Горбунов Валерий

Светов Александр Абрамович

Хруцкий Эдуард Анатольевич

Свиридов Георгий Иванович

Горянов Леонид Борисович

Пашинин Владимир Афанасьевич

Пушкарев Ким Михайлович

Маргелов Василий Филиппович

Васильев Владимир Ефимович

Галицкий Алексей Васильевич

Пальмова С

Кулаков А

Преображенский Владимир Сергеевич

Львов Михаил Львович

Рогачёв И

Немухин И

Вихрев О

Коньков Б

Герои среди нас (Сборник статей)

ГЕРОИ СРЕДИ НАС

(сборник повестей)

ИЗДАТЕЛЬСТВО "ФИЗКУЛЬТУРА И СПОРТ"

Москва 1970

Составитель В. Пашинин

Грудь многих ветеранов советского спорта украшают ордена и медали, полученные ими за подвиги, совершенные на полях сражений в годы Великой Отечественной войны. Там, где всего труднее, где требовались колоссальное физическое напряжение и выдержка - и на передовой линии, и в глубоком вражеском тылу, - находились эти закаленные, мужественные люди. Они служили примером, по ним равнялись остальные. Прочитав эту книгу, посвященную 25-летию победы над фашистской Германией, читатель познакомится с воинами-спортсменами, которые вместе со всем советским народом доблестно защищали Родину от нашествия гитлеровских полчищ.

В. МАРГЕЛОВ,

генерал армии, Герой Советского Союза,

председатель Федерации борьбы самбо СССР

БУДЬТЕ ГОТОВЫ!

Я часто думаю об истоках мужества. О том, какими путями обретают его люди. Иногда говорят: это качество врожденное, оно приходит с молоком матери. Но мне думается, объяснять мужество наследственностью неверно. Мужество, стойкость, отвага, решительность - эти качества и ряд других, тоже очень важных и нужных, выковываются, воспитываются.

Этот вывод неопровержимо и каждодневно подтверждается практикой.

Для выработки характера прежде всего требуется, чтобы советские юноши и девушки были идейно убежденными людьми, чтобы они ясно понимали свой долг перед Родиной, перед Коммунистической партией. Это - главное. Здесь же я хотел бы, однако, осветить один вопрос - роль спорта, физической культуры в воспитании мужества.

Собственно, об этом убедительно повествует каждый рассказ, опубликованный в сборнике. Но я обращусь к своему личному опыту. Моя воинская жизнь - с юношеских лет до сегодняшнего дня - неразрывно связана со спортом. Еще в детстве я начал ходить на самодельных лыжах, играл в футбол и волейбол. В курсантские годы занялся легкой атлетикой, гимнастикой, плаванием, стрельбой. Разумеется, не расстался и с лыжами - во всех отношениях очень полезным видом спорта. Да и сейчас, хотя мне шестьдесят, не упускаю случая, чтобы в воскресный день не пройти десяток-другой километров на лыжах.

Тренировки и состязания закалили меня, что помогало в трудной обстановке лучше выполнять воинский долг.

Вспоминаю кампанию против белофиннов зимою 1939/40 года. Жестокие морозы. Непрерывные бои. Мы, лыжники, действовали в глубоком тылу противника. Иной раз настолько уставали, что сердце было готово выскочить из груди. Оно и выскочило бы, если бы дать себе слабинку. Однако именно в тот момент, когда казалось, что уже все кончено, что сил больше нет, и появлялось "второе дыхание". А это значит, что человек поборол себя, проявил максимум воли.

Во время тех боев на фронте гремело имя краснофлотца Посконкина. Кто он? Комсомолец, спортсмен, участник многих соревнований на Балтике. Он отправлялся в самые рискованные операции, требовавшие смелости и физической выносливости, и всегда образцово выполнял боевую задачу.

- Без спорта я не мог бы так воевать, - говорил Посконкин. А воевал он как герой, и ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Не спать сутками в засаде; срочно подтащить тяжелые патронные ящики; совершить стокилометровый поход с полной боевой выкладкой; пронести на плечах раненого товарища - разве сможет все это сделать физически не закаленный человек?

Для закалки хороши все виды спорта. Конечно, я особенно ценю парашютизм и самбо. Но это уже личные симпатии, а для воспитания мужества, повторяю, подходит любой вид спорта. Эту мысль хочется особенно подчеркнуть потому, что в последнее время мы слишком много говорили о немногих видах и всегда с добавлением: "это спорт мужественных". Вряд ли это правильно.

Думается, что и в хоккее среди "ледовых бойцов" может оказаться человек слабой воли, и среди мастеров фигурного катания, где нет силовой борьбы, есть немало спортсменов-бойцов, людей высокого мужества.

А такой массовый вид спорта, как городки? О мастерах этой народной игры пишут в сто раз меньше, чем, например, о хоккее или футболе, и это представляется мне несправедливым.

В игре рабочих коллективов видится мне не только мастерство меткого броска, но и русская удаль. А ведь это именно то, что необходимо.

Снова обращусь к лыжам. Помню, в 1931 году мы, восемнадцать курсантов, совершили переход с полной боевой выкладкой из Минска в Москву. Это было тяжелое испытание. Когда пришли в Москву, от лыж остались лишь тонкие дощечки. Но дошли. Уверен: этот поход сыграл немалую роль в том, что все восемнадцать стали командирами Красной Армии, все воевали, и воевали так, как того требует присяга.

В воздушно-десантных войсках солдаты и офицеры занимаются десятками видов спорта. О парашютном не говорю - в каждой части имеется команда мастеров самого высокого класса. Недаром первое место в Вооруженных Силах держат именно десантники. На их счету около 400 рекордов СССР и мира. Нет нужды рассказывать и о самбо. Каждый наш десантник - самбист. Мы стремимся возможно шире внедрять стрелковый и охотничий спорт, кроссы, плавание, автомотоспорт, тяжелую и легкую атлетику.

За последние годы в войсках получила широкое распространение атлетическая гимнастика. Она привлекает тем, что не нуждается в сложных снарядах. Наши воины занимаются в обычном силовом городке. Кроме того, по специальным комплексам проделывают упражнения с гантелями и эспандером. И надо видеть, как в течение одного года наливаются силой парни, которые прежде не могли три-четыре раза подтянуться на перекладине. Если раньше они неуверенно выполняли учебные задачи, то, став спортсменами, вышли в число отличников боевой подготовки.

Да, спорт выковывает многие замечательные качества, и об этом хотелось бы говорить словами фактов.

Мужество.

Во время войны мне довелось командовать полком балтийских моряков, а позднее - гвардейской дивизией. Приходилось каждый день заботиться о разведке. Кого же я выбирал для этой ответственной задачи? Спортсменов. Ведь надо было по-пластунски преодолевать значительные расстояния, снимать проволочные заграждения, пробираться через минные поля, вести рукопашную, бесшумно убирать вражеских часовых, а потом тащить по многу километров связанного "языка". Такое под силу лишь очень смелому и закаленному физически человеку. И не было случая, чтобы спортсмены подвели.

Кто-нибудь скажет: "Да ведь это на войне!".

Да, на войне. Но спорт помогает стать настоящим бойцом именно в мирное время.

Вот еще примеры.

Товарищество.

Однажды лейтенант Юрий Беленко во время парашютных прыжков попал в страшную беду: стропы перехлестнули купол основного парашюта и запасного. Лейтенант падал. Но он не терял присутствия духа, боролся, чтобы дать жизнь куполу. И все же он бы погиб, если бы на помощь не пришли товарищи. Комсомолец Анатолий Чекирда крикнул:

- Стол!

Друзья поняли его. Схватив "стол" - брезентовое полотнище, на котором укладывается парашют, - пятеро спортсменов побежали к месту, куда падал Беленко. Они были в комбинезонах и тяжелых специальных ботинках. Двести метров бега - поистине героический бросок! - и под падающим человеком оказалась зажатая крепкими руками парусина…

Лейтенант Беленко остался жив. Он и сейчас занимается спортом и добился выдающихся результатов.

Дисциплина.

Служил в одном нашем полку молодой боец Николаев. Быстро овладевал профессией десантника. Но вот беда: допускал нарушения дисциплины. То на несколько минут опоздает на занятия, то забудет доложить о выполнении задания. Конечно, можно было бы обойтись с ним круто, но ведь Советская Армия сильна именно сознательной дисциплиной. Помогли спортсмены. Произошло это так. Николаева назначили в отделение, где все до единого - спортсмены. Получив учебную задачу, они стремились выполнить ее как можно быстрее и лучше. Николаеву пришлось равняться на них - стыдно было перед товарищами. Когда в полку началась подготовка к парашютным соревнованиям, перед ним поставили вопрос: или подтянешься, будешь, как все, или не примем в команду. А надо сказать, что десантника ничто так не огорчает, как уменьшение числа прыжков с парашютом. И Николаев преобразился. Он точно выполнял каждое задание. Теперь он - образцовый воин и один из лучших спортсменов полка.

Мастерство, быстрота реакции, выносливость.

На полигонах воздушно-десантных войск имеются "штурмовые полосы". На них учатся десантники. Преодолеть такую "полосу" может только разносторонний спортсмен.

Вначале - прыжок с вышки. Уже в воздухе десантник ведет огонь из автомата, бросает гранаты; едва оказавшись на земле и освободившись от парашюта, он на канате перебирается через пропасть; атакует дом, в котором засел противник, забирается с оружием на третий этаж; быстро спускается, по бетонным трубам перебирается на другую улицу; приемом самбо обезоруживает часового; на полном ходу вскакивает в кузов грузовика, вытаскивает водителя, и сам ведет автомобиль.

Одно только перечисление задач дает представление о том, сколькими видами спорта приходится заниматься десантнику. Тут и парашютизм, и стрельба, и альпинизм, и легкая атлетика, и городки (практически - гранатометание в цель) и т. д.

Да, без спорта нельзя стать настоящим воином!

Я горячо советую юношам, которые хотели бы проверить себя, заслужить уважение, заняться борьбой самбо, парашютным спортом. Это очень пригодится в жизни, поможет формированию твердого характера.

И на земле и в просторах пятого океана они будут чувствовать себя настоящими мужчинами, бойцами.

Мы живем в тревожное время. Американцы ведут грязную войну во Вьетнаме. Разжигают захватническую войну на Ближнем Востоке израильские экстремисты. Поднимает голову неофашизм в Западной Германии. Империалисты пытаются нарушить единство стран социалистического лагеря.

Надо быть начеку.

Скажу, что роль спорта понимают и наши враги в империалистических странах. Там тоже заботятся о крепких бицепсах. Но цели физического воспитания у нас и в странах капитала совершенно противоположны. У нас физическая культура и спорт - средство коммунистического воспитания, подготовки к труду и обороне Родины. У них спорт - средство отвлечения молодежи от классовой борьбы, одурманивания ее ядом захватнических войн, ядом реваншизма.

Об этом необходимо помнить.

Я от души желаю нашей славной молодежи закалять свою волю, воспитывать в себе мужество, подражать тем героям, о которых рассказывает эта книга.

Я от души желаю всем советским юношам обрести качества бойца, воина, готового в любое время и в любой обстановке - в труде, на соревнованиях или в настоящем бою - отдать все силы и победить во имя нашей родной социалистической Отчизны.

А. ГАЛИЦКИЙ

СТАРТОВАЯ ПЛОЩАДКА

…Нас воспитал Комсомольск.

Алексей Маресьев

Уже в вестибюле Дома молодежи сквозь прозрачные стены видишь богатство этого сказочного дворца. Просторнейшие залы, гостиные, плавательный бассейн… Масса света, воздуха и цветов. Голубые ели, привезенные грузинскими садоводами. Комфортабельная мебель, изготовленная рижскими мастерами. Стены и потолки украшены литовскими декораторами…

На этом самом месте с парохода "Колумб" высадился в тайгу комсомольский десант. В год, когда росли корпуса тракторных заводов Харькова и Сталинграда, строились Магнитка и Кузбасс, а широкий плес Днепра перехватила плотина знаменитой гидроэлектростанции, здесь началось строительство города. На краю земли, в таежной глуши тогда можно было увидеть как бы всю страну. На палатках, поставленных на берегу Амура, алели надписи: Москва… Ленинград… Киев… Одесса… Иваново… Нижний Новгород… Более шести тысяч первопроходцев из двадцати областей, краев и республик!

А теперь Комсомольск-на-Амуре - один из красивейших городов нашей Родины. Широкие проспекты, многоэтажные дома. На одном надпись: "Улица имени первого комсомольского вожака города Ивана Даниловича Сидоренко…"

В годы первой пятилетки имя этого двадцатилетнего парня гремело по всей стране. О Сидоренко писала "Правда". Он отличился на строительстве завода комбайнов в Запорожье. На Харьковском тракторном поставил мировой рекорд по укладке бетона и был премирован заграничной поездкой. Потом строительство Днепрогэса и, наконец, Комсомольск…

- Было трудно, - вспоминает о том времени один из ветеранов строительства Г.И. Колесниченко. - Молодежь приехала в тайгу, одетая по городскому. Обувь в первые же дни разбилась. Доставлять что-нибудь сюда было не менее сложно, чем, скажем, теперь на Луну. Впрочем, - улыбается Григорий Иванович, - связь с Луной сейчас как будто бы налаживается… Пили препротивнейшую шульту - пихтовый портвейн, как ее тогда называли, - спасались от цинги. Из Хабаровска пришла посылка. Обрадовались. Думали, витамины. А когда раскрыли - о боже! - драгоценнейшие алмазы. Кто-то по ошибке отправил. Медсестра Миля Ленцова зарыдала от горя…

Сидоренко создавал в тайге производственные коммуны. Труд, учение и спорт… За спорт Иван Сидоренко радел горячо. Сам отличный стрелок и лыжник, он не представлял себе комсомольца рохлей и слабаком. Дружил Сидоренко с сыном болгарского революционера Костой Стояновым, врачом, решившим вместе с советскими ребятами, как сам говорил, "строить форпост социализма на Тихом океане". Коста был ангелом-хранителем комсомольчан и неистощимым оптимистом. Бывало, вместе с Сидоренко зайдут в землянку и давай тормошить тех, кто уселся за карты: "Зачем тянете короля за бороду?! На воздух, на лыжи - и никакая цинга не возьмет". Теперь Коста Стоянов в Болгарии, генерал. Отличился в войне с фашистами, освобождая свою родину.

…Дважды на стройку приезжал Александр Фадеев. Беседовал писатель и с комсомольским вожаком. Сидоренко рассказал о нуждах строителей. А потом Фадеев в обстоятельном письме в ЦК ВЛКСМ Александру Косареву предлагал выслать строителям "известное количество физкультурных принадлежностей (аппаратов, футбольных мячей, спортивных костюмов и т. д.), подобрать группу преподавателей…"

На стройку послали партию бутсов. Это случилось еще до того, как маршал Василий Блюхер и лучшие строители Комсомольска - Алексей Смородов и Михаил Дурнев - замуровали в отверстии каменной глыбы на берегу Амура акт о закладке города. Заспорили, кому дать бутсы. Футболистам? Сидоренко предложил премировать бригаду Григория Андрианова. Интернациональную, как ее называли. Бригада состояла из представителей 21 национальности. Ребята трудились не только на совесть, а с выдумкой. Другие при корчевке сначала подрубали корни, потом вагами и веревкой валили дерево. Андриановцы действовали по-иному. Набрасывали веревку, поддевая ее двенадцатиметровой рогулей, на вершину дерева. Потом всем гуртом принимались тянуть: кто повыше - ближе к дереву, кто пониже - брались за конец веревки. Могучие были ребята - сгибали дерево в три погибели. Дерево клонилось-клонилось, рвущимися корнями вздымало землю и падало! Четыреста процентов нормы давала интернациональная.

И вот рекордсмены получили возможность сменить лапти (которые плели сами) на добротные бутсы. В футбол заиграли несколько позже. А пока, после корчевки, ребята бережно прятали футбольные доспехи и снова надевали лапти - не износить бы дорогой подарок…

Где сейчас Андрианов? Поныне живет в Комсомольске. Механик городской типографии. Я познакомился с ним на стадионе, где местные мастера играли очередной матч первенства страны.

Уже в августе 1932 года, когда стройка только начиналась, благодаря стараниям Ивана Сидоренко лучшие спортсмены стройки поехали на краевую спартакиаду в Хабаровск. Их называли "таежные люди", а они показывали класс и побеждали… А сколько Сидоренко хлопотал, чтобы открылась лыжная станция. И ее действительно открыли в… шалаше. Еще жили в бараках, но уже строили стадион. Налаживали рабфак и вечернюю спортивную школу. Это оттуда вышли первые тренеры Комсомольска.

- Ваня Сидоренко был героем стройки, - рассказывает Колесниченко. - Таким он был и на войне.

Я очень признателен Григорию Ивановичу. Он помог мне познакомиться с письмами Ивана Сидоренко, которые тот писал с фронта своей жене. Вот два из них.

"Дуся, здравствуй! В общем, мы деремся здорово, по-дальневосточному. Фашисты чувствуют наши удары. Только самолетов маловато, а фашисты нас бомбят, но это не так уж страшно. Пишу эти строки под гул артиллерии и разрывы фашистских мин, лежу в окопе, зарывшись в землю, а значит, в безопасности. Но скоро атака, к которой я приготовил гранаты. Ношу их в сумке, в карманах и сплю на них. Верю, что они меня выручат. До свидания. Ваш Иван".

"Это письмо вам пишу под разрывами снарядов и свинцовым дождем пулеметов и автоматов, но, несмотря на это, я жив и здоров, почти не ранен, хотя все время нахожусь на передовой и бью фашистов. Особенно тяжелый бой был 3 августа, в котором я лично из снайперской винтовки убил девять фашистов. Возможно, об этом вы прочтете в сводке Информбюро. Возможно также, получите извещение, что я убит 5 августа, но не верьте, так как я был окружен и упал под пулеметным огнем фашистов и в часть попал только на второй день, когда меня занесли в списки убитых. Как видите, я воскрес. Вот и все. До свидания, мои дорогие. 8/VIII 1942 г.".

Это было последнее письмо Ивана Сидоренко. Имя героя занесено в Книгу почета городской комсомольской организации. Его именем названа не только улица, но и школа №11, которую строил Сидоренко и в которой учились его сыновья. Старший сын - Николай - много лет бороздил на наших судах Тихий океан, а недавно, закончив вечернее отделение политехнического техникума, стал работать в Комсомольске механиком цеха. Остальные сыновья тоже трудятся в городе юности. Юрий - технолог, Петр - старший мастер, а самый младший, Василий, демобилизовавшись из армии, поступил слесарем на завод "Амурсталь" в мартеновский цех, тот самый, который строил его отец.

Они живут в городе сбывшейся мечты.

* * *

Помните последние строчки "Педагогической поэмы"? Антон Семенович Макаренко писал: "Мои горьковцы тоже выросли, разбежались по всему Советскому Союзу. Для меня сейчас трудно их собрать даже в воображении. Никак не поймаешь инженера Задорова, зарывшегося на одной из грандиозных строек в Туркменистане, не вызовешь на свидание врача Особой Дальневосточной Вершнева…"

Шершнев - такова настоящая фамилия героя "Педагогической поэмы" - живет в Комсомольске. Отличный спортсмен, переплывавший Амур в суровую непогодь. Николай Шершнев знаменит тем, что оборудовал здесь первый рентгеновский кабинет. Тридцать четыре года врачует комсомольчан этот человек богатырского вида. В городе его знает каждый, и когда с ним идешь по улице, то буквально на каждом шагу слышишь уважительное: "Здравствуйте, доктор!".

Со многими интересными людьми познакомился я в Комсомольске. Но особенно запомнилась одна встреча. Смуглое, с резкими чертами лицо этого худощавого человека сразу же показалось знакомым. Пока я силился вспомнить, где же его видел, нас представили:

- Участник велопробега Комсомольск-на-Амуре - Москва Сергей Сырнев.

Парень из Котельнича, Сергей поехал строить город юности уже квалифицированным модельщиком и разносторонним спортсменом. Велосипедист, лыжник, конькобежец, хоккеист - Сырнев был из плеяды первых в стране значкистов ГТО. И поныне, как реликвию, хранит он этот значок, крепившийся на цепочке.

Сырнев не только строил в тайге новый город, он создавал здесь, на пустом месте, и спорт. Ему всегда хотелось придумать что-нибудь интересное, зажечь молодежь романтикой, он сам был романтиком в лучшем смысле этого слова.

Еще до начала знаменитого велопробега через всю страну Сырнев вместе с другим комсомольцем - Костей Зангиевым - предпринял шлюпочный поход Хабаровск - Владивосток. Потом снова на шлюпках Комсомольск - Хабаровск. Против течения Амура! А о своенравии Амура-батюшки, о его суровой волне наслышан каждый. И уже тогда неугомонные парни задумали новый, поистине героический, переход.

- Мы поставили перед собой цель, - рассказывает Сергей Сергеевич, - пройти через всю страну и сообщить советским людям о том, что город в тайге - есть. Наш Комсомольск!

9500 километров прошли они по труднейшей трассе. Они - это инженер Антон Тимохов, токарь Николай Бычков, мастер ОТК Александр Гаврилов, выпускник Ленинградского института физической культуры им. Лесгафта Александр Княжевский и модельщик Сергей Сырнев.

- Кое-кто думает, - рассказывает Сырнев, - что мы взяли собрались да поехали. Нет, долго и тщательно готовились. Не меньше, чем нынешние спортсмены, мы понимали, что такое тренировка. Полтора месяца, как говорится, входили в форму. Бегали кроссы, а где, как не в тайге, найдешь такую пересеченную местность, что и не выберешься? Взбирались на велосипедах на крутые сопки. "Режимили" строжайшим образом. Никто из нас не знал, что такое вино и табак.

…Им не подбирали каких-то особых велосипедов. Сами пришли в магазин и купили обыкновенные машины Пензенского завода. Внешне неказистые, они послужили ребятам как настоящие боевые кони.

Итак, 12 июня 1937 года, в день пятилетия Комсомольска, старт.

Комсомольск - Хабаровск… Чита - Улан-Удэ… Слюдянка - Иркутск… Этапы большого пути.

- Самый, пожалуй, тяжелый этап, - вспоминает Сырнев, - первый. Бездорожье. На пути бутовый камень. Только на четвертый день вышли к знаменитой Волочаевке. Но и тут много не накрутишь. Горы, болото и… мошкара. Тяжело дался и Яблоневый хребет. Брали, что называется, с боем. Населенные пункты редко-редко. Через 50 - 60 километров. Все время наедине со стихией… Мы спешили. Стремились добраться до Москвы в точно назначенный срок. Не знали отдыха. Первую дневку провели уже в Иркутске. А за весь пробег дневной отдых позволили себе всего три раза: кроме Иркутска - в Красноярске и Свердловске.

Радушно встречали таежники посланцев комсомольского города. Сырнев до сих пор помнит многих из этих людей. Разве забудешь старика бурята, который приютил их в ночную непогоду? Одинокий старик жил в саманном домике. Ближайший населенный пункт в ста километрах.

- Он напоил нас соленым чаем, - рассказывает Сырнев, - и дал на дорогу большую связку баранок. Не иначе, берег для красного дня. Когда мы, жалея старика, попытались отказаться, он заплакал. А разве забудешь красноярского парня, выручившего нас в беде?! Гаврилов, заглядевшись на встречающих нас девчат, залетел в кювет и вдребезги сломал машину. Неизвестный парень, не раздумывая, отдал Гаврилову свой велосипед. А ведь в то время велосипед в тайге был примерно то же самое, что ныне - автомобиль. И дорого, и не достанешь. Добравшись до Москвы, мы первым делом вспомнили великодушного парнишку, выслали ему новую машину и почетную грамоту города Комсомольска.

Спортсмены Комсомольска финишировали в Москве не 15 сентября, как было назначено, а досрочно, на десять дней раньше… Велосипедисты доставили рапорт Центральному Комитету партии от строителей, отметивших пятилетие своего города.

"Грандиозный пробег" - так назвала спортивный подвиг комсомольцев газета "Правда".

Вернувшись на родной Амур, Сергей Сырнев стал вожаком спорта в Комсомольске. Строил стадионы, воспитывал первых мастеров спорта, превращал родной город в город здоровья.

- А потом война. Воевал в 9-й гвардейской дивизии.

- В девятой? - переспросил я, не веря своим ушам. - Под Москвой?

- И под Сталинградом…

Мы переглянулись. Так вот где я видел этого человека! Сержант-минометчик 22-го полка 9-й гвардейской дивизии, я шел с ним по одним боевым дорогам. Сырнев обнял меня, как друга…

…Сергей Сырнев пошел на фронт со своим мотоциклом. Воевал в разведке. Я не стал расспрашивать его о подвигах, потому что понимал - воевать в девятой, защищавшей Москву, бок о бок с панфиловцами и конниками Доватора, да к тому же в разведке, было само по себе подвигом. Зная, что Сырнев спортсмен, командование поручало ему ответственные задания, Сергей, как никто другой, мог быстро обернуться на лыжах, пройти много километров по целине, зачастую под носом у врага. Он был неутомим и находчив и, увенчанный многими боевыми наградами, прошел дорогами воинской славы до Кенигсберга.

Уже было далеко за полночь, а мы все вспоминали девятую… Вспоминали генерала Белобородова, комиссара Бронникова, знаменитого пулеметчика Валентина Хаметова, отбившего за день десять вражеских атак. А потом, когда отхлынуло волнение, Сырнев рассказал историю своей семьи.

Сырневы - это целая династия спортсменов. Жена Клавдия из славной плеяды хетагуровок. Она - электросварщица и замечательная лыжница. Сын Саша - футболист и хоккеист. Младший сын Иван увлекся парусными гонками. Но есть еще другая спортивная ветвь этой фамилии - семья брата Сергея Сырнева - Александра. Александр - отличный лыжник и баскетболист. А его жена Вера сильнейшая лыжница Хабаровского края. Четверть века не уступает лыжни своим соперницам. Вере Ивановне уже за сорок, а она недавно получила звание мастера спорта. Сын Юрий - студент медицинского института - пловец. В 16 лет стал мастером спорта.

Да разве только семья Сырневых стала спортивной! Ныне в Комсомольске немало таких. И, как эстафету, приняло молодое поколение спортивные дела отцов.

В канун XV съезда ВЛКСМ по трассе Комсомольск - Москва был дан старт автомотопробегу. Его участники несли факел из органического стекла, врученный им первостроителями Комсомольска. В рукоятке факела-ампулы - горсть земли, взятая на месте закладки первого завода города юности, и амурская вода.

Мотоциклы въехали прямо в зал лужниковского Дворца спорта. Факел был вручен Герою Советского Союза Алексею Маресьеву.

- Алексею Маресьеву, - сказал мне Сырнев, - комсомольцы вручили эстафету с нашей землей и водой не только потому, что он Настоящий Человек, о ратном подвиге которого знает весь мир. Мы знаем Алешу Маресьева как одного из строителей нашего города. Здесь он работал лесорубом, ходил на лыжах, играл в хоккей. Здесь он поступил в аэроклуб.

А вот что говорит сам Алексей Петрович Маресьев:

- Коллектив строителей Комсомольска был одним из моих воспитателей. Он научил меня, как и других юношей и девушек, преодолевать трудности, привил те черты характера, которые очень пригодились и помогли в дни Великой Отечественной войны.

Да, Комсомольск был стартовой площадкой для подвига!

Был у Маресьева в Комсомольске друг - Петя Шемендюк. Такой же, как и он, строитель и тоже отличный спортсмен. Накануне войны Маресьев и Шемендюк вместе окончили Батайскую школу летчиков. Но хоть на фронте их пути разошлись, в боевых биографиях двух комсомольчан много общего.

…Это было летом 1943 года. В небе над поселком Моховом, что на Орловщине, разгорелся воздушный бой. Четырнадцать против четырех. Фашистские "мессершмитты", пользуясь численным преимуществом, атаковали со всех сторон наших "яков". Стервятники взяли в клещи один из наших самолетов. Другой смело ринулся ему на выручку. Своими решительными действиями ястребок расстроил боевой порядок "мессеров", но сам, объятый пламенем, врезался в землю. Тройке советских самолетов удалось ускользнуть от фашистов, и они, низко пролетев над землей, покачали крыльями: "Прощай, боевой друг!".

На том месте, где упал наш самолет, жители поселка воздвигли памятник. Памятник неизвестному солдату. Но впоследствии местные комсомольцы - следопыты боевой славы решили узнать, кто же был этот отважный советский ас, отдавший свою жизнь за товарищей. Начались раскопки. Были найдены обломки кабины и мотора, а также планшет. В нем фотография летчика с орденами Ленина и Красного Знамени на гимнастерке. Это был Петр Шемендюк. Но тогда сельского учителя Генриха Дмитриевича Ададурова, в прошлом офицера морской авиации, озадачил вопрос: а где же останки летчика, где парашют?

Начались поиски, в которых активное участие принял журналист из Комсомольска-на-Амуре Александр Сутурин, по крупицам добывший много ценных подробностей о герое пилоте.

Что же удалось выяснить? Раненый летчик выбросился с парашютом из горящего самолета. Шемендюк укрылся в воронке от снаряда. Кругом бушевал огонь - шла перестрелка. Летчик, перевязав обрывками парашюта перебитую руку и обгоревшие ноги, пополз, как в свое время его друг Алексей Маресьев, на восток. В деревне Дьяге, из которой только что ушли немцы, крестьянка Евдокия Михеева накормила Петра, сделала ему перевязку. Она же познакомила Шемендюка с партизанами, которые доставили его в прифронтовой госпиталь,

"Гангрена руки" -таков был диагноз врачей. Петр лежал в различных госпиталях страны, четыре операции пришлось ему перенести, но спасти руку не удалось. Летчику предложили демобилизоваться. Но шла война, и Шемендюк, как и Алексей Маресьев (кстати, Алексей не раз бывал в госпитале у Петра), сделал все возможное и невозможное, чтобы остаться в строю и добиться направления в истребительную авиацию. Сейчас Герой Советского Союза Петр Семенович Шемендюк (на его боевом счету 261 боевой вылет и 24 сбитых вражеских самолета) живет на Балтике и работает заместителем управляющего "Калининградэнерго".

- Да, далеко не последнюю роль сыграла в жизни Шемендюка и моей, - поделился в беседе со мной Алексей Маресьев, - спортивная закалка. Росли не хлюпиками, не неженками. В жгучие морозы выходили на Амур, чтобы скрестить хоккейные клюшки. А когда потребовалось, выдержали кое-что и потрудней.

Люди из легенды. Но легенда эта - сама жизнь. Прекрасная и удивительная!

В. ПАШИНИН

БЕССМЕРТНЫЙ КАПИТАН

Война только началась. Сводки Совинформбюро день ото дня становились тревожнее, но горестное "наши войска оставили…" еще почти не появлялось в них.

По вечерам затемненные московские улицы будто вымирали, но днем по тротуарам по-прежнему текли толпы людей, двери магазинов были раскрыты, на перекрестках бойко торговали мороженщицы, и казалось, что отступление наших войск - это всего лишь временное недоразумение. Скоро, может быть даже завтра, все станет на свое место - Красная Армия нанесет могучий удар и победит врага.

В один из тихих вечеров, когда в московском небе еще не рвались снаряды зениток, мы, группа слушателей городского клуба радистов, отправились в кинотеатр хроники. Здесь шли первые документальные фильмы о войне. С палочками "эскимо" удобно расположились в креслах, медленно погас свет и вдруг…

Будто сойдя с экрана, в зал вошел знаменитый бас Александр Пирогов. Остановился, обвел зрителей суровым взглядом и трудно, словно не шли у него слова, запел:

- Летел на битву капитан Гастелло.

Летел, как сокол. Выше облаков…

Это было что-то другое, совершенно необычное. Таких песен о бойцах мы, семнадцатилетние, еще не слышали. Такой войны не знали.

Я не помню, что показывали дальше. Осталось в памяти только раскатисто-громовое:

- Народ, способный на такую смелость,

Ни покорить, ни победить в бою нельзя!

Такую смелость! - вот что было главное. Вот чему учил, к чему призывал подвиг летчика Гастелло. И с его именем в мое сознание и в сознание многих моих товарищей впервые по-настоящему вошла война.

В октябре мы уже воевали. Потом долгими месяцами, годами шли к победе. На этом трудном пути мы узнали цену смелости и меру мужества. Многие были отмечены боевыми наградами. Но все равно: под Москвой или Сталинградом, на Днепре или у стен рейхстага - капитан Гастелло был с нами как правофланговый, первым стоял в строю самых бесстрашных.

С той поры прошло больше четверти века. Многое стерлось в памяти, и, что там греха таить, встретишь иной раз невзначай фронтового друга - да и не сразу узнаешь.

Но Гастелло… Его подвиг воспет в музыке и стихах. Сегодня, раскрыв газету, мы можем узнать, как на Сахалине, в поселке Гастелло, живут и трудятся рыбаки, лесорубы. Гастеллой назвали инженеры жаропрочный сплав для первых реактивных двигателей.

"…Пароходы, строчки и другие долгие дела" - так встречаем мы ныне капитана Гастелло. Образ легендарного летчика запечатлен в бронзе и мраморе. Его строгое, мужественное лицо смотрит на нас с полотен картин в Дворцах культуры, клубах, музеях.

И кажется иной раз: может быть, он и при жизни был вот такой - монолитный, точно высеченный из гранита?

Его юность прошла в Муроме - небольшом русском городе на крутом берегу Оки. Тихий был городок, с церквами и церквушками, купеческими лабазами, гостиным двором на центральной рыночной площади.

В тот год, когда умер Владимир Ильич Ленин, рабочий-металлист Франц Павлович Гастелло привел с собой в железнодорожные мастерские семнадцатилетнего сына Николая: был Франц Павлович литейщиком. У вагранки стал и его сын. Но одна специальность, даже такая почетная, как литейщик, не устраивала юношу. Разрастались мастерские, становились паровозоремонтным заводом, и новые дела и планы захватили Николая.

"Основы токарного дела", "Обработка металла" - такие книги появились в его домашней библиотеке.

- Смышленый был паренек, - рассказывает мне старый мастер паровозоремонтного завода Иван Яковлевич Зиновьев. - И шустрый. Эх, как он лихо голубей гонял! Вот здесь, вот…

Мы сидим в небольшом дворике дома, где жили рабочие семьи Гастелло, Зиновьевых, Борисовых. Секретов у соседей не было, дети росли вместе, все знали все друг о друге.

Но рассказ о голубях почему-то не нравится Дарье Григорьевне Борисовой. Думала ли она, "с мальства знавшая Николку", что со временем станет в своем же доме сотрудницей музея Николая Гастелло? Правда, сейчас музей перевели в центр города, куда к окской пристани прибывают "Ракеты" и "Метеоры" с сотнями туристов, но все равно она хорошо поставленным голосом, только лишь сильно, по-владимирски, нажимая на "о", рассказывает о том, как любил Николай играть на гармошке.

- Заберется в смородину - и знай себе наигрывает, знай себе поет. Пел он, правда, неважно. Потому и в смородину прятался. Стеснялся, значит.

- А еще в футбол здорово играл, - вставляет Иван Яковлевич.

Но и футбол не по душе Борисовой. Она - про мандолину.

- Купил самоучитель и, знаете, научился!..

Но оставим стариков наедине со своими теплыми и грустными воспоминаниями, а сами пройдем на стадион.

Сегодня он, конечно, не такой, каким был в двадцатых годах. Его строили сами рабочие, и одним из застрельщиков этого дела был Николай. А когда построили, создали свою железнодорожную команду "Локомотив", капитаном единогласно избрали Николая Гастелло. Зимой команда выходила на лед, играли в хоккей.

Простейший инвентарь спортсмены изготавливали сами. Да и как могло быть иначе, если их капитан был жаден до любого дела и все, что можно, старался смастерить своими руками? Лобзиком выпиливал рамочки и полочки. Выточил из дерева и отполировал черепаху - украшение для комода, а уж футбольные щитки-то…

Они сохранились, эти вещи, сделанные руками Николая Гастелло, а рядом с ними лежат потускневшие от времени, но хорошо отточенные коньки-гаги. На них Гастелло выступал и в соревнованиях по скоростному бегу. Он был в основном составе сборной команды клуба имени Ленина, участвовал в соревнованиях на первенство общества "Локомотив" в Москве.

Но что же это за команда такая - клуба имени Ленина? Да все та же самая. Просто, управившись со стадионом, молодые рабочие-железнодорожники построили еще и клуб, назвав его именем великого вождя. В этом клубе часто бывал Николай Гастелло. Конечно, не как случайный посетитель. Он играл в драмкружке, и живы в городе люди, которые хорошо помнят его голос, несущийся со сцены.

- Мы синеблузники, мы профсоюзники!

В зале улыбались. Профсоюзная команда "Локомотив" выступала в синих футболках…

В конце двадцатых годов в городок приехали швейцарские футболисты. Это было неслыханно - международный матч в Муроме! Выступать против зарубежных гостей доверили лучшей команде "Локомотив", которую возглавил Николай Гастелло. Много собралось зрителей. Приехали даже из Владимира, из Нижнего Новгорода.

Свидетели той памятной встречи сейчас вспоминают, как перед игрой волновался Николай Гастелло. Больше всего он боялся, что не сдержится кто-нибудь, допустит грубую игру.

- Помните, мы - советские спортсмены! - говорил он, и таким суровым друзья не видели его никогда.

Первый тайм окончился безрезультатно. А во втором футболисты в синих футболках начали долгий штурм ворот гостей. Незадолго до конца игры Гастелло хорошо прошел по правому краю, передал мяч в центр, и набежавший Александр Сикачев забил гол. Это была победа!

А теперь отвлечемся на минуту от рассказов людей, знавших Николая Гастелло, от пожелтевших от времени документов. Сопоставим факты. Рабочий-литейщик. Но он непрестанно учится, овладевает новыми профессиями: токаря, фрезеровщика. Постоянный участник кружков самодеятельности. Конькобежец и хоккеист. Вожак футбольной команды. Книголюб. Комсомолец. Не по анкете - по делам! Таким предстает перед нами этот человек, и теперь нам становится совершенно очевидным, понятным его следующий шаг.

"От модели - на планер. С планера - на самолет!" - таков был комсомольский призыв тех лет, и, конечно же, он задел самые глубокие струны в душе Николая.

Он так и начал - принес товарищам модель самолета. Она не летала, а лишь бегала по полу. Но… "Какой радостью горели черные глаза этого всегда серьезного юноши!"

Эти слова взяты из характеристики, написанной преподавателем вечерней школы, в которой учился Николай Гастелло. Учитель, видно, был литератор, и в характеристике говорится о взволнованных чувствах, о румянце на щеках, но, право же, здесь эти слова совсем не лишние. Они ярче, полнее раскрывают перед нами образ Николая Гастелло. И хотя сегодня еще точно не доказано, но историографы города полагают, что Гастелло был первым, кто с примуромских берегов взлетел в небо на планере. А в 1930 году Николай Гастелло уже занял место в кабине боевого самолета. Это был год, когда он стал коммунистом.

Он немало повоевал на своем веку. Был на Халхин-Голе. Бомбил базы белофиннов зимой 1939/40 года. С первого дня Великой Отечественной войны эскадрилья бесстрашного и мужественного командира Николая Гастелло наносит сокрушительные удары по эшелонам, складам боеприпасов, живой силе фашистских захватчиков.

А 26 июня…

Возвращаясь на свою базу после боевого задания, самолет капитана Гастелло попал под огонь зенитной артиллерии врага. Пробит бензобак. Пламя охватило самолет.

Можно было как-то спастись… Выпрыгнуть с парашютом, наконец. Но внизу враг. И тогда капитан Гастелло развернул теряющую управление машину и точно направил ее на колонну фашистских танков.

Страшной силы удар обрушился на врага. И вместе со своим командиром в этот удар вложили всю силу своей любви к Родине второй пилот лейтенант Г. Скоробогатый, штурман лейтенант А. Бурденюк, стрелок-радист младший сержант А. Калинин. Посмертно они награждены высокими правительственными наградами. Мы, к сожалению, еще мало знаем о них. Но знаем главное: верные воинской присяге, они были непреклонны в бою до конца.

…Прошли годы. Сегодня, когда поезд останавливается на станции Муром, пассажиры, выйдя на привокзальную площадь, идут к гранитному обелиску, рядом с которым установлен бронзовый бюст летчика. К подножию памятника кладут цветы. Стоят в скорбном молчании…

А если отправиться дальше, - новый, помолодевший, в башенных кранах город встречает вас. И новые стадионы построены в нем. Как большой спортивный праздник проходят соревнования футболистов на Кубок имени капитана Гастелло. Его оспаривает немало команд, но все-таки первыми обладателями этого почетного приза были футболисты "Локомотива", наследники спортивной славы своего первого капитана.

А ныне в борьбу за Кубок вступили и волейболисты. Соревнования стали междугородными. Имени Николая Гастелло!

Капитана Военно-Воздушных Сил СССР.

Капитана футбольной команды "Локомотив".

Бессмертного капитана.

В. ГОРБУНОВ

ЛЫЖНЯ, ВЕДУЩАЯ В ЛЕГЕНДУ

Стояла зима тридцать седьмого года. Двадцатиградусный мороз сковал землю, сделал снег колючим и жестким.

В Подрезкове, излюбленном месте московских лыжников, проводились гонки. Сборные команды крупнейших предприятий столицы оспаривали первенство в эстафетах.

…Последний этап. Один за другим резко уходят на решающий десятикилометровый круг гонщики. Седьмым рванулся высокий лыжник. Вслед ему закричали:

- Нажми, Лазарь!

- Не подкачай!..

И он не подкачал. Обошел соперников одного за другим и мокрый, разгоряченный, предельно уставший пересек финиш, принеся победу своей команде - сборной Первого Московского часового завода. Друзья подхватили его на руки и принялись качать. А те, кто стоял рядом, восхищенно говорили:

- Вот это воля!

- Настоящее мужество!

Да, часто на трассах лыжных гонок в пылу жарких состязаний проявлял свои бойцовские черты Лазарь Паперник. На заводе, куда он пришел после окончания фабзавуча, его по праву считали физкультурным вожаком. Без Лазаря не проходило ни одно спортивное событие. Он мечтал окончить институт физкультуры, стать тренером. И еще ему очень хотелось выполнить на лыжне норму мастера спорта.

Война разрушила мечты. Уже 27 июня вместе со многими спортсменами Москвы Паперник был зачислен в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения.

Задания исключительной важности выполняли небольшие отряды "бригады отважных", как потом назвали ОМСБОН. В самое тяжелое время, в первые месяцы войны, когда превосходящие силы противника рвались к Москве, им было поручено минировать подступы к столице, подрывать мосты, железнодорожные пути, шоссейные дороги. А когда враг был отброшен, небольшие лыжные отряды омсбоновцев отправились за линию фронта.

"Пусть горит земля под ногами оккупантов!" - с этим наказом партии уходили спортсмены, чтобы громить фашистов в их глубоком тылу.

О боевых делах спортсменов-воинов можно рассказывать долго. На самые опасные, самые ответственные дела вызывались идти недавние легкоатлеты, лыжники, боксеры, борцы, штангисты, гребцы… И, возвратившись, они неизменно докладывали:

- Приказ выполнен!

За доблесть и мужество в бою многие спортсмены-воины награждены орденами и медалями, а более двадцати удостоены звания Героя Советского Союза. Первым в ОМСБОНе Золотой Звездой был отмечен подвиг Лазаря Паперника.

…Прошли годы. Ныне на выставке "Посвящается защитникам Москвы" внимание посетителей привлекает полотно известных художников П. Соколова-Скаля и А. Плотнова. Мастера кисти увековечили подвиг Паперника и его товарищей по оружию.

…Окраина деревушки, полуразрушенный сарай, на склонах - вражьи трупы. Горстка советских воинов в белых маскировочных халатах отражает натиск озверевших фашистов. Среди героев красноармейцев поднялся во весь рост молодой боец. В его руке - противотанковая граната. Сейчас…

О том, что произошло и что предшествовало развязке ожесточенного боя, этот рассказ.

* * *

Шел январь 1942 года. Получив сокрушительный удар на подступах к Москве, гитлеровские орды покатились вспять. На одном из участков фронта враг попытался приостановить наступление советских войск, решив создать в деревне Хлудневе, откуда как на ладони виднелась пролегающая поблизости дорога, мощный огневой заслон.

- Разгромить опорный пункт противника! - приказал командир 328-й дивизии. - Лазнюка ко мне!

Лазнюк командовал одним из лыжных отрядов ОМСБОНа, приданным дивизии. Его отряду, численностью до роты, была поставлена задача первым ворваться в Хлуднево.

Цепочкой пошли приказы:

- Выбить противника из деревни! Мой заместитель - политрук Егорцев. Его заместитель - Паперник.

На войне смотрят далеко вперед. На жизни.

…Тщательно смазаны лыжи, проверены автоматы, диски с патронами. Подвязаны к поясу противотанковые гранаты.

- Становись!

К безвестной смоленской деревеньке путь лежал через лес. И никто, конечно, не предполагал тогда, что эта лыжня - самый важный, самый главный старт для всех, а для большинства - последняя лыжня… Но ведущая в бессмертие.

Совершив более чем тридцатикилометровый бросок, группа Лазнюка к вечеру добралась до цели. Лазнюк подозвал Паперника:

- Возьми двоих бойцов. Выясните обстановку.

На задание с Паперником отправились Евгений Дешин и Михаил Ястребов. Больше часа отсутствовали разведчики, а когда вернулись, доложили командиру, сколько в деревне солдат, в каких домах они разместились, где находятся танки, минометы, артиллерия…

Сведения были ценные, но малоутешительные.

- Сильны, сволочи… - сказал политрук Егорцев. - Что думаешь делать, командир?

С ответом Лазнюк не спешил. Когда он получил задание, комдив сообщил ему, что по предварительным данным в Хлудневе засел лишь небольшой вражеский отряд - в полроты. А на проверку выходило, что тут - целый гарнизон. Гитлеровцы, вероятно, успели подтянуть подкрепление. Как же быть? Но приказ есть приказ!

- В ружье! - прозвучала команда, и на небольшой опушке, где выстроились лыжники, зазвучали слова политрука:

- Товарищи! Наши разведчики установили, что в деревне - до батальона немцев. Артиллерийская и минометная батареи. Несколько танков. Нас много меньше. На одного - двадцать гитлеровцев. Но мы - бойцы, мы спортсмены. Командир приказал взять деревню. Мы возьмем ее, товарищи.

После выступления Егорцева Лазнюк поставил задачу подразделениям. Распределил по группам людей, назначил старших. И заключил:

- Сигнал к атаке - две зеленые ракеты.

…Тишина. Только дыхание людей да поскрипывание снега. Быстро сгущаются сумерки. И чем они становились плотнее, тем больше ощущался холод.

Незаметно с тыла приблизились к деревне. Залегли. Синими тенями, сливаясь с темнотой и снегом, вперед поползли Лазарь Паперник, Валерий Москаленко, Иван Бойченко и Евгений Дешин. Поползли туда, где взад-вперед расхаживали вражеские часовые.

Минуты кажутся вечностью. До предела напряжены нервы. Настораживает каждый шорох. Малейшая оплошность - и враг ударит огнем. Но омсбоновцы не зря помногу тренировались. Они мастерски овладели искусством рукопашного боя. Ловко, без звука сняты часовые. Путь свободен!

- Вперед! - тихо отдал команду Лазнюк. Немного времени понадобилось, чтобы лыжники рассредоточились вдоль деревни.

Зеленые ракеты прочертили ночную мглу и вспыхнули высоко в небе мертвенно-бледными шарами. Тотчас тишину взорвали автоматные очереди. В окна домов, где улеглись на ночлег фашисты, полетели гранаты.

Быстро и решительно действовали спортсмены. Налет их был настолько неожиданным, что горстку храбрецов гитлеровцы с перепугу приняли за крупное подразделение.

В разгаре сражения шальная пуля задела командира. Не обращая внимания на рану, Лазнюк продолжал руководить действиями отряда. Не покинул он поля боя и после второго ранения. Голос старшего лейтенанта умолк лишь тогда, когда он потерял сознание. К нему подбежал Паперник. Убедившись, что командир жив, он подозвал Круглякова. Тот тоже был ранен, но передвигаться еще мог.

- Лазнюка спасай, - приказал Паперник. - Уходи с ним в лес.

Паперник помог Круглякову взвалить на спину командира, и боец, оставляя на снегу кровавый след, пополз к ближайшему оврагу. А сам Лазарь залег, чтобы огнем прикрыть товарищей. На помощь к нему поспешил Ануфриев.

- Не мне, Круглякову помоги! - крикнул ему Паперник. - Здесь я один справлюсь!

Дерзкая атака спортсменов, обрушившихся на врага, привела гитлеровцев в смятение. Они бежали, понеся большие потери. Но, на беду, поблизости оказалась вражеская автоколонна. Батальон моторизованной пехоты следовал к Сухиничам. Развернувшись, он с ходу вступил в бой.

Создалось критическое положение. Превосходство врага и в людях, и в технике было подавляющим. У лыжников оставался один шанс - прорваться к лесу и скрыться в чащобе.

Это легко сказать - прорваться… На поле - ни кустика, ни кочки. Все замели и сгладили снега. И спортсмены вступили в последний, смертельный, бой.

Все меньше и меньше оставалось героев. Сражен Николай Лебедев. Погибли Михаил Головаха и Алексей Олесик. Смертельно ранен Александр Кишкель. Взрывная пуля впилась в Ивана Лягушева. Не обращая внимания на рану, он продолжал стрелять по фашистам. И стрелял до тех пор, пока не накрыла его мина…

Редеют ряды. Пал политрук. Его место занял Паперник. Он ранен.

- Экономьте гранаты. Бросать точнее! - слышится его хриплый, надорванный голос. - Точней, ребята!

А выполнять приказ уже некому. В живых он остался один.

Враги прекратили огонь. Хоть одного взять в плен!

- Рус, сдавайся!

Но снова зло, яростно бьет автомат советского воина. Когда кончились патроны, Лазарь выбросил опустевший автоматный диск и схватил гранату. Последнюю…

Враг близко. Рядом. И тут, превозмогая боль, Паперник рванулся из укрытия, бросился в самую гущу фашистов, сорвав с противотанковой гранаты чеку. Огромной силы взрыв сотряс землю, поставив последнюю точку в этом неравном поединке.

…Когда наши части выбили врага из деревни, бойцы узнали от очевидцев подробности жесточайшего боя и геройской гибели лыжников…

Павших героев погребли с воинскими почестями. Братскую могилу аккуратно застлали хвойными ветвями. На свежевыструганной доске выжгли пятиконечную звезду и написали двадцать три фамилии. Была среди них и фамилия командира отряда. Но Лазнюк, как потом выяснилось, не погиб. Тяжелораненого, его все-таки вынесли к своим Кругляков и Ануфриев. Оба за это были награждены орденами Красного Знамени. Сам Лазнюк, как и все, кто сражался в том бою, отмечен орденом Ленина. А заместителю политрука Лазарю Папернику посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Он не был коммунистом. Лишь незадолго до этого боя Лазаря приняли кандидатом в члены партии. Но своим бессмертным подвигом Паперник доказал, что он - настоящий коммунист.

Вскоре вся страна узнала о подвиге героев лыжников. "Пройдут годы, - писала "Правда", - разрушенная немцами деревня залечит свои раны, кровавые следы немецких захватчиков будут стерты, а память о героических лыжниках сохранится на века".

Да - на века! Золотой медалью - знаком спортивной доблести - венчают сегодня самых прославленных чемпионов, героев мирных сражений и баталий. И все же первыми из первых в нашей многомиллионной семье советских физкультурников называют имена людей, чье мужество и доблесть отмечены золотом особого достоинства, высшей наградой Родины - орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Герои не умирают. Они всегда с нами. И если тебе, дорогой друг, доведется побывать в Москве на Центральном стадионе "Динамо", непременно остановись у мемориальной доски возле входа на северную трибуну. На мраморе высечено:

"Здесь на стадионе "Динамо" в суровые дни Великой Отечественной войны 27 июня 1941 года из спортсменов-добровольцев были сформированы первые отряды Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН), героически сражавшиеся на фронтах и в тылу врага с немецко-фашистскими захватчиками".

И. РОГАЧЕВ,

заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР

ВОЗЬМИ СЕБЕ В ПРИМЕР

Из огромной массы людей - талантливых, сильных, мечтающих о чемпионских лаврах и добивающихся своего - в нашей памяти, в истории спорта остаются лишь самые яркие личности. Они увековечивают свои имена выдающимися победами, рекордами. Они запоминаются еще и замечательными моральными качествами: честностью, рыцарским отношением к друзьям и соперникам.

Таким был Александр Долгушин, блиставший на гребных соревнованиях в довоенные годы, человек изумительной души и редкого спортивного таланта.

ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЗАЕЗД

Весной 1931 года московские гребцы часто говорили о том, что на водной станции "Стрелка" появился удивительно одаренный спортсмен. Звали его Саша Долгушин. Очень скоро он оправдал самые радужные надежды. Первое же соревнование стало триумфом скромного паренька из Замоскворечья. Он так быстро прошел дистанцию, что судьи не поверили результату новичка, решив, что испортились секундомеры. Тогда Саша вернулся на старт и показал… еще лучшее время. А через два года Долгушин на чемпионате страны побил грозных ленинградцев: сложенного, как Аполлон, красавца Чувахина и опытного, искушенного в борьбе Жукова. И с тех пор на протяжении восьми лет Александр успешно защищал титул сильнейшего в стране.

Сколько, однако, драматических, захватывающих ситуаций таится за этим сухим перечнем событий, сколько упорного труда затратил спортсмен ради достижения высоких результатов!

Говорят, чудес не бывает. Только я не верю этому. Чудеса бывают. Конечно, не по прихоти злых или добрых фей, творят их люди.

…К чемпионату страны 1938 года Долгушин готовился особенно старательно. Все чаще и чаще его, чемпиона, беспокоил настойчивый земляк Алексей Смирнов. Но не только жажда победы побуждала Долгушина тренироваться с исключительным упорством. Он готовился к побитию рекорда страны. Друзья Долгушина говорили, что на прикидках он неизменно показывает высокие результаты.

И вот настал этот день. Саша прошел двухкилометровую дистанцию замечательно.

Он победил. Все понимали, что и результат его должен быть высоким. Но когда диктор объявил - 7 минут 15,1 секунды, мы изумленно переглянулись. А потом - шквал аплодисментов.

Семь пятнадцать одна, как говорят спортсмены. Этот результат был показан в то время, когда методика тренировок была во многом несовершенной. Причем Долгушин шел на чужой, неудобной для себя лодке - она досталась ему по жеребьевке, чего ныне не делается. Шел на волне, против сильного встречного ветра, шел безо всякой конкуренции, полагаясь лишь на собственную силу воли.

7 минут 15,1 секунды… Чемпион континента поляк Верей и победитель Олимпийских игр 1936 года немец Густав Шефер даже близко не подходили к этому достижению. В подтверждение этих слов достаточно лишь привести результат олимпийского чемпиона - 8 минут 21,5 секунды. Не имея возможности встретиться с зарубежными "звездами" на дистанции, Долгушин вел с ними заочную дуэль, боролся за престиж советского спорта. И выиграл этот поединок.

7 минут 15,1 секунды! Этот результат и сейчас кажется сказочным для гребцов экстра-класса. За всю историю олимпийских игр рекорд Долгушина был превзойден только однажды. И сумел это сделать наш прославленный Вячеслав Иванов на озере Альбано в Риме. Отмечу все же, что условия, в которых Вячеславу удалось добиться столь высокого результата, были идеальными для прохождения дистанции. Да и лодка у него была получше.

СОЛЕНЫЙ СНЕЖОК ПОТА

Все восхищались спортивными успехами Долгушина. Радио передавало записи бесед с ним, на газетных полосах то и дело появлялись материалы, посвященные замечательному гребцу. Опытные мастера и новички жадно присматривались к его стилю.

Только один человек не признавал исключительных спортивных способностей Александра. Он был безжалостен к чемпиону и часто называл его "слабаком", "везучим парнем".

Спорить с этим человеком Саша не мог. Не мог потому, что этим человеком был… он сам.

Удовлетворенным собой Долгушин бывал чрезвычайно редко. Даже после победных заездов он старался критически оценить свое выступление. Все это кончалось одним - уже на следующий день Долгушин появлялся на водной станции. Выносил из эллинга свою старенькую английскую одиночку "Марта" и отправлялся на тренировку. Отдыхать он не любил и не умел. Не случайно поэтому уже в те годы о трудолюбии Саши складывались легенды.

…Отмериваем один километр, другой, третий. Неожиданно Долгушин табанит, машет нам рукой:

- Не останавливайтесь, ребята, я немного здесь поработаю.

Это "немного" означало, что Саша часа полтора-два на небольшом отрезке дистанции будет отрабатывать какой-либо элемент техники.

Уже смеркается. Усталые, мы торопимся на водную станцию, но, увидев нас, Долгушин и не подумает присоединиться. Он еще пройдет километров 25-30, а уж потом закончит тренировку.

Его считали самородком, гребцом "милостью божьей". Но как часто я видел Сашу после тренировок изможденным, с соленым от пота снежком на лбу. Каким расстроенным, сумрачным иногда он выглядел, если лодка "не шла". Но и покидая водную станцию, Долгушин не упускал малейшей возможности для того, чтобы потренироваться. Он работал шофером, вместе с ним должны были ездить трое грузчиков. Саша отказывался от помощи, сам нагружал и разгружал грузовик. Трудился за троих крепких, выносливых мужчин. Вот вам и гребец "милостью божьей"!

Часто я спрашивал себя, оправдан ли такой фанатизм? Зачем Долгушину, этому непревзойденному мастеру, который на голову превосходил всех своих соперников, нужно тренироваться с таким неистовством?

Однажды я не вытерпел, спросил его об этом. Саша обронил:

- Но ведь дело не только в победе.

Понимаете, Долгушин был великим спортсменом. Он олицетворял собой целую эпоху в развитии гребного спорта, был ее символом, гордостью. И как всякий крупный человек в любой области деятельности, Долгушин не терпел половинчатости.

КОНФУЗ ОДНОГО РАССКАЗЧИКА

Как сказочный добрый великан, Долгушин не любил выказывать свою недюжинную физическую силу. Он даже стеснялся ее. Когда Саша загребал в восьмерке "Буревестника", то его партнеры частенько недоумевали: "Где же хваленая долгушинская мощь? Проводка его весла нисколько не сильнее нашей". Деликатный по натуре, Саша просто не хотел выделяться, не хотел подавлять своих товарищей по команде энергичностью, темпом. Конечно, все становилось на свое место, когда дело доходило до соревнований.

Он был удивительно деликатен. В отношении друзей, соперников, родных Саша вел себя всегда тактично. Даже если что-нибудь было ему не по душе.

Гостеприимен он был, как восточный князь. Его крошечная комнатушка в доме у Бабьегородского моста никогда не пустовала вечерами. А добродушный весельчак хозяин только радовался непринужденной, шумливой обстановке - она была сродни его жизнерадостному характеру.

Только однажды здесь воцарилась напряженная тишина. Это случилось, когда один мало знакомый нам парень решил рассказать довольно скабрезный анекдот. Все, может быть, и сошло бы ему, будь в комнате только мужская компания, но среди гостей находились и девушки. Кто-то из ребят спросил у Долгушина:

- Может быть, показать ему на дверь?

Саша отрицательно покачал головой. И только когда гости начали расходиться, Долгушин взял незадачливого рассказчика за локоть и попросил немного задержаться. Не знаю, что говорил Долгушин, только помню, как побагровело лицо его собеседника. Все думали, что парень больше никогда не появится в нашей компании. Но Саша вскоре сам пригласил его в гости. Сделал это так, как умел делать только он один. Ненавязчиво, мягко. На этот раз гость вел себя удивительно скромно.

ПРОЩАЙТЕ, ВЕСЛА!

Несколько минут назад в глазах его сияло счастье. Неподдельное, искрящееся. Он выиграл гонку. Он подъехал к плоту и улыбнулся, чуть раздвинул губы, показав белое чудо - полоску сверкающих зубов. Он получил награду, поблагодарил судью и поднялся к друзьям на трибуны.

Это было несколько минут назад, солнечным июньским утром. А сейчас у Долгушина, у всех нас тревожное, сумрачное настроение. Несколько минут назад микрофон диктора замолк, и после паузы мы услышали то, во что не хотели верить. Война!

…Перед отправкой на фронт мы зашли на "Стрелку". Саша вынул из стойки свои тщательно отполированные непобедимые весла и подал их Марии Щукиной:

- Доверяю тебе сохранить. Скоро ведь вернусь…

Девушка не выдержала:

- А сбудется ли это?

- Ну что ты раскисла, Маша? Обязательно сбудется.

Он сказал это без тени сомнения.

А весла? Они на самом деле оказались непобедимыми. На них Мария Щукина несколько раз выигрывала звание чемпионки страны. Только знаю: самым бы большим в ее жизни счастьем было, если бы она смогла возвратить весла хозяину. Но он не вернулся…

ВСЕГДА ВПЕРЕДИ

Долгушин воевал в знаменитой Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН), которая была укомплектована лучшими спортсменами страны и действовала в тылу врага. Даже среди этих рослых, атлетического сложения воинов Александр выглядел богатырем. Только чемпион страны в метании молота Али Исаев был под стать ему. Когда, случалось, они заходили передохнуть в избу, то, казалось, заполняли собой все помещение. И как бы ни был труден бой, эти обладающие железным здоровьем и несгибаемой силой воли бойцы никогда не позволяли себе раскисать или жаловаться на усталость. Посидят недолго на лавке, вытянув ноги и прикрыв глаза, а потом неугомонный Саша оглядит собравшихся и начнет перешучиваться с Али Исаевым. Их дуэту позавидовали бы профессиональные конферансье: подвижный, всегда улыбающийся Долгушин и степенный, обстоятельный Исаев. А ведь омсбоновцам, казалось, не до шуток было. Они выполняли чрезвычайно важные задания, и каждая операция была связана со смертельным риском…

Перед одним из трудных боев штаб потребовал как можно скорее захватить "языка". Командир подразделения, в котором находился Долгушин, построил бойцов, объяснил задачу и предложил добровольцам сделать шаг вперед. Пауза была недолгой. Одним из первых шаг вперед сделал Долгушин. Он и был назначен старшим в тройке смельчаков, отправившихся на задание.

Несколько часов, притаившись, пережидали они в лесочке перед деревней, захваченной фашистами. Просто так, лихим наскоком, подойти к ней было невозможно: часовой немедленно поднял бы тревогу. Но вот на проселочной дороге, петляющей среди деревьев, показались сани с дедом-возницей. Смекалка и на этот раз не подвела знаменитого гребца. Его совещание с крестьянином было недолгим.

- Выручай, дедушка. Довези до фрица.

- Довезу. Только не оплошай, сынок. Сам знаешь, чем обернется дело, если замешкаешься.

Дед внимательно оглядел богатыря и, явно довольный впечатлением, замаскировал его рогожей и пустыми мешками. Наконец, тронул вожжи.

Традиционное "Хальт!". Хитрый дед обошел часового и, что-то объясняя, стал подталкивать его спиной к саням. Только этого и нужно было Долгушину. Удар ребром ладони по шее фашиста, затем ловкий прием и летит в сторону выхваченный часовым кинжал. А еще через мгновение Долгушин уже скручивал врага.

- Споро действовал, - удовлетворенно подвел итог схватки дед. - По-нашему, по-мужицки.

"Языка" благополучно доставили в штаб. Задание было выполнено. А вечером, рассказывая друзьям о вылазке, Долгушин придал своему подвигу столь комичный оттенок, так забавно подражал движениям героического деда и обманутого ими растяпы-врага, что все невольно забыли, насколько опасной была эта операция, и хохотали от души.

Когда враг начал отступать по фронту, советское командование отдало приказ отозвать чемпионов в тыл. Долгушин имел полное право вернуться домой. Но он не сделал этого, он потребовал, чтобы его взяли в уходящий на очередное задание отряд. Перед боем у Долгушина было особенно приподнятое настроение: ему присвоили звание заслуженного мастера спорта, и он только-только узнал об этом.

…Атака наших бойцов захлебнулась под шквальным огнем пулемета. Без промаха бил и притаившийся где-то неподалеку вражеский снайпер. Полчаса лежат, зарывшись в снег, наши бойцы, час… Больше ждать нельзя. Иначе может сорваться общее наступление.

Сжимая в руке гранату, Долгушин отползает назад и пытается в обход добраться до пулеметного расчета. Осталось совсем немного до цели. Александр вскакивает, и тут же пуля снайпера валит его навзничь.

- Сашку убили, - пронеслось по цепи.

Никто не приказывал бойцам идти вперед. Но они рванулись из укрытий. Боль за товарища, ненависть к врагу бросили отряд в яростную атаку…

* * *

Прошли годы… Ветераны - те, кто был рядом с Долгушиным в спорте и кто воевал вместе с ним, - никогда не забудут его. Им не нужно напоминать об Александре, Саше… Эти строки я пишу для молодежи. Пусть юноши и девушки знают об этом человеке. Пусть возьмут его себе в пример.

А. СВЕТОВ

БЕЛЫЕ ПРИЗРАКИ

ПЕРВАЯ ОПЕРАЦИЯ

Багровый закат огненной птицей взметнулся над горизонтом. Он не похож на тот тихий летний закат, когда все вокруг дышит покоем. А может быть, это и не закат? Где-то под Псковом и Порховом пылают села. Черные космы дыма взвиваются к небу. Тяжело вздыхает земля, вздрагивая от взрывов, в небе зловеще гудят немецкие самолеты. Война…

Только что по шоссе в сторону Ленинграда, лязгая гусеницами, прошли фашистские танки, облепленные автоматчиками; за ними - вездеходы с прицепленными расчехленными орудиями. Промчались в сопровождении мотоциклистов крытые брезентом машины с солдатами.

Дорога опустела. Надолго ли?

В заросшем папоротником кювете притаились четверо. В руках автоматы: рядом, на траве, лимонки.

Послышался слабый, но нарастающий шум машины. Все громче, все явственнее.

- Приготовиться, - негромко командует старший - худощавый, с окладистой бородкой.

Распластавшись по асфальту, мчится "оппель-адмирал". За ветровым стеклом, рядом с пилоткой шофера, - высокая тулья фуражки.

- Огонь!

В треск автоматов врывается глухой удар гранаты. Машина летит в сторону, радиатором в кювет.

К ней тенями трое. Четвертый с автоматом на изготовку прижался к березе, слушает.

- Отход!

И скоро в лесной чаще человек с бородкой, перебирая в неровном свете прикрытого костра бумаги, сдержанно говорит:

- Поздравляю, товарищи, с первой боевой операцией. Уничтожены генерал и трое штабных офицеров. Для начала неплохо! Карты и документы сегодня же переправим через линию фронта.

Так в лесах под Ленинградом начал действовать первый партизанский отряд, целиком составленный из спортсменов - студентов и преподавателей института физкультуры имени Лесгафта.

Еще каких-нибудь две недели назад ни командир отряда, заведующий кафедрой велосипедного и конькобежного спорта Дмитрий Федорович Косицин, ни комиссар отряда, чемпион Ленинграда по дорожным гонкам Владимир Шапошников, ни заядлый футболист и лыжник Вячеслав Евстафьев, ни легкоатлет Валентин Ермолаев не могли предполагать, какие испытания ждут их впереди.

Студенты и преподаватели готовились к параду в День физкультурника. Их ждала Москва, нарядные, расцвеченные флагами улицы, Красная площадь. Спортивный лагерь в Кавголове жил напряженной жизнью. Разучивали гимнастические упражнения, готовились к соревнованиям.

Война!

Здесь же, в Кавголове, собрались на митинг, поклялись встать на защиту Родины.

Было создано тринадцать партизанских отрядов. В них вошло около пятисот студентов и более половины преподавателей института.

На грузовиках по притихшему, настороженному Невскому мчались лесгафтовцы. У каждого за плечом десятизарядная "СВТ", у ремня гранаты. Ветер уносит песню "Прощай, любимый город!".

А потом шоссе Ленинград - Луга.

Дорога забита отступающими войсками. Знойное марево пыли. По обочинам бредут беженцы с немудреным скарбом.

- Воздух! - доносится чей-то истошный крик.

В небе немецкие самолеты. Небо стонет от рева моторов и свиста бомб. Земля то там, то здесь вздыбливается черными султанами взрывов. Радист Костя в исступлении палит по самолетам из пистолета. Вдруг он падает навзничь.

Радиста похоронили возле дороги. Командир с перевязанной рукой приказал:

- Направление на Гдов. Там партизанский лагерь.

На улицах Гдова машины, повозки, артиллерийские упряжки. На окраине города захлебывается пулемет. Вместе с пограничниками спортсмены занимают оборону, прикрывают отход воинских частей. Затем, отправив с последним эшелоном раненых, отходят в лес. На глухой поляне партизаны принимают присягу.

- Клянусь до последнего дыхания быть верным своей Родине, - громким, звенящим голосом произносит Косицин. - Не выпускать из своих рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет уничтожен на земле моих дедов и отцов.

- Клянусь! - многоголосо гремит в ответ.

- Презирая опасность и смерть, клянусь всеми силами, всем своим умением и помыслами беззаветно и мужественно помогать Красной Армии очищать города и села Ленинградской области от немецких захватчиков.

- Клянусь! - подхватывают партизаны.

- За сожженные города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко и беспощадно…

- Клянусь!

- Клянусь, что умру в жестоком бою с врагом, но не отдам тебя, родной Ленинград, на поругание фашизму.

- Клянусь!

Вековые сосны и насупившиеся ели, со всех сторон обступившие партизан, словно прислушиваются к клятве, покачивая вершинами. Впереди суровые дни и ночи, боевые дела. Кто знает, что ожидает каждого из этих молодых и сильных парней, только что давших клятву беспощадно бороться с врагом, беззаветно служить Родине!

ОТЛИЧНЫЙ КАДР

На партизанской базе в селе Жихареве появился человек сугубо штатский. Среди рослых, плечистых спортсменов он выглядел маленьким и тщедушным. Ничего удивительного: истощенного и ослабевшего, его привезли из блокадного Ленинграда. И фамилия у человека была невеселая: Голод.

Первым сообщил новость балагур Валя Ермолаев.

- Ребята! - с притворным ужасом воскликнул он. - Доставайте неприкосновенный запас! К нам пришел Голод!

Кинооператор Наум Голод появился в отряде неспроста. У него было важное задание: запечатлеть на пленке партизанские будни.

К тому времени боевая слава отряда Дмитрия Косицина распространилась не только среди защитников Ленинграда, но и в тылу у врага. Немало фашистских эшелонов пустили спортсмены под откос, не один десяток машин с грузами и войсками обстреляли и взорвали на фронтовых дорогах, разгромили гитлеровские гарнизоны в деревнях и селах. Неведомо откуда в белых халатах появятся, нанесут короткий удар и тотчас скроются в ночи. Недаром фашисты прозвали партизан-лыжников белыми призраками, а за голову их командира назначили большую награду.

Партийные руководители героического города и советское командование решили показать защитникам Ленинграда, как живут и воюют лесгафтовцы.

Приезд кинооператора внес некоторое разнообразие в партизанскую жизнь. Занялись починкой своих гимнастерок, брили бороды, причесывались.

- Вы же партизаны, - умолял кинооператор, - зачем мне ваши великосветские проборы! Дайте мне настоящий партизанский типаж!

За неделю до выхода на задание Косицин вызвал в штабную землянку партизанского повара Васю.

- Вот тебе боевое задание, - сказал он, - откормить кинооператора. Через три дня чтобы он был у тебя как огурчик.

Володе Плечкову Дмитрий Иванович приказал:

- Научить кинооператора ходить на лыжах! Срок - неделя.

К счастью, кинооператор оказался способным учеником. С тяжелым рюкзаком за плечами он учился ходить широким, скользящим шагом по тяжелому, рыхлому снегу, поочередно отталкиваясь то одной, то другой палкой. А на хорошо накатанной лыжне Володя учил его скользить, одновременно работая обеими палками.

На ладонях у кинооператора появились волдыри, руки и ноги немилосердно болели, но он не роптал и не жаловался. К концу недели он мог пройти на лыжах без передышки два десятка километров. Косицин, присматривавшийся к нему, остался доволен.

- Теперь, - сказал он, пряча в усах улыбку, - можно и в поход. Кстати, у вас будет возможность сделать отличный кадр. Приказано вывести из строя железную дорогу, снабжающую фашистов под Ленинградом.

…Трое суток отряд на марше. Метет поземка, мороз. Голой рукой к автомату и не прикоснешься: кожа так и прилипает. Но мороз лыжникам не страшен. У каждого - теплое белье, шарф из верблюжьей шерсти, меховая диагоналевая куртка. Поверх всего - белый маскировочный костюм - куртка с капюшоном и брюки. Лыжная шапочка с длинным козырьком и наушниками придает партизанам вид гонщиков, вышедших на старт соревнований.

Цепочкой, след в след, движутся лыжники. На снегу - две узенькие, аккуратные полоски. Посторонний и не догадается, что здесь прошел целый отряд - два десятка человек.

В сутки преодолевали километров по пятьдесят. Для спортсмена это не так уж много, но если за спиной тяжелый рюкзак, а на шее автомат, то каждый километр покажется за два. Ночью шли, днем отдыхали. Разгребали снег, из веток сооружали шалаши, для маскировки припорашивали их снегом. В сторонке, в "рубке" из снега, располагался радист Михаил Васьковский, между двумя соснами натягивал антенну и надевал наушники.

Его то и дело теребили: что там Совинформбюро передает?

Над потертой у сгибов картой Дмитрий Косицин. Имя этого человека в мирные дни знали многие ленинградцы. Столпившись вдоль трассы велокросса, зрители всегда с нетерпением ждали, когда появится Дмитрий Косицин. На своем стальном коне он лихо преодолевал канавы, мог проехать по узкой перекладине, перекинутой через ручей, промчаться по косогору - там, где другие благоразумно сходят на землю и ведут машину за руль.

Рядом с командиром бывалые лыжники - спокойный, невозмутимый Владимир Шапошников и Борис Берман, бывший заведующий кафедрой лыжного спорта. Написанные им учебники помогли многим спортсменам познать все тонкости лыжной науки.

В шалашах весело потрескивают костры. Партизаны сушат ботинки. На ногах у них теплые войлочные чуни. Жаль только, что не всегда можно развести костер: повсюду рыскают каратели, а в небе нет-нет, да и прожужжит "рама".

Над костром на рогульках покачиваются закоптелые котелки, кипит снеговая вода. В нее бросают плитки пшенного концентрата.

Помешивая ложкой варево, бородатый партизан говорит:

- В меру посолено, в меру сварено, в меру остужено. Вот и нормально!

С прибаутками ставит котелок в снег. Партизаны обступают его, усаживаются поудобнее на хвойные ветки. Потом короткий настороженный сон. А в сумерках снова в путь.

Разведчики донесли: Варшавская железная дорога усиленно охраняется; в сторону фронта один за другим идут составы с войсками, танками, орудиями.

Косицин решает произвести взрыв у разъезда Дивенское. Там немцы менее всего ожидают появления партизан и не так бдительны.

К железной дороге подошли ночью, залегли в снег на опушке леса. Укрылись плащ-палаткой, тесно прижались друг к другу.

Сквозь ветки кустарника, запорошенного снегом, видно, как по насыпи прошагали две длинные фигуры, закутанные в башлыки.

Но вот они скрылись за поворотом, и партизаны, низко пригибаясь, подтащили к насыпи взрывчатку, быстро выкопали ножами ямки, заложили под рельсы пакеты.

На востоке медленно разгорается желтая полоска зари. Вдали послышался шум приближающегося поезда.

- Скорее, - торопит Косицин кинооператора, - сейчас начнется.

- Снимать нельзя, - говорит Голод, - света недостаточно.

Косицин отставляет взрывную машинку, с досадой говорит:

- И что за кинооператора к нам прислали! Света ему, видите ли, мало!

Поезд, громыхая колесами, скрылся за поворотом.

Снова томительные часы ожидания. Незаметно наступил серый зимний день. Часов в одиннадцать вдали раздался паровозный гудок. Подхватив аппарат, оператор побежал к насыпи, засуетился, отыскивая удобную для съемки точку.

Приближается поезд. Гремят на стыках колеса. Партизаны взяли автоматы на изготовку.

Через видоискатель оператор видит, как в кадр входит паровоз, затем два классных вагона. Возле окон офицеры. Они смеются и показывают пальцами на оператора: приняли за своего. Некоторые даже поправляют волосы, прихорашиваются. Им приятно попасть в кинохронику, которую вскоре увидит весь рейх. Диктор, вероятно, сообщит: "Герои вермахта на пути к Ленинграду".

В то мгновение, когда в видоискателе появилась платформа с ящиками и орудиями, грохнул взрыв. Из-под колес взметнулся огненный столб. Состав вздыбился, вагоны громоздятся друг на друга. Скрежет металла, треск пламени, вопли раненых смешались с залпами автоматов. Но оператор ничего этого не видит и не слышит. Стоя во весь рост, он снимает. Аппарат стынет на морозе. Подбегают двое партизан, дыханием отогревают его.

- Ты уж, братец, крути, - торопят они, - а то пропустишь самое интересное.

И оператор продолжает снимать - то ляжет, то прижмет аппарат к груди, стараясь, чтобы в кадр вошло все - и опрокинутый паровоз, и обломки вагонов, и скрученные рельсы. Чтобы лучше запечатлеть место взрыва, он хотел даже обойти его с другой стороны, но не успел. В небо взвилась ракета - сигнал к отходу.

Луговцев взвалил на плечи киноаппарат, вещевой мешок Голода, оружие и зашагал к опушке леса.

Кинокадры, снятые партизанским оператором, видели многие ленинградцы. Их смотрели в короткие часы отдыха и бойцы, сражавшиеся на подступах к городу. А в мирные дни их не раз видели по центральному телевидению и многие из нас, когда демонстрировался хроникальный фильм о боевых буднях партизанского отряда спортсменов-лесгафтовцев. Отличные кадры!

ЗАСАДА

Быстро уходит отряд. Надо спешить, разведчики донесли: озлобленные каратели рыщут по лесам. Партизаны усилили дозоры, двигаются с величайшей осторожностью. В сумерках вышли на лесную дорогу. Она ведет в деревню Чащу.

Вдруг дозорный замер, поднял руку: "Внимание!" - и в следующую секунду - "Опасность! Очистить путь!".

Партизан будто ветром сдуло. Залегли в кустах, закопались в снег. Только автоматы торчат.

Явственно послышался скрип полозьев, фырканье лошадей. По лесной дороге движется обоз. В санях солдаты. Александр Калнен резко нажимает на гашетку. Длинная очередь раскатилась по лесу. Передняя лошадь заржала, взвилась на дыбы и рухнула на дорогу, загородив путь обозу. Со всех сторон застрочили партизанские автоматы.

Еще минута - и все кончено. Партизаны обыскивают трупы, собирают оружие. Из документов убитых Косицин узнал, что карательный отряд был послан из соседней деревни, где комендантом оберлейтенант Лоренс. Подошел Ермолаев, лихо козырнул:

- Товарищ командир, уцелела одна-единственная лошадь. Куда ее?

- Отпустить.

- Как так отпустить?

- Пошлем ее в деревню. Пусть доставит оберлейтенанту Лоренсу нашу весточку.

Кто-то расстелил на снегу плащ-палатку, кто-то осторожно, прикрыв шапкой, засветил фонарик, кто-то приготовил планшетку и лист бумаги.

- Пиши, - приказал одному из партизан Шапошников и начал диктовать: - Гер оберлейтенант Лоренс, душа из тебя вон!..

- Да будет тебе известно, - подхватил Евстафьев, - что партизаны били, бьют и будут бить фашистских карателей…

- Не видать тебе, фашистский вояка, русской земли как своих ушей, - продолжил Васьковский, - твои дружки уже отвоевались и коченеют на морозе. Теперь твоя очередь, гад ползучий. Жди встречи!

Кинооператор суетится вокруг партизан, нацеливаясь аппаратом.

- Какой замечательный кадр пропадает, - с сожалением восклицал он. - Лучше репинской картины "Запорожцы пишут письмо турецкому султану!" Эх, темно… Снимать нельзя!

Письмо сунули в немецкую пилотку и привязали к лошадиному хвосту. Кто-то стеганул лошадь веткой, и она, заржав, припустилась по дороге в деревню.

ЧЕМПИОН ПРОТИВ ЧЕМПИОНА

В стороне от больших дорог расположилась лесная деревенька Остров. Немцы сюда редко заглядывали. Разве что нагрянут вооруженные до зубов полицаи, обшарят избы, заберут все, что подвернется, и, опасаясь партизанской мести, поспешат убраться поскорее.

Вот в эту деревеньку после боев и походов Дмитрий Косицин и привел свой отряд. Колхозники радушно встретили дорогих гостей. В избах затопили печи, на столах появилось немудреное угощение.

Вдруг застрочил пулемет. Тревога! Подхватив автоматы, партизаны бегут к околице, залегли у плетня. С лесной опушки цепью наступают гитлеровцы. Разгорается упорный ближний бой. Кое-где он переходит в рукопашный.

Чемпион Ленинграда Владимир Шапошников схватился с рослым немцем в форме летчика. Мгновение - и автомат выбит из рук карателя. Он что-то испуганно кричит, показывая на грудь.

Это только наши умеют - все видеть и понимать в жестоком бою. Шапошников не нанес удара - "Черт с тобой, потом разберемся!".

После боя, рассматривая отобранные у пленных документы, Шапошников обратил внимание на диплом, выданный пловцу, чемпиону города Бреслау Вилли Хенке. Владимир приказал привести Хенке. Каково же было его удивление, когда перед ним предстал тот самый немец, которого он обезоружил в бою!

- Так вы и есть чемпион? - спросил Шапошников.

- Я, я - радостно ответил пленный, - снова показывая на грудь. На его мундире, оказывается, был спортивный значок.

- Ну, моли бога, - рассмеялся Шапошников, - что тоже на спортсмена попал. Другой бы, погорячей который, пристукнул тебя, а я человек спокойный. Тоже ведь чемпион!

ПОГОНЯ

Однажды на привале Шапошников сказал товарищам:

- А ведь слово надо держать. Помните письмо "турецкому султану"? Обещали с ним скоро увидеться. Так вот разведка донесла, что этот самый Лоренс назначен комендантом на станцию Сиверскую.

- Подходящий случай, - усмехнулся командир, - и до Сиверской рукой подать.

Вечером, когда обезлюдели улицы поселка, к дому, где жил комендант, подошли трое в форме гестаповцев. Часовой у подъезда был снят бесшумно.

Короткий стук в дверь.

- Кто? - раздалось из-за двери по-немецки.

- Это Сидорчук из полиции, господин комендант. Срочный пакет.

Дверь приоткрылась.

Через несколько минут из дома вышли четверо. Впереди Лоренс. Коменданта предупредили:

- Молчать!

На окраине станционного поселка встретился патруль. Лоренс было замедлил шаги, но, почувствовав упершийся в бок пистолет, лишь вскинул руку в ответ на фашистское приветствие узнавших его гитлеровцев.

Миновали пустынную улицу с приземистыми деревянными домишками. Вот и партизанская застава.

- Стой! Кто идет?

- Свои! - называя пароль, отозвался один из партизан.

Впереди расстилалось белесое снежное поле. Ветер гнал поземку. Лоренс неумело закрепил на ногах предложенные ему лыжи. Спотыкаясь и падая, заковылял посередине партизанской цепочки.

- Передайте командиру, - крикнул замыкающий Сергей Недосекин,погоня!

- Прибавить шагу! - последовал приказ.

Десять километров продолжалось преследование. Движение отряда тормозил пленный. Надо было что-то предпринять, нельзя же, в самом деле, вести за собой такой хвост! Наступил наконец момент, когда партизаны достигли места, удобного для засады. И тогда в морозной тишине заговорили автоматы и ручной пулемет.

Лоренса бросили в снег рядом с Владимиром Евстафьевым. Тот успевал и стрелять и ни на секунду не выпускать из вида пленного. Наконец, словно ничего не случилось, Евстафьев сказал:

- Порядок! Вставай, пошли.

В отряд прибыли благополучно. Разведчиков радостно встретили партизаны. Все собрались на поляне.

- Ну вот мы и встретились, оберлейтенант Лоренс. Вы получили наше письмо? Теперь судить будем.

- Какое письмо? - и тут Лоренс все вспомнил. Полное, бритое лицо его побледнело, вытянулось.

Г. СВИРИДОВ

ЧЕМПИОН БРЕСТСКОЙ КРЕПОСТИ

Это было 21 июня 1941 года. Старший сержант Филипп Лаенков, согласно графику, заступил в наряд помощником дежурного по части. Было чуточку обидно, что перед выездом в отпуск, в родной Воронеж, пропадают суббота и последнее воскресенье. Но это чувство не могло испортить хорошее настроение старшего сержанта. На его открытом лице блуждала улыбка, и голубые глаза светились искренней радостью. А радоваться было чему. В кармане гимнастерки лежали приказ, объявлявший благодарность старшему сержанту Лаенкову за первое место в стрелковых соревнованиях Брестского гарнизона, денежная премия и отпускное удостоверение.

…Комплексные спортивные соревнования воинов Брестской крепости проходили напряженно. На празднично разукрашенном стадионе, на всех его площадках и секторах, на стрельбище, на водной станции, расположенной на речке Муховец, шла упорная борьба. Каждый полк выставил на эти состязания лучших спортсменов. Тысячи болельщиков горячими аплодисментами приветствовали победителей, дружными выкриками подбадривали "своих".

Старший сержант Филипп Лаенков, разносторонний спортсмен, один из лучших в части, вместе со стрелками других полков прибыл на полигон. Накануне, когда составляли заявку на участие в соревнованиях, разгорелся спор. И легкоатлеты, и гимнасты, и стрелки, и пловцы включили в свои коллективы старшего сержанта. А по положению каждый участник имел право выступать только в двух видах программы. Спор решил командир. Он спросил Лаенкова:

- В какой команде вы бы желали выступать?

- Оставьте меня в той, где нужнее и где труднее, - ответил старший сержант.

- Хорошо, - улыбнулся командир, довольный ответом, - вы будете участвовать в кроссе, возглавлять наш коллектив. Там нужен и личный пример и умение вдохновить команду. Кроме того, будете защищать честь полка на стрельбище.

Десятикилометровая дистанция кросса проходила по лесистой местности. Перед стартом старший сержант внимательно проверил снаряжение каждого бойца. В беге на такую дистанцию очень важно, чтобы все было пригнано, не болталось, не терло, не сковывало движений. Сразу же со старта взвод Лаенкова захватил лидерство. Старший сержант умело вел бег, выбирая кратчайшую дорогу… Первенство было завоевано.

На полигоне, залитом июньским солнцем, раздаются отрывистые команды судей, сухо хлопают выстрелы. В тени деревьев расположились участники состязаний. Одни ждут своей очереди, другие, отстрелявшие, с напряжением следят за ходом борьбы. Особенно упорно проходят состязания в стрельбе по движущимся мишеням. Первое упражнение - лежа. Впереди, в трехстах метрах от стрелка, сейчас покажется мишень. Она будет двигаться несколько секунд. За это время необходимо всадить в нее три пули.

- Внимание!

Вот и мишень. Лаенков, затаив дыхание, плавно нажимает спусковой крючок. Один за другим звучат выстрелы… Следующее упражнение - стрельба с колена. Потом - стоя.

Много отличных стрелков оспаривали первенство в этом упражнении. Но когда подсчитали результаты, лучшие показатели были у старшего сержанта Лаенкова. Он, кроме того, завоевал еще одно первое место - в стрельбе из ручного пулемета.

На торжественном закрытии соревнований командир бригады лично наградил победителей - чемпионов гарнизона Брестской крепости. Среди них находился и Филипп Лаенков. Старшему сержанту была объявлена благодарность, вручена денежная премия и предоставлен месячный отпуск.

…Коротки летние ночи. Не успели погаснуть краски вечерней зари, как на востоке уже начало светлеть. Старший сержант обошел посты, проверил караулы и вновь вернулся в дежурное помещение. Спать не хотелось. Лаенков представил себе, как он поедет домой, в родной Воронеж. Там, в Новохоперском районе, в поселке Ново-Ржавец, его встретят мать, родные, товарищи по школе, знакомые. Отца своего Филипп не помнил. Но по рассказам матери он хорошо знал и любил его - сильного и смелого человека. Иван Андреевич Лаенков был старым революционером, членом партии с 1902 года, сидел в тюрьмах, активно участвовал в революции и погиб в 1921 году на посту комиссара по продразверстке. "Эх, был бы отец сейчас живым, - думал Филипп Лаенков, - как бы с ним мы встретились, поговорили…"

Вдруг режущий ухо свист оборвал размышления старшего сержанта. Он вскочил со стула. Толстые стены потряс взрыв. Потом второй, третий, пятый… Лаенков рывком распахнул дверь в казарму:

- В ружье!

Так началась война.

Старший сержант сплотил вокруг себя группу бойцов. В предрассветной тьме они отразили внезапное нападение врага, пытавшегося захватить мост через речку Муховец и ворваться в крепость.

Тяжелые орудия непрерывно вели огонь из-за Западного Буга. Вспышки осветительных ракет, взрывы снарядов и мин разметали туман, стлавшийся над рекой. В воздухе запахло гарью.

Отборные фашистские войска - корпус генерала Шрота, дивизии которого первыми маршировали по площадям Варшавы и бульварам Парижа, - обрушились на небольшую пограничную крепость Брест внезапно, без объявления войны. Легкие победы на Западе вскружили гитлеровским воякам головы. Они надеялись добиться легкой победы и на Востоке.

Но первые же волны фашистских войск разбились о стойкость защитников крепости.

Пусть это была не организованная оборона, пусть она не имела единого центра и командования, но она была невиданной по своему мужеству и стойкости. Всюду, где находилась хоть небольшая группа бойцов, захватчики встречали упорное сопротивление. Так же героически вела себя и небольшая горстка солдат во главе с Лаенковым. Двое с половиной суток удерживали они мост через Муховец. Двое с половиной суток не отнимал старший сержант рук от пулемета. Усталость охватила все тело, хотелось пить, спать. Усилием воли Лаенков размыкал слипающиеся веки и пристально смотрел в прорезь прицела "максима". Гитлеровцы - в который раз! - бросаются на штурм моста. И снова одеревеневшие пальцы Лаенкова нажимают гашетки…

Потерян счет отбитым атакам. Не им, а оставшимся в живых патриотам ведут счет доблестные защитники. Не об отдыхе, а о глотке воды мечтают бойцы. Вода рядом, за амбразурой каземата, в десяти шагах, но до смерти еще ближе - один шаг…

Спускаются сумерки. Третьи сутки непрерывных боев на исходе. К пулемету старшего сержанта подполз капитан Зубачев. Он сумел пробраться из города в окруженную крепость и принял командование осажденным бастионом. Уточнив обстановку, капитан принял решение. Он поручил Лаенкову отобрать самых крепких и смелых бойцов и прорваться через кольцо врагов к своим, в Кобрин.

- Приказываю вам, старший сержант Лаенков, - голос капитана звучал тихо и твердо, - спасти полковую святыню, доставить в штаб армии знамя части.

- Есть, товарищ капитан!

Старший сержант принял боевое знамя из рук Зубачева, красным полотнищем обмотал свое тело.

Когда стемнело, у пулемета Лаенкова собрались смельчаки. Капитан каждому крепко пожал руку. Потом обнял и поцеловал Лаенкова.

Под покровом ночи в четырехстах метрах левее моста группа Лаенкова начинает переправу через реку. Впереди - старший сержант. Пятеро бесшумно поплыли к противоположному берегу, занятому врагом. Но остаться незамеченными не удалось. Над головой вспыхнули осветительные ракеты. Воздух прорезали трассирующие пули. К переправившимся присоединились еще трое. Восемь человек во главе с Лаенковым выбрались на берег и ушли в темноту.

К рассвету они добрались к северному крепостному валу. По сигналу Лаенкова, бросив по две гранаты, воины выскочили на вал. Спереди, слева и справа раздались автоматные очереди. Бойцы скатились вниз. В живых осталось трое.

- Днем нам не прорваться, - сказал Филипп Лаенков, - надо дождаться ночи.

Они спрятались в развалинах офицерских домов. Четыре ночи пытались бойцы прорваться через огненное кольцо врагов, но это им не удавалось. Четверо суток были без воды и пищи бойцы. Все смертельно устали. Кончались боеприпасы. Нужно было отходить к своим.

Старший сержант штыком вырыл яму. Потом бережно уложил в нее полковую святыню и сверху заложил камнями. "Надо запомнить место", - подумал Лаенков, осматриваясь в развалинах дома.

Это было последнее, о чем он успел подумать. Перед глазами вспыхнули оранжевые молнии взрыва. Воздушная волна бросила его плашмя на камни разрушенного дома…

А когда Лаенков открыл глаза, увидел свастику. Она была на рукаве фашиста, который стоял над ним. Лаенкову представилось, что бой продолжается, что он лишь на время выключился из него. Вскочив на ноги, старший сержант вцепился в грудь врага. Удар пистолетом в лицо отбросил Лаенкова на землю, и он снова потерял сознание.

Так начались дни плена. Так начался длинный и трудный путь одного из защитников Брестской крепости, путь, который посеребрил его виски. Так началось большое испытание духовных и физических сил советского патриота, советского спортсмена.

Изнуренных и обессиленных военнопленных пригнали в лагерь Бело-Подляску - открытое песчаное поле, огороженное в два ряда колючей проволокой. Доведенные до отчаяния голодом и издевательствами, военнопленные в одну из ночей бросились на конвоиров. Сотни пленных остались на проволоке, сраженные автоматным и пулеметным огнем. Немногим, в том числе и Филиппу Лаенкову, удалось вырваться на свободу.

Долго бежал он вместе с Григорием Герасимовым. Выбившись из сил, они свалились в глухом кустарнике и заснули… Днем беглецы прятались в лесу, отсиживались в неубранном подсолнухе. Питались лесными ягодами. А по ночам упрямо двигались на восток, надеясь пройти линию фронта, пробиться к своим. Так шли целый месяц. Недалеко от реки Буг Филипп Лаенков отправился в село за хлебом. Долго лежал в зарослях конопли, внимательно изучая незнакомое селение. Немцев не было. Тогда он смело зашел в крайнюю хату и… наткнулся на полицейских.

Опять плен. Карцер, побои, допросы. Полуживого Лаенкова немцы отправили в Демблин - лагерь военнопленных.

В концлагере действовала подпольная организация. Руководил ею командир-коммунист Сергей Николаевич Гузиков. Эта организация устраивала побеги, поддерживала слабеющих людей, доставала продукты. По поручению центра Лаенков подготовил побег полкового комиссара Чередниченко. Комиссара запрятали в тендер паровоза, и свои поляки-машинисты вывезли его из лагеря.

Второй раз Лаенков бежал глубокой осенью. Едва оправившись от перенесенного тифа, спортсмен использовал благоприятный момент. Преследователи почти настигли беглеца, когда путь преградила Висла. Не раздумывая, Лаенков бросается в ледяную воду. Немцы открыли огонь. Собрав все силы, Лаенков переплывает широкую реку. На противоположном берегу его поджидают гитлеровцы. Пришлось делать длинные нырки, уходить вниз по течению. Вот где сказалась тренировка! Спортивные навыки, приобретенные в занятиях на водной станции, пригодились. Преследователи, решив, что беглец погиб, прекратили погоню. Но Лаенков не утонул. Проплыв несколько километров, он вышел на берег и спрятался в заброшенной конюшне. Крестьяне поляки его покормили, дали старую одежду. Немного отдохнув, Лаенков снова двинулся на восток и… был снова схвачен фашистами.

Все повторялось, как в страшном сне: карцер, побои, допросы. Из Демблина его переправляют в Лимбург, оттуда в знаменитый Черный лагерь, предназначенный для уничтожения военнопленных. Но и здесь, в чудовищных условиях, закаленный организм и воля помогли спортсмену перенести издевательства и голод. Оставшихся в живых военнопленных после "карантина" в Черном лагере направили в город Алгринген на одну из шахт Эльзас-Лотарингии.

Советский патриот верен своему долгу. Он отвинчивает гайки, ослабляет болты рудопогрузчика, ломает врубовую машину.

Тяжелые испытания не ослабляли, а закаляли дух спортсмена, крепла воля к сопротивлению. Он подготавливает новый побег. Дважды Лаенков пытался его совершить и дважды проходил через карцер и избиения.

Наступил 1944 год, год полного освобождения советской земли от захватчиков. На Западе наконец высаживается десант союзников, открывается второй фронт. Гитлеровцы поспешно эвакуируют лагерь военнопленных из Франции на территорию западной Германии.

Лаенков во время марша неподалеку от поселка Эльзаса совершает свой третий побег. Расчет Лаенкова был прост: боясь растерять колонну военнопленных, фашисты не погонятся за одним-двумя смельчаками. Выбрав удобный момент, Лаенков убивает конвоира, захватывает его оружие и вместе с товарищем Михаилом скрывается в лесу.

В эльзасских лесах они встречаются с французскими партизанами, отрядом неустрашимых маки, появление которых наводило ужас на фашистов. Мечта советского патриота наконец сбылась - он снова с оружием в руках сражается с заклятым врагом.

Во многих боевых операциях участвовал старший сержант. Он взрывал склады, вершил суд над предателями, пускал под откос поезда с гитлеровцами, отбивал обозы, взрывал мосты. Меткими выстрелами бывшего чемпиона Брестской крепости были уничтожены десятки нацистов.

В кипучей партизанской жизни ему некогда было заниматься изучением французского языка. Но на всю жизнь Лаенкову запомнилась одна фраза, которую он услышал в один из майских дней 1945 года: "Ля гер финн!". Это означало: "Окончилась война!". Русского солдата, бойца Сопротивления, французы везде встречали как брата, обнимали, целовали, чествовали. Филипп Иванович побывал в Лионе, Вердене, Нанси, Клермон-Ферране, Меце и Париже.

А через несколько недель он наконец ступил на родную землю…

Филипп Иванович Лаенков живет в Ташкенте. Он работает токарем в тресте "Водоканал", ежедневно дает две-три нормы. Лаенков - один из лучших производственников.

Недавно по приглашению музея Брестской крепости он посетил памятные для него места боев, откопал боевое знамя, рассказал экскурсантам о героизме и мужестве участников знаменитой обороны. В музее хранятся фотокарточки Лаенкова, снятого накануне Великой Отечественной войны, удостоверение участника французского движения Сопротивления, выданное ему в городе Нанси в 1944 году, а также личные вещи и тетрадь с его воспоминаниями.

Филипп Иванович не расстается с физической культурой. Он любит мотоспорт, любит порыбачить.

- Мне пришлось пройти через тяжелые испытания, - говорит Лаенков, - и выдержать их я смог только благодаря моим спортивным навыкам, тренировкам, закалке организма. Физкультура и спорт спасли мне жизнь. Не только детям своим, но и внукам я буду прививать любовь к спорту.

К. ПУШКАРЕВ

ОН СЛАВЫ НЕ ИСКАЛ…

Красноармеец тонул. Судорога свела мышцы ноги, он изо всех сил колотил по воде руками, надеясь как-то добраться до берега. Со стороны казалось, что он просто забавляется, и только отчаянный крик "Спасите!" привлек внимание подростков, застывших у берега над удочками. Они подхватили сигнал бедствия:

- Леня, быстрее! Тонет!..

Высокий широкогрудый паренек уже мчался к месту происшествия. Благо и он коротал время над удочками. Не теряя и секунды, с разбега бросился в воду, поплыл мощными саженками. Скорее, скорее! Уже лишь редкие пузырьки воздуха лопались на поверхности воды…

Алексеи Бесклубов - это его называли Леней - с ходу нырнул. Прошло несколько томительных секунд. Вынырнул, крикнул подплывавшим друзьям:

- Видел! Не смог достать. Сейчас!

Он снова скрылся под водой. Снова потянулись мучительно долгие секунды. Наконец Алексей всплыл. Но теперь уже не один. Левой рукой он крепко держал безжизненное тело красноармейца. Повернулся на правый бок, поплыл к берегу. Туда бежали из армейского лагеря военврач, санитары, бойцы.

А потом был вечер в красноармейском лагере, и командир со шпалами в петлицах вручил смущенному пятнадцатилетнему пареньку подарок. Обнял его за широкие плечи, сказал:

- Жаль, что годками не вышел. Такого парня мы бы с радостью приняли в наш полк. Но ничего, мы подождем. Только обязательно приходи служить к нам…

Командир не льстил юноше. Был Алексей высоким и сильным - хоть сейчас ставь на правый фланг любой роты. А плавал и нырял он с детства здорово. Впрочем, это никого не удивляло: в Киеве - и не уметь плавать! Днепр, Ирпень, пруды!

К 11 годам жизнь уже вывела Алексея на трудовую стезю. Он рано потерял отца, который так и не смог залечить раны империалистической войны. Мать не имела специальности, а что она могла заработать стиркой или уборкой чужих квартир? Закончив восьмилетку, Алексей поступил в ФЗУ при Киевском паровозоремонтном заводе. И остался работать на нем котельщиком.

У них подобралась дружная бригада крепких ребят, комсомольцев. Юноши не только ударно трудились. Они были сильны и во всем показывали свой задор. Когда появился комплекс ГТО, комсомольцы-котельщики первыми получили алые значки на цепочках. Когда нужно было провести воскресник или субботник, они приходили первыми. И когда решалось, кого премировать путевкой в однодневный дом отдыха, первыми тоже часто называли имена молодых котельщиков.

Здесь в доме отдыха "Желдор" Алексей Бесклубов и познакомился с азартом спортивной борьбы: массовик затеял состязания по плаванию, друзья потащили и Алексея - давай попробуем, чем мы хуже других!

- А как нужно плавать? - спросил Алексей.

- Как умеешь, лишь бы побыстрее.

- Мне больше всего нравится на боку…

- Давай на боку!

Впервые в жизни Алексей принял старт с тумбочки и сразу же вырвался вперед. Опытные спортсмены посмеивались: новичок! Не думает об экономии сил, не знает, что преодолеть 100 метров в воде труднее, чем километр на суше. Интересно, дотянет ли до финиша?

Бесклубов дотянул. Когда секундомер остановился на отметке 1 минута 31 секунда, кое-кто даже присвистнул от удивления: а парнишка-то талант! Из него может выйти отличный пловец!

Если бы такой одаренный новичок открылся в наше время, его судьба была бы сразу решена. Нашелся бы отличный тренер, начались бы планомерные занятия в бассейне. Но в те годы тренеров насчитывались единицы, а бассейн в городе был лишь один, длиной всего 13 метров, да и тот в противоположном конце Киева. Добираться до него было долго, а времени Алексею не хватало - захлестывала жизнь. Плавал он только летом, на реке, и зимой в тренировках наступали каникулы.

И все-таки его спортивные успехи не остались незамеченными. В 1934 году в жизни двадцатилетнего молодого рабочего произошел крутой поворот. Комитет профсоюза направил Бесклубова на учебу в Киевский техникум физкультуры. "Научишься сам - потом будешь учить других, - сказали ему. - Нам позарез нужны тренеры".

Увы, Алексею, наверное, самой судьбой было начертано идти по жизни сложными путями. Казалось бы, все ясно: теперь твое место - в бассейне, тренируйся в плавании, играй в водное поло, как делали в те времена многие пловцы. Но в техникуме хочешь не хочешь, а приходилось знакомиться с различными видами спорта, и у Бесклубова это знакомство подчас носило углубленный характер. Его видели то на беговой дорожке, то на футбольном поле, то, наконец, на боксерском ринге. Вот это спорт! Только для мужчин - смелых, отважных, умеющих постоять за себя. И когда он очень быстро стал третьим средневесом Киева, то решил твердо не расставаться с боксом.

Однако вновь судьба распорядилась по-своему. Занимаясь различными видами спорта, Алексей окреп, получил отличную физическую подготовку. И когда подошло время сдавать практические зачеты по плаванию, он снова удивил и специалистов, и даже самого себя. Широкая, могучая грудь позволяла ему высоко лежать на воде, легко уходить от соперников. И, почти не тренируясь в бассейне, он проплыл стометровку кролем за 1 минуту 8,5 секунды! По тем временам это был очень неплохой результат. И хотя Алексею уже перевалило за двадцать, ему настойчиво предложили все же заняться плаванием.

Теперь он старался тренироваться почаще, хотя это и не всегда удавалось. Пересекал весь город, чтобы поплавать в том самом 13-метровом закрытом бассейне, где и развернуться по-настоящему было негде. Правда, летом отводил душу. Было где и поплавать, и с мячом поиграть в составе "Водника" - одной из сильнейших команд, поднимавшейся до призовых мест в стране. А в 1939 году пришла и большая радость. Тогда впервые появилась новая классификация в плавании, норма мастера спорта определялась не суммой различных показателей, а строгими секундами. Алексей Бесклубов одним из первых среди киевских пловцов выполнил ее. Успех обрадовал. Несмотря на 25 лет, Бесклубов стал чемпионом в плавании кролем на 500, 800 и 1000 метров (были когда-то и такие дистанции), вписал свое имя в таблицу рекордсменов Украины. Хотя и с большим опозданием, он все же нашел себя, наконец, в спорте.

К тому времени Алексей Бесклубов уже закончил техникум физкультуры, но в ряды железнодорожников, пусть и тренером своих товарищей по труду, ему вернуться не удалось. За отличные успехи он получил назначение преподавателем в авиационный институт, где вскоре возглавил кафедру физического воспитания.

Рос круг обязанностей, увеличивалась занятость, появилась семья. А спорт крепко держал его, не отпуская от себя. Когда Бесклубов выходил на старты чемпионата республики, соперники знали: рассчитывать на победу сложно. Силен Алексей, входит в пятерку лучших в стране. Да и в ватерпольном прямоугольнике защитники были особенно внимательны к нему: чуть зевнешь - уплывет, не догонишь, а броски по воротам у него такие, что вратарь и глазом не успеет моргнуть, как мяч очутится в сетке.

Правда, полностью проводить летний отпуск на воде удавалось не всегда. Еще в техникуме он получил воинское звание младшего лейтенанта запаса и регулярно призывался на летние сборы. Так случилось и в 1941 году. Вновь он надел военную форму, и вместе с такими же некадровыми командирами вышел в учебный поход.

Они подходили к Ковелю, когда на рассвете 22 июня из-за пригорка неожиданно вынырнули незнакомые самолеты, прозвучала пулеметная дробь, послышались крики и стоны раненых. В первое мгновение все недоумевали: ведь идут учения, почему же стреляют боевыми патронами?.. Но самолеты зашли на дорогу снова, и теперь на их плоскостях стали видны черные кресты…

В жизни снова произошел крутой поворот. К вечеру выдали полный боекомплект, младший лейтенант Бесклубов стал командиром взвода отныне действующих частей Красной Армии.

Испытания начались сразу, и Алексей убедился, что не прошли для него даром те многие недели и месяцы, которые он провел на спортивных базах. Пригодилось все - и мужество боксера, и выносливость легкоатлета, и хорошее знакомство с водной стихией.

…С ним было одиннадцать солдат, таких же сильных и выносливых, как и он сам. Они прошли по вражескому тылу, уточнили движение гитлеровских частей и теперь спешили доложить командованию данные разведывательного рейда. До своих было уже рукой подать, когда, пробираясь густым кустарником, они неожиданно увидели на лесном шоссе роту противника. Уверенные в полном спокойствии тыла, враги беспечно шагали по дороге, веселя себя звуками губных гармоник.

Ситуация была до предела проста: пересиди спокойно в укрытии, пропусти колонну и спокойно уходи к своим, докладывай о выполнении задания. Но враг так нахально и самодовольно топтал родную землю, что сдержать себя было трудно, невозможно!

Бесклубов собрал солдат вокруг себя.

Каждая тройка бьет из автоматов только по своей группе, бьет прицельно и точно. Главная задача - нанести как можно больший урон врагу, посеять панику, но в преследование не ввязываться. Напротив - уходить бегом, чтобы вовремя выполнить главное задание…

Налет удался на славу. Гитлеровцы посыпались на шоссе, разимые точным прицельным огнем. Многие из них так и остались навсегда лежать в этом украинском лесу, а разведчики без единой царапины скрытно ушли к своим. И хотя потом Бесклубову пришлось выслушать и не очень приятные слова от командования за самовольные действия в разведке, он был доволен. И он знал, что солдаты, побывавшие там, в осеннем лесу, теперь твердо убеждены: можно не только отступать. Врага можно бить. И это сознание своей силы тогда было самым нужным, самым главным для бойцов. Потому что тогда мы отступали, теряли города, оставляли на занятой врагом земле убитых товарищей, и только вера в победу заставляла людей пересилить и горе и муки дорог отступления.

А испытаниям, казалось, не будет конца… Батальон, в котором служил Бесклубов, прикрывал отход дивизии. Наконец получили приказ отойти. Враг напирал, выбирать удобные пути было некогда. И вдруг на пути батальона встала речка Жерев. Еще месяц назад, в летнее время, ее переходили вброд мальчишки не замочив трусов. Теперь же осенние дожди щедро напоили речушку, Жерев бежал стремительным потоком, ревел у небольшого водопада, глухо ворчал в берегах.

Повстречался местный старик, посочувствовал: мост километрах в пяти ниже, но он взорван, видел своими глазами. Брод близко, но какой же это брод! На дне много острых, набитых водопадом камней, да и уровень воды сейчас до шеи вот ему - старик ткнул в грудь высокого Алексея.

- Что будем делать, пловец? - спросил комбат, увы, не умевший плавать. - Советуй.

- Будем переправляться, - твердо ответил Алексей. - И начнем с вас. Держитесь покрепче за меня.

Бесклубов перевел комбата на противоположный берег, разведывая узкую полоску брода. Где мог - просто шел, где было необходимо - помогал себе сильными гребками рук, чтобы не снесло бурным течением. Убедился: пройти можно!

Вернулся, сформировал группу из рослых бойцов, повел их первыми. Им надлежало быстро занять оборону на тот случай, если враг уже успел переправиться ниже или выше и попытается внезапно атаковать с тыла. А потом ходил еще и еще, пока весь батальон вместе с не умеющими плавать и ранеными, со всеми пулеметами и минометами не оказался на противоположном берегу. Упал на холодную землю и, казалось, не осталось в его могучем теле сил встать… Однако встал и вместе со всеми продолжал нелегкий марш.

Так начал войну чемпион Украины, мастер спорта Алексей Бесклубов. В том же году вражеская пуля надолго прописала его в госпитале. Выздоровел - назначили в боевые части командиром минометной роты. Удивился: ведь он же не знает минометного дела! Но, видимо, такова его судьба - всю жизнь постигать что-то новое. Взялся за наставления, брошюры, и ни у кого из минометчиков не возникало сомнения - "наш" командир или "не наш". Каждый всегда мог получить необходимый совет на учениях.

Вскоре Бесклубов стал старшим адъютантом батальона. Вот когда он удивил бывалых минометчиков! Бесклубов решил, что тратить мины на пристрелку - непозволительная роскошь, особенно в обороне или при стабилизации фронта. В таких случаях нужно сразу бить в цель. И хотя кое-кто посмеивался, он организовал специальные занятия минометчиков-снайперов. Проверка их успехов была очень неприятной для гитлеровцев.

Они стояли на Смоленщине, против деревни Дюки, в которой хозяйничала крупная часть врага. Тщательные наблюдения показали, что гитлеровцы довольно часто собираются группами на центральной усадьбе бывшего колхоза. Собираются ненадолго, но ведут себя беспечно. Улучив момент, когда на усадьбе собралось особенно много гитлеровцев, минометчики неожиданным точным залпом, не тратя мин на пристрелку, накрыли усадьбу по всей площади. Сколько врагов там полегло - подсчитать на расстоянии было трудно, но трупы убирали долго.

Он был очень беспокойным, старший адъютант батальона. Иногда выдумывал такое, что минометчики лишь тяжко вздыхали. Ведь им всегда приходилось труднее, чем остальным, из-за увесистой матчасти их самоваров-самопалов. Мне самому приходилось не раз взваливать на плечи составные части 82-миллиметровок, и трудно определить, что хуже: плита удобнее лежит на спине - так она тяжелющая, ствол или тренога полегче, но их страшно неудобно носить. И все требует одного - крепких плечей. Вот почему минометчику, как, впрочем, любому солдату, всегда приятно, когда выпадает лишняя минута для отдыха… А лейтенант только и знает, что проводить каждое утро зарядку, словно без того мало им достается и в учебе, и в бою. И еще смеется: хочу, чтобы вы были сильными! И спорить с ним невозможно. Не потому, что Устав не позволяет. Просто старший адъютант частенько, увидев утомленного бойца, забирает у него плиту, ствол или треногу, взваливает на свою широкую спину, и кажется тогда бойцам, что он вот так же легко может унести весь 82-миллиметровый миномет. Силен лейтенант, ничего не скажешь!

Летом очередная выдумка старшего адъютанта минометного батальона удивила всех. На фронте царило временное затишье, а у минометчиков началось заметное оживление. Бесклубов объявил по подразделениям, что приближается Всесоюзный день физкультурника и его нужно отметить традиционно по-спортивному. Подготовили полосу препятствий, решили провести на ней такие состязания: ползание по-пластунски, бег по бревну, метание гранаты в цель, штыковой бой. От каждой роты может выступить команда в составе десяти человек. И будет все так, как бывало в мирное время, - и парад участников, и награждение победителей.

Да, это был необычный праздник Дня физкультурника! Бесклубов рассчитал все точно. Он недаром столько времени тщательно прививал минометчикам любовь к физическим упражнениям. Солдат охватил спортивный азарт, каждая рота хотела выиграть первенство. А результат имел самые неожиданные последствия, и прежде всего для инициатора праздника.

Тогда, еще летом, у командира 42-й стрелковой (впоследствии Смоленской) дивизии полковника Мультана родилась мысль создать новое подразделение - лыжный батальон. На зиму планировалось полное изгнание врага со Смоленщины, и необходим был отряд, который бы не просто отважно действовал в тылу врага, но и неожиданными ударами помогал основному наступлению. По мысли командира, такой батальон должна была отличать высокая маневренность, неутомимость. И нужен был командир - опытный в военном деле, сильный и выносливый физически. Когда весть о физкультурном празднике дошла до командира дивизии, полковник Мультан решил:

- Вот и есть комбат лыжного. И опытный воин, и мастер спорта. Лучшего нам и не надо.

Тогда на Бесклубова обижались многие офицеры дивизии. Он получил право самого широкого выбора нужных ему людей и, естественно, забирал из рот, батальонов самых смелых, самых выносливых воинов. Но специальный лыжный отряд был создан.

Зима подошла незаметно. 42-я дивизия базировалась в направлении Юхнова, по дороге на Смоленск, когда подразделению Бесклубова пришло время отправляться в свой ответственный рейд. С его действиями связывались большие планы. Готовность батальона проверяли командующий армией генерал-лейтенант Захаркин и член Военного совета, член ЦК ВКП(б) Ярославский, старый большевик.

Обходя строй, поверяющие увидели за спинами некоторых солдат своеобразные сани из двух лыж. Их скрепляли вместе необычайные станки, на которых были укреплены то противотанковые ружья, то легкие минометы. Генерал заинтересованно остановился около них, подозвал комбата:

- Понимаю, что так транспортировать оружие легче. А когда придется внезапно открыть огонь? Не скажется ли это отрицательно на изготовке к бою?

- Наоборот, товарищ генерал, - ответил Бесклубов. - Такой станок позволяет мгновенно перейти от марша к стрельбе. Вот посмотрите.

Он дал указания двум расчетам - минометному и ПТР. Солдаты легко и стремительно заскользили на лыжах, за ними "бежало" их оружие. Внезапно генерал подал команду:

- К бою!

Солдаты обоих расчетов вмиг упали в снег, легким движением руки провели вперед лыжи с оружием и уже были готовы открыть огонь. Генерал улыбнулся, удовлетворенно сказал:

- И впрямь здорово! Интересно проверить по секундомеру.

Секундомер подтвердил пользу новшества. Отпадала необходимость снимать с плеч и ставить на треногу противотанковое ружье, не нужно было собирать миномет. За какие-то секунды солдаты проводили оружие из "тыла" на "передовую", ложились за ним и могли открывать огонь. Там, где успех дела решали мгновения, новинка могла оказаться незаменимой. Универсальный боевой лыжный станок Бесклубова был одобрен и рекомендован другим частям, батальон получил добро на выход в тыл врага.

Маршрут был сложный, длинный, а комбат приказал взять хороший боезапас и всего трехдневный рацион. Кое-кто из командиров высказался против такого ограничения. Комбат рассмеялся, ответил:

- Не отъедаться идем. Да и вообще плох тот солдат, который не прокормит себя в тылу у врага за его же счет…

Темной ночью они белыми тенями незаметно пересекли линию фронта, растворились в лесной чащобе. Было очень тяжело. Шли быстро, шли много. Бывало, что на коротких привалах спали стоя, скрестив перед собой лыжные палки, уронив головы на руки. Полчаса глубокой дремы, и мороз начинал добираться до разгоряченного быстрым бегом тела. В эти мгновения неизменно звучал голос комбата, звал бойцов за собой. Они лишь удивлялись: сколько сил и энергии у их командира! И хотя он мастер спорта по плаванию, на лыжне не уступал сибирякам, а его выносливости могли бы позавидовать самые сильные молодые бойцы.

И снова Бесклубов рассчитал все точно. Первый же налет на неприятельский опорный пункт принес им богатую добычу. Были взяты ценные штабные документы, и их содержание сразу же передали своим войскам, был отбит богатый обоз с боезапасом и продовольствием. На ходу учились владеть чужим оружием, благо припасов к нему - хоть отбавляй. И уходили глубже в тыл врага…

Не знал тогда комбат Бесклубов, что это его последний боевой поход. Его ранило в ногу. А когда он подлечился и вновь надел боевую форму, внезапно пришло распоряжение о демобилизации и передаче майора Бесклубова, кавалера боевых орденов и медалей, в распоряжение… спортивных организаций!

Тогда началось массовое изгнание врага с нашей земли, уже ясно обозначились контуры великой победы. Пора было думать о возрождении мирной жизни. Мастер спорта Алексей Наумович Бесклубов направлялся в только что освобожденный родной Киев возглавить городской комитет по делам физкультуры и спорта.

У него было по горло хлопот и забот. Необходимо было возрождать все - базы, коллективы физкультуры, готовить молодежь к службе в армии. Времени для личных тренировок не оставалось. Да и не пора ли было после фронтовых ранений распрощаться с выступлениями в бассейне? Но Алексей не сдавался. Он выкраивал время для тренировок, для выступлений в плавании и водном поло. И снова его награждали медалями республики, а в водное поло он провел самый памятный матч в финале розыгрыша Кубка страны.

Но время шло. И вот ему уже 35 лет: пора и на покой. Но не оставил бассейна. Он остался в нем теперь уже старшим преподавателем кафедры физвоспитания Киевского университета имени Т. Г. Шевченко.

В своей жизни Алексей Наумович Бесклубов не раз убеждался, что вода может быть хорошим другом и беспощадным врагом. И поэтому его одинаково интересуют все студенты. И те, которые могут показать хорошие секунды, которых он включил в сборную университетскую команду, и те, кто совсем не умеет держаться на воде. Для них вода тоже должна стать другом! Этому научил его спорт, научила жизнь.

Э. ХРУЦКИЙ

МИНУТА ЦЕНОЮ В ЖИЗНЬ

Эту историю рассказал мне мой друг. Его имя знают все любители спорта. Четверть века триумфально шествовал по рингу заслуженный мастер спорта Николай Королев. Но многие, любуясь его блистательными выступлениями, болея и переживая в наиболее острых моментах схватки, не знали, что в жизни Николая был еще один раунд. Короткий, страшный. Цена которому - жизнь…

* * *

"После завтрака сразу на речку, - решил Королев, - ох и хорошо же будет поваляться на песочке!"

Николай включил приемник. Женский голос, вкрадчиво просивший чайку отнести привет милому другу, внезапно замолчал, не кончив песни.

"Ну что ты будешь делать? Опять сопротивление перегорело, - Николай встал из-за стола, подошел к приемнику. - Нет, вроде все в порядке. Так почему же?.."

И вдруг комнату наполнил голос: "К гражданам Советского Союза…"

Война!

Уже несколько часов дерутся пограничные заставы. Немецкие бомбардировщики сбросили свой смертоносный груз на Минск и Киев…

Во дворе военкомата толпа. Конечно, это добровольцы пришли. Несмотря на воскресенье, ждут. Говорят мало, только курят, курят.

Наконец перед Николаем распахнулась дверь с табличкой "Военком".

В кабинете военный с тремя шпалами на петлицах. Он взял билет, полистал.

- Не могу, товарищ Королев, - подполковник встал из-за стола, - не могу. Я понимаю вас, Николай Федорович, мне и самому хочется на фронт. Но на вас распространяется бронь.

- Но ведь я…

- Знаете что? Поезжайте завтра в горвоенкомат.

Хорошо ему говорить - завтра. А как прожить этот день? Как?!

Три дня Королев ходил из кабинета в кабинет. Три дня усталые, не выспавшиеся работники военкомата с огорчением разводили руками и твердо отказывали.

Наконец, один капитан заговорщицки шепнул в коридоре, что на стадионе "Динамо" из спортсменов формируется специальная бригада.

Около Белорусского вокзала троллейбус остановился. По Ленинградскому шоссе шли войска. Печатая шаг, проходили роты красноармейцев. Молодые румяные лица, новенькие гимнастерки, еще не разношенные сапоги.

- Горе-то какое, - вздохнула немолодая женщина. - Ведь дети совсем. Вот и мой вчера ушел добровольцем.

И внезапно Николаю стало мучительно стыдно. Стыдно за то, что он, здоровый парень, с чемпионским значком на груди, до сих пор остается дома, будто и войны-то нет.

"Не возьмут - уеду сам!" - со злостью подумал он.

На стадионе Николай сразу попал в толпу знакомых. Почти все - московские мастера спорта. Сразу на сердце стало теплее. Пришла уверенность. Все будет в порядке.

А через несколько часов абсолютный чемпион страны по боксу Николай Королев надел гимнастерку с синими петлицами.

Утром над лагерем пел горнист. Голос трубы, требовательный и резкий, врывался в палатки, выбрасывал бойцов из постелей.

Спортивный лагерь на станции "Строитель" превратился в воинский учебный пункт.

Физзарядка, пробежка, завтрак.

И снова труба. Пора на занятия.

Строевая, политинформация, матчасть оружия.

А мимо станции идут эшелоны. "На запад, на запад", - стучат колеса. Из открытых дверей выплескивается на перрон песня.

Идут, идут эшелоны. Теплушки, командирские вагоны, платформы с техникой. На западе тяжело дышит фронт. На западе идут бои. На восток везут раненых.

А здесь! Эх, да что говорить…

- Рядовой Королев!

- Я!

- Перечислите основные части пулемета "максим".

- Слушаюсь!

А лицо у сержанта-инструктора совсем другое, чем вчера. Глаза грустные. В перерыве он подходит к бойцам.

- Слыхали, товарищи? Киев оставили… У меня там мать и братишка. И третий рапорт командир бригады мне вернул. Не пускает на фронт.

- Раз! Раз! Раз, два, три!

- Раз! Раз! Раз, два, три!

Старшина молодой, туго в талии перехвачен ремнем. Гимнастерка на нем как влитая, сапоги хромовые блестят, глядеть больно. Лучший строевик. Зверь, а не старшина.

- Рота, ногу!

"А вчера ночью немецкие самолеты бомбили Москву. И сводки все мрачнее и мрачнее".

- Рота! Стой! И - не шевелись! Плохо! Нет настоящего шага!

Идет вдоль строя старшина. Щеголеватый, ладный, словно картинка из Строевого Устава.

- Повторим!

"Далась ему эта маршировка. Эх, на фронт бы…"

- На-пра-во! Шагом - ма-арш!

А потом на целый день тактика. Ползут бойцы по-пластунски.

- Рота, в атаку! Вперед!

Привычно винтовку на руку.

- Ура-а-а!

Теперь гранату, теперь на спуск раз, другой, теперь штыком, прикладом.

- Рота-а-а! Стой! Перекур.

Валяются на земле исколотые штыками чучела. Валяются неразорвавшиеся деревянные гранаты. Сегодня здесь они опять победили. А там?

- Товарищ полковник, разрешите обратиться?

- Слушаю вас, боец Королев.

- Прошу отправить меня на фронт.

- На фронт, - командир бригады встает, поскрипывая ремнями, - на фронт? На фронт поедем только после приказа командования. Ясно? Идите.

В прицеле автомата прыгает силуэт в рогатой каске. Он режется по пояс. Николай тихо подводит мушку. "Ну подожди, подожди". Плавно давит на спусковой крючок.

Та-та-та-та!

Брызжет ствол огнем и ненавистью, срезанный надульным тормозом.

- Прекратить огонь! Осмотреть мишени!

- Молодец, Королев, - улыбается ротный, - пять пробоин. Ночами поднимают. Тревога. Повзводно бесшумно и быстро бойцы усаживаются в машины. Где-то впереди Москва. Спортсмены едут на патрулирование.

Темные пустые улицы. В них шаги особенно гулки.

Из-за поворота человек навстречу.

Метнулся луч фонаря.

- Стой! Документы!

- Можете идти.

И опять улицы. Гулкие и пустые.

А сводки с каждым днем тревожнее, враг все ближе и ближе к Москве.

В это утро они стреляли из ручного пулемета. На стрельбище кисло пахло порохом. Сизоватый дымок курился над стволами "дягтярей". Николай только что отстрелялся и уходил с огневой. Вдруг кто-то хлопнул его по спине.

- Димка! - обернулся Королев.

Рядом, широко улыбаясь, стоял его ученик боксер Дима Староверов.

- Здорово, Коля! Как жив, старик?

- Паршиво.

- Вот тебе раз. Почему?

- На фронт не пускают.

- Знаешь что, - Староверов оглянулся и перешел на шепот. - Я тут о тебе говорил кое с кем. Понял?

- Нет пока.

- Потом поймешь. Жди.

- Чего?

- Увидишь.

Дима таинственно подмигнул и побежал догонять группу автоматчиков.

"Увидишь, узнаешь. Черт его знает, Димку. А может быть, не треплется? А вдруг?"

Но что делать-то?.. Хочешь не хочешь - надо ждать.

Прошло еще несколько дней. Наступила осень. Она особенно остро чувствовалась в палаточном городке. Ночами ветер безжалостно тряс ветви деревьев. А утром дневальным приходилось разметать желтые листья на линейке. Днем, в перерыве между занятиями, Николай уходил в соседний лес и долго гулял. Прозрачная тишина, запах прелых листьев на какое-то время успокаивали, позволяли хоть на несколько минут забыться.

Шли дни, а от Староверова ни слуху, ни духу. Николай начал уже забывать их разговор, в сердцах окрестив товарища трепачом.

- Боец Королев!

- Я!

- Срочно в штаб.

- Есть!

Он бежит мимо палаток, мимо дощатых каптерок и ружпарков. Вот и знакомый кабинет командира бригады. За столом полковник, рядом с ним - Староверов.

- Товарищ полковник, боец Королев прибыл по вашему приказанию.

- Собирайтесь, Королев. Вы откомандировываетесь в распоряжение полковника Медведева.

И снова какая-то тайна. Кто этот Медведев? Где он находится?

- Дима, ты мне расскажи в чем дело, куда нам ехать?

- Медведев, Коля, командует специальным чекистским отрядом. Мы уходим в тыл к фашистам. Партизанить будем.

- Вот здорово!.. Ну а кто же все-таки Медведев?

…Сегодня это имя знает любой мальчишка. Герой Советского Союза полковник Дмитрий Николаевич Медведев - автор книги "Это было под Ровно". Но в 1941 году только начинался славный боевой путь его отряда, о котором через несколько лет рассказывали легенды.

Отряд они нагнали в Подольске. Медведевцы срочно выезжали на фронт.

В пассажирском зале вокзала темно. Староверов включил фонарик. Слабый луч его вырвал из темноты деревянные лавки с клеймом "НКПС", спящих вповалку людей.

- Товарищ полковник, - тихо позвал Староверов.

- Я. Кто здесь? - голос спросонок чуть хриплый.

- Это я.

- А, Дима. Ну, привез своего друга?

- Так точно.

- Давай его сюда.

Они разговаривают в темноте. Только иногда слабый огонек папиросы освещает твердый подбородок Медведева.

Что ж, опытный чекист знает, как говорить с людьми. Немало он видел их за свою многотрудную работу. Из отдельных фраз, из деталей разговора Медведев собрал представление о своем собеседнике. Ему понравилось, что этот здоровый парень, чье имя гремело на рингах страны, просит принять его в отряд голосом, срывающимся от волнения.

- Ну, а если не приму? - усмехнулся в темноте полковник.

- Сам уйду, - твердо ответил Николай.

- Ишь ты, сам. Ну, что ж. Комиссар, а комиссар… Слышал?

- Слышал.

- Ну как считаешь, возьмем чемпиона по боксу?

- Возьмем.

- И я думаю, возьмем. Товарищ Королев, - голос Медведева изменился, стал твердым, - зачисляю вас в разведку отряда. Идите.

- Слушаюсь, товарищ полковник.

Осенью дни короткие. Это особенно заметно в лесу. Темнота здесь наступает сразу, без видимого перехода. Еще несколько минут назад было светло, и вдруг - темнота, плотная, хоть рукой пробуй. Ночью в лесу особенно неуютно и особенно холодно.

Где-то в нескольких километрах фронт. Его ощущаешь каждой клеткой, каждым нервом. Он не спит, вздыхает орудийными залпами тяжело и отрывисто, подмигивает всполохами огня у горизонта.

Приказ короток и строг: не курить, не разводить костров.

Они не курят и не разводят костров. Они мерзнут и ругаются сквозь зубы. Через несколько часов армейские разведчики проведут отряд в "окно".

Через несколько часов - вражеский тыл.

Николай стоял, прислонившись к дереву. Вот начался самый главный экзамен в его жизни. Ошибиться нельзя, оценки здесь ставят пулями. Почему-то вдруг вспомнился вокзал в Берлине. Там несколько часов стоял поезд с нашей сборной, ехавшей на Олимпиаду в Антверпен. Хищный орел прилип к фронтону вокзала, лающий репродуктор, люди в черных фуражках с черепом на околыше…

- Начальника разведки к командиру, - вполголоса передали по цепи.

"Наверное, пора", - Николай поправил автомат, подтянул пояс с кобурой.

- Вперед!

В голове колонны Медведев с армейскими разведчиками. Идут тихо, стараясь не шуршать палой листвой. Где-то совсем рядом ухнули разрывы мин, взлетели в стороне ракеты. Но это в стороне. Там, отвлекая врага, начал ночной бой стрелковый батальон. Молодые ребята, ровесники Николая, бегут к вражеским окопам, кинув на руку тяжелую винтовку с граненым штыком. Там, на фланге, ради них, партизан, гибнут люди. Значит, надо пройти. Любой ценой.

Наконец, захлестали ветки по лицу, ударил в нос горьковатый запах осенних листьев. И тишина вокруг. Вот он, вражеский тыл.

Первое партизанское утро. Солнце мячиком выпрыгнуло из-за верхушек елей. Разломало свои лучи в тумане.

Отряд собрался на поляне.

- Товарищи, - голос Медведева холодный и ломкий, - мы в тылу фашистов. Но помните, что мы на своей земле. Советская власть на Брянщине - это мы. Каждый из нас. Вы все добровольцы, все коммунисты и комсомольцы. Я не собираюсь учить вас, как нужно вести себя…

Двигались осторожно, высылая вперед и по бокам дозоры. Опушки обходили. Нужно как можно дальше углубиться во вражеский тыл.

Это случилось на следующий день. Отряд подошел к проселочной дороге. Только решили переходить ее, как где-то вдалеке загудели моторы.

- К бою!

Рассыпались в кустах. А голоса машин все ближе, все басовитее. Николай лежал на прелой листве, прижавшись щекой к прикладу автомата.

Вот сейчас случится то, о чем он так часто думал. По спине пробежал озноб.

"Неужели испугался? Нет!"

Еще плотнее прижал к плечу автомат. Холодок приклада вернул уверенность.

Машины уже совсем рядом. Вот-вот покажутся из-за поворота. В лесной тишине особенно сильно гудят двигатели. Сейчас!

Первым вырывается из-за поворота сверкающий лаком "оппель-капитан". На крыле флажок, на нем две молнии - "СС". Следом за ним - мотоцикл.

Медведев поднимается и, размахнувшись, бросает гранату.

- Огонь!

Взрывом "оппель" отшвырнуло в кювет. На дороге горит мотоцикл.

Из-за поворота выскочила крытая машина. Она пытается тормозить, из кузова выскакивают солдаты.

Вот один совсем рядом с Николаем.

Та-та-та…

Немец остановился на секунду, словно ударился о что-то грудью, выронил автомат и рухнул на дорогу.

И снова силуэт в автоматной прорези. Как на стрельбище. Бьется в руках автомат. Отсчитывает очередями вражеские жизни.

Бой длился всего несколько минут. Но как преобразился окружающий мир!

Желтые листья покрыты жирной гарью, нет запаха прелой травы, вместо него сладковато и резко пахнет порохом.

Николай шагнул через кювет, вышел на дорогу. Широко разбросав руки, словно пытаясь обнять землю, лежит то, что еще несколько минут назад было человеком. Пилотка упала, рыжеватые свалявшиеся волосы на дорожной пыли, остановившиеся стеклянные глаза. Зачем же он пришел сюда из своего Мюнхена или Эрфурта? Неужели для того, чтобы умереть на нашей земле?

"Все-таки страшная вещь война", - подумал Николай.

Разведчики собирали документы, вынимали карты из офицерских планшетов.

К Королеву подошел Староверов, протянул пачку фотографий.

- Смотри, Коля.

Лицо у Димы было какое-то необычное. Всегда веселые добрые глаза смотрели холодно и зло.

Николай взял карточки. Виселицы, виселицы… Старики у рва, женщины у стены. А рядом - довольные, улыбающиеся люди в немецкой форме.

"Нет, страшна не война. Страшен фашизм, породивший ее. Заставивший нас взять автоматы и убивать. Но если уничтожаешь змею - это же не убийство. Это акт милосердия по отношению к тем, кому она угрожает своим ядовитым жалом. И, убив фашиста, ты совершаешь то же самое"…

Через пятнадцать минут партизаны ушли с дороги, оставив на ней горящие машины и трупы врагов. Отряд открыл боевой счет.

И снова путь сквозь лесную чащу все глубже и глубже во вражеский тыл.

Слух о том, что в Брянских лесах появились партизаны, облетел окрестные села. Местные жители смотрели на партизан как на представителей Советской власти здесь, на Брянщине. В деревнях приветливо встречали партизанских разведчиков, по мере сил снабжали продуктами, теплой одеждой. Ну и, конечно, выкладывали все, что накопилось на душе против носителей "нового порядка".

Однажды Николая вызвал Медведев.

- Королев, возьмешь двух разведчиков, пойдешь в деревню. Туда приехал пьянствовать к куму начальник полиции из Людинова. Помни - это не человек, это предатель, зверь и садист. Вот приговор, написанный нашим трибуналом. Ты должен привести его в исполнение.

О начальнике людиновской полиции в отряде были достаточно наслышаны. Слух о его зверствах прокатился по всей Брянщине. Бывший пожарник, он отсиживался в лесу, скрываясь от мобилизации и объявив себя чуть ли не сектантом. Но как только в Людинов пришли фашисты, он сразу же предложил свои услуги. На его совести были десятки жизней советских людей.

До деревни километров пять. Расстояние, конечно, пустячное, если идти днем и по сухой дороге. А сейчас… под ногами чавкает грязь, сапоги скользят, на них налипли комья глины. Разведчики идут, ругая сквозь зубы погоду, войну, сволочь полицейского.

Часа в два ночи наконец добрались до деревни. В крайней хате, у самого леса, жил партизанский связной - неторопливый, степенный лесник Иван Егорович. Трижды, как условлено, стукнули в окно. Дом ожил, прыснул сквозь щели ставни желтый зайчик света, со звоном покатилось ведро в сенях.

Распахнулась входная дверь. На пороге хозяин.

- Кого носит?

- Свои, дядя Иван.

- Много здесь своих. А ну, подойди-ка ближе.

Николай шагнул на слабый свет лампы.

- А! Ты, кудрявый, - усмехнулся старик, - ну что стоишь, избу выстудишь. Заходи.

Они поднялись на крыльцо, вошли в душноватую темноту дома.

Большая горница, печь вполкомнаты, икона на стене, деревянный стол, лавки. Хозяин десятый год живет бобылем.

Сели, положив на колени автоматы.

- Нужно подождать маленько, ребята. Подождем, пока они напьются. Я с часок назад мимо их избы шел. Видно, гуляют еще, песни орут.

Иван Егорович сует кисет с самосадом, гасит лампу. Темнота. Кажется, что за бревенчатыми стенами остановилось время. Темнота, только красными звездочками вспыхивают цигарки.

Пора. Старик встает, чиркает спичкой, шарит на печке. При тусклом, умирающем свете Николай заметил, что он взял топор.

В деревне тишина. Даже собак не слышно,- видимо, загнал их дождик по конурам. Стараясь не шуметь, разведчики идут вдоль плетней.

- Здесь, - шепчет связной, - в этом доме кум его проживает, старостой он у нас теперь.

- Собаки есть?

- Есть один кобель, злющий, но ничего, он меня знает, так что я его тихо…

Чуть слышно скрипнула калитка. Иван Егорович исчез в темноте. А дождь стучит и стучит по крышам, по земле, по голым деревьям. Монотонно и гулко. Зарычала собака, потом чуть завизжала, узнав. И опять тихо.

Зачавкали шаги, подошел Иван Егорович.

- Все. Пошли, я его в конуре бочкой прикрыл. Хотел пристукнуть, да пожалел. Кобель-то не виноват, что хозяин сука… Пошли.

Сквозь ставни пробивается свет. Николай тихонько влез на завалинку, заглянул в щель.

Комната, стол полон бутылок, спиной к окну человек, уронивший на стол голову.

Больше ничего не видно.

Королев повернулся к леснику:

- Давай, Иван Егорыч!

Старик поднялся на крыльцо, стукнул в дверь. Нет, не слышат. Теперь он со всей силы бьет кулаком по двери.

В сенях завозились.

- Чего там надо? - давится матершиной хозяин. - Ну кто там еще?

- Я, Семеныч, Иван-лесник, отвори, дело есть.

- Что еще за дела по ночам?

- Спешное. Ко мне солдат советский зашел, говорит, из плена бежал.

- А, вот оно что… Постой, я сейчас.

Стучит в сенях щеколда.

Один из разведчиков встал у самой двери, в его руке тускло блеснул кинжал.

Дверь распахнулась, удар, и хозяин мягко осел на пол.

Путь свободен. Теперь в дом. За столом трое. Расстегнутые чужие мундиры, пьяные морды.

Один потянулся к поясу с кобурой, валявшемуся на стуле.

- Кто такие? В чем дело? Да знаете, кто я?..

Так вот он какой, предатель. Остекленевшие глаза, пьяный мокрый рот, красная рожа.

- Руки на стол, сволочи!

Полицейские начали медленно трезветь. Наконец-то они поняли, с кем имеют дело.

Королев достает приговор.

"Именем советского народа…"

Он вскинул автомат, увидел глаза, полные животного ужаса, разорванный криком рот. Палец сам нажал на спусковой крючок.

В отряд вернулись на рассвете. Николай вошел в палатку командира, положил взятые у изменников документы, оружие.

- Товарищ командир, приговор приведен в исполнение.

Приближалась зима. Ветер становился злым, колючим. По утрам лужи подернуты льдом. Все покрыто инеем - палатки, шинели, приклады автоматов. Трудно в лесу зимой. Тем более что постоянного лагеря у медведевцев не было. Они кочевали с места на место. За ними по пятам шли каратели.

Однажды разведчики, вернувшись с очередного задания, принесли в отряд объявление, которое гитлеровцы расклеивали в деревнях.

В нем черным по белому было написано, что партизанский отряд, действовавший на Брянщине, уничтожен карателями.

- Вот видишь, комиссар, - Медведев усмехнулся, - оказывается, нас-то уже нет. Похоронили нас господа фашисты. Ну что ж, мы им о себе напомним. Николай, зови командиров.

К Хотимску подошли в сумерках. Город, охваченный трещинами противотанковых рвов, лежал перед ними тихий и темный. Только ветер стучал железом на крышах, да иногда слышался отрывистый собачий лай.

Наконец, совсем стемнело. Партизаны ждали. Еще раньше ушли в город разведчики, они должны перерезать телефонные провода.

Вот и они.

- Вперед, - командует Медведев.

После лесных тропинок непривычно шагать по городским улицам. Кажется, что стук сапог далеко разносится в тишине.

- Скорее, скорее!

Медведев почти бежит, зажав в руке тяжелый маузер.

Еще один поворот, а там городская площадь.

Еще немного…

- Та-та-та-та-та-та-та-та.

Ударил вдоль улицы пулемет. Ему отвечают партизанские автоматы. Где-то впереди раз, другой, третий рванули гранаты. Это группа охвата ворвалась на площадь с другой стороны.

Николай, прижавшись к земле, короткими очередями бил по пулеметным вспышкам.

Рядом сухо щелкал маузер командира.

А пулемет не унимался. Плел и плел смертоносную строчку, поливал улицы и дома горячим металлом. Каждая минута решала исход боя.

Время и внезапность - союзники партизан.

- Николай, - Медведев повернулся к Королеву, - уничтожить. Понял?

- Есть.

Королев сбросил тяжелую шинель, остался в одной меховой безрукавке.

- Быстрее! - словно стеганул голос командира.

Гранаты в карманы, автомат на шею и бегом вдоль забора.

Вон, кажется, тот самый дом. Не доходя до него, Николай плечом высадил доску забора, пролез во двор.

Из будки молча, без лая, бросилась большая лохматая дворняжка. Он на ходу отпихнул ее сапогом, ломая плетень, выскочил на огороды.

Вот он, наконец, пулемет. Теперь хорошо видны вспышки из окна. Прячась за сараями, Королев крался по двору. Луна как назло выскочила из облаков, прилипла фонарем на небе.

Николай проверил запалы в гранатах.

До дверей несколько метров. Теперь некогда маскироваться. Рывком, ожидая очереди из окна, пересек двор. Вот крыльцо, ступеньки…

Навстречу человек без шинели и каски. Николай не видел его глаз, не видел лица. Только рука и вскинутый пистолет. Словно на ринге, пошел нырком под эту руку. Над головой ударил выстрел.

Левой в челюсть. Раз!

Нокаут.

Перепрыгнул. К дверям. Скорее! Пахнущая порохом темнота. Широко размахнувшись, бросил гранату. Дрогнул пол, тяжело заскрипели стены, горячий воздух на минуту нажал на уши. И сразу же тишина.

Потом внутрь дома веером из автомата полдиска. При свете вспышек увидел пулемет, задравший к небу тупое рыло, трое на полу - мертвые.

- Ура-а-а!!!

Это мимо бегут партизаны.

На площади горит комендатура. Стоят, подняв руки, пленные. Все. Хотимск взят.

Собрать документы, повалить телеграфные столбы, расклеить по городу листовки - дело получаса. И опять отряд уходит в лес. Его провожает зарево над городом. Горят тюрьма, комендатура, полиция. Валяются на снегу трупы предателей и гитлеровцев.

С каждым днем отряд доставлял все больше и больше неприятностей оккупантам.

Взлетали мосты, летели под откос эшелоны, горели на дорогах десятки немецких машин.

Вражеское командование не на шутку было обеспокоено действиями отряда Медведева. Особенно после того, как партизанам удалось взорвать железнодорожный мост на линии Брянск - Сухиничи. В результате образовалась пробка, наша авиация, предупрежденная заранее, в щепки разнесла несколько вражеских эшелонов с техникой и живой силой. Важная стратегическая артерия гитлеровцев была надолго прервана.

В ту ночь мела пурга. Снег бешено крутился вокруг деревьев, наметал сугробы, закидывал костры. Партизаны почти не спали. Ночь тянулась удивительно долго. Ближе к рассвету ветер утих. Стало слышно, как трещат на морозе деревья. Задымились костры. Повара начали готовить немудреный завтрак. Николай стоял у заснеженной сосны и слушал лес, который жил какой-то своей особой, мирной, жизнью. Казалось, что и войны никакой нет. Просто есть тишина, синий предрассветный снег. Стук дятла и треск коры.

Взрыв гранаты был неожиданным. Он гулко раскатился по студеному лесу. И сейчас же ему ответили автоматы, зло и сердито.

- Отряд, в ружье! Тревога!

К Медведеву подбежал боец из секрета.

- Товарищ командир! Немцы! Каратели! Окружают!

- Николай! За мной! - скомандовал Медведев и побежал, на ходу расстегивая кобуру маузера.

Увязая в снегу, они добрались до гребня оврага, залегли за толстые стволы поваленных деревьев. Лежать было неудобно, снег залеплял лицо, скрипел на зубах. Николай поудобнее устроил свой автомат, вставил в гранаты запалы.

"На этот раз бой будет тяжелым. Но ничего, приходилось бывать в переделках и пострашнее".

Внезапно Дмитрий Николаевич толкнул его в бок. Николай поднял голову. Вот они!

На другой стороне оврага появились черные шинели. Впереди офицер.

Сухо щелкает маузер командира. Эсэсовец катится на дно оврага. И сразу же взметнулся снег, прошитый автоматными очередями. Рассыпавшись цепью, в рост, прижав к животу автоматы, идут фашисты. Летит снег, падают срубленные свинцом ветки.

Сзади заговорили партизанские пулеметы, автоматы, винтовки. Королев, плотно прижав приклад к щеке, ловил на мушку фигурки врагов. Странное ощущение… Все время кажется, что он стреляет мимо. Все время в прорези люди в длинных черных шинелях. Но ничего, патронов хватит…

Отряд постепенно начал отходить.

Внезапно совсем рядом с Николаем разорвалась мина. Потом целый сноп черно-красного пламени. Осколки били по деревьям, срезая кору.

Королев осторожно выглянул из-за ствола дерева. Немцы близко, человек семь ползут по снегу. И тогда он вскочил - назло пулям, осколкам, смерти, бросил гранату. Прогрохотал взрыв. Но все наползают и наползают фашисты.

- Уходите, Дмитрий Николаевич, - повернулся Николай к командиру. - Я прикрою.

Перебежками, огрызаясь, уходили они в глубь леса. Бежали рядом - он и командир. Вдруг Медведев охнул, опустился на снег.

- Товарищ командир!

- Уходи, Коля! Вдвоем нам не выбраться. Я их задержу.

Дмитрий Николаевич вытер снег с маузера.

- Ну, что стоишь? - повернул он искаженное болью лицо.- Уходи!

Николай молча поднял командира.

- Или вместе выйдем, или уж…

Автоматы стегают по деревьям, пули взметают снег.

Он бежал, проваливаясь по колено. Сердце стучало, рубашка стала мокрой, пот заливал глаза. Но он бежал. Били по ногам гранаты, спрятанные в карманах, прыгал на груди автомат.

Но он бежал. Дыхание горячее и хриплое.

Вот, наконец, под ногами твердый наст. Николай прибавил скорость. Еще совсем немного.

Поляна. Дзот. Рыло пулемета. Немцы.

Как же быть?

Он опустил командира на землю.

- Ну, Коля?.. Кажется, все, - Медведев сморщился от боли.

"Нет, не все. Есть один выход. И это может сделать только он. Только он, потому что он - боксер".

Но ведь это чертовски опасно. Один шанс из ста.

Николай встал во весь рост, поднял руки и пошел. Пошел сдаваться немцам.

- Стой, - сзади хриплый, словно чужой голос Медведева.

Сухо щелкнул курок маузера.

"Неужели он выстрелит в спину? Тогда уж все… Тогда конец".

Николай шел медленно, все ближе и ближе к вражескому дзоту. Навстречу бежали немцы. Человек пять.

Вот они совсем рядом. Говорят что-то по-своему. Один снимает с него автомат.

Офицер улыбается, хлопает по плечу.

- Рус партизан, гут, гут.

Николая подвели к дзоту, офицер и два солдата спустились вниз, видимо к рации. Остались двое. Они спокойны. Стоят совсем близко. Королев даже чувствовал, как от них тянет перегаром.

"Ну, пора. Вот этот ближе. Всю тяжесть тела в удар".

Раз! И сразу же еще. Раз! Двое лежат на снегу. Теперь гранату!

Тяжело ухнул взрыв. Осел бревенчатый накат. Из входа в блиндаж закурился синеватый дымок. Николай схватил упавший на снег автомат, дал две длинные очереди. Путь свободен!

- Молодец, Коля. А я было…

- Что, Дмитрий Николаевич?

- Да нет, ничего.

Через полчаса их встретили партизанские разведчики. Отряд прорвал кольцо. Ушел буквально из рук смерти. А ночью по рации был получен приказ: "Возвращаться в Москву".

Линию фронта перешли в районе Сухиничей ночью. Потом погрузились на машины и в город на вокзал. Кончился четырехмесячный поход.

Вот и Москва. Поезд медленно подходит к перрону.

- Здравствуй, столица!

Николай не шел - бежал по знакомым улицам. Прохожие изумленно оглядывались на него. Еще бы! Бежит здоровенный, бородатый, увешенный оружием парень с красно-зеленой лентой на шапке. Эдакий кинематографический партизан.

Вот и знакомый подъезд. Несколько ступенек вверх. Дверь. Звонок. Такие шаги могут быть лишь у одного человека. Щелкнул замок. Он обнял мать.

А потом был Кремль. И добрые глаза Михаила Ивановича Калинина. Королев осторожно жмет ему руку. Калинин поздравляет его, вручает маленькую коробочку. В ней орден Боевого Красного Знамени.

М. ЛЬВОВ

КРЕПЧЕ СТАЛИ

Четырнадцать месяцев, четыреста двадцать шесть дней, четыре времени года, таких разных на улице и таких томительно одинаковых в этой всегда светлой палате. У изголовья большое окно, и свежий ветер иногда проникает в комнату; тогда хочется дышать полной грудью. Но это вызывает страшную боль…

Майору Белоусову опять впрыснули морфий. Он лежит на спине. Обожженные пальцы рук крепко обхватили белые металлические прутья кровати; одеяло скинуто с груди.

- Летать, летать, - шепчет майор. - Летать…

Он разжимает руки, сбрасывает на пол одеяло. Белая простыня в крови. Обнажилась правая нога, отнятая выше колена.

Белоусов очнулся. Открыл глаза. Словно в первый раз увидел ногу. Кровь сочилась и сочилась, и Белоусов тихо застонал.

То были страшные месяцы, когда все можно было вспоминать и думать день и ночь: память открыла Белоусову все свои уголки.

…Пятого февраля 1938 года аэродром был затянут туманом. На земле дежурил старший лейтенант Леонид Георгиевич Белоусов. Настроение у него было приподнятое. Только вчера на спартакиаде эскадрильи он занял первое место на стометровке. Тренированное тело пело, просило действия. И когда внезапно прозвучал сигнал тревоги, летчик в мгновение поднял в воздух свой истребитель. Он погнался за самолетом, на плоскостях которого смутно виднелись кресты. Нарушитель границы!

Шел тяжелый снег, и земля сразу пропала. Белоусов рванулся влево, за чужим самолетом, и вдруг страшным ударом подбросило машину: истребитель ударился о землю, шасси отскочило. Взорвались воспламенившиеся бензобаки. Самолет горел, и летчик горел. Но он не потерял сознания, расстегнул ремни, выбросился из самолета и начал кататься по снегу, чувствуя острую боль на лице. Огонь погас. Белоусов встал и пошел по аэродрому. Он не знал в ту минуту, что лицо его сожжено беспощадным пламенем.

В Ленинграде есть морской госпиталь, тот, что на проспекте Газа. В этом госпитале отличные врачи. Они сказали: "Сделаем все возможное". Вначале его лечил профессор Пунин. Потом старшего лейтенанта перевезли к профессору Александру Александровичу Линбергу. А затем тридцать два раза его оперировал хирург Андрей Александрович Кянский.

Белоусов терпеливо лежал на операционном столе и, чтобы не кричать от боли, сжимал в кулак черные пальцы рук. Кянский пришил ему веки, сделал нос, губы, рот, уши.

Потом Белоусова послали отдыхать на курорт, а он сбежал в полк, к своим летчикам, и никому не пришло в голову проверить у него документы. Он вновь получил боевую машину, и хотя широкая повязка закрывала все его лицо, он стал летать на истребителе и на нем встретил финскую войну.

Давно мечтал Белоусов по-настоящему подраться в воздухе. Несчастье, происшедшее с ним в феврале 1938 года, не оттолкнуло летчика от авиации. Из всего несчастья запомнил он только черные кресты на чужом самолете, нарушившем государственную границу Советской Родины. На чьем самолете? Об этом было указано в боевом донесении.

Скоро на Балтике уже все летчики знали старшего лейтенанта Белоусова по его отважным делам на фронте. Он летал в далекие тылы, и его товарищи по оружию - Романенко, Сербин, Никитин - удивлялись богатырской силе и дерзости бесстрашного пилота. Указом Президиума Верховного Совета было объявлено о награждении Белоусова орденом Боевого Красного Знамени. Двадцать третьего февраля 1940 года ему было приказано прибыть в Петергоф. В старинном дворце летчику-истребителю вручили награду. Именинник, которому товарищи прикрепили к кителю орден, стоял, прислонившись к колонне, окруженный летчиками своей эскадрильи.

- Белоусов, как ваше здоровье?

Старший лейтенант резко обернулся на голос командующего Балтийским флотом Трибуца. Ответил смущенно:

- Я здоров, товарищ командующий.

- Летаете?

Ответить не успел.

- Летаешь? - к летчику подошел Кузнецов, секретарь Ленинградского горкома партии. - А почему летаешь?

И уже сыпались вопросы: Кузнецов спрашивал Трибуца, Трибуц - командующего ВВС. Тот разводил руками:

- Я ничего не могу поделать. Это такой человек, что для него нет кандалов. Убегает в полк…

- Убегает? - Кузнецов погасил улыбку. - Тогда возьмите мою машину и - в Ленинград. С ним. И чтоб не убежал. Прошу вас.

А уже на следующий день авторитетный медицинский консилиум докладывал председателю Ленсовета Попкову, приехавшему в Свердловскую больницу, что Белоусову необходимо срочно покинуть Ленинград и ехать лечиться.

Белоусов внешне смирился, он только оттягивал день отъезда и был удивлен, когда в Октябрьскую гостиницу вдруг приехали его жена Нина Архиповна и дочка Надя. Следом пришел инструктор из горкома партии и заявил, что из Кремля прислали семейную путевку на юг, и ему, инструктору, строго-настрого приказано сегодня же отправить Белоусова с женой и дочерью в Сухуми - в санаторий с историческим названием "Синоп".

Прошел месяц на Кавказском побережье. В самый день отъезда главврач прибежал с новой путевкой и, едва успев приоткрыть дверь, радостно воскликнул:

- Леонид Георгиевич, распаковывайтесь, будете у меня еще месяц - вот приказание Москвы.

Белоусов растерялся, он не знал, что ответить. Он не мог оставаться - это Леонид Георгиевич решил твердо, и уже если решил,так будет! Он взял в руки путевку, прочел, рассмеялся. Сказал уверенно:

- Вы ошибаетесь. Это не мне. Это моему однофамильцу.

- Позвольте, но имя?

- Имя тоже сходится, - раздраженно ответил Белоусов. - И не приставайте. Даже если мне прислали, то по ошибке.

И уехал. Врач смотрел на дорогу, пылившуюся под шинами автомобиля, и думал: куда спешит этот человек, которому еще надо так долго лечиться?

Снова Ленинград. Белоусов согласен делать операцию. Но только не сейчас. Он устал от больниц. И, преодолев все препятствия, Леонид Георгиевич снова начинает летать. Теперь он был капитаном, командовал эскадрильей, и на Ханко не было лучше эскадрильи, чем белоусовская.

Подошел июнь 1941 года.

На Ханко чудные дни в июне! Поутру потягивает с залива влажный туман, нежный и мягкий. Он стелется по земле, и над ним видны крупные ветви деревьев… Этот воскресный день был именно таким. Только-только начались соревнования парашютистов, и вдруг завыли тревожные, протяжные сирены. На мотоцикле к летчикам подъехал Белоусов. Он посмотрел на своих друзей, почему-то расстегнул воротник и сказал: - Соревнования отставить, война с Германией началась, товарищи. Все заметили в глазах капитана новый огонек, какого никогда еще не видели.

- Запомните: на германских крыльях - черные кресты. Я это точно знаю…

На исходе дня двадцать третьего июня над Ханко совместным ударом летчиков Белоусова и зенитчиков был сбит первый "Юнкерс-88". Потом сбили другой, третий. Белоусов летал много. Штурмовал настигал немецкие самолеты, верным пулеметным огнем ломал крылья с крестами. Затем по приказу командования он был переведен в Ленинград, стал защищать Ладожскую трассу и принял под командование полк.

Много воздушных боев провел он над Кронштадтом, Ленинградом, Ладогой. И вдруг заболел. Отекли ноги. Стали такими тяжелыми, что трудно было вылезать из кабины. Это заметил врач Доленков. Спросил:

- Что хромаете?

- Пустяки, ушибся, - отвечал Белоусов, Но Доленков не успокоился. Пришел вечером домой.

- Снимите сапоги.

Осмотрел ноги и побледнел от волнения: белые, нет пульса.

- Вот что, командир. Боюсь говорить, но и молчать нельзя. Надо немедленно уезжать. У вас… спонтанная гангрена.

Доленков удивился спокойствию командира полка. Тот ответил равнодушно:

- Хорошо, я доложу об этом командованию. Когда отзовут - немедленно уеду. А ваше дело - пока молчать. Подчиненным не надо знать, что командир болен.

- Хорошо, - в тон летчику ответил врач, - я молчу.

И… в тот же вечер Доленков телеграфировал командованию, и в ту же ночь генерал, командующий ВВС Балтфлота, прислал специальный самолет, на котором Белоусову было приказано лететь в тыл.

- Я вернусь! - успел лишь крикнуть Белоусов друзьям, которые чуть ли не насильно усаживали его в самолет, и услышал голос комиссара Сербина:

- Ты вернешься, Леонид Георгиевич.

Белоусова доставили в Алма-Ату. Обострилась гангрена. На правой ноге разрасталась язва. И однажды профессор Сызганов заявил:

- Надо резать…

- Не дам, - сказал летчик.

- Надо резать.

- Не дам. И разговора быть не может!

Профессор ушел. Ушел, чтобы прийти вечером. Сел на кровать, сказал:

- Знаете, Белоусов, если не резать - будет плохо. Может быть, даже смерть.

- Я не боюсь смерти. Я ее видел.

- Так что же, вы и жизнь не любите?

Вопрос привел летчика в замешательство.

- Я хочу жить, - произнес он искренне.

- Тогда надо резать.

- Давайте, - Белоусов не услышал своего голоса, повторил: - Давайте, доктор. И быстрее. Завтра же.

Теперь он ясно представил себя с одной ногой. Он - разносторонний спортсмен - легкоатлет, лыжник, штангист - будет ходить на деревянной колодке, на костылях. Но разве в этом дело? И при чем здесь штанга, беговая дорожка? Они были нужны ему, чтобы лучше летать! И он будет летать! Он пройдет любые испытания - летчик, солдат, еще не рассчитавшийся с фашистами за февраль 1938 года, за страшное горе страны.

Спокойно перенес Белоусов операцию и начал, кажется, поправляться, хотя кровь из ампутированной ноги еще сочилась. Прошел месяц, второй, третий.

- Еще немного, - обещал Сызганов, - и мы вас выпустим, Леонид Георгиевич.

Но как снег в знойный день, как горный обвал, вдруг обрушилось на майора новое несчастье: язва на левой ноге. Она появилась ниже колена и с каждым днем увеличивалась. Выхода не было - Белоусова, притихшего и молчаливого, вновь принесли в операционную…

Когда майор открыл глаза, то увидел светло-голубой потолок. Таким бывает небо на Балтике в безоблачный летний день…

Потом было очень плохо, и жена, приехавшая в Алма-Ату, ни днем, ни ночью не покидала палаты мужа. Постоянно находились около Белоусова и врачи. Даже Сызганов, полюбивший Белоусова за несокрушимую волю, начал думать, что вторая операция сломила летчика. О чем думал Белоусов, лежа молча, не замечая никого? Может быть, о самоубийстве? Его боялись оставить одного. Но майор начал поправляться! По ночам, правда, он бредил, но это был странный, один и тот же бред. Белоусов называл какого-то одноногого черноморского летчика, вновь поднявшегося в воздух; американца Поста, летавшего без глаза.

Как-то Белоусов попросил бумагу, чернила, ручку и написал три записки - ответы на письма фронтовых друзей Романенко, Сербина и Ройтберга. В конце письма Сербину он сообщил, что выезжает на Балтику. Письмо было опущено, и в этот же день Белоусов потребовал, чтобы его отправили на поезде в Ленинград. Никто об этом и слушать не хотел:

- Нельзя, вы не доедете.

- Не доеду, так доползу!

И поехал. Из Москвы телеграфировал старому другу: встречай!

…Сербин прямо с аэродрома примчался на вокзал. Вот подходит поезд, остановился. Полковник почти бежит навстречу человеку, стоящему в тамбуре международного вагона. Он в кителе, на его груди два ордена Красного Знамени, лицо обожжено, но по-прежнему жизнерадостно блестят глаза. Летчики без слов обнялись, и полковник, взяв майора под руку, повел его к выходу из вокзала.

На "эмке" они объехали весь Ленинград - давненько в нем не был Белоусов!

- Сколько раз я дрался над этим городом, - вздохнул Белоусов.

- Помню, Леонид Георгиевич, - ответил полковник. - Это мы все помним. Теперь первое - к командующему, второе - поедешь в дом отдыха, третье - надо подобрать тебе работу…

Белоусов усмехнулся.

- Да, Иван Иванович, мне нужна работа. Полегче. Не пыльная, как говорится. А вот Пост без глаза летал. На Черном море кто-то из наших летчиков без ноги летает. Что скажешь?

Надолго замолчали. Около штаба вышли из "эмки". Сербин поддерживал Белоусова за руку.

- Постой, товарищ полковник… Давай покончим с этим. Видишь, какое голубое небо? А вот - облака. Знаешь, в Алма-Ате я очень долго лежал, страшно долго. И когда мне вторую ногу отрезали, я заметил, что в палате потолок голубой, как ленинградское небо сегодня. И знаешь, маляр, наверное, не случайно линию оставил, мазнул белилами, как облако. В общем, не потолок, а небо. Небо - понимаешь? Я много об этом думал…

- Ну и что же? - осторожно спросил Сербин.

Белоусов выпрямился, поставил к стене костыли.

- Буду летать.

- Видишь ли… - начал Сербин, но Белоусов прервал:

- Извини, товарищ полковник. Думаешь, я самоубийством в воздухе хочу покончить?

- Погоди, Леонид…

Но Белоусов не слушал:

- Если б жить надоело, вот мой пистолет. Черта с два! Я жить хочу, жить и драться. За отца, убитого немцами в Карпатах, за то, что жену и дочь в санитарном поезде немцы бомбили. А я сам?

- Все балтийские летчики мстят за тебя…

- А-а, понимаю и благодарю… Есть, мол, здоровые и молодые, так куда мне соваться?..

Они не заметили, что больше часа стоят у штаба.

- Я должен летать,- наконец, упрямо заключил Белоусов, и полковник понял, что этот неистовый человек, гроза "мессершмиттов" и "юнкерсов", будет летать. Непременно будет!

Они вдвоем прошли к командующему. И здесь почти дословно повторился все тот же разговор.

Белоусов был непреклонен:

- Я должен летать! Я буду летать…

И ему поверили. Да как поверили! Начальник штаба дивизии гвардии подполковник Петр Львович Ройтберг на приеме у начальника штаба ВВС даже обещал свою "голову положить на плаху", если Белоусов сломает машину.

На учебный аэродром Леонид Георгиевич улетел с бумагой, на которой стояла короткая виза командующего: "Ввести в строй".

Как он снова поднялся в воздух? Сначала пришлось учиться ходить по земле - без костылей. Затем прошел весь путь учлета - от "ПО-2" до сложных боевых машин.

Вот только короткие выписки из журналов дежурных офицеров.

12 июля 1944 года - двенадцать полетов.

15 июля - десять.

19 июля - шесть.

Летчик, обретя крылья, безудержно носился в голубой бездне воздушного океана, делал "бочки", "штопор", "иммельманы" - делал все, на что способна была машина и, как говорили боевые друзья, - чуть больше. Делал то, что трудно дается людям с безукоризненным здоровьем. И уже в части снова брали с него пример, инструкторы говорили молодым пилотам:

- Э-э, дорогой, что ты летаешь, как на метле? Видел, как майор Белоусов летает? Учись!

Воля вернула Белоусова в авиацию, подняла в воздух, и он снова вступил в бой за нашу Советскую Родину. Вдоль и поперек излетал он просторы Балтики, ее спокойное и бурное, солнечное и пасмурное небо.

Никаких скидок не принимал Белоусов. Если требовал приказ, он, как и в сорок первом, три, пять раз поднимался в воздух. Вел разведку, воздушные бои, сопровождал штурмовики… И каждый знал: майор своим ястребком прикроет, скорее жизнь отдаст, чем позволит врагу сбить товарища.

Мечтою летчика было встретить победу на вахте. Так и случилось - в воздухе, на своем гвардейском истребителе встретил Белоусов радостный день 9 мая 1945 года.

Навсегда связал себя Леонид Георгиевич с авиацией. Когда отгремели бои, коммунист Белоусов пришел в Ленинградский аэроклуб и стал учить комсомольцев летному делу. И по сей день в разных концах нашей страны десятки учеников старого гвардейца охраняют воздушные рубежи Родины.

В 1957 году, через двенадцать лет после победы, Президиум Верховного Совета СССР присвоил Леониду Георгиевичу Белоусову звание Героя Советского Союза. "Правда" писала тогда: "Советские люди преклоняются перед героическими подвигами этого человека. Пусть же слава о нем облетит всю страну, пусть вся жизнь его послужит вдохновляющим примером для нашей молодежи".

…В то время я служил на Тихом океане. Получил ночью телеграмму: "Срочно вылетайте в Ленинград писать о Белоусове". На военном самолете в Хабаровск. Сразу - на реактивный лайнер и вечером того же дня жал руку Леониду Георгиевичу, его верной подруге жизни - жене. На столе - груда писем и телеграмм. Тысячи незнакомых людей поздравляли Белоусова. И сотни тех, с кем крыло в крыло сражался Леонид Георгиевич. Писали Романенко, Сербин, Борисов, Голубев, Ройтберг и многие, многие другие…

Белоусов уже к этому времени не сидел за штурвалом самолета, но летал часто - то по местам былых сражений, то к молодым балтийским летчикам.

Я спросил:

- Скажи, Леонид, откуда у тебя силы для такой беспокойной жизни?

- На этот вопрос коротко не ответишь, - улыбнулся Белоусов. - Но если ты имеешь в виду энергию, то не забывай, что у меня неплохая закалка. Правда, в своих спортивных победах выше масштаба эскадрильи не поднимался, но ведь и занимался я спортом не ради славы, а чтобы лучше исполнять воинский долг. - Помолчав, он лукаво спросил: - Ты, между прочим, с чего начинаешь день?

Застигнутый врасплох, я стал вспоминать.

- А я - с зарядки, - засмеялся Леонид Георгиевич, - и тебе советую.

Недавно мы вновь встретились с Белоусовым. В большом зале одного из ленинградских театров собрались балтийцы - ветераны Отечественной войны. Белоусов вошел в зал, когда большинство летчиков, штурманов, стрелков-радистов, инженеров, техников и мотористов уже сидели на своих местах. Его позвали в президиум, в первые ряды. Но Белоусов отказался. Искал кого-то. И вдруг увидел в амфитеатре друзей из 4-го гвардейского и, твердо ступая, зашагал к тем, с кем был рядом в суровое время войны.

И в бою, и в славе он остается с товарищами, стоит с ними в одном строю.

А. КУЛАКОВ,

мастер спорта

КОМАНДИР

Говорят, что стиль руководящего работника и даже его характер легко определить по атмосфере в его приемной. В здании Комитета по физической культуре и спорту БССР я увидел несколько дверей с табличкой "Приемная". Но чьи они, указано не было, и я вошел наугад.

- Ливенцева? - спросила девушка-секретарь и показала на дверь, не осведомившись, кто я такой и какое у меня к председателю комитета дело.

Я попал в небольшой кабинет, просто обставленный. Не было в нем ни стеклянных шкафов с призами, ни кубков, ни вымпелов. И я невольно вспомнил другие кабинеты, в которых мне случалось бывать. Люди, сидевшие в них, управляли развитием спорта в масштабах куда меньше республики, но приемные их были похожи на зал ожидания, а кабинеты - на выставку спортивной славы, но не на рабочее место.

Герой Советского Союза Ливенцев - председатель Комитета по физкультуре и спорту Белоруссии, депутат Верховного Совета БССР, кандидат в члены ЦК КПБ. Но, как я сам наблюдал и слышал от давно знающих его людей, совершенно не подчеркивает своего положения. Он прост в общении, в манерах, в одежде. Просты и порядки в его кабинете. Но во всем, что касается дела - любой мелочи, - он строг и требователен в равной степени к себе и к другим. Отсюда, конечно, и авторитет. Когда у Ливенцева назначено совещание, никто не рискует опоздать хоть на минуту.

Заместитель Ливенцева Герман Бокун говорит:

- Мы даже не спорим между собой. Не получается! У нас в комитете вообще принято советоваться друг с другом. Вы же видите, какая у нас товарищеская атмосфера.

И правда, ее чувствуешь сразу. Я подолгу бывал в кабинете у Виктора Ильича, и меня всегда подкупала та непринужденность, я бы сказал даже веселость, с какой обсуждаются здесь дела. Не замечаешь, как проникаешься интересом к ним, хотя за несколько минут до этого они тебя совершенно не волновали. Ну, например, такие, как колхозная спартакиада республики, которую решено провести в отдаленном и еще совсем недавно отсталом колхозе в глубине вековых Пинских болот.

Уже вскоре задаешь себе вопрос: "Но ведь для чего-то так нужно?" - и начинаешь понимать, что это - здорово, это очень хорошо, когда из крупных центров соревнования передвигают на периферию.

Что-то от спокойной, я бы сказал смелой, лаконичности бывалых людей, привыкших с улыбкой встречать любое трудное дело, незримо присутствует в кабинете… И тогда, наконец, пристальнее приглядываешься к самому председателю, стараясь представить его в иной обстановке. А что этот человек немало повидал на своем веку - это чувствуется сразу, с одного взгляда.

Журналист, ехавший однажды вместе с Ливенцевым по спортивным делам в Бобруйск, рассказывает, что в пути, на станциях, Ливенцева часто узнавали. Подходили вдруг бабки, рабочие-путейцы:

- Виктор! Виктор!

Да, лет 25 назад его по отчеству не называли. Тогда он был молодым парнем, хотя и командовал 1-й Бобруйской партизанской бригадой, которая еще в тяжелое время фашистской оккупации восстановила в здешних местах Советскую власть.

…Первый день войны политрук минометной роты Виктор Ливенцев встретил на границе, западнее Гродно. Армия отступала… В непрерывных боях шел на восток молодой командир - только не впереди - сзади своего подразделения. Прикрывал отход тяжело нагруженных бойцов.

Но таял запас мин, кончались патроны, и уже по лесным дорогам обгоняли маленький отряд танки и мотопехота врага…

- Товарищ политрук, мы же вернемся сюда?

- Крови много будет. Но верно и то, что мы сюда вернемся!

В одном из боев подразделение было рассеяно. Больной, истощенный Ливенцев добрался до Бобруйска. Город был уже оккупирован. Друзей - никого. Куда же идти дальше? Что ждет впереди? Кругом - разрушенные и окуренные пожаром дома, оторванные телеграфные провода, поваленные заборы. Страшная картина поверженного города.

Поверженного? Он останется в этом городе! Нет, не затем, чтобы переждать лихую годину. Чтобы здесь, на белорусской земле, бить ненавистного врага!

Не имея ни связей, ни пристанища, Ливенцев начал с первых же дней приглядываться к таким же, как сам, невесть откуда оказавшимся здесь людям, под гражданской наружностью которых угадывалась военная "косточка". И вскоре в Бобруйске начала действовать подпольная диверсионная группа. На первых порах, чтобы легализировать свое положение, Ливенцев с друзьями поступил на работу в мастерскую, где изготавливали… гробы по заказу немецких госпиталей.

Да, это было символично для будущего пути боевой группы "гробовщиков". Их миссия, простых советских бойцов, была загнать в гроб, похоронить фашизм.

Так в Бобруйске стала налаживаться сеть подпольного движения. Его руководители получили указания ЦК КП(б)Б о всенародной партизанской войне в тылу врага. А чтобы она была действеннее, чтобы враг не знал покоя где бы он ни оказался, было решено выводить подпольщиков, в первую очередь военнослужащих, в леса. Ливенцев был одним из тех, кто отвечал за проведение самого рискованного участка этой операции - отправки за черту города первых 400 подпольщиков.

Это было очень трудно. Все дороги контролировались оккупантами. У каждого входящего в город и выходящего из него проверялись документы, требовалось особое разрешение комендатуры.

И все же нужные люди благополучно оказались в лесу. Партизанский отряд был создан. Поначалу в его распоряжении было всего-навсего 14 винтовок и десяток пистолетов. Но главным оружием народных мстителей была сейчас ненависть к фашистским захватчикам.

С каждым днем рос отряд. Приходили в него юноши, которые только начинали свой боевой путь, приходили и седобородые мужчины, бойцы и партизаны еще гражданской войны. И вот что любопытно: все они, даже военные, по званию и возрасту куда старше Ливенцева, вдруг сразу признали командиром 22-летнего политрука.

В партизанском отряде ценят людей не по прежним заслугам, а по проявленному сейчас - в этой конкретной обстановке - умению. Умелым, спокойным, глубоко чувствующим нужды людей зарекомендовал себя Ливенцев, и ему поверили: с таким командиром не пропадешь! Партийное собрание отряда утвердило его в новой должности. Протокола не вели. Но вскоре протокол появился. Вот выписка из него.

"В связи с тем, что Кличевский район полностью освобожден от немецко-фашистских захватчиков, в районе уничтожены немецкие органы власти и район находится под контролем партизанских отрядов, считать Советскую власть в районе восстановленной".

Дата: 1942 год.

* * *

В Минске я побывал в Музее Великой Отечественной войны. О боевых делах народных мстителей свидетельствуют уникальные экспонаты. Я смотрю на потемневший от времени рельсовый путь, разорванный партизанской миной. А рядом на стенде - экземпляр газеты "Бобруйский партизан". Корреспонденция "Вечер накануне Нового года" рассказывает, как отряд встретил 1943 год - взорвал и уничтожил военный эшелон врага. Отрядом командовал Ливенцев.

Виктор Ильич охотно вспоминает то время. Он занимательный рассказчик. Одна беда - рассказывает он о чем угодно, только не о себе. О партизанских буднях, о забавных и поучительных случаях. Но о боевых событиях, в которых он - главное лицо, ни слова. Даже в его объемистой книге "Партизанский край" повествование от первого лица заканчивается на периоде подполья. С того момента, как он осенью 1941 года стал командиром партизанского отряда, вы почти не встретите местоимения "я". Вот, например, описание боя:

"- Немцы с тыла!

Не успели мы принять боевой порядок, как послышались новые грозные предупреждения:

- Немцы справа!

- Немцы слева!

Завязался жестокий бой. Молодой пулеметчик Иван Сысковец кидался то в одну, то в другую сторону и с двадцатиметровой дистанции нещадно сек озверевших гитлеровцев. Когда же у партизан кончились патроны и захлебнулся пулемет, каратели бросились на пригорок. Началась рукопашная… Сысковца, который отбивался пулеметом, убили. Все смешалось и закружилось… Стреляли в упор. Каждому партизану было ясно, что сейчас решается судьба основного ядра отряда, и это придавало нам силы и упорства. Наконец немцы не выдержали натиска, дрогнули. Бойцы с криками "За Родину!" пробились сквозь вражеские ряды".

Командовал бойцами Ливенцев. Но об этом - ни слова.

Во второй половине 1943 года партизанские силы Белоруссии перешли к широким наступательным действиям. Партизанская бригада, которой командовал Ливенцев, повела наступление на Бобруйск. На подступах к городу она слилась с регулярными частями Советской Армии. Ливенцев вернулся на тот самый рубеж, где три года назад, прикрывая отступление своего подразделения, сказал бойцу: "Мы вернемся!".

Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 1 января 1944 года полковнику В. И. Ливенцеву присвоено звание Героя Советского Союза. Ему было тогда 25 лет.

* * *

Освобожденная Белоруссия трудно начинала мирную жизнь. За годы войны погибли сотни тысяч людей, почти четвертая часть населения республики. Здоровье детей и молодежи было ослаблено, физическое развитие заторможено. В этих условиях физкультура и спорт стали необходимостью, важнейшим средством укрепления здоровья и сил. ЦК КПБ принял решение довести число физкультурников до миллиона. Ливенцев работал в то время в ЦК ЛКСМ республики. Сначала секретарем по военно-физкультурной работе, потом - вторым секретарем ЦК.

- О большом спорте тогда не было и речи, - вспоминает Ливенцев. - В первые послевоенные годы удавалось подготовить всего 3-4 мастера спорта в год. А сейчас - 400! Помню, когда мы сумели восстановить единственный существовавший до войны в Минске бассейн, то гордились этим, как чудом. Ведь самое большее, на что нам хватало строительных средств, - это приводить в порядок простейшие площадки для массового спорта.

Сегодня в Белоруссии 46 бассейнов. Среди них красавец Дворец водного спорта, который, как считают специалисты, лучший в Европе.

О многих проблемах современного спорта говорил в наших беседах Виктор Ильич. Его высказывания - это не выводы, а скорее раздумья. Он приводит социологические данные, интересные наблюдения, но при этом словно не торопится завершить свою мысль, ждет от собеседника встречных доводов, возражений. Чувствуется, у него стремление глубоко проникнуть в суть каждой проблемы.

Был у него в жизни период, когда тяжелая болезнь и перенесенные операции сделали его полным инвалидом. Казалось бы, ничего не оставалось, как пребывать спокойно на пенсии, благо он человек заслуженный. А он задумал учиться. До войны ему не пришлось закончить физмат Воронежского пединститута, вот и решил - теперь самое время.

- А кому такой студент нужен - сорок лет, инвалид первой группы! - вспоминает он. - Не хотели меня принимать. Еле-еле упросил.

Окончил он физмат, потом и Высшую партийную школу. И думается, эти годы студенчества во многом позволяют понять и его сегодняшнее отношение к сложным проблемам спорта. Не случайно, например, Виктор Ильич создал в Минске первую и пока единственную в СССР библиотеку по физической культуре и спорту, которая уже сейчас насчитывает 93 тысячи томов. Отвел под нее помещение, где раньше находились раздевалки бассейна института физкультуры. Кое-кто и по сей день недоволен.

- Правильно, - соглашается Ливенцев, - раздевалки сейчас, конечно, нужны. Но завтра библиотека будет все-таки нужнее.

Так во всем - подход с дальним прицелом.

Ливенцев возглавляет Республиканский комитет по физической культуре и спорту с 1958 года. Вряд ли стоит говорить о достижениях белорусских спортсменов на всесоюзной и международной арене - они известны. Но нам не так уж часто приходится слышать о том, как создается база высоких достижений.

Сегодня в развитии спорта в Белоруссии участвуют все партийные, комсомольские и советские организации. Комитет физкультуры всегда рассчитывает на их содействие. Посмотрите, на кого опирается Ливенцев. Это первый секретарь горкома партии г. Новополоцка Артур Безлюдов, превративший свой город в центр массового спорта, подобно Салавату и Северодонецку; это председатель колхоза имени Калинина Алексей Стариков, создавший, казалось бы, в безнадежном месте, в гиблых Пинских болотах, передовое хозяйство, построивший стадионы, корты, спортзалы - комплекс, которому позавидуют иные города. Можно назвать еще многих преданных спорту людей в отраслевых комитетах профсоюзов, в министерствах и ведомствах. Но эти люди и эта взаимопомощь организаций появились не сразу, не вдруг. Понадобились годы усилий. Ведь что значит участвовать в развитии спорта? Это значит - выкладывай средства! Бери на себя ответственность, обязательства!

- Не раз, - вспоминает Ливенцев, - приходилось выяснять отношения и в самых высоких инстанциях. Спорить, убеждать, доказывать. Недавно довелось услышать о себе такое: "Ливенцев - человек с государственным подходом к спорту". Смешно! А разве ж сам спорт дело не государственное?!

* * *

По должности своей председатель комитета должен поровну делить внимание и заботу между каждым из 24 видов спорта. Но, наверное, еще не было такого председателя, который бы не имел своей особой привязанности.

- Виктор Ильич, за какой вид спорта вы болеете?

- Ближе мне, пожалуй, борьба.

Ливенцев не раз выезжал как руководитель сборной команды СССР по борьбе на международные соревнования. Рассказывают, что о своих могучих подопечных он заботится как о детях, покупает им - и победителям и проигравшим - подарки. Перед стартом не делает никаких внушений, "накачек". Но борцы утверждают, что, когда Виктор Ильич наблюдает их схватки, они просто не могут его огорчить, они обязаны выиграть!

- Виктор Ильич, а кто ваш любимый спортсмен?

- Александр Медведь.

- Почему именно он?

- А потому, что сколько есть определений хорошего человека, все они применимы к Саше.

- А было так, чтобы спортсмен, к которому вы испытывали уважение, вдруг проявил себя с неприглядной стороны?

- К сожалению, случалось.

- И вы прощали?

- Никогда.

Он говорит это очень твердо. Сузились и блеснули стальным блеском глаза, и в углах рта обозначились твердые складки. Именно в этот миг я вдруг увидел в нем черты бывшего командира.

* * *

В кабинете трещит телефон.

- Ливенцев слушает. Так… Ну сколько раз я вам говорил: живите в контакте!..

Снова звонок.

- А, здравствуй! Как живем? Так, ничего, футбол вот заваливаем. Спасибо, поправим с твоей помощью.

Заходят в кабинет разные люди. Дела, вопросы, проблемы. И все не терпит, все срочно. А человек за столом словно совсем не спешит. Курит, посмеивается - веселый, спокойный. И люди сразу обретают здесь душевное равновесие. Так вот и решаются государственные дела.

В. ВАСИЛЬЕВ

ТАМ, В ПАРКЕ У ПРУДА…

С Анатолием Ивановичем Чинилиным, ныне заслуженным мастером спорта и заслуженным тренером СССР, заместителем председателя Всесоюзной федерации волейбола, председателем Всесоюзного тренерского совета, судьей международной категории, а в то время молодым волейболистом по прозвищу Козел, я мог познакомиться в 1934 году в Хабаровске. Мог, да не познакомился.

В то время я, пятиклассник, играл во взрослой команде хабаровского "Динамо". Моя роль была более чем скромной - выдавать мяч на удар Александру Худякову. Это был высоченный, всегда взлохмаченный человек с поразительной прыгучестью: одно время ему даже принадлежал рекорд страны в прыжках в высоту. Отталкиваясь одной ногой, Худяков выпрыгивал над сеткой по грудь и страшным ударом заколачивал мячи, которые никто и не пытался брать. Это был главный бомбардир нашей команды, и ему требовался подносчик снарядов. Роль этого подносчика выполнял я.

Не знаю уж теперь, как у меня это тогда получалось, но только я мог вслепую выложить Худякову мяч точно, до сантиметра, нужной высоты и на нужном расстоянии от сетки. Больше я ничего практически не умел, но Худяков чувствовал себя увереннее всего именно тогда, когда под боком находился я, его личный поставщик.

Так вот, летом 1934 года на Дальний Восток приезжала сборная Москвы, и мне могла выпасть великая честь - сыграть против Чинилина. Но я был в пионерском лагере и, к своей обиде, даже не видел знаменитых москвичей. Но кто-то из ребят побывал на игре и потом, захлебываясь от восторга, клялся честным пионерским, что капитан московской команды Чинилин, которого все почему-то зовут не иначе, как Козел, принимая мяч, делает сначала кульбит, а иногда и сальто!

А что, я верил… И когда четыре года спустя переехал в Москву, то в первый же свободный день помчался в Центральный парк культуры и отдыха, где, слышал, играли лучшие волейболисты страны. И - о, счастье! - сразу же увидел Чинилина (я тогда еще не знал, что он играет в парке каждый божий день).

Увидел и в первую минуту разочаровался: в защите ни кульбитов, ни сальто он, оказывается, не делал, а в игре у сетки никакого сравнения с Худяковым не выдерживал. Но прошло с полчаса, и я уже как завороженный следил за каждым движением Чинилина, понимая, что передо мной - великий артист.

Абсолютно разносторонних спортсменов не бывает, не может быть, природа всегда где-то чуть прибавит, чуть убавит. А вот Чинилин, хотите верьте, хотите нет, абсолютно все делал одинаково прекрасно.

Недавно я спросил его, любил ли он в игре что-нибудь одно больше, чем другое?

Я боялся, что он вдруг признается, скажем, в пристрастии к атакующим приемам - такое пристрастие разрушило бы мое представление о Чинилине как о спортсмене, об уникальном универсале. Он бросил на меня сердитый взгляд и сказал:

- Я все любил одинаково! Все!

Невозможно, конечно, рассказать, как играл Чинилин. Его надо было видеть. Представьте себе худощавого, тонкого, невысокого для волейболиста человека (рост 174 сантиметра), прыгучего, как цирковой акробат, резкого, порывистого и в то же время изящного, безукоризненно техничного и естественного в каждом своем движении. Добавьте к этому пронзительный, диковатый взгляд, которым он, играя, то и дело обшаривал площадку - свою и противников, добавьте саркастическую усмешку, которая в моменты редких неудач вдруг кривила его губы, добавьте безжалостность к себе во время падений, бросков за мячом и добавьте в довершение ко всему хитрость и коварство в нападении, когда, взлетев над сеткой, он бил неожиданным способом, почти всегда застигая врасплох противников.

Пишу и чувствую: не хватает реальности, какой-то полубог получается. А что я могу сделать - он и был в волейболе полубогом.

Но разве, спросите вы, не было мастеров, которые какой-то отдельный прием выполняли лучше, чем Чинилин? Нет, отвечу, не было. То есть Алексей Якушев или Константин Рева нападали, конечно, мощнее, но Чинилин - результативнее.

Он словно не бил, а жалил и всегда вонзал жало в самое уязвимое место: то обманет блокирующего мягким прикосновением пальцев, то замахнется правой, а пробьет левой, а то и вовсе прыгнет спиной к сетке и совсем уж неожиданно ударит через себя. Техника его была настолько совершенна, настолько естественна, что, казалось, и техники-то никакой нет: он играл, как дышал, а известна ли вам техника дыхания?

Был, правда, один игрок, тоже замечательный - Владимир Щагин, - который, как думают, в одном превзошел все же Чинилина. Есть у волейболистов такое особенное чувство - чувство игры. У Чинилина это чувство было таким острым, как осязание у слепого. Но и Щагин - не похожий на Чинилина, потому что на Чинилина нельзя быть похожим, однако тоже игрок редкой универсальности - был щедро наделен этим чувством. Может быть, оттого, что, будучи на четыре года моложе Чинилина, лепил себя по образу и подобию этого полубога, который и потом для мудрого, все испытавшего Щагина продолжал оставаться эталоном волейбольного искусства.

Так вот, думают, повторяю, что у Щагина понимание игры было непревзойденным. Сейчас, конечно, этот разговор несколько схоластичен и все же не верю, что Чинилин кому-то в чем-то уступал, не хочу верить.

Тут было другое. Играть плохо рядом с Чинилиным было нестерпимо стыдно, просто невозможно. И не только потому, что он был непревзойденный артист. В трудные моменты он играл за двоих, за троих, за четверых: стоя на задней линии, он кидался рыбкой на мяч, посылал его к сетке, а потом бежал туда (тогда это разрешалось) и приканчивал его. Словом, как принято говорить, он брал игру на себя, и сам завершал большинство комбинаций.

Будучи первой скрипкой в завершении комбинаций, он, конечно, в эти моменты откладывал в сторону дирижерскую палочку…

Никто не учил Чинилина, не было у него тренера, не ходил он в детскую спортивную школу. И прыгучесть, и резкость, и координация движений, и ястребиная зоркость, и тактический ум, и загадочное совершенство в выполнении любого приема - все это было от природы, и все это было сплетено в тугой узел, обильно смоченный потом ежедневных тренировок.

Нет, простите, это не то слово. Тренировка - это всегда и труд, работа более или менее приятная. Чинилин же никогда не тренировался, зато каждый день играл.

У него было трудное детство, он учился в ФЗУ завода "Красный пролетарий" и сразу после занятий, проглотив что-нибудь наскоро в буфете, бежал в ЦПК и О.

Здесь было десятка полтора площадок, на которых едва ли не ежедневно собирались лучшие московские волейболисты и куда со всего города съезжались сотни болельщиков.

Тут соблюдалась строгая иерархия: на тех площадках, что находились ближе к выходу, играли слабейшие, чем дальше в глубь парка, к пруду, тем класс играющих был выше.

Чинилин легко прошел весь путь - от волейбольного солдата до генерала. Его быстро заметили и пригласили в команду фабрики "Гознак". С его приходом команда вдруг засверкала. Чинилин подобрал игроков под стать себе, среднего роста, разносторонних, умевших играть и у сетки, и на задней линии.

Так, одним из первых, сам того не ведая, Чинилин прокладывал путь новому стилю, который принес потом славу нашему волейболу: шесть в нападении - шесть в защите! Это был волейбольный вариант известного девиза: один за всех, все за одного. Правда, в команде "Гознака" действовала часто только первая часть девиза…

Слава команды родилась в один день, именно тогда, когда Чинилин и его приятели встретили в парке игроков сборной Москвы.

- Не все ли вам равно, с кем тренироваться, - безразличным голосом сказал Чинилин, весь внутренне дрожа от нетерпеливого азарта. - Сыграйте с нами.

Сборная не очень охотно согласилась: надо бы партнерчиков покрепче, ну да ладно. А вышел конфуз: сборная проиграла 1:15, 2:15. Медлительные, привыкшие к строгому разделению обязанностей - трое нападающих и трое защитников, - игроки сборной терялись перед энтузиазмом этих нарушителей порядка, игравших в стремительном темпе и старающихся подражать своему капитану, этому худому черту, который неожиданно возникал то тут, то там.

И общий - комбинационный - стиль нашего послевоенного волейбола, и многие отдельные приемы - все это так или иначе связано с Чинилиным, с универсальностью его игры, которая находила множество подражателей, с его неистощимым тактическим богатством, которое он раздаривал направо и налево в каждой игре.

Чинилин не просто любил играть - он наслаждался игрой, жил ею, бредил волейболом во сне и наяву. Вечерами, когда начинались сумерки, он страдал: эх, не успеем закончить партию. Волейбол у него стал манией, он не мог жить без мяча. Чинилин, надо сказать, хорошо играл и в футбол, и в баскетбол, и в теннис, он даже участвовал в этих видах в первенстве Москвы, но только волейбол был его родной стихией.

Козел был очень азартный. Любил набрать мальчишек, конечно же льнувших к нему, и обыграть с ними сильную команду. Ему было тесно на площадке, и он, помню, иногда с еще одним-двумя игроками играл против шестерых.

К вечеру и партнеры, и противники валились с ног, а он все готов был скакать еще и еще.

Это, если хотите, был театр одного актера, театр, дававший представления ежедневно, всегда собиравший огромное число зрителей, и вовсе, конечно, не потому, что не надо было платить за билеты. Даже работники парка, закончив поскорее свои дела, устремлялись к началу "представления" в волейбольный городок. Ходили смотреть, разумеется, не только на Чинилина, тогда в Москве было много волейбольных "звезд", но Чинилин был "звездой", горевшей самым ярким, каким-то неистовым, манившим к себе светом. (Хочу подчеркнуть, что фамилию его знали тогда единицы, для волейбольной Москвы он был Козел и только. Вот почему я считаю себя вправе вспомнить его прозвище, которое, наверное, многим сейчас кажется неэстетическим. Но ведь древние не зря говорили - над прошлым не властны и боги…)

Среди зрителей, среди тех, кто приходил посмотреть на него, оказался однажды Лион Фейхтвангер. У Чинилина была фотография: он, Козел, а за ним, на скамейке, Фейхтвангер.

Чинилин потерял эту фотографию во время войны. Он тогда многое потерял, не только эту фотографию.

Я не спрашивал Чинилина, как он воевал, это был бы бестактный вопрос. Человек, который в тяжелую для команды минуту был готов взвалить на себя всю ответственность, такой человек не мог стать плохим солдатом.

Уверен, что во взводе связи, которым Чинилин командовал, он тоже в трудные моменты всегда брал игру на себя. А моментов этих хватало: он дрался в Сталинграде, в районе Тракторного завода, дрался на Орловско-Курской дуге, был награжден четырьмя орденами, из них тремя Отечественной войны, и многими медалями (позже прибавился орден Трудового Красного Знамени - за спортивную работу). Но несчастье с ним случилось не там, не в пекле, а потом, под Полтавой, в сентябре 43-го, когда его часть переправлялась через Ворсклу, - враг обстрелял их из дальнобойных орудий, и Чинилину оторвало осколком одну руку и изувечило другую.

Было ему тогда ровно тридцать. А ведь он еще мечтал вернуться в ЦПК и О…

По странной случайности наша часть в сентябре того года стояла немного южнее, и - чего не случалось на войне - я мог и встретить своего кумира. Мог, да не встретил. Увидел его я только в 1949 году, когда уже спортивным журналистом приехал в Ленинград на чемпионат страны по волейболу.

Он был здесь судьей. Догадываюсь, как не просто было ему, не доигравшему свое, так и не успевшему досыта насладиться любимым искусством (я сознательно употребляю в применении к Чинилину это слово), как не просто было ему вернуться в свой прежний мир в новом, непривычном качестве.

В своей блистательной волейбольной жизни Чинилин только раз участвовал в международной встрече - в Москве, с командой Афганистана. Теперь его бывшие соратники выступали в официальных международных соревнованиях, в чемпионатах мира, они вели интересную, насыщенную разнообразными событиями жизнь, о какой он только мечтал. Раньше мечтал.

Не знаю, до конца ли растворилось в Чинилине чувство неизбежной горечи. Тогда, в Ленинграде, познакомившись с ним, я увидел человека сурового, резкого в своих суждениях и оценках. И с тем же пронзительным взглядом. Я даже подумал было, что прозвище Козел было дано ему за его бодливость, строптивость нрава. Но нет, все говорят - за прыжок. Может быть, и так. А все же, думаю, что не за одну лишь прыгучесть получил он свое прозвище.

Впрочем, что ж, он, наверное, и должен был быть суровым и резким. Потому что ничто на свете не могло заменить ему того блаженного ощущения легкости своего тела, того счастливого мига, когда он вдруг застывал в высоком прыжке над сеткой и когда, казалось, земное притяжение загадочным образом теряло над ним свою власть; того необъяснимого наслаждения, которое он ощущал, угадав направление полета мяча и кинувшись под него, чтобы поднять в воздух и продлить его жизнь…

Но в сложном комплексе чувств и ощущений, о которых Чинилин теперь только вспоминал да которые иногда навещали его в снах, одно продолжало жить и действовать - чувство игры. Оно, это чувство, отличало его от других, даже самых проницательных и опытных судей. Оно позволяло ему сразу распознать ошибку, оно разрешало ему в иные моменты быть снисходительным к спортсменам, не изматывать их беспрерывными свистками, давать им, к удовольствию зрителей, поиграть.

Впрочем, тогда, в Ленинграде, Чинилин произвел на меня незабываемое впечатление не только тонкостью, проникновенностью своих судейских решений.

…Шла игра московских мужских команд - ЦСКА и "Локомотива". Игра была нервная, лихорадочная. Все ждали, что армейские волейболисты, которые рвались на первое место (и в конце концов, забрали его!), добьются легкой победы.

Но в пятой партии "Локомотив" упорно лидирует - 8: 6, 12: 8, наконец, 14: 9.

В этот драматический момент армейцы производят замену. И вдруг судья на вышке - это был Чинилин - объяснил, что партию выиграл "Локомотив": оказывается, ЦСКА уже исчерпало лимит, не имело, стало быть, права делать замену, и он в соответствии с правилами наказал команду очком, которое и закончило поединок.

В этом трудном для судьи, но принципиальнейшем решении был весь Чинилин, с его безмерным уважением к волейболу, к своим судейским обязанностям, с его верой в справедливость законов спорта…

Когда мне изредка случается бывать в Московском совете спортивного Союза, я всегда стараюсь мимоходом заглянуть в маленькую комнатку, где сидит человек с резкими манерами и пронзительным взглядом.

Вот уже около двадцати лет он работает здесь - раньше инструктором, а теперь заведующим отделом спортивных игр.

Хмуро поздоровавшись со мной, он продолжает заниматься своими хлопотными обязанностями.

Но в этой своей роли он кажется мне орлом в клетке. И, пройдя мимо, я вижу его уже не в маленькой темной комнатке, не за письменным столом с говорливым телефоном - я вижу его в Центральном парке, на той крайней площадке, что у пруда, облепленной восторженными зрителями, вижу целиком поглощенного азартом борьбы, в которой он, Козел, великий артист, не знал себе равных.

И. НЕМУХИН

ЛЮБИТЕ РОДИНУ, КАК Я

Хороший спортсмен не может быть не волевым человеком. Если мы говорим о призвании в спорте или таланте, то, наверное, должны подразумевать не физическую силу или врожденную выносливость, а именно волю, сильный характер, который делает человека хорошим спортсменом, ведет его по пути от новичка к мастеру и чемпиону.

Педагогический талант тренера заключается не только в том, чтобы увидеть у новичка упругие мускулы, отметить хорошее, глубокое дыхание, но и найти в характере неуклонную волю, которая поможет выйти трудной дорогой на большую спортивную дорогу.

Очевидно, именно эту сторону характера заметила у Любы Кулаковой известная лыжница и тренер Антонина Григорьевна Пенязева…

…Это было на нынешнем стадионе "Локомотив" Московской железной дороги. Антонина Григорьевна возвращалась с работы.

- Хочу заниматься лыжным спортом.

Эти слова произнесла невысокая девушка лет пятнадцати. Сначала Антонине Григорьевне показалось, что с ней говорит мальчишка-подросток, настолько порывисты были движения просительницы и подвижно задорное лицо. Но нет, о лыжах говорила девушка - молоденькая, но, видимо, такая же сильная и смелая, как большинство ее сверстников-мальчишек.

Люба жила неподалеку от стадиона в Гольяновке. Там большой пустырь и железнодорожная насыпь - настоящий лыжный стадион для ребятишек зимой. Насыпь служила своеобразной слаломной трассой, где испытывали свое мужество окрестные мальчишки. Среди этой беспокойной и отчаянной детворы не последнее место занимала Люба. Занимала по праву, так как самые крутые спуски она преодолевала с отчаянной смелостью. Мальчишки приняли ее в свой узкий "кастовый" круг безоговорочно. Люба не уступала, а порой превосходила их в смелости. И может быть, эти совместные лыжные вылазки и проказы, в которых неизменно участвовала Люба, наложили на ее движения этот "мальчишеский" отпечаток.

Все это узнала Антонина Григорьевна позднее, а при первой встрече назначила Любе свидание на первой тренировке.

…И вот они вместе на лыжах. Маршрут - к горам. Это они должны проэкзаменовать новичка на смелость.

Антонина Григорьевна подъехала к высокой, довольно крутой горе, и на минуту ею овладело сомнение: а не слишком ли трудное испытание для новичка? Но сомнение разрешила сама Люба. Она проскользнула вперед, сильно оттолкнулась палками и ринулась вниз. Ринулась не так, как смелый новичок - зажмуря глаза и вручив свою судьбу слепому случаю. Нет, она прошла спуск, как настоящая слаломистка, сделала несколько крутых поворотов и остановилась внизу как вкопанная, подняв шлейф снежной пыли. По тому, с каким мастерством был сделан этот спуск, Антонина Григорьевна поняла, что Люба с лыжами на "ты". Это и привлекло ее к молоденькой девушке. Так лыжи слушаются лишь человека, который беззаветно любит их, кто сросся с ними душой и телом.

С той поры Люба Кулакова стала заниматься у Антонины Григорьевны Пенязевой. Бывшая чемпионка страны стала готовить будущую.

Не стоит подробно останавливаться на том, как проходили тренировки. Собственно, они у всех лыжников в те времена были почти одинаковыми: осенью - кроссы, зимой - занятия на лыжах. Отличала Любу от многих лишь жадность к тренировкам.

Даже после больших нагрузок она не жаловалась на усталость - ей всегда казалось, что ходит она мало.

Не только лыжами увлекалась Люба. Летом занималась и легкой атлетикой и велосипедным спортом, играла в волейбол, неплохо стреляла. И в этой разносторонней подготовке она черпала силы для лыжного спорта, который для нее все же был спортом номер один.

Спортивные успехи пришли к ней еще тогда, когда она выступала по группе девушек. Люба стала чемпионкой страны. И самый большой успех пришел закономерно. В 1938 году Люба уже стала настоящей чемпионкой СССР, чемпионкой среди взрослых…

…Я видел Любу на лыжне в то время, когда она уже носила почетный титул. Было это недалеко от подмосковного города Мытищи, где в честь финиша многодневной гонки Ярославль - Москва проводились соревнования сильнейших лыжников Москвы. Сверхмарафонцы были еще на подходах к финишу, когда дали старт женщинам в гонке на 5 километров. Я увидел Любу уже на дистанции. Поначалу мне показалось, что по женской трассе идет юноша - настолько сильны и размашисты были движения спортсменки. Только много лет спустя, когда я увидел прославленных чемпионок мира Любовь Баранову, Валентину Цареву, Алевтину Колчину, я понял, что подлинный класс лыжницы всегда проявляется в этом чисто мужском почерке на лыжне.

Может быть, и Люба могла бы стать чемпионкой мира. Может быть, и ее фотографии обошли бы газеты всех стран, но война прервала ее спортивный путь. Вернее, не прервала, а перевела ее на другую, военную, лыжню.

Как только началось это великое испытание для русского народа, Люба побежала в военкомат.

- Хочу на фронт!

Но добровольцев было много, и не сразу прислушался к просьбам девушки задерганный непосильной работой военком, с красными от бессонницы глазами. Не до девчонок было.

- Почему не берут, я же сильная? - жаловалась Люба Антонине Григорьевне и просила: - Позвоните вы, может быть, поможет…

А через месяц Люба добилась своего. Она пришла прощаться к Антонине Григорьевне уже в форме. Под пилотку, чуть сдвинутую набок, были аккуратно заправлены светлые, коротко остриженные волосы. А на лице улыбка. Такой и запомнилась Люба Антонине Григорьевне, такой и запечатлена она на фотографии, которая до сих пор появляется время от времени в газетах и журналах. Но эта фотография была уже не только снимком знаменитой чемпионки, а героя-бойца, который совершил подвиг и пожертвовал своей жизнью в тяжелую для Родины годину.

Люба Кулакова была зачислена в 1-й полк мотострелковой дивизии особого назначения.

Настала суровая зима 1941/42 года. Красная Армия вела тяжелые бои с фашистами. И не малую роль в зимних боях играли батальоны, которые кроме обычного воинского стрелкового вооружения были снаряжены и лыжами. Лыжники были настоящей снежной кавалерией. Маневренные, подвижные, они наносили удары по самым уязвимым местам фашистских войск. И не удивительно, что Любу, как чемпионку-лыжницу, поначалу сделали инструктором. Она обучала красноармейцев своему искусству.

Как ни почетно было это задание, но оно не удовлетворяло Любу. Она рвалась в бой, на фронт, туда, где своими руками можно было бить врагов.

Вскоре ее желание исполнилось, и с лихвой. С особым заданием ушла она в тыл врага. И то, что для фашистов этот рейд обошелся дорого, Антонина Григорьевна узнала по коротенькому письму-записке: "Задание выполнила. Успокойте маму. Скоро увидимся…".

Но увидеть Любу Антонине Григорьевне не пришлось. В конце зимы, когда спортсмены расстаются с лыжами, Люба Кулакова рассталась с жизнью. Она погибла в бою недалеко от деревни Линьки Смоленской области.

Воинский подвиг ее был отмечен посмертно орденом Отечественной войны. И также посмертно, признавая ее заслуги в спорте и в бою, она была удостоена высшего спортивного звания - звания заслуженного мастера спорта.

Много героев родила война. Одни живы до сих пор, другие живут в наших сердцах. Все спортсмены-лыжники чтят память своих коллег по спорту, которые ценой своей жизни обрели бессмертие. И вместе с Героями Советского Союза Мягковым и Паперником в строю бессмертных заняла место и Любовь Кулакова - лыжница, чемпионка, героиня.

Ее можно увидеть и сейчас. Она стоит, отлитая в бронзу, на том стадионе, около которого впервые увидела ее Антонина Григорьевна Пенязева. Она стоит без ложной скромности, безмолвно говорит всем, кто бывает на этом стадионе: "Любите спорт, как я, любите Родину, как я".

С. ПАЛЬМОВА

СЕРДЦЕ, ПОДАРЕННОЕ НЕБУ

Всякое с нами было! Счастье наше в том, что совесть наша чиста: мы ни разу не свернули с курса и ни разу не предали друга…

Сент Экзюпери

Когда впервые почтальоны прочли адрес: "Москва, сквер Большого театра. Бывшим однополчанам 46-го гвардейского Краснознаменного Таманского ордена Красного Знамени и Суворова третьей степени авиаполка ночных бомбардировщиков", - они удивились. Очень уж необычен был адрес. Но телеграмму все же доставили. В весенний майский день ее получили женщины, собравшиеся в садике Большого театра. На груди у многих сияли Золотые Звезды героев, ордена, медали.

Это были летчицы, штурманы, вооруженцы, политработники, прошедшие огненными дорогами войны. В ноябре 45-го дали они клятву не забывать фронтовых лет, быть верными дружбе, закаленной в боях, и ежегодно встречаться 2 мая и 8 ноября.

Прошли долгие годы… Но по-прежнему этих дней ждут, к ним готовятся. И где бы кто ни был - непременно стремится на встречу. А если уж никак невозможно приехать, то летит в Москву телеграмма: "Бывшим однополчанам"…

Только бывшим ли? Вечно фронтовое товарищество. И минутой молчания чтят подруги память тех, чьей кровью оплачена победа.

Все они любили небо. Все пришли в боевую авиацию из аэроклубов и летных школ. За три фронтовых года самолеты 46-го Таманского женского полка совершили 24 тысячи боевых вылетов и сбросили на врага почти три миллиона килограммов бомб. Весь личный состав полка был награжден орденами и медалями, а двадцати трем летчицам присвоено звание Героя Советского Союза. Среди них - командир эскадрильи майор Марина Чечнева. 810 раз поднималась она на своем "ПО-2" в воздух. В черном ночном небе над Сальскими степями и над лесистыми сопками, обрывающимися к Балтике, слышали пехотинцы стук мотора ее самолета. Слышали - и поднимались в атаку. Прямо на траншеи врага, на его пулеметные гнезда укладывала она бомбы. Смелое сердце подарила Чеченева небу. Навсегда. На всю жизнь…

ВОЗДУШНАЯ ДАЛЬ ЗОВЕТ

Ее детство совпало с тридцатыми годами - бурными, романтичными, героическими. Эпопея челюскинцев, перелеты Чкалова, Громова, Осипенко, Гризодубовой, Расковой - все это волновало, вселяло гордость, заставляло мечтать…

Семья Марины жила на Хорошевском шоссе, недалеко от Центрального аэродрома. Часами могла смотреть Марина на медленно ползущие ввысь аэростаты, слушать рокот моторов. Хотелось подняться в безоблачную синеву, ощутить счастье свободного полета, почувствовать себя хозяйкой бескрайнего воздушного океана.

Аэроклуб встретил Марину приветливо. Но сразу же подчинил своему жесткому ритму. Самолетовождение, теория полета, аэронавигация… Было трудно. Но разве замечались трудности? Уже веяло высотой, простором. И хотелось как можно больше успеть, обгонять время. Кто из летчиков не мечтает о дне, когда он останется один на один с машиной, поднимется в небесную гладь и оттуда увидит землю!

И, наконец, пришел он, первый полет. То незабываемое утро выдалось тихим, задумчивым. На лугу сверкала роса, туман стлался над рекой. В небе - ни облачка.

После завтрака инструктор собрал курсантов и сказал:

- Сегодня у нас самостоятельные вылеты. Чечнева, к самолету!

Эти два круга над аэродромом, эти четырнадцать минут в небе запомнились Марине на всю жизнь. "У-2", послушный ее воле, четко выполнил взлет, разворот, посадку. Как все было прекрасно! Радость переполняла сердце, хотелось летать еще и еще.

Осенью 1939 года Марина, сдав на "отлично" выпускные экзамены, получила свое первое летное звание - пилот. Она осталась в аэроклубе инструктором. Много летала, учила других, и сама готовилась в авиационный институт…

Лето 41-го Чечнева встретила на берегу Черного моря. Это был ее первый отпуск. 22 июня Марина пришла к морю раньше обычного. Прошел час, два… Пляж оставался пустынным. Недоумевая, побежала в санаторий. И там какая-то неживая тишина.

- В чем дело? - накинулась она на подруг, укладывавших чемоданы.

- Война.

С того дня Марина жила мечтою о фронте. Но ей сказали: "Твой фронт - это группа курсантов, учи их летать на боевых машинах".

В трудном октябре 41-го до Марины долетела весть о том, что Расковой поручено сформировать женский авиационный полк. Костяк его должны были составить летчицы-спортсменки и опытные пилоты гражданского воздушного флота.

Нужно ли говорить о том, как хотела оказаться в этом полку Чечнева, с какой завистью провожала в него подруг! И верила - о ней вспомнят, она тоже будет в боевом строю. И не ошиблась. Пришла долгожданная телеграмма: "Чечневу откомандировать в распоряжение Расковой".

Снова дни учебы. Снова гул самолетов над аэродромом. Снова разборы полетов, снова теория. Особенно утомляли ночные полеты. Но Чечнева по тринадцать часов в сутки не уходила с аэродрома. Фронт не ждал, надо было спешить.

В феврале 1942 года сформировали полк легких бомбардировщиков ближнего действия. Весною, в мае, полк перебазировался в район боев. И перед отлетом на фронт в жизни Марины произошло важное событие - она стала членом партии.

Кончилась учеба, начиналось испытание на мужество.

БОЕВЫЕ ПОДРУГИ МОИ

Я много встречалась с Мариной Павловной Чечневой. В разные годы, при разных обстоятельствах. На премьере спектакля Центрального театра Советской Армии "Летчицы" и накануне воздушных парадов. В аэроклубе имени В.П. Чкалова и в Комитете ветеранов войны. В сквере у Большого театра и у нее дома, в уютной московской квартире на Котельнической набережной.

Кажется, время не властно над этой женщиной. По-прежнему молоды и лучисты черные глаза, легка походка. Приветливая, с обаятельной улыбкой, Марина Павловна может часами рассказывать о своей поездке во Вьетнам, о встречах с молодыми авиаторами - обо всем, чем заполнена сейчас ее жизнь. Переписка с фронтовыми друзьями, работа над книгами, аэроклуб. Тот самый, давший ей путевку в небо.

Недавно мы вновь встретились с Мариной Павловной. Мы говорили о годах минувшей войны, о дружбе и верности. Мы говорили о тех, кому Родина дала крылья, научила отваге. Марина Павловна рассказывала о своих боевых подругах.

- Память бережно хранит все, что связано с войной. Как сегодня вижу всех наших - командира полка Бершанскую, комиссара Рачкевич, штурманов Катю Рябову, Галю Докутович, Женю Жигуленко - всех, всех родных моих подруг. Сколько вместе пережито, сколько выстрадано!

Наша первая боевая ночь. Весь летный состав на аэродроме. Девушки-вооруженцы на бомбах написали: "За Родину!".

Улетели лучшие экипажи. А с поля никто не уходил. Ждали возвращения подруг. Волновались очень, хотя и верили - вернутся!

Первой приземлилась Бершанская, потом Амосова. Уже утро забрезжило, а самолета Любы Ольховской и Веры Тарасовой нет. Безжалостна война…

На следующий день вооруженцы подвесили бомбы с надписью: "Мстим за боевых подруг - Любу и Веру!". И вот мой самолет на старте. Командир полка дает сигнал. Штурман Оля Клюева так загрузила кабину осветительными бомбами и листовками, что трудно повернуться. Делаем круг над аэродромом и берем курс на цель. Пересекли линию фронта. Но почему так тихо? Ни выстрела, ни прожекторов. Нет, все верно - мы над целью! Мы не могли ошибиться! Ольга сбрасывает бомбы и, развернувшись, идем на свой аэродром.

Так началась боевая работа. Мы втянулись в ее ритм. Вылеты следовали за вылетами. Росло мастерство летчиц. Помню, решили применить новый прием - полет парами. Первый самолет должен был пронестись над целью, вызвать огонь на себя. А второй, приглушив мотор, начинает после этого планировать на цель. Враг сосредоточивает все внимание на нем. И тем временем первая машина разворачивается и атакует объект либо с тыла, либо с фланга.

Испытать этот метод первым поручили мне и Наде Поповой. Мы с ней прекрасно слетались, отлично чувствовали друг друга в воздухе. И вот нам предстояло разбомбить переправу через Терек у Моздока. Волновались, конечно. Но слетали хорошо. И после нас на бомбежку парами вылетали еще несколько экипажей. Дружба, крепкая спайка, взаимная выручка прошли самую серьезную проверку.

Много раз наш полк перелетал с аэродрома на аэродром. Позади остались Украина, Белоруссия, Польша. В майские дни победного 45-го года мы базировались в Бухгольце, северо-западнее Берлина. Летали днем и ночью. Нужно было добить отдельные гитлеровские группировки.

Ночью 5 мая со штурманом эскадрильи Таней Сумароковой мы поднялись в воздух и взяли курс на Свинемюнде.

Долетели спокойно. Вот и причалы. Внизу смутно просматриваются темные громады кораблей. Матовым блеском отливает вода. Далеко на востоке небо то и дело озаряется всполохами взрывов. Это на Курляндском полуострове войска 1-го Прибалтийского фронта уничтожают остатки восточнопрусской группировки противника. Там тоже рвутся бомбы, только более мощные, чем наши. Там работают наши подруги по оружию - летчицы 125-го гвардейского полка пикирующих бомбардировщиков, носящего славное имя Расковой.

Как всегда, самолет качнуло, когда 50-килограммовые "гостинцы", начиненные взрывчаткой, оторвались от плоскостей. И мне вдруг подумалось, что для нас с Таней это, может быть, последнее боевое задание.

Предчувствие не обмануло меня. В следующую ночь полетов не было. На другую тоже. И третью ночь мы опять провели на земле.

В помещичьей усадьбе, где разместился полк, все было уснули. Вдруг в спальню ворвалась дежурная по полку старший техник эскадрильи Римма Прудникова:

- Девчата! Победа! Мир!

Она перебегала от одной кровати к другой, стаскивала со спящих одеяла, тормошила девушек и, словно опьянев от счастья, кричала:

- Мир! Мир! Победа! По-о-бе-да!

Да, это была победа! О сне не могло быть и речи. Небо уже поблекло, звезды гасли. Наступал рассвет первого дня мира, мира, за который сражались и отдали жизнь совсем молодые мои подруги.

Торжественно отметили в полку этот незабываемый день. Потом мы отдыхали в Альт-Розе - там чудесное озеро, водная станция. Вот уж когда вспомнили, что большинство из нас были спортсменками! И тотчас целую спартакиаду провели - соревновались в прыжках, беге, гранатометании. И к волейбольной площадке было не протолкаться…

Через некоторое время мы вылетели в Москву и стали готовиться к первому послевоенному воздушному параду. Это была последняя страница летописи нашего полка.

Жизнь разбросала нас. Но мы верны клятве. Мы помним всех. Мы помним все.

ЛЮБОВЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Ох, как нелегок путь в небо. Но если все другие дороги не по тебе, о трудностях забываешь. Не расставалась с высотой и Марина Павловна. Герой Советского Союза, опытная летчица, она еще три года после войны служила в армии, овладевала новыми типами самолетов. А в 1948 году Чечнева вернулась летчиком-инструктором в Центральный аэроклуб имени В.П. Чкалова. Теперь здесь началась новая страница ее жизни, в которой ведущее место отведено спорту.

Все что знала, что умела, Марина Павловна передавала летчицам-спортсменкам. Она учила их летать на "ЯК-18", выполнять сложные фигуры высшего пилотажа.

Сколько раз М. Чечнева возглавляла женские пятерки мастеров воздушной акробатики на парадах!

1949 год. Пять самолетов, пилотируемых спортсменками Центрального аэроклуба во главе с Чечневой, приближались к Тушину. Придя точно в назначенное время, они сделали разворот на 180 градусов и выполнили спирали, петли, перевороты через крыло, "бочки". Выполнили мастерски, красиво, вдохновенно. Высокое мастерство Чечневой было отмечено орденом.

1951-1952 годы. Новые парады, восхищающие зрителей. Каким великолепным летчиком надо быть, чтобы исполнить две петли Нестерова и полу петлю! Затем шесть самолетов пошли в круговой вираж и замкнули круг. Но вот головная машина, ведомая Чечневой, начала вращение вокруг продольной оси самолета, постепенно переходя в спираль, снижаясь к земле. Нет, это надо было видеть! И просто удивительно, как бесстрашна в небе эта хрупкая с виду, обаятельная женщина.

На счету заслуженного мастера спорта М. Чечневой - мировые рекорды скорости полета по замкнутому кругу на спортивном самолете "ЯК-18". Да, это действительно на всю жизнь - небо, самолет. И спорт, потому что он распрямляет крылья.

О. ВИХРЕВ

РУКОПАШНЫЙ

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву и тысячу - во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина

Гигантская чаша стадиона в Лужниках бурлила, то и дело взрываясь аплодисментами. Шел большой спортивный праздник, посвященный открытию Спартакиады народов СССР. Торжественным маршем прошли по гаревой дорожке молодые, сильные, загорелые участники соревнований. Завершили свои выступления гимнасты, акробаты, конники. И вдруг - бронетранспортеры с солдатами. Как-то удивительно необычно выглядели грозные боевые машины, стальные шлемы и оружие воинов на общем красочном фоне. Начался "бой". Рассыпали дробь автоматы, загрохотали взрывы. Короткий бросок - атака и, наконец,- рукопашный.

Под самым козырьком стадиона, там, где расположились руководители выступлений, стоял моложавый подтянутый полковник. Он напряженно наблюдал за ходом "боя", делал пометки в блокноте, и только когда все закончилось, с облегчением вздохнул. Осмотрелся по сторонам и невольно обратил внимание на группу молодых людей, живо обсуждавших только что увиденное.

- Здорово сражались! - говорил один из них. - Приемы, броски, удары. Тренировались, наверно, долго. Да только вряд ли на фронте такое случалось. А теперь и подавно все это ни к чему. Техника!

Полковник нахмурился. Но сдержался, ничего не сказал. Только потом, в номере гостиницы, пожалел, что промолчал.

* * *

…С восходом солнца наступила оттепель. Глубокие сугробы в лесу посерели и слегка осели. Под ногами чавкал подтаявший на солнце снег. Каждый новый отзвук близкой канонады заставлял вздрагивать вековые деревья, они обдавали бойцов ледяной капелью. В этот день 17 февраля 1944 года наши войска завершали грандиозную наступательную операцию в районе Корсунь-Шевченковского, добивая крупную группировку врага, попавшую в котел.

Вокруг шел бой, но неподалеку от перекрестка лесных дорог, где расположилась оперативная группа штаба гвардейского полка, было спокойно. У ящика со штабными документами в наспех вырытом окопчике лежал раненный в голову командир полка Герой Советского Союза подполковник Климов. Рядом расположились командир роты связи лейтенант Самаркин и командир полковых разведчиков младший лейтенант Наклонов.

Телефон молчал, хотя Самаркин беспрестанно вызывал комбата первого. Но первый не отзывался.

- Не нравится мне эта тишина, - сказал Климов и обратился к младшему лейтенанту, юноше, совсем недавно сменившему погоны сержанта на офицерские. - Выдвинься к развилке и приготовься к бою. Проверь связь.

По линии ушел разведчик.

Подождали. Он не возвращался. Отправился другой.

Вскоре мокрый, весь в снегу, боец скатился в окоп. Он нашел своего товарища лежавшим ничком в сугробе. В спине у него торчал фашистский штык…

- Они здесь, рядом! - с трудом переводя дыхание, докладывал разведчик. И почти тут же передали с дозорного поста: "Идут!".

Фашисты приближались. Когда по ним хлестнул ливень свинца, они бросились врассыпную и залегли. Кто знает, может быть, фашисты решили, что перед ними рота, а то и батальон.

Наших же было едва больше десятка. Горстка храбрецов и половина из них - совсем юноши. Молод был и командир. Чуть больше двадцати лет прожил на свете Юрий Наклонов. До войны учился в Херсонском мореходном техникуме, плавал на паруснике "Товарищ", с увлечением занимался спортом. И вдруг - война. Его направили в военное училище. Но доучиться и там не удалось - уехал на фронт сержантом. Он сражался под Сталинградом, был ранен, десятки раз ходил в атаку, брал "языка". Теперь он знал, что такое война. И чувство страха было знакомо ему. Но за время, проведенное на фронте, Юрий научился побеждать его, привык смотреть смерти в глаза.

…Бой не утихал. Потерян счет отбитым атакам. Ручной пулемет Наклонова раскалился так, что его то и дело приходилось остужать снегом. Кончались патроны, у каждого оставалось по одной-две гранаты.

"Скорей бы ночь, - думал Юрий, - тогда наступать побоятся", - это он знал по опыту.

И действительно, натиск немцев стал ослабевать, а затем они и вовсе затаились.

Бойцы перетряхнули вещмешки, надеясь найти что-нибудь съестное. Несколько сухарей да кусок рафинада поделили поровну…

И вдруг с левого фланга: "Немцы!". До полной темноты они решились на отчаянную атаку. Под покровом сумерек подкрались незамеченными, а затем рванулись во весь рост, стреляя на бегу.

- Патроны беречь! - приказал Наклонов.

Врага встретили гранатами и коротким прицельным огнем. Лежа за пулеметом, Юрий отражал атаку на левом фланге, где немцы наседали особенно яростно, и лишь в последний момент заметил в десятке метров перед собой эсэсовца. Огромный, в волочащейся по снегу шинели, тот, прежде чем свалиться, успел метнуть гранату. Наклонэв услышал звонкий треск, всем телом ощутил горячий удар воздуха и на секунду потерял сознание.

Первое, что увидел очнувшись, - расщепленная у самого основания береза. Это она заслонила Наклонова от осколков своим тонким телом. А вокруг шел рукопашный бой. Отбросив ставший ненужным пулемет, с пистолетом, Юрий кинулся на помощь товарищам. Одного, второго фашиста уложил в упор. Нажал на спуск в третий раз - ничего. Кончились патроны.

Разведчики дрались отчаянно. Прикладами автоматов, ножами, пустили в ход саперные лопаты. Слышались лязг железа, короткие вскрики, тяжелое дыхание.

Юрий видел, как старший сержант Яковлев, подняв автомат над головой, с силой опустил его на каску укутанного в бабью шаль детины, как боец Карпов ударом ножа поверг наземь другого фашиста. Все это он видел - отчетливо, так, как видят в бою бывалые разведчики.

И откуда-то сбоку: "Лейтенант!".

Рывком обернулся. Тесак, занесенный над головой, глаза эсэсовца, полные звериной злобы и животного страха.

Секунда? Нет, ничтожная ее доля решила исход поединка.

А передышки нет. С треском лопается на спине шинель, нестерпимо болит рука, перебитая осколком снаряда еще под Сталинградом.

Левой снизу в квадратную челюсть, как учили его когда-то в боксерской секции херсонской мореходки, ногой в живот… Еще один враг на снегу. И тут словно из-под земли перед ним вырастает эсэсовец - невысокий, кряжистый. Юрий едва успел увернуться от тяжелого кулака, как получил удар в живот.

"Врешь! Не сдамся!" - и, улучив момент, перехватил вытянутую в ударе руку, резко дернул на себя и бросил врага на землю…

Пусть не обижаются на него первый тренер по боксу и преподаватель рукопашного боя из военного училища - Наклонов в эти минуты не помнил о них. Но вспомнил потом, когда затих этот короткий страшный бой, когда израненные разведчики, не в силах держаться на ногах, сидели на снегу. Только тогда Юрий Наклонов особенно остро осознал, чем обязан он этим людям, своим наставникам. Обязан тем, что помогли ему закалить характер, волю, тем, что в мышцах его оказались сила и ловкость, о каких сам не подозревал, тем, что научили они его не сгибаться, держаться до конца, наконец, обязан жизнью.

Неподалеку вповалку лежали уцелевшие фашисты. Пленные. Их больше двух десятков. Примерно столько же осталось на месте схватки. Фанатики-убийцы из мотобригады СС "Валония" оказались бессильными выдержать схватку с горсткой храбрецов, в несколько раз уступавших им числом, но превосходивших отвагой, физической силой, ловкостью, воинским умением.

Когда подошли наши, - удивились несказанно.

Сильны, рукопашники! Ничего себе, накрошили!

Только через несколько месяцев, когда гвардейская армия уже сражалась в Румынии, пришли награды за памятный рукопашный. На груди у молодого командира Наклонова рядом с другими наградами засиял орден Боевого Красного Знамени.

…С полковником Юрием Ивановичем Наклоновым мы встретились на Военном дважды краснознаменном факультете физической культуры и спорта при Ленинградском институте имени П.Ф. Лесгафта. Сейчас он кандидат педагогических наук, доцент, начальник той самой кафедры, где наряду с другими дисциплинами слушатели овладевают приемами рукопашного боя. Вместе листаем книгу "От Сталинграда до Вены", изданную еще в начале 1945 года. На одной из страниц под рубрикой "Герои армии" небольшой рисованый портрет и короткая подпись под ним: "Гвардии лейтенант Наклонов. Уничтожил в рукопашном бою 20 гитлеровцев".

- Ну, здесь слегка переборщили, - говорит полковник. - Никто из нас убитых, конечно, не считал. Не до этого было. Но дрались здорово! Ребята были отличные - крепкие, выносливые, в большинстве своем спортсмены, значкисты ГТО. А как разведчики, они еще прошли специальную подготовку, овладели навыками рукопашного боя, борьбы самбо. Словом, люди были что надо…

После войны Юрий Иванович окончил Военный институт физической культуры и спорта имени В.И. Ленина, был адъюнктом, преподавателем, защитил кандидатскую диссертацию. Много сил и времени отдавал спорту. В 1950 году капитан Наклонов стал первым чемпионом Вооруженных Сил СССР по офицерскому многоборью. Удачно выступал в соревнованиях по гимнастике, фехтованию, преодолению полосы препятствий.

Сейчас полковнику Наклонову 46 лет. Высокий, худощавый, стройный. Несколько раз в неделю выходит на хоккейную площадку и, право, мало в чем уступает своим гораздо более молодым коллегам-слушателям. Продолжает он заниматься и гимнастикой. А дома - рисует. Картины его знакомы, пожалуй, лишь друзьям, но одна сторона творчества Наклонова известна многим. Все массовые выступления армейских спортсменов на крупнейших праздниках, в том числе и на спартакиадах народов СССР, сначала были воплощены полковником Наклоновым на листах ватмана. Долгие годы он неизменный художник-конструктор выступлений гимнастов и рукопашников, создатель эскизов разнообразных снарядов, макетов ракет, что взмывали в прозрачное небо Лужников.

Но главное - он офицер-преподаватель. Ведь какой бы могучей ни была современная военная техника, требования к физической подготовке солдат и офицеров, к их умению не сплоховать в единоборстве с противником по-прежнему остаются высокими. Учить воинов в совершенстве владеть разнообразными приемами рукопашного боя - дело почетное, жизненно необходимое. Он, полковник Наклонов, лучше других знает это.

Б. КОНЬКОВ

КЛАВА НАЗАРОВА

Юные годы этой простой русской девушки ничем не отличались от юных лет многих ее сверстниц. Родилась в трудовой семье в 1918 году. Окончила среднюю школу. Вступила в комсомол. Весь Остров знал Клаву Назарову. Старшая пионервожатая, сама недавно со школьной скамьи, была душой и запевалой ребячьих дел. Веселая, кипучая, чуткая и отзывчивая, она умела увлечь за собой ребят, которые делились с ней самым сокровенным, видели в ней верного товарища и единомышленника.

Любили Клаву и за смелость. Она хорошо плавала и на реке Великой отважно заплывала дальше всех.

Со своей подружкой Милой Филипповой она однажды пришла посмотреть, как бойцы кавалерийского эскадрона обучаются верховой езде. Командир шутя предложил девушкам покататься верхом.

- Кони спокойные, можете не бояться.

- А мы и не боимся, - ответила Клава.

Девушки оседлали коней и под одобрительные возгласы бойцов легкой рысью проехали круг. А уже через месяц с небольшим они пускали лошадей в галоп и на полном ходу вскакивали на них.

- Лихие девчата, - говорил удивленный их удалью командир. - С такими в трудную минуту не пропадешь.

Клава и Мила и их школьные друзья Лева Судаков, Саша Козловский, Аня Иванова любили кататься по вечерам на легких рыбацких лодках. Красива река Великая в часы, когда освещена лунным светом. Молодые люди пели, мечтали о будущем.

- Есть у меня заветная мечта, друзья, - сказала как-то Клава. - Хочется поехать в Ленинград и поступить в институт физкультуры.

"Прошу зачислить меня в школу тренеров, - писала Клава в своем заявлении на имя ректора института. - Физкультурой я занимаюсь с 1935 года".

Скупая характеристика о самой себе. Клава была способной и разносторонней спортсменкой. Увлекалась бегом на короткие и средние дистанции, отлично играла в волейбол. А сколько исходила она по родному краю со школьниками в дни туристских походов!

Просьбу Клавы удовлетворили. Началась новая жизнь: лекции, занятия на стадионе. По вечерам в студенческом общежитии допоздна засиживалась над книгами и конспектами. А в свободные часы ходила в музеи и театры.

Но закончить институт Клаве не удалось. Разразилась война. Младшая сестра ушла в армию. Мать Клавы тяжело заболела. Пришлось возвращаться в Остров.

В разгар лета город оккупировали немцы.

Друзья Клавы тайком собрались у нее на квартире. Задворками, поодиночке пробрались к ней Мила Филиппова, Олег Серебренников, Саша Митрофанов и Лева Судаков.

Вначале говорили не о главном, не о том, что у всех наболело. Все вроде бы чего-то ждали. Но вот слово взяла Клава, ребята замолчали, и она тихо и взволнованно стала рассказывать о выношенных ею планах.

- Сидеть сложа руки в такое время нельзя: мы - комсомольцы. В лесах уже действуют партизанские отряды. Нужно установить с ними связь. Будем поначалу размножать листовки, распространять их среди населения. Борьба будет суровой и тяжелой, но каждый из нас должен помнить, что на борьбу поднялся весь народ…

Комсомольцы долго и подробно обсуждали, как будет действовать их подпольная группа.

Клаве удалось устроиться в госпиталь для советских военнопленных. Она помогала каждому, чем могла. Словом надежды старалась облегчать страдания. Раненые рады были видеть заботливую сестру. Клава внимательно следила не только за тем, что происходило в госпитале. Через знакомых людей собирала сведения, где и в каких зданиях размещены немецкие части.

Однажды Саше Митрофанову срочно поручили сделать потайной проход в заборе, окружавшем госпиталь. А когда он был готов, выбрав удобный момент, Клава собрала группу легко раненных бойцов и повела за собой. Она торопилась. У нее не хватило времени поговорить с бойцами и объяснить им, что собирается освободить их. Пленные шли, недоверчиво поглядывая на Клаву. Но когда подошли к забору, она тихо сказала им: "Не теряйте времени, там ждут наши, они проведут вас через парк".

Мила Филиппова поступила работать официанткой в офицерскую столовую. Ей было важно выхлопотать ночной пропуск. Тогда открывалась возможность ходить по городу, не опасаясь патрулей. А когда пропуск был получен, на домах сразу же стали появляться листовки, призывающие громить ненавистных фашистов.

Штаб, руководимый Клавой, осуществлял одну операцию за другой. В конце 1941 года к начальнику станции Остров пришел паренек с просьбой о работе. Это был Николай Куличевский. Его направили помощником к стрелочнику. Парень исправно чистил стрелки, подбивал костыли в шпалах, однако не успускал из виду того, что делалось на станции. Вскоре молодые патриоты устроили крушение поезда, в котором ехали на отдых гитлеровские офицеры.

Подпольщики установили связь с партизанами. Они переправляли им оружие, боеприпасы, устраивали побеги советских военнопленных. Комсомольцы вычерчивали им карты, снабжали компасами, доставали одежду, паспорта и другие документы. Переполох у фашистов вызвала пропажа очень важного оперативного плана из штаба одной воинской части. Унесла его Нина Бережито, работавшая уборщицей в штабе.

…На Грызавинских болотах работала большая группа советских людей под охраной немецких солдат. По инициативе Клавы комсомольцы совершили дерзкий налет на торфоразработки. Эту операцию блестяще провели Володя Алферов, Саша Козловский, Лева Судаков и другие смельчаки. Патриоты освободили сотни людей, занятых на каторжных работах.

Клава и ее товарищи, совершая большие и трудные переходы по лесам и болотам, не раз с благодарностью вспоминали дни, когда на стадионе и спортивной площадке набирались сил и энергии. Как помогли им занятия спортом, как пригодились приобретенные ловкость и сноровка.

Близ Гороховского озера обосновалась мощная фашистская радиостанция. Шифровки, принятые по радио, передавались немцами по телефону в Остров. Комсомольцы собрали все сведения, нанесли на карту огневые точки, расставленные для охраны станции. И все это вручили партизанам. Народные мстители взорвали радиостанцию.

Гитлеровцы понимали, что в городе кто-то действует очень организованно и смело. Комендант 822-й полевой комендатуры полковник Зассе неистовствовал. Репрессии и облавы усилились.

Саше Козловскому в этот очень тревожный период поручили провести за линию фронта военнопленных Воронова и Овчинникова и дочь островского врача Е. Хайкину, а также передать советскому командованию чистые бланки немецких паспортов. Почти у цели группа натолкнулась на отряд гестаповцев в районе Демянска. Завязалась перестрелка. Саша Козловский, израсходовав патроны, подорвал себя гранатой. Хайкина отравилась. Воронова и Овчинникова схватили.

Через несколько дней начались аресты. 6 ноября 1942 года фашисты забрали Клаву, Костю Дмитриева, Колю Михайлова и Аню Иванову. Более месяца шли непрерывные допросы. Гитлеровцы зверски терзали и мучили свои жертвы. Но комсомольцы держались стойко. Они ничего не сказали врагу.

Были арестованы родители Козловского - Николай Семенович и Надежда Дмитриевна. Отец Саши сумел переправить записку из тюрьмы, в которой сообщал, что предал организацию Воронов, что ему удалось узнать об этом от Овчинникова, тоже причастного к предательству.

Морозным декабрьским днем 1942 года на базарную площадь Острова въехала грузовая машина. Первой вышла из нее Клава Назарова, одетая в летнее платье и легонькое пальто. За ней - Аня Иванова. Их, подталкивая прикладами, вели к виселицам.

Фашистские изверги действовали по плану. После того как были казнены Клава и Аня, процессия двинулась через мост. Во главе шли палачи, одетые в белое. Один из них нес лестницу, другой - веревочную петлю. Сзади по одному сидели привязанные к дровням К. Дмитриев, Н. Михайлов, Надежда Дмитриевна и Николай Семенович Козловские. По всему пути были расставлены немецкие патрули.

Вот уже и деревня Ногино. Гитлеровцы схватили Надежду Дмитриевну и потащили ее, обессиленную от пыток, к амбару. Она была без сознания, когда палачи затягивали петлю. Связанный Николай Семенович сумел все же ударить немца ногой. Вскоре и он повис рядом с женой. А подпольщикам Дмитриеву и Михайлову пришлось смотреть на все это. Их повезли на казнь в деревню Рядожбу.

Фашисты разрешили похоронить казненных. Им хотелось установить, кто придет проводить их в последний путь. Не нападут ли они на следы тех, кого не выдали подпольщики. Однако на похороны собрались не только все жители Острова, но и соседних сел.

Оставшиеся в живых герои-комсомольцы борьбу не прекратили. На могиле Клавы они поклялись мстить врагу. Вновь на стенах домов запестрели листовки, сводки Совинформбюро. В марте 1943 года на квартире врача Серебренниковой молодые патриоты провели собрание с участием представительницы партизанского командования Анны Дмитриевой.

Подпольщики условились о паролях, подобрали конспиративные квартиры. Руководителем организации назначили Милу Филиппову. Она стала регулярно встречаться с Дмитриевой. Снова горели немецкие казармы, исчезало из складов оружие.

Возобновились облавы и аресты. Полковник Зассе лично допрашивал и бил арестованных. Однажды гестаповцы схватили одну из партизанок-разведчиц. Ее жестоко пытали, и она рассказала, зачем была послана в Остров. В августе арестовали Милу Филиппову, Леву Судакова, Сашу Митрофанова, Олега Серебренникова. Милу Филиппову немцы привезли домой. Около кровати маленькой дочери ей сказали:

- Решай! Признание или смерть!

Мила рыдала, но на предательство не пошла. Уходя, она написала на обороте своей фотокарточки: "Милой моей крошке, храни эту карточку. Она тебе напомнит мать. Будь счастлива".

9 сентября 1943 года Мила Филиппова и ее товарищи были расстреляны.

Советская Армия освободила Псков и Остров. На восток потянулись колонны немецких военнопленных. В их рядах шел полковник Карл Зассе - палач, награжденный пятью железными крестами.

На суде прокурор спросил его:

- Вы приказали повесить Назарову без суда?

- Да, по инструкции из Берлина, - ответил он, пряча глаза в черных стеклах очков, - партизан в плен не брали.

Много дней длился процесс над фашистскими извергами, повинными в гибели островских комсомольцев и многих тысяч мирных жителей. Палачи не ушли от возмездия.

Память о героях-островичах будет жить вечно…

…Мы сидим в комнате матери Клавы Назаровой. Евдокии Федоровне уже под восемьдесят. Горе не сломило сильную духом женщину. На фронте погибла и вторая ее дочь - Оля. Много пришлось перенести материнскому сердцу…

Теплые письма тех, кто знал Клаву и ее сподвижников, согревают, ободряют старую женщину, придают ей силы. По соседству школа. В ней училась Клава. Школьники ежедневно навещают "бабушку Федоровну", помогают ей. Частые гости у нее островские комсомольцы.

Память о Клаве Назаровой - отважной комсомолке-подпольщице - увековечена монументальной скульптурой. Она установлена на центральной площади Острова.

Советские люди навсегда сохранят светлую память о Миле Филипповой, Ане Ивановой, Леве Судакове, Саше Козловском и других островичах, героях Отечественной войны.

Дело, за которое боролись Клава и ее друзья, победило. Эстафету своего подвига они передали молодому комсомольскому племени.

Боритесь и побеждайте!

В. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ,

мастер спорта

ПОБЕДИВШИЙ ТЬМУ

В читальном зале среди научной литературы я неожиданно наткнулся на эту работу. В ней предлагалось заменить ГТО единым комплексом "Всесторонний спортсмен СССР". На титульном листе стояла фамилия: "Макаренко Б.Г., доцент кафедры теории физвоспитания".

"Макаренко Б.Г. - Борис Григорьевич? - мысленно повторил я и тут же понял, что это и есть тот самый человек! - Конечно, он!.. Жив!.. Преподает!.. Защитил диссертацию?"

И вот, отложив иные дела и заботы, я вылетел в командировку в Алма-Ату.

Институт физкультуры. Открываю дверь нужной мне кафедры и сразу вижу его знакомую, атлетически сложенную фигуру. Борис Григорьевич в окружении студентов, молодых сотрудников.

- Мы с вами встречались очень давно, в пятидесятом году, - говорю я, - на склонах Чимбулака. Вы приходили туда смотреть состязания по скоростному спуску.

Сказал и сразу же понял, что допустил ошибку. "Приходили смотреть", а Макаренко ничего не видел, стоял с палочкой у трассы в темных очках и на слух, по реакции публики, комментариям судей, старался определить, кто как спускается вниз на лыжах…

* * *

Он родился на Украине. Работал грузчиком в Новороссийске. В тридцать пятом окончил в Москве институт физкультуры. Получил назначение в Алма-Ату. Теперь здесь стадионы, спортивные залы, канатная дорога на Чимбулаке, институт физкультуры, свои чемпионы СССР, а тогда - самые простые лыжи были в новинку. Прямо под открытым небом на улице Фурманова соорудили Борис и его товарищи лыжный стенд. На одном щите нарисовали крепления, ботинки; на втором - огромный срез дерева, из которого лучше самому сделать лыжи. Люди с интересом толпились у стенда. А молодые специалисты, воодушевленные первым успехом, немножко чувствуя себя Колумбами, устраивали в городе лыжные гонки, прыгали с трамплина, метали диски.

Макаренко преподавал физкультуру в медицинском институте, исполнял обязанности заведующего кафедрой. Увлекся научной работой. Ставил эксперименты… Но горький июньский день 1941 года перечеркнул все его планы.

К тому времени у него была семья - жена, двое детей. Как преподаватель института, он имел бронь и мог остаться в Алма-Ате. Но генерал Панфилов формировал дивизию. Бухгалтеры, инженеры, педагоги шли в ополчение. И он тоже пришел в военкомат и ничего там не сказал о своей брони.

* * *

Они заняли новые рубежи. Вкопали орудия в мерзлую землю. Каждую минуту можно было ждать прорыва вражеских танков.

Борис Григорьевич - командир артдивизиона - на белом коне с группой сопровождающих объезжал свои батареи, проверял их готовность к бою.

За плечами был трехмесячный опыт тяжелейших боев - Волоколамское направление, отбитые атаки врага, гвардейское знамя за те бои и нелепая смерть Панфилова от случайной мины.

Панфиловцы помнили заветы своего генерала. Волнами катились по дивизии его слова: "Немец прет по дорогам. Техники у него пока больше. В лоб его остановить трудно. И вы не теряйтесь в любых условиях, уходите в леса, внезапно нападайте мелкими группами сбоку и опять уходите. Наносите урон. Создавайте у них впечатление окруженности, безвыходности. Помните: лучшая защита - нападение!".

И они нападали, наносили урон врагу. А когда понадобилось, 28 лучших сынов дивизии стали насмерть у Дубосекова, и фашистские танки не прошли.

…Борис Григорьевич осмотрел одну батарею и остался ею доволен: хорошо врыта в землю, замаскирована лапником - раньше не умели так маскировать, - в случае необходимости может занять круговую оборону.

Свернул цигарку, передал кисет с махоркой товарищам, пришпорил лошадь… И в этот миг в середине их группы разорвался немецкий снаряд.

* * *

…Несколько раз, едва придя в себя, он снова терял сознание. А когда, превозмогая боль в груди и голове, звон в ушах, все же сумел привстать на колени, тьма вокруг не рассеялась. Она обступала со всех сторон, была чернее ночи - без звезд, без неба, без макушек деревьев. И первой мыслью, которая возникла в сознании после того, как он понял, что случилось, была мысль о пистолете: "Одна пуля - и все кончено!".

Но пистолета на боку не было; от кабуры шел оборванный шнур. Значит, пистолет отшвырнуло взрывом.

В нагрудном кармане хранился запал. Он вынул его. Стал искать гранату. Она лежала в кабурчатке седла. Но от лошади остались одни клочья.

Шатаясь, вытянув вперед руки, натыкаясь на деревья, он нащупал ногами дорогу. По гулу орудий сориентировался, куда надо идти. Пошел на восток. В сапоге хлюпала кровь. Шел, пока не услышал поскрипывание снега под копытами лошадей. "Если немцы, сейчас пристрелят - и делу конец!" Но это были свои, кавалеристы Доватора. Они повезли куда-то в деревню. Он просил у них пистолет, протягивал руку. "Что ты, браток, выдумал! - говорили ему. - Еще поживешь!"

В теплой избе, где пахло соломой и хлебом, его уложили на мягкий матрац, стали стаскивать с ноги сапог… И он снова потерял сознание.

Очнулся далеко, в саратовском госпитале. Контузия, глухота на правое ухо, ранение в грудь, ногу и, самое страшное, - оскольчатые ранения в оба глаза. Вернее, в глазницы. Глаз не была.

Ему не давали ни ножей, ни вилок. А он замкнулся, ушел в себя. Не разговаривал, не отвечал на вопросы, не давал домашнего адреса…

Но у закаленного спортом тела свои законы. Время шло. Раны затягивались. И наступил момент, когда лежать без движения стало невмоготу. Ничего не видя перед собой, он начал напрягать мышцы больной ноги, сгибать ее в голеностопном суставе - делать то, что тысячи раз проделывал в институте, обучая студентов-медиков.

За этим занятием его застал палатный врач.

- Нехорошо вы поступаете, - сказал мягко и укоризненно. - Рядом с вами такие же раненые лежат. Им движения как воздух нужны. А вы в одиночку упражняетесь. Поймите, у нас специалистов по лечебной физкультуре нет!

Он ничего тогда не ответил. Притих. Но на следующий день осторожно опросил всех соседей по палате - слепых и зрячих,- узнал, у кого какое ранение. Люди откликались охотно, заинтересованно. Он поделил их на группы, мысленно составил комплексы упражнений и под счет, показывая сам, начал проводить лечебную гимнастику.

Дело пошло. Но как-то раз во время работы он ощутил в палате напряженную тишину. Думал: ошибся, сбился? Но от двери прозвучал голос комиссара госпиталя.

- Извините, товарищ Макаренко. Я вам помешал. Продолжайте, пожалуйста!

А потом комиссар пригласил его к себе.

- Не согласились бы вы составить комплексы упражнений для других палат? Для всего госпиталя? И возглавить эту работу?

Он согласился. Ходил по палатам, проводил занятия, готовил инструкторов-методистов, придумывал новые комплексы, а для тех, кто еще надеялся вернуться на фронт, вводил в комплексы приемы штыкового боя. Командование госпиталя объявило ему благодарность.

Он думал о других и меньше думал о себе. И от этого ему становилось легче. Будущее уже не казалось таким безнадежным. Сообщил о себе близким. Мать, жена, дети обрадовались его "воскрешению из мертвых". Ведь в декабре сорок первого пришла к ним похоронная: на месте разрыва снаряда нашли останки его товарищей и решили, что и он погиб.

Вернулся домой. И тут снова навалилась тоска. Особенно тяжко становилось, когда мать и жена уходили на работу, а дети - в школу. Что делать? Как жить дальше? А тут еще на почве той же контузии - головные боли, адские, нечеловеческие, и бессонница, которая хуже всего.

Страшным было это время для Бориса Григорьевича. И неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не товарищи по старой, довоенной, работе. Профессор Петров и другие бывшие сослуживцы Макаренко стали настойчиво предлагать ему идти работать преподавателем в техникум физкультуры.

Несколько раз он прогонял их: "Преподаватель?! Учить подростков?! Чему я теперь могу научить?!".

Но со временем их предложение стало казаться Борису Григорьевичу не таким уж диким. Теперь, когда все уходили на работу, он старался больше передвигаться по комнатам, говорил вслух - объяснял уроки. Стал дальше и дальше уходить от дома - упражнял мышцы, учился ориентироваться в темном бесконечном пространстве…

Когда, сдавшись новому напору товарищей, наконец пришел в техникум, - первый и последующий уроки прошли удачно. Он выдержал труднейший экзамен перед подростками, которые никому не делают скидок.

Так расступилась тьма.

Через некоторое время его пригласили в педагогический институт на кафедру физвоспитания, потом - на кафедру легкой атлетики в институт физкультуры, который основали в Алма-Ате в сорок пятом году.

Конечно, не просто все это было, нашлись люди, которые считали его служебное продвижение благотворительностью в ущерб серьезному делу. И их трудно обвинять, они были убеждены в этом, они отвечали за подготовку молодых кадров. Но когда прослушали его лекции, когда увидели, как он чертит на доске летящие диски, как свободно ходит, объясняет, сказали: "У нас нет замечаний".

- Не может быть! - возразил он. - Недостатки бывают у всех педагогов. Даже у самых лучших.

- Ну что ж, если хотите… Вы, пожалуй, много передвигаетесь по аудитории.

Много передвигается!? Слепой!? Когда у всех слепых - скованность, боязнь пространства!

Этот упрек был лучше всякой похвалы.

- Борис, ты не думаешь, что тебе пора готовиться к защите диссертации? Мы выделим тебе специального человека для чтения литературы, - как-то сказали ему товарищи.

Он опять было отказался. Но теперь ненадолго. Научная работа давно манила его. Вокруг старых блокнотных записей родились новые мысли.

Теперь его все чаще видели на состязаниях, куда он приходил с друзьями. Он плавал в силу второго разряда и ни разу не наткнулся на стенку - чувствовал ее приближение. Бегал на коньках. Безошибочно узнавал, сколько студентов в аудитории - 25 или 30. Мерился силой рук с преподавателями института - ставил локоть на стол - и побеждал всех, кроме одного - с борцовской кафедры. Печатал на машинке, без устали слушал чтение книг, заказывал новые.

Иные удивлялись: зачем ему столько надо? Для чего, например, он ходит на соревнования, когда все равно ничего не видит? Но он понимал, чего ему не хватает - не хотел снисхождения, не хотел защищаться на тройку, - и, прислушиваясь к возгласам судей, к реакции зрителей на трассах и стадионах, вводил себя в нужную атмосферу. Воскрешал былое в сознании и знал почти всех лучших спортсменов не просто по газетным статьям, а по интонациям голоса, шумному дыханию у финиша - живым непередаваемым чертам.

Ну, а спал…

Спал мало, как прежде, по четыре часа в сутки. А когда бессонница, головные боли посягали и на это время, он делал гимнастику, обливался холодной водой и стучал на машинке с еще большим упорством, стараясь пересилить недуг.

Диссертацию Борис Григорьевич защитил в Московском институте физкультуры. Вскоре он стал доцентом.

А несколько лет назад ему на кафедру принесли письмо с фотографией от полковника Курганова. На ней была запечатлена гаубица. Та самая, которая стояла среди сосен и елей в промерзшем подмосковном лесу, где разорвался снаряд… Оттуда она дошла до Берлина, громила врага в его логове.

* * *

Я улетал из Алма-Аты переполненный впечатлениями от встречи с Борисом Григорьевичем. Смотрел в окно самолета и думал, как рассказать о его жизни.

Он ведь еще иногда пишет рассказы. Отвечает на письма юных читателей. Он помнит цвет неба, травы, солнца, хотя давным-давно в саратовском госпитале старый профессор пророчил ему: "Через пять лет для вас все станет серым. Одинаково серым. И нет такой силы, которая могла бы воспрепятствовать этому".

Ошибся профессор! Сила такая есть. Имя ей - беспредельные воля и мужество.

Л. ГОРЯНОВ

ПОХОРОНЕН БЫЛ ДВАЖДЫ ЗАЖИВО.

В тысяча девятьсот сорок седьмом году я служил во флотской газете "Красный черноморец". Стояло жаркое южное лето. В ту пору к нам пришла с дружеским визитом эскадра кораблей английского флота. Севастополь открыл ей объятья. В программу встречи входил и большой спортивный праздник - матчи по футболу, плавание, гребля, бокс…

Состязания по боксу собрали прямо-таки невиданную аудиторию. На Водной станции, где они проходили, расположилось несколько тысяч зрителей. И любители этого мужественного вида спорта не раскаялись в своем энтузиазме. Все встречи были интересными. Но я хочу рассказать об одной.

…На ринг вызвали атлетов тяжелой весовой категории.

- В левом углу, - объявил судья-информатор, - мичман и чемпион английского флота Джек Бенкс, в правом - старший лейтенант Алексей Чернышев…

Голос судьи, усиленный динамиком, еще не смолк, когда над трибунами, над бухтой, казалось, над всем городом повис взволнованный возглас:

- Алексей!

Мы все повернулись к человеку, выкрикнувшему это имя. Перед нами был военный моряк в форме главного старшины. Его грудь украшали несколько орденов Красного Знамени, два ордена Славы, ну а медалей - не счесть. Сейчас он стоял подавшись вперед и жадно вглядывался в тот угол ринга, где спиной к трибунам сидел советский боксер. И когда Алексей Чернышев обернулся на крик, главный старшина схватился за голову и зашептал:

- Не может быть! Не может быть! Ведь я ж его похоронил в сорок первом…

И все-таки это был тот самый Алексей Чернышев. Я познакомлю вас с его удивительной, почти невероятной биографией.

Весной тысяча девятьсот тридцать шестого года выпускник Центрального института физкультуры, ученик прославленных мастеров ринга Льва Темуряна и Константина Градополова, чемпион Москвы Алексей Чернышев был призван на службу во флот. Он попал в город русской славы, в город солнца и улыбок - Севастополь. Три месяца учебы.

И вот уже лейтенант Алексей Чернышев - начальник физической подготовки линкора "Парижская коммуна", флагмана черноморской эскадры.

Можно было бы написать целую повесть о том, как заразил он великой любовью к спорту личный состав этой плавучей крепости. И о том, как за короткий срок стал кумиром черноморцев. Чемпион флота, чемпион Крыма, победитель первенства Военно-Морских Сил, участник всех всесоюзных соревнований!.. Сильный, быстрый, он радовал на ринге не только этими качествами, но прежде всего своим высоким искусством, безупречной техникой, неудержимой отвагой.

"Начальнику физподготовки линейного корабля "Парижская коммуна" лейтенанту Алексею Чернышеву не нужно агитировать своих подчиненных, уговаривать их любить спорт. Лучшая агитация - он сам. Каждый старается подражать этому бравому командиру, прославленному чемпиону ринга", - читаем мы в очерке, который летом сорокового года посвятила нашему герою флотская газета.

Удалось мне разыскать и корабельную газету тех лет. В ней часто печатались статьи лейтенанта Чернышева. Вот одна из них, в номере от 22 июня 1941 года.

"В разгаре спортивное лето, - писал Алексей Чернышев. - И мы с новой силой провозглашаем лозунг, что каждый моряк должен быть отличным спортсменом. У нашего корабля в этом отношении большие успехи, добрые традиции. Мы выиграли многие ответственные соревнования, подготовили немало чемпионов.

Но дело, в конце концов, не в чемпионах. Морская служба, жизнь военного моряка полны суровых испытаний. Спорт, только спорт поможет достойно встретить их и выйти с честью из самого сложного положения".

В то утро, когда вышла газета, лейтенант Чернышев нес службу вахтенного начальника на линкоре. Едва рассвело, как над Севастополем, над рейдом, над мирно спящими боевыми кораблями появились вражеские самолеты. Грохнули первые разрывы бомб. Завыли сирены. Ударили зенитки.

- Боевая тревога!

А через несколько месяцев, когда фашисты подошли к Перекопу, Черноморский флот отрядил на защиту Крыма, на оборону дальних подступов к Севастополю, батальоны морской пехоты. Туда отбирали самых сильных и смелых. В один из таких батальонов пошел добровольцем и коммунист Алексей Чернышев.

Противотанковый взвод, которым он командовал, сражался отчаянно, дерзко. Только в течение одного дня личный состав этого подразделения (которое, к слову сказать, было сформировано исключительно из спортсменов с "парижанки") уничтожил одиннадцать танков врага, отразил девять яростных его атак.

А на следующее утро поступил приказ: выбить гитлеровцев с высоты, господствующей над местностью. Взвод лейтенанта Чернышева наступал в составе батальона. Девятнадцать раз поднимались моряки в атаку, и каждый раз яростный пулеметный огонь фашистов прижимал их к земле.

- Разрешите взводом обойти высотку слева. Ворвемся обязательно, - попросил Алексей командира. И для убедительности добавил: - У меня ведь все спортсмены. Не подведут!

- Действуйте! - раздалось в ответ. - Действуйте, браточки. Выручайте.

Через двадцать минут взвод ворвался в первую линию фашистских траншей. Раньше всех прыгнули туда Алексей Чернышев и его ординарец, чемпион эскадры по плаванию Сергей Прокопенко. И почти в это же мгновение в бруствер ударил немецкий снаряд. Тучей осколков разорвало матроса. Упал на дно траншеи недвижимый Чернышев.

- Братцы, лейтенанта нашего убили…

Снова загремело сражение. Гитлеровцы, подтянув танки и артиллерию, пошли на штурм, стремясь любой ценой вернуть важный рубеж. Вражеские клинья охватывали высоту слева и справа. Создалась угрожающая обстановка.

- Приготовиться отходить, - раздался приказ.

В эту минуту боцман с линкора Николай Ершов подполз к траншее, где лежали Чернышев и Прокопенко. Засыпал их землей.

- Чтобы гады не надругались над нашими товарищами, - объяснил кратко.

Но высоту в тот раз мы врагу не отдали. Подоспевший резервный батальон морской пехоты отбросил фашистов и остался защищать рубеж. Главный старшина Николай Ершов через полчаса получил ранение и был отправлен в тыл. А ночью бойцы похоронной команды нашли в траншее Чернышева, навели на его почерневшее от земли лицо луч фонарика.

- Да он дышит.

- Не может быть…

- Дышит, говорю…

Через неделю "погибший" чемпион флота снова был в строю, снова командовал взводом, хотя в результате тяжелейшей контузии надолго полностью потерял слух. Его отправляли в тыл, но он наотрез отказался.

- Так мне даже лучше воевать, - шутил Алексей. - Разрывов не слышно, самолетов не слышно, танков не слышно - красота.

Перекоп. Ишуньские позиции. Прикрытие отхода главных сил. Беспримерный героизм двенадцати последних контратак. Прорыв с боем из вражеского кольца. Алексей прошел через все это. Тогда он и был награжден своим первым орденом - орденом Красного Знамени.

Потом в составе знаменитой седьмой бригады морской пехоты, уже командуя ротой, он дрался за родной Севастополь. О подразделении Чернышева шла слава даже среди тех, кто каждый день и час совершал подвиги.

В один из обычных дней обороны лейтенант Чернышев получил приказ: атаковать вражеские позиции, ворваться в укрепленный пункт фашистов справа от старого итальянского кладбища.

Обычный день. Обычный бой. Обычная атака. Чернышев выполнил приказ. И уже на высоте упал на родную севастопольскую землю.

К нему подбежали матросы - товарищи и подчиненные. Разорвали тельняшку.

У самого сердца зияла кровавая рана. Из нее, отчетливо виднеясь, торчали два осколка.

Скрипнул зубами один из сильнейших боксеров с линкора "Парижская коммуна" - могучий, неустрашимый старшина Белов.

- Вперед! За Севастополь! За командира!

И снова, с удесятеренной яростью, рванулась цепь в атаку.

А Чернышева подобрали парни из тыловой роты, взвалили на носилки и… тут он чуть-чуть приоткрыл глаза…

Почти безжизненное тело доставили в полевой госпиталь у Инкермана. Врачи осмотрели рану и… развели руками: "Здесь, в условиях Севастополя, операция невозможна. Надо срочно грузить на транспорт. Хотя…". И они снова развели руками.

- Будет жить? - спросили ожидавшие матросы.

- Честно говоря, нет. Благополучный исход почти полностью исключен.

…Два дня с осколками у самого сердца провел он в трюме танкера, шедшего за горючим для Севастополя. Госпиталь в Новороссийске. Госпиталь в Краснодаре. Здесь над раненым матросом склонился известный в этих краях хирург-полостник профессор Теранян:

- Немедленно готовьте к операции. И снимок - сейчас же.

Проявленная рентгеновская пленка еще больше поразила многое на своем веку повидавшего врача.

- Осколок у самой сердечной сумки. Просто необъяснимо, как он еще жив. Редкий организм…

Сложнейшая операция прошла успешно. А много недель спустя, совершая очередной обход, профессор сказал Чернышеву:

- То, что произошло с вами, больше чем чудо. Скажите спасибо судьбе.

- Я говорю спасибо спорту, - улыбнулся черноморский чемпион. - Это он помог мне.

Через пять месяцев Чернышеву разрешили впервые встать с постели. Дело шло на поправку. Только правая рука не слушалась: оказалось, что, когда заживала рана, грудная мышца приросла к ребрам.

- Как же я боксировать буду? - спросил однажды Алексей.

- Господи, он еще думает о боксе, - всплеснул руками профессор. - Забудьте, батенька, о нем навсегда. Слышите, навсегда. А руку мы вам поправим.

Вторичная операция. Еще три месяца постельного режима. А когда наконец стал понемногу ходить - внезапный прорыв немцев к Краснодару. Машинами едва успевали эвакуировать тех, кто был прикован к постели. Алексей три дня помогал медперсоналу, а потом взял с собой группу раненых, которые могли передвигаться самостоятельно, и пешком, по дорогам, где рвались бомбы, по дорогам, над которыми как привидения висели вражеские самолеты, добрался на окраину Новороссийска. А оттуда на эсминце "Сообразительный" - в Поти.

Снова госпиталь. Командование ротой в учебном отряде. Здесь, занимаясь по четырнадцать часов в сутки, передавал он пополнению морской пехоты искусство штыкового боя, мастерство владения гранатой. А в свободное время - если можно было так назвать оставшиеся для отдыха часы - начал потихоньку тренироваться в плавании и… боксе.

- Брось дурить, - заволновались друзья. - Тебе нельзя.

- И чего зря старается, - пожимали плечами "знатоки".

Но в марте сорок четвертого, изумив всех, кто знал о его ранениях, Алексей Чернышев на ринге в Батуми, ставшем на время одной из баз для боевых кораблей, выиграл звание чемпиона Черноморского флота в тяжелом весе.

А в мае тысяча девятьсот сорок четвертого он уже вернулся в родной Севастополь. Вернулся с оружием в руках, во главе наступающей роты.

Старший лейтенант, кавалер нескольких боевых орденов и медалей, герой Великой Отечественной войны Алексей Чернышев стал начальником физической подготовки Черноморской эскадры. Он учил тех, кто пришел на смену старой морской гвардии, великому искусству постоянной готовности к труду и обороне Родины. Стал еще трижды чемпионом флота и Крыма. А потом вышел на ринг в тот день сорок седьмого года, с описания которого я и начал свой рассказ.

Бой был недолгим: на первой минуте первого раунда Чернышев сильным ударом опрокинул соперника на брезентовый пол ринга, и тот уже не поднялся.

А потом в раздевалке Алексей попал в могучие объятия бывшего боцмана с "парижанки" Николая Ершова, которого не видел с того памятного боя в сорок первом на безымянной высоте у Перекопа.

Весь тот день и вечер они провели вместе. Ершов рассказывал Чернышеву, что после излечения был зачислен в диверсионную группу.

- Узнали, что спортсмен, и сразу зачислили, - сказал он. - Понимаете, товарищ старший лейтенант, сразу…

* * *

Недавно я встретился с Алексеем Александровичем. Он уже давно ушел в запас, но покоя не хочет и в течение многих лет ведет секцию плавания во Дворце пионеров Фрунзенского района города Москвы Он всегда - среди детей, и это делает его самого молодым и жизнерадостным. Мальчишки и девчонки обожают его за доброту, за заботу, за великую преданность спорту. А вот какой человек, какой великий герой живет с ними рядом - это им неизвестно. Ведь большим героям свойственна большая скромность.

СОДЕРЖАНИЕ

В. Маргелов. Будьте готовы!

А. Галицкий. Стартовая площадка

В. Пашинин. Бессмертный капитан

В. Горбунов. Лыжня, ведущая в легенду

И. Рогачев. Возьми себе в пример

А. Светов. Белые призраки

Г. Свиридов. Чемпион Брестской крепости

К. Пушкарев. Он славы не искал

Э. Хруцкий. Минута ценою в жизнь

М. Львов. Крепче стали

А. Кулаков. Командир

В. Васильев. Там, в парке у пруда…

И. Немухин. Любите Родину, как я

С. Пальмова. Сердце, подаренное небу

О. Вихрев. Рукопашный

Б. Коньков. Клава Назарова

В. Преображенский. Победивший тьму

Л. Горянов. Похоронен был дважды заживо

ГЕРОИ СРЕДИ НАС

Редактор И.Ю. Сосновский

Художник А.Т. Яковлев

Художественный редактор О.И. Айзман

Технический редактор Я.Б. Сысоева

Корректор Л.В. Чернова

OCR - Андрей из Архангельска

Издательство "Физкультура и спорт"

Комитета по печати при Совете Министров СССР

Москва, К-6. Каляевская ул., 27

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А.А. Жданова

Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР

Москва, М-54, Валовая, 28

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

09.03.2015

Content

Горбунов Валерий и др Герои среди нас (Сборник статей)

ГЕРОИ СРЕДИ НАС (сборник повестей)

Москва 1970 Составитель В. Пашинин

В. МАРГЕЛОВ, генерал армии, Герой Советского Союза, председатель Федерации борьбы самбо СССР БУДЬТЕ ГОТОВЫ!

А. ГАЛИЦКИЙ

В. ПАШИНИН

В. ГОРБУНОВ

И. РОГАЧЕВ,

СОЛЕНЫЙ СНЕЖОК ПОТА

КОНФУЗ ОДНОГО РАССКАЗЧИКА

ПРОЩАЙТЕ, ВЕСЛА!

ВСЕГДА ВПЕРЕДИ

А. СВЕТОВ

ОТЛИЧНЫЙ КАДР

ЗАСАДА

ЧЕМПИОН ПРОТИВ ЧЕМПИОНА

ПОГОНЯ

Г. СВИРИДОВ

К. ПУШКАРЕВ

Э. ХРУЦКИЙ

М. ЛЬВОВ

А. КУЛАКОВ,

В. ВАСИЛЬЕВ

И. НЕМУХИН

С. ПАЛЬМОВА

ВОЗДУШНАЯ ДАЛЬ ЗОВЕТ

БОЕВЫЕ ПОДРУГИ МОИ

ЛЮБОВЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

О. ВИХРЕВ

Б. КОНЬКОВ

В. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ,

Л. ГОРЯНОВ

СОДЕРЖАНИЕ