КРУТОЙ СЮЖЕТ 1993, № 1

Жорж Сименон

ЗНАКОМАЯ МАДАМ МЕГРЭ

Элери Квин

ОДНИ ШПИОНЯТ, ДРУГИЕ УБИВАЮТ

Владимир Моргунов

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Жорж Сименон

ЗНАКОМАЯ МАДАМ МЕГРЭ

Перевод А. Б. Корабельникова

Печатается по изданию «На боевом посту», 1992, 6-12

Часть первая

Шел одиннадцатый час утра. Мартовского утра: воздух холодил, а солнце над Парижем искрилось. Дойдя до площади Республики, она вполне могла бы сесть в автобус, доехать до бульвара Барбэ и подошла бы к Анверс-скверу точнехонько к одиннадцати часам — времени визита к врачу. Но из-за этой хрупкой дамы она, выигрывая время, проделывала весь путь под землей, сев в метро «Ришар — Ленуар».

Мегрэ говорил с ней на эту тему немного: три последних недели он был сильно занят.

— Ты уверена, что нет хорошего дантиста по соседству с нами?

Мадам Мегрэ никогда прежде не приходилось лечить зубы. А тут соседка, мадам Робли, все уши прожужжала ей о докторе Флореско: «У него пальцы, как у пианиста. Вы даже не заметите, как он сделает свое дело. А если сошлетесь на меня, то он и возьмет недорого».

Это был румын, чей кабинет располагался на четвертом этаже дома на пересечении улицы Турго и авеню Трудэн, напротив Анверс-сквера. Каждый раз визит назначался на одиннадцать часов. Мадам Мегрэ ездила туда семь или восемь раз, и это стало уже входить в привычку.

В первый день из-за болезненного страха опоздать она приехала раньше и добрую четверть часа дрожала в перегретой газовой плиткой комнате. В следующий раз ей опять пришлось ждать. Третий визит совпал с ярким солнечным утром, сквер был наполнен птичьим щебетаньем, и она решила дождаться своего часа на скамейке. Тогда-то она и познакомилась с той самой дамой и ее малышом, ради встреч с которыми теперь выходила пораньше из дому и ездила исключительно на метро.

Одно удовольствие было смотреть на зеленеющую лужайку, на ветви деревьев с проклюнувшейся листвой. Со скамьи открывался залитый солнцем бульвар Рошешуар, по которому ползали автобусы — зеленые с белым, похожие на больших животных, а между ними проскальзывали такси.

Сейчас дама была уже там. Как и прежде — в голубом платье и белой шляпке, которая так ее молодила. Она подвинулась, освобождая место мадам Мегрэ, а та протянула мальчугану плитку шоколада.

— Скажи спасибо, Чарльз.

Ему было два года. Поразительно большие черные глаза с длинными ресницами делали его похожим на девочку. Поначалу, слушая его лепет, мадам Мегрэ думала, что он еще не научился говорить. Но вскоре она поняла, что имеет дело с иностранцами, но поинтересоваться национальностью не осмелилась.

— По мне, несмотря на ливни, март — лучший месяц в Париже, — сказала мадам Мегрэ. — Некоторые предпочитают май или июнь, но в марте столько свежести.

Она все время поглядывала на окно кабинета дантиста: там была видна голова пациента, обычно приходившего раньше нее. Это был мужчина лет пятидесяти, ворчун. Ему предстояло лечить практически все зубы. С ним она познакомилась тоже. Он оказался уроженцем Дюнкерка, жил поблизости у замужней дочери.

Этим утром мальчуган, вооружившись красным ведерком и совком, играл камушками. Он был, как всегда, очень ухожен.

— Я думаю, мне осталось не больше двух сеансов, — вздохнула мадам Мегрэ. — Доктор Флореско сегодня займется последним зубом.

Услышав это, дама улыбнулась. Она прекрасно говорила по-французски, а легкий акцент лишь добавлял очарования. Без шести или семи минут одиннадцать она снова улыбнулась, глядя на вывозившегося в пыли ребенка, потом вдруг принялась что-то внимательно рассматривать на авеню Трудэн. Затем, казалось, колеблясь, поднялась и быстро проговорила:

— Не могли бы вы минуточку приглядеть за ним? Я сразу же вернусь.

Занятая мыслями о визите к врачу, мадам Мегрэ хотела только, чтобы мать поскорее вернулась, но из деликатности даже не повернулась, чтобы посмотреть, куда та пошла.

Малыш словно бы ничего и не заметил. Присев на корточки, он собирал в свое красное ведерко щебень, чтобы тут же высыпать его.

Мадам Мегрэ не носила часов. Те, что у нее были, не шли уже несколько лет, но и мысли не возникало отнести их к часовщику.

На лавку присел старик; наверно, он жил по соседству, она его уже видела здесь.

— Месье, не будете ли вы так любезны сказать, который час?

Видимо, у него тоже не было часов, поскольку он ответил:

— Около одиннадцати.

Голова пациента в окне исчезла. Мадам Мегрэ начала волноваться. Она испытывала неудобство, заставляя ждать доктора Флореско — такого кроткого и обходительного. Но молодой дамы в белой шляпке не было. А что, если ей внезапно стало плохо? Или она заметила кого-нибудь, с кем срочно потребовалось переговорить?

Площадь пересекал сержант полиции, и мадам Мегрэ поднялась уточнить время. Было ровно одиннадцать часов.

Дама не возвращалась. Ребенок поднял глаза на скамью, увидел, что его матери нет, но, похоже, не обеспокоился.

Если бы мадам Мегрэ могла хотя бы предупредить дантиста. Для этого стоило лишь перейти улицу и подняться на четвертый этаж. Она хотела было попросить старика присмотреть за мальчуганом, но все же не осмелилась и продолжала поглядывать по сторонам со все возрастающим беспокойством.

Снова спросила время у прохожего. Было двадцать минут двенадцатого. Старик ушел. Вокруг никого. Уже и тот, кто был записан перед ней к Флореско, вышел из здания на углу и направился к улице Рошешуар.

Что же произошло с маленькой дамой? Если бы она попала под машину, то непременно собралась бы толпа, бежали бы люди.

Ситуация была непонятнейшая. Вот уж Мегрэ посмеется над ней! Хорошо, хоть ребенок не начал капризничать.

— Как тебя зовут? — спросила она малыша.

Но он смотрел на нее своими темными глазами и не отвечал.

— Ты знаешь, где живешь?

Он не понимал ее. Он не знал французского языка. Мать не возвращалась. В полдень, когда в квартале раздались гудки, строители заполнили соседний бар, она так и не появилась.

Доктор Флореско вышел из дома и сел за руль небольшого черного автомобиля, мадам Мегрэ так и не осмелилась оставить ребенка и подойти извиниться.

Теперь объектом ее беспокойства была курица, оставленная на огне. Мегрэ предупредил ее, что, по всей вероятности, раньше часа завтракать не придет.

Не лучше ли ей обратиться в полицию? Но для этого тоже нужно покинуть сквер. Если она возьмет ребенка с собой, а в это время вернется его мать, та с ума сойдет от беспокойства. Бог знает, куда бросится она его искать? Оставить же двухлетнего малыша посреди сквера, в двух шагах от беспрестанного потока автобусов и машин — об этом и думать нечего.

— Месье, извините, не могли бы вы сказать, который час?

— Половина первого.

Определенно курица начала подгорать. Мегрэ вот-вот придет, и впервые за годы совместной жизни он не застанет супруги дома. Позвонить ему невозможно, для этого надо уйти из сквера и зайти в бар. Вот если бы сейчас она увидела полицейского, то представилась бы и попросила его позвонить мужу. Но как назло ни одного не видно. Она изнервничалась, напряженно озираясь по сторонам и вскакивая при виде всякой белой шляпки.

За полчаса насчитала более двадцати белых шляпок и обладательницами доброй четверти из них были молодые женщины в голубом.

* * *

В одиннадцать часов, когда мадам Мегрэ, оставшись в сквере одна с чужим ребенком, только-только начинала волноваться, Мегрэ, надвинув шляпу, вышел из своего кабинета, бросил несколько слов Люка и, ворча, направился к маленькой двери, соединявшей уголовную полицию с Дворцом Правосудия. Это стало его нудной обязанностью, примерно с тех же пор, как мадам Мегрэ зачастила к своему дантисту. Комиссар шел по коридору, где располагались кабинеты судебных следователей, возле которых на скамьях постоянно сидели какие-то странные личности, некоторые из них — под охраной двух жандармов. Он остановился перед дверью с табличкой «Судья Доссен» и постучал.

— Присаживайтесь, Мегрэ. Закуривайте свою трубку. Читали сегодняшнюю статью?

— Я еще не видел газет.

Судья подтолкнул одну из лежащих перед ним. Огромный заголовок на первой странице гласил:

«ДЕЛО СТЮВЕЛЯ». МЕСЬЕ ФИЛИПП ЛИОТАРД ОБРАЩАЕТСЯ В ЛИГУ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА.

— У меня был долгий разговор с прокурором, — сказал Доссен. — Он того же мнения, что и я. Мы не можем выпустить переплетчика на свободу. Лиотард сам помешает нам своей озлобленностью.

Еще несколько недель назад это имя было практически неизвестно во Дворце. Филипп Лиотард, только что отметивший тридцатилетие, никогда еще не выступал защитником в серьезном деле. Пробыв пять лет секретарем одного известного адвоката, он только начал самостоятельно становиться на ноги и все еще жил в холостяцкой, лишенной всякого престижа квартире на улице Бержер рядом с домом свиданий.

С тех пор как возникло дело Стювеля, газеты писали о Лиотарде каждый день: он давал громкие интервью, рассылал официальные сообщения, появлялся на экранах в хронике, то готовый взорваться, то с саркастической улыбкой.

За три недели дело Стювеля захватило всеобщее внимание и обрело целый ряд подназваний, как роман с продолжением.

Начинался он так:

ПОДВАЛ НА УЛИЦЕ ТЮРЕНН.

По случайности это произошло в квартале, который Мегрэ хорошо знал и даже мечтал в нем поселиться, менее чем в пятидесяти метрах от площади Вогез.

Надо идти, минуя узкую улицу Франк-Буржуа на углу площади и поднимаясь по улице Тюренн по направлению к площади Республики, и тогда по левей стороне сначала будет окрашенное желтым бистро, потом молочная Сальман. По соседству расположена мастерская, на витрине которой выцветшими буквами значится: «Художественный переплет». В следующей лавке вдова Раже торгует зонтами.

Между мастерской и витриной с зонтиками — ворота и арка с будкой для швейцара, а в глубине старинная частная гостиница, превращенная теперь в скопище контор и квартир.

ТРУП В КАЛОРИФЕРЕ?

О чем публика не ведала и что посчитали необязательным сообщать прессе, так это тот факт, что дело вскрылось по чистой случайности. Однажды утром в почтовом ящике Уголовной полиции на набережной Орфевр был обнаружен грязный кусок оберточной бумаги с надписью: «Переплетчик с улицы Тюренн сжег труп в своем калорифере».

Подписи, конечно, не было. Анонимку доставили в кабинет Мегрэ, но тот отнесся к ней скептически и никого из своих старых инспекторов беспокоить не стал, а послал маленького Лапуанта, еще молодого и жаждущего отличиться.

Лапуант установил, что на улице Тюренн действительно проживает переплетчик Франц Стювель, фламандец, обосновавшийся во Франции двадцать пять лет назад. Представляясь работником санитарной службы, инспектор переговорил с соседями и вернулся с тщательным докладом.

— Стювель работает, можно сказать, прямо в витрине, господин комиссар. В глубине мастерской, где совсем темно, деревянная перегородка, за которой Стювель устроил себе место для ночлега. Лестница ведет в полуподвальное помещение, там у него кухня. Есть еще комнатушка, которую нужно освещать даже днем, это столовая. И наконец, подвал.

— С калорифером?

— Да. Старая модель, к тому же, кажется, в не очень хорошем состоянии.

— Работает?

— Этим утром не разжигали.

В пять часов пополудни уже бригадир Люка отправился на улицу Тюренн с обыском. К счастью, он догадался на всякий случай захватить с собой ордер, поскольку переплетчик отстаивал неприкосновенность своего жилища.

И хотя Люка возвратился тогда практически ни с чем, теперь, когда это дело превратилось в сущий кошмар для уголовной полиции, тот обыск расценивается как несомненная удача.

В глубине калорифера при просеивании пепла он обнаружил два зуба — два человеческих зуба — и доставил их в лабораторию.

— Что за человек этот переплетчик? — спрашивал Мегрэ, в то время еще воспринимавший это дело как бы со стороны.

— Ему около сорока пяти лет. Блондин, кожа с отметинами ветряной ослы, голубые глаза, на вид спокойный. Его жена, кстати, намного моложе.

Как стало известно, Фернанда приехала в Париж прислугой на все и поначалу несколько лет протирала подметки на Севастопольском бульваре.

Ей было тридцать шесть лет, со Стювелем жила вот уже десять лет, хотя лишь три года назад их брак без особого шума зарегистрирован в мэрии 3-го округа.

Из лаборатории прислали отчет. Зубы принадлежали мужчине лет тридцати; возможно, довольно полному; причем несколькими днями раньше они еще служили ему по своему прямому назначению.

Стювель был вежливо доставлен в кабинет Мегрэ, и «карусель» завертелась. Переплетчик носил очки с толстыми стеклами в стальной оправе. Густые, довольно длинные волосы спутались, галстук сбился в сторону.

Это был образованный, начитанный человек. Он казался спокойным, рассудительным, его тонкая кожа легко покрывалась румянцем.

— Как объясните тот факт, что в вашем калорифере нашли человеческие зубы?

— Никак не объясню.

— В последнее время вы не теряли зубы? Тогда, может быть, ваша жена?

— Ни то и ни другое. У меня они вообще вставные. И он вытащил искусственные челюсти изо рта, а затем привычным жестом вставил их на место.

— Опишите поподробней, чем вы занимались вечерами 16, 17 и 18 февраля?

Допрос происходил вечером 21-го, после визитов Лапуанта и Люка на улицу Тюренн.

— На них приходится среда?

— 16-ое.

— В таком случае, как и во все среды, я ходил в кинотеатр Святого Павла на улице Сент-Антуан.

— С женой?

— Да.

— А в остальные дни?

— В субботу после полудня Фернанда уехала.

— Куда она направилась?

— В Конкарно.

— Отъезд планировался заранее?

— Ее немощная мать живет с дочерью и зятем в Конкарно. В субботу утром мы получили телеграмму от ее сестры Луизы, что мать тяжело больна, и Фернанда уехала с первым же поездом.

— Не позвонив?

— У них нет телефона.

— Мать была плоха?

— Она оказалась в полном здравии. Луиза телеграмму не посылала.

— Тогда кто же?

— Мы не знаем.

— А раньше вас не разыгрывали?

— Никогда!

— Когда вернулась ваша жена?

— Во вторник. Пару дней отдохнула среди своих…

— А чем вы занимались в это время?

— Я работал.

— Сосед показывает, что все воскресенье из вашей трубы валил густой дым.

— Возможно. Было холодно. Это была правда. В воскресенье и понедельник резко похолодало, и в пригороде отмечались сильные заморозки.

— Во что вы были одеты в субботу вечером?

— В то же, что и каждый день.

— После закрытия никто к вам не приходил?

— Никто, только один заказчик забрал свою книгу. Дать вам его имя и адрес?

Это был человек известный, член «Ста библиотек».

— Ваша консьержка мадам Салазар слышала, как в тот вечер около девяти часов хлопнула ваша дверь. Несколько человек оживленно беседовали.

— Возможно, эти люди разговаривали на тротуаре, но не у меня. Весьма вероятно, что, если они были возбуждены, как считает мадам Салазар, они могли стучать в витрину.

— Сколько у вас костюмов?

— Поскольку у меня только одно тело и одна голова, у меня один костюм и одна шляпа, а также старые брюки и свитер, в которых я работаю. Ему показали темно-синий костюм, обнаруженный в шкафу в спальне.

— Этот?

— Это не мой.

— Как же он оказался у вас?

— Я никогда его не видел. Кто-то подложил его в мое отсутствие. Вот уже шесть часов как я здесь.

— Пожалуйста, наденьте пиджак.

Он оказался впору.

— Вы видите эти пятна, напоминающие ржавчину? Это кровь, как показала экспертиза, человеческая кровь. Ее безуспешно пытались смыть.

— Эта одежда мне не знакома. — Мадам Роже, торгующая зонтами, показывает, что часто видела вас в синем, особенно по средам, когда вы ходили в кино.

— У меня был синий костюм, но вот уже два месяца, как я его выбросил.

После этого первого допроса Мегрэ был хмур. У него состоялся долгий разговор с судьей Доссеном, после чего они вместе отправились к прокурору.

Только тот мог дать санкцию на арест.

— Эксперты единодушны? В остальном, Мегрэ, дело за вами. Вперед! Этого малого оставлять на свободе нельзя.

На следующий день месье Лиотард вышел из тени и с тех пор преследовал Мегрэ как сварливый ворчун.

Среди газетных подзаголовков был один, свидетельствовавший о небольшом успехе.

ЧЕМОДАН-ФАНТОМ.

Молодой Лапуант утверждал, что, когда он посетил переплетчика под видом работника санитарной службы, в мастерской под столом он видел красновато-коричневый чемодан.

— Это был обычный, потертый чемодан. Я задел его невзначай и опрокинул. Извинившись за свою оплошность, я бросился его поднимать и почувствовал, что он неестественно тяжел.

Однако в пять часов пополудни, когда Люка явился с обыском, его уже не было. Точнее, чемодан был, такой же коричневый, такой же потертый, но, как утверждал Лапуант, совсем не тот.

— Это чемодан, с которым я ездила в Конкарно, — сказала Фернанда. — У нас никогда не было другого. Да мы и не путешествуем, если так можно выразиться.

Лапуант упорствовал, клялся, что это другой чемодан, что тот был светлее и ручка у него была подвязана веревкой.

— Если бы мне нужно было отремонтировать чемодан, — возражал Стювель, — я бы не стал это делать с помощью веревки. Не забывайте, что я переплетчик, и моя профессия — работать с кожей.

Тем временем Лиотард настойчиво собирал отзывы библиофилов, из которых следовало, что Стювель один из лучших, может быть, даже самый лучший переплетчик в Париже, и именно ему коллекционеры доверяли тонкие работы, особенно по восстановлению старинных переплетов.

Все сходились во мнении, что он был человеком спокойным, проведшим практически почти всю свою жизнь в мастерской, и что полиция напрасно ворошит его прошлое.

То же самое и с Фернандой. Он знал ее, когда она еще «утюжила» тротуары, и вытащил ее оттуда. Но с тех, теперь уже давних пор Фернанду не в чем упрекнуть.

Уже четыре дня Торранс находился в Конкарно. На почте он нашел оригинал телеграммы, написанной от руки печатными буквами. Служащая вроде бы вспомнила, что отправляла ее женщина, и Торранс был теперь весь в трудах. Устанавливая лиц, недавно вернувшихся из Парижа, он опрашивал по двести человек в день.

— Мы сыты по горло так называемой непогрешимостью комиссара Мегрэ! — заявил месье Лиотард одному из журналистов.

И он рассказал историю о связи этого дела с выборами в 3-м округе, которую, вполне возможно, затеяли определенные силы, чтобы спровоцировать в квартале скандал с политической подоплекой.

Судье Доссену тоже доставалось, и эти нападки, не всегда деликатные, заставляли его краснеть.

— Неужели нет ни малейшего нового следа?

— Ищем. Все вдесятером, что редко бывает; есть люди, которых мы опрашиваем в двадцатый раз. Люка надеется найти портного, который сшил синий костюм.

Как обычно, когда дело будоражит общественное мнение, они ежедневно получали сотни писем. Все скрупулезно проверялось, выслушивались даже явные дураки, если те заявляли, что что-то знают.

Без десяти час Мегрэ сошел с автобуса на углу бульвара Вольтер и, по обыкновению бросив взгляд на свои окна, с удивлением заметил, что, несмотря на палящее вовсю солнце, окно в стоповой закрыто.

Тяжело ступая, он поднялся по лестнице и взялся за ручку двери, но она не открывалась. Бывало, одеваясь или переодеваясь, мадам Мегрэ закрывала дверь на один оборот. Он открыл своим ключом, увидел облако сизого дыма и поспешил на кухню выключить газ. В кастрюле курица, морковь, лук спеклись в черную массу. Он открыл все окна, и когда, спустя полчаса, запыхавшаяся мадам Мегрэ открыла дверь, она застала его с куском хлеба и сыра в руке.

— Который час?

— Полвторого, — спокойно ответил он.

Он никогда не видел ее в таком состоянии — шляпка на боку, губы дрожат.

— Послушай, не смейся.

— Я не смеюсь.

— И не сердись на меня. Я не могла поступить иначе и хотела бы видеть, что бы ты сделал на моем месте. Но как подумаю, что ты на обед ешь кусок сыра!..

— Дантист?

— Я его даже не видела. С без пятнадцати одиннадцать до этого времени торчала, как вкопанная, посреди сквера Анверс.

— Тебе стало плохо?

— Разве я когда-нибудь на что-то серьезно жаловалась? Нет. Это из-за малыша.

— Какой малыш? Чей малыш?

— Я тебе рассказывала о даме в голубом и ее ребенке, но ты же некогда не слушаешь. Я познакомилась с ней, ожидая назначенного дантистом часа. Сегодня же она вдруг ушла и попросила последить немного за ее ребенком.

— И не вернулась? Что ты сделала с малышом?

— Она все-таки вернулась, всего четверть часа назад. Я прилетела на такси.

— Что же она сказала, вернувшись?

— Самое интересное, что она ничего мне не сказала. Я проторчала, как флюгер, посреди сквера с малышом, который так плакал, что прохожие начали останавливаться. А эта подкатила на такси к углу авеню Трудэн и даже не соизволила выйти из машины, лишь открыла дверцу и помахала. Малыш бросился к ней, я, испугавшись, что он упадет и разобьется, — за ним. Он заскочил в такси, и, прежде чем я добежала, дверца захлопнулась! «Завтра, — крикнула она. — Я все объясню вам завтра. Извините меня…» Она даже спасибо не сказала. Укатила в сторону бульвара Рошешуар и потом — налево, к площади Пигаль.

У мадам Мегрэ перехватило дыхание, она умолкла и сдернула шляпку таким резким жестом, что волосы рассыпались.

— Смеешься?

— Совсем нет.

— Сознайся, что это тебя смешит. Хотя чему тут смеяться: человек оставляет ребенка незнакомке на два с летим часа, даже не зная, как меня зовут.

— А ты? Ты знаешь как ее зовут?

— Нет.

— А где она живет, знаешь?

— Ничего я не знаю, кроме того, что визит к врачу сорвался, курица сгорела, а ты сидишь на краешке стола и ешь сыр, как… как…

И, не найдя подходящего слова, она заплакала и ушла в спальню, чтобы переодеться.

Часть вторая

У Мегрэ была своя собственная манера подниматься на второй этаж дома на набережной Орфевр. В начале лестничного пролета, куда уличный свет проникал почти беспрепятственно, у него был безучастный, довольно равнодушный вид. Потом, по мере приближения к своему кабинету, он как бы пропитывался его заботами. Ну а проходя мимо привратника, он был уже патроном.

В последнее время у него появилась привычка: прежде чем войти в свой кабинет, сделать крюк, заглядывая в комнату инспекторов. И вот, не снимая шляпы и пальто, он вступил в «Гран-Тюренн».

Приобретавшее размах дело Стювеля набивало оскомину уголовной полиции; Люка, которому была доверена вся тяжесть сбора и обобщения, сравнения и систематизации сведений, не ждал, пока работа его захлестнет, и сам звонил по телефону, просматривал почту, касающуюся этого дела, принимал информаторов.

Поскольку в кабинете инспекторов, где царила нескончаемая сутолока, этим делом заниматься невозможно, он нашел прибежище в соседней комнате, на двери которой чья-то шутливая рука и не преминула написать «Гран-Тюренн».

Как только кто-то из инспекторов заканчивал какое-либо дело или возвращался с задания, всегда находился охотник поинтересоваться:

— Ты свободен?

— Да.

— Обратись к «Гран-Тюренн»! Он нанимает на работу.

Это была правда. В подчинении Люка никогда не было достаточного числа людей для проверок, и в отделе не осталось ни одного сотрудника, который хотя бы раз не обошел улицу Тюренн.

Всем был известен перекресток возле мастерской переплетчика с тремя кафе: сначала кафе-ресторан на углу улицы Франк-Буржуа, потом «Гран-Тюренн» и наконец в тридцати метрах от него на углу площади Вогез «Boreзский табак», превратившееся в штаб-квартиру журналистов. Они тоже занялись этим делом.

Полицейские, в свою очередь, чаще бывали в «Гран-Тюренн», сквозь витрины которого хорошо просматривалась мастерская фламандца. Кафе стало их штаб-квартирой, а кабинет Люка — своего рода филиалом.

Ну а самое удивительное заключалось в том, что бравый Люка, поглощенный обработкой сведений, был, пожалуй, единственным, кто не заходил сюда после своего первого визита.

Однако этот угол он знал лучше всех. Он знал, что за кафе «Гран-Тюренн» был магазин тонких вин «Погреб Бургундии». Он был знаком с его владельцами, и ему стоило лишь достать соответствующую карточку, чтобы вспомнить, что они отвечали на тот или иной вопрос.

Нет. Они ничего не видели. В субботу вечером они отправились в долину Шеврез, где провели уик-энд в собственном домике.

За «Погребом Бургундии» была лавочка сапожника, которого звали месье Буске.

Этот, напротив, рассказал много, но у него был изъян: об одном и том же он говорил по-разному. Все зависело от времени дня, когда его расспрашивали, от количества рюмок, выпитых безразлично на каком из трех углов.

Потом, там еще был писчебумажный магазин Фрера — мелкооптовая торговля, и позади, во дворе, — картонажное производство.

Над мастерской Франца Стювеля, на втором этаже старинной частной гостиницы, штамповали серийные украшения. Это был дом «Сац и Лапински», где работали двадцать женщин и четыре-пять мужчин, чьи имена воспроизвести нет никакой возможности.

Допрошены были все, некоторые четыре или пять раз, разными инспекторами, не говоря уж о многочисленных опросах, проведенных журналистами. Два белых деревянных стола в кабинете Люка были завалены ворохами бумаг, планов, меморандумами, и только он мог во всем этом ориентироваться. И еще. Он беспрестанно делал какие-то пометки.

В этот день после обеда Мегрэ молча расположился у него за спиной, тихонько посасывая трубку.

Страница, озаглавленная «Мотивы», была черна от записей, вычеркнутых одна за другой.

Искали политическую сторону этого дела. Не в том смысле, который вкладывал месье Лиотард, поскольку его умствования не выдерживали никакой критики. Но Стювель, живший уединенно, мог вполне принадлежать к какой-нибудь подрывной организации. Это ничего не дало. Чем больше ворошили его жизнь, тем больше убеждались, что ничего примечательного в ней нет. Исследованные одна за другой книги из его библиотеки были написаны мировыми классиками и отобраны человеком умным, высокообразованным. Он не только их читал и перечитывал, но и делал пометки на полях.

Ревность? Фернанда никуда не ходила без него, крутилась только в своем квартале, и со своего рабочего места он мог отлично проследить, в какие именно лавки она заходила за покупками.

Прорабатывали и версию, нет ли связи предполагаемого убийства с близостью к предприятию «Сац и Лапински». Однако у фабрикантов из украшений ничего не было украдено. Ни хозяева, ни рабочие близко не знали переплетчика, разве только видели его сквозь витрину.

Никакой связи не было и с Бельгией, Стювель ее покинул в восемнадцать лет и никогда туда не возвращался. Он не занимался политикой и ничто не наводило на мысль о его принадлежности к фламандскому экстремистскому движению.

Отработали все версии. Для очистки совести Люка проверял самые дурацкие предположения в надежде хоть на малейшее везение. Когда он входил в кабинет инспекторов, всем было ясно, что это означает новый круг проверок на улице Тюренн и вокруг.

— Возможно в этом что-то есть, — говорил он в этот раз Мегрэ, тыча пальцем в кучу разрозненных бумаг. — Я собрал сведения по всем шоферам такси. Среди них есть один подходящий, натурализовавшийся русский. Это должно подтвердиться.

У него в ходу было слово «подтвердиться».

— Я хотел установить, не приезжали ли 17 февраля с наступлением ночи один или несколько человек к переплетчику. Так вот. Шофер по имени Жорж Рескин был нанят тремя клиентами в ту субботу приблизительно в 20.15 около вокзала Сент-Лазар и привез их на угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа. Было около половины девятого, когда он их высадил, что не очень-то клеится с показаниями консьержки по поводу слышанного ею шума. Таксист не знает своих пассажиров. Однако один из сидевших сзади показался ему самым значительным. По говору это был явно выходец с Ближнего Востока.

— На каком языке они говорили между собой?

— На французском. Другой, тучный блондин, лет тридцати, с сильным венгерским акцентом, казался беспокойным, не в своей тарелке. Третий, француз, неопределенного возраста, одетый много хуже, чем его компаньоны, кажется, не принадлежал к их кругу.

Выйдя из машины, все трое направились вверх по улице Тюренн в направлении дома переплетчика.

Если бы не эта история с такси, Мегрэ и не вспомнил бы о приключении своей жены.

— Поскольку ты занимаешься шоферами, может, тебе что-нибудь известно о небольшом сегодняшнем происшествии. Это не имеет ничего общего с нашим делом, но…

Люка был готов видеть связь в событиях, куда более отдаленных и случайных. Придя утром на службу, он сразу же сопоставлял все рапорты муниципальной полиции, чтобы убедиться: не появилось ли чего существенного, относящегося к его деятельности.

В своем кабинете в одиночку он проделывал такой огромный объем работы, о котором публика, следившая по газетам за делом Стювеля, как за романом с продолжением, даже и не подозревала.

Мегрэ в нескольких словах рассказал историю дамы в белой шляпке и ее ребенка.

— Ты можешь позвонить в полицию 9-го округа. Тот факт, что она каждое утро приходит на одну и ту же скамейку в сквере Анверс, дает основание полагать, что и живет она в этом квартале. Пусть проверят в окрестностях, у торговцев, в гостиницах и меблированных комнатах.

Проверки! В недавние времена в кабинете можно было застать десяток инспекторов, курящих, строчащих рапорта, читающих газеты, а то и играющих в карты. Теперь же редко когда можно было увидеть хотя бы двоих одновременно. И если они на свою беду появлялись, то тут же «Гран-Тюренн» открывал дверь своего «логовища».

— Малыш, ты свободен? Зайди на минутку. — И еще один бедняга отправлялся по следу.

Исчезнувший чемодан искали по всем привокзальным камерам хранения и у старьевщиков. Маленький Лапуант, может, был и неопытен, но серьезен и неспособен на глупые выдумки. Этот чемодан был там, в мастерской Стювеля, а пять часов спустя Люка его уже не нашел.

Но вот, по показаниям соседей, Стювель в тот день никуда не выходил, и никто не видел, чтобы Фернанда выходила с чемоданом или тюком.

Может быть, он избавился от него под видом какой-нибудь исполненной переплетной работы? Это тоже было проверено. Послу Аргентины для одного из документов Стювель изготовил роскошный переплет, но он был не так объемен, и посыльный унес его под мышкой.

Мартин, самый образованный сотрудник в уголовной полиции, почти неделю просидел в мастерской переплетчика, придирчиво просматривал его книги, исследуя работы, проделанные им за последние месяцы, созванивался по телефону с его клиентами.

— Это необыкновенный человек, — сделал он заключение. — Его клиентура — самая избранная, какая только может быть. Все полностью ему доверяли. Именно поэтому он выполнял заказы многих посольств.

Послы обращались к нему потому, что он слыл специалистом в области геральдики и обладал большим набором прессов для тиснения гербов, что позволяло украшать переплеты книг и документов геральдическими знаками разных стран.

— Я понимаю, шеф, вы не очень довольны. Но вот увидите, из этого обязательно что-нибудь получится.

И никогда не падающий духом, отважный Люка показал на сотни бумаг, которые он копил не унывая.

— Нашли зубы в калорифере, не так ли? И это еще не все. Кто-то послал телеграмму из Конкарно, чтобы вытянуть туда жену Стювеля. На висевшем в шкафу синем костюме обнаружены пятна человеческой крови, которые безуспешно пытались замыть. Что бы ни говорил и ни предпринимал месье Лиотард, я это дело не брошу.

В отличие от своего бригадира, который этой писаниной прямо упивался, комиссар был удручен и особого значения ей не придавал.

— О чем вы думаете, патрон?

— Ни о чем. Я в затруднении.

— Отпускать его или нет?

— Да нет, это дело судебного следователя.

— Иначе говоря, вы позволите, чтобы его выпустили?

— Не знаю. Я думаю, а не начать ли нам это дело сначала.

— Как пожелаете, — обиженно откликнулся Люка.

— Это не помешает тебе продолжать свою работу. Если мы будем мешкать и дальше, то вообще ничего больше не найдем. Всегда так: стоит только прессе заикнуться о каком-то деле, как находится масса людей, которым что-то известно, и нас захлестывает информация.

— Не успел найти этого шофера, как надо искать того, о котором говорила мадам Мегрэ.

Раскурив трубку, Мегрэ открыл дверь и не увидел ни одного инспектора. Все были в разгоне, заняты этим фламандцем.

— Вы решили окончательно?

— Думаю, что да.

Даже не зайдя в свой кабинет, он вышел из управления и сразу же остановил такси.

— Угол улиц Тюренн и Франк-Буржуа.

Слова, вертевшиеся целый день в голове, были произнесены.

* * *

Никогда прежде этот квартал не переживал такой известности. Одно за другим в газетах упоминались имена его обитателей. Стоило кому-то из торговцев или ремесленников зайти в «Гран-Тюренн» пропустить стаканчик, как их встречали полицейские, а на противоположной стороне улицы в «Вогезском табаке», славившемся своим белым вином, поджидали репортеры.

Десять, двадцать раз у них выспрашивали мнение о Стювеле-фламандце, допытывались о его образе жизни.

Поскольку определенной жертвы не выявлено, а найдены только два зуба, все выглядело не очень драматично и больше смахивало на игру.

Мегрэ вышел из машины прямо у «Гран-Тюренн». Бросив взгляд внутрь кафе и не увидев никого из управления, прошел несколько шагов и очутился перед мастерской переплетчика. Вот уже три недели ставни и дверь были закрыты. Кнопки звонка не оказалось, и он постучал, зная, что Фернанда должна быть дома.

Ее не бывало по утрам. С тех пор, как Франца арестовали, каждый день в десять часов она выходила из дома, неся три кастрюли, вставленные одна в другую и охваченные металлической оправой с ручкой наверху. Это была еда для мужа, которую она на метро доставляла в тюрьму Санте.

Мегрэ пришлось постучать еще раз, и только тогда он увидел, как женщина появилась на лестнице, соединявшей мастерскую с полуподвалом. Она узнала его, повернулась что-то сказать кому-то невидимому и лишь после этого открыла дверь.

Она была в домашних туфлях и клетчатом фартуке. Лицо без макияжа. В этой слегка оплывшей женщине никто бы не узнал особу, некогда фланировавшую по прилегающим к Севастопольскому бульвару улочкам. Она производила впечатление хорошей, трудолюбивой домашней хозяйки, в былые времена, по всей видимости, веселого нрава.

— Вы пришли проведать меня? — не без скуки спросила она.

— Вы не одни?

Она не ответила, и Мегрэ, нахмурив брови, направился к лестнице и спустился на несколько ступенек.

Ему уже сообщили, что где-то здесь появлялся Альфонси, который охотно распивал аперитив с журналистами в «Вогезском табаке», но избегал заходить в «Гран-Тюренн».

Он по-свойски расположился на кухне, где что-то скворчало на медленном огне, и, немного смутившись при появлении комиссара, иронически усмехнулся.

— Что ты тут делаешь?

— Вы же видите: как и вы, пришел навестить. На это я имею право, не так ли?

Некогда Альфонси работал в уголовной полиции, правда, не в бригаде Мегрэ. Несколько лет он подвизался в полиции нравов, где ему в конце концов дали понять, что его политические пристрастия делают его нежелательной для этой работы персоной.

Будучи невысокого роста, он, чтобы казаться выше, носил туфли на высоком каблуке, особенно, как говорили злые языки, при игре в карты. Одевался он всегда с преувеличенной роскошью, на руке — обязательный искусственный или настоящий бриллиант.

На улице Нотр-Дам-де-Лорет он открыл частное сыскное агентство, где совмещал должность хозяина и служащего. Единственным его помощником была неопределенного возраста секретарша и одновременно любовница, с которой он проводил вечера в кабаре.

Когда Мегрэ сообщили о его присутствии на улице Тюренн, комиссар поначалу решил, что экс-инспектор пытается выудить кой-какие сведения, с тем чтобы продать их затем журналистам.

Позже стало известно, что его нанял Филипп Лиотард.

И вот он впервые попался на их пути и еще смел ворчать!

— Я жду.

— Что же вы ждете?

— Когда ты отсюда уберешься.

— К сожалению, я еще не закончил здесь свое дело.

— Как знаешь.

Мегрэ сделал вид, что направляется к выходу.

— Что вы собираетесь делать?

— Позвать одного из моих людей и приставить для круглосуточной слежки за тобой. Это мое право.

— Не стоит ссориться, господин Мегрэ!

С видом пай-мальчика он направился к лестнице, по пути подмигнув Фернанде.

— Он часто приходит? — спросил Мегрэ.

— Это второй раз.

— Советую вам не слишком ему доверять.

— Я знаю. Мне знакомы подобные типы.

Не шевельнулись ли в ней смутные воспоминания тех времен, когда она зависела от людей из полиции нравов?

— Как Стювель?

— Нормально. Читает все дни напролет. Он верит, что его оправдают.

— А вы?

Действительно ли он уловил сомнение в ее глазах?

— Я тоже.

Однако в голосе чувствовались нотки тоски.

— Какие книги вы ему носите сейчас?

— Он собирается прочесть всего Марселя Пруста.

— А вы его читали?

— Да.

— Вы будете не правы, если подумаете, что я вижу в вас врага. Вы знаете ситуацию так же хорошо, как и я. Я хочу многое понять. Пока что я ничего не понимаю. А вы?

— Я уверена, что Франц не совершал никакого преступления.

— Вы любите его?

— Это слово ничего не говорит. Нужно другое, более точное слово, чтобы это выразить, но его не существует.

Он поднялся в мастерскую, где на длинном столе прямо перед окном были разложены инструменты переплетчика. Позади в полутени стояли прессы. Проникавшие в помещение лучи освещали среди начатых работ книги, ожидавшие своей очереди.

— У него ведь были постоянные привычки, не так ли? Я был бы очень рад, если бы вы как можно точнее описали мне распорядок его дня.

— Меня уже спрашивали об этом.

— Кто?

— Месье Лиотард.

— Не приходила ли вам в голову мысль, что интересы месье Лиотарда не совпадают с вашими? Еще три недели назад безвестный, он теперь ищет малейшую возможность поднять как можно больше шума вокруг своего имени. Его мало волнует, виновен ваш муж или нет.

— Извините. Если он докажет его невиновность, это создаст ему хорошую рекламу и его репутация утвердится.

— А если муж добьется своей свободы, но неопровержимо его невиновность доказана не будет? Чем больше Стювель будет казаться виновным, тем больше будет и слава адвоката. Понимаете, о чем я?

— Франц во всяком случае понимает.

— Он вам сказал об этом?

— Да.

— Он не любит Лиотарда? Зачем же он его выбрал?

— Он его не выбирал. Тот сам…

— Минуточку. Вы только что сказали очень важную вещь.

— Я знаю.

— Вы сделали это сознательно?

— Возможно. Я так устала от этого шума вокруг нас. И потом, не думаю, что Францу повредит то, что я сказала.

— Когда 21 февраля сюда пришел с обыском бригадир Люка, ушел он не один. Он захватил с собой вашего мужа.

— И вы допрашивали его всю ночь, — сказала она с укоризной.

— Это моя работа. В тот момент у Стювеля еще не было адвоката, так как он не знал, что в отношении его будет возбуждено уголовное дело. И с тех пор он под стражей. Сюда он не возвращался иначе как в компании инспекторов, да и то ненадолго. Однако, когда я предложил выбрать адвоката, он без колебаний назвал имя месье Лиотарда.

— Я понимаю, что вы хотите сказать.

— Стало быть, адвокат видел Стювеля здесь до бригадира Люка?

— Да.

— Следовательно, он был 21-го после полудня между визитами Лапуанта и бригадира?

— Да.

— Вы участвовали в разговоре?

— Нет, я внизу занималась уборкой, ведь меня не было три дня.

— Вы не знаете, о чем они говорили? Они раньше не были знакомы?

— Нет.

— Может быть, ваш муж позвонил ему и попросил его прийти?

— Я в этом не очень-то уверена.

* * *

Уличные мальчишки приклеились носами к витрине, и Мегрэ предложил:

— Вы не возражаете, если мы спустимся?

Они прошли через кухню и вошли в маленькую комнату без окон. Она была кокетливо обставлена, очень интимная. По всем стенам стояли заполненные книгами стеллажи. Посередине — стол, за которым ели, а в углу еще один, служивший секретером.

— Вы спрашивали о распорядке дня моего мужа. Каждый день, и зимой, и летом, он вставал в шесть часов утра. Зимой он первым делом отправлялся загружать калорифер.

— Почему он не разжег его 21-го?

— Было не очень холодно. После нескольких дней заморозков потеплело, да мы с ним и не мерзляки. На кухне у меня есть газовая горелка, ее тепла вполне достаточно. В мастерской у Франца есть такая же. Он использует ее для разогревания клея и своих приспособлений.

Прежде чем заняться утренним туалетом, он шел в булочную за рогаликами, а я тем временем готовила кофе, и мы с ним завтракали. Потом он поднимался к себе и сразу же принимался за работу. Убравшись, я около девяти часов выходила, чтобы сделать покупки.

— Он никогда не выходил, чтобы возвратить сделанную работу?

— Редко. Обычно ему приносили работу и забирали. Когда же ему приходилось относить самому, я шла вместе с ним. Ведь это были почти единственные наши прогулки. Завтракали мы в половине первого.

— И он сразу возвращался к работе? — Почти всегда, только выкурит сигарету на пороге. За работой он не курил. И так до семи часов, иногда до полвосьмого. Я никогда не знала, когда мы будем есть, поскольку он по ходу дела решал: прервать свою работу или нет. Потом он закрывал ставни, мыл руки, и после обеда мы читали в этой комнате до десяти или одиннадцати часов. Кроме вечеров по средам, когда ходили в кинотеатр.

— Он не выпивал?

— Стаканчик спирта, каждый раз после обеда. Совсем маленький стаканчик, и это удовольствие он растягивал на целый час, потому что лишь пригубливал.

— А в воскресенье? Вы ездили за город?

— Никогда. Сельская местность повергала его в ужас. По утрам долго нежились в постели. Потом муж занимался разными делами. Эти стеллажи — его работа, как и почти все, что у нас есть. После полудня мы шли прогуляться на бульвар Франс-Буржуа, на остров Сент-Луи и частенько обедали в ресторанчике у Понт-Неф.

— Он скуп?

Она покраснела и ответила вопросом на вопрос, как часто поступают женщины, когда они в растерянности:

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ведь уже двадцать лет он работает вот так, правда?

— Он работает всю свою жизнь. Его мать была очень бедной. У него тяжелое детство.

— Однако сейчас он самый высокооплачиваемый переплетчик в Париже и часто отказывается от заказов, которые его не устраивают.

— Это действительно так.

— С учетом того, что он зарабатывает, у вас могла — бы быть иная жизнь — комфортабельная современная квартира и даже машина. А сего слов, у него никогда не было больше одного костюма. Да и ваш гардероб не кажется слишком изысканным.

— Я ни в чем не нуждаюсь. Питаемся хорошо.

— Но ведь вы тратите на жизнь не более трети того, что он зарабатывает?

— Я никогда не вмешиваюсь в денежные вопросы.

— Большинство людей работает с определенной целью. Одни ради домика в деревне, другие мечтают поскорее уйти на пенсию, третьи посвятили свою жизнь детям. У него не было детей?

— К сожалению, я не могу их иметь.

— А до вас?

— Нет. И вообще неизвестно, были ли у него женщины. Он довольствуется своей работой.

— Как же он распоряжается своими деньгами?

— Не знаю. Без сомнения он их вкладывает.

Случайно был найден счет на имя Стювеля в банке Агентства «О» Всеобщего Товарищества, расположенного на улице Сент-Антуан. Почти каждую неделю он делал небольшие вклады, соответствующие полученным с клиентов гонорарам.

— Он трудился исключительно ради удовольствия, которое ему доставляла работа. Ведь он фламандец. Я начинаю понимать, что это значит. Он мог часами возиться с каким-нибудь переплетом, только чтобы получить радость от сотворения прекрасной вещи.

Она говорила о муже то в прошедшем времени, словно ворота тюрьмы Санте уже навсегда отделили его от внешнего мира, то как о человеке, который должен вот-вот вернуться.

— У него остались связи с его семьей?

— Он никогда не знал отца. Воспитывал его дядя, который, к счастью, еще маленьким определил Франца в благотворительное учебное заведение, именно там он и обучился своему ремеслу. Условия воспитания были суровые, и он не любит распространяться об этом.

— Что вы собираетесь приготовить ему на завтрак?

— Рагу из ягненка. Он любит поесть. Вижу, вы хотите спросить, к чему еще, кроме работы, у него была страсть? Возможно, это еда. И хотя он сидел целыми днями без свежего воздуха и физических нагрузок, я не встречала человека, у которого такой же аппетит.

— Были ли у него друзья до знакомства с вами?

— Не думаю, он мне никогда о них не рассказывал.

— Он обосновался здесь до вас?

— Да. Сам управлялся по хозяйству. Лишь раз в неделю мадам Салазар делала основательную уборку. И видимо, потому, что надобность в ней отпала, она невзлюбила меня.

— Соседи знают?

— Чем я занималась прежде? Нет. То есть я хочу сказать, до ареста Франца не знали. Это репортеры все разболтали.

— К вам стали хуже относиться?

— Конечно. Но Франц был настолько любим всеми, что сейчас у них появилось какое-то сочувствие к нам.

И правда, так оно и было. Если бы провести опрос на улице «за» и «против», то голосов «за» было бы значительно больше. Но жители квартала, и не только активные читатели газет, совсем не хотели, чтобы развязка наступила слишком быстро. Чем дольше сохранялись тайны, чем ожесточенней велась борьба между уголовной полицией и Филиппом Лиотардом, тем интересней жить.

— Что хотел от вас Альфонси?

— Он не успел сказать. Он только пришел, и тут вошли вы. Мне не нравится его манера входить сюда, как в публичный дом, не сняв шляпу, и обращаться ко мне на ты. Если бы Франц был здесь, он давно бы вышвырнул его за дверь.

— Он ревнив?

— Он не любит фамильярностей.

— А вас он любит?

— Думаю, что да.

— Почему?

— Я не знаю. Наверное, потому что я люблю его.

Он не усмехнулся. И шляпу, в отличие от Альфонси, он снял. Он не смотрел волком и не хитрил. Он просто честно пытался понять.

— Вы, конечно, не знаете, кто мог быть настроен против мужа?

— Конечно, нет. Я не могу ничего такого сказать.

— Нет ни одного свидетеля, что в этом подвале было совершено убийство. Однако эксперты утверждают это, а у меня нет доказательств, чтобы их опровергнуть.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но Франц невиновен.

Вздохнув, Мегрэ поднялся. Он был уверен: она не предложит ему выпить, как обычно делают другие, думая, что именно так они должны поступать в подобных обстоятельствах.

— Я попытаюсь начать с нуля, — признался он. — Направляясь сюда, я намеревался обследовать все заново, сантиметр за сантиметром.

— Разве этого уже не сделали? Прошлый раз тут все перевернули вверх дном!

— Я не осмелился. Наверное, я еще вернусь. Возможно, у меня появятся к вам новые вопросы.

— Учтите: во время свиданий я все рассказываю Францу.

— Да, разумеется.

Он ступил на узкую лестницу, она последовала за ним. В мастерской было почти темно. Открыв дверь, они сразу же заметили стоявшего на углу Альфонси.

— Вы собираетесь его принять?

— Сама не знаю. Я так устала.

— Хотите, я прикажу ему оставить вас в покое?

— Хотя бы на сегодняшний вечер!

— До свидания.

Она тоже попрощалась, а он, тяжело ступая, направился к бывшему инспектору нравов. Приблизившись к нему, он заметил, что двое молодых репортеров разглядывали их сквозь витрину «Вогезского табака».

— Смойся отсюда!

— Почему?

— Просто так. Потому что у нее нет ни малейшего желания, чтобы ты беспокоил ее сегодня. Понял?

— Почему вы злитесь на меня?

— Просто мне не нравится твоя физиономия. И, повернувшись к нему спиной, он, сообразно сложившейся традиции, вошел в «Гран-Тюренн» пропустить стакан пива.

Часть третья

Мегрэ пришел пораньше. Его часы показывали полдевятого, когда он вошел в кабинет инспектора. В тот же момент Жанвье, сидевший на столе, спрыгнул с него и спрятал газету, которую читал вслух.

Там было пять или шесть молодых инспекторов, и они ждали, пока Люка определит им задание на день. Они избегали смотреть на комиссара и с трудом сдерживали усмешки. Они не могли знать, что эта статья позабавила его так же, как и их, и что именно для их удовольствия он напустил на себя такой хмурый вид.

На первой странице над тремя колонками стоял заголовок: «Злоключения мадам Мегрэ».

Приключение, происшедшее с женой комиссара на Анверс-сквере, расписывалось в мельчайших деталях. Отсутствовала только фотография самой мадам Мегрэ с ребенком, которого ей так бесцеремонно навязали.

Комиссар толкнул дверь к Люка. Тот тоже читал статью, но у него были основания воспринимать ее более серьезно.

— Я надеюсь, вы не думаете, что инициатива исходит от меня? Сегодня утром, развернув газеты, я был ошарашен. В самом деле, я ведь ни с кем из репортеров не разговаривал. Вчера, вскоре после нашего разговора, я позвонил Ламбалю в 9-й округ и рассказал ему эту историю, не упоминая, конечно, вашу жену, и поручил ему отыскать то такси. Кстати, он только что звонил, шофера уже нашли, правда, совершенно случайно. Он послал его к вам. Через несколько минут будет здесь.

— Был ли кто у тебя, когда ты звонил Ламбалю?

— Возможно. Тут всегда кто-нибудь да есть. Кроме того, наверняка дверь в кабинет инспекторов была открыта. Но страшно подумать, что у нас происходит утечка информации.

— Вчера я еще сомневался. Утечка началась 21 февраля, потому что ты только собирался идти с обыском на улицу Тюренн, а Филипп Лиотард уже был осведомлен.

— Но кем?

— Я не знаю. Но непременно кто-то из управления.

— Вот почему к моему появлению чемодан исчез.

— Более чем вероятно.

— В таком случае, почему же они не избавились также и от костюма с пятнами крови.

— Может быть, они об этом не подумали или расценили, что происхождение пятен установить нельзя? А может, у них просто не хватило времени?

— Вы хотите, чтобы я допросил инспекторов, патрон?

— Я сам займусь этим.

Люка еще не закончил разбирать почту на длинном столе, который служил ему вместо письменного.

— Интересного ничего?

— Пока не знаю. Кое-что придется проверить. Несколько сообщений, касающихся именно чемодана. В одном анонимном письме говорится, что никуда с улицы Тюренн он не делся, а мы наверняка слепые, раз не могли найти его. В другом сообщается, что вся загвоздка в Конкарно. А в письме, написанном убористым почерком аж на пяти страницах, достаточно убедительны рассуждения, что, дескать, правительство специально раздуло дело, чтобы отвлечь общее внимание от роста стоимости жизни.

Мегрэ прошел в свой кабинет, снял шляпу и пальто, несмотря на теплую погоду, набил углем единственную оставшуюся на набережной Орфевр печь, которую он с таким трудом отстоял, когда делали центральное отопление.

Приоткрыв дверь кабинета инспекторов, он позвал маленького Лапуанта, который только что пришел.

— Садись.

Он старательно прикрыл дверь, два или три раза прошелся по комнате, с любопытством поглядывая на него.

— Ты честолюбив?

— Да, господин комиссар. Я хочу сделать такую же карьеру, как и вы. В общем я человек с претензией.

— Твои родители богаты?

— Нет. Мой отец — служащий в банке у Мелана, ему с трудом удалось меня и сестер прилично воспитать.

— Ты влюблен?

Он не покраснел и не вздрогнул.

— Нет. Пока нет. У меня еще все впереди. Мне только двадцать четыре, и я не хочу жениться, пока не достигну устойчивого общественного положения.

— Ты живешь один?

— К счастью, нет. Моя младшая сестра Жермена тоже в Париже. Она работает в издательстве на левом берегу и по вечерам находит время приготовить мне поесть. Так экономнее.

— Есть ли у нее дружок?

— Ей только восемнадцать лет.

— Когда ты ходил на улицу Тюренн в первый раз, ты сразу же вернулся оттуда?

Он внезапно покраснел и долгое время колебался, прежде чем ответить.

— Нет, — признался он наконец. — Я был так горд и счастлив, что кое-что нашел, поэтому поймал такси и поехал на улицу Бак поделиться радостью с Жерменой.

— Ну хорошо, малыш. Спасибо.

Дрожа и волнуясь, Лапуант никак не мог уйти.

— Почему вы меня спрашивали об этом?

— Здесь я спрашиваю, не так ли? Позже, может, и наступит твоя очередь задавать вопросы. Ты был вчера в кабинете бригадира Люка, когда он звонил в 9-й округ?

— Я был в соседнем кабинете, и дверь была открыта.

— В котором часу ты разговаривал со своей сестрой?

— Откуда вы знаете?

— Отвечай.

— Она заканчивает работу в пять часов. Как обычно, она подождала меня в баре «Башенные часы», и, перед тем как уйти, мы выпили аперитив.

— Ты не расставался с ней вечером?

— Она ходила в кино с подружкой.

— Ты видел эту подружку?

— Нет. Но я ее знаю.

— Это все, иди.

Он хотел было как-то объясниться, но тут доложили, что явился шофер такси. Это был внушительных размеров мужчина, лет пятидесяти, который в молодости наверняка поработал кучером. Судя по одышке, он пропустил несколько стаканчиков вина, чтобы заглушить страх перед визитом.

— Инспектор Ламбаль велел мне явиться к вам по поводу той дамочки.

— А как он узнал, что это ты ее возил?

— Обычно я стою на площади Пигаль. И вот вчера вечером он опрашивал тамошних таксистов, среди них был и я. Вот я ему и рассказал.

— В котором часу? Где?

— Это было где-то около часа. Я только что пообедал в ресторане на улице Лепик. Моя машина стояла напротив дверей. Я видел, как из отеля напротив вышла парочка, и женщина тут же направилась к моему такси. Она, казалось, была разочарована, увидев на сиденье лишь черную фуражку. Я допил свой кофе, поднялся и, переходя улицу, крикнул, чтобы она подождала.

— Как выглядел ее спутник?

— Низенький толстяк, очень хорошо одет и с виду иностранец. О возрасте точно не скажу, но где-то между сорока и пятьюдесятью: я его особенно не разглядывал. Он повернулся к ней и заговорил на иностранном языке.

— На каком?

— Не знаю. Я из Пантина и никогда не разбирался в чужих языках.

— Какой адрес она назвала?

— Она была нервной и нетерпеливой. Сначала велела подъехать к Анверс-скверу и приостановиться. А сама все выглядывала из-за занавески. «Остановитесь на минуточку, — сказала она, — и как только я скажу, сразу же трогайтесь». Она кому-то помахала. Полная женщина с ребенком бросилась к ней. Дама открыла дверцу, подхватила малыша и приказала мне ехать.

— У вас не создалось впечатление, что это похищение?

— Нет, она ведь разговаривала с той дамой. Правда, недолго. Только несколько слов. Да и для той это было вроде как облегчение.

— Куда вы доставили мать и ребенка?

— Сначала к выездным воротам Ноелли. Там она спохватилась и попросила отвезти их на вокзал Сент-Лазар.

— Там они вышли?

— Нет. Она остановила меня на площади Сент-Огюстен. Тут я попал в затор и в зеркало заднего вида заметил, как она остановила другое такси, «городское», однако рассмотреть номер я не успел.

— А у вас было такое желание?

— Знаете ли, привычка. И потом, согласитесь, не совсем естественно, когда сначала подъезжаешь к воротам Ноелли, потом останавливаешься на площади Сент-Огюстен, а твой пассажир пересаживается в другую машину.

— По дороге она говорила с ребенком?

— Две-три фразы, чтобы его успокоить… За этот вызов сюда положено вознаграждение?

— Возможно. Я пока не знаю.

— Я к тому, что утро-то я потерял.

Мегрэ протянул ему банкноту и несколькими минутами позже толкнул дверь кабинета начальника уголовной полиции, который выслушивал рапорты начальников служб. Они сидели вокруг большого, красного дерева стола и спокойно переговаривались о текущих делах.

— А что у вас, Мегрэ? Как там наш Стювель?

По их улыбкам было видно, что они читали утреннюю статью; и снова, чтобы доставить им удовольствие, он принял хмурый вид.

Было половина десятого. Раздался телефонный звонок, начальник снял трубку, послушал и протянул ее Мегрэ:

— С вами хочет говорить Торранс.

Голос Торранса на другом конце провода был взволнован.

— Это вы, шеф? Вы нашли даму в белой шляпке? Привезли газету из Парижа, и я прочитал статью. Описание вроде подходит к особе, которую я ищу здесь.

— Рассказывай!

— Поскольку нет никакой возможности что-либо вытянуть из этой беспамятливой индюшки на почте, я принялся искать в отелях, меблированных комнатах, расспрашивать владельцев гаражей и служащих вокзала.

— Это я знаю.

— Сейчас не сезон, и большинство прибывающих в Конкарно — местные жители либо люди более или менее известные, коммивояжеры и…

— Короче!

Разговоры вокруг Мегрэ поутихли.

— Я подумал, что если кто-то приехал из Парижа или еще откуда, чтобы дать телеграмму…

— Представь себе, я уже все понял.

— Ну, хорошо. Невысокого роста дама в голубом платье и белой шляпке приезжала в тот самый вечер, когда была отправлена телеграмма. Она сошла с поезда в четыре, а депешу послали без пятнадцати пять.

— У нее был багаж?

— Нет. Слушайте. Она не останавливалась в отеле. Вы знаете отель «У Желтой Собаки», в конце набережной? Она там обедала, а потом сидела в уголке кафе до одиннадцати часов. Иначе говоря, она села на поезд, который идет в 23.40.

— Ты убедился в этом?

— Она ушла как раз в это время, а до того просила принести расписание движения поездов.

— Она с кем-нибудь разговаривала?

— Только с официанткой. Она все время читала, даже за едой.

— Тебе не удалось узнать, что?

— Нет.

— Тебе, конечно, надо снова повидаться с телеграфисткой.

— А потом?

— Позвонишь мне или Люка, если меня не будет в кабинете, и возвращайся.

— Хорошо, патрон. Вы тоже думаете, что это она?

После разговора в глазах Мегрэ появился живой проблеск.

— Возможно, мадам Мегрэ и наведет нас на след, — сказал он.

Случайно в кабинете инспекторов оказался Лапуант. Он был явно возбужден.

— Ты пойдешь со мной!

Они сели в одно из такси, стоявших на набережной, и молодой Лапуант долго не мог прийти в себя: ведь впервые ехал вот так запросто с комиссаром.

— На угол площади Бланш и улицы Лепик.

Это был тот самый час, когда на Монмартре, и особенно на улице Лепик, тележки с грузами овощей и фруктов, источающих запах весны и земли, загромождали края тротуаров.

Мегрэ вспомнил, что слева есть ресторан с твердыми ценами, где завтракал шофер такси, а напротив отель «Босежур», входная дверь в который была зажата между двумя лавками — мясной и бакалейной.

«Комнаты на месяц, на неделю и на день. Водопровод. Центральное отопление. Цены умеренные».

В начале коридора застекленная дверь, дальше шла лестница с надписью на стене: «Бюро». Черная нарисованная рука указывала наверх.

Бюро располагалось на антресолях. Это была узкая комната, окна которой выходили на улицу. Тут же на доске висели ключи.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он.

Запах напомнил ему времена, когда примерно в том же возрасте, что и Лапуант, он служил в бригаде, обслуживающей такие заведения, и день-деньской обходил одну меблирашку за другой. В них пахло стиркой и потом, неубранными постелями, помойными ведрами и едой, разогреваемой на спиртовке.

Рыжеватая, неряшливо одетая женщина свесилась через перила.

— Что там такое? — Но, тут же поняв, что это полиция, сказала: — Иду!

Она появилась, на ходу застегивая корсаж на необъятной груди. Вблизи было видно, что ее волосы у корней почти белые.

— Что случилось? Меня только вчера проверяли. Все жильцы у меня спокойные. Вы из той же службы, не так ли?

Не удостоив ее ответом, он описал ей, насколько позволяло свидетельство шофера, спутника дамы в белой шляпке.

— Вы его знаете?

— Может быть. Я не уверена. Как его зовут?

— Это же самое я и хотел бы узнать у вас.

— Вы хотите посмотреть мои книги?

— Сначала я хочу услышать, есть ли у вас похожий постоялец.

— Я думаю, это месье Левин.

— Кто он?

— Я не знаю. Но вполне приличный человек, во всяком случае заплатил за неделю вперед.

— Он сейчас здесь?

— Нет. Ушел вчера.

— Один?

— Конечно, с малышом.

— А дама?

— Вы хотите сказать — нянька?

— Минуточку. Давайте начнем сначала. Это сбережет нам время.

— Это мне больше подходит, ведь скрывать мне нечего. Что он такое сделал, этот месье Левин.

— Отвечайте на мои вопросы. Когда он приехал?

— Четыре дня назад. Можете проверить по моей книге. Я ему сказала, что у меня нет комнаты, и это была сущая правда. Он настаивал. Я спросила, на какое время ему нужно, а он ответил, что заплатит за неделю вперед.

— Как же вы его устроили, если у вас не было комнаты?

Мегрэ знал, каким будет ответ, но он хотел, чтобы она все-таки сама ему об этом сказала. В таких заведениях всегда на втором этаже имеются комнаты «для парочек», которые снимают на несколько минут или на час.

— Всегда есть комнаты «на всякий случай», — иносказательно ответила она.

— Ребенок был с ним?

— В тот момент нет. Он пошел за ним, и через час они вернулись. Я спросила его, как он собирается обходиться с таким малышом. Он ответил, что у него есть знакомая нянька, которая будет проводить с ним большую часть дня.

— Он показывал вам свой паспорт, удостоверение личности?

По правилам, она должна требовать документы, но, ясно, этого не делается.

— Он сам заполнил карточку. Я же видела, что это вполне приличный господин. У меня теперь будут неприятности?

— Необязательно. Как была одета нянька?

— В голубом платье.

— И белой шляпке?

— Да. Утром она пришла, искупала ребенка и ушла с ним.

— А месье Левин?

— Он оставался в комнате до 11 или 12. Думаю, что он отсыпался. Потом он ушел, и я не видела его весь день.

— А ребенка?

— И его тоже. Почти до семи часов вечера. Она его привела и уложила спать. А сама сидела одетой на кровати и ждала, пока придет месье Левин.

— Когда же он вернулся?

— Не раньше часа ночи.

— Она сразу ушла?

— Да.

— Вы не знаете, где она живет?

— Нет. Я только видела, как, выйдя, она села в такси.

— Была ли она в интимных отношениях с вашим жильцом?

— Вы хотите знать, не спали ли они вместе? Я не уверена в этом, но по некоторым признакам подозреваю, что это было. Это их право, не так ли?

— Какую национальность вписал месье Левин в карточку?

— Француз. Он сказал, что давно живет в Париже.

— Откуда он приехал?

— Что-то не припоминаю. Ваши коллеги вчера, как всегда по средам, забрали карточки. Из Бордо, если не ошибаюсь.

— Что произошло вчера в полдень?

— В полдень? Не знаю.

— А утром?

— Часов в десять приходил какой-то мужчина, спрашивал его. Дама и ребенок к тому времени уже ушли.

— Кто приходил?

— Я не узнавала его имя. Приличный человек, очень хорошо одет и не кричаще.

— Француз?

— Без всякого сомнения. Я ему сказала номер комнаты.

— Больше никто не приходил?

— Никто, кроме няньки.

— У него южного акцента не было?

— Чисто парижский говор. Знаете, он из тех типов, что останавливают вас на бульваре, чтобы навязать цветные открытки или проводить, сами знаете куда.

— Он долго здесь отирался?

— Да, дожидался, пока месье Левин выходил…

— С багажом?

— Откуда вы знаете? Я тоже удивилась, что он выносит свой багаж.

— И много было вещей?

— Четыре чемодана.

— Коричневые?

— Кажется, все были коричневые. Во всяком случае, все очень хорошего качества и, по крайней мере, два из них — натуральной кожи.

— Как он вам это объяснил?

— Что ему надо срочно уехать, в тот же день, но он вернется, чтобы решить вопрос с ребенком.

— Когда он вернулся?

— Примерно через час. В сопровождении дамы.

— Вы были удивлены, не увидев ребенка?

— Вы и это знаете?!

Она заосторожничала, решив, что полиция знает значительно больше, только Мегрэ ей об этом не говорит.

— Они долго оставались в комнате втроем и громко разговаривали.

— Как будто спорили?

— Как будто спорили.

— На французском?

— Нет.

— Парижанин принимал участие в споре?

— Мало. Он и ушел первым, и больше я его не видела. Потом и месье Левин с дамой ушли. Поскольку я вышла им навстречу, он поблагодарил меня и сказал, что рассчитывает вернуться через несколько дней.

— Вам это не показалось странным?

— Если бы вы провели восемнадцать лет в гостинице, как эта, вас бы тоже ничто не удивило.

— Вы сами после убирали комнату?

— Нет, прислуга. Но и я пошла с ней туда.

— Ничего не попалось особенного?

— Окурки сигарет повсюду. Он, похоже, выкуривал больше полусотни сигарет в день. Американских. Множество газет. Он покупал почти все газеты, выходящие в Париже.

— А иностранные?

— Нет. Я уже об этом подумала.

— Вас что-то заинтересовало?

— Все как обычно: сломанная расческа, разорванное белье.

— С инициалами?

— Нет, это было детское белье.

— Белье было тонкое?

— Да, очень тонкое. Я здесь никогда такого не видела.

— Я прощаюсь, но мы снова увидимся.

— Зачем?

— Затем, что вы невольно утаили некоторые детали, которые наверняка впоследствии вспомните. У вас хорошие отношения с полицией? Она вас не очень донимает?

— Я понимаю. Но другого сказать мне нечего.

— До свидания.

И полицейские вышли на залитый солнцем бульвар и очутились в людском водовороте.

— Немного аперитива? — предложил комиссар.

— Я никогда не пью.

— Это очень хорошо. Ну, что ты надумал за это время?

Молодой человек понял, что речь идет не о том, чему он только что был свидетелем в отеле.

— Сегодня вечером я с ним поговорю.

— Ты знаешь, кто это?

— У меня есть приятель. Он работает репортером в той самой газете, где появилась сегодня утром эта статья. Но вчера я его не видел. Я вообще никогда с Ним не говорю о том, что происходит на Набережной, за что он меня все время дразнит.

— Твоя сестра знакома с ним?

— Да. Но я не думаю, что они встречаются. Если я дам знать отцу об этом, он ее вернет в Мелен.

— Как зовут репортера?

— Бизард, Антуан Бизард. У него тоже никого нет в Париже. Его семья живет в Коррезе. Он на два года младше меня и уже опубликовал несколько репортажей за своей подписью.

— Ты видишься со своей сестрой в середине дня?

— По-разному. Если я свободен и бываю недалеко от улицы Бак, мы с ней завтракаем в кафе-молочной рядом с ее работой.

— Сходи сегодня туда. Расскажи ей все, что мы утром узнали.

— Я должен это сделать?

— Да.

— А если она опять расскажет ему?

— Она обязательно расскажет.

— Вы этого и хотите?

— Иди. Между прочим, будь с ней поласковей. Не дай ей понять, что ты ее подозреваешь.

— Я не могу позволить ей встречаться с молодым человеком. Отец мне наказывал…

— Иди.

Мегрэ с удовольствием прошелся по улице Нотр-Дам-де-Лоретт и сел в такси лишь в предместье Монмартра, не преминув по пути зайти в пивную и выпить полкружки.

— На набережную Орфевр.

Потом он передумал и постучал в стеклянную перегородку.

— Давайте проедем по улице Тюренн.

Он увидел, что дверь мастерской Стювеля закрыта — должно быть Фернанда, как обычно по утрам, отправилась со своими кастрюлями в Санте.

Сидевший в баре «Гран-Тюренн» Жанвье заметил его и посмотрел в его сторону. Какую новую проверку поручил ему Люка? Он оживленно беседовал с сапожником и двумя штукатурами в белых блузах, и даже издали был виден белый цвет перно.

— Поверните налево и поезжайте в сторону площади Вогез и улицы Вираж.

Они проехали мимо «Вогезского табака», где в одиночестве за круглым столиком у витрины сидел Альфонси.

— Остановитесь на минутку.

— Вы выйдете?

— Да. Подождите меня, я недолго.

Он все-таки зашел в «Гран-Тюренн», чтобы переброситься парой слов с Жанвье.

— Напротив сидит Альфонси. А сколько журналистов ты видел сегодня?

— Двух или трех.

— Ты их знаешь?

— Не всех.

— Давно ты тут?

— Да не очень. Если вы хотите мне что-то поручить, то я свободен. Мне надо было переговорить с сапожником.

Они отошли от сидевших за столом людей и стали вполголоса переговариваться.

— Прочитав статью, я сразу же решил с ним встретиться. Конечно, он много чего говорит. Но немало и придумывает. Я уже сбился со счета, сколько раз, чтоб он что-то сказал, я подносил ему стаканчик. Поскольку он живет прямо напротив Стювеля и тоже работает у окна, я надеялся, что он видел, не наведывались ли к переплетчику женщины.

— И что же он сообщил?

— Немного. В частности, вспомнил одну старую даму. Она, должно быть, богата, и приезжала на машине с шофером в ливрее, который носил ее книги. Примерно с месяц назад видел одну, невысокого роста, очень элегантную даму в норковом манто. Слушайте дальше. Я стал расспрашивать, чтобы узнать, приходила Ли она еще раз. Он считает, что она приходила снова недели две назад — в синем платье, в белой шляпке. В тот день была очень хорошая погода, и он припоминает, что в газете была статья о каштанах на бульваре Сент-Жермен.

— Надо ее найти.

— Вот и я о том же подумал.

— Она спускалась в подвал?

— Нет. Но в этом я немного сомневаюсь. Сапожник тоже читал статью, это точно, но вполне возможно, все остальное он выдумал. Что я должен предпринять?

— Держи Альфонси в поле зрения. В течение дня не выпускай его из виду. Составишь список всех, с кем он будет общаться.

— Он не должен знать, что я за ним слежу?

— Не беда, если и узнает.

— А если он со мной заговорит?

— Ты ему ответишь.

Мегрэ вышел весь пропахший перно, такси доставило его на набережную, где он застал Люка, закусывавшего бутербродами. Перед ним стояли два стакана, и комиссар без стеснения взял один из них.

— Звонил Торранс. Почтмейстерша вспомнила клиентку в белой шляпке, но не может с уверенностью сказать, что это она отправила телеграмму. По словам Торранса, даже будь она уверена, все равно бы не сказала.

— Он возвращается?

— Этой ночью будет в Париже.

— Позвони в городскую компанию такси. Надо будет найти одно или два такси.

Интересно, отправилась ли мадам Мегрэ к своему дантисту как обычно пораньше, чтобы посидеть несколько минут на скамейке в Анверс-сквере.

Завтракать на бульвар Ришар-Ленуар Мегрэ не пошел. Бутерброды Люка были съедены, и он заказал еще в «Брассерни Дофин».

Обычно это был хороший знак.

Часть четвертая

Когда Мегрэ вошел к инспекторам, молодой Лапуант, с красными глазами и убитым видом, как человек, проведший всю ночь на скамейке зала ожидания третьего класса, бросил на него такой горестный взгляд, что комиссар тут же увлек его в свой кабинет.

— Вся история с отелем «Босежур» в газете, — мрачно сказал молодой человек.

— Тем лучше! Я думал, что ее не будет.

Тем временем Мегрэ заговорил с ним как с ветераном, как с Люка или Торрансом, например.

— Есть люди, о которых мы ничего не знаем, но они играют реальную роль в этом деле. Есть женщина, ребенок, «приличный» человек и не очень… В Париже ли они еще? Мы не знаем. Если они тут, то, возможно, они держатся порознь. Женщина порвала свою белую шляпку, ушла теперь от ребенка, и Мы ее уже не узнаем. Следишь за мыслями?

— Да, господин комиссар. Но мне горько думать, что моя сестра опять встречалась с этим парнем вчера вечером.

— Слишком поздно ты занялся своей сестрой. Теперь ты работаешь со мной. Утренняя статья напугает тех людей. И потому — одно из двух: или они останутся в своей норе, если она у них есть, или будут искать более надежное убежище. В любом случае есть шанс, что они как-то выдадут себя.

В этот момент позвонил судья Доссен, чтобы выразить свое удивление по поводу публикации в газете, и Мегрэ поделился своими умозаключениями.

— Все подняты по тревоге, господин судья, все вокзалы, аэропорты, гостиницы, дороги под контролем. Моэрс в бюро судебной идентификации подбирает фотографии, которые хоть как-то бы напоминали интересующих нас лиц. Опрашиваем шоферов такси и, на всякий случай, владельцев гаражей, если наши лихие ребята смогли воспользоваться их услугами.

— Вы думаете, это имеет отношение к делу Стювеля?

— Это след, тем более, что все ранее предпринятое нами результатов не дало.

— Я вызвал Стювеля на утро, на одиннадцать часов. Как обычно, будет его адвокат, он ведь не дает мне двух слов сказать в его отсутствие.

— Вы позволите мне подняться на минутку, пока будет идти допрос.

— Лиотард станет возражать, но тем не менее приходите. Вроде как случайно.

— Останься со мной, малыш, — сказал Мегрэ молодому Лапуанту.

— Помнишь, вчера, прежде чем уйти, ты спрашивал, что ты можешь рассказать своей сестре?

— Я ничего ей больше не скажу.

— Ты будешь рассказывать все, о чем я тебя попрошу.

И Лапуант стал исполнять при комиссаре обязанности офицера-порученца. Это было нелишним, ибо уголовная полиция все больше напоминала генеральный штаб.

Из кабинета Люка, «Гран-Тюренна», как с командного пункта, посыльные разбегались по всем этажам. Внизу, в отделе по надзору за гостиницами, несколько человек перелопачивали карточки из отелей в поисках Левина, или как его там, и всей троицы с ребенком.

Минувшей ночью жильцы многих меблированных комнат были неприятно удивлены, когда полиция их разбудила и придирчиво изучала удостоверения личности. Примерно пятьдесят мужчин и женщин закончили ночь в камере заключения, выстроившись в целую очередь, пока шло их опознание и установление личности.

На вокзале негласно проверялись пассажиры. Через два часа после выхода газеты начались телефонные звонки, причем в таком количестве, что Люка был вынужден взять в помощь одного инспектора.

Люди видели ребенка одновременно повсюду, в разных концах Парижа и в пригороде, одни с дамой в белой шляпке, другие с мужчиной с иностранным акцентом.

Было десять с минутами, когда позвонил шофер городского такси. Он не мог раньше, потому что ездил за город, в Дрёкс, отвозил туда старую больную даму, не пожелавшую ехать поездом.

Он отлично помнил, как на площади Сент-Огюстен к нему села молодая дама с маленьким мальчиком.

— Куда вы их доставили?

— На угол улицы Монмартр и Больших Бульваров.

— Их там кто-нибудь ждал?

— Я никого не заметил.

— Не помните, в какую сторону они направились?

— Я их сразу потерял в уличной толпе.

В той стороне было множество отелей.

— Позвони опять в гостиничную полицию! — сказал Мегрэ Лапуанту. — Они прошли сквозь сито, окружающее Монмартр. Ты понимаешь? Теперь, если только они не мечутся и не паникуют, у нас нет ни единого шанса отыскать их.

Появление Мегрэ в кабинете никак не повлияло на Доссена, и он, выждав момент, уткнулся в свои бумаги:

— Я спрашивал вас, месье Стювель, покупали ли вы готовую одежду или шили у портного?

— Смотря по обстоятельствам, — подумав, ответил обвиняемый.

— Что вы имеете в виду?

— Я не придаю особого значения одежде. Если мне нужен был костюм, я покупал готовый, а случалось, и шил.

— У какого портного?

— Много лет назад у меня был костюм, который сшил мне сосед, польский еврей. Но потом он пропал. Я думаю, уехал в Америку.

— Это был синий костюм?

— Нет, серый.

— Сколько лет вы его носили?

— Не помню, года два-три.

— А ваш синий костюм?

— Вот уже лет десять я не покупаю себе синих костюмов.

— Не так давно ваши соседи видели вас в синем.

— Они, наверное, спутали костюм и пальто.

Действительно, в квартире было найдено синее пальто.

— Когда вы купили это пальто?

— В минувшую зиму.

— Вообще-то странно, что вы купили синее пальто, если у вас есть только коричневый костюм. Эти два цвета не очень-то хорошо сочетаются.

— Я не гонюсь за модой.

— Почему вы не признаетесь, что найденный в вашем шкафу костюм принадлежит вам?

— Потому, что он мне не принадлежит.

— Как же вы объясните era появление, если вы не выходите из дома, а попасть в комнату можно, лишь пройдя через вашу мастерскую.

— Никак не объясню.

— Давайте говорить серьезно, месье Стювель. Я не заманиваю вас ни в какую ловушку. Мы уже по крайней мере в третий раз обсуждаем эту проблему. Если верить вам, то кто-то проник к вам и подбросил в золу калорифера два человеческих зуба. Заметьте, что этот кто-то выбрал день, когда ваша жена отсутствовала, а для того, чтобы удалить ее в Конкарно — туда был послан какой-то «шутник» протелеграфировать о болезни матери. И это еще не все!

Вы не только оставались одни, что практически никогда не бывало, но и устроили такую топку в тот день и на следующий, что потом вам пришлось пять раз выносить золу! На этот счет у нас есть показания вашей консьержки мадам Салазар, которой нет никакого резона обманывать нас, а ее помещение позволяет видеть все передвижения жильцов. В воскресенье утром вы выходили пять раз и все время с большим ведром, полным пепла. Она думала, что вы делаете уборку и жжете старые бумаги.

У нас есть показания и мадемуазель Бегин, проживающей на верхнем этаже. Она говорит, что все воскресенье из вашей трубы валил дым, причем — черный. А когда она открыла окно, в комнату проник крайне неприятный запах.

— Не та ли это шестидесятивосьмилетняя мадемуазель Бегин, что слывет в квартале слабоумной? — вмешался адвокат, гася сигарету в пепельнице и выбирая себе другую в портсигаре. — Позвольте мне напомнить вам, что в течение четырех дней, это подтверждается метеорологическими сводками за 15, 16, 17 и 18 февраля, в Париже и окрестностях температура была небывало низкой.

— Это не объясняет наличия зубов. Это также не объясняет ни нахождения синего костюма в шкафу, ни обнаруженных на нем пятен крови.

— Вы обвиняете, но надо еще и доказать вину. Между тем вам пока не удается доказать, что костюм принадлежит моему клиенту.

— Господин судья, позвольте задать один вопрос?

Тот повернулся к адвокату, но не успел Лиотард и рта раскрыть, как Мегрэ уже обратился к фламандцу.

— Когда вы впервые услышали о месье Филиппе Лиотарде?

Адвокат было поднялся, протестуя, но Мегрэ, не останавливаясь, продолжал:

— Когда я закончил допрашивать вас вечером в день ареста, вернее, в первые утренние часы, и спросил, не желаете ли вы прибегнуть к помощи адвоката, то вы ответили утвердительно и назвали месье Лиотарда.

— Неотъемлемое право обвиняемого выбрать себе в адвокаты кого он захочет, и если вы вновь будете ставить так вопрос, я обращусь в Дисциплинарный совет.

— Обращайтесь, обращайтесь! Я с вами говорю, Стювель. Вы мне не ответили. Не было бы ничего удивительного, если бы вы назвали имя какого-нибудь метра, известного адвоката. Но в данном случае это не так. Справочника вы в моем кабинете не смотрели, никого не спрашивали. В вашем квартале месье Лиотард не живет. Я уверен, еще три недели назад его имя вы не могли прочитать и в газетах. Стювель, скажите, слышали вы когда-нибудь о месье Лиотарде до утра 21 февраля и до визита моего инспектора? Если да, то скажите, когда и где?

— Или, если хотите, ставлю вопрос по-другому: звонили ли вы по телефону вообще кому-нибудь? Я верну вас в атмосферу того дня, который начался, как и все предыдущие. Светило солнце, было так тепло, что калорифер вы не разжигали. Вы сидели у окна и работали, пока не пришел мой инспектор, и вы отпросились у него сходить к соседям под каким-то предлогом.

— Итак, Стювель, вы сразу же поняли, что вами занялась полиция. В это время в вашей мастерской находился коричневый чемодан, который не был обнаружен вечером, когда бригадир Люка явился с ордером на обыск. Кому вы звонили? Кого предупредили? Кто приходил к вам между визитами Лапуанта и Люка?

Я проверил список лиц, кому вы имеете обыкновение звонить и чьи номера записаны в вашей записной книжке. Я проверил также ваш справочник. Имя Лиотарда в числе ваших клиентов не значится. И тем не менее он приходил к вам в тот день. Вы сами его вызвали или кто-то вам его прислал?

— Я запрещаю вам отвечать!

Но фламандец нетерпеливо отмахнулся:

— Он сам пришел.

— Вы говорите, конечно, о месье Лиотарде, не так ли?

Переплетчик осмотрелся, глаза его горели, будто для него составляло особое удовольствие поставить адвоката в неудобное положение.

— Да, о месье Лиотарде.

Тот повернулся к секретарю, который все записывал.

— Вы не имеете права фиксировать в протоколе разговоры, не имеющие никакого отношения к делу. Действительно, зная репутацию Стювеля, я пришел к нему спросить, сможет ли он выполнить для меня переплетную работу. Ведь так?

— Так!

Какого же тогда черта в ясных глазах фламандца танцуют злые искорки?

— Да, совершенно верно, месье Мегрэ, речь шла об экслибрисе с фамильным гербом. Мой дед носил титул графа де Лиотарда, но, по несчастью, разорился и отказался от него. Мне же хотелось иметь фамильный герб, и я обратился к Стювелю, которого знал как лучшего переплетчика в Париже, но который, как мне говорили, был сильно загружен работой.

— Вы с ним говорили только о вашем гербе?

— Извините. Мне кажется, вы собираетесь меня допрашивать. Господин судья, мы находимся в вашем кабинете, и я не ожидал, что меня будет обвинять полицейский за компанию с моим клиентом. Но когда речь идет о члене коллегии адвокатов…

— У вас есть вопросы к Стювелю, господин комиссар?

— Нет, благодарю вас.

Все получилось чудно. Мегрэ казалось, что переплетчик был совсем не против того, что здесь произошло, и теперь смотрел на комиссара с симпатией.

Адвокат тем временем вернулся на свое место, схватил дело и притворился, что изучает его.

— Вы найдете меня, как только пожелаете, метр Лиотард. Вы знаете, где мой кабинет? По коридору предпоследний налево.

Он улыбнулся судье Доссену, хотя тот явно чувствовал себя стесненно, и направился к маленькой двери, соединявшей уголовную полицию и Дворец Правосудия. Обстановка там более чем когда-либо напоминала улей: за дверями звонили телефоны, в каждом закоулке ждали люди, по коридорам сновали инспекторы.

Часть пятая

Уже почти стемнело. Преследуемый своей гигантской тенью, Мегрэ поднимался по плохо освещенным, напоминавшим потайной ход замка ступеням. В углу комнаты на мансарде работал под мощной лампой на кронштейне Моэрс, с зеленым козырьком на лбу и в больших очках. Он никогда не был на улице Тюренн, не допрашивал соседей и не пил перно или белое вино в одном из трех тамошних баров. Он никогда никого не преследовал на улицах, не сидел в засадах перед закрытой дверью.

Он, казалось, никогда и не раздражается, а ведь вполне возможно, ему придется горбиться в своем кабинете до завтрашнего утра. Но, бывало, он не вылезал из него по трое суток кряду.

Ничего не говоря, Мегрэ взял стул, сел рядом с экспертом, потихоньку вытащил трубку и закурил. По монотонному шуму, доносившемуся с улицы, понял, что погода переменилась, пошел дождь.

— Посмотрите, шеф, на эти, — сказал Моэрс, протягивая ему, как карточную колоду, стопку фотографий.

Замечательная работа была проделана Моэрсом. По расплывчатым описаниям он оживил, наделил внешностью троих людей: иностранца, полного брюнета, одетого изысканно; молодую даму в белой шляпке и, наконец, их соучастника, напоминающего «торговца цветными почтовыми открытками».

Эксперт, разумеется, располагал банком из сотен тысяч карточек, но, без сомнения, он должен был хранить в памяти огромное их количество, чтобы успешно выполнить порученное дело.

В первом пакете, за изучение которого принялся Мегрэ, находилось около сорока фотографий полных, ухоженных мужчин — греков или ливанцев, с кольцами на пальцах. В следующем пакете было уже почти шестьдесят фотографий, и хотелось мысленно поаплодировать тому, кто с таким тщанием подобрал изображения, столь соответствующие описанию, данному хозяйкой отеля «Босежур».

На обороте снимков были записаны профессии изображенных личностей. Двое или трое занимались продажей трубок на скачках. Там встретился Мегрэ и карманник, которого он сам задерживал как-то в автобусе. Был запечатлен и человек, писавший на дверях крупных отелей рекламы заведений определенного свойства.

Огонек удовлетворения тлел в глазах Моэрса.

— Забавно, не правда ли? А насчет женщины у меня почти ничего нет, ведь мы в шляпках не фотографируем. Но все-таки я поищу.

Решив не возвращаться на работу, Мегрэ вышел под дождь на набережную Орфевр, направился к мосту Сен-Мишель, несколько раз по пути поднимая руку, пока не остановилось такси.

— Площадь Бланш. На углу улицы Лепик.

Недовольный собой и ходом расследования, он был явно не в ударе. Особенно злился на Филиппа Лиотарда, который заставил его отбросить испытанные методы и приняться за работу с самого начала.

Теперь в деле участвовало слишком много людей, и он не мог контролировать каждого в отдельности. Все осложнялось еще и тем, что, как нарочно, появлялись новые действующие лица, о которых он почти ничего не знал и не мог разгадать их роль во всей этой истории!

Он мог бы, например, снова допросить консьержку, сапожника, соседку с пятого этажа. Но ради чего? Их всех уже допросили инспекторы, журналисты, детективы-любители, просто прохожие. Их заявления напечатаны в газетах, и отступать от сказанного они теперь не захотят. Что это за след, если там уже прошло пятьдесят человек?!

Он вышел из машины на углу улицы Лепик и вошел в бар, чтобы пропустить стаканчик. Дождь пеленой охватил террасу, где расположилось несколько женщин, похожих на экспонаты из музея восковых фигур. Большей частью он знал их. Некоторые поведут своих клиентов в отель «Босежур».

Он поднялся по плохо освещенной лестнице. Хозяйку нашел в кабинете. На этот раз она была одета в черный шелк. Картину дополняли очки в золотой оправе и огненно-рыжие волосы.

— Присаживайтесь. Если позволите, я сейчас… — Она вышла на лестницу, крикнула: «Эмма, полотенце в семнадцатую» и возвратилась. — Что-нибудь нашли?

— Прошу вас внимательно посмотреть на эти фотографии. Сначала он протянул несколько женских, отобранных Моэрсом. Она просмотрела каждую, всякий раз покачивая головой, и вернула ему пакет.

— Нет. Это совсем не то. Она более благородного происхождения, чем эти. И еще. Я хочу сказать, что она — «комильфо». Понимаете? Это порядочная маленькая дама, а те, что вы мне показываете, вполне могли похаживать ко мне с клиентами.

— А эти?

Это были темноволосые мужчины. Она опять лишь качала головой.

— Нет. И это совсем не то. Я не знаю, как вам объяснить. Месье Левин, не привлекая внимания, вполне мог бы, и притом беспрепятственно, остановиться и в отеле на Елисейских полях.

— А эти?

Вздохнув, Мегрэ вытащил последний пакет. На третьей фотографии она споткнулась, косо посмотрев на комиссара. Колебалась ли она?

— Это он?

— Возможно. Подождите, я подойду к свету.

Она вновь надела очки.

— Да, я могла бы поклясться, что это он. Жаль, что это только фото. По походке, особенно со спины я бы его сразу узнала. Но и так мало шансов, что я ошибаюсь.

На обратной стороне фотографии Моэрс написал биографию этого человека. Мегрэ словно током ударило, когда узнал что это, возможно, бельгиец, как и переплетчик. Возможно — потому что этот тип известен под множеством различных фамилий.

— Благодарю вас.

— Надеюсь, теперь вы оставите меня в покое? Я ведь могла сделать вид, что не узнала его. Кроме того, это, кажется, опасные люди и я рискую.

Она была так надушена, а запахи в гостинице столь липкие, что просто счастьем было оказаться вновь на тротуаре и вдохнуть пропитанный дождем уличный воздух.

Еще не было семи часов. Маленький Лапуант наверняка встретился уже со своей сестрой, чтобы, как советовал ему Мегрэ, пересказать все происшедшее за день.

Он был хороший малый, может быть, пока слишком нервный и эмоциональный, но из него наверняка выйдет толк. Воцарясь в своем кабинете, Люка исполнял роль дирижера оркестра: держал связь по телефону со всеми службами, по закоулкам Парижа и окрестностей искавшими эту троицу.

Жанвье ни на шаг не отпускал от себя Альфонси, который вернулся на улицу Тюренн и около часа находился в полуподвале у Фернанды.

Пока комиссар пил свое пиво, он успел прочитать пометки Моэрса, которые ему кое-что напоминали: «Альфред Мосс, национальность — бельгиец (?). Около 42 лет. В течение 12 лет был артистом мюзик-холла. Акробатический номер на перекладине: „Мосс, Джеф и Джо“».

Теперь Мегрэ припоминал. Особенно отчетливо в памяти встал образ одного из этого трио, того, кто исполнял роль клоуна: в чересчур просторной черной одежде, в громадных башмаках, с синим подбородком, огромным ртом и в зеленом парике.

Человек этот был совершенно неуязвимым. После каждого трюка он так тяжело падал, что казалось совершенно невозможным, чтобы он при этом себе что-нибудь не сломал.

«Работал во многих странах Европы, а также в Соединенных Штатах, где 4 года служил в цирке Барнум. Оставил свое занятие после несчастного случая…»

Полиции он был известен под фамилиями: Мосселейер, Ван Вландерен, Патерсон, Томас, Смит… Он арестовывался в Лондоне, Манчестере, Брюсселе, Амстердаме, три или четыре раза в Париже. Однако из-за отсутствия доказательств ни разу не был осужден. Под какой бы фамилией ни попадался, документы неизменно были в порядке, а поскольку он превосходно говорил на четырех языках, мог менять национальность по своему усмотрению.

В первый раз он подвергся преследованию в Лондоне, где выдавал себя за швейцарского подданного и работал переводчиком в роскошном отеле. В одном из апартаментов пропала шкатулка с драгоценностями. Видели, как он выходил из того номера. Однако хозяйка украшений, старая американка, засвидетельствовала, что сама позвала его, чтобы он перевел ей письмо, полученное из Германии.

Четыре года спустя в Амстердаме его заподозрили в краже у другой американки. Как и в первый раз, доказательств добыть не удалось, и он исчез из виду на некоторое время.

В Париже попал в поле зрения по поводу международной спекуляции золотом в широких масштабах. Мосс, превратившийся в Жозефа Томаса, совершал челночные рейды между Францией и Бельгией. И опять ему удалось ускользнуть.

Он познал взлеты и падения. То жил в первоклассном отеле, то снимал комнату в жалкой меблирашке.

Вот уже три года никаких сведений о нем не было. Никто не знал, в какой стране, под какой фамилией он действует, и действует ли вообще.

Мегрэ направился к телефонной кабине и набрал номер Люка:

— Поднимись к Моэрсу и спроси у него все, что есть на некоего Мосса. Да, скажи, что это один из них. Он тебе даст его приметы и все остальное. Ориентируй всех. Но чтобы не арестовывали. И даже если найдут, ни в коем случае не спугнули. Понял?

Комиссар вдруг почувствовал непреодолимое желание немного пройтись пешком под дождем.

Подойдя к двери своей квартиры, удивился, что из кухни не доносится ни звука, ни запаха. Он вошел, пересек столовую с ненакрытым столом и наконец увидел мадам Мегрэ. Она была в комбинации и снимала чулки.

— Ты сердишься, Мегрэ?

В ее голосе звучала ирония, почти издевка, чего раньше он за ней не замечал. На кровати лежали ее лучшее платье и шляпка, которую она надевала по большим праздникам.

— Придется тебе довольствоваться холодным обедом. Представь себе, я была так занята, что не успела ничего Приготовить. Тем более, в последнее время ты так редко приходишь обедать!

Со вздохом удовлетворения она уселась в кресло и стала массировать ногу.

— Никогда в жизни столько не ходила!

Он все стоял в пальто и мокрой шляпе, смотрел на нее и ждал, а она нарочно заставляла его томиться.

— Я начала с больших магазинов и не скоро поняла, что это бесполезно. Затем прошла всю улицу Лафайе, поднялась по улицам Бланш и Клиши. Спустилась к Опере, и все пешком, хотя уже начался дождь. Да, я тебе не сказала, что еще вчера «проработала» кварталы Тернес и Елисейские поля. По совести говоря, я сомневаюсь, что в этом есть какой-то толк.

Наконец он произнес фразу, которую она ждала и все это время пыталась из него вытянуть.

— Что же ты искала?

— Шляпку, конечно! Ты разве не понял! Та история у меня не идет из головы. Мне подумалось, что искать шляпки — не для мужчин. Белые шляпки вошли в моду несколько недель назад. Абсолютно одинаковых не бывает… Ты не очень обидишься, если не будет горячего? Я принесла итальянской колбасы, пармскую ветчину, маринованные грибы и кучу готовых закусок.

— А шляпку?

— Тебя это интересует, Мегрэ? Пока ты будешь слушать остальное, весь ковер пропитается водой. Поди лучше разденься.

Ей явно повезло, понял он, иначе она не была бы в таком настроении и не позволила бы себе вести с ним подобные игры. Сохраняя хмурый вид, он подыгрывал, чтобы доставить ей удовольствие.

Пока она надевала шерстяное платье, он присел на край кровати.

— Мне было известно, что шляпку шила не самая лучшая модистка, а таких не трудно найти на улице Мира, или на улице Сент-Оноре, или на авеню Матиньон. Однако там не принято выставлять товар в витрине, и пришлось разыгрывать из себя заказчицу. Ты можешь себе вообразить, как я примеряла шляпки у Каролины Реву или у Розы Валуа? Они не идут ни в какое сравнение со шляпками фирм «Галери» и «Весна». Но ведь у меня задача двойная: найти и шляпку, и саму модистку. Для этого я обошла все маленькие мастерские в округе.

Я перебрала добрую сотню шляпок и остановилась лишь перед шляпкой серо-жемчужного цвета в ателье «Хелен и Розина» на улице Комартин.

Это была точная копия, только другого цвета. Уверена, что не ошибаюсь. Я тебе говорила, что у той дамы с ребенком была вуалетка в три или четыре пальца шириной, спадающая прямо на глаза. У серой шляпки была абсолютно такая же.

— Ты входила туда?

Мегрэ пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться. Впервые скромница мадам Мегрэ вмешивалась в расследование и, без сомнения, в первый раз она вошла в шляпную мастерскую в квартале Опера.

— Это тебя удивляет? Ты что же, считаешь, что я уже совсем старая размазня? Да, я вошла! Постаралась поестественнее спросить, нет ли такой шляпки, только белой. Продавщица ответила отрицательно, но предложила бледно-голубую, желтую, серо-зеленую. Она добавила, что у них была и белая, но с месяц назад она ее продала.

— Что же ты сделала? — заинтриговано спросил он.

— Глубоко вздохнув, я сказала: «Это та, что я видела на одной из моих подруг». Потом посмотрела в зеркало, а они там везде, лицо у меня покраснело.

«Вы знакомы с графиней Панетти?» — удивленно спросила продавщица, но без лести.

«Я встречалась с ней. И с удовольствием повидалась бы снова, тем более, что у меня есть интересовавшие ее сведения. Но я потеряла ее адрес».

«Думаю, что она все еще… в… — она вдруг умолкла. И хоть мне явно не поверила, но не окончить фразу не посмела. — Думаю, что она все еще в „Кларидже“».

Мадам Мегрэ смотрела на него, торжествующая и опьяненная своим успехом, хотя в улыбке затаилась тревога.

Играя свою роль до конца, он проворчал:

— Надеюсь, ты не пошла расспрашивать портье из «Клариджа»?

— Я сразу же вернулась домой. Ты сердишься?

— Нет.

— Я причинила тебе много хлопот, поэтому и пытаюсь помочь. А теперь пойдем поедим. Я надеюсь, у тебя есть время проглотить кусочек?

Обед напомнил ему первые дни совместной жизни, когда она открывала для себя Париж и все эти аппетитные штучки, продающиеся в итальянских магазинах, приводили ее в умиление. Это была скорее игра в обед.

— Ты думаешь мои сведения точны?

— При условии, что ты не обманулась со шляпкой.

— Ну, в этом-то я уверена.

Покончив с едой, он налил себе рюмку сливовицы и раскурил туго набитую трубку.

— Ты идешь в «Кларидж»? Вернешься поздно?

Он поймал такси. Доехав до роскошного отеля на Елисейских полях, вышел и направился к конторке портье. Уже заступил ночной швейцар, которого он знал долгие годы. Это обстоятельство значила много, ведь ночные портье, как правило, знали куда больше о своих клиентах, чем их дневные коллеги.

Его появление в подобных заведениях всегда производило один и тот же эффект. Все служащие, включая заместителя директора, начинали суетиться, и даже мальчик-лифтер хмурил брови, соображая, что бы такое могло случиться. В отелях-люкс скандалов не любят, а присутствие комиссара уголовной полиции редко предвещало что-нибудь хорошее.

— Как поживаете, Бенуа?

— Неплохо, месье Мегрэ. Особенно благодаря американцам.

— Графиня Панетти все еще здесь?

— Вот уже месяц, как она уехала. Хотите, я посмотрю карточку и скажу точную дату?

— Она была с семьей?

— С какой семьей?

— Никогда не думал, что у нее есть семья. Уже несколько лет она останавливается здесь и…

— Скажите-ка мне, вы когда-нибудь видели графиню в белой шляпке?

— Конечно. Она ее получила за несколько дней до отъезда.

— А платье она носила синее?

— Нет. Вы, должно быть, спутали, господин Мегрэ. В синем платье — это ее горничная, или камеристка, если вам так больше нравится, — по крайней мере, мадемуазель, которая с ней путешествует.

— Так что же, вы никогда не видели графиню Панетти в синем платье?

— Если бы вы ее знали, не задавали бы этот вопрос.

На всякий случай Мегрэ протянул ему фотографии женщин, отобранные Моэрсом.

— Здесь нет никого, кто бы ее напоминал?

Бенуа посмотрел на комиссара с изумлением:

— Вы показываете мне женщин, которым нет и тридцати, а графине почти семьдесят. Постойте! Вам надо навести справки о ней у ваших коллег из полиции по борьбе с наркотиками, они должны ее знать.

— Кстати, кто она такая?

— Вдова графа Панетти, итальянского военно-промышленника. Она живет всюду понемногу: в Париже, Каннах, Египте. Слышал, ежегодно она проводит сезон в Виши.

— Она пьет?

— Шампанское у нее вместо воды, и я не удивлюсь, если скажут, что она чистит зубы сухим «Померри». А одевается, как девчонка, макияж, как у кокотки, большую часть ночи проводит по кабаре.

— А ее горничная?

— Я ее знаю не слишком хорошо. Они часто меняются. Теперешнюю я увидел только в этом году. В прошлом — с ней была высокая блондинка, массажистка по профессии. Ведь ей каждый день нужен массаж.

— Как зовут эту девицу?

— Что-то вроде Глории. Карточки ее я не видел, но вам скажут в канцелярии. Не знаю, похожа на итальянку, а может, просто с юга, откуда-нибудь из Тулузы.

— Невысокая брюнетка?

— Да, элегантная, хорошо воспитанная, симпатичная. Я редко ее видел. Она жила не в комнате для прислуги, а в апартаментах. Ела вместе со своей хозяйкой.

— И никаких мужчин?

— Приходил тут один иногда, назывался зятем.

— Когда?

— Незадолго до их отъезда. Точную дату можно узнать на контроле. В отеле он не жил.

— Не знаете, как его зовут?

— По-моему, Кринкер. Чех или венгр.

— Брюнет, полный, около сорока лет?

— Нет, напротив, белобрысый и намного моложе. Я бы ему не дал тридцати.

Беседу Мегрэ и портье лишь на минуту прервало появление группы американцев в вечерних костюмах. Оставив ключи, они запросили такси.

— И вы думаете, что это настоящий зять? — вернулся к разговору комиссар.

— За нею водятся какие-то грешки? — в свою очередь поинтересовался портье.

— Не знаю. Не могу сказать ни да, ни нет. Он оставался на ночь?

— Нет. Но несколько раз они выходили вместе.

— С камеристкой?

— По вечерам она никогда не появлялась с графиней. И в вечернем платье я никогда ее не видел.

— Не знаете, куда они направились?

— В Лондон, если мне не изменяет память. Постойте. Я, кажется, кое-что вспомнил. Эрнест! Поди сюда. Не бойся! Не оставила ли здесь графиня Панетти громоздкие вещи из своего багажа?

— Да, месье.

Консьерж принялся объяснять:

— Часто бывает так, что клиенты, отлучающиеся на более или менее длительный срок, оставляют у нас часть багажа. Мы делаем им скидку. Графиня оставила свои чемоданы.

— Она не сказала, когда вернется?

— Нет, насколько я знаю.

— Она уехала одна?

— Со своей горничной.

— На такси?

— Вот об этом надо бы спросить моего дневного коллегу. Вы найдете его здесь завтра с восьми утра.

Мегрэ вытащил из кармана фотографию Мосса. Лишь мельком взглянув на нее, консьерж скривился.

— Тут вы его не найдете.

— Вы знаете, кто это?

— Патерсон. Я познакомился с ним еще пятнадцать лет назад, когда работал в Милане, только тогда он представлялся Мосселейером. Он взят на заметку во всех отелях и не отважится в них появляться. Знает, что ему не только не дадут номера, но даже в холл не пустят.

— Вы его не видели в последнее время?

— Нет. А если бы встретил, нашел бы способ взять с него ту сотню лир, что он у меня занимал, да так и не отдал.

— У вашего дневного коллеги есть телефон?

— Вы можете, конечно, попытаться позвонить ему на виллу в Сен-Клу, но он редко берет трубку. Не любит, когда его беспокоят по вечерам, и часто отключает телефон.

Однако на этот раз трубка была снята, и Мегрэ услышал, что на другом конце провода звучит музыка.

— Шеф багажного отделения вам может точнее сказать. Я не помню, чтобы они вызывали такси. Обычно, когда она уезжает из отеля, я сам беру ей билет на поезд или самолет.

— А на этот раз было не так?

— Да. И это меня прямо поразило. Может, она уехала в частной машине?

— Вы не знаете, была ли у ее зятя, Кринкера, машина?

— Конечно. Огромный американский лимузин шоколадного цвета.

— Благодарю вас. Завтра утром я, скорее всего, подойду.

Он прошел в администраторскую, где заместитель директора, в черном пиджаке и брюках в полоску, самолично нашел нужные карточки.

— Она покинула отель вечером 16 февраля. Вот счет.

— Она была одна?

— Я видел, как ей подавали завтрак на двоих. Она ела вместе со своей компаньонкой.

— Не могли бы вы мне дать ее счета?

Все счета, которые день за днем оплачивала графиня, были на месте, и Мегрэ захотелось изучить их на свежую голову.

— При условии, что вы их мне вернете! А то у нас будут неприятности с финансовой инспекцией. И чего это вдруг полиция забеспокоилась о таком человеке, как графиня Панетти?

Занятый своими мыслями, Мегрэ чуть не ответил: «Это все из-за моей жены».

Но вовремя спохватился и проворчал:

— Пока не знаю. Какая-то история со шляпкой.

Честь шестая

Мегрэ толкнул вращающуюся дверь и оказался на улице под дождем, где гирлянды фонарей влажными глазами смотрели на Елисейские поля. Он намеревался было пройтись пешком до площади, но вдруг нахмурился. Под деревом рядом с укрывшейся от дождя цветочницей стоял Жанвье.

— Чем это ты здесь занимаешься?

Инспектор показал комиссару на силуэт, вырисовывавшийся на фоне одной из редких освещенных витрин. Это был Альфонси, который, казалось, был поглощен созерцанием чемоданов.

— Он следит за вами. Поэтому я здесь.

— Виделся ли он с Лиотардом после визита на улицу Тюренн?

— Нет, он ему звонил.

— Бросай-ка это. Хочешь, я тебя подвезу домой?

— Есть что-нибудь новенькое?

— Даже слишком много.

— Завтра с утра мне опять заниматься Альфонси?

— Нет, приходи в контору. Возможно, для всех найдется работенка.

Мадам Мегрэ уже засыпала, когда он на цыпочках вошел в квартиру. Пока раздевался в темноте, чтобы не потревожить жену, она спросила:

— Что со шляпкой?

— Ее действительно купила графиня Панетти.

— Ты ее видел?

— Нет, но ей около семидесяти пяти.

Машина завертелась: начались поиски итальянской графини на Лазурном берегу и в столицах зарубежных стран; одновременно интересовались неким Кринкером и горничной.

Мегрэ прибыл на улицу Тюренн, зашел в «Вогезский табак» купить пакет трубочного табаку и заодно пропустить стаканчик белого вина. Журналистов там не было, только жители квартала.

Дверь в мастерскую переплетчика была закрыта. Он постучал и вскоре увидел, как Фернанда поднимается из подполья по винтовой лестнице. Он застал ее в бигуди; она замешкалась, узнав его сквозь витрину, но наконец направилась открывать дверь.

— Я хотел бы поболтать с вами немного.

На лестнице было прохладно. Калорифер еще не разжигали.

— Не хотите спуститься вниз?

Он прошел за ней на кухню, где она готовила до его появления.

Фернанда казалась усталой, в ее взгляде сквозило уныние.

— Не хотите ли чашечку кофе? Есть горячий.

Он кивнул и уселся за стол. Поглубже запахнув полы пеньюара, она расположилась напротив.

— Альфонси вчера снова приходил к вам. Что ему надо?

— Не знаю. Особенно его интересуют ваши расспросы. Он советует мне не доверять вам.

— Больше к вам никто не приходил?

Ему показалось, что она колеблется, но, может быть, это от усталости, от изматывающей неопределенности. Она подала полную чашку кофе. Да и сама, должно быть, только и держалась на черном кофе.

— Нет. Никто.

— Никто вам не звонил по телефону?

— Нет. Думаю, что нет. Мне показалось однажды, что я слышу звонок. Но пока поднялась…

Тем временем он достал из кармана фотографию Альфреда Мосса.

— Вы знаете этого человека?

Она посмотрела на снимок, потом на Мегрэ и вполне непринужденно сказала:

— Конечно.

— Кто это?

— Альфред, брат моего мужа.

— И давно вы с ним не виделись?

— Мы редко встречаемся. Иногда он пропадает больше чем по году. В основном живет за границей.

— Вы знаете, чем он занимается?

— Точно не знаю. Муж говорит, что он бедняга, неудачник, никак не поймает свой шанс.

— И ничего не говорил о его профессии?

— Я знаю, что он работает в цирке, был акробатом, и что при падении повредил позвоночник.

— А потом?

— Что-то вроде импресарио.

— Он говорил вам, что его фамилия не Стювель, как у брата, а Мосс? Объяснял, почему?

— Да.

Она колебалась: продолжать или уйти от ответа; смотрела на фотографию, которую Мегрэ положил на кухонный стол рядом с кофейными чашками, потом поднялась, чтобы убавить газ под кастрюлей с водой.

— Отчасти это моя догадка. Может быть, спроси вы Франца, он рассказал бы больше. Вы знаете, что его родители были очень бедны, но это не все. В действительности его мать занималась в Генте, вернее, в его предместье, тем же самым, с чего начинала и я. Кроме того, она пила. Я порой спрашиваю себя, а не была ли она полоумная. Прижила семь или восемь детей, многих отцов которых даже не могла вспомнить.

Позже Франц взял себе фамилию Стювель. А материнская — Мосселейер.

— Она умерла?

— Думаю, что да. Он избегает говорить об этом.

— Он поддерживает контакт со своими братьями и сестрами?

— Только Альфред приезжает время от времени, да и то редко. Он, должно быть, знает взлеты и падения. То появляется преуспевающим, прекрасно одетым, выходит у дома из такси и приносит подарки, то на него жалко смотреть.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Дайте-ка подумать. По меньшей мере, два месяца назад.

— Он оставался обедать?

— Как всегда.

— Скажите, во время этих визитов не старался ли ваш муж под каким-либо предлогом отправить вас куда-нибудь?

— Нет. Зачем? Они сидели одни в мастерской, но внизу, где я готовила обед, можно было слышать, о чем говорили.

— И о чем же они говорили?

— Да ни о чем особенно. Мосс обычно вспоминал времена, когда был акробатом, и страны, где гастролировал.

— Альфред моложе брата?

— На три или четыре года. А потом Франц пошел провожать его до угла. Это был единственный момент, когда меня не было с ними.

— А о делах они говорили?

— Никогда.

— Приезжал ли Альфред когда-нибудь с друзьями или подругами?

— Я всегда видела его одного. Думаю, что он когда-то был женат, хотя и не очень в этом уверена. Во всяком случае, он любил какую-то женщину и мучился этим.

На кухне было темно и покойно. Внешний мир здесь никак о себе не напоминал, и весь день горел свет. Мегрэ охотно посидел бы вот так, лицом к лицу, с Францем Стювелем и поговорил бы, как он говорил с его женой.

— В прошлый раз вы сказали, что он никуда без вас не выходил. В то же время он регулярно наведывался в банк.

— Ну, это не считается. Банк тут, в двух шагах. Стоит только перейти площадь Вогез.

— Иначе говоря, вы с утра до вечера были вместе?

— Почти так. Конечно, я ходила за покупками, но всегда в пределах квартала. Лишь однажды мне взбрело в голову отправиться за ними в центр города. Я не кокетничаю, вы могли уже убедиться в этом.

Она не могла не почувствовать, что что-то не дает Мегрэ покоя.

— Был ли у вас какой-то определенный день, когда вы уходили из дома?

Ей потребовалось усилие, чтобы понять ход его мысли и ответить.

— Нет. Не считая дня стирки, конечно.

— Это из-за того, что вы здесь не стираете?

— Где уж тут? За водой надо идти на первый этаж. В мастерской сушить белье я не могу, а в полуподвале оно не высохнет. Раз в неделю летом, раз в две недели зимой я хожу в прачечную на берегу Сены.

— В какую именно?

— Ту, что в сквере Вер-Галан. Знаете, прямо под мостом Неф. Там я провожу полдня. На следующее утро забираю сухое, готовое к утюжке белье.

Мегрэ расслабился, он со вкусом посасывал свою трубку, взгляд его оживился.

— Значит, раз в неделю летом и раз в две недели зимой Франц на весь день оставался дома один.

— Не на целый день.

— Когда вы ходили в прачечную? Утром или после полудня?

— После полудня. Я пыталась ходить по утрам, но из-за покупок и стряпни это трудно.

— Есть ли у вас ключ от дома?

— Конечно.

— Часто ли вы им пользовались?

— Что вы хотите этим сказать?

— Приходилось ли вам, возвратившись, не заставать мужа дома?

— Изредка.

— Значит, так все-таки бывало?

— Да.

— А недавно?

Судя по колебаниям, она начала понимать, в чем тут дело.

— На той же неделе, когда я ездила в Конкарно.

— В какой день вы стираете?

— По понедельникам.

— Он надолго задержался?

— Не очень. Может быть, на час.

— Вы спрашивали, где он был?

— Я никогда его ни о чем не спрашиваю. Он волен в поступках. Не мне задавать ему вопросы.

— Не знаете, уходил ли он из квартала?

— Я была как раз на пороге, когда он вернулся, и видела, как он сошел с автобуса на углу улицы Франк-Буржуа.

— Автобус ехал из центра или со стороны Бастилии?

— Из центра.

— Насколько я могу судить по фотографии, братья одного роста?

— Да. Альфред кажется более худым из-за удлиненного лица, но тело у него мускулистое. Внешне они непохожи, за исключением светлых волос. А со спины точь-в-точь, мне даже случалось их путать.

— В те разы, что вы видели Альфреда, как он был одет?

— Я уже говорила, по-разному.

— Могло быть, что он приезжал занять денег у брата?

— Я уже думала об этом, но мне кажется, это маловероятно.

— В последний раз он был не в синем костюме?

Она посмотрела прямо ему в глаза. Она все поняла.

— Я почти уверена, что он был одет во что-то темное, но скорее серое или синее. Живя при искусственном освещении, не очень-то обращаешь внимание на цвета.

— Вы никогда не слышали фамилию Кринкер?

— По-моему, нет. Видите ли, целыми днями мы находимся вместе, но я не могу себе позволить спрашивать его о чем-либо. Вы, похоже, забываете, господин комиссар, где он меня подобрал. Я все время помню. И вот, благодаря нашему разговору, мне пришло в голову, что он сделал это, возможно, в память о матери.

Перед уходом ему пришлось спуститься вниз, забрать фотографию Мосса, забытую на кухонном столе. Вместо того чтобы отправиться на набережную Орфевр, он пересек улицу и вошел в лавочку сапожника.

Тот (и это в девять часов утра!) уже пропустил несколько стаканчиков. В воздухе стоял запах белого вина.

— Итак, господин комиссар, дела идут?

Обе мастерские были расположены одна напротив другой. Сапожник и переплетчик, отрывая глаза от своей работы, не могли не видеть друг друга, разделенные неширокой улицей.

— Вы помните каких-нибудь клиентов переплетчика?

— Некоторых да.

— А вот этого?

Он сунул ему под нос фотографию. Из окна напротив Фернанда с беспокойством смотрела на них.

— Я называю его клоуном.

— Почему?

— Не знаю. Наверное потому, что у него голова, как у клоуна.

Вдруг он поскреб затылок и, казалось, вспомнил что-то веселое.

— Слушайте, оплатите стаканчик, и я не останусь в долгу. Как удачно, что вы мне показали эту фотографию! Я сказал о клоуне, и это вдруг навело меня на мысль о чемодане. Почему? Ну да! Потому что клоуны у нас имеют обыкновение выходить на арену с чемоданом, Ну так что, выпьем?

— После.

— Зря. Я всегда говорил, что Франц — золото. Ну вот, а этот ваш тип — определенно человек при чемодане.

— Какой человек при чемодане?

Сапожник бросил на комиссара лукавый взгляд.

— Иль я не читаю газет? Так вот, о чем они писали первое время? Не меня ли спрашивали о том, видел ли я, как Франц, или его жена, или кто-нибудь еще выходил с чемоданом?

— И вы видели человека с фотографии, как он выходил с чемоданом?

— Не в тот день. Я видел его в разное время.

— Он часто приходил?

— Да, часто.

— Раз в неделю, например? Или раз в две недели?

— Возможно. Не хочу ничего выдумывать, потому что не знаю, что устроят мне адвокаты, если дело дойдет до суда. Он приходил часто. Вот что я вам скажу.

— Утром? После полудня?

— Отвечаю: после полудня. И знаете почему? Потому что я всегда его видел при свете ламп, значит, это было после полудня. Он все время приходил с маленьким чемоданом.

— Коричневым?

— Возможно. Разве большинство чемоданов не коричневые? Он усаживался в углу мастерской, ждал, пока работа будет сделана, и уходил с чемоданом.

— И долго длился визит?

— Не знаю. Но наверняка больше часа. Иногда у меня складывалось впечатление, что он сидел чуть ли не до вечера.

— Он приходил в какой-то определенный день?

— Я больше ничего не знаю.

— Вспоминайте, вспоминайте. Видели ли вы этого человека в мастерской в присутствии мадам Стювель?

— Была ли Фернанда в это время дома? Что-то я не очень помню. Во всяком случае, однажды они уходили вместе, и Франц закрыл лавку.

— Давно это было?

— Тут без стаканчика и не сообразишь.

Скрепя сердце, Мегрэ отправился с ним в «Гран-Тюренн», где сапожник проявил изрядную прыть:

— Два стакана выдержанного. Это в честь комиссара!

Он выпил их залпом, один за другим, прежде чем возобновить свой рассказ о клоуне…

Затем комиссар вошел в помещение консьержки, которая в тот момент занималась чисткой картофеля.

— Ага! Вот и вы появились в квартале! — язвительно бросила она, явно обиженная тем, что ее долго обходили стороной.

— Вы знаете этого человека?

Она поднялась, чтобы взять очки.

— Если вам нужно его имя, то я его не знаю, но самого видела. Разве сапожник вам все уже не рассказал?

Чувствовалось, что у нее ревность к тем, кого допрашивали раньше ее.

— Вы часто его видели?

— Я его видела, это все, что могу сказать.

— Это был клиент переплетчика?

— Надо полагать, он ходил именно в его мастерскую.

— А других причин для его появления здесь не было?

— Думаю, он приходил к ним обедать, но я не вмешивалась в дела жильцов!

Писчебумажный магазин, картонажная, торговка зонтиками — каждый раз одно и то же. Тот же вопрос, тот же жест, фотография, которую пристально рассматривали. Одни колебались с ответом, другие точно видели, однако не помнили, когда и при каких обстоятельствах.

Уже собравшись покинуть квартал, Мегрэ решил еще раз заглянуть в «Вогезский табак».

— Вы когда-нибудь видели его?

Торговец вином ответил, не колеблясь:

— Человек с чемоданом.

— Поясните.

— Я не знаю, чем он торгует, но по всему видно, что коммивояжер. Частенько приходил сюда, и всегда после завтрака. Заказывал охлажденное виши и все говорил, что у него язва желудка.

— Подолгу он тут сидел?

— Когда четверть часа, когда дольше. И всегда занимал вон то место у окна.

Оттуда хорошо был виден угол Тюренн!

— Должно быть, он дожидался встречи с клиентом. Как-то раз, не так давно, он сидел здесь почти час и в конце концов попросил телефон.

— Не знаете, кому он звонил?

— Нет. Переговорив, он сразу же ушел.

— В каком направлении?

— Я не обратил внимания.

Вошел репортер, и хозяин кафе, понизив голос, спросил у Мегрэ:

— Об этом можно рассказать?

Тот пожал плечами. Теперь, после разговора о сапожником, бессмысленно было что-то скрывать:

— Как хотите.

…Когда он вошел в кабинет, Люка разрывался между двумя телефонами, и Мегрэ пришлось изрядно подождать.

— Я все гоняюсь за этой графиней, — вздохнул бригадир, вытирая пот. По сведениям компании спальных вагонов, которая отлично ее знает, вот уже несколько месяцев она не появлялась на их линиях. Я обзвонил большинство больших отелей в Каннах, Ницце, Антибе и Вильфранши. Ничего. В казино она тоже не появлялась. Лапуант знает английский и собирается звонить в Скотланд Ярд, а кто занимается Италией, даже не знаю.

Перед тем как отправиться к судье Доссену, Мегрэ поднялся к Моэрсу поздороваться и вернуть ставшие ненужными фотографии.

— Безрезультатно? — уныло спросил Моэрс.

— Одна из трех в точку, а это не так уж мало. Остается установить двух других.

К полудню никаких следов графини Панетти обнаружено еще не было, и два итальянских журналиста нетерпеливо толкались у дверей кабинета Мегрэ.

Часть седьмая

Мадам Мегрэ была несколько удивлена, когда в субботу около трех часов позвонил муж и поинтересовался, готовится ли обед.

— Нет еще. Но почему?.. Что ты говоришь? Конечно хочу, с удовольствием. Если ты уверен, что будешь свободен. Точно уверен? Ну, конечно. Уже одеваюсь. Буду. Ясно, под часами. Нет, кислой капусты не надо, я охотно бы съела овощи по-лотарингски. Что? Ты не шутишь? Где я хочу? Это слишком фантастично, чтобы быть правдой. А я-то думала, что ты звонишь сказать, что не придешь ни обедать, ни спать. И вдруг! Я уже собираюсь!

В эту субботу в квартире на бульваре Ришар-Ленуар царили не кухонные запахи, а ароматы ванны, одеколона и чуть сладковатых духов, приберегаемых мадам Мегрэ к особым дням.

На место встречи Мегрэ явился почти вовремя. Несколько раз они уже обедали в этом Эльзасском ресторане на улице д'Энисьен, и теперь, как все обычные люди, он с удовольствием отведал там квашеной капусты.

И вот к тем невероятным вещам, что он наговорил мадам Мегрэ по телефону, добавилась еще одна выдумка: сводить ее в кинотеатр, в какой только она пожелает.

Они отправились в «Парамаунт» на Итальянском бульваре, где комиссар безропотно отстоял очередь за билетами длиной в целую выкуренную трубку.

Они послушали электронный орган, блестяще игравший оркестр, пока занавес с изображением заката солнца не поднялся. И лишь только пошли кадры, мадам Мегрэ все поняла. Показывали фрагменты из будущего фильма, потом рекламные ролики по кулинарии и покупке мебели в кредит. И вот…

«Префектура полиции сообщает». Она впервые увидела эти слова на экране. Сразу же после них пошло изображение в фас и профиль Альфреда Мосса, единственного, кого опознали.

«Всех, кто видел этого человека в последние два месяца, просят срочно позвонить по телефону…»

— И ради этого… — только и смогла она сказать, когда, решив подышать свежим воздухом, они пешком возвращались домой.

— Не только. Это не моя идея. Она давно пришла в голову префекту, просто не было подходящего случая, чтобы ее реализовать. Моэрс как-то заметил, что снимки, напечатанные в газетах, всегда более или менее искажаются из-за растра клише, плохой краски. В кино, наоборот, подчеркивают мельчайшие особенности, и впечатление несравненное.

— Значит, из-за этого либо чего другого я удостоилась сегодняшней чести? Сколько же времени мы вот так не выбирались?

— Недели три? — простодушно ответил он вопросом на вопрос.

— Ровно два с половиной месяца!

Но их перебранка носила шутливый характер.

А утром солнце встало по-весеннему ослепительное, и Мегрэ, бреясь, напевал. Он проделал весь путь до Набережной пешком. Улицы были почти безлюдны. Он с удовольствием прошел длинными коридорами уголовной полиции мимо распахнутых дверей пустынных кабинетов.

Люка только что приехал. Торранс, как и Жанвье, был уже на месте. Не замедлил явиться и маленький Лапуант. Но поскольку это было воскресенье, прежнего напряжения не чувствовалось. По той же причине двери кабинетов были открыты настежь и время от времени в них вместо музыки раздавался колокольный звон из ближайшей церкви.

Единственным, кто добыл новые сведения, был Лапуант.

— Кстати, где живет этот молодой журналист, который увивается за твоей сестрой?

— С этим покончено. А зовут его Антуан Бизард.

— Они поссорились?

— Не знаю, может, он испугался меня?

— Мне нужен его адрес.

— Он мне неизвестен. Я знаю, где он чаще всего столуется и сомневаюсь, что моя сестра знает больше. Но выясню.

И вот, явившись, он протянул Мегрэ листок бумаги. Это был адрес: улица Прованс, те же меблированные комнаты, где жил и Филипп Лиотард.

— Отлично, малыш. Спасибо, — просто сказал комиссар, воздерживаясь от каких-либо комментариев.

Будь потеплее, он снял бы пиджак, закатал рукава рубашки, как обычно делают люди, занимающиеся всякими мелкими хозяйственными делами по воскресеньям, а именно о таких пустяках он и мечтал. Все трубки на столе выстроились по ранжиру. Он вытащил из кармана толстую черную, испещренную пометками записную книжку, которой, однако, почти никогда не пользовался.

Два или три раза он рвал и бросал в корзину большие листы бумаги, на которых что-то чертил. Снова графил. Потом что-то изменял.

В конце концов его работа приобрела завершенный вид.

Четверг, 15 февраля. — Графиня Панетти в сопровождении горничной Глории Лотти выехала из «Клариджэ» на «крайслере» шоколадного цвета, принадлежащем ее зятю Кринкеру.

Дата подтверждается дневным портье. Что касается автомашины, то на этот счет имелись показания одного из шоферов отеля, который и указал время отъезда: семь часов вечера. Он же добавил, что старая дама казалась озабоченной, а зять торопил ее, словно они опаздывали на поезд или на важную встречу.

По-прежнему никаких следов графини. Он даже сходил в кабинет Люка, который продолжал получать отовсюду рапорты, чтобы еще раз убедиться в этом.

Накануне итальянские журналисты, не получив чего-либо стоящего в уголовной полиции, в свою очередь поделились известными им данными о графине Панетти. Свадьба ее единственной дочери Беллы наделала много шума в Италии, так как вопреки воле матери она сбежала, чтобы выйти замуж в Монте-Карло.

С тех пор прошло пять лет, и все это время они не виделись.

— Если Кринкер в Париже, — говорили итальянские журналисты, — то, по всей видимости, он в очередной раз пытается вымолить прощение.

Пятница, 16 февраля. — Глория Лотти, носящая белую шляпку своей хозяйки, отправляется в Конкарно, откуда посылает телеграмму Фернанде Стювель и в ту же ночь, никем не узнанная, возвращается назад.

Забавляясь, Мегрэ нарисовал на полях женскую шляпку с вуалью.

Суббота, 17 февраля. — В полдень Фернанда покидает улицу Тюренн и отправляется в Конкарно. На вокзале муж ее не провожает. Около четырех в мастерскую Стювеля приходит клиент с заказом. Ничего необычного он не заметил. Будучи опрошенным по поводу чемодана, не помнит, видел ли его.

В восемь часов с минутами трое лиц, один из них Апьфред Мосс и, возможно, тот, кто на улице Лепик прописался под фамилией Левин, приезжают на такси с вокзала Сен-Лазар и высаживаются на пересечении улиц Тюренн и Франк-Буржуа.

Около девяти консьержка слышит стук в дверь Стювеля. По ее мнению, все трое вошли.

Красным карандашом на полях он написал: третий — Кринкер?

Воскресенье, 18 февраля. — Не разжигавшийся в последнее время калорифер горит всю ночь, и Франц Стювель вынужден по крайней мере пять раз выходить во двор и выносить пепел ведрами.

Мадемуазель Бегин, жилица с пятого этажа, испытывала неудобства от дыма с дурным запахом.

Понедельник, 19 февраля. — Калорифер все еще горит. Весь день переплетчик в квартире один.

Вторник, 20 февраля. — В уголовную полицию поступает анонимное письмо, в котором сообщается о человеке, сожженном в калорифере переплетчика. Фернанда возвращается из Конкарно.

Среда, 21 февраля. — Лапуант наносит визит на улицу Тюренн. Он замечает чемодан с ручкой, подвязанной веревкой, под столом в мастерской. Он уходит оттуда около полудня. Завтракает со своей сестрой и рассказывает ей о деле. Этой информацией мадемуазель Лапуант делится со своим ухажером, Антуаном Бизардом, который, кстати, живет в том же доме, что и адвокат не у дел Лиотард.

После полудня, до пяти часов, адвокат появляется на улице Тюренн под предлогом заказать экслибрис.

Когда в пять часов Люка делает обыск, чемодан уже исчезает.

Допрос Стювеля в уголовной полиции. К концу ночи он называет своим адвокатом месье Лиотарда.

Мегрэ сделал маленький обход, взглянул на сообщения, принятые инспектором по телефону. Посылать за пивом было еще не время, и он удовлетворился новой трубкой.

Четверг, 22 февраля.

Пятница, 23 февраля.

Суббота…

Колонка дат росла, но ничего конкретного против них комиссар вписать не мог. Разве что — указать на топтавшееся на месте расследование, неистовствовавшие газеты, злобного, как шавка, Лиотарда, нападавшего на полицию вообще, и на него, Мегрэ, в частности.

Правая графа так и пустовала до:

Воскресенье, 10 марта. — Некий Левин снимает комнату в отеле «Босежур» и поселяется там с ребенком примерно двух лет.

Исполняющая роль няньки Глория Лотти занимается ребенком и каждое утро, пока Левин отсыпается, водит его гулять на Анверс-сквер.

В отеле она не ночует, и поэтому покидает его поздно ночью по возвращении Левина.

Понедельник, 11 марта. — То же самое.

Вторник, 12 марта. — Как обычно, в девять тридцать, Глория с ребенком выходит их отеля «Босежур». Десять пятнадцать: в отеле объявляется Мосс и справляется о Левине. Тот сразу же пакует свой багаж и сносит его вниз, пока Мосс остается один в номере.

Без пяти одиннадцать. Глория замечает Левина и бросает ребенка, оставив его на попечение мадам Мегрэ. В несколько минут двенадцатого она со своим компаньоном входит в отель «Босежур». Они присоединяются к Моссу и втроем о чем-то спорят более часа. Мосс уходит первым. В двенадцать сорок пять Глория и Левин покидают гостиницу и Глория в одиночестве садится в такси.

Она направляется к скверу и забирает ребенка.

Затем едет к воротам Ноелли, потом дает адрес вокзала Сен-Лазар, внезапно останавливает машину на площади Сент-Огюстен, где пересаживается в другое такси.

Она выходит недалеко от Монмартра и Больших Бульваров. Ребенок по-прежнему с ней.

Страница приобрела живописный вид, поскольку Мегрэ украсил ее набросками, походившими на детские рисунки.

На следующем листе он проставил даты, когда следы действующих лиц потерялись.

Графиня Панетти — 16 февраля.

Последним ее видел шофер «Клариджа», когда она садилась в шоколадный «крайслер» своего зятя.

Кринкер —?

Мегрэ колебался, написать ли против него воскресенье, 17 февраля. Ведь никаких доказательств, что именно он был в числе тех троих, кто выходил из такси на улице Тюренн.

А если так, то тогда его след теряется в один день со старой дамой.

Альфред Мосс — вторник, 12 марта.

Он первым около полудня покинул гостиницу «Босежур».

Левин — вторник, 12 марта.

Через полчаса после Мосса, как только усадил Глорию в такси.

Глория и ребенок — дата та же.

Спустя два часа их видели в толпе на перекрестке в районе Монмартра.

А теперь было воскресенье, 17 марта. С 12 числа не поступило ничего достойного упоминания. Только розыск и все.

Луч солнца остановился на его лице. Прищурившись, Мегрэ сделал еще несколько рисунков, потом подошел к окну и стал разглядывать тянувшийся по Сене караван барж, толпы разнаряженных людей на мосту Сен-Мишель.

Мадам Мегрэ, должно быть, прилегла, как обычно она делала по воскресеньям, но теперь заснуть ей вряд ли удастся.

— Жанвье! Не заказать ли нам пива?

Жанвье позвонил в «Брассери Дофин», и хозяин привычно спросил:

— И бутербродов?

Приглушенно зазвонил телефон, и Мегрэ понял, что дотошный судья Доссен тоже сидит в кабинете и, как комиссар, на свежую голову пытается разложить все по полочкам.

— По-прежнему никаких сведений об автомашине?

Было забавно думать, как в это прекрасное, пахнущее весной воскресение, бравые сельские жандармы, покинув мессы и маленькие кафе, охотятся за «крайслером» шоколадного цвета.

— Можно полюбопытствовать, шеф? — спросил Люка между телефонными звонками ненадолго заглянувший к Мегрэ.

Он внимательно изучил работу комиссара и покачал головой.

— Почему вы мне ничего не сказали? Я тоже нарисовал таблицу, только более полную.

— Но без этих славных рисунков! — усмехнулся Мегрэ. — О чем можно больше узнать по телефону? О машине? О Моссе?

— Кстати, о машине. Огромное количество шоколадного цвета. К сожалению, когда начинаешь уточнять, многие оказываются не шоколадными, а каштановыми, и вообще — «ситроенами» или «пежо». Проверяется все подряд. Уже звонят из пригородов и вот-вот начнут трезвонить за сотню лье от Парижа.

К этому часу, благодаря радио, в дело включилась вся Франция. Оставалось только ждать, и это было не так уж неприятно. Рассыльный из пивной принес огромный поднос, уставленный кружками, с грудой бутербродов, и у него явно был шанс повторить свой поход.

Открыв окно навстречу солнечному теплу, все принялись было пить и есть, но тут появился щурящийся, словно попавший из темноты на свет, Моэрс.

В отделе его знали плохо, так как теоретически ему тут нечего было делать. И все-таки он спустился с верхотуры, где был вынужден в одиночестве находиться в своих лабораториях.

— Прошу прощения, что помешал.

— Кружечку пива? Тут еще осталось.

— Нет. Спасибо. Вчера перед сном мне пришла в голову идея. Поскольку все думали, что синий костюм безоговорочно принадлежит Стювелю, то и изучали лишь пятна крови. А так как костюм все еще у меня наверху, я сегодня с утра исследовал его на пыль.

Это была такая деталька, о которой в данном случае действительно никто не подумал. Моэрс изучал каждый отворот одежды, долго выбивал его, чтобы вытрясти малейшую пыль в пакет из плотной бумаги.

— Нашел что-нибудь?

— Древесные опилки, очень мелкие, но в значительном количестве. Я бы даже сказал древесная пыль.

— Как на пилораме?

— Нет. Такая пыль образуется при более тонкой работе.

— Столярной, например?

— Возможно. Я не очень уверен в этом. На мой взгляд, они еще тоньше, и я завтра посоветуюсь с заведующим лабораторией, прежде чем делать окончательный вывод.

Не дослушав до конца, Жанвье схватил адресную книгу и принялся изучать все адреса на улице Тюренн.

Там было множество самых разнообразных ремесленников, подчас даже весьма необычных, но, как назло, почти все они имели дело с металлами или картонажем.

— Я просто мимоходом зашел сказать вам об этом. Даже не знаю, может ли это пригодиться.

Мегрэ тоже не знал. В подобных расследованиях никогда нельзя предвидеть, что может понадобиться. Во всяком случае это подкрепляло утверждение Франца Стювеля, что у него нет синего костюма.

Однако почему в таком случае у него синее пальто, так плохо сочетающееся с коричневой парой?

Телефон!

— Откуда?

— Ланьи.

— Похоже, мы приближаемся к цели, — выдохнул он, положив трубку. — Звонили из жандармерии Ланьи. Месяц назад их там переполошила история с машиной, упавшей в Марну.

— Вот уже месяц, как она упала в Марну?

— Насколько я понял, это так. Бригадир, с кем я сейчас разговаривал, объясняя, нагородил такого, что я окончательно запутался. К тому же, он все время называл имена, которые мне ничего не говорят. Короче, примерно месяц назад…

— Он назвал тебе точную дату?

— 15 февраля.

Довольный проделанной ранее работой, Мегрэ справился в своей таблице.

15 февраля. — Графиня Панетти и Глория выехали из «Клариджа» в семь часов вечера на машине Кринкера.

— Так я и думал. Вот увидите, все это окажется весьма серьезным. Та старуха живет одиноко в доме прямо у воды и сдает напрокат рыбацкие лодки. Пятнадцатого вечером, как и обычно, отправилась в кабачок. Она заявляет, что, возвращаясь к себе, слышала громкий всплеск в темноте. Она уверена, что произвести его могла только упавшая в Марну машина.

Был как раз паводок. Узкий съезд с главной дороги оканчивается у воды, и от покрывшей его грязи он очень скользок.

— Старуха сразу же сообщила об этом в жандармерию?

— Лишь на следующий день она проговорилась в кафе. Потом Пошли разговоры. Наконец слухи дошли до одного из жандармов. Тот допросил ее.

Жандарм отправился было на место происшествия, но река разлилась, к тому же течение такое сильное, что переправа была нарушена на две недели. Уровень воды только-только опустился до нормы. Кроме того, я думаю, до этого они не принимали дела всерьез. Но вечером, как только получили наше сообщение о розысках автомобиля шоколадного цвета, им позвонил человек, живущий как раз около места пересечения шоссе и съезда с него. Он заявляет, что видел в прошлом месяце, как в темноте машина такого цвета разворачивалась около его дома. Он торгует горючим, всегда рад услужить клиенту, в доме почти не сидит, вот и в тот час он был на улице.

— Во сколько?

— Около десяти вечера.

Чтобы добраться с Елисейских полей до Ланьи, не нужно и двух часов, но Кринкер, очевидно, сделал крюк.

— Жандармерия запросила кран из фирмы «Мосты и Шоссе».

— Вчера?

— Вчера во второй половине дня. Собралось много народу. Уже вечером за что-то зацепились, но темнота помешала продолжить работы.

— Машину вытащили?

— Утром. Это «крайслер» шоколадного цвета, номерные знаки принадлежат Приморским Альпам. Но это еще не все. Внутри труп.

— Мужчины?

— Женщины. Она ужасно разложилась. Одежда изорвана течением. Волосы длинные и седые.

— Графиня?

— Не знаю. Тело все еще на берегу, укрыто брезентом. Спрашивают, что им делать. Я сказал — перезвоню.

— Ты хочешь позвонить доктору Полю?

Тот сам подошел к телефону.

— Вы не очень заняты? Какие у вас планы на сегодняшний день? А не очень обеспокоит, если я подъеду и мы вместе съездим в Ланьи? Со всеми вашими принадлежностями, конечно. Нет. Ничего хорошего там нет. Старая женщина, которая почти месяц провела в Марне.

Мегрэ посмотрел вокруг и заметил, как Лапуант, покраснев, отвернулся. Молодой человек явно горел желанием сопровождать патрона.

— У тебя нет сегодня никакого свидания?

— О, нет, господин комиссар!

— Водить умеешь?

— Вот уже два года как у меня есть права.

— Пойди найди синий «пежо» и жди меня в нем. Да проверь, есть ли бензин?

А разочарованному Жанвье сказал:

— Возьмешь другую машину и поедешь тем же путем, но помедленнее, опрашивая по дороге владельцев гаражей, торговцев вином, всех, кого считаешь нужным. Возможно, кто-нибудь еще заметил машину шоколадного цвета. Встретимся в Ланьи.

Он допил оставшееся пиво, а несколько минут спустя комиссар и доктор Поль со своей весело топорщившейся во все стороны бородкой уже располагались в машине, ведомой гордым Лапуантом.

— Ехать самым коротким путем?

— Желательно, молодой человек.

Это был один из первых погожих дней, и дорогу запрудили автомобили, набитые семьями парижан с корзинами для пикников.

Доктор Поль рассказывал случаи, связанные с аутопсией, и в его устах они приобретали забавный характер — прямо как анекдоты про евреев или сумасшедших.

В Ланьи им пришлось сперва навести справки, а выехав из городка, долго кружить, прежде чем добрались до излучины реки, где вокруг крана собралось по меньшей мере человек сто. У жандармов был такой вид, словно они весь день мерзли на ветру. И только лейтенант, казалось, почувствовал облегчение, заметив комиссара.

Шоколадного цвета машина, облепленная илом и водорослями, стояла, накренившись, на склоне; из нее еще сочилась вода. Кузов был деформирован, одно из стекол разбито, от обеих фар остались лишь отражатели, однако, как ни странно, одна дверца слушалась, и именно через нее вытащили труп.

Укрытый брезентом, он представлял собой небольшую бесформенную массу, к которой зеваки не смели приблизиться без замирания сердца.

— Приступайте к работе, доктор.

— Прямо здесь?

Что ж, доктор Поль охотно принялся бы за дело. Постоянно с сигаретой в зубах, он порой делал вскрытие в самых невероятных местах, в перерывах стаскивая резиновые перчатки, чтобы перекусить.

— Лейтенант, вы можете перевезти тело в жандармерию?

— Мои люди возьмутся за это. Посторонние, расступитесь! И дети! Кто разрешил детям приближаться сюда?

Мегрэ осматривал машину, когда какая-то старуха потянула его за рукав и гордо сказала:

— Это я ее нашла.

— Вы вдова Хебарт?

— Хюбарт, месье. Мой дом вон за теми ясенями.

— Расскажите мне все, что вы видели.

— Точнее говоря, я ничего не видела, но слышала. Я шла дорогой, которой суда перетаскивают волоком. Вот этой самой, где мы стоим.

— Вы много выпили?

— Всего лишь два или три маленьких стаканчика.

— Где вы находились?

— Метрах в пятидесяти отсюда, ближе к моему дому. Я слышала, как со стороны шоссе приближалась машина. Я еще себе сказала: опять эти браконьеры. Для влюбленных было еще слишком холодно. Ведь ходили еще в пальто, к тому же шел дождь. Все, что я увидела повернувшись, это был свет фар!

Понимаете, я даже и представить себе не могла, чем все закончится. Я продолжала идти, и мне показалось, что машина остановилась.

— Это потому, что вы больше не слышали шума мотора?

— Да.

— Вы повернулись спиной к дороге?

— Да. Потом я снова услышала, как он заработал, и подумала, что машина разворачивается. Сразу после этого раздался громкий всплеск, и когда я оглянулась, ее уже не было.

— Криков не слышали?

— Нет.

— Вы не возвратились на то место?

— А нужно было? Что бы я смогла сделать в одиночку? Это меня так взволновало! Я подумала, что бедняги утонули, и поторопилась к себе, чтоб хлебнуть хороший глоток и прийти в себя.

— Вы не останавливались у кромки воды?

— Нет, месье.

— После всплеска вы ничего больше не слышали?

— Сначала вроде бы различила шаги, но потом решила, что это кролик, которого испугал шум.

— Это все?

— А вам мало? Если бы меня послушали, вместо того чтоб считать старой дурой, даму давно бы вытащили из воды. Вы ее видели?

Не без отвращения Мегрэ представил, как одна старуха рассматривает другую, только разложившуюся.

Отдавала ли себе отчет вдова Хюбарт в том, что лишь чудом сама не оказалась на том свете, ведь полюбопытствуй, поверни назад, она вероятнее всего последовала бы за той, другой старухой, в Марну?

— Журналисты не собираются приехать?

Именно их ждала она, чтобы непременно увидеть свой портрет в газете.

Лапуант, весь заляпанный грязью, вылез из «крайслера», который обследовал.

— Ничего не нашел, — сказал он. — Инструменты все на месте, в багажнике, вместе с запасным колесом. Никаких вещей, кроме дамской сумочки. Да еще застрявшая под сиденьем женская туфля, а в ящиках на передней панели эта пара перчаток и электрический фонарик.

Насколько можно было судить, перчатки из кожи американской дикой свиньи принадлежали мужчине.

— Съезди-ка на вокзал. Кто-то ведь должен был уезжать отсюда в тот вечер. По крайней мере, такси-то хоть в этом городе есть? Встретимся в жандармерии.

Мегрэ предпочел остаться во дворе и, покуривая трубку, ждал, пока расположившийся в гараже доктор Поль закончит свою работу.

Часть восьмая

— Вы разочарованы, господин Мегрэ?

Молодой Лапуант очень хотел бы сказать ему «патрон», как Люка, Торранс и большинство из их команды, но все чаще чувствовал себя новичком; ему казалось, что это своего рода привилегия и ее еще надо заслужить, точно так же, как и нашивки.

Они доставили доктора Поля к себе и вернулись на набережную Орфевр, в Париж, который показался им еще блистательнее после часов шлепанья по грязи в темноте Ланьи. С моста Сен-Мишель Мегрэ мог видеть освещенные окна своего кабинета.

— Я не разочарован. Я и не ждал, что вокзальные вспомнят пассажиров, которые месяц назад компостировали билеты.

— Я все пытался догадаться: о чем вы думали?

Он ответил совсем просто:

— О чемодане.

— Клянусь вам, он был в мастерской, когда я в первый раз туда пришел.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И совсем не тот, что нашел Люка во второй половине дня в полуподвале.

— И в этом я тоже не сомневаюсь. Поставь машину во двор и поднимайся.

По оживлению, царившему среди его людей, чувствовалось, что появилось новенькое, а Люка, заслышав, что Мегрэ вошел, быстро распахнул дверь кабинета.

— Сведения о Моссе, патрон. Девушка и ее отец только ушли. Они хотели говорить с вами лично, но, прождав почти два часа, открылись мне. Дочь — симпатична… лет шестнадцати-семнадцати, пухленькая, розовощекая, взгляд открытый. Ее отец — скульптор и, если я правильно понял, когда-то завоевал премию в Риме. У него есть еще одна дочь, немного постарше, и жена. Они живут на бульваре Пастера, там же мастерят игрушки. Я, может быть, ошибаюсь, но сдается, мадемуазель сопровождала отца, чтобы помешать тому нализаться по дороге. Он, чувствуется, большой любитель. Носит широкополую шляпу и галстук, повязанный бантом. Это у них под именем Пеетерса жил последние месяцы Мосс.

— Он все еще там?

— Если бы так, я давно бы послал туда инспекторов, а еще лучше — поехал сам. Он ушел 12 марта.

— Иначе говоря, в день, когда Левин, Глория и ребенок исчезли из виду.

— Он не предупредил, что уезжает. Как обычно, утром ушел, и с тех лор ни слуху ни духу. Я подумал, что вы предпочтете сами их допросить. Да! Вот еще что. Филипп Лиотард уже дважды звонил.

— Что ему надо?

— Поговорить с вами. Он просил, если вернетесь до одиннадцати часов вечера, позвонить ему в «Пивную у Негра».

Это заведение было известно Мегрэ. Оно располагалось на бульваре Бон-Нувель.

— Дайте мне «Пивную у Негра».

Ответила кассирша. Она послала за адвокатом.

— Это вы, комиссар? Догадываюсь, что вы перегружены работой. Вы его нашли?

— Кого?

— Мосса. После полудня я ходил в кино и все понял. Вам не кажется, что конфиденциальная беседа с глазу на глаз была бы для нас обоюдовыгодной и взаимополезной?

Это просто счастливое совпадение. Совсем недавно, сидя в машине, Мегрэ размышлял о чемодане. И вот, пока он разговаривал с Лиотардом, в кабинет вошел именно маленький Лапуант.

— Вы с друзьями? — спросил комиссар у Лиотарда.

— Это не важно. К вашему приезду я от них отделаюсь.

— Это ваша подружка?

— Да.

— Никого больше?

— Есть тут кое-кто, кого вы не очень любите, не знаю уж почему, но который очень переживает из-за этого.

Это Альфонси. Наверняка они вчетвером: двое мужчин и две их подружки.

— У вас есть терпение ждать меня, даже если я немного задержусь?

— Я буду ждать вас так долго, как вы захотите. Сегодня — воскресенье.

— Скажите Альфонси, что я хотел бы видеть его тоже.

— Он будет в восторге!

— Тогда до встречи.

Он плотно прикрыл обе двери кабинета и остановил на пороге Лапуанта, хотевшего из скромности ретироваться.

— Ну-ка, иди сюда. Садись. Ты пытаешься найти свой путь в полиции, не так ли?

— Я сам не знаю, что я пытаюсь делать.

— Ты совершил глупость, слишком разболтавшись с первых дней, и это повлекло такие последствия, о которых даже не подозреваешь.

— Я прошу прощения. Я был так уверен в своей сестре.

— Хочешь себя испытать в трудном деле? Постой! Не спеши с ответом, речь идет не о блестящей акции, после которой твое имя появится В газетах. Напротив. Если ты преуспеешь, то кроме нас двоих об этом никто не узнает. Если ты потерпишь неудачу, я буду обязан отречься от тебя и заявлю, что ты усердствовал вопреки моим инструкциям.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, но не в этом дело. Если я сам приму участие в этой операции и провалюсь, то под сомнением окажется вся полиция. Но ты тут новичок и пока ничего из себя не представляешь.

Лапуант сгорал от нетерпения.

— Месье Лиотард и Альфонси в настоящее время находятся в «Пивной у Негра» и ждут меня.

— Вы собираетесь к ним присоединиться?

— Не сразу. Сначала я хочу наведаться на бульвар Пастера, и я уверен, что они не двинутся из пивной до моего прихода. Предположим, что я присоединюсь к ним через час или даже раньше. Сейчас девять часов. Ты знаешь дом на улице Бержер, где живет адвокат? Квартира на четвертом этаже, сразу налево. Поскольку там обитает немало особ женского пола, консьержка почти не следит за тем, кто с кем приходит и уходит.

— Вы хотите, чтобы…

— Да! Попытайся открыть дверь. Если даже останутся следы, особой беды не будет. Наоборот. Перетряхивать шкафы и бумаги бесполезно. От тебя требуется одно: убедится, что чемодана там нет.

— А я об этом и не подумал.

— Так вот. Вполне возможно и даже вероятно, что его там нет, так как Лиотард — малый осторожный. Поэтому не теряй времени. С улицы Бержер мчись на улицу Дуай, где Альфонси снимает 22-й номер в отеле «Массивцентраль».

— Понял.

— Поступишь точно так же. Чемодан, и ничего больше. Когда управишься, позвонишь мне туда.

— Я могу идти?

— Сначала ступай-ка в коридор. Я закрою дверь на ключ, а ты попробуй открыть. Спроси у Люка инструменты.

Лапуант справился неплохо, и через несколько минут он был внутри, весь светясь от радости.

Мегрэ прошел к инспекторам.

— Жанвье, ты свободен?

Телефоны продолжали звонить, но из-за позднего часа с меньшей интенсивностью.

— Я помогал Люка, но…

Они опустились вместе, и Жанвье сел за руль машины, принадлежавшей уголовной полиции. Четверть часа спустя оказались в самой тихой и малоосвещенной части бульвара Пастера. Своим спокойствием в этот прекрасный воскресный вечер тут все напоминало деревенскую околицу.

— Пойдем со мной.

Они спросили скульптора по имени Гроссо, и их направили на седьмой этаж. Здание было старое, но вполне пристойное и заселено, по всей видимости, мелкими служащими. Когда постучали в дверь, шум спора прекратился. Пухлощекая девушка открыла им и посторонилась.

— Это вы только что приходили в мой кабинет?

— Нет, моя сестра. Комиссар Мегрэ? Входите. Не обращайте внимания на беспорядок. Мы только что кончили обедать.

Она провела их в просторную мастерскую. Ее расписанный потолок был частично застеклен, и сквозь него виднелись звезды. На длинном, березового дерева, столе валялись остатки колбасы, стояла початая литровая бутылка вина. Другая девушка, как две капли похожая на ту, что впустила их, украдкой поправила прическу, а тем временем мужчина в велюровом пиджаке с преувеличенной торжественностью поднялся навстречу пришедшим.

— Рад приветствовать вас в моем скромном жилище, месье Мегрэ. Я надеюсь, вы окажете мне честь выпить с вами.

После того как старый скульптор покинул уголовную полицию, он явно нашел способ хлебнуть что-нибудь покрепче столового вина, так как говорил с трудом, и походка была неуверенной.

— Не обращайте внимания, — вмешалась одна из дочерей. — Это его обычное состояние.

Она говорила беззлобно, а брошенный на отца взгляд был ласковым, почти материнским.

Из самых темных углов огромной квартиры виднелись скульптуры, которые, судя по всему, стояли там с давних пор.

Повседневным же делом, составлявшим часть теперешней жизни семьи, составляли вырезанные из дерева игрушки, громоздившиеся повсюду и распространявшие по квартире приятный запах свежего дерева.

— Когда в мужчине перестает жить искусство, — изрек Гроссо, — умирает и стыд просить кусок хлеба у торговли.

Мадам Гроссо, казалось, уже легла, когда услышала звонок. Это была худая, грустная, с постоянно настороженным взглядом женщина, ничего, кроме неприятностей, не ожидавшая.

— Элен, подай стулья комиссару и этому господину.

— Мама, комиссар знает, что здесь может чувствовать себя как дома. Не так ли, месье Мегрэ?

— Ты ничего им не предложила?

— Не желаете ли вина? Из-за папа ничего другого нет.

Похоже, это она руководила семьей. По крайней мере, именно она задала нужное направление беседе.

— Вчера вечером мы ходили в кино тут в квартале, и там узнали того, кого вы разыскиваете. Только звали его не Мосс, а Пеетерс. Если бы не папа, мы бы пришли к вам раньше, но он все колебался: как это можно выдать человека, который у нас гостил и не раз ел за нашим столом.

— Он долго здесь жил?

— Около года. Квартира занимает весь этаж. Мои родители живут здесь тридцать лет, мы с сестрой родились здесь. Кроме мастерской и кухни, тут еще три комнаты. В минувший год из-за кризиса доходы от игрушек упали, и мы решили пустить жильца. Дали объявление в газете. Вот так познакомились с Пеетерсом.

— Он говорил, чем занимается?

— Он сказал, что представляет большое английское предприятие; у него есть клиентура и иногда это требует разъездов. Он, бывало, сидел целыми днями дома и, засучив рукава, помогал нам. Мы делаем игрушки по макетам отца. К прошедшему Рождеству получили большой заказ и работали день и ночь. Гроссо так жалостливо покосился на полупустую бутылку, что Мегрэ обратился к нему:

— Право, налейте-ка мне полстакана, история того стоит.

Тот ответил ему благодарным взглядом, поскольку дочь постоянно следила, чтобы он не слишком увлекался:

— Почти всегда к концу дня квартирант уходил и, бывало, возвращался довольно поздно. Несколько раз он приносил чемодан с образцами.

— Он оставлял свой багаж здесь?

— Только большую дорожную сумку.

— А чемодан?

— Нет. Действительно, Ольга, с ним был чемодан, когда он уходил?

— Нет. Он, как последний раз отнес его, так больше и не приносил.

— Что это был за человек?

— Спокойный, очень приятный, может быть, немного грустный. Иногда часами сидел, закрывшись в своей комнате, и приходилось спрашивать, не заболел ли он. Порою разделял наш скромный завтрак и целый день помогал. Ему случалось пропадать на несколько дней, и он нас предупреждал, чтобы не беспокоились.

— Как вы к нему обращались?

— Месье Жан. Нас он звал по именам, за исключением мамы, конечно. Время от времени приносил нам шоколад, маленькие подарки.

— И никогда дорогих?

— Да мы бы их и не приняли.

— Он ничего не получал?

— К нему никто и никогда не приходил. Даже посыльный. Меня удивляло: как это человек, занимающийся коммерцией, не получает писем? Он объяснял, что в городе у него есть компаньон с конторой, куда и приходит вся корреспонденция.

— Он не казался вам странным?

В это время она оглянулась по сторонам и пробормотала:

— Тут, знаете ли…

Договорить не дал отец:

— Ваше здоровье, месье Мегрэ. За ваше расследование! Как вы можете заметить, я теперь ничто, не только в области искусства, но и в собственном доме. Я не протестую. Молчу. Они, конечно, любезны, но для человека, который…

— Не приставай к комиссару со своими разговорами, папа!

— Вот видите?

— Вы не знаете, когда в последний раз ваш жилец уходил с чемоданом?

Ответила старшая, Ольга:

— В последнюю субботу перед…

Она умолкла, заколебалась.

— Перед чем?

Младшая вновь взяла разговор в свои руки.

— Не красней, Ольга. Мы всегда подтрунивали над сестрой за ее мимолетное увлечение месье Жаном. Ни возрастом, ни красотой он…

— А ты?

— Опустим это. В субботу около шести часов он ушел с чемоданом, что очень нас удивило, так как до этого брал чемодан только по понедельникам.

— По понедельникам после обеда?

— Да. Мы ожидали, что он вернется: подумали, отправился куда-то на уик-энд, и посмеялись над Ольгой, которая надулась. В котором часу он вернулся, не знаем. Обычно мы ждали, чтобы открыть ему дверь. В воскресенье утром, думая, что его комната пуста, мы как раз говорили о нем, и вдруг выходит он с болезненным видом и просит отца сделать одолжение, раздобыть бутылку спиртного. Говорит, простудился. Часть дня провел в постели. Убиравшая его комнату Ольга обратила внимание, что чемодана нет. Но, по ее словам, она заметила и другое.

— И уверена в этом.

— Возможно. Ты ведь была к нему ближе, чем мы.

— Я уверена, что костюм как-то изменился. Тоже синий, но не его, и, когда он оделся, убедилась: широк ему в плечах.

— Он ничего об этом не говорил?

— Нет. Да и мы даже не намекнули. А поскольку он пожаловался, что у него грипп, неделю безвылазно пролежал в постели.

— Он читал газеты?

— Как и мы, утреннюю и вечернюю.

— Вы ничего не заметили особенного?

— Нет. Кроме того, что он стал закрываться в комнате, если кто-нибудь стучал во входную дверь.

— Когда он начал выходить?

— Через неделю с небольшим. В последний раз он ночевал здесь в ночь с 11 на 12 марта. Это легко уточнить по календарю в его комнате: с тех пор никто не обрывал листков.

— Что мы должны делать, господин комиссар? — с беспокойством спросила мать. — Вы действительно верите, что он совершил преступление?

— Не знаю, мадам.

— Но если полиция его разыскивает…

— Вы позволите нам посмотреть его комнату?

Она была в начале коридора. Обширная, без излишеств, но опрятная, со старой навощенной мебелью и репродукциями Микеланджело на стенах. В правом углу стояла большая черная, обвязанная веревкой дорожная сумка самого обычного типа.

— Открой, Жанвье.

— Мне выйти? — спросила девушка.

Такой необходимости не было. Жанвье легко развязал простой веревочный узел. Комнату заполнил сильный запах нафталина. Вскоре на кровати уже громоздилась куча костюмов, туфель, белья.

Это был гардероб артиста, вещи разнились и по качеству, и по происхождению. На фраке и смокинге стояла метка известного лондонского портного, а еще один фрак пошит в Милане.

Были костюмы из белой ткани, наподобие тех, что носят в жарких странах. Одни отличались броскостью, другие, напротив, больше подошли бы банковскому служащему, и ко всем имелась соответствующая обувь, произведенная в Париже, Ницце, Брюсселе, Роттердаме или Берлине.

И наконец, на самом дне, отделенном листом серой бумаги, лежал клоунский наряд, в отличие от остального просто поразивший девушку.

— Он артист?

— Своего рода.

Больше ничего существенного, относящегося к постояльцу, в комнате не нашлось. Синий костюм, о котором шла речь, отсутствовал, именно в нем ушел Пеетерс-Мосс в последний раз, и, может быть, пребывал по сей день.

В выдвижных ящиках валялась всякая мелочь: портсигар, бумажник, запонки, пристегивающиеся воротнички, ключи, сломанная трубка. И ни одного клочка бумаги, ни одной записки с адресом.

— Благодарю вас, мадемуазель, вы поступили очень разумно, обратившись к нам, и я убежден, что никаких неприятностей у вас не будет. По-моему, здесь нет телефона?

— Несколько лет назад был, но…

И, понизив голос, добавила:

— Папа не сразу стал таким. Это потому, что мы не смогли его удержать. Раньше он совсем не пил. Потом встретил своих приятелей из Академии изящных искусств, которые находились в таком же положении, как и он, заимел привычку встречаться с ними в маленьком кафе на бульваре Сен-Жермен. Это его и погубило.

На верстаке в мастерской лежали различные приспособления для измерения, распиловки, шлифовки и прочей обработки деревянных заготовок, которые потом превращались в изысканные игрушки.

— Жанвье, захвати немного опилок. Это доставит Моэрсу удовольствие.

Занятно было сознавать, что поиски в этой вознесшейся так высоко квартире в доме на бульваре Пастера закончатся изъятием образцов для анализов Моэрса. На их розыск могли уйти недели, может быть, месяцы, но когда-нибудь это должно было произойти.

Пробило десять. Бутылка из-под вина опустела, и Гроссо предложил проводить «господ» к выходу, но этого ему никто не разрешил.

— Я, возможно, вернусь.

— А Пеетерс?

— Это меня удивит. Во всяком случае не думаю, что вам следует опасаться чего-либо с его стороны.

— Куда вас отвезти, патрон? — спросил Жанвье, садясь за руль автомобиля.

— На бульвар Бон-Нувель, к «Пивной у Негра». Подожди меня.

Это было одно из тех, заведений, где подавали капусту с сосисками, а по субботам и воскресеньям четыре полуголодных музыканта играли на эстраде. Мегрэ сразу же увидел две парочки, сидевшие недалеко от витрин, и отметил, что дамам заказан мятный ликер.

Первым, слишком бодро для человека, которого вот-вот ожидает пинок под зад, поднялся Альфонси, в то время как адвокат, улыбаясь, с достоинством протянул свою холеную руку.

— Представить вам наших подруг?

Он проделал это со снисхождением.

— Присядете ли вы на минутку за наш стол или желаете, чтоб мы сразу же приступили к делу?

— При условии, что Альфонси займется дамами, я бы предпочел выслушать вас прямо сейчас.

Столик у кассы был свободен. Клиентура состояла из тутошних коммерсантов, которые, как и сам Мегрэ, исстари приходили пообедать сюда вместе с семьей. Были и завсегдатаи, холостые или женатые неудачно, они играли в карты или шахматы.

— Что вы будете пить? Пиво? Гарсон, полкружки пива и рюмку коньяка.

Когда-нибудь Лиотард, без сомнения, будет посещать бары в Опере или на Елисейских полях, но сейчас он чувствовал себя не очень уютно и в этом квартале, хотя и поглядывал на окружающих с изрядной долей превосходства.

— Дало ли результаты ваше обращение?

— Метр Лиотард, вы пригласили меня, чтобы допрашивать?

— Чтобы, может быть, добиться мира. А как по-вашему? Возможно, я был несколько резок с вами. Не забывайте, что мы по разные стороны баррикад. Ваше дело подавить клиента, мое — спасти его.

— Даже делаясь его сообщником?

Удар был нанесен. У адвоката вздрогнули ноздри, и он два-три раза моргнул.

— Не знаю, что вы хотите этим сказать. Но если настаиваете на том, у меня будет право на ответный удар. Случаю угодно, чтобы вы, комиссар, пытались нанести мне много вреда и замедлить, если не прервать карьеру, которая, по общему мнению, должна была бы быть блестящей.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Спасибо. Дисциплинарный совет очень строго следит за соблюдением определенных правил, и сознаюсь, в спешке я не всегда следовал им.

Мегрэ пил пиво с самым невинным видом и посматривал на кассиршу, которой он вполне мог показаться обычным посетителем.

— Я жду, месье Лиотард.

— Я надеюсь, что вы мне поможете. Понимаете, на что я намекаю?

Он хранил спокойствие.

— Видите ли, господин комиссар, я родился в бедной семье, очень бедной…

— Графа де Лиотарда?

— Речь о бедности, а не о знатности. Мне нужно было порядочно платить за учебу, и потому, будучи студентом, я перепробовал много профессий. Даже носил униформу в кинотеатрах на Больших Бульварах.

— С чем вас и поздравляю.

— Случалось, целыми днями не ел. Как и многие коллеги моего возраста, да и некоторые постарше, я ждал дела, которое позволило бы мне стать известным.

— И вы его нашли.

— И я его нашел! Оно как раз по мне. Но в пятницу в кабинете месье Доссена вы сказали нечто такое, что я понял: вы знаете много больше, чем я хотел бы, и, не колеблясь, сможете применить это против меня.

— Против вас?

— Против моего клиента, если вам так больше нравится.

— Я не понимаю.

Мегрэ сам заказал еще кружку, так как ему редко доводилось пить такое хорошее пиво, тем более оно приятно контрастировало с тепловатым вином скульптора. Он по-прежнему смотрел на кассиршу, словно радовался тому, что своей поднятой корсетом грудью, украшенным камеей корсажем из черного шелка, вздыбленной прической она напоминала ему кассирш из кафе былых времен.

— Вы все сказали?

— Все. Вы, понимаю, находитесь в выгодном положении. Я сделал одну профессиональную ошибку, проявив заботу о Франце Стювеле.

— Одну-единственную?

— Я был втянут в это дело самым банальным образом, и, думаю, никто особо не огорчится обо мне. Я достаточно близок с неким Антуаном Бизардом, мы живем в одном доме. Мы оба терпели нужду. Случалось, делили пополам банку сардин или кусок сыра. С недавних пор Бизард постоянно работает в газете. У него есть подружка.

— Сестра одного из моих инспекторов.

— Вот видите, вы уже знаете.

— Мне хотелось бы услышать, что вы скажете еще.

— По своим функциональным обязанностям в газете, где ведет скандальную хронику, Бизард должен обнародовать некоторые факты перед публикой…

— Преступления, например.

— Если хотите. Обычно он звонит мне.

— Что позволяет вам самому предлагать свои услуги.

— Вы безжалостны, месье Мегрэ.

— Продолжайте.

Он все поглядывал на кассиршу в полной уверенности, что Альфонси еще занят с обеими дамами.

— Меня предупредили — полиция интересуется переплетчиком с улицы Тюренн.

— Это было 21 февраля, сразу после полудня?

— Точно! Я наведался туда и действительно говорил об экслибрисе, прежде чем понял суть дела.

— О калорифере?

— Да. Вот и все. Я сказал Стювелю: если у него начнутся неприятности, буду счастлив его защищать. Остальное вы знаете. И не ради себя я затеял сегодняшний разговор, а ради моего клиента. Надеюсь, это останется между нами. Ведь все, что ныне наносит мне ущерб, рикошетом бьет и по нему. Вот так, месье Мегрэ.

— Вы долго оставались у переплетчика?

— Четверть часа, самое большее.

— Вы видели его жену?

— Мне кажется, в какой-то момент ее голова мелькнула на лестнице.

— Стювель признался вам?

— Нет. Готов дать вам слово.

— Еще один вопрос, метр. С каких пор Альфонси у вас на службе?

— Он не работает у меня. У него частное сыскное агентство.

— В котором он единственный служащий?

— Это меня не касается. Чтобы иметь какие-то шансы на успех в защите клиента, мне нужны определенные сведения, собирать которые самому не с руки.

— Со дня на день вам доведется узнать то, что знаю я.

Зазвонил телефон, и кассирша, взяв трубку, ответила:

— Минуточку. Я не знаю. Сейчас посмотрю.

Она только собиралась назвать имя гарсону, как комиссар поднялся:

— Это меня?

— Как вас зовут?

— Мегрэ.

— Хотите, чтобы я переключила на кабину?

— Не стоит затрудняться.

Это был долгожданный звонок от Лапуанта. Его голос дрожал от возбуждения:

— Это вы, месье комиссар? Я нашел его!

— Где?

— У адвоката, где меня чуть не спугнула консьержка, я ничего не нашел. Как вы мне сказали, я отправился на улицу Дуай. Там сплошная толчея: входи-выходи. Все просто. Открыть дверь не составило труда. Чемодан был под кроватью. Что теперь делать?

— Ты где?

— В табачной лавке на углу улицы Дуай.

— Бери такси и приезжай на Набережную. Я тебя найду.

— Хорошо, патрон. Вы довольны?

Под воздействием энтузиазма и волнения он позволил себе в первый раз еще неуверенно употребить это слово.

— Ты хорошо поработал.

Адвокат смотрел на Мегрэ с беспокойством. Со вздохом облегчения комиссар занял свое место и подозвал гарсона.

— Еще полкружки, И будьте добры, принесите месье коньяку.

— Но…

— Спокойно, малыш.

Это слово должно было доконать адвоката.

— Видите ли, по вашему поводу я обращусь не в Дисциплинарный совет, а к прокурору республики. Вполне возможно, что завтра утром попрошу у него два ордера на арест: с вашим именем и вашего приятеля Альфонси.

— Вы шутите?

— Что там предусмотрено за укрывательство в деле об убийстве? Мне надо посмотреть Кодекс. Я подумаю. Что-нибудь еще добавить?

И, уже поднявшись, тихо, конфиденциально, наклонясь к плечу Филиппа Лиотарда, шепнул:

— Я нашел чемодан!

Часть девятая

В первый раз Мегрэ позвонил судье в полдесятого. Говорить пришлось с секретарем.

— Спросите у месье Доссена, не примет ли он меня?

— Он сейчас сам ответит.

— Что-нибудь новое? — спросил тот. — Или остановимся на сообщениях утренних газет?

Он был очень взволнован. Пресса во всю расписывала находку машины шоколадного цвета с трупом седой дамы в Ланьи.

— И об этом мы тоже поговорим.

Однако лишь только комиссар направился к двери кабинета, как его задержал звонок телефона. Потом явился инспектор с докладом. Не выдержав, судья позвонил Люка:

— Комиссар все еще у себя?

— Хотите, чтобы я позвал его?

— Нет, я думаю, он занят. Он наверняка вот-вот поднимется.

В десять с четвертью он наконец решил позвонить Мегрэ:

— Извините, что я вас беспокою. Представляю, как вы загружены. Но дело в том, что я вызвал Стювеля на одиннадцать часов, а мне не хотелось бы начинать допрос, не повидавшись с вами.

— Вас очень обеспокоит, если допрос превратится в очную ставку?

— С кем?

— Возможно, с его женой. Если вы позволите, мой инспектор сразу же ее найдет.

— Вам нужен официальный вызов?

— Это не потребуется.

Месье Доссен прождал еще добрых десять минут, просматривая дело. Наконец в дверь постучали, он чуть не бросился к ней, но увидел, как боком, с чемоданом в руке в нее протиснулся Мегрэ.

— Вы уезжаете?

По улыбке комиссара он все понял и, не веря глазам, пробормотал:

— Чемодан?!

— Смею вас уверить, он тяжелый.

— Теперь у вас есть доказательства?

Он словно сбросил тяжкий груз. Систематическая кампания, проводимая Филиппом Лиотардом, почти доконала его, ведь именно он нес ответственность за содержание Стювеля в тюрьме.

— Он виноват?

— Вполне достаточно для того, чтобы уйти в тень на несколько лет.

Еще с вечера Мегрэ знал содержимое чемодана, но вновь принялся за его изучение. Словно Дед Мороз, одаривающий детей подарками, он испытывал при этом удовольствие.

Этот коричневый, перевязанный веревкой чемодан был тяжел от того, что в нем находились металлические пластины, немного похожие на штампы переплетчика. Однако в действительности это были штампы различных государств. Особенно много было относящихся к Соединенным Штатам и к республикам Южной Америки.

Там были также и каучуковые штампы, наподобие используемых в мэриях и муниципалитетах.

Все это было старательно уложено, словно образцы товаров коммивояжера.

— Это работа Стювеля, — объяснил Мегрэ. — Его брат Альфред поставлял образцы и чистые бланки паспортов. По этим экземплярам я могу судить, что они не поддельные, а выкрадены в консульствах.

— И долго они занимались этим делом?

— Не думаю. Судя по банковским счетам, не более двух лет. Этим утром я обзвонил большую часть банков в Париже, и именно это помешало мне подняться к вам раньше.

— У Стювеля есть счет в банке на улице Сент-Антуан, не так ли?

— А другой у него в американском банке на Вандомской площади, еще один — в английском банке. На этот час мы нашли пять разных счетов. Начало положено два года назад, что совпадает с датой, когда его брат обосновался в Париже.

Шел дождь. Было сумрачно и тихо. Мегрэ сидел у окна, покуривая трубку.

— Видите ли, господин судья, Альфред Мосс не принадлежит к категории лиц, занимающихся подделкой документов профессионально. Те имеют только одну эту специализацию и в основном ее придерживаются. Я никогда не видел ни карманного вора, ставшего грабителем, ни грабителя, подделывающего чеки или занимающегося кражами со взломом.

Альфред Мосс был клоуном, а до того акробатом. Лишь в результате своего трагического падения он ступил на скользкий путь. Возможно, ошибаюсь, но мне сдается, что первое преступление им совершено случайно. Тогда, используя свое знание языков, он нанялся переводчиком в один из крупных отелей Лондона. Представилась возможность стащить украшения, и он ею воспользовался. Но безбедно просуществовал недолго, ибо у него, и это я тоже узнал сегодня утром, был порок: он играл на скачках.

Как все любители, Мосс не специализировался в каком-либо одном виде краж. Отсюда и результат: удача редко ему сопутствовала, и все же он ни разу не был осужден.

Постарел, засветившись во многих столицах, попал в черные списки больших отелей, где имел обыкновение орудовать.

— И тогда он вспомнил о своем брате?

— Вот уже два года, как контрабанда золота, последнее его занятие, не приносила больше доходов. А цены на фальшивые паспорта, особенно американские, стали достигать астрономических размеров. Видимо, ему подсказали, что переплетчик, имеющий дело с металлическими гербами, без труда справится с официальными печатями.

— Меня больше всего удивляет, как Стювель, которому это совсем без надобности, взялся за такое дело. По крайней мере, он жил двойной жизнью, о которой мы ничего не знаем.

— Да и не было у него никакой двойной жизни. Нищета, реальность, с которой он познакомился в детстве и отрочестве, порождает два сорта людей: расточителей и скупцов. Чаще она родит скупердяев, поскольку страх вернуться к прежней жизни в них настолько велик, что они готовы на все, лишь бы застраховаться от этого.

Если я не ошибаюсь, Стювель как раз тот случай. В этом убеждает хотя бы список банков, где он имел вклады. Делал небольшие вклады в разных местах.

— А я-то думал, он практически никогда не покидал свою жену.

— Так и есть. Мне понадобилось немало времени, чтобы разобраться в этом. Каждый понедельник во второй половине дня она отправлялась в прачечную на Вер-Галан для стирки белья. Почти каждый понедельник приезжал Мосс со своим чемоданом и ждал ухода невестки, сидя в «Вогезском табаке».

У братьев было полдня для работы. Компрометирующие приспособления и документы Мосс уносил с собой.

В иной понедельник Стювель находил время сбегать в один из банков, сделать вклад.

— Я не вижу, какую роль во всем этом играли женщина с ребенком, или графиня Панетти, или…

— Я приближаюсь к этому, господин судья. И если начал свой рассказ с чемодана, то только потому, что история с ним меня взволновала больше всего. С другой стороны, с тех пор, как я узнал о существовании Мосса и начал подозревать о его противоправной активности, меня занимал и такой вопрос: почему во вторник, 12 марта, пребывавшая в безмятежном состоянии банда вдруг ни с того ни с сего пришла в необычное возбуждение, которое заканчивается полным рассредоточением ее членов? Я имею в виду происшествие на Анверс-сквере, свидетельницей которого совершенно случайно стала моя жена.

Еще накануне Мосс тихо поживал себе на квартире на бульваре Пастера. Левин и ребенок обитали в отеле «Босежур», куда каждый день приходила Глория, забирая малыша на прогулку.

И вот в этот вторник, около десяти утра, Мосс появляется в отеле «Босежур», где, несомненно, никогда прежде не ступала его нога.

Тут же Левин пакует чемоданы, мчится на площадь, подзывает Глорию, которая бросает ребенка и следует за ним.

Во второй половине дня они все бесследно исчезают.

Что же произошло утром 12 марта?

Позвонить Моссу не могли: в доме, где он жил, нет телефона.

К тому времени ни мои инспекторы, ни я сам не могли сделать какого-нибудь неверного шага, чтобы спугнуть банду, поскольку никаких подозрений у нас еще не было.

Что касается Франца Стювеля, то он сидел в тюрьме Санте.

И все-таки что-то произошло!

И только вчера вечером, вернувшись домой, я совершенно случайно получил ответ на этот вопрос.

Месье Доссен, наконец-то убедившийся, что томит в тюрьме отнюдь не невиновного и тем самым сбросивший нелегкий груз со своей души, слушал комиссара со смешинкой в глазах, словно рассказывалась ему забавная история.

— Моя жена коротает вечера за довольно своеобразным занятием: она собирает и подклеивает в тетради статьи из газет, где речь идет обо мне.

Вот и вчера вечером я возвращаюсь домой, а пузырек с клеем и ножницы уже на столе. Большая удача, что я взглянул через плечо жены. На одной из вырезок, которую она собиралась приклеить, увидел неизвестную мне фотографию. Ее сделал три года назад какой-то нормандский журналист.

«Ты не читал? Эта статья на четырех страницах о твоих делах и методах появилась недавно».

Там были и другие фотографии, среди них одна из тех времен, когда я служил секретарем в Комиссариате полиции и носил длинные усы.

«А дата какая?»

«Чего? Статьи? Что-то на прошлой неделе. У меня просто не было времени показать ее тебе. Ты и дома-то почти не бывал».

Короче, господин Доссен, статья появилась в парижском еженедельнике, поступившем в продажу во вторник, 12 марта утром.

Я немедленно послал инспектора к людям, у которых в то время жил Мосс, и он подтвердил, что самая юная из дочерей приносила этот журнал вместе с молоком в восемь тридцать утра и что за завтраком Мосс его смотрел.

Теперь идем дальше. После ареста Стювеля и двух предполагаемых убийств банда рассеялась и залегла. Без всякого сомнения, Левин несколько раз менял место жительства, прежде чем остановился на улице Лепик. Из предосторожности он не появлялся на людях с Глорией, и они избегали ночевать в одном и том же месте.

Каждое утро Мосс должен был приходить за новостями на Анверс-сквер, для чего ему было достаточно посидеть на краю скамейки.

И вот, как вы знаете, именно моя жена три или четыре раза сидела на той же самой скамье, ожидая назначенного дантистом часа! Обе женщины познакомились, стали беседовать. Возможно, Мосс и видел мадам Мегрэ, но не придал ей особого значения. Представляете себе его реакцию, когда, благодаря журналисту, он узнает, что добрая дама со скамьи в сквере не кто иная, как жена комиссара, привлеченного к расследованию?!

Не правда ли, ему очень трудно поверить в случайность? Для него куда естественнее думать, что мы за ним следим, а для исполнения столь деликатной роли я выбрал свою супругу.

Он бросился на улицу Лепик, поднял по тревоге Левина, а тот помчался предупредить Глорию.

— О чем же они спорили?

— Может быть, по поводу ребенка? Видно, Левин не хотел, чтобы Глория возвращалась за ним, рискуя быть арестованной. Она все-таки решилась отправиться туда, правда, со всеми предосторожностями.

— Вы рассчитываете схватить их?

— Завтра, а может быть и через год. Вы же понимаете, как это бывает.

— Вы по-прежнему не хотите сказать мне, где обнаружили чемодан?

— Желательно, если бы вы предпочли не знать, как мы стали его обладателями. В конце концов я был вынужден применить не совсем легальные методы, ответственность за которые полностью беру на себя, но вам они могут прийтись не по вкусу. Но знайте, это Лиотард освободил Стювеля от компрометирующего их чемодана.

В ночь с субботы на воскресенье Мосс принес его на улицу Тюренн и оставил там. Франц Стювель попросту задвинул чемодан под стол в мастерской, полагая, что никто не обратит на него внимания. 21 февраля Лапуант под известным предлогом наносит им визит.

Заметьте, что Стювель не мог добраться ни до своего брата, ни, возможно, до кого-нибудь другого из банды, чтобы поставить в известность. У меня есть своя догадка на этот счет.

Он должен был задуматься, как избавиться от чемодана, и наверняка ждал ночи, чтобы им заняться, как вдруг появляется Лиотард, о котором раньше переплетчик и слыхом не слыхивал.

— Откуда же Лиотард узнал?..

— Болтливость одного из моих сотрудников.

— Это кого же?

— Я бы не хотел его называть, тем более что едва ли он еще раз оплошает… Итак, Лиотард предложил свои услуги и, что с трудом можно было ожидать от представителя адвокатского сословия, унес чемодан.

— Вы у него нашли его?

— У Альфонс и. Адвокат передал ему.

— Давайте посмотрим, что же мы имеем…

— Да ничего. Я хочу сказать, что мы не знаем главного, то есть об убийствах. На улице Тюренн был убит человек, и была убита графиня Панетти. Вы наверняка получили заключение доктора Поля, который отыскал пулю в черепной коробке старой дамы?

Тем временем из Италии пришло небольшое сообщение. Вот уже больше года, как Кринкер оформил развод в Швейцарии. Дочь графини Панетти, получив свободу, вышла замуж за американца, с кем и живет в настоящее время в Техасе.

— Она так и не помирилась со своей матерью?

— Напротив. Именно этого он желал как никогда. Кринкер происходит из знатной, но бедной венгерской фамилии. Часть зимы он провел в Монте-Карло, безуспешно пытаясь поймать счастье в игре.

Он появился в Париже за три недели до смерти своей бывшей тещи и жил в «Коммодоре», а потом в маленькой гостинице на улице Комартэн.

— Сколько Глория Лотти была в услужении у старой дамы?

— Четыре или пять месяцев. Точно не установлено. В коридоре послышался шум, и судебный исполнитель доложил, что арестованного доставили.

— Я ему скажу все это? — спросил Доссен, вновь озадаченный свалившейся на него ответственностью.

— Одно из двух: или он начинает говорить, или он будет продолжать молчать. Мне приходилось сталкиваться с несколькими фламандцами, и я понял, что они несговорчивы. Если уж молчат, то неделями и больше. И в конце концов нам придется ждать, пока мы бог весть где не откопаем одного из четырех действующих лиц.

— Четырех? — Мосс, Левин, женщина и ребенок. И именно ребенок дает нам больше всего шансов.

— Но ведь он может не быть с Лотти.

— Если уж Глория вернулась забрать его из рук моей жены, рискуя оказаться за решеткой, значит, у нее он и находится.

— Вы думаете, это ее сын?

— Я убежден в том. Заблуждение полагать, что злодеи не такие же люди и не могут, как другие, иметь детей, любимых.

— Он сын Левина?

— Возможно.

Поднимаясь из-за стола, Доссен туманно улыбался. В улыбке сквозило то ли лукавство, то ли покорность.

— Ну что ж, не пора ли приступить к перекрестному допросу? К сожалению, я не очень-то в нем силен.

— Если вы позволите, я попытаюсь поговорить с Лиотардом.

— Чтобы тот посоветовал своему клиенту быть откровенней?

— В нынешнем положении это выгодно им обоим.

— Пока не вызывать их?

— Немного погодите.

Мегрэ вышел и добродушно поздоровался с человеком, сидевшем справа от двери на отполированной до блеска многочисленными предшественниками скамье:

— Добрый день, Стювель.

В этот момент в коридоре появился Жанвье в сопровождении очень взволнованной Фернанды. Инспектор колебался, можно ли допустить ее к мужу.

— У вас есть время поговорить, — сказал им Мегрэ. — Судья еще не совсем готов.

Он сделал знак Лиотарду следовать за ним. Они переговаривались вполголоса, прохаживаясь по сероватому коридору, где у большинства дверей стояли жандармы. Их разговор длился не больше пяти минут.

— Как только закончите, постучите и заходите.

Мегрэ ушел к Доссену один, оставив Лиотарда, Стювеля и Фернанду за разговором.

— И каков же результат?

— Скоро узнаем. Лиотард наверняка действует. Я вам подготовлю небольшой, без особых подробностей, рапорт, откуда у меня чемодан.

— Это ведь не стало обычной практикой для вас, не так ли?

— Вы что, не хотите поймать убийц?

— Я вас понял, Мегрэ. Но мой отец и мой дед были судьями, и мне тоже хотелось быть им.

Ожидая стука в дверь с нетерпением и опаской одновременно, Доссен даже покраснел. Наконец она приоткрылась.

— Я впущу и мадам Стювель? — спросил адвокат.

Заплаканная Фернанда сжимала платок в руке. Она тут же глазами отыскала Мегрэ и бросила на него такой полный отчаяния взгляд, словно ожидала, что в его силах все устроить по-хорошему.

А вот Стювель не изменился. Он сохранял свой кроткий и в то же время целеустремленный вид и покорно уселся на предназначавшийся ему стул.

Месье Доссен обратился к секретарю, намеревавшемуся занять свое место.

— Минуточку. Я приглашу вас, когда начнется официальный допрос. Вы согласны, метр Лиотард?

— Все согласны. Благодарю вас.

Лишь один Мегрэ остался стоять, повернувшись лицом к окну, по которому сбегали капли дождя. Сена была такой же серой, как и небо; рыбацкие лодки, крыши, тротуары влажно блестели.

И вот после двух или трех покашливаний послышался неуверенный голос судьи Доссена:

— Стювель, я думаю, что комиссар хотел бы задать вам несколько вопросов.

Раскурив трубку, Мегрэ с усилием обернулся, стараясь скрыть улыбку.

— Я предполагаю, — начал он, все еще стоя, как учитель перед классом, — что ваш защитник хоть в нескольких словах, но ввел вас в курс дела? Нам известна ваша с братом совместная деятельность. Вполне возможно, что ничего кроме того мы вам вменить и не сможем.

В конце концов это не ваш костюм со следами крови, а вашего брата. Свой он оставил, а надел ваш.

— Мой брат тоже не убивал.

— Это проблематично. Как вы хотите: чтобы я задавал вопросы, или вы сами расскажете все, что вам известно?

И Лиотард, и Фернанда своим взглядом подталкивали и подбадривали Франца на откровенный разговор.

— Спрашивайте. Я посмотрю, смогу ли я ответить.

Он протер стекла очков и ждал, ссутулив плечи и наклонив вперед, казалось, внезапно отяжелевшую голову.

— Когда вы узнали, что графиня Панетти убита?

— В ночь с субботы на воскресенье.

— Вы хотите сказать, в ту самую ночь, когда Мосс, Левин и третий персонаж, очевидно, Кринкер, приехали к вам?

— Да.

— Это ваша идея послать телеграмму, чтобы удалить из дома жену?

— Я даже не был в курсе того.

Это походило на правду. Альфред Мосс достаточно хорошо знал образ жизни, сложившийся в доме брата.

— То есть, когда около девяти вечера в дверь постучали, для вас это явилось неожиданностью?

— Да. Я никого не хотел принимать. Собирался спокойно почитать в полуподвале.

— Что сказал вам брат?

— Что одному из его приятелей срочно нужен паспорт, он принес все необходимое, и я должен сделать его немедленно.

— Он в первый раз привел к вам незнакомцев?

— Он знал, что я не хочу никого видеть.

— Но ведь вы знали, что у него есть соучастники?

— Он говорил, мол, работает с неким Шварцем.

— Это тот самый с улицы Лепик, назвавшийся Левиным? Полный брюнет?

— Да.

— И вы вместе спустились в полуподвал?

— Да. Я не мог в это время работать в мастерской, чтобы не насторожить соседей.

— Расскажите-ка о третьем.

— Я его не знаю.

— Был ли у него иностранный акцент?

— Да, он венгр и, казалось, очень беспокоился о своем отъезде. Постоянно интересовался, не будет ли у него неприятностей с фальшивым паспортом.

— И вы принялись за работу?

— До этого не дошло.

— Что случилось?

— Шварц собирался осмотреть квартиру, хотел убедиться, не смогут ли нас застать врасплох. Вдруг, когда я стоял к ним спиной, копаясь в разложенном на стуле чемодане, раздался выстрел, и я увидел, что венгр упал.

— Стрелял Шварц?

— Да.

— Ваш брат был удивлен?

Стювель подавил мгновенное колебание.

— Да.

— Что было потом?

— Шварц сказал мне, мол, это единственно возможное решение.

По его словам, Кринкер находился на грани нервного срыва, поэтому мог легко попасться. «Дело сделано, — сказал он. — Я его и за мужчину не считал». Потом спросил у меня, где калорифер.

— Этот Шварц знал, что он у вас есть?

— Я так думаю.

Насчет Мосса все было ясно, так же, как было ясно и то, что Франц не хочет выдавать своего брата.

— Он приказал Альфреду разжечь огонь, а меня попросил принести хорошо наточенные инструменты: «Мы все повязаны одним делом, дети мои. Если бы я не застрелил этого психа, через неделю бы нас арестовали. Никто не видел его с нами. Никто не знает, что он здесь. У него нет родственников, которые стали бы его искать. Он исчез, и мы спокойны».

Расспрашивать его, все ли участвовали в расчленении трупа, было еще не время.

— Говорил ли он вам о смерти старой дамы?

— Да.

— Знали ли вы его до этого?

— Нет. И после истории с машиной никого не видел.

Он стал немногословным. Тем временем взгляд Фернанды метался между мужем и Мегрэ.

— Говори, Франц. Это из-за них ты попал сюда, они-то скрылись. Какой тебе интерес молчать?

Месье Лиотард добавил:

— Будучи вашим защитником, я должен сказать, что рассказать все не только ваш долг, но и в ваших интересах. Надеюсь, правосудие воздаст вам за откровенность.

Франц посмотрел на него большими взволнованными глазами и слегка пожал плечами.

— Они провели у меня часть ночи, — наконец произнес он. — Это длилось очень долго…

Фернанда поднесла платок к губам.

— У Шварца или Левина, называйте его как хотите, в кармане пальто была бутылка, и мой брат много выпил.

В какой-то момент Шварц сказал ему злобно: «Вот уже второй раз ты втягиваешь меня в такое дело!»

И тут-то Альфред рассказал мне историю со старой дамой.

— Минуточку, — прервал его Мегрэ. — Что вы знаете о Шварце достоверно?

— Только то, что это человек, на которого работал мой брат. Шварц очень силен и опасен. У него есть ребенок от одной симпатичной молодой итальянки, с которой он большей частью и живет.

— Глория?

— Да. Шварц всегда «работал» в больших отелях. Он выбирал какую-нибудь очень богатую, эксцентричную женщину, с расчетом выжать из нее побольше, и тут на помощь ему приходила Глория.

— А Кринкер? — О нем я ничего не могу сказать, потому что видел его только мертвым. Ведь прежде чем прозвучал выстрел, он был у меня несколько минут. Есть вещи, которые стали мне понятны лишь потом, после долгих размышлений.

— Например?

— Шварц тщательно все продумал. Он хотел, чтобы Кринкер исчез, и нашел способ избавиться от него без малейшего риска. Придя ко мне, уже знал, как будут развиваться события. Это он послал Глорию в Конкарно, чтобы отправить телеграмму Фернанде.

— А старая дама?

— В этой истории я не замешан. Знаю лишь, что после развода Кринкер, будучи на мели, пытался подкатиться к ней. В последнее время это у него получалось, и она давала ему небольшие суммы. Тратилось все моментально, так как он привык к шикарной жизни. Ему были нужны только деньги, чтобы переехать в Соединенные Штаты.

— Он по-прежнему любил свою жену?

— Мне это не известно. Он познакомился со Шварцем, когда тот, узнав о нем от Глории, устроил встречу в баре, и они стали более или менее друзьями.

— И все это они рассказали вам в ночь, когда был убит Кринкер?

— Мы должны были ждать несколько часов, пока…

— Понятно.

— Они не сказали, чья это была идея: самого Кринкера или ее подсказал ему Шварц? Старая дама имела обыкновение путешествовать с дорожным сундучком, в котором находились драгоценности, целое состояние.

Это произошло накануне сезона, который Панетти ежегодно проводила на Лазурном Берегу. Они решили уговорить ее отправиться туда на машине Кринкера. По дороге, в заранее установленном месте, на машину спланировали нападение, чтобы отнять чемоданчик. Кринкер надеялся, что все обойдется без кровопролития. Он был уверен, что ничем не рискует, находясь в машине со своей бывшей тещей. Неизвестно, по какой причине Шварц выстрелил, но я думаю, он сделал это специально, чтобы прибрать их обоих к рукам.

— Включая и вашего брата?

— Да. Нападение произошло по пути на Фонтенбло, после чего они доехали до Ланьи, где избавились от трупа и машины. Когда-то Шварц жил в том районе и хорошо знал окрестности. Что вы еще хотите узнать?

— Где драгоценности?

— Они действительно нашли дорожный чемоданчик, но украшений там не оказалось. Наверняка графиня что-то подозревала. Сопровождавшая ее Глория тоже ничего не знала. Может быть, она отдала их на хранение в банк?

— И после этого Кринкер помешался?

— Он хотел тут же пересечь границу по своим настоящим документам, но Шварц убедил, мол, его тут же схватят. Он лишился сна, запил, его охватила паника, и Шварц решил, что единственная возможность сохранить относительную безопасность — убрать его. Он привез Кринкера ко мне, обещая снабдить фальшивым паспортом.

— Как получилось, что костюм вашего брата…

— Я понял. В какой-то момент Альфред оступился и прямо…

— Итак, вы дали ему свой костюм, а его оставили себе, чтобы почистить на следующий день?

Перед взором Фернанды проплывали кровавые картины. Она смотрела на своего мужа так, словно видела его впервые, и старалась представить себе, как он провел те дни и ночи, оставаясь один в полуподвале и мастерской.

Мегрэ заметил, что она вздрогнула, но уже через мгновение нерешительно потянулась к нему, словно собираясь взять переплетчика за руку.

— Может быть, в «Централе» есть переплетная мастерская, — прошептала она, пытаясь улыбнуться.

* * *

Левин, которого в действительности звали не Шварц и не Левин, а Саркисьян и которого разыскивала полиция трех стран, был арестован месяцем позже в маленькой деревне в окрестностях Орлеана, где он коротал время за рыбалкой.

Спустя два дня в запертом доме в Орлеане была обнаружена Глория. Она так и не назвала крестьян, которым доверила сына.

Что касается Альфреда Мосса, то его фотокарточка еще четыре года фигурировала в полицейских бюллетенях.

Однажды ночью в маленьком цирке, скитавшемся по деревням на севере Франции, повесился невзрачный клоун, и только изучая найденные в чемодане бумаги, жандармерия установила его личность.

Драгоценности графини Панетти так и оставались в «Кларидже», запертые в сданных на хранение чемоданах, а умерший от пьянства сапожник с улицы Тюренн так и не признался, что это он написал анонимное письмо.

Элери Квин

ОДНИ ШПИОНЯТ, ДРУГИЕ УБИВАЮТ

Перевод В. Н. Моргунова с издания Попьюлэр Лайбрэри, Нью-Йорк, 1966.

Некто по имени Уолтер Ингрэм с трудом пробирался сквозь густую толпу послеобеденного Манхэттэна. Проникнув в здание отеля «Америкэн-националь» на 52-й улице через вращающуюся дверь бокового входа, он вздохнул с облегчением. В прохладном от кондиционера вестибюле Ингрэм на мгновение задержался, чтобы промокнуть потный лоб и шею носовым платком.

Быстрый взгляд Ингрэма, скользнув по вестибюлю, остановился на входе в коктейль-бар. При мысли о пиве во рту у него собралась слюна. Но он решил не поддаваться искушению. В баре было много народу.

Не привлекая к себе внимания, он направился к стойке администратора. Когда человек, стоявший впереди, удалился вместе с посыльным, Ингрэм обратился к клерку:

— Я — мистер Ингрэм из номера 19-0-4. У вас есть для меня корреспонденция?

Клерк поднял глаза и посмотрел на Ингрэма: необычное произношение невольно привлекло его внимание. Ингрэм походил на англичанина, одного из тех неприметных парней, которые обычно ходят с трубкой. Но акцент выдавал его. Это была гортанная речь уроженца северо-западной Европы.

Клерк заглянул в ячейку № 1904:

— Сожалею, сэр.

— Вы уверены?

— Можете посмотреть сами, сэр. Здесь пусто.

— Может быть, вы ошиблись ячейкой?..

Клерк посмотрел на людей, нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу позади Ингрэма.

— Вы будете у себя в номере, сэр?

— Да.

— Мы немедленно вам сообщим, когда придет почта.

Ингрэм направился к лифту, поднялся на девятнадцатый этаж, открыл дверь своего номера и сразу почувствовал, что рядом кто-то есть. Он услышал легкий шорох и, мгновенно похолодев, заметил неясные очертания фигуры и блеск металла в опускающейся сверху руке. Ингрэм попытался защититься от удара, но было уже слишком поздно. Удар оглушил его, рукоятка револьвера рассекла голову. Кровь брызнула из раны и потекла по лицу. Из легких вырвался дикий хрип.

Жажда жизни заставила Ингрэма невероятным усилием сохранить равновесие и попытаться уйти от убийцы. Но мощный удар в затылок сбил с ног, затем последовал еще один — и черная бездна поглотила его…

Пит Маскари, улучив момент, втиснул свое такси в поток автомашин на 52-й улице. Взглянул в зеркало, и на его лице появилась улыбка: эту молодую пару он подобрал в аэропорту Кеннеди. Прелестная блондинка и молодой человек с четко обозначенными чертами лица, немного похожий на старшего сына Пита, служившего во флоте. Букет, приколотый к платью девушки, немного завял после долгого перелета. Ее глаза светились счастьем. Молодые люди держались за руки.

Впереди замаячил зеленый навес отеля, на нем белыми буквами было выведено: «Америкэн-националь». Пит вплотную подкатил к бордюру. Чувство причастности к счастью молодоженов наполнило теплом его сердце. «Чаевых брать не буду», — решил он.

Он направил машину к тому месту, где стоял швейцар и вдруг что-то ударилось о капот. Это «что-то» издало такой звук, которого Пит не слыхал со времен войны в Корее. От удара машину даже подбросило. Переднее стекло проломилось и в образовавшуюся дыру влетела бесформенная смесь костей и мяса, истекающая кровью. Это все произошло за какие-то доли секунды. А тут еще Пит увидел лицо. Даже не лицо, а то, что им когда-то было. Одна сторона его была совершенно раздавлена. Изувеченное тело наполовину застряло в проломленном капоте машины, наполовину — в кабине.

Пит выскочит из машины, но споткнулся и упал. Поднялся на колени, и снова был сбит стремительным напором убегающих куда-то людей. Женский каблук впился ему в руку, он закричал от боли, отполз в сторону. Натолкнувшись на бетонный столб, обхватил его руками и с трудом встал на наги.

Он оказался на другой стороне улицы. Стоял невообразимый шум. Посреди улицы одна женщина упала в обморок. Чтобы не наехать на нее, чей-то автомобиль резко взял в сторону и врезался в другой. Наконец в общем хаосе прорезался тонкий вой полицейской сирены.

* * *

Инспектор Мэйслин из главного полицейского управления как раз поглощал поданный ему завтрак, когда в комнату вошел капитан Тим Корригэн.

Мэйслину было шестьдесят лет, но выглядел он на сорок пять. Его внешность всегда изумляла Корригэна.

Инспектор поднял вилку в знак короткого приветствия.

— Как дела, инспектор? — спросил Корригэн.

— Как обычно, — проворчал Мэйслин. — Садись Тим. Будешь пить кофе?

— Нет, благодарю.

Корригэн сел, комфортабельно разместив свои 180 см роста в тяжелом кресле рядом со столом Мэйслина. Одевался он в стиле Мэдисон Авеню, и больше походил на молодого демонстратора, рекламирующего модные рубашки и костюмы, чем на сотрудника Нью-Йоркской полиции. Он был единственным человеком в департаменте, носившим повязку на глазу по особому разрешению некоего влиятельного лица, предпочитавшего одноглазого сотрудника множеству других, обладающих полным комплектом всяческих достоинств. Свой левый глаз он потерял в Корее, где не только воевал, но и работал на секретную службу.

Инспектор Мэйслин считал его незаменимым для всякого рода особых поручений, особенно для тех, которые называли расследованием странных случаев. Но Корригэн был не только мозговым центром. Пиратская повязка на глазу словно ожесточила его. Корригэна знали все, однако те, кто знал его лучше других именно как детектива, частенько оказывались в больнице.

Мэйслин швырнул свою салфетку на поднос, зажег первую с утра сигарету. Сквозь колечки дыма он внимательно изучал Корригэна своими холодными, как сердце бухгалтера, глазами. Мэйслин когда-то начинал карьеру вместе с отцом Тима Корригэна.

— Как дела, Тим?

— Ничего особенного. Вчера ночью мы надели ошейник на братьев Уилкерсон. Они допустили оплошность, выбравшись из своей норы и отправившись в притон на Восьмой Авеню. У бармена имелся номер моего телефона.

— Какие-нибудь проблемы?

Корригэн пожал плечами.

— Рокки сейчас в больнице с пулевым ранением, ничего страшного. Реймонд уже позавтракал за решеткой. Что касается убийства девочки-подростка, которую он изнасиловал, то, думаю, он ее задушил.

Мэйслин качнулся вперед и вынул из стола пачку бумаг.

— Ты уже читал утреннюю сводку?

— Еще нет. Я пришел прямо сюда.

— У нас тут есть один кандидат, с которым не все ясно, — сказал инспектор. — В регистрационном журнале он записан под именем Уолтера Ингрэма. Ребята из полицейского участка квалифицировали это как самоубийство. Ингрэм, по всей вероятности, вышел из своего номера на девятнадцатом этаже отеля «Америкэн-националь», использовав окно вместо двери, и к тому же забыл парашют. Он приземлился на капот и переднее стекло такси. Парочка молодоженов наняла эту тачку в аэропорту Кеннеди. Они рассчитывали эффектно провести медовый месяц в большом городе. Однако невеста пережила такой стресс, что ее отправили в больницу.

— Ребята из участка, наверное, не зря приписали этому Ингрэму самоубийство, — сказал Корригэн. — В чем тут дело?

— В его номере нашли записку. Обычная история, «прощай — жестокий — мир — я — не — в — силах — больше — этого — выносить».

Записка от руки печатными буквами на кусочке гостиничного бланка. На маленьком столике в комнате лежала куча таких бланков.

— Печатные буквы от руки? Странно…

— Это еще ничего не значит. Они на все способны в припадке душевного расстройства, решая покончить с собой. Может быть, этот писака Ингрэм захотел как можно разборчивее изложить свое послание.

Но его слова прозвучали неубедительно. Казалось, инспектор сам не верил в то, о чем говорил.

— Что еще, инспектор?

— Записка написана шариковой ручкой. Ни в его карманах, ни в номере такой ручки не оказалось.

— Ручка могла вывалиться при падении.

— Возможно. Но другая ручка осталась у него во внутреннем кармане пиджака; из лаборатории сообщили, что предсмертное послание написано не ей.

Корригэн бросил взгляд на Мэйслина:

— Ребята из технической лаборатории работали там всю ночь, — сказал инспектор. — В дополнение к подозрительной записке они нашли едва различимое пятно крови на подоконнике, идентичное крови Ингрэма.

— Пулевые или ножевые раны есть на теле?

— Нет.

Корригэн снова взглянул на Мэйслина. По их лицам можно было судить о том, что мысль обоих работала в одном направлении. Ингрэм убит ударом тяжелого предмета. Убийца пишет записку на столе. Затем возвращается к своей жертве. Кровь стекает из раны Ингрэма на волосы, на лицо, но до ковра не достает. Убийца хватает его и тащит к окну. Несколько капель крови стекает на подоконник. Ингрэма выталкивают наружу, а на подоконнике остается смазанное пятно.

— Кто был этот Ингрэм, инспектор?

— Это тебе придется установить. Он вселился в номер позавчера с одним чемоданом. Чемодан пропал.

— Видно, его взял тот, кто проник в комнату с помощью отмычки и напал на Ингрэма, — сказал Корригэн.

— Вероятно, — Мэйслин кивнул, — в чемодане было что-то, за чем охотился этот человек. Нам известно, что Ингрэм был у себя в номере после обеда до без пятнадцати пять. На это время он заказал телефонный разговор. Он, вероятно, вышел вскорости после него. Однако не задержался, отсутствовал ровно столько, сколько нужно, чтобы проглотить сэндвич где-нибудь неподалеку. В пять сорок он вернулся и спросил администратора, есть ли для него сообщение. Клерк хорошо запомнил его.

— Почему? — Насторожился Корригэн.

— По двум причинам. Во-первых, Ингрэм настаивал на том, что в его ячейке непременно должна быть «корреспонденция», как он выразился. Во-вторых, клерк утверждает, что он похож на англичанина, но у него был сильный немецкий акцент.

— Кому он звонил? На коммутаторе отеля сохранилась запись разговора? — Корригэн замолчал, с нетерпением ожидая ответа.

В глазах Мэйслина появился блеск:

— В таких отелях, как «Америкэн-националь», сохраняют хорошие записи. Ингрэм звонил Лорену Донахью. Корригэн присвистнул.

— Издатель «Событий в мире»! Оборот почти 60 миллионов ежемесячно. На четырнадцати языках.

— Все верно, Тим, — произнес Мэйслин. — Это начало серьезной работы для главного полицейского управления. Вот почему я пригласил тебя сюда. В сущности…

Мэйслин запыхтел сигаретой.

— Тип англичанина с немецким акцентом… выбалтывание международных секретов на четырнадцати языках при каждом удобном случае… падение с девятнадцатого этажа и кровавый след на подоконнике… записка самоубийцы, написанная ручкой, которую никто не нашел…

Корригэн молча кивнул. Здесь попахивало международным криминалом. Участники подобных игр не признавали никаких правил, кроме права сильного.

— Черт побери, Тим, этот тот случай, когда ты должен смотреть в оба одним своим глазом. Запомни и то, что управление имеет право пользоваться любым оборудованием и средствами любого полицейского участка в городе. Если мои подозрения имеют под собой хоть какую-то почву… смотри, ненужного героизма я не потерплю. Ты меня слышишь?

— Слышу, инспектор.

— Понадобится помощь — дай знать.

Корригэн улыбнулся, вставая. Он понимал, что скрывается за монологом инспектора Мэйслина. Своих парней тот опекал, словно курочка-наседка цыплят, а к Корригэну питал более глубокие чувства, чем к остальным.

* * *

Кабинет Корригэна представлял собой комнату, отделенную перегородкой от основного помещения главного полицейского управления. На стеклянной матовой двери было написано только имя и звание и, больше ничего, что давало хоть какой-то намек на его место в иерархии полицейской системы.

Чак Баер впитывал в себя происходящее за окном, ожидая Корригэна в этой комнате. Наконец он дождался.

— Чак, привет! — Глаз Корригэн повеселел.

Баер был похож на часть говяжьей туши с расплющенным носом на безобразном лице и голосом ротного запевалы. Но, несмотря на это, здоровяк ухитрялся выглядеть словно богатый дядюшка из Австралии, всегда готовый помочь и утешить. Он не раз поддерживал Корригэна в трудную минуту.

— Когда, черт возьми, — прогрохотал Баер, усаживаясь, широко расставив ноги, — ты поставишь здесь стул, способный выдержать в меру упитанного мужчину?

Они смотрели друг на друга почти с нежностью. Вряд ли двое людей могли отличаться больше, чем они. Корригэн выглядел так, словно пару часов ежедневно проводил в гимнастическом зале.

Грубость черт Баера лишь оттеняла четкость линий его красивого лица. От голубизны глаз Баера веяло холодом, как от воды на дне колодца, тогда как единственный глаз Корригэна излучал живительное тепло. Несмотря на все это, каждый из них ощущал в глубине своей души частичку другого.

Их дружба началась давно — со времен Корейской войны и совместной службы в ОСС. Они работали в одной команде в тылу противника. Много раз были обязаны жизнью друг другу. После войны Чак Баер открыл собственное сыскное агентство в Нью-Йорке. Корригэн возвратился в полицейское управление, отклонив предложение сделать карьеру военного разведчика. По собственным словам он был «хроническим полицейским».

— Ты ожидал меня не для того, чтобы жаловаться на мои стулья, — усмехнулся Корригэн. — Что там у тебя, выкладывай.

— Вчера, после обеда, мне звонил некий Уолтер Ингрэм.

— Что у него были за проблемы, Чак?

— Он не сказал. Он собирался рассказать об этом позже. Позже оказалось слишком поздно.

— Насколько хорошо ты был с ним знаком?

— Я его никогда не видел. Зато он не поленился кое-что разузнать обо мне. Навел справки и узнал, что я — единственный частный полицейский в Нью-Йорке, работавший ранее в ОСС.

— А он не сказал, зачем ему был нужен именно такой человек?

— Нет. За исключение одного намека. Это касалось его уверенности в том, что я работаю не только ради денег, но и чтобы служить отчизне.

— Он прав, сукин сын, — проворчал Корригэн.

— Конечно, тут я завертелся волчком, — мрачно заметил Баер. — Но когда я попытался выудить что-нибудь, Ингрэм сразу скис. Сказал, что не будет говорить об этом по телефону, а если я заинтересован, то нам лучше встретиться. Подальше от моей конторы. Я ответил ему, что встречусь с ним в любое время и в любом месте.

— Ингрэм назвал место, Чак?

— Нет, — Баер покачал головой. — Он сказал, что ему надо встретиться кое с кем ближе к вечеру. Он взял номер моего телефона и пообещал позвонить вечером. Я отложил свидание с аппетитной блондинкой, пошел домой и стал ждать. И ждал до тех пор, пока диктор по радио не сообщил: Ингрэм покончил самоубийством, в его комнате нашли предсмертную записку. Но мне показалось это чертовски странным. Озабоченный чем-то человек, требовавший вмешательства частного детектива, вдруг останавливается на полпути и прыгает в окно? Его падение, так удачно рассчитанное во времени, производит на меня впечатление адского совпадения.

— Я понимаю, — пробормотал Корригэн.

Баер угрюмо смотрел перед собой.

— Такой ход событий навязывает некоторые вопросы, Тим. Знал ли убийца о том, что Ингрэм звонил мне? Может быть, Ингрэм, хватаясь как за соломинку за любой шанс продержаться еще минуту, предупредил убийцу о том, что вошел со мной в контакт? Интересовался ли убийца тем, что мог разболтать мне Ингрэм?

Мысль Баера была ясна: если Ингрэм замешан в чем-то таком, что потребовало столь суровых мер, то второе убийство явилось бы логичным дополнением к первому…

— Потому я ушел из дома сегодня еще до того, как птицы покинули гнезда, — проворчал Баер. — Прежде всего поболтал с твоими ребятами из лаборатории. Я думал, что мне придется выслушивать их колкие насмешки по поводу старичков, у которых с годами усиливается подозрительность. Но это просто компания крушителей надежд, твоя команда. Они не сомневаются, что произошло убийство.

— Похоже, — согласился Корригэн. — Возможно, его звонок к тебе подстегнул убийцу, Чак. Навел его на мысль, что пришло время пришить мистера Ингрэма и выбросить из окна.

— О'кей, я и правда думаю именно так! Что будем делать? Корригэн отодвинул стул.

— Пойдем по следу. Может, нам удастся откопать кое-что на коммутаторе издательства.

* * *

Лорен Донахью повернул регулятор душа. Тело согрелось и усталость снова разлилась по нему. Он устал давно, очень давно. Задолго до того, как смог это почувствовать. Донахью встал, сделал глубокий вдох. Он напряг спину, расправил плечи, втянул живот. Как он ненавидел отвислость, наползавшую мягко, словно морской прилив.

«Мне пятьдесят лет, — думал он. — Долго ли до шестидесяти?» Нынешним утром он чувствовал себя разбитым, как никогда. Мелкие, женоподобные черты его лица обмякли. Мешки под глазами, обвисшие щеки, двойной подбородок… Он вдруг вспомнил лицо отца, как будто высеченное из гранита.

Старому сатиру не приходилось ничего доказывать ни себе, ни другим. Лорен Донахью Первый к тому же никогда не заботился о том, что станут говорить о нем. Его имидж вполне сочетался с внутренним «я». Укладывал в постель женщин, уничтожал противников, использовал журнал, основанный им, чтобы рубить головы королям, — все он делал с естественным сознанием того, что вся планета с ее миллиардами населения создана в пространстве и времени только ради существования Лорена Донахью Первого.

Донахью быстро оделся. Свой гардероб он пополнял на Бонд Стрит два раза в год, когда выезжал в лондонское отделение «Событий в мире». Искусно сшитый костюм серого цвета скрывал чересчур плотное тело. Вот и готово. Высокий, широкоплечий мужчина, с продолговатым лицом, высоким лбом, бескомпромиссными губами и пронизывающими серыми глазами. Воплощенное могущество.

Он взял щетку с туалетного столика и провел ею по тщательно подстриженым волосам с едва заметной сединой на висках. Бритье и массаж лица были оставлены для парикмахера, приходящего каждое утро в его частную контору.

Донахью вышел из туалетной комнаты, мягко прикрыв дверь, и оказался в большой темной спальне. Она хранила запах Кармелиты. Он стоял, не нарушая тишины, невеселые мысли витали над ним. Ее тело всегда возбуждало его. Но он уже терял былую силу. В те недолгие часы, когда сон наконец брал верх над ее потным телом, нагим и прекрасным, он лежал, открыв глаза, и думал об угрозе импотенции, уже нависшей над ним. Он не однажды в жизни переживал панику. И вот снова надо использовать всю волю, чтобы подавить желание тихонько выползти из ее постели и, крадучись, покинуть эту комнату навсегда.

Знала ли она об этом? Понимала ли, что происходит? Пышный ковер приглушил его шаги, когда он подошел к огромной круглой кровати, кровати роскошной путаны сулящей море наслаждения. Атласная драпировка передней спинки мерцала в утреннем свете, напоминая ее кожу оливкового цвета с блеском. Он молча стоял над ней. Она была похожа на спящее под шелковым покрывалом животное, дремлющее вполглаза и готовое вскочить в любой момент.

Длинные густые ресницы взметнулись вверх, уголки темных глаз сузились.

— Который час? — зевнула Кармелита.

— Почти девять. Я не хотел тебя будить.

— Ты и не разбудил, глупый. Я приготовлю тебе завтрак.

— Нет, — сказал Донахью. — Правда, Карм. Лежи.

— Ну хотя бы кофе. Ты всегда говоришь, что тебе нравится мой кофе.

Кармелита встала. Покрывало скользнуло вниз.

Донахью почувствовал вдруг острую, как от нож, боль. Перед ним обозначились очертания ее грудей, больших и крепких, как дыни. На плечах — оливкового цвета — ямочки. Невероятно узкая талия плавно расплывалась в округло-пышные бедра. Лицо у нее было необычной формы, слишком неправильное, чтобы называться красивым, со сладострастным, неповторимым обаянием, центр которого был сосредоточен на крупных, мягких губах, таких же сочных и красных, как и ее соски. «Я могу потерять все это, — подумал Донахью. — Я могу потерять эту богиню женственности».

Он протянул руки и взъерошил ей волосы, улыбаясь.

— Поспи, а потом поразвлекайся в магазинах на Пятой Авеню.

— Когда я тебя снова увижу?

— Вечером я позвоню тебе, — сказал он.

— Не растягивай надолго свои дела, дорогой. — Она зевнула.

* * *

Чак Баер и Корригэн ожидали в приемной «Событий в мире», листая свежий номер журнала. Приемная была отделана в голливудском стиле начала сороковых годов, воспроизводившем обстановку мюзиклов тех лет. Она состояла из прямоугольных элементов мебели белого дерева, обтянутых кожезаменителем лимонного цвета; на стенах висели увеличенные репродукции обложек известных журналов. Одну из стен закрывал огромный аквариум с морской растительностью, в нем стремительно носились экзотические рыбы.

Величественный стол произвел бы впечатление даже на бюрократов Кремля. Корригэн поверх журнала внимательно изучал секретаршу, пытаясь узнать, чем заправлена эта система — кровью или машинным маслом. Завораживала ее манера обращения с посетителями: автоматический голос, автоматическая улыбка, эффектный жест, для большинства — мягкий отказ.

— Она не настоящая, — Чак толкнул Корригэна локтем. — И все это чертово место не настоящее.

— Зато деньги здесь настоящие, — сказал Корригэн. — Вставай, Чак, наша очередь.

Корригэн встал вслед за Чаком, роняя журнал на белый деревянный стол. Он изучил публичное разоблачение некоторых европейских промышленников. Если верить статье, они подготовили переворот в только что вылупившейся африканской республике. «События в мире» нынешнего дня превосходили своих предшественников по роскоши оформления, но им не хватало остроты периодических изданий времен отца и деда Лорена Донахью.

Мисс Робот открыла рот и с механической улыбкой произнесла:

— Мистер Донахью будет рад видеть вас, капитан, и вас, мистер Баер. Следуйте за мной, пожалуйста.

Личная секретарша Лорена Донахью, как отметил Корригэн, в отличие от мисс Робот была красива, одета по моде, но ей было уже за тридцать. Ничего механического не было в ее проницательных глазах, в них не сквозило и тени улыбки. Корригэн решил, что она — хитрая бестия, знающая, что необходимо Лорену Донахью, чтобы поднять его в собственных глазах.

Лорен Донахью встал из-за стола и, обогнув его, подошел к гостям пожать руки. Стол его, еще больших размеров, чем в приемной шестью этажами ниже, был вырублен из прочного красного дерева, и на обширной зеркальной поверхности его абсолютно ничего не было, кроме внутреннего коммутатора и телефона. Сам офис подавлял своим великолепием: высокие проемы окон кафедрального собора, тяжелые портьеры, камин в три метра высотой, мебель ручной работы обитая кожей, поп, покрытый черным кафелем с разбросанными на нем коврами причудливых форм и оттенков. Оригиналы Пикассо и Модильяни на стенах.

Корригэну вдруг пришла в голову мысль, что фальшивым здесь был только человек, которому все это принадлежало.

Ухоженные пальцы Лорена Донахью выбивали мелкую дробь, а потом вдруг остановились. На лице его застыла улыбка, казалось, он боялся ее потерять.

«С чего бы это издатель „Событий в мире“ вдруг занервничал?»

— Корригэн насторожился.

— Я знаю, что вы из главного полицейского управления, капитан, — сказал Донахью, — садитесь, джентльмены. Боюсь, я не совсем понимаю кто вы, мистер Баер?

— Я — частный детектив, — ответил Баер. И не стал продолжать.

— Мистер Баер имеет профессиональный интерес к делу, которое привело меня к вам, — сказал Корригэн.

Вероятно, издатель уже навел справки о нем в полицейском управлении.

— Понимаю, — сказал Донахью. — Или, скорее, ничего не понимаю. Должно быть, дело серьезное, раз оно привело сюда полицейского такого ранга, капитан.

«Итак, он избегает начала разговора, тянет время, — подумал Корригэн. — Готовится к отражению атаки».

— Я надеюсь, это не касается Джейсона и Викторины? — вдруг спросил Донахью. — Мои дети… С ними ничего не случилось?..

— Нет, сэр.

— Хорошо, — Донахью со счастливым лицом откинулся на спинку кресла. — Вы сами знаете, джентльмены, в наши дни родители никогда не уверены в том, что может произойти с их детьми…

— Ваши дети не имеют к делу никакого отношения. Насколько мне известно, сэр.

— Я должен признать, капитан, — сказал Лорен Донахью, вставляя сигарету с тройным фильтром в золотой мундштук, зажигая ее золотой зажигалкой и широко улыбаясь при этом, — что вы меня немного взволновали. И эта повязка на глазу никак не проясняет сущности вещей. Если вы не возражаете против моих расспросов…

Корригэн не возражал.

— Я потерял свой глаз в Корее, мистер Донахью.

— Я никогда не видел полицейского, носившего что-либо подобное. Почему я так говорю? Да только потому, что помню, как моя первая жена — мать Джейсона и Виктории — носила повязку на глазу в то время, как на одной вечеринке врезалась в дверную ручку…

Внезапно он спросил:

— Это не имеет к ней отношения, не правда ли?

«Идиот, — подумал Корригэн. — Или же так напуган, что прикрывает болтовней страх».

— Нет, сэр. Это не имеет ничего общего с первой миссис Донахью.

— Потом моя нынешняя жена… Ну, конечно, ничего не поделаешь. Хотя я не уверен, что Фелиция вызвала полицейских только потому… — издатель сделал затяжку и закашлялся.

— Так почему, мистер Донахью? — спросил Корригэн.

— О… вчера, после обеда, мне нужно было вернуться в город по делам. Это заняло больше времени, чем я ожидал, и я провел ночь в отеле. Я думаю, жена могла позвонить. Но ей следовало бы уже привыкнуть к моим поздним возвращениям.

— Если миссис Донахью и звонила в полицию, то мне об этом ничего не известно, — сказал Корригэн.

— Да, я наверное, отнимаю у вас время, капитан, — сказал Донахью. — Что привело вас сюда?

— Человек по имени Уолтер Ингрэм, мистер Донахью.

Он остановил свой глаз на лице издателя. Чак Баер тоже не отводил от него пристального взгляда. Но у Донахью было время подготовиться. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Если, конечно, было из-за чего. Вполне возможно, что за этим ничего не скрывалось.

— Уолтер Ингрэм? — он отрицательно покачал головой. — Боюсь, капитан, это имя ничего мне не говорит.

— Он заказал телефонный разговор с вашим офисом вчера после обеда из отеля «Америкэн-националь».

— Множество людей звонят в «События в мире», — не удивился Донахью. — Наши коммутаторы обслуживают сотни звонков ежедневно.

— Он звонил в главный офис через основной коммутатор, — сказал Корригэн. — Инспектор Мэйслин, мой начальник, проверял номер. Ингрэм говорил с кем-то из вашего высшего эшелона, мистер Донахью. Звонок вывел нас на ваш личный телефон. Именно в этот офис. Пользуются ли сотрудники редакции вашим телефоном?

— Хм, конечно нет. Ингрэм… Если бы у меня был разговор с кем-либо, носившим это имя, я бы наверняка вспомнил, но увы…

— Итак, вы уверены, что не разговаривали с этим человеком?

«Теперь он попытается занять оборону. Ничего не выйдет».

— Странный способ вести дело. Мне вообще не нравится все это! Кто такой Ингрэм?

— Я не знаю, кто он, мистер Донахью, — сказал Корригэн, — но могу сказать вам, что с ним случилось. Уолтер Ингрэм был убит вскоре после того, как позвонил в ваш офис.

Лорен Донахью замер в кресле, и только дрожащие веки выдавали его, — он напоминал бойца ринга, получившего сильный удар противника.

«Он знаком с Ингрэмом, — решил Корригэн. — Он что-то знает».

— Вы сказали… убит? Этот Ингрэм убит? — издатель провел языком по губам.

— Да, он был убит в своем номере, а затем выброшен из окна девятнадцатого этажа. Вот почему мы хотим знать о нем все, мистер Донахью. Вы абсолютно уверены в том, что не знали Ингрэма?

— Вы в самом деле настаиваете на этом? — вдруг вступил в разговор Баер. Чак решил покончить с комедией.

— Настаиваю? Это неверное слово, мистер Баер. Вы оба обставляете дело так, что мне приходится что-то отрицать.

— Вы отрицаете? — поинтересовался Корригэн.

— Конечно, нет! — Зеленоватая бледность на лице Донахью уступила место агрессивному румянцу. — Думаю, что я был с вами более, чем терпелив, капитан Корригэн. Если у вас еще есть вопросы, задайте их, в противном случае я должен прервать разговор.

— Я не утверждаю, мистер Донахью, что так бывает всегда, — примирительно сказал Корригэн, — но по опыту знаю, что если человек вместо ответа на вопросы выходит из себя, значит, ему есть что скрывать. Я просто делаю свое дело. Человек погиб, и есть все основания предполагать убийство. Незадолго до того, как он был выброшен из окна, он разговаривал с кем-то по телефону в вашем кабинете. Эту ниточку мы и тянем. Вы, надеюсь, понимаете это?

— Да, понимаю, — пробурчал Донахью, откидываясь назад. — Если бы вы могли, мне сказать, кто такой Ингрэм…

— Это может освежить вашу память?

— Да, может. Если только он не из тех чудаков, которые надоедают звонками всем офисам средств массовой информации… Корригэн покачал головой.

— Я не думаю, что Уолтер Ингрэм один из них, мистер Донахью. Чудаковатые люди никогда не поднимают так много шума, когда хотят покинуть нас. Ингрэм — особый случай, он был вытолкнут из окна.

Издатель вздрогнул.

— Я бы хотел вам помочь, но не могу. Если только…

— Что «если только»?

— Если только он не звонил вчера после того, как я покинул свой кабинет.

— О?! Во сколько вы вышли?

— Около половины третьего. Я сопровождал Фелицию — миссис Донахью — на показ мод у Сабрини. — Теперь он говорил спокойно, словно упрекая себя за свою временную несдержанность. — Буду рад описать вам мои дальнейшие передвижения, если вам это интересно. С демонстрации мод мы с миссис Донахью отправились на вечеринку, которую некий издатель устроил для одного из своих авторов. Мы оставались там примерно до половины седьмого, потом Смитти — мой шофер — отвез нас домой на Брэндивайн. Это наше поместье на Лонг Айленде.

Корригэн уже слышал о нем. Огромной особняк, принадлежавший еще деду Донахью, купленный им тогда, когда приобретали европейские замки и по частям в каркасной таре переправляли на кораблях в Америку. Там их выставляли на обозрение американскому обществу. Он вспомнил, что «Брэндивайн» — название сорта вина, известного в Англии с шестнадцатого века.

— Было уже, как я помню, около девяти, когда Смитти отвез меня назад в город. Под руку нам подвернулся бродячий фотограф, только что со Среднего Востока, с еще не остывшими от зноя аппаратами…

— Вы же знаете, мы сможем проверить эту историю. Не освободите ли нас от излишних хлопот?

— Я не понимаю, каких…

— Кто была та женщина, мистер Донахью?

— Как бы не так!..

— По секрету, конечно. Мы ничего не скажем миссис Донахью. Но я хотел бы знать имя вашей приятельницы.

— Убирайтесь отсюда вон! — Донахью вскочил на ноги. Его хорошо поставленный голос задрожал от гнева.

— Это ваш кабинет, сэр, — Корригэн поднялся. Чак не сдвинулся с места. — Но вы должны усвоить, что этим дело не закончится. Я с точностью до минуты прослежу ваш путь на территории Манхэттэна за последние двадцать четыре часа. Я хочу узнать, почему неизвестный человек, выбранный мишенью для убийства, пытался дозвониться или попасть к вам в последние 10 минут своей жизни. — Корригэн взглянул на Баера.

— Пошли, Чак.

— Я думаю, — заметил частный детектив, — мистер Донахью еще не все сказал.

Корригэн повернулся в сторону издателя. Зеленоватая бледность вновь покрыла его лицо.

— Садитесь, капитан. Извините за вспыльчивость. Попытайтесь войти в мое положение… Фелиция — моя жена, не должна ничего знать. — Донахью старался не смотреть на гостей.

— Об этом мы уже договорились, мистер Донахью.

— Ну, довольно, — вдруг подал голос Чак Баер. — Итак, вы провели ночь с женщиной. Ну и что? Кто она?

Донахью остановился у камина и носком ботинка поправил подставку для дров.

— Ее зовут… Соролья. Кармелита Соролья. Она… она беженка. С Кубы.

— Давно?

— Примерно около года. Ей удалось бежать вместе с другими, такими же, как она, в маленькой лодке. Они направлялись в Ки-Уэст, во Флориде. И получили убежище в Майами, согласно Закону об эмиграции. Кармелита в том числе.

Корригэн обладал развитой интуицией, и в моменты озарения у него мозг начинал работать очень четко. Сейчас он почувствовал первые симптомы озарения — мелкие покалывания кожи головы. Ему нужно было узнать о Кармелите Соролья все.

— Это интересно, — промолвил Корригэн, откидываясь на спинку кресла и закидывая ногу одна на другую. — Как же она оказалась в Нью-Йорке, мистер Донахью?

Донахью встретился с Кармелитой, когда был на отдыхе в Майами Бич. Кармелита по-английски говорила так же хорошо, как и на родном испанском, без акцента. Издатель заинтересовался некоторыми антикастровскими статьями, которые эмиграционный комитет издал на английском языке. Карма перевела их для него. Она сделала это настолько профессионально, что, заручившись его рекомендациями, начала стремительную карьеру в Нью-Йорке.

— В качестве переводчика?

— Она прекрасно с этим справляется. — Донахью кивнул. — Вращается, в основном, в мире газетчиков, журналистов и агентов, представляющих издательства в испаноязычных странах.

— Как вы встретились?

— Это было на литературной вечеринке. Она подошла ко мне и представилась. — Издатель самодовольно кашлянул. — Она призналась мне, уже в другой обстановке, что пришла на вечеринку исключительно ради меня.

— Значит, ваша встреча была не случайной, мистер Донахью. Она была заранее спланирована мисс Соролья.

— Не удивительно. Многие связывают со мной свои планы. «События в мире» — могущественное издательство. — Донахью ответил на замечание смешком. — Не понимаю, с чего это вы вдруг заинтересовались личной жизнью Кармелиты, или моей, если на то пошло, капитан. Но что касается Кармы, то здесь вам ничего не светит. Конечно, вначале я был осторожен, насколько может быть осторожен человек в моем положении. Но вскоре я отбросил все свои сомнения. Кармелита Соролья не пыталась затянуть меня в постель, предварительно спрятав в ней фотографа, дабы впоследствии шантажировать. Она была полностью поглощена делом, личный интерес появился уже позже, как естественное продолжение деловых отношений.

— Да, этот метод — самый изящный, — сказал Баер. — Тим…

— Минуту, Чак, — поднял руку Корригэн. — Вы сказали, поглощена делом, мистер Донахью. Каким?

— То, чем занимается Карма, не имеет никакого отношения к вашим делам. Для «Событий в мире» была задумана целая серия статей. Она должна была переводить нам пропагандистские материалы режима Кастро и одновременно вести колонку, в которой она и ее товарищи по эмиграции делились своими впечатлениями о кастровском варианте коммунизма.

— С этого момента, — продолжал Корригэн, — вы часто виделись с Соролья?

— Ну, да. Я заинтересовался ею, а она — должен признать — мною.

— Плата за ее идею, не правда ли? — заговорил Чак. Донахью скользнул холодным взглядом в сторону частного детектива.

— Мозги вашего друга ничуть не привлекательнее его физиономии, не правда ли, капитан?

— Да, галантность не пристала Чаку, — улыбнулся Корригэн.

— Точно так же, как звонок Уолтера Ингрэма отскочил от вас, будто резиновый мячик.

— Ради Бога! Мы что, опять возвратился к этой теме?

— А мы и не уходили от нее, мистер Донахью, — ответил Корригэн. — Кто же отреагировал на этот звонок? Недовольство скользнуло по лицу Донахью. Однако это не помешало ему съязвить:

— Мне надо любым способом избавиться от вас, капитан, или этот день придется внести в графу убыточных. Он ткнул пальцем в клавишу внутреннего коммутатора.

— Мисс Лерой!

— Привет, папа! — зазвенел голосок.

— Викторина? Где мисс Лерой? Что ты делаешь у нее за столом?

— Я ее отпустила. Я зарабатываю себе отпущение грехов, папочка. За этот бездумный уикэнд в Коннектикуте.

— Викки…

— Итак, я сегодня до конца дня заменяю мисс Лерой. Только для того, чтобы доказать тебе, что в жилах твоей малышки течет кровь трудовой династии Донахью. Ну, а теперь открой дверь своей конуры и подтверди свою готовность назначить мне жалованье.

— Викки… — Донахью пытался овладеть голосом, частично ему это удалось. — У меня совещание. Джентльменов, сидящих у меня, совсем не интересуют твои выходки и наши проблемы. Ты должна вызвать мисс Лерой на рабочее место.

— Не могу. Она пошла смотреть фильм о Лиз и Дикки, она от него в восторге. Почему бы тебе не испытать меня?

— Викторина, — Донахью пришел в отчаяние. — Если ты серьезно намереваешься занять на сегодня место мисс Лерой, сделай кое-что для меня. Нужно отыскать один телефонный разговор. Звонили вчера из отеля «Америкэн-националь», примерно… — он бросил взгляд на Корригэна: — Во сколько, капитан?

— В четыре сорок пять.

— Да, я слышу, — прощебетал веселый коммутатор, — это капитан какой отрасли? Только не промышленной, бьюсь об заклад, — у него слишком приятный голос для этого. Я все поняла.

Лорен Донахью, натянуто улыбаясь, уселся в кресло.

— У вас есть дети, капитан?

— Нет, насколько мне известно.

— А мои двое игривы, веселы и здоровы, как жеребята, и их так же трудно объезжать, как полудикую лошадь, пользуясь ковбойской терминологией. Но я, увы, далеко не ковбой и не знаю, как мне с ними справляться.

И снова в комнате зазвенел девичий голос.

— Кермит Шальдер отвечал на звонок. Он уже поднимается к вам.

— Хорошо, спасибо, Викки. — Донахью снова сел. — Вероятно, звонок был переключен на линию Шальдера, когда я отсутствовал.

— Шальдер, — повторил Корригэн. — Кто он такой?

— Один из моих лучших специалистов. По всей видимости, вы не являетесь постоянным читателем «Событий в мире». Шальдер знает все, что нужно знать о диалектике, Марксе и Энгельсе. Он — маг по части анализа событий, происходящих за железным занавесом, при этом стиль его доступен простому читателю.

— А-а, — протянул Чак Баер. — Это тот парень, который через прессу постоянно промывает нам мозги, утверждая, что мы должны быть дальновидны в отношении политики коммунистов, что бы за этим не стояло.

— Ах да, теперь я припоминаю, — сказал Корригэн. — Один из тех, кто хочет выдворить нас из Азии и предоставить азиатам идти своим, как это называется, «самобытным» путем развития.

— Другими словами, — добавил Баер, — отдайте полмира Красным Китайцам и при этом не смейте даже пикнуть.

— Я думаю, что вы не совсем точно передаете его точку зрения, мистер Баер, — возразил издатель. — За то недолгое время, которое Кермит Шальдер работает у нас, он не перестает удивлять меня своим видением исторических тенденций. Впрочем, чему он придает большое значение…

Дверь открылась и вошли двое — молодой мужчина и молодая женщина.

Корригэн ожидал увидеть в лице Кермита Шальдера густоволосого профессорского типа мужчину, зорко всматривающегося из-под толстых очков. Но Шальдер оказался совсем другим. Ему, по всей видимости, было немногим более сорока. Ростом выше Корригэна, однако, в плечах чуть уже, живот плоский. Очень подвижный, черты лица правильные.

Дочь Лорена Донахью была незамысловата, как бульварная газета. Ее тело прямо просилось на обложку «Плэйбоя». Едва заметные мешки под фиолетово-голубыми глазами указывали на тот образ жизни, который она вела. Загорелое тело дополняло ангельское личико с чуть капризным, как у ребенка, выражением. Все увенчивала копна золотистых волос.

«У нее только два увлечения, — решил Корригэн, — вино и постель. И она не может решить, какое же из них сильнее властвует над ней».

Взгромоздившись на отцовский стол, она разглядывала Корригэна огромными глазами. Его повязка, казалось, слегка возбуждала ее. Впрочем, Корригэн тоже не остался равнодушен к Викки. Чак Баер глаз не мог отвести от красотки. Она же почти умышленно игнорировала его. Но Корригэн заметил, что когда девушка, меняя позу, закидывала ногу за ногу, именно Чак Баер получал полный обзор ее бедер.

Эта сценка не ускользнула от внимания Кермита Шальдера. «Редактор потешается… Вероятно, для него это давно пройденный этап», — подумал Корригэн.

Шальдер заговорил:

— Викки сказала мне, что вас интересует звонок человека по имени Уолтер Ингрэм, капитан.

— Да, это правда.

— Все, что я знаю, я вам сейчас скажу. — На манжете Шальдера блеснула золотая запонка, когда он посмотрел на часы. — Я был единственным старшим редактором, оставшимся вчера после обеда в офисе. В четыре сорок пять я ответил на звонок Ингрэма. Уверен, что это был мой первый разговор с ним.

Вдруг капитан поймал взгляд, брошенный Викки Донахью на отца. «Она знает, о ком речь». — И снова Корригэн ощутил легкое покалывание кожи головы.

— Мистер Шальдер, — спросил Корригэн, — изложил ли Уолтер Ингрэм суть своего дела?

— Нет.

— Кого он спрашивал?

— Мистера Донахью.

— Да, лучше бы я не уходил, — с искренней ноткой в голосе сказал Донахью. — Все это начинает возбуждать мое любопытство.

— Он был расстроен, нервничал? — спросил Корригэн.

— Да, капитан. Я представился и назвал свою должность, затем спросил, чем могу ему помочь. Ингрэм сказал: «Нет, ничем…» Он говорил быстро, то и дело вставляя немецкие слова. Я думаю, он чего-то опасался. Сейчас, когда я вспоминаю о разговоре, все больше убеждаюсь в этом. Он сказал, что для него «чрезвычайно необходимо» связаться с мистером Донахью, он говорил на довольно высокопарном английском.

— Вы серьезно восприняли его в тот момент?

— Да, капитан. Поэтому я решил дать Ингрэму номер телефона мистера Донахью в поместье Брэндивайн. — Шальдер рассеяно почесал затылок.

— О?! — Корригэн вонзил свой карий глаз в издателя. — Вы ничего не говорили мне о звонке Ингрэма в Брэндивайн, мистер Донахью.

— Потому что я ничего не знаю об этом, — решительно возразил Донахью.

Корригэн кивнул и повернулся к редактору:

— А вам не кажется странным, мистер Шальдер, что вы дали домашний телефон мистера Донахью совершенно незнакомому человеку?

— Вовсе нет. Мистер Донахью подтвердит, что он ежедневно интересуется ходом работы, часто принимает свежую информацию лично.

— Да, это верно, — сказал издатель.

— Ингрэм был так настойчив, что я решил использовать шанс, предоставляя ему требуемый ему номер телефона, чтобы не упустить интересный материал. Знаете, капитан, — вымолвил Шальдер со слабой улыбкой на холодных губах, — редактор в чем-то похож на детектива. Вот и все. Ах, да, он еще поблагодарил меня.

— То же сделаю и я, мистер Шальдер.

— Если я Вам еще понадоблюсь, я нахожусь здесь не менее десяти часов в день. — Шальдер поднялся, поклонился и направился к двери. Неожиданно он обернулся: — Одно одолжение, капитан.

— Да.

— Если вы узнаете, чего хотел Ингрэм, дайте мне знать, хорошо? Учитывая последующие события, история должна быть неординарной.

— Если смогу, мистер Шальдер.

* * *

Викторина Донахью все еще болтала ногами, когда Корригэн и Баер закрыли за собой дверь кабинета издателя. Дверь личного лифта открылась, и собравшийся было выходить мужчина с удивлением уставился на Корригэна.

— Тим? Дружище! — Улыбка озарила его широкое лицо. — А это не кто иной, как Чак, старый проказник! Черт возьми, что вам здесь нужно? Что вы разнюхивали в кабинете у босса?

Это был крупного сложения человек, напоминающий конструкцию из тяжеловесных балок. На нем была униформа из шерстяной ткани, белая сорочка с черным галстуком и шоферская кепка. Мятое лицо боксера дополняло картину.

— Убей меня гром, если это не Рео Смит! — воскликнул Корригэн. — Донахью упомянул вскользь о человеке по имени Смитти, который на него работает. — Ну, как дела, Рео?

— Чудесно! Тепленькое местечко. Работа — не бей лежачего. А повар в Брэндивайне каждый день кормит вырезкой «филе миньон».

— Старик Рео собственной персоной, — раздвинул в улыбке губы Чак. — Выглядишь великолепно.

— Лучше не бывает, — Смит легонько ткнул Баера в живот. — Думаешь, если те мерзавцы расплющили меня, то я уже никогда не поднимусь? — Он отвел их в сторону, не переставая болтать.

Корригэн мысленно вернулся к той памятной ночи год назад.

Офицер полиции Рео Смит обходил свой участок на Ист Сайд, как вдруг услышал женский вопль, доносившийся из одного заброшенного дома. Но оказалось, что женщина служила лишь приманкой для полицейского. Они набросились на него сразу, как только Рео позвонил в дверь. Кто это был, сколько их было, управлению узнать не удалось. Его зверски избили, сняли сапоги, забрали бумажник и револьвер…

Во время операции хирурги поддерживали жизнь Рео Смита с помощью массажа сердца; он дважды умирал. Но ему не дали уйти. Рео приподнял фуражку, выставляя на обозрение свой короткий ежик.

— Даже кустарник вырос, только белый. Никто и не подумает, что у меня там серебряная пробка. Что скажешь, Тим?

— Выглядишь прекрасно. Как это тебя угораздило связаться с Лореном Донахью?

— Черт, я был на грани срыва, — усмехнулся Рео. — Когда я вышел из больницы, со мной творилось что-то ужасное. Сидеть на заднице и проедать свою пенсию — это хуже, чем в больнице. Я размазал сопли перед капитаном в своем бывшем участке. Тот рассказал обо мне одному влиятельному лицу, члену того же теннисного клуба, что и мистер Донахью. Мистеру Донахью нужен был шофер. И вот исполняю при нем роль Пятницы… Что привело вас сюда, Тим?

— Человек по имени Уолтер Ингрэм, — ответил Корригэн.

— Да? Я слыхал о нем в новостях.

— Ингрэм как раз перед тем, как выпасть из окна, пытался связаться с Донахью.

— Ну и что? Телефон у мистера Донахью звонит сотни раз в день.

— Донахью говорит, что был на вечеринке в тот момент, когда Ингрэм выбросился из окна.

— Если он так говорит, значит он там был.

— Рео…

— Слушай, Тим, — выражение его лица стало непроницаемым, — я больше не служу в полиции. С меня хватит по горло. Мистер Донахью вытащил меня из дерьма, куда меня спихнули остальные, предварительно выбив мозги. Извини. Не хочу переходить на личности.

Корригэн пожал плечами.

— Ну, пока. Рад был встретиться с тобой, Чак, — бросил на ходу Смит, направляясь в кабинет Лорена Донахью.

Чак и Корригэн, проводив глазами его коренастую фигуру, скрылись в лифте.

* * *

Когда Корригэн вошел в свой кабинет, отчет уже поджидал его на столе:

«Полученные данные служат дополнением к прилагаемому докладу 146788-А. Дополнительные сведения касаются одежды, которая была на умершем в день смерти. Анализ показывает, что одежда изготовлена в разных странах. Набор ручки с карандашом из внутреннего кармана пиджака изготовлен в Чехословакии, наручные часы в Восточной Германии; нижнее белье имеет товарный знак английской фирмы; сорочка, костюм, галстук и носки изготовлены в США; туфли сшиты на обувной фабрике в Советском Союзе.

Одежда умершего различной степени изношенности. Вещи, купленные в Соединенных Штатах, имеют минимальную степень износа, анализ волокна из ткани костюма показал, что он никогда не подвергался сухой чистке. Состояние туфель свидетельствуют об их долгой службе.

Вывод: туфли были куплены раньше, чем одежда, изготовленная в Англии. Одежда производства США — самая свежая покупка».

«Итак, Ингрэм был ходячей географической энциклопедией мужской одежды. Интересно, не носил ли он эти туфли вначале с русским или чешским костюмом», — подумал Корригэн.

* * *

Целью их визита была глухая дверь в коридоре главного почтового управления Манхэттэна. Ничем не примечательная, она таилась в самой глубине коридора.

Дверь открыл высокий мужчина неопределенного возраста. Широкоскулое лицо, смуглая кожа и блестящие черные волосы выдавали в нем потомка американских индейцев. Он был в рубашке с короткими рукавами и галстуке. При виде Корригэна и Баера он произнес «привет» без малейших признаков удивления и протянул руку для пожатия. Все трое когда-то служили в ОСС. Много воды утекло с тех пор. Сейчас они вращались на разных орбитах. Пару недель назад Корригэн случайно встретился с Нейлом Рейми в ресторане. Рейми был одним из небольшой группы ЦРУ, прикрепленной к району Манхэттэна.

— Я не думаю, что это визит личного характера, — пригласил он сесть бывших сослуживцев, — что привело вас в «старую берлогу»?

«Старая берлога» представляла собой обширное помещение, меблированное тремя столами, полдюжиной деревянных стульев и полированным бюро. Холодный флюоресцентный свет лился сверху прямо на стол, за которым работал Рейми.

Корригэн открыл конверт, захваченный им в управлении, вынул фотографии Уолтера Ингрэма и положил их на стол.

— Следы туфель этого парня постоянно возвращают нас в Россию или, может быть, в советскую зону Германии, — начал Корригэн.

— Он умер в этих туфлях на ногах, Нейл.

— Туфли вывели вас на верный след. — Рейми просмотрел снимки. — Его имя — Генрих Фляйшель. Восточная Германия. Выходец из Грайфсвальда.

— А что такое этот Грайфсвальд?

Рейми потер мочку уха.

— Дома, магазины, люди… Фляйшель там долго не задержался. Когда он впервые появился на нашем горизонте, он жил в Восточном Берлине. Журналист, один из тех, кто зарабатывает себе на жизнь внедрением политики партии в сознание масс. Но этот парень был чужаком для партии. Если бы он родился на Западе, то, вероятно, мог бы стать превосходным проповедником демократических идеалов.

— Вы подаете его как разочаровавшегося коммуниста, — заметил Баер. Рейми взял со стола снимок Ингрэма, выполненный в анфас.

— Мы думаем, что вначале Генрих Фляйшель честно старался внушить себе мысль о преимуществах коммунизма. Он был чувствительным человеком, которому вскоре пришлось столкнуться с истинными жизненными перипетиями. Он и такие, как он, жили при коммунизме, глядя в дуло пистолета. Сначала он надеялся, что режим истощит себя. Но после неудачного мятежа в 1953 году в Восточном Берлине, когда Запад лениво наблюдал за происходящим, даже не приподняв жирной задницы, Фляйшель решил, что коммунистический режим надолго. Если и была надежда, то только на эволюцию сознания людей, запертых за железным занавесом. И тогда он ринулся в эту собачью грызню государственной бюрократии. Постепенно его положение улучшилось, он стал маленькой рыбкой в огромном косяке партийных функционеров. Это дало ему доступ к информации и свободу передвижения, о чем люди без партийных билетов могут только мечтать.

— Но, в конечном счете, он стал отступником? — вставил Корригэн. — Старая история: ему в конце концов это надоело, и он сбежал.

На индейском лице Рейми не дрогнул ни один мускул.

— Ты прав только отчасти, Тим. Ему это надоело, правда. Но никакой неожиданной драмы он не пережил. Просто постарел, поумнел и больше не мог плавать в дерьме. Но он не перешел и к нам. По крайней мере, сразу.

— Вы завербовали его? — спросил Баер.

— Мы пытались, — ответил Рейми. — У нас есть люди, которые следили за Генрихом Фляйшелем. Мы довольно легко вошли в контакт. Но он не был тем, за кого себя выдавал или хотел выдать, бедняга. Двойная жизнь, шпионаж, пуля в лоб в случае неудачи — эта мысль вытравила из него храбреца. Предложил свои услуги, но не тайного агента, а вполне легального сотрудника, работающего на нашей стороне. Но здесь он для нас ровно ничего бы не значил. Поэтому мы прекратили это дело и закрыли на него досье.

Корригэн и Баер обменялись взглядами. Баер вдруг спросил:

— Когда вы снова его открыли?

— Недавно. Если вам нужна точная дата…

— Он что-то вывез, — догадался Корригэн. — Что именно?

— Микропленку. Он дьявольски рисковал и очень долго с ней возился. Но работу сделал. Как оказалось, там не было ничего такого, чего бы мы не знали.

— Что же это было? — Чак Баер подался вперед.

— Документы о полетах русских космических кораблей, потерпевших аварии за последнее время. Копии документов, снимков, чертежей.

Корригэн уже сидел на самом краешке стула.

— Не удивительно, что Фляйшель рассчитывал на награду за свой труд! — Баер хлопнул себя по колену.

— Ты бы видел его лицо, когда ему сказали, что нам это все известно. Бедняга как будто получил сильный удар под дых.

Рейми еще раз взглянул на снимки. В черных глазах его скользнула жалость.

— Фляйшель был далеко не профессионал, и поэтому так бестолково поступил. Микропленка произвела на него такое впечатление, что он допустил ошибку, предположив, что мы написаем в штанишки от восторга. Ты или я, или Чак, конечно, повели бы себя здесь иначе. Прежде, чем приложить к этому руки, следовало бы узнать, какой еще информацией обладает другая сторона.

— Как же он оттуда выбрался?

— Пробился по линии культурного обмена. Они ожидали, что, возвратившись, он испишет горы бумаг о бедственном положении американского народа, гнущего спину на богатеев с Уолл Стрит.

— Человек, пользующийся псевдонимом Уолтер Ингрэм, был убит вчера после обеда. Это был Генрих Фляйшель. Микропленки при нем не было. Может быть, она была в его чемодане; он, кстати, украден.

— Может быть. — Рейми качнулся вперед. — Я знаю, о чем ты думаешь, Тим. Возможно, кто-то охотился за Фляйшелем, этот кто-то мог не знать, что мы уже умыли руки и не имеем с ним никаких дел.

— А чего-нибудь поинтереснее ты придумать не мог?

— Не дави на меня, Тим. Мы разделались с Фляйшелем, когда собрали на него досье и передали его в иммиграционную службу. Убийца из Нью-Йорка — это твой подопечный.

— Мы одним глазом будем следить за ходом дела, — и Рейми посмотрел на Баера. — Как ты все себе представляешь, Чак?

— Ингрэм-Фляйшель позвонил мне в контору по делу. Сказал, что речь идет о моей стране. Он должен был позвонить. Но…

Все трое подошли к двери.

— А у тебя, Тим, есть кто на примете?

— Человек по имени Кермит Шальдер.

* * *

Кермит Шальдер скучал в баре на 44-й стрит, потягивая виски «Манхэттэн». Этот бар не блистал таким великолепием, как те, в которых он позволял себе иногда пропустить рюмочку. Что касается выпивки, то здесь он строго придерживался установленного им самим режима. Но сегодня он не соблюдал ни времени (он ушел из офиса вскоре после ленча), ни меры — перед ним стоял уже третий бокал.

Шальдер одиноко сидел за столом в самом углу бара, наблюдая за происходящим вокруг. Все его мысли сосредоточились на женщине по имени Дорис Фарлоу. Он презирал себя, зная, что снова возвратится к ней…

Дорис впустила его в квартиру с таким же безразличием, как если бы он был телемастер или уборщик.

Шальдер последовал за ней в спальню. Эта комната удивила его, когда он попал сюда впервые. Она была похожа на Дорис — взъерошенная, с уймой мягких подушек, разбросанных вокруг, с тяжелыми портьерами ярко-красного цвета. Это был ее любимый цвет. Пуховка, оброненная возле кровати, алела сатанинским пятном.

Вид неубранной постели навел его на мысль о ее теле — мягком, с влажными от пота укромными уголками, с запахом муската, призывно манящего.

Кермит Шальдер наблюдал, как она села за туалетный столик и стала расчесывать волосы. Они были густые, блестящие и ниспадали на лицо темно-рыжими прядями. Он уже изучил ее лицо, ему был знаком каждый дюйм ее тела.

Она сидела перед ним как воплощение сексуальности в своем расцвете, довольно глупое существо без всяких компенсирующих отсутствие ума качеств, за исключением разве что ее изобретательности в постели.

Она любовалась своим отражением в зеркале, каждый раз отклоняя лицо в сторону при попытке расчесать волосы на затылке. Щетка остановилась на полпути.

— Что ты на меня так уставился?

— Мне нравится смотреть на тебя, — ответил Шальдер.

— Но ты смотришь так, будто тебе причинили боль или что-то в этом роде.

— Да, я ощущаю эту боль, и ты знаешь, где именно…

— О Боже.

Она улыбнулась и продолжала расчесывать волосы. Дорис Фарлоу могла просиживать целыми днями за расчесыванием волос. Жизнь для нее существовала вне времени и пространства.

— Ты сказал, что хочешь видеть меня. Зачем, Керм?

— Я оставил здесь кое-какие вещи. Я пришел забрать их.

— Так забирай. Кто тебе не дает? — Дорис перестала расчесываться и потянулась за губной помадой. — Ты знаешь, где они.

— Черт тебя возьми, дура!

На ее щеках выступили два маленьких розовых островка. Глаза смотрели с негодованием.

— Я должна была понять твой характер. Бешеный, как у сатаны. Всех, кто не похож на тебя, ты смешиваешь с грязью. Чем вообще я тебе обязана?

— Ты обязана мне больше, чем того стоишь!

Она смерила его взглядом с головы до ног, презрительный взгляд ее глаз остановился как раз где-то ниже пояса.

— Вас не так уж много, мистер Шальдер. В вас нет и половины того мужчины, которым вы себя считаете. Вы требуете компенсации. За что? Ты получал больше, чем давал.

Шальдера будто молнией пронзило и он застыл, ослепленный. Как сквозь туман до него доносились обрывки ее фраз:

— Керм!..

Пронзительный крик, в котором звучал страх, помог, ему избавиться от этой слепоты. Он оказался вдруг на полпути к ней, с поднятой рукой, сжатой в кулак. Внезапно туман в голове рассеялся. Дорис оказалась тесно прижатой к туалетному столику, одна рука ее вскинута кверху — она защищала свое лицо.

— Не подходи ко мне! — истерично закричала она. — Боже мой, зачем ты только пришел? Ты любишь нагонять страх на людей, да? Ты — желтопузик. Тебе доставляет удовольствие издеваться над девушками, я должна была это понять еще в первый раз, когда позволила тебе залезть в мою постель. Тебе, может быть, хочется быть мужчиной, но у тебя мозги набекрень!

— Не говори так! — сказал он. — Не говори так никогда, Дорис.

— Ты же знаешь, я завязала с тобой. Свои запросы я удовлетворю всегда и везде, и гораздо лучше, чем с тобой. Тебе пришлось сделать вид, что ты меня бросил, не правда ли? Ну что, неправда?

Ее злобный тон возмутил его.

— Кто он? — вскричал Шальдер.

Зазвенел звонок в дверь — два коротких, один длинный. Будто пароль.

Дорис вскочила. Он и не предполагал, что она может быть такой подвижной. Кермит преградил ей путь.

— Что, новый дружок?

— Не знаю, кто это. Дай мне пройти!

— Лгунья! — Он схватил ее за руку.

Она стала вырываться.

— Я буду кричать, — зашипела Дорис. — Ты хочешь, чтобы я закричала? Ты нарываешься на неприятности…

— Открой дверь, — согласился он и последовал за ней, ощупывая карманы в поисках сигареты.

Она открыла дверь — на них смотрел Джейсон Донахью. Это он привез Дорис на ту вечеринку, где она познакомилась с Шальдером. Джейсон хватил лишку, его устроили спать с лилией в руках, а Кермит отвез Дорис домой…

Сынок владельца «Событий в мире» прислонился к дверному косяку.

— Ну и ну, старик Шальди собственной персоной. Привет. Шальдер не уважал никого из семьи Донахью, и особенно — Викки и Джейсона. Но Лорен Донахью обеспечивал ему безбедное существование.

— Шпионишь за мной? — произнес в ответ Шальдер.

— Это ты шпионишь за мной и Дорис. — Донахью оторвался от двери. С его лица не сходила наглая и презрительная усмешка. Он был еще довольно молод, высокого роста, аристократической внешности. Но чего ему не хватало, так это осознания своей бессмысленной жизни.

Дорис стояла посреди комнаты, переводя взгляд с одного на другого. В ее глазах блестел интерес.

— Куда спешишь, Шальди? Давай поговорим о Дорис. — Джейсон подошел к ней и положил руку ей на ягодицы. — Лучшая постелька в Нью-Йорке.

— Джейс, — укоризненно взглянула на него Дорис. — Ну, что за разговоры.

Шальдер устало закрыл глаза, потом открыл их и сказал;

— Ну, хорошо, Джейсон… — и направился к двери. Джейсон преградил ему путь.

Шальдер понял, что Джейсон уже на взводе.

— Ты хочешь спровоцировать меня на скандал, Джейсон? Как же — сын Лорена Донахью!

— А ты — цыпленок, — глумливо заметил Джейсон. — Ты чертовски прав в том, что я — сын Лорена Донахью. Я могу заставить тебя прыгать сквозь кольцо. Прыгай! — вдруг заорал он.

Вспышка ярости, словно молния, снова ослепила Шальдера.

Почему его жизнь была полна разочарований? Сейчас он особенно ненавидел этого щенка, изливавшего на него потоки пьяного высокомерия, воплощая в себе всю мерзость, которой пропитан этот жалкий мир.

Будто сквозь туман он почувствовал как его ладонь со всего маху опустилась на щетку Джейсона.

— О, Боже мой! — Дорис с криком бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь.

Шальдер потерял к ней интерес. Его внимание сконцентрировалось на противнике, зеленые глаза его излучали ледяной холод.

Джейсон метнулся к столику для коктейлей, где стояла массивная стеклянная пепельница. Но Шальдер одним прыжком оказался рядом, перехватив его руку, он заломил ее за спиной.

— Что такое ты и твоя шлюха? Она — ничтожество. Но ты и того меньше. Я презираю тебя!

— Ты, ублюдок, — зашипел Джейсон. — Я тебя прибью за это. Я вырву с корнем твой язык. От-пус-ти ме-ня!

Шальдер не двинулся с места. Он еще сильнее заломил руку Джейсона, тот завизжал и тяжело осел на пол.

— Не надо… я… не буду…

— Ты ничего не сделаешь Джейсон. Если ты скажешь отцу хоть слово… я изобью тебя до полусмерти. Ты слышишь меня, буржуазный дегенерат?

Шальдер пинком оттолкнул его.

— Что-нибудь не так, мистер Донахью? — вдруг послышалось за спиной.

Редактор стремительно обернулся. У двери стоял плечистый мужчина в черной униформе, с шоферской кепкой в руке. Но, присмотревшись, он понял, что это Рео Смит, верный Пятница Лорена Донахью.

— Ничего, все хорошо, Смит, — ответил Шальдер. Шофер не отрывал глаз от сына своего хозяина. Откашлявшись, он произнес:

— Мистер Донахью. Отец запретил вам появляться в этом месте.

— Ты шпионил за мной, — пробурчал Джейсон.

— Я делаю то, что приказывает мне ваш отец, сэр.

— Я как раз… как раз собирался уходить.

— Вы тоже, мистер Шальдер?

— Да, — ответил Шальдер.

На звук третьего голоса из спальни выглянула Дорис Фарлоу. Смит оскалил зубы.

— Не беспокойтесь, мисс, они вам больше не будут мешать. Донахью оказался у двери раньше Шальдера, извернувшись, он нанес ему удар кулаком в лицо. Редактор отшатнулся, но в следующую минуту уже колотил Джейсона, стараясь попасть по голове.

Смит подскочил к дерущимся, перехватил руку Шальдера, сжав ее у запястья так, что у того подогнулись колени.

— На вашем месте я бы не делал этого, мистер Шальдер: мистеру Донахью это не понравится.

Зеленые глаза Шальдера затуманились от бешенства.

— Уйди от меня, ты, обезьяна.

— Я не уйду до тех пор, пока не пообещаете хорошо себя вести.

— Он не смел меня тронуть, пока ты не нарисовался. Он знал…

— Он ничего не знал об этом, — Смит по-прежнему не отпускал его руку. — Вы обещаете хорошо себя вести, сэр?

— Да.

Смит отпустил его. Шальдер отошел, потирая запястье.

— Пойдемте, джентльмены.

С легкостью тренированного человека он выпроводил противников из квартиры, учтиво, но твердо пригласив их следовать за собой. Дорис Фарлоу следовала за ними на расстоянии. Она посмотрела, как они вошли в лифт. Слово, недостойное леди, сорвалось с ее уст.

* * *

Она спустилась по лестнице вестибюля как раз в тот момент, когда трое рассыпались на тротуаре в разные стороны. Джейсон запрыгнул в спортивный автомобиль. Шофер и Кермит Шальдер сели в большой, черного цвета «мерседес». Смит придержал Шальдеру дверь.

Когда обе машины отъехали, Дорис отошла от окна, взгляд ее случайно упал на почтовый ящик. Через несколько минут она была внизу с ключом от него. Открыв ящик, она обнаружила сложенный лист бумаги. Записка была написана от руки печатными буквами шариковой ручкой на листке из блокнота.

«Я не думаю, что они выйдут на тебя, — говорилось в записке. — Но тебе все же лучше исчезнуть на пару дней. Поезжай в „Америкэн-националь“ и остановись там под именем Долли Фаулер. Чемодан с собой не бери. Сложи в свою сумку только самое необходимое. Убедись, что за тобой нет хвоста. Если что-то случится, держись твердо. Не паникуй. Запомни, ты в безопасности, пока твой рот на замке. Я тебя скоро навещу. Вбей себе в голову, что это очень серьезно. Скоро у тебя будет столько бриллиантов, что ты сможешь играть ими в рулетку». Подписи не было. Дорис несколько раз перечитала последнюю фразу. Она действовала возбуждающе, как допинг.

* * *

Детектив второго ранга Майзенхаймер вышел в тот момент, когда Корригэн остановил полицейский кэб № 40. Майзенхаймер был высокого роста с густой копной густых волос и седыми усами, от его неизменной трубки тянулся дымный хвост. Он открыл дверь черного, ничем с виду не примечательного «форда», напичканного внутри полицейским оснащением.

Майзенхаймер кивком головы указал на жилое здание, стоявшее по другую сторону улицы.

— Там на третьем этаже живет женщина по имени Дорис Фарлоу. К ней приходили трое по одному, но вышли вместе. По всему видно, что между Шальдером и Донахью произошла потасовка. Старик Рео маневрировал между ними и в конце приказал разойтись в разные стороны.

— Продолжим наблюдение за Шальдером.

— Хорошо, капитан. Я оповестил все посты, за «мерседесом» установлена слежка. Наш парень тоже под колпаком. Я не выпущу его из поля зрения, где бы он не летал на своей ракете.

Корригэн направился к дому один. Приблизившись к подъезду, он огляделся. Неподалеку от него стояла женщина и внимательно вчитывалась в какую-то бумажку. Иногда она поднимала глаза и отсутствующим взглядом смотрела в пространство. Это была Дорис Фарлоу. Он никогда не встречал ее раньше, но интуиция подсказывала ему, что это она. Дорис вся состояла из изгибов и выпуклостей, аппетитно вырисовывавшихся под тканью одежды. Даже ее натурально рыжие волосы волновали воображение. И эта ямочка на подбородке, и кончик тонкого язычка — выглянет на секунду — и назад… Не удивительно, что Шальдер и Донахью-младший сцепились из-за нее.

Поднявшись на третий этаж, он снова увидел ее, открывающую ключом дверь в конце коридора.

— Мисс Фарлоу?

Она замерла, бросила через плечо взгляд на Корригэна.

— Вы кто? Что вам нужно?

На вид ей было лет двадцать пять.

— Меня зовут Корригэн. Я из полиции. Я хотел бы поговорить с вами, мисс Фарлоу. Я не займу у вас много времени.

— У меня в гостях еще никогда не было полицейского, — она принужденно улыбнулась.

— Ну вот, а теперь принимаете, мисс Фарлоу, — сказал Корригэн. — Вы давно знаете Кермита Шальдера?

— Кого? — встрепенулась она. — Около… двух месяцев. Мы познакомились на вечеринке. Джейсон Донахью привел меня. У мистера Шальдера неприятности?

Корригэн внимательно поглядел на нее своим глазом. Черная повязка придавала ему сходство с добродушным пиратом.

— Когда Шальдер представил вас Уолтеру Ингрэму?

— А?

— Уолтеру Ингрэму, — Корригэн повторил вопрос. — Ну, хорошо. У Ингрэма было другое имя. Генрих Фляйшель. Может быть оно напомнит вам кое-что?

Ресницы моментально захлопнулись. Корригэн внимательно смотрел на нее. Ресницы взметнулись вверх, обнаружив миру взгляд невинных глаз.

— Это имя мне незнакомо.

— Вынужден предупредить вас, мисс Фарлоу: вы делаете большую ошибку. Любой, кто знаком с этим именем, может сейчас оказаться в опасности. Мне бы не хотелось, чтобы продырявили вашу прекрасную головку.

— Я не знаю, что вы имеете в виду. — Она вскочила с дивана. — Вы действуете мне на нервы: врываетесь в мой дом, грозите, смотрите так, словно я что-то совершила.

Корригэн зажег сигарету и откинулся на спинку дивана. Взмахом головы Дорис убрала волосы, нависавшие на лицо, и подошла к бару. Когда она наливала себе бокал виски, руки у нее дрожали. Не поворачиваясь к нему, она одним глотком осушила бокал. От ее самоуверенности не осталось и следа.

— Извините, сэр. Я не хотела… Корригэн попытался вложить немного тепла в свою улыбку. Это сработало. Она смотрела на него так, будто видит его впервые, как женщина, увидевшая вдруг перед собой мужчину. Оценивающий взгляд скользнул по нему сверху вниз.

— Почему же вы ничего не говорите мне о Джейсоне Донахью?

— А что о нем говорить? — хрипло произнесла она. — Да, на девочек он тратился, будь здоров!

— Тогда зачем вы переключились на Шальдера?

— Из-за папаши Джейсона. — Она налила себе второй бокал и сделала большой глоток. — Эта тварь сказала, что даже не попробует откупиться от меня. Он просто пошлет ко мне двух мускулистых парней. Если они пару раз пройдутся по моему лицу, Джейсон больше не сможет смотреть на меня без содрогания. Вот что он мне сказал!

Корригэн внимательно наблюдал, как третий бокал благополучно последовал за первыми двумя. Внезапно она потеряла равновесие.

— Итак, вы дали Джейсону от ворот поворот? — спросил он.

— Послушайте, мистер, я была страшно напугана. И дело даже не в Джейсоне. При всех его деньгах мне уже становилось невмоготу терпеть его слюнтяйство. Он не может меня забыть, пороги обивает. Итак, мистер полисмен, вы вытрясли из меня все.

— Вы уверены, что не знаете человека под именем Уолтер Ингрэм или Генрих Фляйшель?

— Вы уже спрашивали меня об этом, хитроумный вы мой.

— Я спрашиваю еще раз.

— Вот что я вам скажу. Если моих ушей коснется упоминание об одном из этих имен, почему бы мне не порадовать вас, мистер полисмен, и не позвонить, но куда?

— Корригэн. Главное полицейское управление.

— Корригэн. Главное полицейское управление. Полицейский штаб?

— Да.

— Я запомню. Девушке всегда пригодится дружба с такими парнями, как вы, этого мне объяснять не надо. — Она подошла очень близко, узкие щелки глаз притягивали, как магнит.

— Да, конечно, пригодится, — поспешил ответить Корригэн и быстрым шагом вышел из комнаты.

* * *

Чак Баер вошел в вестибюль здания на Бродвее, где находился его офис. Дежурная девушка-администратор занималась тем, что раскладывала послеобеденную почту по полкам.

— Привет, мистер Баер. Как обычно?

— Блок, дорогая.

Девушка вынула блок любимых сигар Баера.

— Ну, кто теперь ваш клиент? Наверное, богатая вдовушка с Уолт Стрит?

— Нет, — в тон ей ответил Баер, — всего лишь дядюшка Сэм.

Он вышел из лифта, держа блок сигар под мышкой, обменялся приветствиями с мужчиной, пересекающим коридор с бумагами в руках. Где-то рядом, за дверью, строчила автоматная очередь печатной машинки. В коридоре, ведущем в пристройку, было тихо. Баер взял блок в руку, вынул ключ, открыл дверь своего кабинета — и застыл, оцепенев.

Весь его офис был перевернут вверх дном. Пол усеян бумагами, вытряхнутыми из ящиков стола и из взломанного бюро. Картины сорваны со стен, вероятно, искали сейф-тайник. Стулья перевернуты, «гости», по всей вероятности, изучали их снизу, ковры на стенах изрезаны ножом. При виде этого погрома Баер зарычал. По натуре он был человеком добродушным, но сейчас в нем проснулся зверь.

— Ах, ты, мерзавец! — громко заорал он. — Ну, погоди, если я доберусь…

Ему не удалось закончить фразу. Краешком глаза он уловил какое-то движение, но было уже поздно. Мощный удар болванки сбил его с ног. Опускаясь на колени, он с трудом повернул голову. Сквозь кровавый туман он едва различил фигуру человека, нечетко вырисовывались контуры белого пятна на том месте, где должно быть его лицо.

Ощутив приближение второго удара, он едва успел уклониться в сторону. Удар пришелся по плечу, чуть задев голову. Охваченный яростью, он попытался встать на ноги. «Или подняться самому, или сбить с ног этого негодяя, — стучало у него в висках. — Неважно, кто он, добраться бы до горла».

Баеру не удалось ни то, ни другое. Бандит поддел ногой ворох бумаги, и дверь за ним захлопнулась. Он ушел.

Какое-то время Баер не мог прийти в себя. Он лежал на полу, страдая от боли. «Это будет мне уроком, — подумал Баер. — Научит меня, входя в комнату, оглядываться. Об этом знает каждый желторотый новичок».

Он подполз к столу, собрав силы, подтянулся и шлепнулся грудью на крышку стола. Шаря руками в поисках телефона, нечаянно сбил с него трубку.

И несмотря на невеселую ситуацию, в которую попал, Баер вдруг неожиданно расхохотался. Хоть убей, он не мог вспомнить номер телефона Тима Корригэна.

* * *

Ярко-красного цвета «сандерберд» с откидным верхом припарковался перед домом, в котором Корригэн коротал свою холостяцкую жизнь.

«Викторина Донахью», — усмехнулся Корригэн, уткнувшись носом служебной «сороковки» в задний бампер «сандерберда». Викки вышла из машины и встретила Корригэна на тротуаре.

— Эй, привет! — Она послала ему навстречу свою обворожительную улыбку. Легкий ветерок трогал ее платье, по фасону которого можно было судить о стоимости.

— Или у вас говорят: «Весь добрый день к Вашим услугам». А, капитан Корригэн?

— Это зависит от времени дня, мисс Донахью. Что привело вас сюда, в эту часть города? Это ведь довольно далеко от поместий Лонг Айленда.

— Вы считаете меня бесполезной куклой? — она надула свои влажные красные губки.

Глаз Корригэна скользнул по фигуре Викторины.

— Я бы не сказал, что вы ни на что не годитесь.

Она вложила свою руку в его ладонь.

— Ну, тогда ты сказал более, чем достаточно. Я люблю лесть, если она исходит от настоящего мужчины, а не от плоских сопляков, как Джейсон, с которым я выросла. Ей-богу!

Она потрогала его крепкие, как камень, бицепсы.

— Если это не просто видимость, создаваемая некоторыми неудачниками, накачивающими себя штангой.

— Ты искушаешь меня в желании предложить это проверить, — сказал Корригэн. — Ты — редкая красотка.

— А ты никогда не поддаешься искушению?

— Нет, — ответил Корригэн, — если я на службе.

— А, все равно, — махнула рукой Викки Донахью, — я могу это сделать прямо сейчас.

— Что сделать?

— Проверить.

Корригэн открыл входную дверь и посторонился, пропуская ее.

— Я думаю, тебе интересно, чем занимается полицейский в свободное от работы время, — улыбнулся Корригэн.

— А у тебя и мозги есть.

— Они у меня с рождения, — ответил он скромно.

Они вошли в лифт. Корригэн нажал на кнопку.

— Ну вот, — сказала Викки, — мне все же интересно, что с моим папашей. Папа — это «События в мире» и наоборот; я не хочу, чтобы что-то случилось с кем-нибудь из них.

— Конечно.

Наметанным взглядом девушка окинула жилище холостяка. Мебель отличалась надежностью, как и ее хозяин. Над воображаемым камином висел стеллаж с коллекцией оружия — его хобби. Камин всегда вызывал у Корригэна ностальгию, он любил камин, но закон об аренде многоквартирных зданий запрещал его иметь. Портативный телевизор, стереопроигрыватель, коротковолновое радио — все расставлено в настенных нишах, а среди этого — маленький встроенный бар. Кабинет был заставлен сувенирами, напоминающими о корейской войне. Тут же лежал кусочек шрапнели, выбившей ему глаз.

— Мне здесь нравится, — сказала Викки.

— Садись. Что будешь пить?

— Все равно. Но если у тебя есть шотландское виски, налей.

Он вышел в кухню за льдом. Когда вытряхивал кубики из формы, наблюдал за Викки через дверной проем. Она стояла у стереопроигрывателя, просматривая его коллекцию пластинок, в которой было все — от блюзов до Моцарта.

Его интересовало, насколько истинной была ее забота об отце. Викки жила в мире, принадлежавшем Донахью. Корригэн сомневался в ее способности предполагать, что этот мир может быть разрушен.

Он принес в комнату ведерко со льдом, приготовил виски на двоих.

— Ты любишь Моцарта, — сказала Викки. Это звучало почти как упрек.

— Да, он — одна из моих тайных порочных страстей.

— Полицейский, любящий Моцарта! Что за чудеса? — Она подняла бокал: — За самого забавного парня, которого я только знаю.

— За меня?

— За кого же еще? — ответила она. Забавный…

— Забавный, как на последней страничке журнала или как на первой?

— Как на первой, сэр.

Потом она уселась на диван и поджала под себя ноги. Ноги у нее были великолепные.

— Ты уже пронюхал что-нибудь о связи моего папочки с Уолтером Ингрэмом?

— Кто кого допрашивает? — спросил, улыбаясь, Корригэн.

— Ты же не думаешь, в самом деле, что мой отец мог иметь что-то общее с человеком, выпрыгнувшем из окна отеля. Не правда ли?

— Почему?

— Мой отец? — она откинула голову назад и весело рассмеялась. — Он прямо настоящий Уолтер Митти.

— Уолтер Митти, — сухо сказал Корригэн, — страдал манией величия.

— Ну вот, как раз она одна и осталась — мания.

— Твой отец достаточно вынослив, чтобы управлять одним из самых влиятельных издательств в мире.

— Ну вот еще, это происходит само по себе. Почти автоматически, — она взмахнула бокалом, будто отгоняя от себя эти мысли, — мой папочка был отлит в форму своего отца, моего деда, а дед, в свою очередь, в форму моего прадеда в те золотые времена.

— А как насчет твоего брата Джейсона?

— А что?

— Ему как будто удалось избежать этой формы?

Она покрутила бокал, прислушиваясь к мелодии льда, бьющегося об стекло.

— Может быть, форма уже стерлась. А может, отец не хочет втягивать Джейсона в это дело. В любом случае, какое это имеет значение? И Джейсону, и мне не стоит беспокоиться. «События в мире» — это огромный, жирный, самовоспроизводящийся гигант.

— К которому липнут все пиявки, — заметил Корригэн.

Она нахмурилась.

— Ты намекаешь на брата и меня?

— Я говорю о работающих пиявках, — сказал Корригэн.

— Спасибо тебе, капитан.

— Конечно, нашествие работающих пиявок не обязательно должно стать губительным. Их всегда можно отодрать и раздавить. Если сделать это вовремя.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь?

— Не понимаешь?

— Ты же не имеешь в виду Кермита Шальдера?

— Ты слишком проницательна, — сказал Корригэн. — Что заставляет тебя думать, что я имел в виду именно Шальдера?

— Мы, женщины, обладаем особым чутьем, дорогой Ватсон.

Но Корригэн был настроен серьезно.

— Пресса — не мое призвание, мисс Донахью. — Но меня, как и остальные 60 миллионов обычных людей, «События в мире» сопровождали всю жизнь. Каюсь перед вашими людьми из отдела распространения, я не читаю каждый выпуск, но и то, что мне удается просмотреть, меня просто удивляет. Нет уже и в помине той остроты, которая когда-то отличала это издание от всех остальных. Мне кажется, издание стало каким-то мягкотелым. Или лучше сказать — сентиментальным. Раньше — пять-десять лет назад — журнал жег каленым железом… — Он пожал плечами, — ради тебя я бы хотел ошибаться.

— О, не переживай за меня, — сказала Викки. — Я не пропаду в этом мире. Мой дед позаботился об этом. Он любил щекотать мой животик и приговаривал при этом: «Ты — моя любимая внучка».

— Еще бы, — усмехнулся Корригэн. — Между прочим, откуда взялся сам Кермит Шальдер?

— О, боже, я не знаю. Из какого-то колледжа, что ли. Потерял работу преподавателя. Зачем мне говорить о нем?

— Я не знаю, — сознался он. — Я еще ничего не знаю. Но Шальдер, возможно, коммунист. Если это так, он опасен. Он занимает могущественное, стратегической важности, редакторское кресло.

— Коммунист? В «Событиях в мире»? — она снова засмеялась. Но видя, что Корригэн не поддерживает ее, перестала смеяться и бросила на него серьезный взгляд:

— Что натолкнуло тебя на эту мысль, Тим? Ты не против, если я буду звать тебя Тим?

— Нет.

— А ты зови меня Викки. И ответь на мой вопрос.

Его так и подмывало сказать: «Уолтер Ингрэм в действительности был красным по имени Генрих Фляйшель, он изменил партии, и ему не повезло. Не повезло после того, как Шальдер ответил на звонок из отеля „Америкэн-националь“…»

Но вместо этого он сказал:

— Я прочел кое-что из его работ.

— А, это. Ну да, он, конечно, ультралиберал. Папа частенько вызывает его на ковер по поводу некоторых статей. Ну и что? Подойди ко мне, Тим.

Он подошел к дивану и сел рядом с ней, там, где она пошлепала ручкой.

— Он может принести очень много вреда, Викки. А может, уже и принес. Я не отношусь к тем, кто ратует за горячую войну с коммунизмом — с водородными бомбами на вооружении, — но и не советую закрывать на это глаза. Красная пропаганда уже распространилась и на науку. Если мы ослабим бдительность, они смогут промывать нам мозги, как только захотят. Именно русские изобрели и опробовали на себе теорию условного рефлекса. А еще есть такие, как Мао, с его идеей современной партизанской войны — то, с чем мы до сих пор не научились справляться… Мао, которого ваш редактор Кермит Шальдер так хорошо понимает…

— Тим, — прошептала она.

Пустой бокал выскользнул из рук Викки и покатился по полу. Она забрала бокал у Корригэна и поставила его на столик для коктейля. Потом откинулась назад и обвила своими руками его шею.

— Я пришла сюда не за тем, чтобы прослушать лекцию на политическую тему. — Ее стройное тело вплотную прижалось к нему. Кончиками пальцев Викки взъерошила волосы у него на затылке.

— Давай займемся любовью.

— Зачем? У тебя раньше никогда не было мужчины с одним глазом? — спросил Корригэн.

Она уставилась на него. Корригэн взял со стола бокал с остатками виски и осушил его.

— Кроме всего прочего, я еще и на работе… — Он подошел к бару, снова наполнил бокалы и протянул ей.

— Слушай, Викки, — он поставил свой бокал и, пронзая ее сверху вниз своим карим глазом, заговорил: — Я расследую дело об убийстве. Я не люблю, когда убивают, я родился с неприятием жестокости. Уолтер Ингрэм погиб, и я хочу узнать, кто его вытолкнул из окна. Насколько я знаю, этим человеком может быть один из Донахью. Ты — тоже Донахью. Когда все это закончится и окажется, что никто из вашей семьи не причастен к делу, и если у меня будет настроение, я буду рад показать тебе, на что способен одноглазый мужчина в постели. Другими словами, я принимаю вызов.

— Ах ты, ублюдок! Ты никогда больше меня не получишь!

— По крайней мере, — философски заметил Корригэн, — обоюдной будет хотя бы эта потеря.

Это замечание изменило ситуацию. Викки захихикала, Корригэн рассмеялся. Она спрыгнула с дивана и обняв руками за шею, поцеловала.

— До этого момента я всего лишь хотела тебя, — сказала Викки, — а теперь ты мне нравишься. Мне обычно не нравятся мужчины, с которыми я это делаю. О, звонок!

— Спасен телефонным звонком, — ухмыльнулся Корригэн. Он убрал ее руки со своей шеи, вошел в спальню и поднял трубку телефона, стоящего на прикроватной тумбочке.

— Я попал в переплет. — Корригэн с трудом узнал голос Баера.

— Потерпи, Чак. Сейчас я пошлю к тебе доктора и парней с патрульной машиной на случай, если эта скотина вздумает возвратиться, дабы продолжить свои упражнения.

— Спасибо, Тим.

Корригэн набрал номер управления, отдал распоряжения и положил трубку. Выходя из спальни, он увидел Викки, стоящую у двери.

— Я не могла удержаться, чтобы не подслушать, Тим. По-видимому, с кем-то случилась беда.

— Ты права. С Чаком Баером.

— А, это тот огромный безобразный детина, который был с тобой в конторе моего отца.

— Да, это он. Какой-то силач отделал его в его собственном офисе. Извини, Викки, но мне надо к нему.

Когда они вдвоем вышли на улицу, девушка демонстративно проигнорировала свой «сандерберд» и вскочила в «сороковку».

— Э, ты что делаешь?

— Еду с тобой.

— Это работа, Викки.

— И Донахью завязли в ней по самую шею. Ты сам мне это сказал.

— Викки, у меня нет времени спорить…

— Тогда жми на газ…

* * *

Чак сидел на своей служебной кушетке, а обладатель медицинской ученой степени обрабатывал его кровоточащие раны.

— С вашей конституцией, мистер Баер, следовало бы послать за ветеринаром.

Баер оскалился:

— Я — потомок древней ветви муллов, доктор.

— Все же вам следовало бы обратиться в больницу для более тщательной обработки.

— И вытеснить из постели парня, который действительно болен?

— Баер встал на ноги, поиграл мускулами: — Со мной все в порядке.

— Одевайтесь, — доктор захлопнул свой чемоданчик. — Но запомните: головокружение или тошнота свидетельствуют о сотрясении мозга.

Он осмотрелся: в этом кабинете, занимающем угол здания, все пришло в движение. Специалисты из технической лаборатории суетились в поисках отпечатков пальцев; то и дело холодным светом взрывались вспышки фотоаппаратов. Доктор скользнул взглядом по фигуре Викки.

— Ну что, с ним все в порядке? — спросил Корригэн.

— Если вашего друга ударить топором, — сказал доктор, — то лезвие тут же затупится. Конечно, мой осмотр был поверхностным. Кто-то должен присматривать за ним двадцать четыре часа.

Викки бросила на Корригэна смешливый взгляд и в следующий момент уже повернулась к Чаку Баеру:

— Одно из моих бесчисленных достоинств, мистер Баер — это умение обходиться с маленькими детьми и большими животными.

— О, это я! — воодушевился Баер. — Гав-гав, — сорвалось с его губ, и тут же взгляд перебросил на Корригэна. Тот усмехнулся: Баер, наверное, думает, будто между ним и Викки существует некто третий.

Между тем потерпевший неуверенно направился к Викки, беспомощно спотыкаясь и натыкаясь на стулья; он схватил своей огромной рукой ее тонкие плечи.

— Ну, давай пойдем, сестричка, позаботься о своем больном тигренке.

Викки Донахью помогла ему опуститься на кушетку. Он плюхнулся на нее, издав громкий стон. Викки уселась рядом и принялась поглаживать Баеру лоб. Он закрыл глаза, довольно оскалив зубы. Корригэн глянул на работающих в комнате лаборантов.

— Что-нибудь нашли, Сэкстон? Сэкстон, дактилоскопист, в этот момент выпрямился — он только что осматривал дверь.

— Не много, Том.

— Этот парень был профи, я тебе говорю, — отозвался Баер, поднимая свою уродливую голову с плеча Викки. — Свидетельство тому — замок. Любитель смог бы попасть вовнутрь, только взломав его. Или выбив стеклянную панель в двери.

Корригэн кивнул.

— Чак, ты уверен в том, что не встречал его раньше?

Корригэн искоса посмотрел на Викки, обнимавшую плечо Баера.

Она, высунув свой язычок, спросила:

— А ты не можешь описать его, Чак?

— Это исключено. Все, что мне удалось запомнить — это полное отсутствие всяких ощущений после удара по черепу.

— Да, очень плохо.

— Говорю вам, это был профи. Когда он услышал звук вставляемого в дверь ключа, он притаился и стал ждать, чтобы незаметно выйти и бахнуть меня по голове.

Корригэн еще раз окинул взором погром в кабинете. Незнакомец не имеет отношения к старым делам Чака… Значит, случай новый? И этот случай легко выстраивается в логическую цепь: телефонный звонок Генриха Фляйшеля, то бишь Уолтера Ингрэма, пытающегося выйти на Чака для какого-то разговора; следствием этого звонка явилось убийство Фляйшеля, которое, в свою очередь, повлекло за собой обыск у Чака.

— Твой пришелец был озабочен, Чак, — произнес Корригэн. — Ему нужно было знать, как далеко Фляйшель зашел в контактах с тобой, ограничилось ли ваше общение одним телефонным звонком.

Викки подняла голову и поцеловала кончик расплющенного носа Баера.

— Этот компьютер, очевидно, желает остаться с тобой с глазу на глаз, тигренок. Я буду ждать тебя у выхода.

— Мне нужна зацепка, Тим. А у тебя в голове всегда сидит какая-нибудь идея. Я тебя знаю.

— Может, и сидит, — ответил Корригэн.

— Так кто же он?

— Не он, а она. Девушка по имени Дорис Фарлоу.

* * *

Легкий бриз с Атлантики гулял по Лонг-Айленду. Дорога на Брендивайн напоминала туннель проложенный сквозь гущу теней, отбрасываемых бесконечными рядами старых гигантский кленов. Лунный свет, пробивающийся сквозь пышную листву деревьев, создавал картину пенистого морского прибоя.

Корригэн вырулил из туннеля на открытое пространство; дорога потянулась вдоль английских парков и лужаек. Хотя Корригэн был готов ко всему, однако увиденное превзошло все его ожидания. Он был восхищен архитектурой имения Донахью: шпили, башни, каменные балконы. Подкатив «сороковку» на бетонную стоянку перед входом, непроизвольно съежился, ожидая окрика часового из-за зубчатой стены, и не удивился бы, если бы это действительно произошло.

Корригэн из ресторанчика, в котором обедал, заранее предупредил семейство Донахью о своем визите. Массивный дверной молоток несколько раз ударился об огромную входную дверь, она открылась с плавностью банковского сейфа. Корригэн назвал себя высокому седовласому дворецкому.

— Сюда, сэр. Миссис Донахью ждет Вас.

Фелиция Донахью ждала Корригэна в длинной гостиной, подавляющей пышностью роскошных ковров, массивной итальянской мебели, парчи, высоких, в рост человека, канделябров, драпировки портьер, напоминающей пластины кованого золота. Потом все его внимание переключилось на жену издателя. Она стояла у высокого окна, служившего одновременно дверью, ведущей в парк. Дверь была открыта, Корригэн уловил запах роз.

Миссис Донахью двинулась навстречу.

— Добрый вечер, капитан Корригэн.

— Надеюсь, я не помешал вам, миссис Донахью.

— Вовсе нет.

Корригэн смотрел на нее: гладкий лоб с волосами цвета меди, уложенными в высокую прическу; кобальтовые глаза на алюминиевом лице; стройная фигура. Это холодное изваяние было окутано полупрозрачным голубым платьем. Корригэн вежливо отказался от предложения выпить. Миссис Донахью села в одно из кресел, обтянутых парчой.

— Итак, вы предпочитаете сразу перейти к делу, капитан. Это и мой метод. Что привело вас сюда?

— Мистер Донахью уже приехал?

— Нет. Я в общем-то и не уверена, придет ли он сегодня. Иногда он ночует в городе, если задерживается допоздна. «С обольстительной беженкой, — подумал Корригэн. — Интересно, знает ли эта женщина, на чьей кровати он спит?» Ее лицо было бесстрастно, но похоже, она прочла его мысли.

— Вы не знаете, где может проводить ночь мой муж, капитан? Думаю, что знаете. И чтобы вы не думали обо мне, как о законченной идиотке, — ее зовут Кармелита.

— Откуда такие сведения, миссис Донахью?

— Вы не пришли бы сюда к Лорену, предварительно не собрав о нем сведений. А что касается того, откуда я это знаю… Нас нельзя назвать гармоничной парой. Если бы я не узнала о Кармелите Соролья сама, то мои пасынки указали бы мне нужное направление. Эти молодые люди не из приятных. Хотя я уверена, что и меня они не считают приятной мачехой.

Вдруг в их разговор вмешался мужской голос.

— Это все потому, что ты не на своем месте, Фелиция, — слишком молода для старика и слишком стара для молодого.

Перед Корригэном вырос высокий худой парень.

— Капитан, это — Джейсон Донахью.

Казалось, она представила совершенно чужого для нее человека. Джейсон не подал руки Корригэну, а капитан почувствовал запах перегара.

— Это тот парень, который все вынюхивает у отца, как этот чудак Ингрэм выпал из окна гостиницы? Я слышал о вас, капитан. Кларенс! — закричал он.

Появился дворецкий.

— Двойной виски.

— Да, мистер Донахью.

— Только не хитри, Кларенс. Я уже устал от того, что ты пытаешься сохранить меня в трезвости, разбавляя виски водой.

— Да, мистер Донахью, — дворецкий исчез.

Дейсон плюхнулся в огромное резное кресло.

— Ну, продолжайте! Оба! И не позволяйте наследнику Донахью прерывать хозяйку дома, — съязвил пасынок.

«А он боится Фелиции», — подумал Корригэн.

Дворецкий появился с виски на золотом подносе, поставил его и снова исчез. Хозяйка Брендивайна пристально наблюдала за жадными глазами Джейсона.

— Кстати, Джейсон, ты видел сегодня своего отца?

— Да, мы общались пару минут.

— Как ты попал домой?

— Смитт привез меня. Добрый старый Рео-спаситель. Он…

— Рео Смитт спасал тебя в квартире Дорис Фарлоу? — вдруг спросил Корригэн.

Рука Джейсона, державшая стакан, дрогнула.

— Что заставляет тебя так думать, парень?

— Мы встретились с мисс Фарлоу, фактически, я имел с ней беседу еще до того, как стерся след твоей машины.

Фелиция бросила на Джейсона каменный взгляд:

— А вот это я обязательно расскажу твоему отцу! Он предупреждал тебя, чтобы ты держался подальше от этой женщины.

Джейсон направил на нее палец, словно ствол пистолета.

— Ты лучше не вмешивайся в это! Ты, как змея, ни на минуту не перестаешь вливать свой яд в уши моего отца! Черт! Мне нечего скрывать, разве что только от своего отца, а он об этом тоже довольно скоро услышит. — Он кинул недобрый взгляд на Фелицию.

— Кермит Шальдер был у Дорис в тот момент, когда я вошел. У них была размолвка…

— Почему?

— Шальдер иногда становится просто бешеным от ревности. Когда я туда зарулил, он уже был на взводе, а увидев меня, взорвался и стал куражиться. Я, конечно, справился бы с ним, для этого мне не нужен был Смитти.

«Как бы не так», — подумал Корригэн. А вслух произнес:

— Вы с Дорис возобновляли отношения после того, как они прерывались?

— Я пытаюсь их поддерживать, — вызывающе заявил Джейсон. — Только она пугается, когда я к ней прихожу. Даже Шальдер должен знать о том, что ко мне он может не ревновать.

— Ты думаешь, ему следует направить свою ревность в другую сторону?

Джейсон швырнул свой пустой стакан на пол рядом с креслом.

Стакан разбился вдребезги.

— Шальдер выслеживал меня, вместо того чтобы искать соперника на стороне.

— Не проходил ли в ее хит-параде человек по имени Уолтер Ингрэм? Или человек по имени Генрих Фляйшель?

Молодой Донахью рассмеялся.

— Нет, вы меня не впутаете в эту вашу кутерьму с Ингрэмом. Никогда в жизни не видел такого парня. А этот Генрих, как его?..

— Фляйшель.

Джейсон оторвался от кресла.

— Никогда не слыхал, капитан. Мне нужно подзаправиться еще одним глотком. Я приготовлю виски сам — Кларенс слишком ловко орудует с водой.

Фелиция посмотрела вслед удаляющемуся пасынку:

— Что вас заставляет думать, что я знала Уолтера Ингрэма? — Она загасила сигарету.

— Я думаю, вы знаете обо всем, что происходит в «Событиях в мире».

— У меня есть там свой кабинет. Я пользуюсь им более или менее регулярно. К сожалению, меня не было на месте, когда вы звонили.

Она встала и проплыла к окнам. У нее были такие великолепные ягодицы, каких Корригэн не встречал уже давно. Повернувшись к нему, Фелиция спросила:

— Что говорил вам Лорен об Уолтере Ингрэме?

— Абсолютно ничего.

— Но вы на этом не остановитесь?

— Нет, мадам.

У нее вырвался короткий нервный смешок:

— Можно мне купить билет на матч, когда над Лореном будет бить гонг? Я буду наслаждаться этой сценой.

— Вы можете и сами попасть на ринг, миссис Донахью, и не в качестве судьи, — заметил Корригэн.

— Никогда, никогда не пытайтесь запугать меня, капитан, — голос ее был мягок и вкрадчив. — Это меня злит. А если я зла, то выпускаю когти. Итак, мой муж делал вид, что не знает Ингрэма?

— Он уходил от ответа, — кивнул Корригэн. — Но это было утром. А с тех пор я успел подкрутить пару гаек.

Она перешла к длинному столу во флорентийском стиле. Ее безупречной формы руки сновали от стебелька к бутону, переставляя цветы в вазе.

— В этом весь Лорен. Он избегает неприятностей до тех пор, пока ему удается оттягивать нежелательные для него объяснения.

— В таком деле, как ваше, это самый надежный способ, — сказал Корригэн. — Кстати, настоящее имя Ингрэма — Генрих Фляйшель.

— Правда? — она отступила назад, чтобы получше рассмотреть композицию. — Вы не теряли время зря, капитан.

— Он проник сюда через железный занавес с мирной делегацией при первом же удобном случае. Ему удалось вырваться…

— Смелый малый…

— Но коммунисты узнали об этом. — Корригэн не сводил с нее глаз.

— Боже! Тяжелый случай для смелого малого.

— Я пытался прочесть его мысли еще до того, как глаза его закрылись, — сказал Корригэн. — Он думал: «Я влип, миссис Донахью, в чужой стране, где сожжение на костре будет самым легким наказанием».

— Вам пора бежать, мистер Фляйшель, — пробормотала она.

— Ну, а куда вы предложили мне, то бишь Фляйшелю бежать?

— В Аргентину, Занзибар, Южный Уэльс. Туда, где можно скрыться. В мире полно таких мест.

— А как я доберусь туда? На попутных?

— Может быть, вы сможете что-то продать, мистер Фляйшель.

— Ну, скажем, микрофильм? Запись аварий на советских космических кораблях?

Она даже бровью не повела. Значит, он был прав.

— Русские, конечно, держали такие документы в полном секрете. Эта пленка — сенсация!

Фелиция Донахью препроводила один цветок в высокую урну.

— Человеку в его положении некогда торговаться, — проговорила она.

— Вы правы, миссис Донахью. Поэтому он идет к самому крупному и щедрому заказчику, который разросся до гигантских размеров на блюдах международных сплетен.

— Вы имеете в виду «События в мире»?

— Что же еще? Не думайте, что я играю вслепую, миссис Донахью. За час до своей смерти Фляйшель звонил в главную контору вашего мужа.

— У нас нет этой пленки, капитан.

— Давайте сделаем вид, что я вам верю, миссис Донахью. Если у вас ее нет, то кто опередил вас?

— Я не знаю.

Вдруг где-то там, в темноте, раздался выстрел… Корригэн бросился к Фелиции Донахью. Она невольно отпрянула, но сильная рука уже тащила ее прочь от окна. Женщина споткнулась, а рука Корригэна обвилась вокруг ее талии. Он упал, прикрывая ее своим телом.

— Что вы себе позволяете? Уйдите от меня!

— Миссис Донахью, прекратите! Вы что, думаете, я пытался напасть на вас?

— Вы набросились на меня, — задыхалась она, отбиваясь от него всем телом. — С вас не только снимут ваши погоны и полицейский значок, но и отправят в тюрьму!

— За что? За то, что я спас вас от пули в живот.

— Пули? — спросила она.

— Да, от пули. Или вы думаете, что там, за окном, просто птичка крылом взмахнула? А теперь, будьте добры, не вставайте. Как только ваша голова выглянет из-за спинки кресла — у вас тут же вылетят мозги.

Она снова присела на корточки, не сводя с него глаз. Корригэн вытащил револьвер, взвел курок и пригнулся.

— Оставайтесь здесь и не двигайтесь, пожалуйста. Одним прыжком он отделился от кресла и нырнул под защиту флорентийского стола. Затем — к огромной бронзовой урне, потом — к тяжелому книжному шкафу. Выдержав паузу, чтобы отдышаться, лег на живот и пополз к одному из окон. Там спрятался в складках тяжелой бархатной портьеры. Выбрал момент, осмотрел гостиную, — Фелиции Донахью не было видно за креслом. Интересно, слышали ли Джейсон и дворецкий ее крики? Во всяком случае, никто из них не подал и звука. На противоположной от него стене висело большое зеркало. Корригэн на глаз измерил положение треугольника: три прямых линии. Расположение углов было в его пользу. Если незнакомец с улицы смотрел в зеркало, то та часть комнаты, где он стоял, не попадала в поле его зрения. Он сделал глубокий вдох, и, не колеблясь, бросился прямо в окно. Припав к полу на террасе, быстро осмотрелся вокруг. Затем перескочил через баллюстраду и, пригнувшись, перебежал через боковой газон. Остановившись в тени олеандра, прислушался, но ничего подозрительного не заметил. Не снимая палец с курка, Корригэн направился вглубь парка мимо самшитовой изгороди, розовых кустов. Он уже удалился на пятьсот футов от главного особняка, как вдруг услышал лай собаки. Это была немецкая овчарка. Огромный зверь в лунном свете напоминал медведя; глаза горели желтым светом, клыки обнажены. Пес зарычал, весь подобрался и бросился на него, Корригэн отшатнулся в сторону, и когти собаки едва коснулись его плеча. Не удержав равновесия, он упал на колено, но тут же, перевернувшись через голову, вскочил на ноги. Пес метался вокруг Корригэна. Он едва успевал поворачиваться за ним, рука на револьвере стала влажной.

— Назад, дружище, — тихо проговорил Корригэн. — Спокойно.

Он приготовился стрелять.

И в этот момент из темноты раздался чей-то голос:

— Лансло, нельзя! — Пес замер. — Эй, вы там, не двигайтесь! Один миг — и собака перегрызет вам горло!

Корригэн не шевелился, направив дуло револьвера в массивную грудь собаки. Краешком глаза он наблюдал за грузной тенью мужчины, неторопливо приближающегося к нему. Тот шел вдоль ряда уходящих в небо тополей. Когда лунный свет осветил его, полицейский увидел, что в руках незнакомца болтается револьвер тридцатого калибра.

— Рео… — тихо вымолвил Корригэн.

— Кто это, черт побери? — Шаг незнакомца ускорился.

— Это Корригэн. Убери этого дьявола отсюда, пока я не всадил в него пулю.

— Ну и ну, черт меня побери! Смирно, дружок, смирно!

Собака задрожала, роняя слюну.

— Он хочет меня сожрать, — сказал Корригэн, не глядя на Рео Смитта. — Ты уберешь его отсюда?

— Не стреляй, Тим, — подошел шофер Лорена Донахью. — Назад, Лансло, назад!

Лансло выглядел разочарованным. Жалобно скуля, он растворился в темноте. Корригэн облегченно вздохнул. При лунном свете бывший полицейский выглядел мертвенно-бледным.

— Боже мой, капитан, мы могли убить друг друга.

— Если бы твой пес не загрыз меня раньше. Кто тут пускал фейерверки из дробовика?

— Ты меня спрашиваешь? — Смит вытер лоб рукавом. Я как раз дремал наверху, в своей комнате над гаражом. Окна были открыты, веял легкий ветерок, вдруг слышу, что кто-то крадется за окнами. Я встал и выглянул наружу. Какой-то тип быстрыми шагами удалялся от главного особняка, как будто куда-то очень спешил. Я окликнул его, но он скрылся из виду. Тогда я схватил штаны, ботинки, револьвер и выскочил за ним. По-моему он нырнул вон в те деревья. Там начинаются охотничьи угодья. Вообще-то ими не пользуются, Донахью не любят стрельбы. Но дробовики висят в охотничьем домике.

— Пойдем, посмотрим!

Они бегом пустились в том направлении, которое указал Смит.

— Ублюдок выстрелил в меня почти наугад, — прошипел шофер сквозь зубы. — Мне повезло: пуля отскочила от ствола и врезалась в землю. Я отпрыгнул назад и спрятался за деревом. Меня больше никакими пряниками не заманишь в темноту, Тим. Лорен Донахью платит гораздо больше, чем когда-либо платило управление, но и у него нет таких денег, чтобы заставить меня исполнять акробатические трюки, гоняясь в темноте за парнем с дробовиком.

Они шли между деревьями. Перед взором простирались широкое поле неровно сжатой ржи. Корригэн различил контуры охотничьего домика, низкого деревянного заборчика, отделявшего дозорный пункт от угодий.

— Тихо, как в церкви. Мы его упустили, Тим.

— Боюсь, что ты прав, — Корригэн пристально разглядывал ландшафт. — Что там, за этим лесом?

— Шоссе. Примерно с полмили.

— Ты бы лучше пошел сейчас и доложил все мисс Донахью. Она сидит там, спрятавшись за креслом.

— А ты не пойдешь со мной? — поинтересовался Смит.

— Нет, я возвращаюсь в город. Зайду в управление, сообщу о нападении. Возможно, обнаружатся кое-какие отпечатки пальцев.

— Тим… — Смит откашлялся. — Мне чертовски жаль… насчет собаки.

— Забудь это, Смит, — сказал Корригэн. — Она выполняла свой долг. Только и всего.

* * *

Пять часов утра. Дорис Фарлоу очнулась на гостиничной кровати: сидела и ловила ртом воздух, после кошмарного сна. И вдруг звонок, потом еще один. Это был не сон. Прикосновение к холодному аппарату успокоило ее. Она схватила трубку:

— Да?

— Дорис?

Знакомый голос принес ей облегчение.

— Привет! Да, это я. Я прекрасно устроилась в отеле. Зарегистрировалась под именем Долли Фаулер, как ты мне посоветовал в записке. Пальцы ее вдруг судорожно сжали трубку.

— Почему ты мне звонишь в это время? Они напали на мой след?

— Ну и что, что рано? Мы ведь с тобой часто развлекались именно в это время, не правда ли, детка?

Тыльной стороной свободной ладони она вытерла влажное ухо.

— Я хочу, чтобы ты знала: все находится под контролем. Что от тебя требуется, так это не терять присутствие духа. Впрочем, я позвонил именно потому, что сейчас все спят.

— Откуда ты звонишь?

— Из телефонной будки в круглосуточной аптеке. Рядом с тобой. Слушай, у меня есть немного времени, я поднимусь к тебе. Ты не возражаешь, детка?

— О, да, конечно! В комнате так одиноко. Меня мучат кошмары.

— Кошмары уже позади, детка.

— Почему ты выбрал именно этот отель? Мне пришлось выпить две таблетки, чтобы отключиться… от мыслей о том парне с девятнадцатого этажа.

— Детка, это был единственный отель, который можно было выбрать, — раздалось хихиканье. — Им не пришло бы в голову, что я снова могу вернуться в «Америкэн-националь». Слушай, Дорис, сними цепочку и оставь дверь открытой. Покури, расслабься. Подумай о тех вещах, которые ты собираешься купить, о местах, куда мы поедем вместе с тобой…

— Хорошо, — сказала она, и снова ее охватил озноб. — Но поторопись.

— Будь готова. — В трубке послышались гудки. Дорис медленно подошла к двери, сняла цепочку и повернула ключ…

* * *

Почти через четыре часа в шикарной спальне Кармелита Соролья проснулась со странным ощущением присутствия в комнате кошки. Она встала и уже потянулась за голубым сатиновым халатиком, когда в дверь позвонили.

Еще один звонок застал ее возле двери. Она открыла замок, оставив накинутой цепочку. Перед ней стоял солидный, хорошо одетый мужчина. Его единственный глаз напомнил ей знакомого тореадора, на другом глазу была повязка.

— Да? — она вопрошающе посмотрела на него.

— Мисс Кармелита Соролья?

— Да. Что случилось?

Мужчина вынул из кармана удостоверение.

— Я — капитан Корригэн. Главное полицейское управление. Можно войти?

— А если я не стану с вами разговаривать?

— Тогда, — улыбнулся Корригэн, — вам придется поговорить со мной в управление.

— Что ж, в таком случае будьте моим гостем, капитан.

Дверь распахнулась. Корригэн вошел в богато обставленную комнату. Абстрактная живопись располагалась в шахматном порядке на белоснежных стенах. И лишь кусочек зелени Центрального парка, обозреваемый через окно, служил единственным доказательством существования реального мира. Корригэн заметил, как быстрый взгляд ее темных глаз оценивающе скользнул по нему. «Словно прошлась пылесосом», — подумал он.

— Поговорим на кухне, капитан? Я еще не пила кофе.

Корригэн согласно кивнул:

— Почему бы не пригласить мистера Донахью присоединиться к нам? — Он сказал это нарочно, чтобы увидеть ее реакцию. Но она и глазом не моргнула. Он последовал за ней в маленькую кухоньку.

— Кофе по-кубински не слишком крепок для вас, капитан?

— Я не знаю, что это такое. Хотелось бы попробовать.

Легкими движениями она отмерила воды, мелко размолола кофе.

— Лорен рассказал мне о вашем визите в офис. Каковы ваши успехи в деле Уолтера Ингрэма?

— Успех приходит к нам в конце концов, даже если мы делаем временное отступление, чтобы взять нужное направление. Она наблюдала за нагревающейся водой, а последние слова капитана, казалось, настроили ее на смешливый лад.

— Как вы думаете, капитан, моя персона — верное направление?

— Как вас понять?

— Так, как услыхали. Кубинка, бежавшая с острова под покровом ночи, зарабатывающая гроши за переводы далеко не бессмертной прозы с английского на испанский.

— Вам очень повезло.

— Не думаю, что это преступление, капитан.

— Прекрасно, — загремел у двери голос Лорена Донахью. — Как вижу, вы встаете вместе с птицами, Корригэн! — Издатель вошел широкими шагами, кивнул в сторону продолговатого обеденного стола. — Как я понимаю, вы пьете с нами кофе. Прошу к столу.

— Спасибо.

— Возможно, вы желаете позавтракать, капитан, — предложила Кармелита, расставляя кофейный прибор из серебра.

— Я уже позавтракал, спасибо.

— Лорен?

— Только кофе. Итак, что привело вас, капитан, в столь ранее утро сюда?

Корригэн любовался ловкими руками Соролья, накрывающей на стол.

— Так сколько же хотел содрать с вас Фляйшель за микропленку?

— Прекрасно, — пробормотал Донахью. — Будь оно все проклято! Лучше бы я никогда не знал этого человека! Кармелита предупреждала меня… Правда, Карм?

Она не ответила.

— Прошу вас, обращайтесь ко мне, мистер Донахью. Вы оформили сделку? Получили пленку?

— Карм…

— Я уже сказал, — повторил Корригэн еле слышно. — Ко мне. — Вдруг он повернулся к женщине: — Хорошо, мисс Соролья, мистер Донахью хочет, чтобы вы взяли инициативу на себя.

— Я говорила тебе прошлой ночью, Лорен: первое, что ты должен сделать — это пойти и все выложить. Но нет же, ты просто предпочел спрятать голову в песок, не правда ли? Для тебя это так же естественно, как дышать. Ты прячешься и прячешься, но затем приходит время, когда ты уже не можешь этого делать. Я не буду брать инициативу в свои руки. Это твоя игра, дорогой.

— Мне следовало послушать тебя! — почти выкрикнул Донахью.

— Но я не забыл, Карм, что ты советовала мне хранить все в тайне!

— Но не от полиции, дорогой. От полиции — никогда, Я предупреждала Лорена, что эта пленка опасна. Смерть Ингрэма подтвердила это.

— Не много ли вы брали на себя, предупреждая такую газету, как «События в мире» воздержаться от публикаций ряда статей?

— Я предупреждала человека, которого люблю.

— Впечатление такое, что о микропленке знают все, кроме полиции. Кто еще из вашей компании посвящен в дело о микропленке?

— Никто! Я вам сказал — никто, кроме Кармелиты. Сознаюсь, эта ноша была для меня слишком тяжела. Да, я испугался, капитан. Поэтому мне надо было с кем-нибудь поговорить об этом, поделиться с тем, кто меня понимает.

— А как насчет вас, мисс Соролья? — спросил Корригэн.

— Капитан, Лорен рассказал мне все это при условии абсолютного соблюдения тайны, и я сдержала слово. Можете мне поверить.

— И мне. Об этом знали только трое — я, Кармелита, Фелиция…

— Минуту назад вы говорили, что об этом знает только мисс Соролья. По-моему, объявился третий персонаж — ваша жена. Так вы рассказали обо всем миссис Донахью или нет?

Корригэн знал, что Фелиция Донахью была в курсе с самого начала, но хотел услышать об этом от ее законного мужа.

— Фелиция информирована обо всем, что происходит в «Событиях в мире», — сказал издатель. — Хотя ни я, ни мисс Соролья не болтали об этом…

— А миссис Донахью могла сказать кому-нибудь?

— Это исключено.

— Сколько раз вы встречались с Фляйшелем? — спросил Корригэн.

— Дважды. В последний раз — пять дней назад в отеле в Нью-Йорке. Он остановился там под именем Уолтера Ингрэма.

— Вторая встреча была назначена для окончательно обсуждения деталей?

— Фляйшель говорил мне, что он проберется в Нью-Йорк и остановится в отеле «Америкэн-националь» под именем Ингрэма. В его планы входило передать микропленку частному детективу, и получить от меня подписанный чек. Чек должен был храниться у того же детектива. Потом мне следовало связаться с управлением контрразведки. Если их люди подтвердят подлинность микропленки, детектив передает чек Фляйшелю, тот в свою очередь переведет чек в наличные, оплатит услуги детектива — и был таков.

— Ловко придумано, — сказал Корригэн. — Фляйшель был не из простаков. Сколько вы собирались заплатить за пленку?

— Сто тысяч долларов, — ответил издатель. — Тогда это казалось выгодной сделкой. Пленка содержала материал на десять или двенадцать статей. Мы платим вдвое больше за действительно сенсационный материал.

Донахью сделал последний глоток и поднялся.

— Еще минутку, — попросил Корригэн. — Я не люблю пустых мест, остается ощущение какой-то незавершенности. Сопровождала ли вас жена на обе эти встречи с Фляйшелем?

— Почему бы вам не спросить у нее?

— Я спрашиваю вас.

— Да, но какое это имеет значение? — вспыхнул Донахью. — Я не получил пленку и не платил денег. Я не замешан ни в каком преступлении.

— Почему миссис Донахью пошла с вами?

— Она сама настояла на этом. Вы не знаете ее, капитан. Это она все придумала насчет мер предосторожности — приказала Смитти следить за тем, чтобы не было «хвоста», выдумала нам фальшивые имена в отеле. Ей это хорошо удалось. Она делает много тайн из пустяков. Поговорите с ней сами. Я расскажу, как туда доехать.

— Я знаю дорогу на Брендивайн.

— Вы уже… Вы уже были там, капитан?

— Вчера вечером.

— Вы ей рассказали?..

— Я не сказал миссис Донахью ни слова о вас и мисс Соролья, она все знает и так…

Соролья вскочила из-за стола. Она не могла унять свой гнев.

— Ты говорил мне, ты клялся, что она ничего не знает!

— Я не говорил ей, Карм…

— Я тебе сказала еще в самом начале, что не позволю швыряться собой, как дешевой проституткой. Я не знаю, говорил ли ты кому-нибудь или нет, но собираюсь защитить себя. Пожалуйста, не звони мне. Я позвоню тебе сама. Извините, капитан. Она вышла из кухни и чуть позже Корригэн услыхал, как закрылась дверь спальни, в замке повернулся ключ. Он взглянул на Лорена Донахью. Тот был смертельно бледен, усиленно раскачивал ногой, пока носком туфли не ударил по ножке обеденного стола. Ножка подломилась, и стол грациозно осел на пол, как танцор балета приседает на одно колено.

Донахью вскочил и комично запрыгал на одной ноге:

— Вы с вашим Фляйшелем!.. — закричал он.

* * *

Выйдя на тротуар, Корригэн обнаружил Чака Баера, прижавшегося к крылу «сороковки».

— Привет, Тим. Я вижу, ты осчастливил своим присутствием на завтраке мистера Донахью. Он только что скрылся вон в том направлении, — кивнул головой Чак. — Пошел в атаку на такси.

— Ну, как ты провел время с Викки Донахью? — Никак. В то время, как она крутилась вокруг моего стерео и подшивки «Плейбоя», я искал Дорис Фарлоу.

— Ты нашел ее, не так ли? — Корригэн вынул ключ из машины.

— Где же она?

— В морге.

— Что?!

Корригэн сел за руль. Баер примостился рядом.

— А теперь послушай, — сказал Баер. — Итак, мой капитан, я не стал отсиживаться, хотя мои мышцы превратились в студень после трепки. Я пошел к Дорис вчера вечером: дома ни души. Позаглядывал туда-сюда, во все ее любимые уголки. Ее нигде не было…

Корригэн барабанил пальцами по сирене, не нажимая.

— Где она была убита?

— Я как раз подхожу к этому. Утром, первое, что я делаю — иду к ней снова. Ее нет. Я рассказываю привратнице душещипательную историю о том, что я ее брат, мол, у сестры частые сердечные приступы, и я опасаюсь, как бы с ней чего не случилось. Она впускает меня в ее комнату. Оглядываюсь и говорю себе: Чак, если она взяла пудру, то уже точно упорхнула. Предполагаю, что она прихватила с собой только самые необходимые вещи, которые могли уместиться в ее сумке. И я почти затоптал ногой одну вещицу, которую она, вероятно, потеряла при переодевании.

— Записку? Когда я впервые увидел Дорис Фарлоу, она стояла в вестибюле и, увидев меня, стала заталкивать за корсаж какую-то записку. Что там было написано?

— Прочти сам.

— Написана от руки печатными буквами… шариковой ручкой… той же, что и в комнате Фляйшеля…

— И тот же отель.

— У меня такое чувство, — мрачно произнес Корригэн, — что она следовала указанию в записке.

— Ты чувствуешь верно. Я побывал в «Америкэн-националь». Да, так и есть, у них проживает Долли Фаулер. Комната на шестом этаже. Я растворился в толпе вестибюля и незаметно вспорхнул на шестой. Дверь — приоткрыта. Я украдкой заглянул вовнутрь… Лучше бы этого не делал. Она умерла на своей кровати. Рубашка — до пупка. Лицо, как у копченой рыбы, язык высунут. Ее задушили.

* * *

В лаборатории подтвердили, что Дорис Фарлоу была задушена около пяти часов утра сильными руками мужчины. Соскобы с ногтей пальцев рук не подтвердили наличия остатков кожи, это означало, что лицо убийцы осталось неповрежденным. Обе записки — при убийстве Уолтера Ингрэма и Дорис Фарлоу — были написаны одной и той же ручкой — те же чернила, тот же, едва заметный дефект на кончике шарикового пера. «Фляйшель был убит из-за микропленки, а Дорис потому, что знала убийцу. Ему, наверное, нелегко было убить Дорис, — подумал Корригэн, поднимаясь с Баером в лифте полицейского управления. — Она слепо доверяла ему и, конечно, не подозревала, что свою безопасность он ценил выше, чем ее сексуальную изобретательность».

Баер и Корригэн вышли из лифта. Запах трубки у дверей кабинета выдавал присутствие детектива второго ранга Майзенхаймера.

— Кермит Шальдер перепрыгнул через забор?

— Что-то в этом роде. Наш объект сегодня утром направился к центру города, — стал рассказывать Майзенхаймер. — К офису компании Новотного «Экспорт-импорт». Недалеко от Уолл-Стрит. Шальдер вошел туда и оставался там сорок три минуты, потом взял такси и дунул в город.

— Райгард работал вместе с вами?

Детектив утвердительно кивнул.

— Он прилип к Шальдеру, а я отирался рядом. Весь этот импорт-экспорт принадлежит парню по имени Грегор Новотный. У него небольшой штат — одна секретарша. Майзенхаймер изогнул лохматую бровь: — И его имя есть в картотеке. Дело находилось на рассмотрении два года назад, обвинение в умышленном нападении. Один из этих коммунистических оплотов — комитет по взаимопониманию с Китаем, или что-то в этом роде — проводил свой съезд в провинциальном отеле. Присутствовало около сотни делегатов. Все было, как обычно — отчеты, планирование и прощальный банкет, где ораторы могли хорошенько подзаправиться. Неприятности начались именно там. Организация ветеранов войны тоже проводила в отеле свой съезд, и кое-кто из смельчаков, разгорячившись, решил поучить уму-разуму красных… Грегор Новотный рассек одному из парней голову бутылкой шампанского.

— Нет надобности напоминать о том, — философски произнес Баер, — что Грегор Новотный был не в рядах ветеранов.

* * *

Секретарша Новотного представляла собой набор старых жердей в заштопанном и тщательно отглаженном платье.

— Мистер Новотный пошел на почту отправить пакет, — сказала она. — Если хотите, можете подождать, он скоро придет. Они уселись на шаткую софу. Корригэн по привычке стал изучать эту женщину. Тусклые глаза, серая кожа, маленькие усики над верхней губой, ногти коротко подстрижены, без лака. Все говорило о том, что ее жизнь была посвящена неблагодарной службе ничтожным хозяевам.

— Вы давно работаете с мистером Новотным?

— Нет, сэр, — было видно, что она томилась за столом.

— Вы хорошо знаете мистера Шальдера?

— Шальдера?

— Человека, который был сегодня здесь.

— О, это был мистер Ваннерман.

— А до Ваннермана никто сюда не заглядывал?

— До вашего прихода здесь были только мистер Новотный, мистер Ваннерман и я. — Она старалась придать голосу дружелюбный тон, но в нем сквозили неласковые нотки.

— Извините, ошибся, — сказал Корригэн.

Однако это была ошибка Кермита Шальдера. Ваннерман. Псевдоним? Пароль?

— А чем занимается мистер Ваннерман? — Корригэн сделал вид, что заводит разговор исключительно для того, чтобы убить время.

— Не могу сказать, — она приняла чопорный вид, выпрямилась и сложила руки на коленях, как старая дева. — Клиенты мистера Новотного не обсуждают со мной свои дела. А я не намерена обсуждать их с вами.

— О, я всего лишь хочу поддержать нашу беседу. Простите, если это против правил вашей фирмы.

Корригэн улыбнулся, затем, выдержав паузу, произнес:

— «Импорт-экспорт». Так чем же торгует мистер Новотный?

— Вы разве не знаете, сэр? Я думала…

— Да, мы занимаемся сбытом микропленок.

— Пленок? О, да, — ответила она, широко улыбаясь. — Мистер Новотный покупает пленки. Сегодня утром они как раз обсуждали эту проблему.

«Ага, еще один штрих к портрету — она подслушивает под дверью. Итак, сегодня шла речь о микропленке».

— Я удивлен, что мистер Новотный сам пошел на почту, — сказал Корригэн, — разве вы не занимаетесь этим?

— Обычно этим занимаюсь я, вы правы, — ответила она, засияв как цветок под теплыми лучами солнца. — Я думаю, ему приятно пройтись сегодня утром на почту с крохотным пакетиком, размером не более сигаретной пачки. — Вдруг, словно опомнившись, она набросилась на Корригэна. — Вы что, выжимаете из меня информацию? Вы полисмен? Секретарша оказалась прозорливее, чем он ожидал. Корригэн показал ей свое удостоверение.

— Вы не возражаете, если я задам вам еще несколько вопросов?

— У мистера Новотного какие-то неприятности? — спросила она тоном конспиратора. Ее уставшие глаза оживились.

— Возможно. Вы не знаете, кому предназначен пакет?

— Компания «Антрон Новелти» или что-то в этом роде. Я не разглядела как следует адрес на пакете. Мистер Новотный писал его сам. Какой-то почтовый ящик, точно не знаю какой.

— Это один из постоянных клиентов Новотного?

— Нет, сэр, его нет в картотеке, — секретарша занервничала. — Он случайно не преступник? Я думаю, мне лучше уйти…

Она сделала попытку подняться.

— Вы уйдете после того, как придет Новотный, — сказал Корригэн. — Не ранее. Я не хочу, чтобы он столкнулся с вами на улице.

Она снова усадила свою тощую задницу на стул.

— Я здесь только выполняю поручения. Я ничего общего не имею с… Мне никогда не везет с работой, — пожаловалась она. — На хорошие места берут только девушек с красивыми личиками…

У Корригэна не было времени размышлять над ее судьбой. Тем более, что дверь офиса отворилась и вошел мужчина. Плотный с жесткой щетиной и монголоидным лицом. Это был Новотный. Он не сразу заметил посетителей. Но зато при виде его Баер напрягся. Корригэн почувствовал реакцию товарища и метнул в него быстрый взгляд. Огромные руки Баера вцепились в стул, на котором он сидел, глаза метали искры.

Новотный подошел к секретарше, нахмурился.

— Что это с вами случилось?

Говорил он мощным басом.

— Я не привыкла работать на людей, которые не в ладах с полицией, мистер Новотный…

Он проворно, с легкостью танцора, обернулся. Корригэн и Баер были уже на ногах. Широкое лицо Новотного побледнело. Взгляд раскосых глаз метнулся к двери, но Баер опередил его — он был уже к ней на полпути. Секретарша оказалась проворней всех. Она мышкой выскользнула за дверь. «Ну, и проныра», — подумал Корригэн и тут же забыл о ней.

Передвигаясь, словно кошка, Баер сманеврировал так, что оказался между Новотным и дверью. При этом не спускал глаз с монголоидного лица.

— Чак, — Корригэн попытался успокоить Баера. Он вытянул свое удостоверение и произнес:

— Я — офицер полиции. Вы — Грегор Новотный? Новотный прислонился к стене. Он все еще ждал нападения и нервно сглатывал слюну.

— Что это за тип, Чак? — спросил Корригэн, словно ничего не подозревая.

— Да это тот мерзавец, который вломился в мой офис и хорошенько приложился к моему черепу, — сказал Баер.

— Ты уверен?

— Да, уверен.

— Если этот человек думает, что я причинил ему какой-то вред, я буду рад ответить за это в суде, — произнес Новотный с заметным акцентом.

— Тебе бы это понравилось, не правда ли? — спросил Корригэн. — Свести все к рядовому конфликту и на этом остановиться?

— Свести? — густые брови Новотного поползли вверх. — Он все еще не отрывал глаз от Баера. — Ну, что там еще у вас кроме обвинений этого человека?

Корригэн бесшумно скользнул к Новотному, одним поворотом развернул его и обыскал сверху донизу.

— Я не ношу оружия, если это то, что вы ищите.

— Значит, ты отослал микропленку? — спросил Корригэн.

Новотный сощурился:

— Микропленку? Я не знаю, о чем вы говорите, сэр.

Корригэн стоял вплотную к нему, лицом к лицу.

— Нет ничего надежней американской почты, не правда ли? Самые конфиденциальные средства коммуникации в мире.

Новотный облизал пересохшие губы.

— Предъявляйте мне обвинение, если таковое имеется, а я буду искать адвоката.

— Бьюсь об заклад, вам это придется сделать. — Корригэн не пытался разыгрывать сцену. Мужчина явно нервничал. Однако с микропленкой в почтовом ящике — чего ему опасаться?

— В любом случае, — объявил Новотный, — вы злоупотребляете своим положением, капитан. Предъявляйте обвинения или убирайтесь из моего офиса. — При этом он боязливо наблюдал за Баером. Корригэну не надо было оборачиваться — он знал, как выглядело лицо товарища.

— Мне уйти, мистер Новотный? И оставить вас один на один… Чак!.. — обратился он к Баеру через плечо. — Как ты думаешь, сколько тебе нужно времени?..

— Чтобы оценить его — сорок секунд. Но мне нужно не менее десяти минут, Тим…

Новотный сощурил глаза, облизал пересохшие губы:

— Существуют законы, которые защищают…

— Если я выйду отсюда, — ответил Корригэн, — закон выйдет вместе со мной. А потом я вернусь и возьму под защиту американского закона то, что останется…

— Вы этого не сделаете!

Корригэн повернулся и пошел к двери, когда Новотный поспешно выкрикнул:

— Подождите!

— Да? — обернулся Корригэн.

Новотный глядел не на него, а на Баера.

— Вы должны уяснить и мою ситуацию, капитан, — сказал он. — И на моей стороне есть такие же крутые парни, как ваш друг. Я не боюсь боли. Я всего лишь маленькая деталь большого механизма.

— В чем ты пытаешься убедить меня, Новотный?

— Это зависит от того, насколько много вы знаете. После этого я приму решение. — В голосе его чувствовалась отчаянная решимость обреченного. Все шпионы в конце концов становятся перед дилеммой — какому из зол отдать предпочтение.

Корригэн рассмеялся:

— Мы знаем об этом все! Фляйшель. Микропленка. Кермит Шальдер.

— Никто под этим именем здесь никогда не был.

— Конечно нет. Ни один сотрудник «Событий в мире», занимающий в этом издательстве высокий пост, не позволит обнаружить себя в мусорной яме. Но человек по имени Ваннерман такое может себе позволить…

Это окончательно сломило Новотного. Корригэн позволил ему опуститься на софу, и тот на секунду прикрыл лицо ладонями. Но вот снова поднял голову:

— Называйте ваши условия.

— Никаких сделок, — ответил Корригэн.

— Тогда почему я должен рассказывать?

Корригэн ткнул пальцем в Баера.

— Потому, что он стоит здесь.

— Он убьет меня?

— Хуже. Он оставит тебя в живых, если это можно будет назвать жизнью.

Агент хрустнул суставами пальцев.

— Пленка. Чертова пленка. Такая мелочь…

— Два человека умерли из-за нее.

— Но я никого не убивал. Моя роль была — заполучить пленку, и убийство сюда не входило.

Корригэн посмотрел на него сверху вниз. Он готов был этому поверить. Ни Советы, ни Штаты не заинтересованы в шумихе вокруг этой пленки. Логика поведения диктовала Новотному, советскому агенту, выкупить ее и переправить назад в Москву или изучить и уничтожить. Люди в Кремле, не колеблясь, назначили бы двойную, тройную цену от предложенной «Событиями в мире». Все-таки времена Берии и Сталина, когда убийство было первым, а не последним аргументом в политике, давно ушли.

— Сколько вы заплатили за пленку? — спросил Корригэн.

— Двести тысяч долларов, — ответил шпион.

— Кому вы их заплатили?

— Я не знаю, — был ответ.

— Вы должны вспомнить. И вы вспомните, если я выйду отсюда и оставлю вас один на один с этим человеком.

У Новотного желваки заходили ходуном.

— Чего вы ждете от меня?! — закричал он. — Я не могу вам сказать то, чего не знаю! Я получил указания по телефону.

— От кого? — настаивал Корригэн.

— Говорю вам, не знаю! Я пытался выяснить!.. — Новотный вдруг замолчал.

Глаз Корригэна пристально разглядывал шпиона. — Прекрасно. Вы получили указания и деньги, и передали пленку.

— Да.

— Когда же?

— В три тридцать сегодня утром.

— Где?

— В Куинз, на одной из глухих улочек. Согласно полученным указаниям я должен был припарковать машину. На заднее сидение должен был сесть мужчина и вручить пленку, а я — передать ему деньги. Все произошло так, как должно было произойти.

— Кто был этот мужчина?

— Не знаю.

— Опишите его.

— Я не знаю… По инструкции я должен был выключить свет и остановить машину там, где нет уличных огней. Кроме того, мне было приказано смотреть прямо перед собой и не оглядываться.

Мужчина подсел, обмен состоялся, и он ушел.

— А голос?

— Он не сказал и слова.

— Вы не вызываете у меня симпатии, Новотный. Что бы я не спросил, с вашей стороны — полное неведение.

— Что же мне делать?! — закричал шпион. — Я рассказываю то, что в действительности имело место.

— Хорошо. Вы получили микропленку, завернули ее сегодня утром в небольшую коробку, написали на ней адрес компании «Антрон Новелти» и отправили по почте. Каков номер ящика, в каком почтовом отделении?

Желваки у Новотного перестали ходить, впервые он посмотрел прямо в лицо Корригэну. И больше не бросал исподволь в сторону Баера настороженных взглядов. Что-то случилось? Но что?

— Да, «Антрон», — повторил Новотный. — Но компании «Антрон» я посылал не пленку, капитан. Это был изготовленный в Чехословакии транзисторный приемник нового образца, очень малых форматов. Я вышел попить кофе и опустил пакет на почте. Пленка ушла в другом направлении.

— В каком же?

— Я думаю, что не должен больше отвечать вам, — сказал Новотный.

Теперь он разглядывал противоположную стену офиса. Монотонным голосом произнес: — Любой акт насилия станет достоянием столичных средств массовой информации. Я — гражданин Соединенных Штатов и требую немедленно пригласить моего адвоката.

— Прекрасно, Тим, — произнес Баер. — Дай мне десять минут.

— Вы можете убить меня или искалечить, но больше я вам ничего не скажу, — заявил Новотный.

— Он говорит серьезно, Чак, — сказал Корригэн.

Они стояли теперь рядом у противоположной стены офиса, Новотный же сидел, молча уставившись на пол.

— Тим, если ты мне предоставишь этого парня…

— Нет, я промахнулся и он это знает. И теперь даже под угрозой гильотины его не заставишь открыть рот. Сейчас он предпочтет тебя своим собственным людям.

— Но ведь он мой должник, Тим. Я должен рассчитаться с ним за свою головную боль, — сказал Баер, бросая взгляд на Новотного. — И еще за то, что он сделал с моей квартирой.

— Но ты временно служишь в ЦРУ, Чак. Я не позволю тебе отделать его. Это был блеф и он не удался. — Корригэн закусил нижнюю губу. — Слушай, возьми Новотного на буксир, потом заедешь за Шальдером. Передашь их Нейлу Рейми. И без грубостей, пожалуйста.

— Что ты собираешься делать?

— Я должен кое-что обдумать.

После того, как Баер ушел, уводя с собой советского агента, Корригэн еще некоторое время находился в офисе. Его мучила мысль — что же имел в виду Новотный? То, что воспоминание о почте он воспринял как должное, значило — пленка была отправлена. Но куда? Ее могли передать другому агенту для пересылки из другого города. Как только он упомянул слово «Антрон», Новотный тут же прикусил язык. Значит, Новотный хотел поддержать эту версию. Поэтому «Антрон» исключается. «Да, ЦРУ придется здесь поработать». — Он поднял трубку и набрал номер телефона Нейла Рейми.

* * *

— Почтовый ящик? — рассмеялась Кармелита Соролья, повторяя вопрос Корригэна. — С какой стати вы будете обыскивать мою квартиру и искать ключи от какого-то почтового ящика, капитан? И почему я должна вам это позволить? Корригэн закрыл дверь и оперся на нее.

— Пусть это будет патриотическим жестом одного свободолюбца по отношению к другому, мисс Соролья.

— Но вы же не можете один ползать по моей квартире. И вообще у меня свидание. Я как раз ухожу. — Она попыталась, обогнув капитана, открыть дверь: — Прошу вас… Но он не двинулся с места.

— Капитан, у меня очень влиятельные друзья…

— Иначе, — продолжал Корригэн, — я останусь здесь наблюдать за квартирой, пока мне не пришлют ордер на обыск. Что лучше, мисс Соролья?

Она встряхнула своей черной гривой.

— За кого вы меня принимаете?

— За красного агента, — ответил Корригэн.

Она рассмеялась. Но ее оливковая коже побледнела.

— Я — шпионка, капитан? С бомбой за пазухой? Вы не шутите?

— Шпионы для меня — не предмет для шуток.

— Я — беженка…

— Я знаю. Бедная девушка-беженка, пытающаяся зарабатывать на хлеб насущий переводами с испанского на английский и наоборот. Это хорошее прикрытие. Но больше оно вам не поможет.

— Я не собираюсь выслушивать весь этот бред. — Кармелита направилась в спальню. Но Корригэн опередил ее. Она бросила на него ледяной взгляд.

— Вы или пьяны или нездоровы. Будьте добры, уйдите с моей дороги.

— Я даю вам шанс исправить все ошибки.

— Ошибки?

— Да, вы наделали их много.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ну, эта прогулка на лодке, например, — сказал Корригэн.

— Я убежала оттуда!

— На гребне политического недовольства? Вам не удастся продать мне эту легенду, Кармелита. В то время ни одно суденышко не могло улизнуть незамеченным, если, конечно, сторожевые псы там, в Гаване, не хотели сами закрыть на это глаза.

— Этого совсем недостаточно, чтобы выстроить обвинение, капитан.

— Ваша квартира обходится недешево. Такие деньги переводами не заработаешь. А до Лорена Донахью у вас не было никого, кто бы мог оплачивать счета.

Она не ответила, но ее пальцы дрожали.

— Такие бабки, — сказал Корригэн, — идут из Москвы или Гаваны. За вашу внешность и талант определенные люди устраивают вам самые лучшие условия жизни.

— Вы навеваете на меня скуку, капитан. — Она снова скрестила руки — это помогало ей держать под контролем пальцы.

— Так же, как и Лорен Донахью? Вы поддерживали связь с владельцем «Событий в мире» не из любви к его деньгам. Вы вышли на издателя именно в тот момент, когда нужно было предотвратить рассекречивание документов об авариях на русских космических кораблях.

— Не забывайте, что я знала Донахью еще до того, как Фляйшель возник на этой стороне Атлантики.

— Ну и что! Он сбежал от них, а вы должны были накрыть его здесь. Итак, вас внедрили как нельзя вовремя. Ваши люди знали, что ЦРУ не станет непосредственно заниматься разоблачением космических аварий. Они, естественно, ожидали, что Фляйшель обратится к информационным средствам и логично выбрали «События в мире» в качестве отправной точки поисков: они платят много, а Фляйшелю позарез нужны были деньги. Если бы он обратился куда-нибудь в другое место, то моментально сработала бы система тайного оповещения, тогда Донахью остался бы для вас только источником информации.

Длинные ресницы опустились.

— Еще кое-что о Донахью. Не поспешили ли вы дать ему от ворот поворот? Я имею в виду эту сцену сегодня утром. Вы как будто не возражали против того, что я застал Донахью здесь, в вашей ванной. Вы недальновидны, Кармелита. У вас не было никаких причин так резко отбривать его, ведь могли еще попользоваться. Вы искали случая захлопнуть перед ним дверь и сделали это.

Она взяла со стола сигарету, но зажигать не стала, а Корригэн все напирал фактами:

— Вашей величайшей ошибкой было перекрыть все пути к отступлению. Думали: провал грозит кому угодно, но только не вам. В этой игре дважды шанс не дается. Вы неплохо сыграли свою роль, Кармелита, но теперь небеса готовы обрушиться на вас.

— Я впала в другую крайность, — голос ее звучал устало.

— Ну, да, черт возьми, — глаз Корригэна скользнул по ее фигуре, — сколько всего потеряно. Он подошел к телефону. Набирая номер, краем глаза следил за Кармелитой.

— Алло, Чак? У меня тут есть еще работа для ЦРУ. Нет, я как раз заканчиваю подметать твою сторону улицы. А на мне еще висят два убийства, помнишь?

* * *

Заходящее солнце обагрило верхушки зубчатых башен в Брендивайне. Впереди, в поле зрения Корригэна появился большой черный автомобиль. Из него вышел мужчина, оказавшийся Лореном Донахью. Рео Смит как раз огибал машину сзади, как вдруг увидел приближающийся «форд» и остановился в ожидании. Корригэн Подъехал поближе. Шофер удивленно отпрянул.

— Привет, Тим! Как дела?

— Привет, Смитти. Сколько их здесь?

— Кого? Донахью? Вся семья в сборе. Они пьют коктейль на террасе. Пойдешь вон по той дорожке, которая ведет через цветочные клумбы.

— А этот пес-убийца где-то рядом?

— Я держу его на привязи, за исключением тех случаев, когда он нужен для дела. Но если ты нервничаешь, я могу проложить тебе путь, — усмехнувшись, сказал Смит.

— Иди к черту, — любезно ответил ему Корригэн. Все Донахью лениво расположились за столом на террасе и потягивали коктейли. Лорен Донахью, с опаской глядя на Корригэна, медленно поднялся. Джейсон принялся за новый коктейль. Фелиция Донахью встретила появление Корригэна без эмоций, и только Викки расплылась в улыбке.

— Привет, приятель! Выпей с нами. И в этот раз не смей сбывать меня своему безобразному дружку. Он отсутствовал почти всю ночь.

— Викторина! — возмутился отец. Она сморщила свой носик:

— Мой папочка очень строгих правил, Корригэн!

— Вот я как раз и занимаюсь поиском владельца журнала, очень строгих правил, пытавшегося сделать что-либо выдающееся для своей страны, — сказал Корригэн, — поведав миру о космических неудачах другой страны.

Фелиция воскликнула:

— Вы нашли микропленку?

— Службы ЦРУ занимаются этим. Они не заинтересованы в том, чтобы найти ей применение, но я знаю, что непременно пожелают просмотреть документы, вывезенные по удачному сценарию, без участия при этом правительства.

— Я… не знаю, — произнес Донахью.

Но его жена была настроена более решительно.

— Когда они найдут пленку, капитан, мы будем рады, если нам предоставят ее для просмотра.

— Хорошо. Между прочим, контрразведка сейчас допрашивает троих, которые сильно смахивают на красных. Их имена: Грегор Новотный, Кермит Шальдер и Кармелита Соролья.

— Ну и дела, черт побери! — воскликнул Джейсон. — Курочка нашего старика. Нет людей наивнее стариков на этом свете.

Издатель сжался в своем плетеном кресле.

— Шальдер? — прошептал он. Фелиция одним взглядом пригвоздила его к месту.

— Вы уверены, капитан? Кермит Шальдер? Да, нам потребуется некоторое время, чтобы все это переварить. Генриха Фляйшеля убил кто-то из них?

— Нет, — сказал Корригэн, — по всей видимости, нет. Убийство Фляйшеля вызвало бы для них нежелательные осложнения. Микропленка — это все, что им было нужно. Как только пленка будет у них в руках, они перешлют ее назад в Советский Союз.

— Какую опасность может представлять Фляйшель? Без пленки он — ничто, и со временем иммиграционная служба позаботилась бы о его депортации.

— Значит, вы не знаете, кто убил Фляйшеля?

— Знаю, ответил Корригэн, — теперь знаю. Дорис Фарлоу тоже знала. Убийца поделился с ней секретом. Но когда смерть Фляйшеля перестали считать самоубийством, а квалифицировали как убийство, этот человек понял, что Дорис может продать его. И тогда он задушил ее. Теперь даже Джейсон слушал рассказ с величайшим вниманием.

— Мотивация его поступков была проста. Ему нужна была микропленка. Он едет в «Америкэн-националь» и убивает Фляйшеля. После этого назначает свидание с Дорис в том же отеле, чтобы вцепиться ей в горло.

— Только Лорен и я знали, что Генрих Фляйшель остановился в «Америкэн-национале», капитан. Мы встретились с Фляйшелем и обо всем договорились предварительно. — В голосе Фелиции было не меньше металла, чем на ее лице.

— А вы позже обсуждали еще раз все это?

— Конечно.

— По дороге домой? В автомобиле?

Фелиции первой пришла в голову догадка, она бросила взгляд в сторону Рео Смита.

— Все правильно, — сказал Корригэн. — Семейный шофер на переднем сидении — безмолвная деталь автомобиля.

Смит сдвинул фуражку на затылок.

— Я не думаю, что это смешно, Тим.

— Я тоже этого не думаю, — ответил Корригэн.

Вся семья Донахью с изумлением уставилась на своего шофера.

— Я понял, Смитти, что ты возил их и впитывал каждое произнесенное ими слово. Ты усмотрел в этом подарок судьбы. Если пленка в «Событиях в мире» стоит сотню тысячу долларов, значит, красные дадут за нее в два раза больше. Где еще ты смог бы так заработать?

Смит сделал шаг назад.

— Да, чертовски много у тебя доказательств, Тим. Только и того, что я сидел за рулем. Но что это за улика, скажи пожалуйста?

— Да, улика невелика. Но теперь, когда мы напали на след, у нас будут и улики. Отпечатки твоих пальцев в номерах гостиницы, несколько пылинок пудры с лица Дорис Фарлоу на твоей одежде.

— У тебя ничего не выйдет, ничего! — закричал Смит.

— Скорее больше, чем тебе хотелось бы. Только ты, да мистер и миссис Донахью знали о том, что Фляйшель остановился в «Америкэн-националь». Донахью не нуждаются в деньгах, Смитти. Им не нужно убивать человека из-за двух сотен тысяч долларов. У них миллионное состояние. Остаешься один ты.

— Возможно, был еще некто — тот, кто рыскал вокруг дома в тот вечер и стрелял в меня из дробовика.

— Нет, некто другой исключается. Убив Фляйшеля, тебе нужно было выиграть время, чтобы собрать свои двести тысяч и исчезнуть. Ты знал прием так называемой «копченой рыбы», Смитти, но это только помогло мне. Это ты стрелял в тот вечер.

— Что тебе еще взбрело в голову? — голос шофера стал свирепым.

— Лансло подсказал мне, — ответил Корригэн. — Когда я выбежал на улицу, собака прямо из себя выходила. Но она не издала ни звука, когда, по твоим словам, под окнами прятался бандит с дробовиком. Это говорит о том, что это был ты, Смитти, и никто другой.

— Тим… — лицо Смита покрылось капельками пота. — Мне не нравится то, что ты здесь рассказываешь…

— А ты, напротив, рассказал мне много интересного — на куске бумаги, — безжалостно продолжал Корригэн. — В той записке, где ты инструктировал Дорис, как ей укрыться в «Америкэн-Националь». В ней ты использовал слова «хвост» и «ошейник». Некоторые непрофессионалы могут, конечно, говорить, «хвост», но вряд ли кто-либо из них, за исключением человека, работавшего в полиции, автоматически произнесет «ошейник». Поэтому, возможно, мы еще отыщем шариковую ручку в твоем кармане, которую специалисты в нашей лаборатории сопоставят с оригиналами записок…

Смит сорвался с места.

— Стой! — закричал Корригэн. Смит мчался по газону прямиком к зарослям деревьев. Корригэн бежал за ним, чувствуя, как увязают ноги в мягком торфе. Он выхватил свой револьвер.

— Смитти! — закричал он. — Я не буду повторять дважды!

Смит повернул голову, не замедляя темпа. Вдруг в руке у него мелькнуло оружие. Полуденная тишина взорвалась грохотом выстрела, Корригэн едва успел броситься в траву. Не давая себе передышки, он перекатился по земле, снова вскочил на ноги. Смит побежал зигзагами. Корригэн прицелился, нажал на курок. Смит упал на землю. Хватая руками траву, он пытался ползти к спасительным деревьям. Корригэн подошел и остановился рядом с барахтающимся шоферам.

— Смитти, — тихо вымолвил он. Смит с трудом повернулся на спину. Сейчас, как никогда, он был похож на большого покалеченного жука.

— Тим, она была мне нужна, Тим…

— Спокойно, Смитти.

Корригэн опустился на одно колено, осматривая рану.

— Я умираю, Тим… Но пока я здесь… знаешь, я познакомился с ней… через Джейсона… Это ничтожество… Отец Джейсона поспал меня тогда за ним, в первый раз. И когда я увидел ее… У меня никогда не было такой девки. Красные пообещали мне двести тысяч долларов за микропленку. Все эти бабки, да еще Дорис Фарлоу… Вот почему она пошла за мной, Тим. Я не обманывался на этот счет… Эти двести кусков… Я сказал ей, что получу их, а она мне ответила, что у меня кишка тонка. Вот я и решил ей доказать. Мне нужно было убить ее, Тим, после всего… Я слишком глубоко увяз. Она могла расколоться при первом нажиме, как устрица…

Корригэн вытер руки о траву. На ней остались кровавые полосы. «Все правильно, — подумал он, — тебе надо было ее убить. Женщины всегда становились на твоей дороге, Смитти. Вначале эта девушка в дверном проеме заброшенного дома, подставившая тебя грабителям. Потом Дорис. Интересно, сколько всего должен был пережить этот череп, чтобы в нем начались необратимые процессы, превратившие хорошего полицейского в убийцу. Да, а где же Донахью? Возможно, у них хватило мозгов позвонить в полицию».

— Ты должен был передать пленку Шальдеру? — спросил он человека с остекленевшими глазами, валявшегося на траве.

— Это верно… Но вот Шальдер не знал, с кем имеет дело… О нем ходили разные слухи… Позвонив ему в первый раз, спросил, не знает ли он кого-нибудь, кто мог бы заинтересоваться этой пленкой. Он оказался сообразительным… Дал мне номер, по которому надо было позвонить… А дальше пошло, как по маслу… Они все устроили, передали бабки — они сейчас в пакете, отосланном на мой адрес… до востребования, Эллоувей, Нью-Джерси…

Губы его вдруг обмякли, а глаза подернулись мутной пленкой.

— Рео, — промолвил Корригэн.

Рука умирающего потянулась вверх, ощупывая когда-то поврежденный череп.

— Тим… Тим, девушка, которая там кричит… ее насилуют… О, боже, что они сделали с моей головой… Тим…

— Сейчас, Смитти, погоди…

— Насилуют девушку… убивают полицейского…

— Не думай об этом, — тихо произнес Корригэн.

Глаза Смита закрылись. Корригэн выпрямился и пошел по направлению к особняку. Ему нужно было позвонить.

Владимир Моргунов

ПРОФЕССИОНАЛЫ

Повесть

Шоссе с асфальтовым покрытием без выбоин и небрежно наложенных заплат для этой местности было вещью обычной. Как и ограждение, функции которого можно было понять однозначно — густо натянутая «колючка» на железобетонных столбах, за первым ее рядом — контрольно-следовая полоса, потом еще один ряд, с той же прочностью, аккуратностью и колючестью. А еще мог возникнуть на обочине шоссе — ухоженностью своей заставляющего вспомнить дороги Подмосковья, ведущие к правительственным дачам, — дорожный знак, запрещающий проезд, хотя лента шоссе убегала дальше; насколько доставал глаз.

Мимо одного такого знака лихо пронесся автомобиль серебристо-серого цвета с вытянутым, опущенным вниз капотом и коротким, словно обрубленным, багажником. Никелированная сеточка спереди капота, перечеркнутая по диагонали полоской с прямоугольным значком на ней, сказала бы человеку, в автомобилях мало-мальски разбирающемуся: это «Вольво», 760-я модель, выпущена совсем недавно, стоит весьма недешево — до 25 тысяч долларов. А уж каким путем автомобиль попал в Союз и приобрел номерной знак, указывающий, что владельцем его является частник, ему оставалось бы только гадать.

Сержант срочной службы, вышедший из кирпичной будки КПП, в иностранных автомобилях не разбирался, ему было достаточно, что у владельца машины есть спецпропуск. На фото этот владелец выглядел так же, как в жизни: худое, продолговатое лицо, пухлые губы, залысины, очки. Человек с пухлыми губами и залысинами попросил сержанта доложись полковнику Антоновскому о прибытии. Наконец, шлагбаум был поднят, и серебристо-серый автомобиль, негромко урча своим шестицилиндровым двигателем, вкатился на территорию объекта.

Метров через пятьдесят от ворот автомобиль свернул с асфальтного покрытия на прямую, как линейка, просеку, покрытую мелким синевато-зеленым гравием. Проезд был узким, здесь, пожалуй, два автомобиля не смогли бы развернуться. Но ехать пришлось недолго. Вскоре взору человека в «Вольво» открылся двухэтажный особнячок, обнесенный невысокой металлической оградой, преодолеть которую, однако, было бы затруднительно — стальные прутья ограды заканчивались вверху острыми пиками. Естественно, что приехавший перелезать через ограду не собирался. Он посигналил, дверь особняка открылась и высокий широкоплечий человек в форменных брюках и ботинках, но цивильной спортивной куртке, направился к стальной калитке в ограде.

— Рад приветствовать науку, — с довольно заметным украинским акцентом произнес Антоновский, пожимая сухую ладонь прибывшего своей широкой мягкой лапищей. — Пунктуальным становишься, еще чуть-чуть — и сделался бы вполне армейским человеком. Так нет же, бежишь…

— Климат здешний не подходит, — равнодушно отшутился гость.

— Климат как климат. На широте Эдинбурга, между прочим, находимся, бывает и похуже.

— Конечно, не в климате дело. Хотя там, в ридной Украине он помягче. Чего я тебе объяснять буду, ты сам оттуда, — говорил мужчина в очках, сопровождаемый хозяином в особняк. — Но я ведь физиолог, мне иной простор для деятельности нужен, не этот таежный.

— Да, этого тебе маловато, — иронично хмыкнул Антоновский.

— Кандидатскую ты где еще так скоро защитил бы? А «тачку» вроде этой, где бы смог купить? Три жизни при другой раскладке на все это надо, Вовочка, — он сделал ударение на последнем слове, отчего мужчина в очках и с залысинами поджал губы.

— Кандидатская, допустим, закрытая, да и творчества настоящего в ней мало…

— Ну, не скажи! — прервал его Антоновский. — Я этот фильм просматривал — ни с какой «порнухой» и «крутым боевиком» не сравнится. Ты, конечно, желаешь посмотреть?

— Естественно, за этим и приехал, — поджатые губы расплылись в слабой улыбке, круглые очки блеснули.

— А я думал, со старым знакомым попрощаться.

— Ладно тебе, успеется. Кино крутить будешь?

Просторная комната на первом этаже, обставлена была весьма скудно, если не считать декоративного камина и огромного — не менее метра по диагонали экрана — телевизора. Антоновский взял с этажерки кассету, взвешивая ее в руке.

— Сколько она тянет, а?

— Много тянет, — пожал плечами мужчина в круглых очках. — Но и у других такое тоже есть.

— Есть, да не такое, не скромничай. Хозяин вставил кассету в видеомагнитофон.

— Вот, любуйся, очень занятно. Некоторое время они смотрели молча, потом мужчина в круглых очках сказал:

— Н-да, видел я много похожего. Только там объектом обезьяны были. Практически никакого отличия в поведении.

* * *

Зал тот видел официальные торжества, слеты и конференции, концерты звезд эстрады и научные лекции. А вот теперь его озарил лучами славы и согрел своим биополем известный в здешних краях экстрасенс.

Раздвинулся роскошный занавес и присутствующим в зале — точнее, набившим зал до отказа — представилась почти пустая сцена: небольшой овальный столик с цветами в вазочке, казенный стул, микрофон, две огромные усилительные колонки по краям сцены.

Экстрасенс, довольно упитанный мужчина, неторопливо вышел из-за кулис. Он, казалось, не замечает публику, напоминая какого-нибудь рабочего сцены, электрика или плотника, занятого своим делом и не отвлекающегося на разную ерунду, вроде обвала аплодисментов при его появлении. Экстрасенс неторопливо достиг стула, взял его за спинку, отодвинул и только после этого, словно очнувшись и заметив восторженную публику, сменил выражение своего лица с устало-равнодушного на ласково-снисходительное.

— Здравствуйте, друзья мои, — обратился он к залу. А в тот самый момент за кулисами замерли у плоской коробки прибора с экраном два человека. Один из них стал плавно двигать рычажок. Нули, горевшие раньше на индикаторе, сменились другими цифрами, потом цифры запрыгали, сменяясь следующими.

— Полегче, без света зал оставишь, — проворчал второй, наблюдавший за индикатором.

— Не оставлю, — сказал первый. — Фонограмму врубай.

Из звуковых колонок в зал полилась тихая музыка.

— Вы забыли обо всем, вас охватывает состояние покоя, полного покоя, — словно запел на сцене экстрасенс. — У вас все хорошо. Все ваши заботы, неприятности, горести — все очень, очень далеко. Все, что с вами случилось плохого, было так давно, что вы даже и не знаете, с вами ли это случилось… После этого выступления экстрасенс, наконец, решился. Он позвонил, добился встречи и изложил свои требования человеку, от которого в значительной степени зависел. Разговор происходил в отдельном номере гостиницы, который экстрасенс занимал, поэтому собеседник экстрасенса — мужчина в круглых очках, с длинными залысинами и обиженно поджатыми губами — говорил ему «ты», как это повелось с самого начала их отношений.

— Слушай, святой Иорген, мне кажется, что ты зарываешься, — мужчина в круглых очках захватил в горсть свой подбородок и задумчиво его помял. — Ведь ты член нашего кооператива и обязан соблюдать устав, не говоря уже о том, что существуют некие неписанные нормы приличия, которые цивилизованные люди тоже должны соблюдать.

— Владимир Александрович! — напомаженный кок экстрасенса дернулся. — Если вы считаете соблюдением правил приличий выплату всего двадцати процентов от сборов, то у меня на этот счет существует иное мнение.

— С каких пор это мнение… возникло? — усталое удивление слышалось в тоне мужчины в круглых очках.

— С некоторых, — экстрасенс повел головой, освобождая полную шею от тесного воротничка сорочки, его пухлое лицо порозовело. — Ну что ж, тогда наш ансамбль можно считать распавшимся. Я понимаю, что у тебя уже есть имя — ты так считаешь, во всяком случае — но ведь может так случиться, что останется от твоего имени пшик.

— Там видно будет, — строптиво сказал экстрасенс. — Афиши я как-нибудь и без вашей помощи смогу штамповать, музыкальное сопровождение мне тоже вроде бы ни к чему.

— Да? — взгляд серых глаз, слегка увеличенных стеклами очков, не выражал даже любопытства. — Что ж, аргументы резонные. Вижу, нам действительно надо расторгнуть договор.

* * *

Мужчина в круглых очках не остался на самом деле таким невозмутимым, каким казался. Поэтому он на следующий день встретился со здоровяком под сто девяносто сантиметров ростом и весом не менее ста двадцати килограммов. У здоровяка были черные, густые, сросшиеся на переносице брови, он питал пристрастие к короткой стрижке, благодаря которой не так бросалась в глаза довольно обширная для его возраста плешь. Рассказав здоровяку о вчерашнем разговоре с экстрасенсом, мужчина в круглых очках выразил свой взгляд на события следующим образом:

— Это обычный болван. Правда, личность, как ее определяет специальный термин, акцентуированная, с сильным креном в истерию. Мог стать обычным мошенником, а тут, согласно духу времени, подался в экстрасенсы, в целители. Он даже не понимает, чем мы воздействуем на публику во время сеансов.

— А если он теперь вдруг обнаружит, что эффект совершенно не тот?

— Оздоровительного эффекта и так не было. Просто всякий находившийся в зале словно получал изрядную дозу морфия. Как бы кто ни был расстроен или возбужден, его так било по мозгам, что все впадали в благостно-расслабленное состояние. Теперь, если рассмотреть худший вариант, что придет человек, уже несколько раз на подобных сеансах побывавший… Этот человек сможет, наверное, внушить себе подобное состояние…

— Наверное? — перебил его здоровяк со сросшимися бровями. — Значит, полной уверенности нет?

— Разумеется, нет. Но если человек хочет быть обманутым, он постарается им стать.

— Нет, так не годится, — сказал здоровяк. — Могут ведь заметить, да?

— Ну, могут, — пожал плечами мужчина в круглых очках. — Нам-то что? Был у человека дар и вдруг пропал. Кончилось волшебство, и все тут. Перестала функционировать одна из отраслей нашего кооператива. Довольно заметная, конечно, потеря, — по пять-семь тысяч за сеанс снимали. На тридцать выступлений в месяц помножить… Но! У меня взамен проклюнулась пара неплохих идей, босс.

— Нет, так не годится, — покачал головой здоровяк.

— Не годится, значит не годится, — мужчина поправил очки на переносице. — Одним дураком больше, одним меньше.

* * *

Поселок Калитино в составе города не числился, он принадлежал Юсинскому району, хотя маленький городок Юсино находился на расстоянии километров двадцать от хутора, тогда как до городского кольца трамваев отсюда было не более двадцати минут пешком.

На грунтовой дороге, ведущей от шоссе к поселку, оперативный уполномоченный Винников искал следы. Это было все равно, что искать прошлогодний снег после весеннего таяния.

— Так, говоришь, здесь машина стояла? — спросил Винников у Пети Фильчакова, личности в Калитино известной. Петя Фильчаков в детстве переболел менингитом и теперь отличался некоторой странностью поведения.

— Ну да, — очень серьезно ответил Петя. Ему было под сорок. Винников Петю не подкалывал, никакой скрытой насмешки, столь характерной в разговорах с односельчанами, Петя в его голосе не улавливал. Петя очень неплохо разбирался в людях, гораздо лучше многих так называемых нормальных, просто мышление его витало в иных сферах.

— А я вон там сидел.

— И они тебя не заметили? — недоверчивое выражение лица Винникова от Пети не ускользнуло.

— Кто? — Фильчаков выиграл несколько секунд для раздумья над ответом.

— Ну, те, что в машине сидели.

— Нет, не заметили. У них фары на ближний свет были переключены. Здесь правый поворот, а я как раз справа сидел, только дальше от угла. Машина метров десять-пятнадцать проехала и остановилась. Потом они фары вообще вырубили. И в кабине тоже темно было. Я как раз закурить хотел. — Петя немного подумал.

— Да-да, — перебил Петю Винников, прервав готовые хлынуть рассуждения на общие темы. — Дальше-то что было?

— Ну, вроде как мотор заработал, только звук не такой, потише. Как будто гул какой-то, одним словом. И меня вдруг словно по башке что долбануло, свет вспыхнул.

— Где свет вспыхнул — в машине?

— Нет, в глазах у меня. Как вроде бы искры посыпались.

— А потом что?

— Потом я вроде как опьянел сразу. Поплыло, поплыло все, и я «отключился». Очнулся — никакой машины уже нет. Я у забора лежу. Поднялся и домой пошел.

— И сколько же времени прошло, пока ты… спал?

— Не знаю, — покачал головой Фильчаков. — Я когда уходил из дома, программа «Время» заканчивалась. А домой вернулся — уже половина двенадцатого.

— Н-да, — Винников пригладил свои светлые пушистые усики. — И у тебя… ничего ты после этого не чувствовал?

— Вроде нет, — пожал плечами Петя. Взгляд его зеленовато-желтых глаз был невозмутим и направлен куда-то поверх головы оперативного уполномоченного.

Винников этим случаем интересовался не по службе. У него в поселке — с той стороны, за прудами — жила мать. О случае, произошедшем позапрошлым вечером, она ему рассказала. Случай того стоил.

Семья Сысоевых около десяти часов вечера находилась дома. Ходить в поселке некуда, да еще хозяйство, да на работу с утра — не тот случай, чтобы разгуливать. Мать с двенадцатилетней дочерью смотрела телевизор, а ее муж, Леонид Сысоев, вышел в летнюю кухню, покурить. И случились странные вещи: супруга, захотевшая переключить программу, потому что вдруг пошли помехи, обнаружила, что подняться из кресла не может. Еще она ощутила нечто такое, чего словами выразить нельзя. Сколько времени это состояние продолжалось, Сысоева сказать не могла. Пожалуй, не больше минуты. Но еще более странные последствия имело происшедшее для Сысоева — мужа. Когда он пришел в себя — лежа на полу кухни, то не узнал окружающей обстановки, не узнал своей дочери. Почему-то он был убежден, что ему сейчас двадцать пять лет, что живут они у родителей (родители жили через три дома), а дочери, соответственно, один год…

Примерно в то самое время, когда Винников беседовал с Петей Фильчаковым, к магазину в центре Калитино подъехал «Москвич» серого цвета. Из автомобиля вышел молодой человек, купил в магазине пять бутылок пива «Жигулевское», очень своему приобретению обрадовался и объяснил продавщице, что пиво в городе теперь днем с огнем не сыщешь. Покалякав с присутствовавшими в магазине «поддатыми» местными мужиками о том, о сем, молодой человек сел в свой автомобиль незаметного серого цвета и укатил. Через полчаса он в центре города звонил из телефона-автомата.

— Федоров говорит. Здравствуйте, Николай Михайлович. У меня к вам срочное дело. Принять сейчас можете?

Получив утвердительный ответ, молодой человек снова сел в автомобиль, проехал еще метров триста и остановился на тихой улочке. Старые клены и липы давали здесь очень густую тень. Молодой человек подошел к двери в стене старого кирпичного дома. Дом, наверное, построили сразу после войны, кирпич даже мхом порос. А дверь была почти новой, сколоченной из толстых брусьев, основательно пропитанных олифой и покрытых лаком в несколько слоев. Молодой человек нажал на кнопку звонка. Через некоторое время раздалось приглушенное жужжание замка с электромагнитным приводом, дверь открыли изнутри, и он вошел внутрь…

— … Так вот я о чем думаю, товарищ майор: может, это провокация какая? В народе всякое болтают… В Чернобыле, мол, опять какая-то утечка, а тут радиация раз в десять выше нормы. От Калитино ведь завод недалеко. Ну, все ведь знают, что это за завод. Бахает там время от времени, а если откровенно говорить — совсем часто. Испытания проводят, наверное. Так в Калитино все говорят. Я не к тому, что кто-то там специально заводом интересовался, но ведь все на экологии сейчас помешались. Машину, говорят, какую-то видели недалеко от дома Сысоевых. Опять же про облучение какое-то говорят… Молодой человек излагал услышанное в Калитино еще минуты две, на большее его не хватило, потому что информацию он получил только от тех двух сельчан, с которыми общался полчаса назад в магазине…

Еще через день в Калитино появился репортер вечерней газеты. Ему охотно рассказывали о случившемся, он побывал в доме Сысоевых, где выяснил, что Леонида направили на лечение в стационар. Репортера случившееся заинтересовало, он намеревался рассказать о калитинских событиях в разделе инопланетян и полтергейста. Канунников — такова была фамилия репортера — успешно доедал неизвестно какую по счету собаку в сочинении легенд о летающих тарелках и домовых. Он состоял в областном клубе уфологов.

Материал уже почти пошел в номер, но вдруг заметкой почему-то заинтересовался главный редактор. Заинтересовался лично, вплотную, попросив Канунникова к себе. Постукивая желтыми от никотина пальцами по крышке огромного полированного стола, Федя, как все между собой называли главного, спросил у Канунникова:

— Что-нибудь опять откопал, Толик?

Канунников начал вдохновенно и складно рассказывать о событиях в поселке Калитино. Землистого цвета, сморщенное лицо главного редактора сморщилось еще больше.

— Слушай, это же все домыслы! — бросил он, не дав Канунникову закончить. — Ты самого Сысоева видел?

— Самого Сысоева я не видел, но…

— Он где сейчас?

— В психдиспансере, — неохотно сказал Канунников.

— Вот, ты его в психдиспансере не навещал, с лечащими врачами не беседовал. Вся твоя версия, — после этих слов у Канунникова возмущенно поднялись плечи и округлились глаза, но он не посмел перебивать главного, — вся твоя версия основывается только на словах его жены.

— Но почему? Еще дочка подтвердить может. И главный свидетель есть, который машину видел — Фильчаков.

— Хм, — Федя достал из кармана импортной куртки отечественный «Дымок», вытащил из пачки сигарету. — Хм, — повторил он, щелкнув зажигалкой и затянувшись. — Тут все просто, как дважды два. Дочке сколько лет? Десять?

— Двенадцать.

— Ну, все равно ребенок. Впечатлительность, отсутствие ориентации… Что матери показалось, то она и подтвердила. Сосед, который машину якобы видел? С ним более чем ясно. У него «сдвиг по фазе», насколько я понимаю.

— Откуда вы это знаете?

— Как это — откуда? От тебя все и знаю. Ты же мне только что все рассказал.

«Я ему ничего не говорил про Фильчакова, кроме того, что он житель Калитино. Или моя память ни к черту, и мне пора менять профессию. А вообще цепь событий напоминает детскую фантастику, пора остановиться.»

Но Канунников не остановился. Выйдя от главного, он уже через несколько минут звонил некоему Лихолету, вице-президенту областного клуба уфологов, договариваясь о встрече для «строго конфиденциальной беседы».

Вице-президент ожидал Каннуникова у памятника русскому поэту Жуковскому, не имеющему к городу никакого отношения. Вице-президент отличался лысиной, розовым родимым пятном на лбу (знак гения, как объяснял он сам) и светлыми бешеными глазами.

— Так-так, — ласково сказал Лихолет, выслушав рассказ Канунникова. — А мы с тобой, Анатолий Васильевич, не можем сейчас же поехать на то место?

Канну ников, естественно, согласился. Для того он и назначал встречу вице-президенту, чтобы место происшествия было всесторонне исследовано. Для таких целей Лихолет всегда носил с собой собственноручно изготовленные приборы, помещавшиеся в черном, видавшем виды портфеле.

* * *

— Так что там с этим Сысоевым? — недовольно спросил здоровяк со сросшимися густыми бровями.

— Наблюдается в диспансере у Сени Ребковца. Ребковец говорит, что пациент теперь вряд ли когда вспомнит, что с ним случилось за последние десять лет. Правильно вообще-то говорит, — мужчина в круглых очках поморщился. — Но то, что они там «засветились» — дурость, разгильдяйство и ничего больше.

— Ладно, с кем не бывает, — примирительно, словно наступила его очередь оправдываться, сказал здоровяк. — Все контролируется, никто ничем больше не будет интересоваться — ни органы, ни пресса. Это я на себя беру. Лозоходцы пусть ходят, они не опасны.

— Какие лозоходцы? — удивился мужчина в очках.

— С рамкой бродил какой-то придурок. Обнаружил излучение на местности. Почти доказал приземление НЛО.

Мужчина в круглых очках улыбнулся.

* * *

— Нет, маэстро, — твердо сказал Ковригин в трубку. — Это вам требуется, не мне. Да. Но вам все равно больше. К тому же вы на машине.

На противоположном конце провода что-то проворчали, потом голос — низкий, ленивый баритон — произнес:

— Хорошо, я через полчаса подъеду.

Клиент в самом деле уложился за полчаса. Он оказался мужчиной среднего роста, весьма полным, на вид ему можно было дать лет сорок. Модная рыжая щетина, широкополая темная шляпа, туфли «Резидент», белый шарф с демонстративно повернутой наружу надписью «Диор» среди отворотов шерстяного пальто, — так он выглядел.

— Конечно, — невозмутимо сказал Ковригин, кивнув на новенький «Ниссан» цвета кофе с молоком, — такого красавца особенно беречь надо.

— Мне вообще-то ненадолго, гараж уже строится, а пока он в «жестянке» кантуется.

— Ага, значит он у вас в металлическом гараже? — переспросил Ковригин. — Гараж цельный купили?

— Нет, состряпали мне в одном месте на скорую руку.

— Хорошо, — удовлетворенно констатировал Ковригин. — Сделаем и мы вам, очень быстро и сверхнадежно, — он вынул чертеж из нагрудного кармана.

— Я на пальцах, — Ковригин сделал ударение на последнем слове, — объясню. Значит, ключик у вас будет электронный, «замочек» естественно тоже. То есть, электроника только подает команды, а ригель замка двигает электропривод. Ригель мощный, из титанового сплава — если ножовкой пилить, несколько часов провозиться придется, желающих мало найдется. Естественно, вы можете каждый день менять сигнал, отпирающий устройство. Главная прелесть, однако, в другом, в том, что при приближении постороннего человека к «замку» ближе чем на полметра у вас в квартире раздается звуковой сигнал. Вы на расстоянии можете выключить сирену или дать электрическое напряжение на корпус гаража. Все это надежно действует в радиусе до километра. С этим у вас как? — он вопросительно глянул на владельца «Ниссана».

— У меня намного меньше. Метров триста или четыреста.

— Тогда все о'кей, — подытожил Ковригин. — Для вас процедура установки выльется в четыре тысячи. Кругленький владелец «Ниссана» не дрогнул, и Ковригин с сожалением подумал, что надо было просить пять. Потом заказчик отвез Ковригина на место, где тот за час смонтировал все устройство. Заказчик с видимыми удовольствием наблюдал процесс движения ригеля замка, в то время как Ковригин с расстояния метров в сто отпирал и запирал гараж. Потом они поменялись местами. «Пончик» слушал пронзительный писк из маленькой коробочки, когда Ковригин подносил руку к металлической двери.

Тут же был произведен расчет.

— Приходится, конечно, принимать меры, — важно сказал клиент. — Сейчас ведь так получается — кто кого. Чего только не придумают! Вот у меня приятель есть, в охране одного солидного СП работает. Хотя надо уже говорить «работал». Потому что его СП очень красиво грабанули, а самое главное — бесшумно. Этот приятель мне рассказывал: стою, мол, и чувствую голова кружится, туманится, в глазах мельтешение. И — полнейший «отруб» потом. У троих охранников и водителя машины, что полмиллиона привезла. Конечно, когда они очухались, пятьсот «штук» как не бывало.

— Н-да, — неопределенно сказал Ковригин. — Может, газом каким их усыпили?

— Не было никакого газа. На открытом воздухе дело происходило.

— Тогда и в самом деле чудеса, согласился Ковригин. — Ладно, будьте здоровы и счастливы. Если что не так, звоните, мой телефон у вас есть.

* * *

Табличка была окрашена желтой эмалью, а по желтому фону расположились ярко-синие буквы: «Предприятие „Гарант“. Изготовление замков, противоугонных и сигнальных систем». Снизу была нарисована синяя стрелка, загибающаяся вниз. Высокий мужчина в пальто с серым каракулевым воротником, в каракулевом «пирожке» проследил направление конца стрелки, покачал головой и улыбнулся. Улыбку вызвало название предприятия в сочетании с указателем, направленным в землю. Потом он спустился по ступенькам, ведущим в полуподвал, толкнул дверь.

— Сигнализацию в квартиру заказать можно? — мужчина прямо с порога обратился к молодому человеку, который что-то паял за стойкой. Молодой человек поднял лицо, ярко освещенное настольной лампой. У него был длинноватый ровный нос и густые усы с проседью.

— А, Виталий Дмитриевич, — улыбнулся молодой человек, увидев вошедшего. — Милости прошу. Он отключил паяльник, положил его на подставку. Потом выбрался из-за стойки, пожал руку посетителю и запер входную дверь.

— Проходите, Виталий Дмитриевич, — он указал на дверь в заднюю комнату.

Обстановку этого небольшого, уютного помещения составляли два удобных кресла, низкий журнальный столик, высокие шкафы вдоль стены, крытые шпоном под черное дерево. Окно и одну стену без шкафов прикрывали тяжелые шторы темно-лилового цвета.

— Богато живешь, Коля, — покачал головой гость, раздеваясь и вешая верхнюю одежду на изогнутые хромированные рогульки.

— Не очень чтобы очень, Виталий Дмитриевич, но фирма функционирует исправно. Клиенты все состоятельные.

— А сапожник без сапог не ходит? — Виталий Дмитриевич обвел рукой стены и потолок.

— Обижаете, — улыбнулся хозяин. — Технический гений компаньона Мосейкина плюс солидная элементная база дали результат. Во-первых, — он отодвинул дверцу одного из шкафов и вынул небольшой цилиндр с прикрепленной к нему рамкой из медной трубки. — Во-первых, вот этот «миноискатель». Ваши часики, — он поднес рамку к запястью Виталия Дмитриевича, — ваши электронные часики дают довольно заметную подсветку. — Небольшой квадратик на ручке прибора засветился нежным светло-зеленым светом. — Если врубить кофемолку, которая сейчас приготовит нам кофе, вот смотрите, эта штука заполыхает ярче светофора. Вообще способна обнаружить любого «клопа» на расстоянии до полутора метров. Во-вторых, — он отключил кофемолку, положил «миноискатель» на место.

— Вот, во-вторых. — Он достал кассетный магнитофон и щелкнул клавишей. — Я говорю всякую ерунду, а эта великолепная вещь, сработанная японскими мастеровыми, все запечатлевает, не упуская ни хрипов, ни дыхания. Он перемотал пленку, потом опять включил магнитофон, «… ерунду, а эта великолепная вещь, сработанная японскими мастеровыми…» — звучание в самом деле было чистым.

— А теперь, — молодой человек, достал из шкафа вещь, напоминающую по форме эстрадный микрофон, положил ее на пол и снова включил магнитофон на запись.

— А теперь, что бы я ни говорил, то ли в крик, — он слегка повысил голос, — то ли шепотом — результат будет один и тот же. Будет шум. Работает прибор от обычной батарейки, но способен испортить любую запись в радиусе не менее двадцати метров. Незаменим, если хотите сделать кому-то пакость с его любимыми записями. Магнитофон, включенный на воспроизведение, издал последовательность странных звуков, напоминающих то ли кваканье, то ли чавканье.

— Ладно, Ковригиня, ты всегда был умным парнем. Меня ты ничем не удивишь. Рассказывай, зачем позвал.

Лицо Ковригина стало серьезным.

— На днях я говорил с одним клиентом… В общем, ограбили совместное предприятие, использовав устройство, имеющее, по-моему, прямое отношение к проекту «Сигма».

— Правильно, Коля, имел место такой случай. Предприятие советско-китайское. Ограбление совершено две недели назад. Я тебе еще кое-что расскажу… Говоришь, гарантия от подслушивания стопроцентная?

— Виталий Дмитриевич!..

— Так вот, чуть больше месяца назад в поселке Калитино ночью похожим образом вывели из строя водителя одного малого предприятия. Только его покрепче шарахнули — память, что называется, начисто отшибло, разве что «мама» говорить не разучился. Воздействовали на него передвижным излучателем, установленном на автомобиле, метров с сорока-пятидесяти. Видишь, чего достигли уже. И — самое странное — поступивший в наш департамент сигнал о данном происшествии блокировали.

— Как так? — Рука Ковригина, держащая турку, застыла в воздухе.

— А вот как. Клюеву, ты его вроде знал, он тезка твой, информация поступила. От его человека, ну, добровольного помощника. Клюев доложил начальству.

— И…

— И у него сложилось впечатление, что кому-то невыгодно дальнейшее развитие событий — по полученной информации, то есть.

— Начальству невыгодно?

— Начальству в том числе. Ладно, давай кофе пить. Глядишь, умственная деятельность простимулируется.

* * *

У парня были светло-серые наглые глаза, короткий нос, полные щеки. Широкие плечи обтягивала рыжая кожаная куртка.

— Ладно, мужик, спешим мы, — в улыбке парня Ковригину почудилось скрытое ликование. Ковригин помнил такое с юных лет.

— В подобных случаях излишни банальности типа: «Выйдем, что ли?» В то же время это был не тот взгляд, который Ковригин мог встретить в аналогичной ситуации лет двадцать назад — меньше человеческого во взглядах молодых теперь, больше от животного и от робота одновременно.

— Все спешат, май янг френд, — сухо сказал Ковригин. — Если уж очень спешишь, так после этой девушки и возьмешь. Сытое лицо парня расплылось в широкой улыбке. Но улыбка была какой-то резиновой, а глаза светились сумасшедшим огнем. Они выходили, и Ковригин пропустил Лилю вперед, потом чуть задержался в дверях, пропуская какую-то старушку, так что когда на его плечо легла тяжелая рука, Лиля была уже метров на десять впереди.

«Вот и хорошо», — подумал Ковригин, боковым взглядом поймав все тот же наглый взгляд серых глаз из-под припухших век, радостно вздернутые улыбкой полные щеки. И не стал раздумывать. Поймав руку толстощекого на своем плече, Ковригин резко обернулся вокруг собственной оси, все крепче зажимая правой рукой мясистую ладонь и выворачивая ее. А когда парень послушно побежал по кругу, он резко вздернул руку вверх, одновременно нажимая левой ладонью на локоть нападавшего. Парень нырнул вниз с невысокого, в две ступени порожка, и тяжело ударился спиной об асфальт, раздирая на плече и спине дорогую рыжую куртку.

Еще одного взгляда Ковригину было достаточно, чтобы оценить ситуацию — кроме того, выведенного на время из борьбы, еще двое жаждали выяснения отношений. Первый из них, высокий, какой-то весь крученный, прыгнул навстречу устремившемуся на него со ступенек Ковригину и резко, умело выбросил правую ногу, целясь в подбородок. Ковригин ушел в сторону, прихватив левой рукой тонкую, гладковатую ткань широких брюк чуть пониже колена, а правым кулаком изо всех сил саданул в незащищенный подбородок противника. Оставалось только вовремя подкрутить вверх захваченную ногу, и длинный улетел, сверкнув белыми рубчатыми подошвами кроссовок.

В этот момент на Ковригина словно наехал грузовик. Захват сзади за шею был произведен так мощно, что у Ковригина сразу перехватило дыхание и поплыли фиолетовые круги перед глазами. О том, чтобы осуществить бросок вперед, не могло быть и речи: противник оказался слишком тяжелым, он тащил Ковригина за плечи вниз и назад. Ковригин чуть подсел, пытаясь правой рукой хоть немного ослабить удушающее кольцо на шее. Это удалось, потому что противник потерял равновесие и передвинулся. От резкого движения у Ковригина вспыхнула боль в левом, покалеченном когда-то колене. Извернувшись и удерживая нападавшего за толстое мощное запястье, Ковригин изо всех сил саданул его носком ботинка в пах, тут же почувствовав сильный удар ногой в левое бедро.

«Ох, что же так левой не везет!» Боль была столь сильной, что он не удержался на ногах. Ковригин уперся пальцами рук в асфальт. Следующий удар попал бы ему в лицо, если бы он не выбросил навстречу голени бьющей ноги костяшки левого кулака. Бивший взвизгнул, опрокинулся на спину и стал кататься, дрыгая ногами.

Только теперь Ковригин обратил внимание на девушку. Мертвенно-бледная, она стояла возле стены, прижимая к груди светло-зеленую сумочку. Цвет сумочки странным образом гармонировал с цветом лица Лили. Чуть прихрамывая, Ковригин подбежал к ней, взял под локоть и повел, поминутно оглядываясь. Из троих его врагов боеспособным был, пожалуй, только тот длинный в черных широких брюках, но и он счел целесообразным воздержаться от дальнейших активных действий в отношении Ковригина. А еще Ковригин вдруг подумал о том, что люди, оказавшиеся рядом никак — ну абсолютно никак — не прореагировали на драку. Словно ничего не произошло.

* * *

Окно комнаты было обращено на восток. Тонкие, лимонного цвета занавески не только не задерживали солнечный свет, но, казалось, делали его еще ярче, и все в комнате словно горело в этом золотисто-зеленом пламени.

Ковригин выпростал из под одеяла длинные жилистые ноги, положив их пятками на деревянный бортик кровати. Левую ногу повыше колена пересекал шрам — словно в гладкую пластилиновую поверхность вдавили ребром линейку.

— Проспать в таких условиях трудно, — хрипло проворчал Ковригин. — Светило действует лучше всякого звонка. Вообще, говорят, световые раздражители действуют сильнее звуковых. Специально такие занавески подбирала?

Ответа не последовало. Ковригин повернул голову вправо. Светлые волосы на подушке при таком освещении напоминали цветом персик.

— Я ведь знаю, что ты не спишь, — продолжал Ковригин монотонно. — Графинюшка, на государственную службу опоздаешь.

— Идет она, пляшет, это государственная служба, — голос девушки был свеж, сна в нем не чувствовалось. Тонкая рука с длинными пальцами выпорхнула из-под одеяла, повисла в воздухе, потом, качнувшись, приблизилась к ноге Ковригина, пальцы легли на шрам.

— Миледи, нехорошо концентрировать внимание на чьем-то увечье. Если бы ты была инвалидом…

— Ничего себе инвалид! Я вчера так испугалась — представь себе, за тех ребят испугалась. Как ты их начал молотить…

— Я?! Это я-то начал их молотить? Ну, у вас, у современной молодежи, «крыша поехала» у всех сразу, действительность поэтому воспринимаете искаженно.

— Не надо меня утешать, я к молодежи вряд ли могу быть причислена. Хоть и прошла дистанцию от первой встречи с тобой до постели за несколько дней, это у меня не от молодости, не от ветрености, а от чувства, Ковригин. Так что ты ничего такого не думай.

— Я ничего такого и не думаю. Может, это судьба. Ты же могла обратиться насчет сигнализации в какую-нибудь другую фирму, и я бы остался вообще вне сферы твоего внимания.

— Да, а если уж начинать с самого начала, то во всем следует винить «Жигули».

— Ну да, «Жигули» твоих родителей.

— Они вообще-то не родителям принадлежали. Это брата машина была, моего старшего брата.

* * *

Виталий Дмитриевич продул папиросу — все тот же любимый «Казбек» — щелкнул зажигалкой.

— Ты машинку свою включил? — шутливо нахмурил Виталий Дмитриевич седые брови. — Ту, что из любого разговора абракадабру делает?

— Да с этим-то все в порядке, — махнул рукой Ковригин. — А вот некая последовательность событий меня настораживает. В общем, к нам в «Гарант» недавно пришла одна девушка. Надо было поставить сигнализацию на родительский гараж. Раньше машина принадлежала ее брату. Этот брат, насколько я понял из рассказа — типичный неудачник.

— Ты что же, настолько близко с ней познакомился, что она тебе и о брате рассказала? — тон Виталия Дмитриевича исключал даже намек на шутку.

— Так уж получилось… Ага, значит, старший брат. В свое время закончил институт радиоэлектроники. Понятно, специальность ничего не стоит, если не сумеешь попасть в хорошее место. Он не мог. И характер был не подарок, и идеализмом, что называется, страдал. Только получил квартиру — развелся с женой. Все оставил жене с дочерью — квартиру, мебель. Что называется, ушел, в чем был. И вдруг — бац! Прошлым летом он зарабатывает кучу денег. Заработал столько, что сразу купил себе машину. «Жигули», представляете? Почти что новые. Сколько на это отстегнуть надо?

— Да уж, — покачал головой Виталий Дмитриевич. — Но сейчас многие богатеют в одночасье. То кооперативы, то малые предприятия, совместные предприятия…

— И опять нет! Он в лаборатории работал. В НИИГР — во как свирепо звучит! Геологоразведки, значит. Двести пятьдесят рэ оклада, премий практически никаких. Не распрыгаешься, одним словом. И вдруг этот Евгений Зубов — так его звали — в декабре прошлого года уходит из дома — он у родителей жил — и все, исчезает. Ненадолго, правда, исчезает, на три дня. Потому что на четвертый, после разных поисков и расспросов отец обнаружил его мертвым в их садовом домике. Ну, участок у них был садово-огородный, из тех, что сейчас громко зовутся фазендами.

— Отчего же он умер?

— От болезни сердца. Сердечная недостаточность. Хотя, опять же по словам этой милой девушки, на сердце он никогда не жаловался.

— А сколько ему было лет?

— Тридцать пять.

— Ну, вполне можно объяснить. Принимал все близко к сердцу, стрессы всякие… Вот — с женой развелся.

— Может быть. Но это не самое главное, Виталий Дмитриевич, главное — вот! Взгляните на эту схему и на заметки.

— Да я в этом деле, мягко говоря, не очень понимаю… Хотя погоди. «Модуляция радиоволн частотами ЭЭГ» и три восклицательных знака. Что такое ЭЭГ?

— Электроэнцефалограмма. Дотумкал электронщик Зубов, докопался до чего-то. И рисуночек этот — схема генератора, который как раз такие модулированные волны излучает.

— Ого! — Виталий Дмитриевич положил листок на стол и потер виски. — На ловца и зверь бежит.

— Меня сразу будто током ударило, когда я эту схему увидел. Она закладкой в книжке служила. И сразу подумал: что же это за цепь таких слишком закономерных случайностей? Почему эта девушка приходит ко мне, почему она со мной так быстро знакомится? Почему именно у ее брата была эта схема? Хотя эта девушка рассказала о своем брате еще кое-что, в версию «подставка» не очень укладывающееся. Зубов летом или осенью прошлого года сетовал на то, что приходится «вкалывать на разных шарлатанов», что лабораторию приборостроения НИИ превратили в «лабораторию алхимиков». А сразу после его смерти в доме родителей кто-то учинил самый настоящий обыск. В его комнате буквально все перерыли, не то, чтобы беспорядок особенный, но заметны следы поисков. Мать с отцом, конечно, испугались — чисто мистически все это восприняли.

— Ладно, Коля, мистика мистикой, а ты выясни все вокруг Зубова. Узнай, чем лаборатория, в которой он работал, на самом деле занималась, разузнай про руководство. Какая помощь понадобится — дай знать. Ребят тебе подкину еще, если надо.

* * *

На стене будки сторожа висело какое-то объявление. Впрочем, объявление висело так давно, что даже полиэтилен не смог уберечь текст от уничтожения. Можно было разобрать только «Доводится до сведения… товарищества „Звезда“». Черная небольшая собачонка выпрыгнула из будки, молча пробежала в направлении Ковригина до тех пор, пока позволяла цепь, потом хрипло залаяла.

— Что ты, Жучка, что ты, дурочка? — ласково сказал Ковригин и хлопнул себя по ноге. То ли черную собачонку и в самом деле звали Жучкой, то ли тон Ковригина ее расположил, но собачонка устыдилась своей агрессивности, опустила голову, виновато замахала хвостом и поплелась обратно к будке. Дверь сторожки приоткрылась, показалась голова — седые растрепанные волосы, седые кустистые брови, седая щетина, морщины, покрасневшие веки и глаза человека, которому давно «все до фени».

— Здорово, начальник! — бодро окликнул уставшего от жизни сторожа Ковригин.

— Здравствуйте, товарищ… Вам кто нужен? — осторожно поинтересовался сторож.

— Кто нужен, того уже нет, начальник, — Ковригин немного посуровел. — На одиннадцатом участке у вас тут в прошлом году человек умер. Зубов его фамилия. Знал такого?

— А, помню…

— Друг это мой, понимаешь, — поспешил объяснить Ковригин. — Давно мы дружили, а потом так случилось, что жизнь в разные стороны разметала. На Севере я был, только что вернулся — месяца еще нет. Захожу к нему домой. Ну и… Сам понимаешь, в общем. Собеседник Ковригина согласно кивнул. Хотя и не совсем понимал, зачем все-таки этот высокий худой парень появился на территории, охрана которой вверена ему.

— Да что мы с тобой на улице разговариваем? — Ковригин быстро передвинул черную сумку из-за спины на живот, еще быстрее ее раскрыл, а уж бутылка «Русской» появилась вообще с нарушением причинно-следственных связей. Сторожу показалось, что бутылка была с самого начала, а сумка к бутылке вроде как приложилась, да и то неизвестно зачем. Потом сторож никак не мог вспомнить, каким образом они с незнакомым высоким парнем, у которого были красивые густые усы, оказались за столом в сторожке, как и откуда возникли полбатона вареной колбасы, банка лосося — уже открытая — и буханка хлеба.

— Дефицит, начальник? — подмигнул Ковригин. — Эх, елки-палки, а что сейчас не дефицит? Отрываешься вот так от цивилизации, ишачишь, как проклятый, без отпусков, без выходных, «бабки» все зарабатываешь. А потом глядь — они уже ничего не стоят, в мусор превратились. Стаканы у тебя тут есть? Молодец, это нынче тоже дефицит — стаканы.

Хлопнув по первой, гость пустился в воспоминания.

— Женька, он голова, конечно был. Это я о Зубове. Молодец мужик. Он учился знаешь как? Не то, что я. Я-то что?.. Перекати-поле. И вот на тебе. Я жив-здоров, а он… Это и в самом деле у него так со здоровьем неладно было?

— Кто его знает, — дипломатично ответил сторож. — Пришел, поздоровался. Я к тому, что зимой редко кто сюда ходит, потому и вышел поглядеть. Ну, а потом к себе на участок пошел.

— Постой, постой! — Ковригин даже жевать перестал. — Так ты дежурил тогда?

— Ага.

* * *

Следующим собеседником Ковригина был Лев Кузьмин из прокуратуры.

— Лева, ну что за ерунда получается? Нигде ни слова о том, что ограда на значительной части периметра отсутствовала. Так что зубовский визитер спокойно мог сторожу не представиться.

— Следов в домике никаких не обнаружили, понимаешь, — как и большинство флегматиков, Кузьмин был толстым.

— С чего следам каким-то остаться, Лева? Температура ведь минус шестнадцать была. Да, такой вот холодный период в прошлогоднем декабре случился. И при такой погоде в домике горит свет, а обогреватель отключен… Ковригин злился на флегматичного Леву, прекрасно понимая, что это выведенная вовне злость на самого себя. Его действия сейчас напоминали действия с нулями: сложение, вычитание, возведение в степень давало один и тот же результат. Все в материалах расследования, в заключении судмедэкспертизы, в протоколах и справках было круглым, как пресловутые нули. Но если Ковригин стремился получить хотя бы одну единицу из всех манипуляций с нулями, то для Виталия Дмитриевича самым существенным был вопрос: по каким правилам, по каким закономерностям вообще нужно вести поиск неизвестных? Было ли оказано давление на следствие? Было ли предопределено направление расследования? Какую роль играла смерть Зубова в процессе, остающемся пока «за кадром»? То, что Зубов был причастен к чему-то существенно важному, было уже определено однозначно, хотя Виталий Дмитриевич не располагал пока ничем конкретным, кроме четвертушки бумаги с нарисованной схемой, графиком и фразой с тремя восклицательными знаками. Это было величиной действительной. Вся масса разрозненных фактов, догадок, версий была множеством величин мнимых. Все напоминало сон призраков: телефонные звонки, когда разговор ведется полунамеками; распоряжения, которые не фиксируются документально; беседы в коридорах, когда удивленно поднятые брови, кивки, усмешки значат гораздо больше слов. В другой город Виталий Дмитриевич послал в командировку подчиненного. По прибытию тот в первый же вечер посетил своего старого знакомого и бывшего сослуживца. Визит, нанесенный старому другу, к цели командировки абсолютно никакого отношения не имел. Просьба, с которой командированный обратился к бывшему сослуживцу, не вызвала у того особого удивления, хотя нужные ему данные можно было получить только по специальному разрешению. Эти данные — несколько сот фамилий с адресами, характеристиками, биографиями — были записаны на одну дискету. На следующий день бывший сослуживец, едва появившись на работе, отвел в конец коридора женщину, с которой его связывало нечто большее, чем пребывание в одних стенах в служебное время и попросил ее сделать распечатку дискеты. А вечером того же дня командированный получил распечатку. Они засиделись за полночь, вспоминая прошлое и сходясь на том, что будущее совершенно нельзя проанализировать, хотя они оба знали гораздо больше, чем остальные граждане страны. И еще они заключили, что надо держаться друг друга, что бы ни случилось, какие бы ветры не реяли над одной шестой частью суши. Виталий Дмитриевич внимательно изучил содержание распечатки и пришел к выводу, что он знает теперь, по какой логике ему следует вести операции с мнимыми числами. Он незамедлительно вызвал на встречу Ковригина.

— Итак, — перед обращением Виталий Дмитриевич сделал некоторую паузу, иронически приподняв седые брови, — капитан запаса, поработали мы с тобой не зря. Работал в одном почтовом ящике некий Вовенко Владимир Александрович… Вот, кстати, полюбуйся.

Ковригин всмотрелся в ксерокопию фотоснимка. Продолговатое лицо, залысины, круглые очки, обидчиво сложенные пухлые губы.

— Так вот, упомянутый «почтовый ящик» имел непосредственное отношение к программе «Сигма». Скажу больше — мне кажется, что там вообще делали основную часть работ по этой теме. Года три назад Вовенко из «ящика» уволился и вернулся в родные места — он выходец из нашего города, здесь заканчивал мединститут, с отличием, кстати, заканчивал, работал потом на кафедре физиологии. В общем, скорее это он нашел программу «Сигма», чем она его. В «почтовом ящике» он проработал восемь лет, защитил там кандидатскую, был женат, имеет дочь, развелся. Вернувшись сюда, сразу же организовал солидный кооператив «Физмед», про который ты наверняка слышал. А известный тебе Панков Александр Михайлович, директор НИИ геологоразведки, является Вовенко довольно близким родственником — двоюродным братом. Однако Вовенко по-настоящему серьезный ученый, а Панков сделал карьеру как аппаратчик, так что его докторское звание не более чем условность. Ведь он директор авторитетного НИИ, стало быть, обязан иметь докторскую степень.

— Теперь нам с тобой ясно, что имел в виду покойный Зубов, упоминая об «алхимии» — лаборатория НИИ работала на «Физмед». Кстати, неизвестно еще, только ли одна эта лаборатория. Неизвестных величин у нас по-прежнему больше, чем известных. Вот, например, сотрудничал с «Физмедом» новоявленный целитель, Додонов Андрей Петрович. Сотрудничал, да вдруг помер скоропостижно. В гостинице «Олимп» проживал. В гостиничном номере и скончался от инсульта. Инсульт, как и инфаркт, конечно, «помолодел», но все же внезапная смерть в возрасте сорока девяти лет наводит на некоторые размышления. А другой «икс» вроде бы ни в какое уравнение не укладывается: Сысоев из поселка Калитино никакого отношения ни к «Физмеду», ни к Вовенко, ни к Панкову не имел. Опять же непонятно, кто и с чьей подачи совершил ограбление совместного предприятия. То, что Вовенко сказочно обогатился за столь короткое время — сменил почти новый автомобиль «Вольво» на роскошный «Понтиак», построил не просто дачу, а самый настоящий замок, да еще по два раза в год ездит в дорогие круизы — просто вынуждает сделать предположение о том, что он нечист на руку. Но не грабежом же он существует, не рэкетом. Нет, Вовенко живет на «более высоком этаже». И кто-то его должен обязательно поддерживать. Кто? Во всяком случае не Панков, тот сам не больно важная шишка.

* * *

Номер этого телефона мало кто знал. Тем более, что о хозяине четырехкомнатной квартиры площадью в сто пятьдесят квадратных метров, в доме, облицованном белой импортной плиткой, нет сведений в телефонном справочнике. Итак, однажды вечером телефон зазвонил. Хозяин квартиры поднял трубку и услышал низкий хрипловатый голос:

— Добрый вечер, Петр Григорьевич.

— Добрый, — без особой радости ответил Петр Григорьевич.

— Ты сейчас свободен? Надо переговорить по делу, больше важному для тебя, чем для мня.

— Что же за дело такое? Петр Григорьевич, один из секретарей областного комитета партии, знал человека, который сейчас напрашивался на визит. Он также прекрасно знал, что дело, о котором тот хочет поговорить, для него гораздо менее важно, чем для человека на другом конце провода. Он его просто хочет использовать, может быть, даже прикрыться.

— Ладно, — вздохнул Петр Григорьевич, если так срочно, приезжай.

Положив трубку, он подумал, что власть уходит бесповоротно. Он, Петр Григорьевич Линник, обладал интуицией. Иногда его решения и поступки казались необъяснимыми для окружающих. Потом, когда он выигрывал или оказывался в самом выгодном положении, недруги и завистники считали, что ему просто везет. Он курировал «органы», которые всегда олицетворяли силу этого государства. Место первого секретаря его не прельщало. Он знал, что никакие деловые качества не помогут удержаться в высоком кресле, если отсутствуют связи и поддержка в республиканском ЦК или в Москве. Первого секретаря сменили в прошлом году, после того, как на площади перед обкомом несколько дней в подряд гудела злая, наэлектризованная толпа. Толпе бросили кость в виде отставки первого лица, и она поутихла, расползлась, разошлась — кто знает, на какое время? Власть уходит к людям, которые были его, Линника, соратниками. Или подчиненными. Или теми, кого он опекал, кому покровительствовал. Туда ушли огромные деньги, 6 которых большинство трудящихся даже представления не имеет. Они, которых Петр Григорьевич вытаскивал, которым составлял протекции, помогал, сидят теперь в креслах директоров совместных и малых предприятий, концернов и ассоциаций, обществ с ограниченной ответственностью. А ему придется теперь идти к одному из них — может, даже к сегодняшнему визитеру — на вторые роли.

Почему же он опоздал на этот раз? Ведь всегда был трезвым прагматиком и ни на йоту не верил в лозунги, начертанные на знаменах его партии. Даже в так называемых массах в них всерьез верили только законченные идиоты и старые маразматики. И все же он опоздал. Разленился или постарел? Чепуха, ведь ему нет и шестидесяти.

В то время как Линник в раздумье мерил шагами ковры в своем кабинете, две черные «Волги» проехали мимо шеренги аккуратных елочек, обогнули газон. Из стеклянной будки выглянул милицейский сержант и известил по рации внутреннюю охрану. Из одного автомобиля выбрался крупный, широкоплечий мужчина, настоящий здоровяк, в черном плаще и черной шляпе. С легкостью и мягкостью, неожиданными для его комплекции, он преодолел пространство, покрытое аккуратно состыкованными бетонными плитами и толкнул стеклянную входную дверь, внося с собой запах дорогого одеколона.

— Я к Петру Григорьевичу, доложи, — бросил здоровяк дежурному.

— Он уже сообщил сюда, проходите, — ответил ему человек в штатском, сидевший за стойкой. Поднявшись на одиннадцатый, предпоследний этаж, посетитель нажал кнопку звонка у двери, забранной витиеватой решеткой с толстым матовым стеклом под ней.

Хозяин встретил его в прихожей. На Линнике был темно-вишневый халат, под которым виднелись сорочка и галстук.

— Пошли ко мне в кабинет, — вместо приветствия сказал он гостю, подавая сухую длинную ладонь, которую тот осторожно пожал своей огромной лапищей. Открыв дверку зеркального бара, Линник предложил:

— Виски, коньяк, джин, водка?

— Давай виски. Потому что погода мерзопакостная, британская.

Получив порцию в высоком стакане с толстым тяжелым дном, здоровяк опустился в кожаное кресло.

— Итак, я сразу перехожу к делу. Моя партия относится к твоей партии, скажем так, с сочувствием. А у твоей партии времена нынче сложные. Так вот, через несколько дней мэстные, — он специально выделил слово, утрируя диалект, — мэстные дерьмократы будут проводить митинг. Санкционированный, конечно.

— Ничего экстраординарного в этом событии нет, — пожал плечами Линник.

— То-то по этому поведу милицию со всей области сюда согнали, — ухмыльнулся гость. — Да еще ОМОНу щиты и каски выдали. Надо полагать, все это делается для охраны демократов. Однако демократы в цивилизованном мире являются цивилизованными. Зато эти, которые здесь соберутся, «руховцы» — деструктивные силы. От них чего угодно ждать можно. Вон какой шухер по стране идет. Перестройка перманентно переходит в перестрелку.

— Значит, ты пришел ко мне, чтобы выдать прогноз. Вроде как предсказатель, — в тоне Линник слышалось вежливое раздражение.

— Это не прогноз, а, если хочешь, предложение. Нормальное прохождение митинга тебя, Петр Григорьевич, не устраивает, как мне кажется.

— Почему не устраивает?

— А потому, что каждое такое удачное мероприятие означает еще один шаг твоей партии к краю пропасти.

— Давно ли сам в этой партии состоял? — покачал головой Линник.

— Ладно, Петр Григорьевич, давай серьезно. Я располагаю такими… в общем, такими средствами, которые не хуже нейтронной бомбы действуют. Эту аппаратуру можно испытать сейчас в действии.

— Какую аппаратуру? — Линник был неприятно удивлен. Этот нахал, который стольким ему обязан, сейчас недвусмысленно поясняет, кто хозяин положения.

— Аппаратуру, с помощью которой можно управлять толпой, — черные глаза здоровяка хмуро глядели из-под сросшихся густых бровей. — Толпа — это толпа. Это не просто скопище человеческих особей, а… Короче, вот тут все написано, — он сунул руку в карман пиджака и вытащил газету, сложенную вчетверо таким образом, чтобы нужный материал срезу оказался перед глазами.

— Что это? — оторопело спросил Линник.

— Газета, как видишь. Центральный печатный орган. По нашей области, да по нескольким соседним немало ее подписчиков найдется. Но лучше будет, если послезавтра наша «Вечёрка» эту статью перепечатает. Я уже с Федей Шапоренко, с главным редактором говорил. Он — за.

* * *

Через несколько дней областное телевидение показало запись событий, происшедших на площади перед обкомом партии. Кадры с датой и временем в углу бесстрастно фиксировали плотную толпу, внезапно заколыхавшуюся и прорвавшую цепь из щитов и касок. Толпа ударила во второе кольцо оцепления — цвета маренго. Замелькали щиты, древки флагов, резиновые палки, руки, лица, искаженные напряжением и яростью. Голос диктора бесстрастно сообщил, что беспорядки спровоцировали участники митинга и что среди работников правоохранительных органов имеется полтора десятка раненых.

* * *

Перекрестье бинокля поймало открытую форточку, скользнуло по занавескам. Через форточку и незанавешенную часть окна была видна полуоткрытая дверь в прихожую. В прихожей стоял шкаф, а сверху на нем, под самым потолком, лежал какой-то сверток.

— Это рулон обоев, — сказал Рудюк, не отрываясь от бинокля.

— Или сверток материи.

— Как же, — Мосейкин взял у него бинокль, — ателье у него пошивочное на дому, так он тебе рулоны и держит. Я на что угодно готов поспорить — это свернутая вьетнамская портьера. Из тонкого бамбука. Это колоссальное везение, мужики. Особенно, если учитывать стальную дверь в квартиру гражданина Вовенко.

Да, входная дверь могла повергнуть в состояние шока любого взломщика — кнопка звонка, ручка и никаких замочных скважин. Сверху дверь была оклеена шпоном под дерево, но стоило постучать слегка, как под ним угадывалась сталь. Толщина листа, судя по звуку, не менее пяти миллиметров. Газовый резак или несколько килограммов динамита — эти радикальные средства помогли бы, но вызвали бы живую заинтересованность жильцов остальных трех квартир, размещавшихся на той же лестничной площадке.

Рудюк, Мосейкин и Купцов наблюдали сейчас два окна квартиры «объекта» с чердака дома напротив, через вентиляционную амбразуру.

— Почему, ты считаешь, это везение? — осторожно спросил Рудюк.

— А хотя бы потому, что туда можно воткнуть микрофон. Еще лучше эта прихожая будет видна часа через два, когда солнце станет клониться к закату. Если, конечно, хозяин не вернется и не прикроет дверь или занавески не задернет.

— Микрофон? Конечно, можно, — охотно согласился Рудюк. — Средств существует сколько угодно. Можно поймать воробья и выдрессировать его, чтобы он доставил туда микрофон и сам же его воткнул. Только, я так полагаю, дрессура слишком много времени займет. Форточка к тому времени закроется, потому как зима опять придет. Значит, придется использовать таракана, тот в любую щель пролезет. А чего, микрофон-то грамм двадцать от силы весит…

— Витя, нехорошо дерзить старшим, — прервал его Мосейкин. — Надо срочно придумать средство заброски микрофона в форточку.

— Его выстрелить надо, микрофон, — тихо сказал Купцов.

— Браво, Валера! Пятерка, — воскликнул Мосейкин. — А из чего?

— Ясно, из чего, — Купцов кивнул на длинную спортивную сумку. — Только капсулу какую-то соорудить надо.

— Вот ты и соорудишь, — Мосейкин посмотрел на часы. — Двух часов, чтобы смотаться в мастерскую, выточить капсулу и вернуться назад, за глаза хватит. Валер, ты тоже с ним поезжай.

Рудюк и Купцов, прихватив с собой сумку, бесшумно спустились по стальной лестнице на площадку девятого этажа, потом съехали вниз в лифте, сели в «уазик» с надписью по борту «Аварийная» и укатили. Одеты они были соответственно: грязные синие тужурки, мятые брюки, разбитые кроссовки у одного и нечищенные туфли у другого.

Возвратились они через один час и сорок семь минут. Из сумки было извлечено короткое, напоминающее обрез, пневматическое ружье калибра девять миллиметров. Мосейкин переломил ствол ружья и вставил капсулу, на конце которой помещался войлочный фестончик. Потом с громким щелчком сложил ружье.

— Теперь, ребятки, как говорится, с Богом! — он подошел к амбразуре и вскинул ружье, ловя через оптический прицел нужное окно.

Заходящее солнце к тому времени в самом деле заставило сиять интерьер квартиры Вовенко золотисто-розовым светом. Перекрестье прицела поползло вверх по янтарной полированной поверхности стенного шкафа, замедлило свой ход на рулоне, где, как показалось сейчас Мосейкину, просматривались даже отдельные прутики, уперлось в верх дверной притолки. Мосейкин шумно вздохнул, выдохнул и стал очень медленно опускать короткий тупорылый ствол ружья. Когда перекрестье совместилось со скрученной в рулон циновкой, ружье сказало «прунг!»

— Отлично! — сказал Рудюк, поглядев в бинокль. — Торчит, как миленький. Только бы хозяин не вздумал теперь эту занавеску вешать.

* * *

— Микрофон в его квартиру забросили несколько дней назад. Аппаратура пишет все подряд. Однако интересного мало. Правда, кое-какие действующие лица добавились. Желательно их проверить, Виталий Дмитриевич. Ковригин вынул из-за переплета записной книжки квадратик толстой мелованной бумаги, покрытой бисером букв и цифр.

— Ты в своем амплуа скромника, — покачал головой Виталий Дмитриевич. — Да тут этих «действующих лиц» десятка два.

— Двадцать три человека. Причем, я их в порядке важности расположил — то есть, как мне кажется.

* * *

Рация Мосейкина запищала.

— Гена, — послышался голос Ковригина, — у вас там шум какой-то, похоже? Сигнал тревоги на их КП поступил.

— Да уж куда больше шума! Тут к воротам только что подъехали «Жигули», ну да, те вишневые. Из машины вывалились четверо крепких парней, перемахнули через ворота и скрылись во дворе.

— Вовенко сейчас там?

— В том-то и дело! Подъехал буквально перед ними. Едва-едва ворота успели закрыться.

— Н-да… Кто бы это мог быть? Номера на «Жигулях» какие?

— Вроде бы «частники».

— Ждите. Сейчас к Вовенко должна подмога подоспеть.

— А мы?..

— А что вы? Невелика потеря, если они Вовенко и шлепнут. А вот вам рисковать, тем более в непонятной ситуации, совершенно ни к чему.

Тут из усадьбы послышался пистолетный выстрел. Потом почти сразу второй.

— Мне показалось? — спросил Мосейкин у Рудюка?

— Нет, вроде вправду палят.

— Ну, дела! Средь бела дня. Палермо, да и только.

— Да вроде уже и официально признали, что наша мафия — самая «крутая» в мире.

— Ты думаешь, что визитеры — это рэкетиры?

— Очень даже может быть. Видел, как шустро они ворота преодолели. Выучка чувствуется.

— Тогда… Стоп, внимание! Машина идет.

— Быстро. Четыре минуты всего прошло. Где же они размещаются?

«Волга» светло-серого цвета, не сбавляя скорости, промчалась мимо дачи Вовенко.

— Не то.

— Следующий — мотоциклист. Явно не к ним в гости.

— Ага, а вот «Жук» тарахтит. Этот тоже мимо.

И тут произошло то, чего ни Мосейкин, ни Рудюк не ожидали. «Жук» съехал на обочину, дверца кузова открылась, один за другим оттуда выпрыгнули пять человек. Они были одеты разношерстно и неброско: двое даже в штормовках с нашивками строительной организации на рукавах.

— Елки-палки! — сказал Рудюк. — Ни фига не понимаю.

— Одно из трех, — начал было Мосейкин. — Нет, два варианта сразу отпали. Ребята потрясающе организованы. — В самом деле, двое из приехавших сразу побежали вдоль забора в противоположные стороны, а трое устремились к воротам, створки которых немедленно разъехались в стороны. Они вошли, мужчина, входивший последним, огляделся по сторонам, потом ворота закрылись.

Мосейкин присвистнул.

— Охрана у этого Вовенко — что у дона Корлеоне. Только не поздно ли они приехали, а? Ладно, подождем, поглядим, что дальше будет.

Ждать им пришлось недолго, не больше десяти минут. Ворота раскрылись, вышел высокий мужчина в светлом плаще. Раньше Мосейкин и Рудюк его не видели. Мужчина посмотрел по сторонам, пошел к вишневым «Жигулям», вынул что-то из кармана.

— Снимай! — сказал Мосейкин, почему-то свистящим шепотом, словно боясь, что его услышит мужчина в светлом плаще, находившийся на удалении в пятьдесят метров. Рудюк поднял камеру.

Мужчина в светлом плаще открыл дверцу автомобиля, сел в него, «Жигули» вкатилась в ворота, которые так и остались открытыми. Рудюку и Мосейкину стал виден «Понтиак» Вовенко во дворе. Потом один из «строителей» трусцой выбежал за ворота, сел в «Жука» и загнал машину тоже во двор. Теперь створки ворот задвинулись.

— Ну, брат, сдается мне, что когда этот стальной занавес раздвинется, тех четверых, что прикатили на «Жигулях», мы уже не увидим, — сказал Мосейкин.

— Похоже, — согласился Рудюк. На этот раз ворота раскрылись быстро — всего минуты две прошло. Первым пятился «Жук», он быстро достиг дороги, развернулся и покатил в сторону поселка Рудник. Вишневые «Жигули», в которых теперь сидело только двое, рванули следом.

— Куда они могут ехать? — Мосейкин просто размышлял вслух. — Очень может быть, что, не доезжая до железного переезда, свернут налево, а там дорога через лесопосадку в поле, на Алексеевку.

Обе машины действительно свернули у железного переезда влево, направившись по разбитому асфальтовому шоссе, усаженному с обеих сторон старыми тополями. Потом асфальт закончился, сменившись еще более разбитой и неровной мощенкой. Проехав километров пять-шесть, автомобили свернули с дороги на Алексеевку, пробираясь по заросшей травой колее. Небольшой лесок, окаймлявший балочку, выглядел островком среди тянувшегося до самого горизонта поля.

«Жигули» въехали на пригорок перед балкой, водитель и сидевший рядом с ним мужчина вышли, открыли задние дверцы. Водитель сдернул истертую ковровую дорожку, что-то прикрывавшую. Между задним сиденьем и передним лежало тело. Водитель подхватил труп под мышки, потащил. Его напарник приподнял ноги убитого, подтолкнул.

— Постой, — сказал он. — Не тем занимаемся. Давай через спинку перекантуем.

Убитый был молодым человеком лет тридцати, светловолосый, круглолицый. Его светло-желтая майка под джинсовой курткой намокла от крови, прилипла к животу, светло-голубые джинсы сверху тоже были потемневшими и влажными. Перевалив труп через спинку сиденья, они подошли к багажнику. Ключ прокрутился в замке, крышка пошла вверх, открывая взору еще одно неподвижное тело. Кожаная черная куртка, спортивные брюки, высокие кроссовки. Этот был совсем молодым — лет восемнадцати-двадцати. Впрочем, сейчас о возрасте свидетельствовали только матовые, без морщин щеки. Большая часть лица юноши была залита кровью, пуля вошла чуть пониже переносицы.

Когда второе тело тоже втиснули на переднее сиденье, в салон автомобиля вылили почти полную канистру бензина. Затем водитель и его напарник столкнули автомобиль вниз по склону балки. Он замер, немного въехав на противоположный склон, потом опять скатился вниз и качнувшись на рессорах, остановился.

Один из исполнителей жуткого ритуала спустился следом за «Жигулями», аккуратно выливая бензин из канистры. Дойдя до передней дверцы, стекло которого было опущено, он плеснул на корпус машины, на капот, а остаток вылил в салон. Выбравшись из балочки, пробежал к «Жуку», стоявшему чуть поодаль, передал канистру в распахнувшуюся дверцу, потом вернулся к напарнику и сказал:

— Давай!

Тот присел, чиркнул зажигалкой, пламя резко побежало вниз по склону.

* * *

На следующее утро дворничиха одного из домов в центре города обнаружила возле двери, за которой размещался мусоросборный контейнер, двух молодых людей. Один сидел под самой дверью, другой стоял рядом, прислонившись к грязной стене. Модно одетые парни, с современными прическами, и с одинаково тупыми, остановившимися взглядами остекленевших глаз. Дворничиха сразу квалифицировала их как наркоманов, поэтому даже не пыталась устранить непрошеных гостей собственными силами. Дежурный с ближайшего пункта охраны порядка явился минут через двадцать. Вообще-то он очень надеялся, что наркоманы сами уберутся еще до его прихода, но такого не случилось. Тот, что сидел на корточках, теперь завалился набок и полулежал у двери, а его товарищ — дворничиха готова была в этом поклясться — оставался у стены в той же позе, что и полчаса назад.

Милиционер опасливо подошел к стоявшему. Держась на расстоянии вытянутой руки от странного человека, он толкнул его в плечо. Наркоман пошатнулся, но не упал, выставив, хотя и с некоторым опозданием, ногу для опоры. Голова его очень медленно повернулась, и в милиционера уперся ничего не выражающий взгляд.

— Во, блин, до какой степени обсадились, — покачал головой милиционер. — Что же мне с ними делать?

— Как что? — сварливо откликнулась дворничиха. — Забрать отсюда. Мне работать надо.

Наркоманов убрали, доставили в ближайший медвытрезвитель. Фельдшер вытрезвителя понюхал их, приподнял веки, констатировал наркотическое опьянение и посоветовал привязать к койкам, не умея предсказать дальнейшее поведение клиентов. Поведение было самым естественным, и скоро постельное белье и матрацы пришли в негодность. Вечером того же дня дежурный по вытрезвителю звонил в райотдел.

— Они дряни какой-то напились или нанюхались! Мозги расплавились, совсем из строя вышли! Тут, между прочим, вытрезвитель, а не дурдом! Нет, я не знаю… А куда мне звонить? — кричал он в трубку.

Дежурный недаром упоминал о дурдоме. Не прошло и двух дней, как неизвестных направили в дом инвалидов, единственный в области. А еще через несколько дней, их портреты предъявили гражданам для опознания в вечерней передаче областного телевидения.

* * *

В машине рядом с Виталием Дмитриевичем сидел человек с погонами подполковника милиции, и Виталий Дмитриевич убедительно просил его:

— Ваня, надо срочно выяснить, вводили им в организм какую химию или нет. Скорее всего, ответ будет отрицательным. А это предполагает только две причины: либо вводимые препараты достаточно совершенны — в этом случае какой угодно анализ уже через сутки дает нулевой результат — либо воздействие было не медикаментозным.

— Что же за воздействие такое? — вскинул «Ванюша» тяжелый квадратный подбородок. — По голове чем ударили?

— Именно, — Виталий Дмитриевич сдержал улыбку. — Ударили. Только, Ваня, я тебя очень прошу — сделай так, чтобы поменьше народу знало, а? И — молчок, для кого это.

Результат, как и предполагал Виталий Дмитриевич, оказался нулевым. Двое, портреты которых демонстрировались по телевидению для опознания, оказались студентами местного института физкультуры, в свободное время промышлявшими рэкетом. Сгоревшие в вишневых «Жигулях» — кооператор, которому машина принадлежала, и фарцовщик — тоже были из четверки, совершившей налет на особняк Вовенко. Умело сделанная подсказка сразу повернуло следствие в нужное направление. Несколько жертв вымогателей подтвердили, что видели этих четверых вместе.

* * *

— Вот, Коля, прав ты оказался, поставив Олега Федоровича на первое место в списке из двадцати трех. Виталий Дмитриевич положил на стол фотографию.

— Серьезный дядя, — покачал головой Ковригин.

— Серьезный, — подтвердил Виталий Дмитриевич. — Бывший мастер спорта по классической борьбе, кстати. Но этот самый Олег Федорович Папулов по спортивной стезе не пошел. Пошел по комсомольской. Потом почему-то стал начальником захудалой строительной конторы. Пути номенклатуры неисповедимы. Наверное, так надо было начинать хозяйственную деятельность. Через два года Папулов сел в кресло директора швейной фабрики. Вот тут-то он уж развернулся — наворовано было два с лишним миллиона, по тем временам цифра внушительная. Дело даже открыли, но Папулов почему-то проходил по нему как свидетель. Дело кончилось ничем, а Папулов всплыл в промышленном отделе обкома партии. И уже оттуда десантировался в бизнес. Есть такая итальянская фирма «Олтре». Название это — вообще-то аббревиатура, но само слово означает «сверх, свыше», а еще «по ту сторону». Последнее значение ей, пожалуй, больше всего подходит. Раньше фирма сотрудничала со странами третьего мира, процентов девяносто вероятности, что выступала в качестве посредника при продаже оружия. А когда у нас стало все разрешено, Папулов создал с ней совместное предприятие. Начал вроде бы с мелочевки — перепихнул за кордон больше миллиона ложек и мисок. Ложки и миски буржуи покупали не для использования по назначению — у них даже в тюрьмах получше посуда используется. Данные изделия покупались потому, что сделаны они из алюминия. Это года два назад было, а теперь Папулов такими пустяками не занимается. У него сейчас оборот в сотни миллионов.

Ковригин опять взглянул на фото. Тяжелый подбородок, густые, сросшиеся на переносице брови, короткая стрижка.

— Но это еще не весь список достоинств и деяний господина Папулова. Кстати, он ненамного тебя старше — ему тридцать шесть всего. Да-да, просто он так выглядит. Итак, насчет достоинств — он лидер социал-демократической партии. Слыхал про такую?

— Слыхать-то слыхал, да что толку. Их, партий, сейчас развелось, что эстрадных ансамблей, — пожал плечами Ковригин.

— Это так, только ведь неизвестно еще, как события дальше развиваться будут. История — дама своенравная, Коля. Теперь слушай самую важную информацию. Чуть больше года назад, а именно в марте прошлого, погиб депутат республиканского Верховного Совета Шостак.

— Да, я помню. Автомобильная авария.

— Авария аварии рознь. Если это и было подстроено, то будь уверен — комар носа не подточит. Расследовали из республиканской прокуратуры, потому что оппозиция в Верховном Совете большой шум подняла: политическое убийство и ничего более. А у нас, естественно, расследовали люди из отдела Кравченко. Так вот: смерть Шостака наступила от удара грудью о руль. Скорость была приличная, машину почему-то вынесло на обочину, хотя до поворота метров сто оставалось. Никаких следов торможения. Только один столбик ограждения слегка задет. Автомобиль не то что не «вписался» в поворот, а ехал прямо, пролетел над склоном и врезался в дерево. Капот буквально в гармошку сложился. Но если бы даже дерево не оказалось на пути, у Шостака шансов уцелеть — один из ста. Очень крутой там склон.

— Так могло случиться, если начисто отрубили тормоза, — сказал Ковригин.

— А вот как раз и нет. В полном порядке тормоза оказались.

— Тогда можно предположить, что он заснул.

— Предположить можно, только его жена утверждала, что спал Шостак в последнюю ночь нормально, утром пил кофе. Да и время, когда авария случилась, ранним назвать трудно — около половины восьмого.

— Плохо стало? — не совсем уверенно, словно ожидая подсказки, произнес Ковригин.

— Очень даже может быть, Коля, — Виталий Дмитриевич прикрыл глаза и стал массировать веки большим и указательным пальцем.

— Очень даже может быть. Но… Ни обмороков, ни приступов у Шостака не случалось — опять же со слов жены и близких знакомых.

— Анализы, естественно, тоже в полном порядке?

— Да, представь себе, в полном порядке. Ни алкоголя в крови, ни наркотиков.

— Трудная задачка…

— В самый раз для тебя задачка, Коля. По теме, что называется.

— Так уж и по теме, — Ковригин помотал головой и невесело усмехнулся.

— Дело в том, — пыхнул Виталий Дмитриевич папиросным дымом, — что наличие устойчивых связей Вовенко с Папуловым, если поставить эту связь в систему уравнений с несколькими неизвестными, позволяет определить неизвестные. В том числе некоторые обстоятельства гибели Шостака, доселе неизвестные и загадочные. Но пока это все только мои умозаключения. И все же… У Папулова с самого начала карьеры должна была иметься «лапа», не так ли?

— Конечно, — кивнул Ковригин. — Иначе чем объяснить столь стремительное продвижение.

— И как бы он из «двухмиллионного» дела вывернулся? Тогда ведь Андропов был. Итак, «лапу» я проследил. Наверное, в данном случае вероятность ошибки невелика. Это Линник.

— Ух ты!

— Вот, Николай Борисович. «Смычка» со службами, которые он курирует, у Линника всегда была тесной. Что наше начальство, что МВД от своего высшего руководства достаточно далеко находилось, а Петр Григорьевич вот он, рядом. Это лет сорок назад «органы» могли от Линника рожки да ножки оставить, а с некоторых пор партия имела власть практически неограниченную.

— То есть, вы полагаете, что инициатива по устранению Шостака могла исходить как от Папулова, так и от его покровителя Линника.

— Или от обоих одновременно, — удовлетворенно констатировал Виталий Дмитриевич.

— Да-а, протянул Ковригин, — а уж какие у Папулова «крутые» исполнители, я имел возможность убедиться. Кстати, одного из «боевиков», что тогда рэкетиров в доме Вовенко устраняли, ребята опознали — бывший спецназовец.

— Вот, Коля, расследовать все обстоятельства гибели Шостака — задачка по теме. Свяжись с майором Шрамченко из прокуратуры, я тебе все координаты его дам, возьмешь у него материалы дела, внимательно изучишь. Может, какая неординарная мысль у тебя и возникнет.

— Виталий Дмитриевич, — осторожно сказал Ковригин, — а ведь Шрамченко дело должен брать из архива. А вдруг «засветится», ведь дело наверняка «на контроле» было.

— Не «засветится». По той причине, что у Шрамченко копия с самого начала неучтенная была. Значит, так: позвонишь завтра Шрамченко, скажешь, что ты от Фомина, у которого он кое-что брал…

* * *

Шрамченко назначил встречу в сквере у кинотеатра «Буратино» — недалеко от места своей работы. Майор прокуратуры был одет в свитер, вполне модерные брюки и туфли. И по возрасту он был не старше Ковригина, некоторая полнота лет не прибавляла, наоборот, делала похожим на серьезного отличника-пятиклассника. Ковригин не удивился, что майор так уверенно подошел к нему: очевидно, тот получил точное описание. Но на всякий случай Ковригин, поздоровавшись, сказал:

— Это я вам звонил.

— Да-да, — кивнул Шрамченко. — Как там Фомин?

— Нормально, — лучшего ответа Ковригин придумать не мог.

— Ну, хорошо. Вы меня извините, бежать надо. Вот, — он передал сумку.

Вернувшись домой, Ковригин сумку открыл и, к своему удивлению, обнаружил там ласты, маску и ружье для подводной охоты.

— Хорошо еще, что акваланг сюда не сунул, конспиратор, — пробормотал он. Впрочем, на дне было то, ради чего устраивалась встреча — толстая ледериновая папка. Папка содержала материалы расследования гибели Шостака. Это были ксерокопии документов, а также фотографии — очевидно, дополнительные экземпляры.

Ковригин занимался папкой до вечера, потом наскоро поужинал и опять сел за стол, все время представляя ехидно прищуренные глаза Виталия Дмитриевича. «Неужели у него есть разгадка? Зачем же тогда он заставил меня заниматься этим делом?» Часа в два ночи он лег, немного беспокоясь по тому поводу, что к восьми утра надо в мастерскую.

Проснувшись, он поглядел на часы: всего-навсего половина восьмого, значит, спал он всего ничего, надо позвонить Мосейкину и еще чуток поваляться. Но вместо этого зачем-то пошел на кухню и зажег огонь под чайником, хотя о чае вообще-то не думал. Что-то не давало ему покоя, словно маленький камешек в ботинке. Конечно, надо позвонить Мосейкину, тот уже в мастерской.

— Гена, я буду часа через два, — коротко бросил Ковригин после приветствия, положил трубку и застыл вдруг. Потом сорвался с места, раскрыл папку, начал лихорадочно листать, нашел фотографию, всмотрелся в нее.

— Неужели все дело именно в этом? — пробормотал Ковригин.

Потом он оделся, вызвонил Шрамченко — чувствовалось, что тот удивлен — назначил ему встречу.

— Слушай, Витя — давай, кстати, на «ты», если не возражаешь — я вот о чем хочу спросить: почему никто не обратил внимания на оборванный подголовник на кресле водителя?

— Н-не знаю, — я вообще-то подзабыл уже обстоятельства дела. Времени вон сколько прошло. У нас скучать не приходится, особенно в нынешние времена. А он и в самом деле оторван?

— В том-то и дело.

— Хм, это объяснимо наверное, — Шрамченко выпятил нижнюю губу. — От удара…

— Удара чем?

— Головой, естественно, — Шрамченко ответил машинально, словно о чем-то другом раздумывая.

— Череп цел, а обшивка порвалась?

— Но ведь шейные позвонки…

— Да, но ты представляешь, какой силы нужен прямой удар, чтобы разорвать обшивку?

— А ведь и правда, — согласился Шрамченко. — Это если бы удар был по касательной… Хотя, кто ж его знает, Шостака, какие действия у него были перед тем, как он в дерева врезался?

— Ладно, пойдем дальше. В тех «Жигулях», что остановились у места аварии, два человека было — водитель и пассажир?

— Да, двое.

— Они, стало быть, первыми заметили, что автомобиль Шостака не «вписался» в поворот и съехали с дороги?

— Ну да, ведь это в деле все есть.

— И они попытались оказать Шостаку помощь, спустившись вниз по склону?

— Правильно, но двери заклинило.

— Угу. А как скоро следующая машина подъехала, — то есть, еще одна машина, кроме этой? Минуты через две-три — это со слов кандидатов в спасатели?

— Да, так получается. — Шрамченко не понимал, что хочет «раскопать» Ковригин. Если у него есть предположение, что Шостака аккуратно «сковырнули» с шоссе, то в таком случае на боковой поверхности машины какие-никакие царапины бы остались. А ведь ни царапин, ни вмятин сбоку и сзади не было, только передок «всмятку».

— Ты можешь — только осторожно, конечно — вызвать еще раз того свидетеля, что подъехал вторым?

* * *

Мосейкин положил перед Рудюком фото.

— Витя, у меня склероз, кажется. Глядел я на это фото, глядел и все вспоминал: где я его мог видеть? А вот ты сразу, наверное, скажешь.

— Ну-ка… — Рудюк наклонился, охватив прямоугольник фотографии пальцами, словно боясь, что она упорхнет. — Погоди, погоди! Да ведь это — водитель «Жука». Того, что подоспел тогда на помощь Вовенко.

— Да, Витя, склероз у меня, точно. Но для справки: водитель этот — бывший автогонщик. Видишь, кого Папулов в свою команду набирает. Так вот, именно он был за рулем той машины, что подоспела первой к месту гибели депутата Шостака.

— Зловещее совладение, честно говоря, — покачал головой Рудюк.

— Совпадений тут — только за голову успевай хвататься. Вот этот бывший гонщик ныне является водителем малого предприятия «Руно», учредитель которого — фирма Папулова.

* * *

Бывший автогонщик Григорий Черняк бегал по утрам, причем очень рано — в половине шестого. Черняк маршрут никогда не менял: от своего дома через небольшую рощу, потом по берегу пруда до насыпи. Иногда, при соответствующем настроении, взбегал на насыпь. И всегда возвращался в рощу на полянку, где разминался: делал растяжки, вращения, имитировал удары руками и ногами.

В этот раз Черник тоже вернулся туда, замедлил бег, потом пошел шагом по кругу, делая махи руками. Затем остановился и стал делать наклоны, доставая носки кроссовок сначала кончиками пальцев, потом вторыми суставами, потом костяшками и наконец попытался коснуться кроссовок ладонями. На этот раз попытка удалась, это означало, что он в хорошей форме, что мышцы и суставы не забиты всякой ерундой.

Черняк выпрямился и вдруг почувствовал, как в правую ягодицу что-то резко и довольно болезненно кольнуло. Потянул или порвал мышцу? Приступ невралгии? От того места, где кольнуло, расползлось тепло и ноющая, чуть дергающая боль. Черняк машинально ощупал мышцу, пальцы его наткнулись на кончик какого-то металлического стерженька. Дрожь прошла по спине, взбираясь все выше, словно ища выход через поры кожи на голове. Опасность? Опасность! Черняк резко обернулся, вглядываясь в чернеющие кусты и пытался рассмотреть там источник тревоги и страха, вдруг охвативших его. Он пожалел, что не захватил с собой пистолет. Черняк никогда не брал с собой оружия, ему почему-то даже в голову не приходило, что с ним что-то может случиться так близко от дома. А сейчас надо вырвать металлическую занозу. Он поднял край куртки, сунул руку под брюки, пальцы сразу нащупали влажное липкое пятно. И заноза — вот она. Черняк сжал стерженек пальцами и дернул. Боли он почти не почувствовал, но наступила слабость, в ушах зашумело, все поплыло…

… Очнулся Черняк от того, что кто-то похлопал его по щеке. Голос, незнакомый, издалека:

— Как ваше имя и отчество?

— Григории Маркович.

— Расскажите, где вы живете.

Провал. Голос почему-то звучит недовольно. Он что-то не так сказал?

— На какой машине вы ездили?

— …

— Где вы стояли? Кто проезжал мимо? Кто вас видел? Он проваливался во что-то мягкое, теплое, обволакивающее. Но голос был беспощаден, он вытаскивал его, терзал. Надо было говорить, говорить, чтобы голос наконец оставил его в покое, чтобы наступило блаженное полузабытье…

… В какой уже раз он пришел в себя? Или это опять приснилось ему? Майские вечера были еще прохладны, Черняк задрожал. Где он?! Пощупал рукой — холодная трава в росе. Голова раскалывалась, во рту было сухо. Черняк уперся руками в землю и попытался приподняться. Перед глазами все поплыло, затошнило. Он был пьян накануне? Постанывая и кряхтя Черняк выпрямился. Звезды в небе, в пруду отражены огни многоэтажек. Ага, вот где он! Который теперь час? Часы на руке были, но он не мог рассмотреть положение стрелок.

Черняк побрел по тропинке вверх. Выйдя на свет, рассмотрел стрелки на циферблате — половина одиннадцатого! Значит, ночь. Что за кошмар?! Он стал хлестать себя по щекам. Боль была настоящей, ощутимой. Но ведь его не ограбили, не избили, одежда и обувь на нем, дорогие часы тоже, ключи… Ключи от квартиры, от гаража.

Поднявшись на свой этаж, Черняк отпер дверь, включил свет в прихожей. И тут зазвонил телефон.

— Где ты болтаешься?! — загрохотало в трубке. — Тебя обыскались, звонили повсюду. Шеф несколько раз спрашивал.

— Я… Побегать утром вышел, — голос был сиплым, натужным.

— Что значит — утром? Сейчас времени сколько, ты знаешь?

— Знаю…

— Да ты нажрался, падла, что ли?!

— Нет, — с усилием выдавил Черняк, начиная подозревать, что с ним случилось нечто похуже…

* * *

— Вот, значит, как оно было, — Виталий Дмитриевич покачал головой.

— Вы что же — с самого начала предполагали все это? — спросил Ковригин.

— Куда там! О том, что Шостака убили, я догадывался процентов, может на шестьдесят, то есть немного больше чем наполовину уверен был. Но вот, что механизм устранения таким оказался… Это просто фантастикой отдает.

— Да, дистанционно включился излучатель, вмонтированной в подголовник. Шостак был оглушен, надо думать. Машина, которую вел Черняк, шла чуть поодаль. Когда автомобиль Шостака подъезжал к повороту, поступил радиосигнал, заставивший включить излучатель. И мозг Шостака отключился на несколько секунд. Черняк достаточно подробно рассказал о действиях напарника, что позволяет установить именно такой механизм убийства.

— А напарник-то, Саричев, исчез, — вздохнул Виталий Дмитриевич. — Что ж, реагируют они адекватно. Считать, что не могут отличить налет рэкетиров-дилетантов от спланированной акции похищения, с последующим допросом при помощи «химии», значит попросту их недооценивать. Но и переоценивать не следует. Они — непрофессионалы. И пока не прибегли к услугам профессионалов, надо взять Вовенко, поговорить с ним.

* * *

Широкоплечий мужчина в темной свободной куртке вышел из подъезда, огляделся. Потом сделал едва заметный жест, и Вовенко выбрался из автомобиля. Он юркнул — иначе подобную манеру передвижения назвать нельзя было — мимо телохранителя в подъезд. Телохранитель прошел следом, но вскоре опять появился на улице.

— Внимание! Сейчас должен поступить сигнал, — сказал Мосейкин.

Телохранитель наклонился к открытому окну автомобиля, мужчина, сидевший там на заднем сидении, что-то держал в руке.

— У них обычная рация типа милицейской. Наверное, Вовенко им сообщил, что в его квартире все в порядке, и теперь они могут ехать.

Автомобиль, словно услышав слова Мосейкина, сорвался с места, достиг перекрестка и свернул за угол.

За несколько дней до этого на стальную, оклеенную «под дерево» дверную раму, была прилеплена небольшая, размером с почтовую марку пластинка. Ее прилепили на самом верху, под бетонным перекрытием. Толщина пластинки вместе с наклеенной на нее пленкой с рисунком (тоже «под дерево») составляла не более двух миллиметров. Рудюк, прикреплявший пластинку, снял ее на следующий день. Пластинка хранила запись сигнала, отпиравшего электронный замок. Сигнал «срисовали» и изготовили «ключ», т. е. устройство, этот сигнал воспроизводившее и работающее от батарейки для электронных часов.

«Ключ» немедленно опробовал все тот же Рудюк. Стальная дверь на удивление легко открылась, но оказалась не единственной — за ней была полированная деревянная, отпиравшаяся обычным ключом.

А сейчас Мосейкин, включил прослушивание квартиры. Сначала микрофон уловил два-три щелчка — это Вовенко отпирал ключом деревянную дверь. Потом послышалось смачное «пых» — это закрылась дверь стальная, плотно пригнанная к проему. Затем опять щелчок — захлопнулась деревянная дверь. Приглушенные шаги, шорохи. Видеть Вовенко наблюдавшие не могли — после нападения на свой загородный дом, Вовенко в городской квартире постоянно держал окна зашторенными. Предстояло ожидание. У приемника остался Рудюк. Мосейкин и Купцов спустились к «уазику», сели в него и укатили. Они должны были вернуться, когда совсем стемнеет, привезти с собой Ковригина.

Когда стемнело, вернулся «уазик», Рудюк узнал звук его мотора. Ковригин, Мосейкин и Купцов минут через пять беззвучно возникли на чердаке.

Свет в спальне Вовенко погас не раньше, чем еще через час.

— Не храпит? — шутливо спросил Ковригин.

— Пока вроде рано, — тихо отозвался Рудюк. — А самое хреновое, если у него бессонница.

Подождали еще с полчаса.

— Пора, — сказал Ковригин. — Не забывайте только ничего. Не исключено, что завтра здесь кто-то появится. В подъезде дома Вовенко было тихо, только в подвале журчала вода — где-то сорвало заглушку или сильно подтекал кран. Они поднимались без лифта, с интервалом в два-три шага. Рудюк шел первым. Дойдя до двери квартиры Вовенко, он вынул из кармана плоскую пластинку и приставил ее торцом к притолоке, чуть ниже уровня ручки двери. Почти одновременно он потянул за ручку. Плавно, без скрипа стальная махина поплыла, скользя на массивных, хорошо смазанных навесах.

Рудюк молниеносно сорвал сумку с плеча и извлек из нее связку отмычек. Воткнув первую отмычку в замочную скважину деревянной полированной двери, он рукой указал на лампу, освещавшую лестничную клетку. Купцов быстро вывинтил винты, крепящие плафон, крутнул лампу, площадка погрузилась в полутьму. Чувствуя, как у него мокреет спина и пробегают по затылку мурашки, Рудюк лихорадочно менял отмычки. Прошло не менее двух минут, пока замок удалось открыть.

— Все в стороны! — шепотом приказал Ковригин, вынимая из под пояса «Глок» — австрийский револьвер с коротким стволом, очень смахивающий на игрушечный, но стреляющий пулями калибра десять миллиметров.

Рудюк присел на корточки и толкнул полированную дверь. Оказавшись в квартире, он на полусогнутых ногах быстро шмыгнул в сторону, в проход из прихожей на кухню. В квартире царила тишина. Следующим в дверной проем нырнул Ковригин. Он сразу бросился к двери спальни… и почувствовал присутствие человека. Скорее интуитивно, или каким-то рудиментарным инстинктом определив положение невидимого врага, Ковригин сделал шаг в сторону, прижимаясь спиной к стене, а правой рукой схватил за шею человека-невидимку. Раскручивая его плавно со всем нарастающим усилием, словно метая диск, Ковригин сделал шаг к противоположной стене. Пришельцу из темноты пришлось с глухим стоном врезаться в стену верхней частью тела и по стене сползти вниз.

…Вовенко с трудом разлепил веки и поглядел на часы, стоявшие на столике. Без четверти пять. Уже совсем светло, как и положено летом. Голова болела. Это от того, что его ударили головой о стену? Запекшаяся кровь в ноздре и на верхней губе. Да, его слегка зашибли, но главное было потом. Он ведь специалист, обманываться не может — потом был пентотал натрия. Эликсир откровенности.

Значит, это тоже были профессионалы? Не надо торопиться, лучше все разложить, рассортировать… Итак, электронный замок на входной двери. Можно предположить, что кто-то из разработчиков схемы или непосредственных изготовителей решил разбогатеть — вроде того кретина Зубова, продавшего генератор обычным грабителям. «Прокол» тогда получился досадный, тем более что «гастролеры» исчезли, словно в воздухе растворились. Но случай не смертельный. Если они где-то нарвутся, и генератор всплывет, след все равно обрывается на Зубове, которого уже нет…

Он им много чего рассказал, он им практически все рассказал, что знал. И про клинику Ребковца, где опыты с психами проделывал, и про лабораторию в институте Панкова, и даже про шофера Сысоева, чем-то не угодившего своему шефу, оказавшемуся близким другом Папулова. Папулов сам во многом виноват: нельзя пользоваться такими средствами по любому поводу и при каждом удобном случае.

Так что же теперь делать? Рассказать Папулову, и пусть он, используя свои связи, блокирует дальнейшие действия этих ночных посетителей. А вдруг Папулов захочет убрать самого главного свидетеля — его, Вовенко? Да-да, заблуждаться не стоит, он — только шестеренка в механизме, управляемом Папуловым.

Черт побери, почему ученые всегда оказываются в роли слуг, «подхватчиков»? Что он сам получил в результате? Виллу, которая в этой стране нуждается в усиленной охране, «иномарку», которую тоже в любой момент могут поджечь, угнать, взорвать? Он же на привязи, на поводке, да и поводок не слишком длинный — сколько раз срывался его выезд за границу. Всякая шушера, спекулянты — если называть вещи своими именами — шастают туда и обратно чуть ли не каждую неделю. Да, у него есть валютный счет в банке, но когда он сможет добраться до того банка, вот главный вопрос. Тупичок, тупичок, Владимир Александрович. Ты считал, что управляешь Папуловым, поскольку дал в его руки такое оружие, поскольку многое организовал для него, а на поверку оказывается, что от тебя утаивают информацию. Что случилось с Черняком, где он? Зубов, Додонов, Сысоев — их устранили с твоей помощью, а кто знает, с чьей помощью уберут тебя и когда это случится? Нет, ни в коем случае нельзя признаваться. Ничего не произошло.

* * *

Ковригин вставил кассету, видеомагнитофон тихо щелкнул, «съев» ее, на экране появилась изгородь — бетонные столбы и сетка, сверху дополнительно протянута колючая проволока. Потом по экрану поехала черная «Волга». Она немного задержалась перед воротами, задняя правая дверь открылась, выскочил высокий мужчина, услужливо распахнул переднюю дверь, камера «взяла» крупным планом Папулова.

— Видишь, как расшаркивается перед шефом, — сказал Рудюк. — Это некий Марков. Занимался самбо и каратэ. Больше прославился как организатор, спортсмен не выше среднего. Потом промышлял куплей-продажей аудио- и видеоаппаратуры. Нашел большого босса Папулова. Насколько я понимаю, у него он исполняет обязанности начальника охраны. Учитывая физподготовку и габариты большого босса, это вроде бы ни к чему. Ну, для Папулова любая роскошь позволительна.

Изображение сменилось, теперь в кадре был особняк, построенный в виде буквы «Г». Более длинное его крыло, одноэтажное, располагалось перпендикулярно дорожке, ведущей к нему от выездных ворот, и прикрывало бассейн во внутреннем дворике. Еще с двух сторон бассейн был прикрыт довольно высоким, аккуратно подстриженным кустарником. Со второго этажа на бассейн смотрела просторная лоджия.

— Да, — бесстрастно прокомментировал увиденное Ковригин, — вкус у босса есть, специфический, правда. Я бы сказал, что особнячок этот выстроен в стиле латиноамериканских диктаторов. Сколько соток у него усадебка эта, Витя?

— На сотки в данном случае мерить не приходится. Я так полагаю, гектар с гаком. Там вон, видишь, теннисный корт. Эти деревца — фруктовые. Молодые, правда, потому что сад недавно разбит.

— А это у него в одноэтажном крыле сауна, что ли?

— Скорее всего. Но сейчас будет главное — интересный посетитель.

Теперь Папулов сидел в лоджии в изящном кресле с легким стальным каркасом. Казалось просто удивительным, что кресло его выдерживает. На Папулове были шорты и светлая майка. Напротив его в таком же модерном кресле располагался мужчина, одетый несмотря на жаркое время года (июнь выдался как никогда), в строгий костюм. Мужчина сидел вполоборота к снимавшей его камере, Папулов — анфас.

— Где у тебя стоп-кадр, Витя? Ага. Серьезный мужик.

У «серьезного мужика» было тяжелое лицо и аккуратная прическа.

— Знакомый тип, — пробормотал Ковригин.

— Еще бы! Щенников, заместитель начальника областного УВД, — весело выдохнул Мосейкин.

— Хорошо-хорошо! А с какого расстояния ты их брал, Витя?

— Метров с восьмидесяти, — ответил за Рудюка Мосейкин.

Камера продолжала фиксировать беседующих долго — минут пять, не меньше. Потом изображение исчезло, пошла светлая рябь. Мосейкин и Рудюк молчали, загадочно улыбаясь.

— Я вас насквозь вижу, джентльмены, — наконец, произнес Ковригин. — Сюрприз подготовили?

— Ничего от тебя не скроешь, начальник! — притворно засокрушался Мосейкин. — Ладно, вот запись их беседы. Он передал Ковригину листок с машинописным текстом.

«Щенников. Значит, двадцать второго июня?

Папулов. Да, в субботу. Два контейнера. Получатель первого — фирма в Стамбуле. Морем ближе всего.

Щенников. Да, по морю здесь рядом, считай. У тебя вот тоже — кусочек моря. Вода как получилась такой голубой? Папулов. Ерунда, морская соль. Это, понимаешь ли, запасные части. Выключатели, контакты.

Щенников. Понимаю, что контакты. И догадываюсь, что они серебросодержащие. Так что ты мне тюльку не трави.

Папулов. Никто ничего не травит. Этого добра на свалках — бери не хочу. А они за него валютой расплачиваются, как известно. Продаю я, заметь, по цене раз в пять большей, даже с учетом теперешних тридцати „деревянных“ за один „бак“. Одни налоги, которые я плачу этому государству, стоимость серебра в контактах окупят.

Щенников. Ладно, все путем. На сколько этот контейнер тянет?

Папулов. Тонны на две. Я уже точно не помню. Второй контейнер поменьше. Получатель — Ливийская Джамахирия, Триполи.

Щенников. В нем что?

Папулов. Медицинское оборудование.

Щенников. Чье производство?

Папулов. Мое собственное, есть у меня… (Конец съемки).»

— Впечатляет, — Ковригин отложил листок в сторону. Двадцать второе июня через шесть дней.

— Абсолютно точно, — подтвердил Мосейкин. — видеозапись сделана вчера утром.

— А расшифровка беседы?

— Тоже вчера. Есть у меня хороший знакомый по имени Юра. Почти совсем глухой, но разговаривать выучился прилично. Я имею в виду, что глухота у него врожденная. Так вот он по губам мне этот диалог и воспроизвел.

— Отлично воспроизвел. Да и съемка, что называется, уникальная.

— Чего тут уникального — ведь мы знали, что встреча планируется.

— Все равно повезло.

— Это уж точно, — согласился Мосейкин. — Все это поплывет по морю из нашего порта, я так думаю?

— Ты правильно думаешь, — кивнул Ковригин. — У нас есть время, чтобы проинформировать В. Д., а у него — чтобы принять меры.

* * *

Телевизор был черно-белым. С минуту назад закончилась передача. Виталий Дмитриевич сообщил ведущему и телезрителям, какие средства были спасены областной госбезопасностью от расхищения, от вывоза за границу. Называлась сумма несколько десятков миллионов рублей. Ковригин наверняка знал, что цифры взяты с потолка или еще откуда-нибудь, и с действительностью имеют мало общего. Его обескураживало другое — два папуловских контейнера благополучно уплыли, хотя оставалась уйма времени, чтобы помешать этому. Он известил В. Д. сразу же, а уж какими соображениями руководствовался тот… И тут случилось то, что обалдевшему от жары Ковригину сначала показалось галлюцинацией.

Лиля сказала:

— Коль, а я ведь этого человека знаю. Тон ее был странен, но Ковригин не сразу обратил внимание.

— Какого человека? — машинально спросил он, думая о своем.

— Ну, который выступал только что, заместителя этого… Фамилию я все время забываю.

— Вот как?! — на Ковригина словно холодной водой плеснули.

— Да, — Лиля старалась не смотреть на него. — Я тебе не должна была этого говорить. В-общем, это он мне посоветовал тогда обратиться в твою мастерскую.

— Н-да-а… — протянул Ковригин. — Мир, выходит, тесен.

После паузы он пригладил усы, откашлялся и спросил:

— Так что же — и схема была не настоящей?

— Нет, схема была настоящей. Все было настоящим… Понимаешь, брат, оказывается, письмо написал. Ну, туда… Незадолго до того, как он… умер в домике. Он предвидел, что с ним что-то случится. И вот случилось…

— Так ведь случилось зимой, а тебя вызвали когда?

— В середине апреля.

— И ты сразу пришла ко мне?

— Почти сразу. Дня через три. «В конце концов я ему первый предложил эту игру», — Ковригин вспомнил «пончика» — владельца «Ниссана».

— Коль, — продолжала Лиля умоляюще, — но ты не думай…

— Что я не должен думать? «Ладно, мы с ним профессионалы. Но почему она?..»

— Я раньше тебе хотела сказать. Да все думала, что ты сам знаешь. Ты ведь должен был знать, — она была готова расплакаться.

— Должен, должен, — Ковригин улыбнулся. Он просто заставил себя улыбнуться.

* * *

Вовенко сделал шаг в сторону, пропуская к газетному киоску какого-то толстяка в обтягивающей огромное пузо рубашке с темными от пота подмышками. Толстяк все-таки коснулся его локтя животом, и Вовенко, отойдя подальше, брезгливо вытер локоть носовым платком.

— Извините, вы не подскажете, здесь где-то поблизости должен быть дом быта, — высокий худой мужчина с усами словно из пустоты материализовался.

— К дому быта?

— Ну да, мне часы в ремонт надо сдать.

— Ах, да. Сядете на троллейбус пятого маршрута…

— Сяду. А вы сегодня в семь часов вечера должны быть дома, Вовенко, — тихо, но четко произнес мужчина.

— Что?!

— Ничего. В своей городской квартире, не в загородном доме. Охрану-то, я гляжу, сняли. И то дело, нельзя все время столько народу отвлекать.

Мужчина говорил тихо, совершенно невпопад жестикулируя, зачем-то показывая рукой вниз по улице. Вовенко вдруг почувствовал, что ему тоже следует говорить потише.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Я вам наносил визит. Ночью. С месяц назад, — мужчина продолжал улыбаться, усы его при этом слегка топорщились. — Мы с вами тогда поговорили. Я вас спрашивал, вы мне отвечали. Это очень хорошо, что вы о нашей беседе умолчали. Для вас в первую очередь хорошо. Итак, сегодня в девятнадцать ноль-ноль в вашей квартире за бронированной дверью. Не советую избегать встречи или приглашать какое-то третье лицо, — мужчина лучезарно улыбнулся.

* * *

Ковригин взглянул на часы, потом на окна квартиры Вовенко. Не спеша вошел в подъезд, подошел к лифту. Выйдя из лифта и направившись к двери в квартиру Вовенко, он обнаружил ее закрытой. Ковригин сунул руку в сумку, потом, оглянувшись, локтем нажал кнопку звонка, отступил к лифту. Не успел он сосчитать про себя до десяти, как бронированная дверь распахнулась. Одним длинным, пластичным прыжком Ковригин преодолел расстояние до двери, и Вовенко, не успев даже испугаться, с удивлением обнаружил, что входная дверь захлопнулась, деревянная полированная тоже закрыта, а гость стоит рядом с ним в прихожей и держит у его бока револьвер. То, что это был револьвер, Вовенко успел рассмотреть краем глаза — хотя возможность такая представилась всего на долю секунды, так как незнакомец левой рукой развернул его за плечи, поставив впереди себя и с непонятным весельем сказал:

— Если здесь кто-то еще есть, Владимир Александрович, ты умрешь на секунду раньше меня. Шагай вот сюда, налево. Вовенко прошел в комнату. Странное дело, он почти не боялся. Гость окинул комнату взглядом, развернул Вовенко еще раз, так, что тот вроде сам по себе сел на диван.

— Ну, знакомиться мы не будем, Владимир Александрович, — гость держал в правой руке черный револьвер с коротким толстым стволом, а левой рукой быстро двигал кресло к книжному шкафу сзади от себя. — Знакомиться, говорю, не будем, потому как я о тебе знаю довольно много, тебе обо мне знать неинтересно. Кстати, я предлагаю быть на «ты». Нет возражений?

Вовенко пожал плечами.

— В моем положении трудно диктовать условия, — криво улыбнулся он.

— Значит, договорились. Итак, я не обманывал сегодня днем. Я действительно был здесь однажды ночью…

— Кого вы представляете? — перебил его Вовенко.

— Мы ведь договорились перейти на «ты». Представляю я организацию. Какую, не стану уточнять. В этом направлении я вообще не смогу удовлетворить твое любопытство, Владимир Александрович. Жарко сегодня, правда?

— Жарко, — согласился Вовенко.

— Так вот, ты мне дал информацию о Папулове. Я сразу расставлю акценты. Информация записана на магнитофон. Папулов, естественно, твой голос узнает. Называй это шантажом, или как тебе еще заблагорассудится, но я дам Папулову запись для прослушивания, если ты сейчас не расскажешь мне все о ваших разработках психотропного генератора. Для начала мне хотелось бы выслушать нечто вроде лекции. Почти популярной. То есть, узнать, во-первых, на каких явлениях все это базируется?

— На каких явлениях? — Вовенко положил ногу на ногу, охватил колено скрещенными пальцами рук. Ковригину бросились в глаза его тощие плечи.

— Явления такие, — продолжал Вовенко, — что центральная нервная система — проще говоря, мозг — формировалась в геомагнитном поле. Поэтому она реагирует на малейшие изменения этого поля исключительно чутко — вот взять хотя бы «магнитные бури». Низкочастотные пульсации геомагнитного поля приходятся на диапазон от одной десятой герца до ста герц, а самая большая амплитуда этих пульсаций соответствует диапазону от восьми до шестнадцати герц. Человеческий мозг тоже продуцирует электромагнитные колебания, нервная система вообще является своего рода «электромагнитным образованием» в организме, поэтому внешние электромагнитные поля в первую очередь влияют на нее, по принципу «поле на попе». И, конечно, не случайно частота колебаний, продуцируемых центральной нервной системой человека накладывается на низкие частоты магнитного поля Земли, в диапазоне от ноль целых пяти десятых при дельта-ритме до тридцати пяти-сорока при гамма-ритме. Но в то же время любое действие нервной системы есть следствие химических реакций. Моя идея заключалась в том, чтобы поймать зависимость, так сказать, химии и электромагнетизма. Вот, например, при воздействии магнитным полем определенной частоты на мозг в нем увеличивается количество аммиака, а это значит, что усиливаются процессы анаболизма и наступает торможение, сонное состояние. Центр сна, кстати, локализуют в гипоталамусе — есть в мозгу такой отдел — так как он, по многочисленным наблюдениям, наиболее чувствителен к электромагнитному полю. Ну, а при других параметрах внешнего поля можно вызвать подавленное состояние, страх, депрессию…

— Угу, — перебил его Ковригин, кивнув. — Понятно, доходчиво. Меня вот что интересует: в прошлый раз ты упомянул о «детекторе лжи». Его разработки у вас на какой стадии? Это пока еще теория, или устройство такое сделано уже?

— Уже сделано, — Вовенко опять слабо улыбнулся.

Они оба вдруг словно бы со стороны на себя взглянули — милая беседа, любознательный дилетант внимает снисходительно-усталому профессионалу. Правда, у дилетанта на колене лежит револьвер, пуля из которого способна разнести череп профессионала вдребезги.

— Этот «детектор» в одном экземпляре или он уже… растиражирован?

— Сделано несколько образцов.

— Они все в этом городе?

В ответ Вовенко пожал плечами, неопределенно покачал головой. Тогда Ковригин сунул руку в «визитку», достал оттуда небольшой черный цилиндрик.

— В пределах этой квартиры и даже вне ее нас никто не может подслушать, — сказал он.

— Не в этом дело, — Вовенко вытер вспотевший лоб. — Я контролировал только процесс изготовления — если только я контролировал его полностью — а уж распределение без моего вмешательства происходило.

— Тогда ответь мне на совсем конкретный вопрос: в «замке» Папулова, который он в Григорьево поставил, это устройство есть сейчас?

— Скорее да, чем нет.

— Хм, тяжело с тобой беседовать. Улица Бородина, трехэтажный особняк с зелеными башенками, в котором ваш офис — там есть?

— Там нет.

— Но где-то же еще есть?!

— Есть в лаборатории НИИГР.

— Слава Богу, разродились. В самом здании института?

— Улица Тургенева, семь, цокольный этаж.

* * *

Эту квартиру Папулов купил для своей подруги. Подруге весной исполнилось двадцать семь лет. Когда-то она закончила экономический факультет местного университета, после чего работала в бухгалтерии завода электромеханического оборудования.

Инна — так звали подругу — никогда всерьез не занималась спортом, не изнуряла себя диетами, ела на ночь, любила подолгу валяться в постели — и тем не менее была стройной, гибкой, всегда выглядела свежей. Она умудрялась даже выглядеть моложе своих двадцати семи еще лет на пять.

Папулов встретил ее случайно. Она напомнила ему победительниц различных конкурсов, где критериями служат соотношение объема бюста и бедер, длина ног, линия ягодиц и тому подобные параметры. Трудно сказать, чего у него было больше — настоящей, естественной страсти или желания подражать богатым людям на цивилизованном Западе или нефтяном Востоке, берущим в жены фотомоделей и победительниц конкурсов красоты. Итак, Папулов приобрел для Инны квартиру. Конечно, поближе к центру. Разумеется, с телефоном. Этот телефон зазвонил, вернее, даже зачирикал — звук его напоминал пение какой-то экзотической птицы — в тот момент, когда Папулов пил сок на кухне.

— Инна, сними трубку, — крикнул он.

— Ты ведь тоже рядом с телефоном, а мне ползти неохота, — отозвалась подруга Папулова.

Столик с телефонным аппаратом в самом деле находился с другого края кровати. К тому же Инну обижала конспиративность их отношений, ведь у Папулова не было семьи, чего прятаться.

— Подними, подними. Может тебе любовник звонит, а я его спугну, — нельзя было понять, шутит Папулов или говорит серьезно. Инна знала его уже больше года, но никак не могла научиться различать полутона.

Вздохнув, Инна перекатилась через кровать, сняла трубку. Но то, что она услышала, удивило ее: мужской голос потребовал Олега Федоровича.

— Кого? — переспросила Инна.

— Олега Федоровича Папулова. Позовите его к телефону.

Папулов стоял в двери спальни, голый, огромный, обросший по всему телу густой темной шерстью. Инна показала пальчиком с длинным наманикюренным ногтем сначала на трубку, потом на него. Секунды шли. В итоге разыгравшейся пантомимы Папулов все-таки подошел и взял трубку. Голос не был знаком ему. Однако собеседник представился:

— Я — полковник Фомин из областного управления КГБ.

Естественно, о Фомине он слышал, хотя встречаться не приходилось. Задавать в этой ситуации вопросы типа: «Как вы узнали, что я здесь?» мог только кретин. Папулов ответил почти машинально:

— Чем могу быть полезен?

— Не могли бы вы сегодня подойти ко мне в семь часов вечера?

Можно было спросить: «Зачем?», или сослаться на неотложные дела. Но Папулов лишь уточнил:

— На улицу Пархоменко?

На этой улице находилось областное управление.

— Нет, зачем же, тут дело несколько частного характера…

И он подробно разъяснил Папулову, где следует быть в семь часов вечера, попросив никого больше не посвящать в содержание их разговора.

Отдав трубку Инне, Папулов провел ладонью по вспотевшей плеши и попытался отгадать, каким образом там стал известен — нет, не номер телефона, и не то, что он вообще здесь бывает, — а сам факт его нахождения здесь в данное время. Его машина стоит за квартал отсюда. Сейчас за ней наблюдает старший лейтенант милиций, которому он неплохо платит. Подводить Папулова лейтенанту с точки зрения финансового благополучия невыгодно. Никто из приближенных не знал, куда он едет, телохранителей он не брал в подобных случаях, поддерживая с ними связь по радиотелефону. Инна? Исключено, он ее сам выбрал. Выходит, его «вели», за ним следили. Значит, Линник не всемогущ.

Папулов поглядел на часы в хрустальном корпусе, стоявшие на ночном столике — без четверти шесть.

Без трех минут семь Папулов позвонил у неприметной двери с задней стороны дома. Обычно за подобными дверями размещаются ЖЭКи, детские комнаты милиции, разные конторы с ничего не значащими названиями. Дверь открылась, являя взору Папулова ухоженный интерьер: приятного цвета обои, идеально ровный пол, покрытый квадратиками розового и зеленого линолеума. От входа влево размещалась покрытая голубым пластиком дверь, она была полуприкрыта, за ней слышался стук пишущей машинки. Фомин — следовало полагать, что дверь Папулову открыл именно он — жестом показал посетителю на другую дверь, распахнутую настежь. Руки он не подал, только кивнул в ответ на приветствие Папулова. На вид ему было лет пятьдесят пять — пятьдесят семь. С коротким седым «ежиком», худой, одетый в летний костюм, состоящий из серой куртки с короткими рукавами и такого же цвета брюк. Он напомнил Папулову в силу какой-то странной ассоциации хромированную деталь механизма. Жестом худой жилистой руки Фомин указал посетителю на кресло, сам занял место с противоположной стороны стола, на котором были только телефонный аппарат и лампа.

— С чего начнем, Олег Федорович? — Фомин посмотрел на него в упор. — С хорошей новости или с плохой?

— Я не знаю, собственно, о чем вообще идет речь, — мощные плечи Папулова, обтянутые тонкой, мягкой материей, поднялись и опустились.

— Вот как? Тогда для начала новость ни плохая, ни хорошая. Нейтральная, так сказать. Но это не значит, что она неинтересная.

Фомин наклонился к столу, щелкнул чем-то невидимым, и сразу пошло, как понял Папулов, воспроизведение разговора. Беседа, очевидно, была включена не с самого начала. Первый голос произнес: «Черняк Григорий Маркович». Второй голос спросил: «Где вы живете?» Далее один голос спрашивал, а голос того, что назывался Черняком, отвечал.

Вопрос. Где вы работаете?

Ответ. Малое предприятие «Руно».

В. Кем работаете?

О. Водителем.

В. Восемнадцатого марта прошлого года, в понедельник, произошла авария на трассе по пути из города в аэропорт. Вы ехали позади машины, которая разбилась?

О. Да.

В. Кто с вами еще был в машине?

О. Саричев.

В. Кто такой Саричев?

О. Это… он из конторы шефа, из главной фирмы.

В. Кто ваш шеф.

О. Папулов.

В. Что за прибор был тогда у Саричева?

О. Устройство… дистанционное.

В. Чем это устройство управляло?

О. Другим каким-то прибором, тем, что в подголовнике размещался.

В. Что это был за подголовник?

О. Это… в кресле водителя, в автомобиле того депутата.

В. Какого депутата?

О. Не знаю, не помню…

В. Значит, вы ехали следом за машиной того депутата — вы и Саричев?

О. Да, ехали. Саричев говорил мне, на каком расстоянии… держаться.

В. И что же тогда случилось?

О. Когда тот… что впереди, подъехал к повороту, Саричев включил…

В. Дистанционное управление?

О. Да, дистанционное управление, и машина, что впереди…

Тут Фомин опустил руку под стол, и диалог прекратился. Папулов отметил про себя, что отвечавший говорил странно протяжно, нельзя было понять, то ли он пьян слегка, то ли засыпает от изнеможения.

— Восемнадцатого марта прошлого года в автокатастрофе погиб депутат Верховного Совета республики Анатолий Шостак. Установлено, что он бросил управление машиной на несколько секунд, находясь в состоянии, похожем на обморочное. Это состояние у него было вызвано генератором электромагнитного излучения, вмонтированным в подголовник кресла водителя. Управлял генератором, дистанционно, тот самый Саричев, который только что упоминался в прослушанной вами беседе. Вы не помните Саричева?

Папулов на несколько секунд задумался.

— Да, помню, — сказал он. — Работал у нас такой.

— Работал? Сейчас, значит, уже не работает?

— Вроде бы. Не могу припомнить, извините. Народу у меня во всех подразделениях не меньше двухсот человек.

— Да, предприятий и филиалов у вас много. Но все-таки, как мне кажется, Саричева вы должны помнить.

Фомин открыл ящик стола и выложил на стол фотографию, где был запечатлен Папулов и еще двое каких-то мужчин. Папулов был обращен к объективу правой стороной, в профиль, он что-то говорил в момент съемки. Мужчина в центре повернул голову к Папулову и внимательно его слушал.

— Вот. Этот, в центре — Саричев.

— Да, кажется, он. Но я не помню, когда это было, чтобы мы вот так стояли вместе.

— Помните, стало быть, что стояли, но не помните, когда.

Фомин положил на стол еще один снимок, отпечатанный с того же негатива, он изображал группу во весь рост.

— Может, конечно, и такое быть, — Фомин спрятал оба снимка.

— Но ведь вы не станете отрицать свое знакомство с неким Ребковцом Семеном Михайловичем.

Папулов настороженно поднял густые брови.

— Ну-ну, Олег Федорович, помните вы его, помните. Близко, правда, вы с ним не сходились. Не тот масштаб, личности несоизмеримы. Хотя, если посмотреть с другого конца — Ребковец выглядит довольно крупной фигурой. Как-никак главный врач областного психо-неврологического диспансера. Он утверждает, что достаточно хорошо знаком с вами. Хотите ознакомиться с его показаниями?

— Нет, зачем же? — влага скопилась на переносице Папулова, под бровями в глазных впадинах, он машинально собрал ее двумя пальцами. — Я не отрицаю, что знаком с Ребковцом.

— И хотя, как я уже сказал, вы близко не сходились с ним, все же Ребковец утверждает в своих показаниях, что достаточно широко сотрудничал с вами. Или с вашей… фирмой. Все-таки прочтите его показания, хотя бы вот здесь, — перед Папуловым на стол легли несколько страниц машинописного текста. По нумерации страниц, он понял, что они извлечены из какой-то папки или подшивки. И то, что номера страниц были двузначными, заставило Папулова прикинуть, сколько страниц вообще могло быть в такой папке или подшивке. Нет, в томе. Это ведь так называется — том дела.

События восьмилетней давности моментально вытеснили все из сознания, заставив настоящее уйти куда-то очень далеко, так что и девушка Инна в квартире, купленной для нее, и автомобиль, оставленный под надзором старшего лейтенанта — все стало не более реальным, чем картинка в журнале. Папулов остался один на один с угрожающей ситуацией, читая очень медленно — у него всегда в моменты опасности появлялось какое-то непонятное, неестественное спокойствие. Строчки проходили перед его глазами, подтверждая предположения и догадки: «И это он должен был сказать, и это скрыть не мог». Он с самого начала знал, что Ребковец, если окажется в подобной ситуации, поведет себя именно так. Все дело в том, что Ребковец в подобной ситуации не должен был оказаться, он, Папулов, сам ему это гарантировал. Поэтому теперь он не злился, не досадовал, не сокрушался. Он искал выход. Однако времени было слишком мало.

— Вы прочли уже… — скорее подтверждение, чем вопрос послышалось Папулову в голосе человека в сером, и он машинально отодвинул от себя листки по гладкой поверхности стола. Папулов почувствовал, что не просто вспотел. Обильная влага пропитала майку на спине и на животе, струйки стекали по шее, щекотали. Но это не вызывало ни раздражения, ни даже ощущения неловкости. «Рабочее состояние, — как определял давным-давно его тренер по борьбе. — Нормальная реакция здорового организма.»

Папулов достал из кармана брюк свежий, хранящий сладкий запах духов «Нина Риччи» платочек, аккуратно вытер им лоб, щеки, шею и ответил:

— Да, прочел.

Его собеседник, словно он такого именно ответа и ожидал, слегка кивнул, спрятал показания Ребковца в стол.

— У вас возникает вопрос: для чего я все это вам показал? — неожиданно добродушно и даже беззаботно как-то спросил Фомин. Настолько добродушно и беззаботно, что Папулов ощутил прилив жара к лицу и легкое покалывание в кончиках пальцев рук.

— Если и возникает, то только внутренне, — с улыбкой ответил он. — Про себя, так сказать. Вопрос, адресованный себе. Здесь ведь вы спрашиваете.

— Это не совсем так, а может быть, и совсем не так. У нас беседа, так что ритуал, где за вопросом одной стороны должен обязательно следовать ответ другой стороны, вовсе не обязателен. Вы ведь не просто глава крупной фирмы, что само по себе вызывает уважение. Вы еще и руководитель партии, правда, не очень многочисленной и влиятельной. Пока. Он взглянул на Папулова. Тот ничего не ответил.

— Да, — продолжал Фомин. — И на период этого «пока» я хотел бы вам посоветовать сменить ориентиры. «Ориентиры — это точное указание на Линника или?..»

— Я не совсем понимаю…

— Вы все прекрасно понимаете, Олег Федорович. Времена меняются, мы с вами на пороге больших перемен. Сейчас, как принято выражаться, канун значительных событий. Но в события надо не вмешиваться, а входить, вы уж поверьте моему опыту. Синхронно входить. Даже революции делаются не силами масс, более или менее многочисленных, и уж никак не волей вождей, а Ее Величеством Историей.

Тут уж Папулов почувствовал себя окончательно сбитым с толку. Тон собеседника и раздражал — профессор, поучающий дилетанта — и подавлял.

— Все меняется, как в калейдоскопе, — продолжал Фомин. — Случись наша встреча при наличии того же… — он сделал обдуманную паузу, — … материала лет десять назад, разговор был бы другим, это я откровенно должен признать. Но… Люди обязаны меняться. Не приспосабливаться к обстоятельствам, нет, но всегда быть на уровне понимания, как выражались в застойный период. Период этот давно прошел, сейчас у нас девяносто первый год, июль кончается…

* * *

Папулов ткнул пальцем в темноту над зелено-желтым крошечным глазком подсветки выключателя и вздрогнул: на мягком диване совершенно расслабленно и безмятежно располагался незнакомый ему мужчина. Высокий лоб, длинноватый нос, темно-каштановые усы, густой загар, мускулистые предплечья, спокойно лежащие на коленях крупные, но аккуратные кисти рук. Первым побуждением Папулова, чисто рефлекторным, было потянуться рукой к малозаметному квадратику, чуть выше выключателя. Квадратик этот казался деталью сугубо декоративной. Однако штучка эта декорацией не была. Над каждым электрическим выключателем располагалась такая же безделушка: в спальне, в кабинете рядом с письменным столом, на притолоке двери, выходящей в лоджию, в прихожей. Стоило прикоснуться пальцем к квадратной пластине размером два на три сантиметра, как возникал сигнал, который потом многократно усиливался и поступал в то место, что Ковригин назвал «КП». А оттуда незамедлительно выезжали боевики, несшие круглосуточное дежурство.

Папулов прикоснулся к сенсорному датчику мимолетно, словно снимая соринку или стирая какое-то пятнышко.

— Заблуждаешься, дражайший, — серьезно, даже как-то устало произнес усатый мужчина. — Логика отсутствует — раз я сюда проник беспрепятственно и без последствий, то уж здесь-то должен был со всем разобраться. Присаживайтесь, тем более, что апартаменты — ваши.

Папулов, внешне очень спокойный, не спеша подошел к стулу — тяжелому, с резной спинкой, с мягким сиденьем, обтянутым темно-зеленым бархатом. Он взялся своей огромной рукой за спинку, размещая стул поудобнее, и вдруг метнул его в мужчину на диване. Движение было резким, неожиданным, от дивана Папулова отделяло не более трех метров, — словом, шансов у противника не осталось никаких. Поэтому Папулов немедленно сделал к дивану длинный плавный шаг, напоминающий плавный прыжок крупного животного. И ощутил сокрушительный удар по ребрам с правой стороны. Боль, резкая, лишающая сил и способности думать о чем-то, кроме самой боли, заставила опустить руки, согнуться. Достаточно было одного толчка в спину, чтобы тяжелая туша рухнула на диван.

— Сюда смотреть! — послышался требовательный голос. Папулов повернул голову и увидел в руке усатого черный револьвер с толстым коротким стволом. Усатый стоял, широко расставив ноги. А рядом с ним возник невысокий широкоплечий крепыш с рыжеватой недельной бородкой.

— Отключай его! — бросил усатый. Крепыш направил на Папулова цилиндр, по виду напоминающий электрический фонарик…

… Примерно через полчаса из квартиры Папулова спокойно вышли двое мужчин. Один из них, высокий и худой, с усами, нес спортивную сумку с надписью «Бейсбол».

* * *

Звонок разбудил Виталия Дмитриевича.

— Виталий Дмитриевич, — рокотал в трубке бархатный бас, — я был у вас неделю назад.

Фомин вспомнил обладателя баса еще до того, как тот завершил фразу.

— Да, — сказал он. — Я вас прекрасно помню. Что случилось? Почему вы звоните в такое время?

Времени было без четверти два ночи.

— Я по телефону всего не могу рассказывать. Нам надо срочно встретиться. Я считал, что мы обо всем договорились, достигли полного взаимопонимания. Зачем же тогда?…

— Что «тогда»?

— Мне кажется, это были ваши люди.

— Какие люди? В чем все-таки дело?

* * *

В подземном переходе возле Курского вокзала в Москве Мосейкину преградили путь двое молодых людей. Прохожим могло показаться, что двое друзей встретили третьего. Один из встретивших похлопал бородача по плечу — может быть, излишне сильно, так что у того подогнулись колени и он пошатнулся.

— Ослабел, брат… — встречавший взял бородача под руку, другой подхватил у него видавший виды атташе-кейс, и вся троица устремилась по переходу дальше. Только у поворота невысокий широкоплечий бородач остался один, ощущая противную, до тошноты слабость, боясь пошевелить левой рукой — несколькими минутами раньше в ней, чуть повыше локтевого сустава, вспыхнула адская боль.

Он ожидал нападения каждую секунду. И все же оказался к нему неподготовленным. Легкий вроде бы хлопок по правому плечу отозвался вдруг острой болью в подреберье, потом боль, словно эхо, вернулась в руку, многократно усилившись, затем вошла в голову, отчего заломило над правой бровью. И едва он успел глотнуть воздуха, чтобы не задохнуться, как раскаленные тиски опять сжали его левую руку. Он прямо-таки облегчение испытал, когда из его правой руки плавно уплыл куда-то «дипломат». Мосейкин постоял с минуту, отмечая, как сияние неоновых ламп становится ярче, а фигуры в толпе обретают отчетливость, потом двинулся к выходу из туннеля. Выйдя на площадь у вокзала, он машинально взглянул на часы — половина одиннадцатого вечера — добрался до остановки троллейбуса, сел в первый подошедший, проехал несколько остановок, выскочил, будто бы в самый последний момент сообразив, что ему нужно сходить, когда снизу уже поднимались, толкались, шипели… Прошло не меньше часа с тех пор, как Мосейкина столь бесцеремонно остановили в переходе. В микрорайоне, выросшем неподалеку от окружной дороги лет пять назад, в бело-синей двадцатиэтажной башне, в квартире на седьмом этаже раздался звонок. Двое мужчин стремительно и одновременно двинулись к входной двери. На пороге, ослепительно улыбаясь, стоял Мосейкин. Он вытянул вперед руки, повернув их ладонями вверх.

— Ну, ты, однако… — протянул Ковригин. — Что так долго добирался? Где тебя ошмонали?

— В подземном переходе, сразу же, как только я спустился с перрона.

— Угу… — удовлетворенно констатировал Ковригин. — А я спокойно пошел поверху. Хорошо так пошел…

— Зато все случившееся очень не понравится ребятам, завладевшим моим кейсом, — помотал годовой Мосейкин. — То-то они сначала возрадуются, обнаружив там видеокассету, то-то они станут предвкушать…

— Заходи, — пригласил Ковригин, — не стой на проходе. — Знакомься с хозяином квартиры. — Он едва заметно улыбнулся. — Нелегальной.

— Женя, — протянул руку мужчина, молчавший до сих пор. — Пошли к столу, вы с дороги.

— Пошли-пошли, — подбодрил Ковригин, — у него пиво датское, баночное.

— Да, — продолжал Мосейкин, усевшись за стол, — откроют они кейс, достанут кассету, воткнут ее в видик, а там — эстрадный концерт.

— Что-нибудь стоящее? — с веселым сочувствием спросил хозяин квартиры.

— Нет, — пренебрежительно махнул рукой Ковригин. — Дребедень. Наша современная молодежь.

— Да уж, — согласился Мосейкин, — исповедь господина Папулова намного дороже стоит.

— Папулов все из своих мозгов вытряхнул, — кивнул Ковригин.

— Всю мерзость, что там держал. Во, Женя, эта штука, этот их «детектор лжи» — пентотал натрия — по эффективности на порядок как минимум превосходит. Я бы это устройство назвал «стимулятором откровенности». Куда там химии! Человек в полнейшем сознании находится. Даже, я бы сказал, мыслительные процессы заметно активизируются. Если эта папуловская исповедь будет представлена достаточно широкой публике, бывший наш покровитель Виталий Дмитриевич, и его шефы, прямые и непрямые, — никогда не простят нам.

— То-то, — хмуро произнес Мосейкин. — Мы все оглядываемся, как бы они на нас не обиделись, все норовим прощения заслужить. А они, хозяева жизни, папуловы, фомины и иже с ними… Да ну их к… Мне, мужики, кейса жаль. Я его давно купил, столько воспоминаний с ним связано. Я его, между прочим, в семьдесят девятом купил. Диплом я тогда только что защитил. Был такой магазинчик на Старом Арбате…

Content

КРУТОЙ СЮЖЕТ 1993, № 1
Жорж Сименон
ЗНАКОМАЯ МАДАМ МЕГРЭ
Элери Квин
ОДНИ ШПИОНЯТ, ДРУГИЕ УБИВАЮТ
Владимир Моргунов
ПРОФЕССИОНАЛЫ

Жорж Сименон ЗНАКОМАЯ МАДАМ МЕГРЭ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Честь шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Элери Квин ОДНИ ШПИОНЯТ, ДРУГИЕ УБИВАЮТ

Владимир Моргунов ПРОФЕССИОНАЛЫ Повесть