что так и не успела в своем сне войти в дом, хотя уже так близко подошла к нему.

От долгого сна в неудобном положении шея и спина затекли, а голова после вчерашних слез казалась такой тяжелой, что каждое громкое слово школьников отдавалось в ней глухими ударами, будто кто-то внутри бил в набат.

– Голова болит? У меня есть цитрамон! – услужливо отозвалась старушка. За три часа полета она уже прочитала книжку, разгадала кроссворд и оставшийся час хотела скоротать за разговором.

– Спасибо, – ответила Катя. – Мне он не помогает. Я, пожалуй, постараюсь еще подремать.

Несмотря на проявленную старушкой заботу, ей не хотелось ни с кем разговаривать. Катя снова закрыла глаза в надежде вернуть сон, но тщетно. Она прекрасно знала, что сновидения не продолжаются с того места, на котором их прервали, это же не фильм, поставленный на паузу. Тем более – сны о ее доме: они всегда были причудливыми, запутанными, тревожными и сладостными одновременно, повторялись в деталях, но в то же время были разными.

Школьники продолжали шуметь, никто из пассажиров не пытался их урезонить. Безграничная любовь к детям – часть национального менталитета.

– Я бы им всыпала, – беззлобно сказала старушка и, уже поняв, что Катя намерена отделываться короткими репликами, но не желая смириться с потерей собеседника, без паузы перешла в наступление. – Меня Ираида зовут. Первый раз в Израиль летала, давно на Мертвое море хотела посмотреть. Удивительная, конечно, страна… Люблю путешествовать.

В следующие четверть часа Катя узнала, что Ираида – можно без отчества – работающая московская пенсионерка. При Советском Союзе она побывала в ГДР и Болгарии по профсоюзной линии, а после падения «железного занавеса» посетила Францию, Италию, Египет, Испанию, Тунис… Катя слушала вполуха. Название каждой страны старушка сопровождала каким-нибудь ярким штрихом – «Ух, жарища, печет, как в аду», – так что постепенно увлекла Катю и втянула в разговор.

– Отпуск закончился, домой возвращаюсь, на службу надо. Я же раньше в Третьяковской галерее работала смотрителем, а теперь в новый музей позвали. Так сказать, перешла от классики к авангарду.

– Что это за музей? – заинтересовалась Катя. – Я тоже живопись люблю.

– Выставочный зал на Остоженке, – с гордостью сказала старушка. – Приходите обязательно, у нас через неделю выставка Шагала откроется. А я еще помню, как его выставляли у нас в Третьяковке в девяносто первом. «Мир Шагала» называлась. Сколько посетителей тогда было!

– Я тоже тогда ходила на эту выставку! Сколько времени прошло… Обязательно приду в Ваш музей. Спасибо за приглашение.

Самолет пошел на посадку. Стюардессы пошли по проходам, рассаживая школьников на места. Катя пристегнулась и закрыла глаза. Она не боялась летать, но не любила взлеты и посадки. Неожиданно вспомнилось, как сильно ее укачало, когда она возвращалась из Франции, сбежав от Семена. А скоро обнаружилась и причина: она была беременна.

«Скорее бы увидеть Соню, – подумала она. – Вот вроде большая девочка, а каждый раз, когда уезжаю даже на несколько дней, волнуюсь, будто дитя неразумное оставила».

Когда шасси самолета коснулись земли, школьники засвистели, захлопали и затопали ногами, один из них даже сорвал державшие кипу заколки и подкинул ее кверху. Они тут же отстегнули ремни и повскакивали с мест, но в проходах уже стояли бдительные стюардессы.

Катя решила не торопиться и сидеть на своем месте, пока не выйдут школьники, – толкаться ей не хотелось.

– Про Шагала не забудьте, – сказала на прощание старушка. – Будет его знаменитый цикл «Влюбленные».

– А «Над городом» будет?

– Конечно, как без нее! Одна из самых известных картин.

У Кати кольнуло в груди, а в памяти всплыла картинка: широкие альбомные листы, которые не спеша переворачивает мужская рука. Она смотрит альбом с отцом, но не видит его лица, все внимание – на рисунки. Один из них рассматривают особенно долго: летящие в небе мужчина и женщина.

«Разве люди умеют летать?» – спросила тогда Катя.

«Конечно, умеют – когда любят», – ответил отец.

Это было, точно было – сомнений нет. Шагал – любимый художник отца, вспомнила Катя. А еще отец говорил ей, что этот художник тоже родом из Витебска, и, когда Катя вырастет, они обязательно туда съездят.

«Может, он и правда уехал в Витебск, – подумала Катя. – Только один». Однако уже через секунду эта мысль показалась ей абсурдной: в двадцать первом веке в Витебске есть телефонная связь и Интернет. Он мог бы разыскать ее, родную дочь, хоть из джунглей Амазонки. Если бы хотел. Если бы был жив.

* * *

Следующие два дня прошли в делах и заботах. За время ее отсутствия на работе накопилась гора бумаг на подпись, электронная почта пугала все увеличивающимся числом непрочитанных писем. В этом вопросе Катя была педантом: бумаги должны быть разложены по папкам, письма просмотрены, важные оставлены, а ненужные удалены.

Она трудилась, не поднимая головы, отвлекаясь только на то, чтобы выпить кофе и позвонить бабушке или Соне на мобильный. «Странно, – подумала Катя, – почему Сонька до сих пор у подруги? Почему не встретила меня?»

Работа спасала ее – отвлекала от мыслей о Семене. Почему она так и не познакомила с ним Соню? Почему сбежала тогда из Прованса? Был ли в самом деле Семен причастен к кровавым разборкам девяностых, или она ошиблась и преувеличила тайком услышанное, потому что у страха глаза велики?

Мысли об утре перед их расставанием неотступно крутились в ее голове. Как он тогда сказал? «Мочить»… Она не могла жить с этим. Странно, все эти годы могла, а теперь – нет.

Катя вспомнила заостренные черты лица Семена, его горящий, почти бездонный, как у всех умирающих, взгляд – и то, как он сжимал ее руку, пытаясь в последний раз поднести к губам.

– Нет! – почти в голос крикнула она.

Почему, ну почему все так в ее жизни? Те, кого она любит, оставляют ее, счастье утекает, как сквозь пальцы вода. Главное, что у нее есть Соня, бабушка и мама – их женское царство, в котором мужчины почему-то не задерживаются.

Катя задумалась, потом решительно придвинула к себе стоявший на столе стационарный телефон. Она не знала, зачем набирала по памяти французский номер, и не хотела говорить с этим человеком, но что-то внутри нее требовало позвонить.

Раздался щелчок снимаемой трубки.

– Алло, Алик? – как можно ровнее сказала Катя. – Это Суворова.

– Да? – вкрадчивый голос Алика прозвучал удивленно и сдержанно вежливо. – Что-то случилось?

– Нет, но мне очень надо задать Вам один вопрос. Это уже не имеет никакого практического значения, но мне нужно знать… Скажите, Вы случайно не помните некоего Стрельцова, который работал с Семеном Георгиевичем?

– Что значит работал с Семеном? Стрельцов был на побегушках. Курировал стройку на заводе «Дукат», а потом проштрафился, и его отправили в Казань. До сих пор там сидит. Важный стал. Постой-ка, а почему вдруг ты вспомнила? Точнее, откуда ты вообще о нем узнала?

Катя растерялась и сказала первое, что на ум пришло.«Ядумала, вдруг это мой отец и он сменил фамилию, чтобы я его не нашла».

– Кто отец? Стрельцов? Да он лет на 10–15 старше тебя. Какой еще отец? Или ты что-то другое хотела выяснить? Ну-ка рассказывай, я же знаю: ты просто так не позвонила бы.

Катя поторопилась закончить разговор. Она не поняла, почему сначала Алик был обеспокоен ее звонком, а в конце применил лучший метод защиты – нападение. Будь она поспокойнее, она бы смогла прислушаться к интуиции и проанализировать поведение Алика. Теперь она была твердо уверена, что ее Семен не убийца. Она собрала все силы, чтобы не разрыдаться из-за того, что сломала жизнь и себе, и Семену.

Перед глазами ее плыли фиолетовые всполохи лавандовых полей, через которые молчавший и ничего не понимавший Семен увозил ее из Прованса навсегда, а она пыталась шутить, боясь взглянуть ему в глаза и передумать.

* * *

На следующий день Катя пришла в офис раньше всех, как обычно. Включила компьютер, на заставке монитора появилась улыбающаяся Соня. Темно-карие глаза, прямой нос, аккуратный, но по-отцовски волевой подбородок. Вылитый Семен в образе юной красивой девочки.

Соня любила фотографироваться, а Катя никогда не отказывала ей в этом удовольствии и оплачивала фотосессии и выбранных фотографов. Если честно, в этом была и особая материнская гордость: рассматривая Сонины фотографии на компьютере или в распечатке, Катя любовалась дочерью и тем, как легко, непринужденно и в то же время с достоинством она умеет себя подать. Это у них, Груверов-Суворовых, в крови, а тут еще и гены Семена.

В детстве Соня, слушая похвалы взрослых, называла сама себя «идеальным ребенком». Прабабушка Анна Ионовна поощряла и баловала ее, а бабушка Надежда Бенционовна отчитывала за нескромность и строго наставляла:

– Нельзя так о самой себе говорить.

Катя не влезала, но внутренне всегда соглашалась с маленькой дочерью, ведь Соня и в самом деле была идеальным ребенком. Зачем спорить, если даже окружающие замечают это?

Повзрослев, Соня стала идеальным подростком, а потом – идеальной девушкой. Глядя на нее, Катя иногда вспоминала свою давнюю подругу японку Акеми, скучающую жену дипломата, которая так обрусела в Москве, что бросила мужа и сбежала с молодым двадцатипятилетним красавцем куда-то в Тамбов на его родину. Соня была такой же удивительно хрупкой, тоненькой и как будто неземной. Хорошую фигуру она унаследовала от матери, но даже Катя не была в юности такой грациозной.

Фотографии, особенно черно-белые, выгодно подчеркивали все достоинства Сони. В первую очередь – глаза. Кто-то из Катиных друзей однажды сравнил Сонин взгляд со взглядом олененка, и с тех пор, разглядывая фотографии, Катя не переставала удивляться точности этого сравнения.

Поощряя Сонину любовь к фотографированию, красивой одежде, хорошей косметике, Катя воплощала еще и свою детскую неутоленную мечту о маме, которая разделяла бы все интересы дочери.

Катя открыла почтовую программу и порадовалась цифре непрочитанных писем в папке «Входящие» – всего восемь за ночь и восемнадцать утренних: вперемешку реклама, спам, письма от клиентов, агентов и юристов. Каждое утро она начинала с просмотра корреспонденции, это лучше всего настраивало на рабочий лад.

Первым же письмом шла рассылка самого влиятельного агентства в Москве – «Сохо», содержавшая новые предложения по рынку загородной недвижимости. Катя открыла его и пробежалась глазами по фотографиям.

Взгляд ее зацепило изображение добротного дома, утопающего в яблонях.

«Уважаемые коллеги, предлагаем новый объект загородной недвижимости. Самый лучший дом на Рублевке! Николина Гора… Общая площадь…»

Катя сразу узнала этот дом, но себе не поверила. Сколько их, этих знакомых домов, было у нее в элитных поселках Подмосковья?

Она пролистала фотографии, чтобы рассмотреть дом получше и убедиться, что это не тот самый дом, а один из когда-то ей виденных, сданных в аренду или проданных.

Вот фасад, увитая плющом веранда, дорожка вглубь участка, где виднеется гостевой домик, и дальше, налево, за краем фотографии – беседка и небольшой бассейн. Катя вздрогнула.

Ни беседки, ни бассейна на фото не было. Даже строение, к которому на фото вела дорожка, совсем не обязательно должен быть гостевым домом. Неожиданно для себя Катя как будто очутилась внутри фотографии и обошла участок, точно зная, что и где на нем есть.

В один миг ладони ее вспотели. Она взглянула на следующую фотографию, потом еще на одну. Гостиная с камином, винтовая лестница с коваными перилами на второй этаж. Вон на той верхней ступеньке стоял Семен и протягивал ей руку.

Борясь с неожиданным приступом тошноты, какие случаются от сильного испуга, Катя дрожащей рукой набрала указанный в рассылке телефон. В «Сохо» ее знали, Катины агенты регулярно находили ВИП-покупателей на их объекты.

– Доброе утро, Екатерина Александровна! – поприветствовала ее знакомая руководитель департамента загородной недвижимости.

– Меня интересует Ваш новый объект на Рублевке из свежей рассылки под номером 347, – произнесла Катя и сама не узнала своего голоса.

– Ооо! Я предполагала, что Вас заинтересует этот дом. Отличный вариант для самого взыскательного клиента. Дом в идеальном состоянии. Владельцы давно живут за границей, дом пустовал, но находился под тщательным присмотром. В него можно въехать и жить сразу после сделки. Вообще, это бывшая дача, но полностью модернизированная. У хозяина был отменный вкус. Знаете, я сама выезжала на этот объект, дом обставлен с таким вкусом, что встретишь не часто. Кстати, продается он со всей обстановкой, и клиентка не торгуется.

– У нас есть потенциальный клиент, – Катя взяла себя в руки и заговорила спокойным деловым тоном. – Он весьма щепетилен в выборе недвижимости и хотел бы знать что-то о владельцах дома. Разумеется, в пределах разумного.

– Хозяйка – влиятельная особа. Просила до сделки фамилию не называть. Сама живет во Франции. Документы идеальные.

– Во Франции? Она приедет на сделку?

– Вообще-то она хотела все оформить через доверенное лицо.

– Но Вы же понимаете, что такими деньгами никто рисковать не будет. Необходимо ее личное присутствие, – строго сказала Катя.

– Да-да, понимаю. Хорошо, найдем способ ее пригласить. А Ваш клиент настроен решительно?

– Это именно тот дом, который мы с ним ищем больше двух лет. И уж давайте начистоту: Вы же знаете, что информация о владелице никуда не просочится. Пожалуйста, без фамилии, назовите имя и отчество.

– Эээ… сейчас… Собственник – Семен… Ой, нет! Это же завещание. Собственник… вот, нашла: Лариса Владимировна.

– Такую я не знаю. Думала, вдруг мои клиенты к вам перебежали. Отлично, на выходные назначим просмотр. Хорошего дня!

Катя положила трубку и закрыла почту. На нее снова смотрела Соня своими глазами олененка – глазами Семена.

Катя встала из-за стола и открыла сейф. Переданную Семеном папку она по привычке хранила на работе, как и все важные документы.

Через час в офис приехал переводчик с иврита. Катя показала ему документы, отвела в комнату для переговоров, и сама принесла ему кофе.

– Работайте спокойно. Вот компьютер, если надо. Когда закончите, просто скажите секретарю. Это очень важные документы. Прошу Вас, будьте внимательны, не торопитесь.

Через полчаса переводчик выглянул из переговорки и позвал Катю.

– Это типовой договор найма квартиры в Тель-Авиве, бульвар Ротшильда. Договор заключен на один год между господином Каплевич и господином…

– Какой найм? – прервала его Катя. – Это же завещание. Вот подпись Семена!

– Подпись под договором найма квартиры. Оплатите пятьдесят долларов, пожалуйста, я в течение часа сделаю дословный перевод.

– Вот деньги. Спасибо, перевод мне уже не понадобится.

– Вы уверены?

– Да. Спасибо. До свидания.

Катя горько усмехнулась. Внутренне она уже была готова к подобной новости, вспомнив, как живо Лариса поддержала ее отъезд к Стене Плача.

* * *

На Остоженке, недалеко от станции метро «Парк культуры» стояла аккуратная старушка в поношенном, но когда-то модном приталенном пальто.

– Барышня, прошу Вас, купите букетик. Недорого, двести рублей всего, – обратилась она к Кате и протянула ей три бордовые розы с непропорционально короткими, обрубленными стеблями.

«С кладбища умыкнула, что ли…» – с жалостью подумала Катя и хотела было пройти мимо. Она шла на выставку Шагала, и этот незаконнорожденный букетик был явно лишним дополнением к ее облику, но неожиданно для себя она достала из сумки кошелек и дала старушке пятьсот рублей одной купюрой. Та замахала руками и не хотела брать, но Катя решительно сунула деньги в трясущуюся ладонь старушки и осторожно, чтобы не уколоться о шипы, взяла цветы.

Бордовые розы всегда вызывали у нее тревогу, казались вестниками чего-то дурного, но сейчас она вспомнила свой сон в самолете недельной давности. Редкие сны остаются в памяти, не стираясь в суете будней, и этот был одним из таких.

Катя вошла в просторный зал музея и сразу увидела портрет темноволосой женщины в черном бархатном платье с белым кружевным воротником, подколотым зеленой брошью, и такими же кружевными манжетами. В руках она держала распахнутый веер. За спиной женщины, похожей на актрису, был изображен пышный букет сиреневых цветов.

Рядом висел еще один портрет – та же женщина в красной блузке и коричневой юбке, руки сложены на коленях, волосы заколоты, черные в разлет брови, букет с алыми и желтыми розами в вазе. Катя догадалась, что это и есть Белла Розенфельд, первая любовь, жена и муза Марка Шагала.

Неожиданно Катя представила лицо матери – молодой красивой женщины, которой она не помнила, видела только на фотографиях. Бездонные глаза с вечерним макияжем, длинное бархатное концертное платье… Точно такое же, как на первом портрете! Конечно, Катя не могла догадываться, что мать специально заказала у портнихи именно такое платье, зная любовь мужа к Шагалу и свою схожесть с его женой. Надежда Трувер в молодости была вылитой Беллой Розенфельд, глядевшей теперь на Катю с портретов.

Катя сжала в руке бордовые розы и оглянулась: еще портрет, еще и еще… Шагал очень любил жену и запечатлел ее на множестве картин. Отовсюду на Катю глазами Беллы смотрела мать: печально – словно жалея Катю, удивленно – будто разглядывая странные обрезанные розы у нее в руке, грустно, отстраненно, внимательно, ласково, строго…

У Кати закружилась голова, она как будто попала в воронку времени, которая затянула ее в себя и помимо воли уносила в забытое детским сознанием прошлое. Где-то вдалеке слышался звон бьющегося стекла. Она подумала, что это в зале, но посетители спокойно разглядывали картины, никто и головы не повернул. А стекло все звенело, Катя схватилась за виски и помотала головой, понимая, что источник звука – у нее внутри.

Розы, оцарапав шипами ладонь, выпали из ее руки. Стоявший рядом пожилой мужчина поднял цветы и протянул Кате.

Катя повернулась к нему и поблагодарила.

– Катерина? – удивленно воскликнул мужчина. – Вот так встреча!

Катя напрягла память, пытаясь вспомнить его среди клиентов агентства. Постоянных она знала по именам, это была профессиональная память, которая в нужный момент подсказывала имя и отчество человека.

Лицо мужчины казалось знакомым, но с работой никак не связанным. Скорее, что-то давнее, из детства. Катя наморщила лоб:

– Извините…

– Неудивительно, сколько лет прошло. Я б тебя тоже не узнал, если бы у Александр-Борисовича твою фотографию на столе не увидел. Заходил к нему на работу пару недель назад. А ты изменилась – красавица! На Сашку по-прежнему похожа, его порода.

– На Сашку? – переспросила Катя почти беззвучно.

– Ну да, на Суворова! Парни-то у него все в мать пошли, ничего общего, а ты – вылитая папина дочка… Я – дядя Юра, друг его. Раньше, когда ты маленькая была, часто к вам в гости приходил. Ну, вспомнила?

– Да, – неуверенно сказала Катя. – Кажется, вспомнила.

– Ну вот! А что же ты на восемнадцатилетие близнецов во Власьевский не пришла?

– Каких… близнецов?

– Ну как «каких»? Братьев твоих… сводных. Я, конечно, понимаю, это дела семейные. Маринка-то тебе и сестра, и мачеха, выходит… Вот настырная девка, добилась своего, а теперь такая дама стала – что ты, не подойти! Всякое в жизни бывает, – вздохнул он. – Как мама и Анна Ионовна?

– Хорошо. Все живы, – недоумение Кати все росло. Ей стало казаться, что это розыгрыш, хотя лицо мужчины все-таки было знакомым.

Видя ее замешательство, дядя Юра тоже несколько стушевался.

– Так Вы что, совсем, что ли, с отцом не общаетесь?

– А он жив?

– Жив… – дядя Юра покраснел. – Ты меня извини, старого… Я, может, чего лишнего сболтнул… Дела семейные… Пойду я.

– Нет, постойте! – Катя схватила его за рукав. – Где он живет?

– Ну, как… – пробурчал дядя Юра. – Там же, где и жил. В своей квартире, на Малом Власьевском.

– Он никуда не уезжал?

– Уезжал в Америку в девяностых, потом вернулся, компьютерами торговал. Тогда-то Маринка его и сцапала. Пришла с тортиком навестить как родственника, она это любит рассказывать гостям, ну а там – любовь… Девка молодая, понять можно. Потом – близнецы. Жизнь – она такая…

Дядя Юра, наконец, высвободил рукав и пожал Кате на прощание руку:

– Извини, Катюша, мне правда идти надо. Ты матери только не говори, если она не знает… Что уж ворошить былое…

Катя кивнула – не столько ему, сколько женщине, с усмешкой глядевшей на нее с портретов. Черное концертное платье, букет бордовых роз в руках. Розы потом рассыпались по полу…

На ватных ногах, отрывисто глотая воздух, Катя пошла по залу в поисках этой картинки: Белла рассыпала цветы, разбила стакан. Наверное, она видела ее, когда они с отцом разглядывали альбом Шагала.

Она думала о том, что сказал ей этот странный человек – дядя Юра. Маринка, близнецы, Малый Власьевский… Ее отец, скорее всего, давно умер. Может, этот человек знал отца и почему-то решил зло подшутить над ней.

– Здравствуйте, Катя, – подошла к ней старушка Ираида, с которой они познакомились в самолете. – Я рада, что Вы пришли! Вот, здесь я и работаю.

Старушкой ее теперь можно было назвать условно, по старой памяти: элегантный серый костюм, облегающий сухопарую фигуру, седые волосы строго заколоты в аккуратный пучок на затылке, нитка жемчуга на шее, небольшой каблучок.

– О, да Вы с цветами! Эти розы Шагалу?

– Розы? А, да, розы… Да, Шагалу, – пробормотала Катя.

– Ну, тогда я схожу за вазочкой, и мы поставим их на стол в этом зале.

Ираида ушла, а Катя снова медленно двинулась по залу, с каждой стены которого на нее смотрела Надежда Бенционовна. Теперь она была очень грустной, и, хотя художник не нарисовал слезы, Катя нутром чувствовала ее беззвучный и бесслезный плач.

– Мама… мамочка, – прошептала Катя.

Она боролась с собой, чтобы не разреветься. Ведь если мама не плачет, значит, и она, Катя, сможет быть сильной. Однако слезы не хотели слушаться, подступали и уже стояли в глазах.

Вот она – картина «Над городом». Из альбома Шагала Катя лучше всего запомнила именно ее. «Люди летают, когда любят», – сказал ей отец. Наверное, он был в этом уверен, как и Шагал.

– Катенька, вот, это для Ваших роз, – вернувшаяся в зал Ираида протягивала Кате хрустальную вазу с орнаментом. Такая была у Анны Ионовны, Катя точно помнила.

Катя взяла одной рукой наполовину заполненную водой вазу, но не рассчитала ее тяжести и не сумела удержать в руке. Ваза грохнулась на каменную плитку пола и разлетелась на куски.

Ираида ойкнула и отскочила. Катя изумленно смотрела на осколки, розы тоже упали на пол и лежали в луже среди битого стекла. Странно, она точно помнила, что купила у старушки и держала в руке три розы, а теперь их было гораздо больше, штук пятнадцать, не меньше. И вообще все это уже было: она уже видела и эти осколки, и розы, и женщину в бархатном концертном платье с кружевным воротником и манжетами.

– Как же люди летают, если у них нет крыльев? – насмешливо спросила Марина, которая тогда гостила у них.

Катя хихикнула и посмотрела на отца, не сомневаясь, что тот найдет ответ.

– Души их летают, для этого не нужны крылья…

Катя судорожно сглотнула подступивший к горлу комок.

Александр… В квартире было тихо. Александр лежал в кровати, читал «Матанализ». Он ждал жену с концерта, ему не терпелось узнать, как вел себя Маэстро. Вот ведь времена пошли, из самой Италии дирижер прибыл. И незаметно для себя он задремал.

В соседней комнате Катя с Маринкой спят на кровати валетиком. Катя прижалась к старшей сестре так близко, что Марине стало очень жарко и неудобно.

Марина тихонько выскользнула из-под одеяла и на цыпочках прошла в соседнюю комнату Александр спал, над его головой горела лампочка. Марина, шлепая босыми ножками, подошла вплотную к кровати. Александр открыл глаза. Перед ним стояла юная незнакомка. Темные локоны волос струились по ее плечам. Ночная рубашка была из такого тонкого материала, что казалось, что на ней ничего не надето. Он не мог оторвать глаз от плавных изгибов ее хрупкой и женственно-юной фигуры. Незнакомка опустила руки, и он увидел ее лицо.

– Марина? Это ты?

– Да, – голос ее звучал так, как будто бы золотистый мед стекал с серебряной ложечки.

– А ты чего не спишь? – растерялся Александр.

– Мне страшный сон приснился. Про маму…

– Ну, милая, забудь.

Он посмотрел на нее в упор и заметил слезы. Марина плакала молча, по щекам бежали слезы. Александр вскочил с кровати.

– Ну не плачь, не плачь, пожалуйста. Это всего лишь сон. Он обнял ее и стал гладить по голове, как маленькую девочку…

Марина… Да, в тот день у них была Марина. А вот мамы не было – уехала на концерт. Втроем они смотрели альбом Шагала, а потом отец велел идти ложиться спать. В детской стояла одна кровать, достаточно широкая, поэтому Марина и Катя ложились в нее валетом.

Ночью Катя проснулась и обнаружила, что Марины в постели нет. Она свесила ноги с кровати и задумалась: идти искать Марину или спать дальше. Наверное, Марина тоже проснулась, захотела пить и пошла на кухню. Обычно мама на ночь ставила им два стакана компота на тумбочку в детской, а отец, конечно, забыл.

При мысли о компоте Кате захотелось пить. Одна она ни за что не пошла бы по темному коридору на кухню, но мысль о том, что Марина уже там и свет наверняка включен, придала смелости.

Она сунула ноги в тапочки и открыла притворенную дверь. Свет действительно горел, но не на кухне, а в гостиной. Катя неслышно заскользила войлочными подошвами по длинному коридору, но тут раздался щелчок поворачиваемого в замочной скважине ключа.

Так тихо ночью всегда возвращалась с концертов мама, боявшаяся разбудить домашних. Катя замерла и сообразила, что, обнаружив ее в коридоре неспящей так поздно, мама наверняка заругается, а еще отчитает папу. Поняв, что скрыться в детской она уже не успеет, Катя нырнула за стоявший в коридоре платяной шкаф.

Дверь открылась. Мама тихонько сняла туфли в коридоре и бесшумно вошла в освещенную гостиную. Катя прислушалась, что она скажет, ведь наверняка Марина там и сейчас ей влетит по первое число, что она тоже не спит. Но в гостиной стояла тишина.

Катя на цыпочках двинулась к дверному проему, и тут в тишине раздался резкий, хрустящий звук. Она рванулась к освещенному проему. Рассыпанный букет бордовых роз лежал на полу в осколках, на которые с безвольно повисшей руки матери капала алая кровь.

Отец сидел на диване в одних трусах и хлопал глазами – он часто в ожидании приходы мамы дремал прямо в гостиной, а не в спальне. Марина в ночной сорочке испуганно жалась к окну. Увидев Катю, она легко, как козочка, перескочила через осколки и, схватив ее за руку, попыталась уволочь в коридор.

Катя вырвалась и метнулась к матери:

– Мама!

Под ногами хрустнуло битое стекло, но толстая войлочная подошва тапок смягчила его острие.

– Порежешься! – отец кинулся к ней и схватил на руки.

Катя билась в его объятиях, рыдала, пыталась вырваться, но отец не выпускал ее и нес на руках в детскую.

– Это все сон, плохой сон, – повторял отец и гладил ее по волосам и влажному, уже начинавшему гореть лбу – Тебе это приснилось. Все, все приснилось.

– Мама! Мама!.. – повторяла Катя в рыданиях. В эту ночь Катя заболела и проболела довольно долго.

– Катя!.. Катя, да что Вы так расстроились?.. – Ираида трясла ее за плечо. – Да подумаешь – ваза разбилась! Сейчас все уберут. Голубушка, ну успокойтесь!

Катя стояла на коленях над разбитой вазой и рассыпанными тремя розами посреди музейного зала и рыдала, закрыв лицо руками. Когда Ираида наконец уговорила ее подняться и крепко взяла под руку, Катя обвела взглядом зал и остановила его на картине, висевшей прямо напротив.

Влюбленные без крыльев парили над деревянными домами. Она тоже будто взмыла с ними ввысь, к куполу галереи и пронеслась под ним, беззвучно смеясь.

Подавленное потрясением, детское воспоминание вылетело из нее, как пробка из шампанского. Семейный скандал, отец, мать, Марина – все осталось где-то внизу, на уровне крыш деревянных домов под влюбленными. Правда оказалась куда банальнее, чем она ожидала и предчувствовала все эти годы, и оттого страшнее. Однако, обнаружив ее на задворках памяти, Катя почувствовала вдруг невероятное облегчение. Неважно, кто был прав в этой истории, а кто виноват. Она, Катя, была ни в чем не виновата.

«Панические атаки», – проговорила она про себя свой диагноз – и тут с каким-то вызовом, даже с наслаждением надавила кончиком туфли на осколок вазы. Противный хруст стекла не вызвал у нее никаких эмоций.

Она наклонилась и, невзирая на просьбы Ираиды и причитания, что она поранится, подобрала три розы, отряхнула их от осколков.

– Давайте все-таки поставим их в воду.

Уходя из зала, она оглянулась на картину «Над городом». Над Арбатом летели мать и отец. Катя знала, что эти влюбленные летят в никуда. Только она, Катя, лететь в никуда не хотела.

* * *

«Малый Власьевский», – повторила про себя Катя. Странно. Конечно, она отлично знала этот переулок и не раз проходила по нему. Даже продала там несколько клиентских квартир, а еще пару-тройку сдала в аренду. Переулок был похож на улицу ее детства не больше, чем другие арбатские переулки.

Катю не покидало ощущение полета. Она шла пешком в Малый Власьевский – и чувствовала себя воздушным шариком, взмывшим над городом и летящим назад, в свое детство.

За годы поиска родного дома она много раз пыталась вспомнить название улицы, это стало бы самым верным ориентиром. Один раз в памяти всплыло что-то мутное, связанное с женским именем. Катя решила, что это очередной фантом, улиц с женскими именами на Арбате не было.

«Боже мой, Малый Власьевский – ведь это же бывшая улица Танеевых, – догадалась она. – Как просто… Почему я все-таки его не узнала?»

Из задумчивости ее вывел резкий автомобильный гудок. Девица за рулем красного «Пежо» с двумя восклицательными знаками на заднем стекле не заметила запрещающего поворот знака и свернула в Малый Власьевский. Ее тут же гневно предупредил водитель, выезжавший из переулка с односторонним движением.

«Вот дурочка», – беззлобно подумала Катя и тут же вспомнила, как выходила с отцом со двора на улицу, по которой машины ездили в обе стороны. Подсознательно она и искала такую улицу, но несколько лет назад Малый Власьевский стал односторонним.

В сумочке зазвонил телефон. Обычно в это время ей звонила Соня.

Катя достала телефон и увидела незнакомый номер. Хотела нажать отбой, но неловко скользнула пальцем по сенсорному экрану и приняла вызов. Пришлось ответить.

– Алло?

– Екатерина Александровна, здравствуйте! Всю неделю пытался до Вас дозвониться, все время занято. Уж думал, номер не тот, – говоривший мужчина, судя по голосу, был немолод и казался очень взволнованным.

– Что случилось?

– Я не знаю, в курсе ли Вы… Умер Семен Георгиевич, я вел его дела в России. В свой последний визит он оставил завещание.

– Послушайте, – перебила Катя. – Конечно, я знаю о смерти Семена. И я знаю это завещание, он оставил его за день до смерти.

– Нет-нет! Послушайте, в том-то и дело, что силу имеет другое завещание – составленное раньше и подписанное им в добром здравии. Израильское должно было быть переведено на русский язык с апостилем, чего сделано не было. Таким образом, юридическую силу имеет только предыдущее завещание. И в соответствии с ним Вы и дочь – наследницы всей недвижимости Семена Георгиевича в России.

– Наверное, Вы шутите, – устало сказала Катя. – Извините, сейчас я занята. Я перезвоню Вам позже.

– Конечно. Звоните в любое время! Семен Георгиевич доверял мне, и я должен выполнить его волю! Я был в курсе его дел. Он лично просил меня проследить, чтобы Вы и Соня не остались обделенными.

Говоря по телефону, Катя медленно шла по переулку и по-новому рассматривала знакомые дома.

– Да, я перезвоню, – повторила она, завершая разговор и думая совсем о другом.

Арка во двор шестиэтажного дома под номером четырнадцать показалась знакомой, но проход ей преградили глухие черные ворота. Их появление было вполне понятным: уже много лет жильцы дворов в центре города пытались отгородиться от лишних машин и посторонних людей во дворах шлагбаумами и вот такими железными воротами.

Катя подошла к воротам вплотную, нашла щелку и приникла к ней одним глазом, сощурив другой, чтобы лучше было видно. Когда мама с папой украшали новогоднюю елку в гостиной, она так же подсматривала за ними в замочную скважину, и сердце ее замирало в предвкушении бесконечного счастья.

Как маленькая девочка, Катя стояла у железных ворот и глядела в узкую щелку, по щекам ее текли слезы, но она не чувствовала их. Прямо по центру она видела дверь в подъезд.

– Катя! Не выбегай на дорогу! Подожди меня у арки! – кричал ей отец из прихожей, зашнуровывая ботинки, когда она, открыв дверь, бежала вперед его на улицу.

Вприпрыжку она неслась через двор, но возле арки всегда останавливалась и оборачивалась в ожидании отца. Он шел к ней и широко улыбался.

– Когда я тебя не вижу, у меня сердце в пятки уходит! Не вздумай выбегать на дорогу! – говорил он, и, взявшись за руки, они выходили из арки на улицу.

Катя вздрогнула и отпрянула от щели: с той стороны от подъезда к забору шел молодой мужчина с девочкой лет пяти. Они о чем-то оживленно разговаривали, мужчина улыбался, а девочка шла вперед, забавно подпрыгивая, как это делают дети в предвкушении чего-то очень интересного.

Сердце у Кати сжалось, на спине выступил холодный липкий пот. Ее то кидало в жар, то знобило, но она не чувствовала этого, а вот сейчас, словно вернувшись в свое тело, почувствовала, как ей неуютно в нем. Голова оставалась такой же легкой, как воздушный шарик, но к горлу все настойчивее подступала тошнота.

Она вспомнила, что ничего не ела сегодня, да и вчера вроде бы тоже. Мысль о еде показалась дикой – как и все, произошедшее в последние полтора часа.

Дверь в воротах открылась. Девочка выскочила первой, мужчина вышел за ней. Дверь стала медленно закрываться. Катя хотела было подставить руку, но не решилась.

– Вы к кому? – дружелюбно спросил ее мужчина.

– Я… Я к Суворову, – неуверенно пробормотала Катя.

– Так Суворовы с пацанами отдыхать уехали. Через неделю только будут. Мы их соседи. Сейчас точно дома никого нет.

– Значит, это правда, – сказала Катя.

– Что правда? – не поняла мужчина.

– Простите, я о своем.

Мужчина внимательно посмотрел на Катю и хотел еще о чем-то ее спросить, но девочка уже нетерпеливо тянула его за руку.

– Я могу передать им, что Вы приходили, – сказал он, обернувшись на ходу – Как Вас зовут?

– Не надо. Никак. Не надо, – прошептала Катя.

Она медленно вышла из арки и двинулась по переулку в сторону Сивцева Вражка, не помня, что оставила машину на Остоженке, и не вполне понимая, куда ей вообще идти.

Навстречу спешили прохожие, кто-то заглядывал Кате в лицо, кто-то оборачивался. Красивая, хорошо одетая молодая женщина с белым как снег лицом и невидящим взглядом шла по Малому Власьевскому переулку и что-то шептала, разговаривая сама с собой.

Кате казалось, что она совсем одна: бредет по пустынной, растрескавшейся земле, а где-то рядом рушатся пирамиды ее собственных иллюзий.

Так вот куда пропала Марина, переставшая общаться с Катей после нескольких попыток наладить отношения и забыть о ссоре из-за Майкла… Все эти годы Катя корила себя за то, что обидела сестру, и не оставляла надежды помириться с ней в будущем, не зная, что Марина растит двоих сыновей с Катиным отцом.

Так вот из-за чего мать разошлась с отцом: зная ее неуступчивый, экзальтированный характер, Катя отлично понимала, что даже недоразумение с проснувшейся и пришедшей в гостиную Мариной она могла принять за чудовищную измену.

Так вот почему не только мать, но даже любимая бабушка не хотели говорить с Катей об отце: ее берегли от этого нелепого, постыдного семейного скандала. Вот только эта забота оказалась палкой о двух концах. Пока Анна Ионовна и мать выстраивали свою систему защиты, Катя старательно лепила в мечтах и фантазиях собственный образ отца, и, конечно, как всякий придуманный герой, он вышел таким, что накрыл своей исполинской тенью всех ее будущих, а теперь уже прошлых мужчин. В каждом из них она искала идеальный образ отца и, если находила хоть толику, отдавала себя целиком, без остатка. А когда реальность расходилась с воображаемым образом, прекрасный полет прекращался, и она больно ударялась о землю. И не мудрено – разве можно найти того, кого нет?

Катя осознала, что всю свою жизнь она видела все в черном свете. Она сама себя загнала в неподходящие для нее рамки – идеализировала отца, подстраивалась под Майкла, потом бездарно рассталась с Семеном. В свои сорок с хвостиком она поняла, что проблема-то в ней самой. Да, она так и не вышла замуж. «Мать-одиночка» до сих пор звучит с пренебрежением и укором. Ну и что? С этим можно жить.

Кто-то грубо толкнул ее:

– Смотреть надо, куда идешь!

Тут же в спину послышалось сочувственное:

– Эй, девушка! Вам плохо? Может, скорую вызвать?

Катя хотела обернуться, чтобы ответить «Не надо», но земля под ногами покачнулась, и сама Катя почувствовала, что начинает кружиться вместе с землей, как на карусели. Она оперлась о стену дома, но и дом тоже податливо покачнулся и поплыл прочь от руки. В следующее мгновение Катю как будто перевернули, и она увидела белесое небо и яркий свет, переливающийся золотыми песчинками.

Где-то поблизости суетились люди.

– Женщине плохо!.. Скорую вызовите кто-нибудь!.. Да какое ноль-три, сто двенадцать набирать надо!.. Пропустите, я врач!

Катя совсем не ощущала своего тела. Ей стало вдруг хорошо и удивительно спокойно. Она завороженно смотрела, как в искрящейся пыльце порхают золотые бабочки, со всех сторон звучала какая-то очень знакомая мелодия. Сначала Кате показалось, что это «Хор пленных иудеев» из «Набукко» Джузеппе Верди, но потом она поняла, что такую музыку, какую слышала она, не смог бы сочинить человек. Музыка влекла за собой, и сама она, словно став бабочкой, устремлялась все выше и выше к сияющему куполу.

Вдруг музыка оборвалась. Катя снова увидела белесое небо, а на его фоне – лицо мужчины, тоже показавшееся знакомым. Приподняв ее голову, мужчина вглядывался ей в лицо. За ним, высоко в небе, над городом в полной тишине парили тучи. Внизу проплывали крыши, шпили, купола. Катя слабо улыбалась и не могла поверить, что все это – правда: мужские руки, которые держат ее, не давая коснуться земли, и медленный полет двух тел вопреки всем законам природы.

– Катя! Катя, очнись! – мужчина бил ее по щекам и сам морщился от того, что ему приходилось это делать. – Очнись!

– Денисов, это ты? – недоверчиво спросила Катя.

– Ну, слава Богу! Конечно, я. Что случилось?

– Не знаю.

– Ты в обморок упала. Погоди, не вставай. Следи глазами за моим пальцем. Так, так, хорошо. Не сильно ударилась?

Катя покачала головой. Денисов помог ей сесть и опереться спиной о стену дома.

– У меня голова кружилась.

– Дай отгадаю… – Денисов прищурился. – Ты опять ничего не ела сегодня?

– Нет, – Катя покачала головой. – И вчера тоже.

– Каждый раз, когда я тебя вижу, ты на грани нервного истощения и голодна. Вставай осторожно, обопрись на меня. Машина там, за углом. Ты что тут делала-то?

– Искала квартиру на Арбате.

– Пойдем, я тебя накормлю, а потом уж и квартиру найдем, если надо.

– Нет, не надо. В другой раз.

Денисов взял ее под руку и повел к своей машине. Катю все еще не покидало ощущение полета. В больших лужах на асфальте отражалось серое небо. Когда они проходили мимо этих луж, картина «Над городом» повторялась: Денисов, влекущий вперед Катю, будто парил в небесах.

– Тебе плохо? – спрашивал ее Денисов. – Плохо? Хочешь, я понесу тебя?

– Нет, – улыбнулась Катя. – Все хорошо.

Она подняла голову к небу и увидела солнце, выглянувшее из-за туч и осветившее арбатские улочки. Катя зажмурилась и представила себе картину Шагала.

Сколько влюбленных взлетели сейчас над городом? Десять? Может быть, сто?..

Катя крепче взялась за руку Денисова. Ее родной, любимый Арбат стоил того, чтобы идти по нему, спустившись с небес.

Content

Ольга Фарбер
Ищу квартиру на Арбате

Глава I Ночной звонок

Глава II Бедные девочки

Глава III Фостер

Глава IV Без права на ошибку

Глава V Словам Москва не верит

Глава VI Свободное плавание

Глава VI Свободное плавание

Глава VIII Степной волк

Глава IX Когда цветет лаванда

Глава X Над городом