Надежда Черкасова

Ловушка для стервы

«Жизнь — ловушка, а мы мыши; иным удается сорвать приманку и выйти из западни, но большая часть гибнет в ней, а приманку разве что понюхают. Глупая комедия, черт — возьми».

В.Г. Белинский

Глава 1

Хочу, чтобы меня пожалели

В предрассветной дымке тумана по непривычно пустынному шоссе на предельной скорости мчится великолепный красный «Бентли». Он летит стрелой, рассекая светом фар утреннюю влажность воздуха и оставляя позади самый противоречивый город на свете, где начинают просыпаться потенциальные и явные счастливчики, имеющие реальную возможность в нем проживать.

Необыкновенно дорогой и желанный мегаполис, который время от времени лучше покидать, чтобы не сойти с ума от его потрясающих возможностей и безграничных соблазнов, от огромного нервного напряжения и страха упустить единственный шанс, даруемый судьбой каждому. Или просто для того, чтобы хоть на время остановить безумную гонку за воображаемым счастьем, посмотреть со стороны на этот грандиозный и великолепный вертеп, увидеть в нем себя, понять свое предназначение и осознать собственную персону частью единого целого, дабы не утратить радости бытия.

Словно вихрь автомобиль проносится мимо застывших в возмущенном негодовании работников дорожно-патрульной службы, которые только злобно смотрят ему вслед. Остановить именно этот «Бентли» означает для них в худшем случае — лишиться на веки вечные погон, в лучшем — пообщаться со скунсом.

— С-сука! — цедит один сквозь зубы.

— Не бери в голову, — успокаивает другой. — Нарвется когда-нибудь.

Между тем «Бентли» продолжает свой путь. Туман постепенно рассеивается, и автомобиль словно вспыхивает под лучами восходящего солнца, выделяясь огненным пятном на фоне тянущегося по обеим сторонам дороги живописного зеленого массива.

После получаса пути без пробок «Бентли» сворачивает с основной трассы и, миновав автоматический шлагбаум с сигнализацией, камерой видеонаблюдения и неизменной грозной табличкой «Проезд запрещен! Частные владения!», на большой скорости летит по мерцающему после дождя асфальту в глубь леса, тянущегося на многие километры и удачно скрывающего за густыми кронами деревьев огромную усадьбу с просторными земельными и лесными угодьями.

Проехав среди фруктовых садов и полей с молодыми подсолнухами, красочных цветочных полян и уютно устроившихся на них маленьких домиков пчелиных ульев, мимо изумрудного луга с пасущимся стадом коров и овец, «Бентли» наконец останавливается напротив высоких, украшенных кованой фигурной решеткой ворот, которые немедленно распахиваются и, впустив автомобиль, важно затворяются.

Взору открывается совершенно очаровательный вид: широкая дорожка из белой с золотистым рельефным рисунком тротуарной плитки, вдоль которой с обеих сторон тянутся многочисленные цветущие кусты и обустроенные клумбы, ведет к белоснежному строению в два этажа с высоченными помпезными мраморными колоннами янтарного цвета и роскошным балконом.

Перед величественным строением на ухоженном газоне расположился внушительных размеров фонтан в виде круглой глубокой чаши с постаментом, на котором возвышаются статуи трех обнаженных дев, грациозно держащих на изящных плечах узкие высокие кувшины. Мощные струи воды, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, вырываются вверх из кувшинов и постамента и шумным водопадом ниспадают в круглую чашу, создавая вокруг прекрасных нимф прозрачную водяную завесу.

Ощущение сказочности и нереальности происходящего дополняют павлины, горделиво вышагивающие вокруг фонтана и издающие гортанные звуки, которые следует принимать за пение райских птиц. Если рай и существует на свете, то он здесь и сейчас.

Миланский Руслан Романович, владелец усадьбы, знает толк в шике и слывет большим любителем излишеств, делающих его далеко не молодую жизнь намного привлекательнее.

Высокая худенькая блондинка в ультрамодном наряде выпархивает из машины и изящной походкой модели направляется к дому. Навстречу ей, огибая фонтан и распугивая райских птиц, с распростертыми объятиями спешит сам хозяин, статный крепкий старик лет семидесяти с небольшим.

— Здравствуй, Людмилочка! Здравствуй, солнышко! Как же я рад тебя видеть! — Он целует Милу в обе щеки и, немного отстранив от себя, с удивлением оглядывает. — Ты у нас, оказывается, ранняя пташка. А кто рано встает, тому Бог подает.

— Не знаю, не уверена. Вчера встала пораньше жаворонком, а теперь, после бессонной ночи, злющая-презлющая, как невыспавшаяся сова. И все же, дядюшка, доброе утро!

— Совсем старика забыла, почти месяц где-то пропадала. Даже на звонки редко-редко отвечала. А я по тебе так соскучился!

— Я тебя тоже очень люблю! — От умиления и нежности ком подкатил к горлу, на глаза готовы навернуться слезы. Мила с трудом выдавила: — Ты как?

— Живем потихоньку, тебя вот дожидаемся. И дождались, наконец. Как же ты много работаешь, — запричитал дядюшка по-стариковски, всплеснул руками и, прижав их к груди, скорбно покачал головой. — А похудела-то как! Все диетами балуешься? Смотри, на кого стала похожа: почти прозрачная. И личико совсем осунулось, темные круги под глазами. Или ты так себя работой уморила? Что же ты творишь-то с собой, скажи на милость?

Мила слушала, изо всех сил стараясь улыбаться, чтобы излишне не расстраивать дядюшку. Однако провести его трудно, так как он видит ее насквозь.

— Да что с тобой, на тебе лица нет! Случилось что? Или кто обидел? — не унимался он, заглядывая в глаза племяннице.

Последняя капля упала в переполненную чашу терпения, и Милу охватила предательская жалость к себе: она расплакалась. Сколько угодно можно позволять другим жалеть ее. Но ни в коем случае не вызывать жалость у себя к себе самой. Иначе та мгновенно превращается в слабость и отнимает всяческую способность трезво мыслить, правильно оценивать обстановку и принимать верные решения.

Мила ненавидела быть слабой и безвольной. Но здесь, с единственным на свете дорогим человеком, не возбраняется чувствовать себя незащищенной, открытой и нуждающейся в помощи. Даже слезы можно не сдерживать. Потому что она приехала за очередной порцией искренней любви и неподдельного внимания, которые очистят душу, обласкают и укрепят сердце. И снова внутри засияет солнце и захочется жить.

Дядюшка, не на шутку встревоженный слишком бурным проявлением эмоций единственной на свете кровиночки, обнял Милу и чуть охрипшим от волнения голосом принялся успокаивать:

— Людмилочка, душа моя, не плачь, — уговаривал он безутешно рыдающую на его груди Милу, ласково гладя ее по голове, словно ребенка. — Не терзай мое больное старое сердце, я этого не вынесу. Ведь я так люблю тебя! Твоя мать была мне единственной сестрой, твой отец — единственным другом, а ты — моя опора в жизни, моя любовь и отрада. Ты — моя жизнь и единственная наследница. И я сделаю все от меня зависящее для твоего счастья.

Из дома, с трудом протиснувшись в приоткрытые тяжелые двери, выбежали две борзые, заботливо оглядели невеселую парочку самых дорогих на свете людей и участливо заскулили, тыча носами в колени хозяина и всхлипывающей Милы.

— Я поддержу тебя во всем. Только не скрывай от меня ничего. Чтобы знать, как и чем тебе помочь, — продолжал дядюшка. — Мне осталось не так уж много. И все, что у меня есть дорогого, — это ты. Поверь, ничто не стоит твоих драгоценных слез. На те деньги, что я тебе оставляю, ты сможешь купить все и всех. Я знаю, что говорю. Пошлость, конечно, но согласись: глупо расстраиваться при таких-то богатствах. Богатым вообще грех жаловаться на жизнь. Да и веселее с деньгами-то, чем без них. Это факт, который ты не можешь отрицать. Что бы ни случилось, деньги всегда тебя поддержат. А потому делай то, что тебе нравится, радуйся жизни, ведь молодость так быстротечна. И главное — не падай духом, а то ушибешься. Так ведь Козьма Прутков говорил, помнишь?

— Как хорошо, что ты у меня есть, — улыбнулась Мила. — Хоть поплакала вволю. И сразу легче стало. И что бы я без тебя делала?

— Да-а уж! Не подоспей я тогда вовремя, остались бы от тебя рожки да ножки.

«А может, и их бы не осталось», — подумала Мила и потрепала по голове борзую. Вторая тут же присоединилась к раздаче ласк, и Мила, встав на колени, уже обнимала обеих собак, готовых ради нее даже умереть, если понадобится.

— Прости меня, деточка, совсем из ума выжил на старости лет. Вместо того чтобы дать отдохнуть с дороги, на улице тебя держу да мучаю своими стариковскими тревогами. Мы с Маняшей тебя заждались. Она и баньку истопила, как ты любишь, и пирог твой любимый с яблоками испекла. Пойдем скорее в дом. Полежишь в своей каморке, чуток успокоишься. Маняша чаек с мятой и медом прямо к тебе принесет. А там и в баньку соберешься, как раз лишний жар уляжется. Венички я тебе сам выбирал: березовый и дубовый. И Вадим тебя с массажем заждался. А как управишься, спускайся в гостиную к столу. Посидим, покалякаем о житье-бытье.

Они направились к дому, сопровождаемые борзыми, то бегущими следом, то вырывающимися вперед и преданно заглядывающими в любимые лица. Зайдя в просторный холл с колоннами и высоким лепным потолком, расстались.

Мила отправилась в свои роскошные покои, состоящие из кабинета и зимнего сада на первом этаже, а также гостиной, спальни, гардеробной, ванной и туалетной комнатами — на втором. Это ее личное пространство, которое дядюшка шутливо прозвал «каморкой», располагалось в доме особняком и имело также свой вход с отдельной лестницей на второй этаж.

На изящном журнальном столике спальни в старинной вазе Милу ждал великолепный букет огромных желтых роз, ее любимых. И точно такой же, как по волшебству, начнет теперь появляться здесь каждое утро, вплоть до отъезда. А по вечерам перед сном она будет нежиться в ванне с ароматными дорогими маслами и восхитительными душистыми лепестками.

Эти чудесные розы выращены специально для Милы. Ах, дядюшка, как же он ее любит и балует!

Не слишком ли она сентиментальна в последнее время? К чему бы это? Наверное, от усталости. Только здесь, в имении, где Мила чувствует себя в полной безопасности, можно полностью расслабиться и отдохнуть.

Она с любовью оглядывает свои богатые покои. Дорогая, выполненная на заказ, мебель из Франции поражает красотой. Гостиная в светлых с золотом тонах, мягкие диваны и кресла из тончайшей натуральной кожи элегантного цвета айвори, на стенах бесценные картины известных художников, среди них внушительных размеров телевизор в золотистом корпусе — в тон роскошным золоченым рамам старинных полотен.

Из гостиной два выхода: один — в спальню, другой — в коридор холла второго этажа особняка. В спальне широкая кровать с балдахином, на прикроватных тумбах эксклюзивные французские светильники нежно-салатового цвета, великолепный резной комод и огромное венецианское зеркало в золоченой оправе над необыкновенно красивым туалетным столиком на гнутых ножках.

Стараниями усердной домработницы Маняши во всех комнатах наведен столь идеальный порядок, что помещения кажутся нежилыми. Ни одной личной вещи Милы на виду, ни одной фотографии. Словно она начинает существовать в этом доме и в этих комнатах, только когда приезжает.

Мила тут же отгоняет возникшее вдруг ощущение неприкаянности, легко убеждая себя в том, что здесь ее любят, рады и счастливы приезду, и принимается рыться в шкафах, до отказа набитых нарядами, выбирая что-нибудь попроще.

Тем не менее, видимо, для того чтобы лишний раз доказать домработнице — преданной и любящей хозяина и почему-то недолюбливающей его племянницу, — кто здесь истинная хозяйка, Мила разбрасывает везде свои вещи и расставляет в комнатах многочисленные фотографии, спрятанные Маняшей после ее отъезда глубоко в ящики комода. И тут же чувствует себя уютно и комфортно в окружении собственных любимых изображений.

Это своего рода месть наводимому в ее комнатах ненавистному порядку, а также протест против навязываемых кем бы то ни было правил, которые может устанавливать для себя только она сама и никто кроме, тем более — какая-то там прислуга.

«Как собака, которая метит свою территорию», — невольно подумала Мила о себе. И снова некое неуловимое чувство тревоги, зародившееся неизвестно по какому поводу, коснулось ее почти незаметно, словно еле ощутимое колыхание воздуха от взмаха крыльев бабочки.

Можно, конечно, прикинуться дурочкой и сделать вид, что ничего не происходит. Но нервы словно оголенные провода и четко реагируют на все, что есть, и особенно на то, чего нет. Пока нет. Вот если бы она здесь постоянно жила, то установила в имении свои правила, а сейчас приходится довольствоваться малым.

Может, и нет ничего. Просто она очень устала, и ей нужен элементарный отдых.

«Так и с ума недолго сойти. Нет, сейчас никакого анализа, никаких мыслей, никаких отрицательных чувств. Только расслабление и положительные эмоции. Беру тайм-аут. А иди-ка ты, дорогуша, со своими сомнениями в баню», — решила после невеселых раздумий Мила и, закусив приготовленными заботливой Маняшей бутербродами с икрой, принялась собираться.

По случаю ее приезда дядюшка пригласил в имение лучшего массажиста. Великолепный костоправ и просто чародей, Вадим не только помогал правильно принять банные процедуры, но и превращал их в максимально оздоровительные, приводя все косточки и кости, мышцы и кожу в идеальное состояние блаженства и успокоения, счастья и довольства, возвращающие осознание радости бытия.

Коренастый, немногим за сорок, на вид суровый, а руки — мягкие и гладкие, ласковые и чувственные, словно созданные для того, чтобы холить и баловать нежные женские тела. Мила — его любимая пациентка. Может, потому, что прославиться Вадиму, искусному лекарю из соседней деревни, помог дядюшка, который рекомендовал его всем своим именитым друзьям и знакомым?

Как бы там ни было, а эффект волшебного послебанного массажа мастера сродни проведенной пластической операции: ни единой морщинки, обновленная упругая нежная подтянутая кожа. Но кроме того — все косточки на своих природных местах и в совершенно здоровом состоянии, необыкновенная легкость в теле и ощущение как от полученного чувственного наслаждения. Вот потому-то он и нарасхват за свое искусство омоложения и возрождения тела.

«Стареющий организм надо согревать и увлажнять, — думала Мила, укладывая свои, прямо скажем, не молодеющие мощи на полок и отдаваясь ядреному и вместе с тем ласковому жару. — Любимая русская банька, какой же умный человек тебя придумал!»

Ей казалось, что она просто физически ощущает, как раскаленное тепло окутывает тело, открывает и тщательно прочищает поры, удаляя боль и грязь не только с кожи, но и с измученной души, мягко снимая отжившие, омертвевшие клетки и мысли, которые вытесняются новыми и здоровыми. Волшебная баня сродни обновлению, и вот уже рождается новая Мила — спокойная, уверенная в себе и почти счастливая. «В который день паришься — в тот день не старишься». Лучшее средство, позволяющее чувствовать себя и выглядеть лет на десять моложе, а то и на все пятнадцать.

После нескольких минут в парной Мила вышла в предбанник, чтобы немного отдохнуть. Там Вадим уже запаривал веники. Сначала в теплой воде, потом в горячей. Затем направился в парную, чтобы подержать веники над раскаленными камнями банной печи. Вода из тазика после их запаривания оставлялась для мытья головы — как раз то, что нужно сейчас Миле для укрепления потускневших и ослабевших от постоянного переутомления волос.

Она поплелась за Вадимом в парную и снова улеглась на полок. Почувствовала, как ласковый жар дарит ей чувство душевного равновесия, помогает снять утомление. Представила, как крепко заснет после баньки и ей приснятся только чудесные сны.

Мила лежала на животе и блаженствовала, когда Вадим, разогрев веники, прошелся ими, едва касаясь тела, по ногам, ягодицам, спине, рукам и обратно. А потом снова от пяток до головы. Быстро, энергично, легко. Затем ощутимые постегивания. Мила было задохнулась от первого удара, но тут же второй и третий сотворили благие превращения: тело настолько расслабилось, что Мила не ощущала больше ничего, кроме взявшего ее в плен наслаждения. Казалось, каждая ее клеточка поет от радости бытия.

Затем последовала березовая припарка: разогретый веник плавно опустился на поясницу, Вадим сверху прихлопнул и прижал его. Мила ощутила, что попала в рай. То и дело мастер поднимал веник, размахивая, чтобы разогреть, и вновь прикладывал к ее пояснице, и Мила хотела сейчас только одного — чтобы это блаженство длилось как можно дольше. Ну и под занавес он растер все ее тело веником, словно мочалкой: великолепный массаж! Затем Мила плавала в бассейне, так как для полного счастья от бани необходимо разумное сочетание жары и холода. И снова шла в парную, чтобы получить очередную порцию удовольствий с душистыми вениками.

Наконец, после очередного захода в бассейн, Мила отправилась в массажную комнату с успокаивающими морскими пейзажами на стенах и стеллажами с коллекциями редких морских раковин, тремя высокими пальмами в больших горшках и огромным толстым ковром цвета морской волны в центре комнаты — на нем хозяином расположился массажный стол. Мила погрузилась в ласковые звуки живой природы — пение птиц, шум морского прибоя: только им под силу растворить тревожные мысли. Здесь Мила в полной безопасности, окутанная ощущениями свободы и безмятежности. Ведь это мир, где забываются все земные тревоги.

Острый свежий запах можжевельника с оттенками лаванды, розмарина и лимона слабо растекся в воздухе, возбуждая приятные ассоциации. Вадим поднес Миле маленькую чашечку с мятным настоем, и, утолив жажду, она легла на массажный стол, закрыла глаза и тут же попала на золотые пески морского берега. Где-то далеко слышался приглушенный шумом прибоя крик чаек. Она ощущала чистый, пряный и немного солоноватый от брызг набегавших волн воздух, вдыхая запахи моря.

Мила чувствовала теплые, маслянистые от живительной ароматической эссенции руки массажиста и испытывала истинное блаженство. В течение целого часа он втирал в ее кожу различные ароматные масла, разминал и поглаживал ее тело, нажимая на только ему одному известные точки удовольствия, нежно вправляя косточки, и Мила смутно осознавала, что улетает куда-то в райские заоблачные выси. Прикосновения к голове, спине, стопам — ее самым чувственным местам — заставили Милу постанывать от удовольствия, испытывая праздник души и тела.

Она почти физически ощущала, что перемещается в какое-то сказочно-фантастическое пространство, где ее физическое тело исчезает и остается только эфирная оболочка, состоящая из неги и блаженства. Продлить очарование этого наслаждения, полного и невозмутимого счастья бытия можно только продолжительным сном, и Мила отдалась ему в объятия.

Вадим укутал ее в простыню, легко поднял на руки и отнес в спальню, положил бережно на кровать и укрыл покрывалом. Теперь она проспит часов двенадцать, не меньше. Непревзойденный мастер своего дела превратил окаменевшее от стрессов и недостатка ласки и любви тело Милы в нежное и гибкое, расправил все скрюченные косточки, размял упрямые и затвердевшие от напряжения мышцы…

Мила даже не помнила, когда окончился массаж, как она попала в свою комнату и сколько времени спала. Проснувшись, лежала расслабленная, с закрытыми глазами, без всяких мыслей и тревог. А когда поднялась и опустила ступни на ковер, ощутила, как поток живительной энергии заструился по ногам, необыкновенная легкость окутала плечи, шею.

Подойдя к зеркалу, с удивлением вгляделась в отражение. И не нужно никакой косметики: глаза сияют, мешки исчезли, лицо пышет здоровьем, кожа нежная и гладкая, словно у ребенка. Мила поправила пышные блестящие волосы, волнами спадающие на плечи, ярко-алые губы сложились в очаровательной улыбке: ну просто фантастическая красавица!

Глава 2

Еврейский выход из безвыходной ситуации

Мила порылась в богатом гардеробе и нашла прелестное белое платье из хлопка с кружевами ручной работы. Подобрала волосы, закрепила их заколкой, оставив кокетливые небрежные пряди у висков, и вышла в холл. Спускаясь по лестнице, услышала разговор между дядюшкой и Маняшей, полноватой женщиной пятидесяти лет, уроженкой соседней деревни.

Говорили о ней, а потому Мила задержалась, чтобы подслушать и подглядеть сверху. Привычка на уровне инстинкта, которая не раз выручала, позволяя тайно выведывать из первых уст хорошо скрываемую информацию.

— Уже семь. До вечера проспала, сердешная. Работает много, а отдыхает — никак. — Дядюшка вздохнул и прислушался. — Нет, еще не встала.

— Может, пойти разбудить?

— Да нет же, пусть понежится. Дело-то молодое.

— Не такое уж и молодое, все-таки тридцать третий годок пошел, — не утерпела Маняша.

— А ну цыц! Не тебе судить.

— А я что? Я — молчу.

— Вот и молчи!

— Я и молчу. — Маняша обиженно отвернулась и принялась смотреть в окно. — Погода-то до чего расчудесная: солнышко светит, травка зеленая, мягкая… Детишкам бы босыми ножками бегать по этой травке.

— Ты опять за свое!

— А что я-то? Не мне наследника рожать, а ей. Еще чуток — и поздно будет. Девка — товар скоропортящийся.

— Да не каркай ты!

— Так и помру, не понянчив наследника, — пустила скупую слезу Маняша.

— Да тьфу на тебя! Замучила ты меня своими разговорами.

— Не дело это, без наследника-то, — жужжала Маняша надоедливой мухой. — Промотает нажитое непосильным трудом, все прахом пойдет. Нельзя нам без наследника, никак нельзя.

— Слушай, шла бы ты…

— Это куда же? — насторожилась Маняша.

— На кухню! И носа не смей оттуда показывать.

Мила, слушая весь этот привычный разговор, только улыбалась. Она прекрасно выспалась и чувствовала себя превосходно: ясная голова, отдохнувшее тело, жизнерадостное настроение и огромное желание жить той жизнью, какая нравится ей. А не той, которую ей сейчас начнут навязывать.

Кстати, о наследничках. Мила не хотела ни говорить, ни думать на эту тему. Детки-конфетки, спиногрызики мелкие! Конечно же, она их имела в виду. Где-то там, в глубине подсознания, Мила допускала их появление. Но только не сейчас. У нее так много грандиозных планов, что, кажется, земля горит под ногами. Именно теперь, когда Мила полна сил и желания править балом светского мира и быть его королевой. Кто, как не она, великолепная Мила Миланская, королева королев, законодательница мод и нравов, способна стать во главе великосветского королевства!

Она вышла из вынужденного укрытия и спустилась с лестницы.

— Я все слышу.

— Ну вот, доболталась своим длинным языком, — недовольно пробурчал дядюшка, сердито глядя на Маняшу. — Пошла вон отсюда, пошла вон! Ты свое черное дело уже сделала.

— Опять я во всем виновата! Ходишь-ходишь за всеми, а слово сказать — не моги, — бурчала под нос обиженная Маняша, удаляясь от греха подальше.

— Во-он! — нетерпеливо прикрикнул дядюшка.

— Да ушла уже! — слышался голос настырной Маняши из кухни, оставившей последнее слово за собой.

— Добрый вечер! — Мила подошла к дядюшке и поцеловала его в щеку.

— Добрый! Всегда добрый, когда ты рядом. Я так рад тебя видеть! Редко очень приезжаешь.

— Приезжай не приезжай, у вас тут одни разговоры — про наследника. Доведет она тебя своим нытьем. Выгони ее!

— Ах, Людмилочка, ну что ты такое говоришь, дорогая моя! Да добрее и безобиднее Маняши на всем белом свете не сыскать. Ведь у нее за тебя вся душа изболелась, вот она и говорит, что думает. Своей-то семьи нет, так она о нас и печется. Мы — ее семья и самые дорогие и близкие люди.

— А она не слишком здесь вольничает?

— Да нет же, уверяю тебя! Прости ее, дуру деревенскую. Что на уме, то и на языке.

— Это как у пьяных, что ли?

— А ты хочешь, чтобы все люди были такими, как дипломаты и политики: думают одно, говорят другое, а делают третье? Нет, Людмилочка, мир держится на добродетельных и открытых. Ну, пойдем за стол. Проголодалась небось? Маняша, неси горячее, — заглянул дядюшка на кухню, где сердито гремела кастрюлями незаслуженно обиженная домработница.

В мгновение ока на красиво и богато сервированном столе появились всевозможные яства, приготовленные умелой и заботливой Маняшей: пельмени из кабанятины и лосятины, рябчики со сливами, гигантский жареный осетр, белые жареные грибочки, неизменный яблочный пирог, вафли боярские и кисель из черносмородинового сиропа, который очень нравился Миле.

Ее всегда удивляло такое обилие еды всего для двух персон. Но Мила здесь самая любимая и долгожданная, потому ей и предлагается на выбор множество блюд в надежде, что она хоть что-нибудь да отведает.

— Я не хочу ничего… разве что самую малость, — поломалась Мила, радуясь недовольному пыхтению глубоко оскорбленной Маняши, которая весь день простояла у плиты, лишь бы угодить привередливой наследнице.

— Не выдумывай, голодать будешь за пределами этого рая.

Мила с удовольствием съела кусочек осетрины со специями, приготовленной на вертеле, и принялась за любимый яблочный пирог, который Маняша пекла лучше всех на свете. Она уже насытилась, но, чтобы поддержать компанию и не обидеть дядюшку, усердно делала вид, что продолжает есть.

— Между прочим, английские и американские ученые доказали, что если человек вдыхает запах яблочного пирога со специями, то это оказывает на его организм столь же расслабляющее воздействие, как и лечебные процедуры от стресса, — произнесла Мила, засовывая в рот маленький кусочек пирога.

— Чудаки, право дело! Пирог для того и готовится, чтобы его есть, а не для того, чтобы нюхать. Одними запахами сыт не будешь. Сколько ни говори: «Халва-халва», во рту слаще не станет… Сколько ни говори: «Ребенок-ребенок», а род Миланских все равно без наследника прервется.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — ехидно улыбнулась Мила.

— Да хотя бы и так, а что толку-то? «Asino lira superflue canit» — «Для осла звуки лиры излишни». Вернее, для ослицы.

Мила посмотрела на дядюшку и вздохнула. Разговоры-разговоры, и все об одном и том же — когда же она, наконец, порадует старика и выйдет замуж, а затем родит ему внуков и наследников великого и славного рода Миланских.

А за кого замуж-то? За этих ряженых с серьгами в ушах, множеством перстней на пальцах, с цепочками, бантами и шарфиками на шее? За того, кто фактически больше заботится о собственной внешности, чем о женщине рядом и своих мужских обязанностях? За этих кукол, не способных на истинно мужские поступки, дела и мысли? За лицедеев, у которых не жизнь, а праздник жизни — шоу, карнавал без забот, без обязательств, одна мишура вокруг? И сами они не мужчины, а сплошная бутафория.

— Дядюшка, а тебе не кажется, что ты пытаешься всю ответственность за продолжение нашего рода переложить на меня? Род заканчивается на тебе, а не на мне.

— Если бы я мог, дорогая! Если бы я мог! — задумался ненадолго дядюшка.

— Я — женщина, а род продолжается только по мужской линии.

— Правильно понимаешь. Читаем Ветхий Завет: «Авраам родил Исаака». Родил! — Дядюшка многозначительно поднял указательный палец. — И при чем тут, спрашивается, женщина? Здесь же безапелляционный приоритет мужского начала.

— Ну вот видишь, я совсем ни при чем.

— А сейчас человек считает себя евреем, — не слушая племянницу, продолжил дядюшка, — если у него мать еврейка. Отец же вроде как и вовсе все одно что мимо проходил. Еврей — это ведь не столько национальность, сколько религия. Евреем можно стать, приняв иудаизм. А если отец вдруг откажется от иудаизма и перейдет в другую религию? Так вот, если бы национальность определялась по отцу, то в таком случае дети уже не были бы евреями. Мать же останется еврейкой, даже если она сменит религию. Поэтому для сохранения еврейского народа национальность всегда привязывали не к отцу, а к матери.

— При чем здесь евреи? Ты собираешься принять иудаизм? И при чем здесь я?

— Ничего-ничего, сейчас и ты будешь «при чем». Мы с тобой поступим так же, как поступили мудрые евреи для сохранения своего еврейского народа. Ради спасения рода Миланских примем за аксиому, что в данный момент наш род продолжается по женской линии. А дальше — видно будет.

— Я не согласна!

— А тебя никто и не спрашивает. Это нужно не мне лично, а для спасения рода Миланских.

— Ты думаешь, так будет правильно?

— «Dum spiro, spero» — «Пока дышу, надеюсь».

— Дядюшка, у меня есть я, и мне этого довольно. Я сама для себя ребенок, единственный, неповторимый и самый любимый.

— Людмилочка, я очень хорошо тебя понимаю. Ты хочешь жить без забот и хлопот, в свое удовольствие. Но эти самые удовольствия и наслаждения лишают энергии, если делаешь их своей целью. Женщина, думающая лишь о собственной красоте и желаниях, постепенно превращается в вампира. А чтобы выжить — забирает энергию у других. Причем энергию отрицательную, которая совсем непригодна для рождения здорового и счастливого ребенка. Разве что для какого-нибудь злобного и кровожадного вампиреныша. А ты знаешь, что вопрос выживания или гибели человечества в основном зависит от женщин, от их внутреннего состояния?

— Пойдем погуляем перед сном, — предложила Мила, не желая больше говорить на неприятную тему.

Они вышли из дома и направились по аллее парка, сопровождаемые борзыми. Солнце клонилось к закату, лишняя жара спала, дышалось легко и свободно.

Мила подозревала, что яростное сопротивление естественным жизненным процессам с ее стороны — лишь бравада, защита от той тревоги, что поселилась в душе и гложет вот уже несколько лет. Главная проблема заключалась не в том, что она не хотела иметь детей, а в том, что не могла.

Она судорожно перебирала претендентов на роль мужа для себя и достойного отца для ребенка. В многочисленное окружение Милы входили достойные, умные, образованные, интеллигентные и страстно влюбленные в нее мужчины. Просто до неприличия помешанная на чувственных удовольствиях, она осознавала, что ни один из них не устраивает ее как любовник, но вот в качестве мужа и отца ребенка кого-то выбрать все же получится. Ради такой благой цели, как стать матерью, можно и замуж прогуляться.

И только одно препятствие отделяло ее от звуков вальса Мендельсона, а также от незабываемого, роскошнейшего и богатейшего торжества, которое останется в памяти многих как волшебное и незабываемое зрелище, — невозможность забеременеть. После непродолжительной связи один за другим менялись намеченные счастливчики, а долгожданного зачатия так и не происходило. Тогда какой смысл вообще выходить замуж?

Да, у Милы была серьезная причина впасть в депрессию. Она, конечно, понимала, что ее избранники все как один не могли быть бесплодными. Значит, дело в ней самой. Пройдя в лучших клиниках — своих и зарубежных — обследования и заручившись уверениями медицинских светил в том, что она благополучно может зачать и выносить здоровое дитя, Мила успокоилась и с еще большим энтузиазмом продолжила поиски счастливейшего из смертных.

Однако шли годы, а долгожданная беременность не спешила ее порадовать. Обращение к другим известным специалистам также не дало никаких результатов. Все в один голос твердили, что Мила абсолютно здорова. И настал момент, когда она отказалась от мечты о ребенке.

Мила перестала в дни предполагаемой овуляции превращать кровать в испытательный полигон для обретения вожделенного материнства. И больше не носилась как угорелая с тестами, на которых никак не желали появляться долгожданные полоски. Она снова превратила секс в источник наслаждений. Несбывшиеся надежды и бесконечные беспокойства по поводу своих физических возможностей, вернее невозможностей, сделали ее злобной и циничной.

Пропаганда на телевидении и в печати веселой, богатой и счастливой жизни, где царит погоня за удовольствиями, стала ее визитной карточкой. Только так она могла заглушить нестерпимую душевную боль.

Отныне в этом мире страстей нет места ни детскому смеху, ни детскому счастью, ни тем более — детскому крику и детским слезам. Дети лишь препятствие к достижению гармонии, совершенства, красоты и телесных удовольствий, а также помеха для манящей и сладострастной свободы.

Телевизионные проекты Милы теперь воспевали и восхваляли лишь красоту лица, тела, чувственные наслаждения потрясающей в своей вседозволенности обеспеченной, сытой жизни. И в этом прекрасном мире уже не осталось места для материнства, так как «беременность портит фигуру, выбрасывает женщин из истинного мира совершенства, где царят только красота, богатство и роскошь».

Да, Мила беспринципная и страшно эгоистичная стерва: если она не может иметь детей, пусть и другие женщины забудут о деторождении и радуются жизни, упиваясь восторгом от собственного совершенства, достигаемого пластическими операциями, всевозможными диетами и голоданием. А так как совершенству нет предела, то нет конца и женскому стремлению быть красивыми, богатыми и знаменитыми, и у прекрасных дам высшего света, постоянно занимающихся собственными персонами, не остается времени даже подумать еще о ком-то, кроме как о себе, любимых.

Да здравствует совершенство во всех его проявлениях! Слава силиконовым губам и имплантам в груди, которой никогда не кормить дитя, так как ему нет места в этом красивом искусственном мире. «Не мне — значит, никому!» — думала мстительно Мила.

Зависть — вот главная движущая сила. Без нее человек ничего не добьется в своей жизни. Мила насквозь пропиталась этим чувством, поэтому искренне верила, что всеми без исключения людьми движет и управляет зависть. А если нет, то должна управлять.

Поэтому все телепрограммы Милы Миланской созданы для рекламы и пропаганды образа жизни элиты высшего света с великолепием домов, роскошных яхт и эксклюзивных автомобилей, а также собственной идеальной красоты их владельцев. По правде сказать, эти сказочные богатства не имели бы никакого значения и жизнь их обладателей оставалась бы пустой и никчемной, если бы им никто не завидовал. Если бы они не завидовали друг другу. Если бы они не завидовали самим себе. Так да здравствует зависть во всех ее проявлениях!

После долгих лет упорной борьбы со своим капризным и не желающим оплодотворяться телом Мила уже с ужасом думала о ребенке. Она представляла его себе непременно орущим днем и ночью и требующим к себе внимания, которое она способна уделять только себе. А потому — никаких детей! Она сама у себя дитя, самое прекрасное, самое чудесное, самое преданное и самое неповторимое. Мила так к себе привыкла и так себя полюбила, что изменять себе не собирается.

«Да здравствую я! — с пафосом думала она, и все угрызения совести, все тревоги меркли перед этим утверждением. — «Sui amans sine rivali» — «Любящий себя не имеет соперника».

И напрасно дядюшка так беспокоится о наследниках. Даже когда умирает самый одинокий на свете человек, всегда, откуда ни возьмись, тут же, словно черти из преисподней, появляются какие-то дальние родственники, которые устраивают бесконечные бои, многолетние судебные тяжбы за наследство. И в конечном счете все наследство идет прахом.

Так зачем переживать и беспокоиться о том, что будет? Живи и радуйся здесь и сейчас белому свету, собственной красоте и богатству, известности и славе. Если тебе, конечно, позволит твоя зависть.

Но и с ней очень даже можно договориться. Зависть всегда подскажет, как ее удовлетворить, чтобы не портила тебе жизнь. Для этого нужно только сделать какую-нибудь гадость тому, кому ты завидуешь. И твоя зависть успокоится, будет некоторое время сидеть тихо и не беспокоить. Пока снова не поднимет голову. Но ты ведь уже знаешь, что нужно делать?

Так что все хорошо, прекрасная маркиза высшего света, все просто замечательно! А раз завидуешь сама, дай возможность позавидовать и другим.

Вот Мила и старается. Она совсем не считает себя жадной, поэтому щедро делится чувством зависти со всяким желающим. А желающих хоть отбавляй. Ее телепередачи имеют самые высокие рейтинги, глянцевые журналы раскупаются, как горячие пирожки, а желтая пресса приносит очень приличные доходы. Заработать можно на чем угодно, было бы желание. А у Милы оно есть, и не одно.

— Пеленки, распашонки — не хочу, — прервала молчание Мила, вдыхая прохладу вечернего воздуха и искренне радуясь своей прекрасной свободной жизни.

— Людмилочка, душечка, ну какие пеленки в наше-то время! — возмутился дядюшка. — Сейчас для детей придумали много всяких изобретений, лишь бы освободить мамочек от лишних хлопот. И нянек у тебя будет видимо-невидимо.

— Это я образно. Ты думаешь, мне легко дается такая фигура? Да я только посмотрю на тортик, и уже толстею.

— Какая фигура, деточка! Раскрой пошире глазки-то, посмотри на себя внимательно: Кощеиха бессмертная.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос. Именно — «бессмертная», а значит — всех переживу.

— С тобой спорить…

— Вот и не спорь.

— Так что же делать прикажешь, с непутевой-то?

— Любить меня!

— Ты прекрасно знаешь, что никто тебя не любит больше, чем я.

— Вот и хорошо. Тогда перестань меня мучить.

Дядюшка почему-то считает, что Мила предвзято относится к мужчинам, презрительно и уничижительно, даже ненавидит их. Но ведь это же совсем не так.

Когда ей хочется нравиться, она становится милой и ласковой, очаровательно улыбается, говорит нежно-чувственным голосом и готова кружить головы налево и направо. Мила же не виновата, что очередной избранник ей быстро надоедает, становится скучным. В нем обязательно находятся некие слабости, изъяны — как умственные, так и физические, — которые так и хочется поковырять, осознанно причиняя новоявленной жертве боль и обиду.

Да, это было и есть. Но она же просто проверяет их, представителей так называемого сильного пола, на прочность. Вернее, на вшивость — так будет более точно. И правильно делает. Потому что пока ни одна особь этой проверки не прошла.

А в кого влюбляться-то? Времена изменились, и теперь считается дурным тоном и неизменной простоватостью, если у мужчины отсутствует педикюр и маникюр, прическа не от модного стилиста и совсем не надлежащего оттенка волосы, если он не элегантен, не изящен, да и одет как-то банально, короче, похож на мужика. Некоторые даже пол не прочь поменять, лишь бы выглядеть нежнее, изысканнее, грациознее и красивее.

Нет, подобные голубоватые личности точно не в ее вкусе. А других на горизонте пока нет. Разве что в сновидениях.

Мила взяла дядюшку под руку и склонила голову к его плечу.

— Ты напрасно переживаешь. Вот встречу мужчину, похожего на тебя, сразу же выйду за него замуж. А пока такие настоящие, как ты, мне в моей жизни не встретились.

— Балаболка, — грустно вздохнул дядюшка, собираясь вновь вернуться к разговору о ребенке, ведь без наследника его жизнь все равно что коту под хвост.

Глава 3

Пойдем, я покажу тебя розам

Миланский Руслан Романович во всем любил размах — в мыслях, работе, отдыхе. И чем бы ни занимался, всегда делал это с удовольствием. Он предпочитал жить в собственном доме, но свой прежний ему казался чрезвычайно малым. А потому, как только настали благоприятные времена, совсем недорого выкупил у местных властей пустующие земли недалеко от столицы с давно разрушенным имением какого-то очень знатного царского вельможи.

По найденным в архивах чертежам выстроил великолепную, рубленную в русском стиле усадьбу с многочисленными службами, а также домовую церковь. Купил дорогую, эксклюзивную антикварную мебель, развесил на стенах великолепные картины художников с мировой известностью и зажил в свое удовольствие.

А чтобы простор, свежий воздух и сказочно райские условия жизни не вскружили голову и не выбили из колеи, ежедневно и упорно трудился, выращивая на своих полях картофель, морковь, свеклу и капусту, а в садах — яблоки, груши, сливы, вишню и черешню, то есть все, что здесь лучше всего росло. Часть урожая продавал по довольно разумным ценам для овощей и фруктов, выращенных на экологически чистых землях и не содержащих химикатов, так как считал, что всякому труду есть своя цена, и если продавать урожай слишком дешево — значит, совсем не ценить свой труд. А если ты сам его не ценишь, никто, как правило, ценить не будет.

И вообще, отдавать что-то кому-то даром — только развращать, оказывая тем самым медвежью услугу, так как каждый кусочек, который ты кладешь в рот, должен быть заработан, иначе он встанет поперек горла.

Единственным, не подходившим под все эти разумные доводы, было три детских дома, которые находились под его опекой, а потому он строго следил за расходованием денежных средств, выделяемых им регулярно, а также за использованием отправляемых туда продуктов. У него также было довольно приличное стадо коров, овец и коз, целебное молоко и сыр которых он также поставлял в детские дома. А еще пасека, птичник, собственное охотничье хозяйство и небольшая конюшня на пять великолепнейших эталонных арабских племенных скакунов элитных кровей.

Отдыхал Руслан Романович тоже с размахом: конный спорт, псовая или соколиная охота, катание на яхте, зимой — на тройке и снегоходе.

Каждое утро в имении начиналось традиционно. Стол простой, без затей: яйца от собственных кур, сливочное масло и молоко от собственных коров и коз, овощи и фрукты с собственных полей и садов, мед из собственных ульев. А также неизменная наливочка, опять-таки собственного производства.

— Ешь просто — доживешь лет до ста, а то и больше, — изрек дядюшка, наливая себе черносмородиновой настойки.

— А не рановато будет? — усмехнулась Мила, усаживаясь за стол.

— «Vinum lac senum», моя девочка, — глубокомысленно произнес дядюшка, опрокинув рюмку, и аппетитно захрустел огурчиком. — «Вино — молоко для стариков». Оно им так же необходимо, как молоко детям.

— А мне можно?

— В старушки решила записаться? А не рановато будет?

— Я только за компанию.

— Обойдешься. У тебя и так кровь горячая. К тому же скоро Семен приедет.

— Зачем? Ты себя плохо чувствуешь? Или просто в — гости?

— Нет. Пусть тебя осмотрит, лишним не будет. Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Так что с утра спаивать тебя я не намерен. Терпи до вечера, голуба моя.

— Уж и не знаю, как теперь дотерплю, — съязвила Мила и задумалась. — Дядюшка, а можно дядя Сема приедет не сегодня, а завтра? Что-то мне сейчас совсем не хочется ни с кем общаться.

— Хорошо. Позвоню, чтобы приезжал завтра.

После завтрака отправились в розарий — предмет особой любви и гордости дядюшки. Больше сотни лучших сортов ослепительно прекрасных роз, привезенных со всех концов земли, украшали эту удивительную страну цветочных грез. Казалось, розы соперничают между собой богатством цветовых переливов, роскошью нежных, как шелк, лепестков, обилием тяжелых махровых соцветий и сладкой упоительностью медовых, яблочных, анисовых ароматов. Розы — это любовь. Любовь, которая приходит внезапно и остается в сердце на всю жизнь.

Сколько Мила ни оказывалась в этом сказочном волшебстве, все происходило как в первый раз. Потрясающе бешеное цветение, кружащий голову притягательный сладкий аромат влекли к себе, очаровывая и потрясая до глубины души. Она могла часами бродить среди роз, вдыхая волшебные запахи, прикасаясь к нежно-бархатистым лепесткам блаженства, и слушать бесконечные истории дядюшки о своих любимицах.

Больше всего ее притягивали желтые розы, поэтому дядюшка концентрировал внимание именно на них. Он подходил к каждому кусту и, рассказывая, давал Миле возможность полюбоваться цветами и насладиться их ароматом. Мила, как завороженная, шла следом, восхищаясь изобилием солнечных цветов и тая от удовольствия.

— Здесь у меня англичанки. Грэхэм Томас — огромные золотисто-желтые бутоны, они раскрываются постепенно и на каждой стадии цветения становятся все прекраснее. А какой запах!.. А вот Голден Селебрэйшн — просто гигантские, шаровидные медно-желтые цветки на элегантно-поникающих ветвях. Насладись: пряно-фруктовый аромат… А вот обрати внимание — Тизинг Джорджиа — исключительные цветки, кремово-белые по краям и золотисто-желтые в центре, с тонами меда, сливок и лимона.

Дядюшка говорил увлеченно, минуя благоухающие кусты нежно-розовых и винно-красных оттенков и заостряя внимание исключительно на желтых.

— Эти розы поставляются Датскому королевскому двору. Сортам почти сто тридцать лет. Чэмборд — элегантные махровые цветки загадочного лунно-желтого оттенка, очень обильное цветение и удивительно нежный запах… А вот Дюкэ оф Эдинбург — дворцовая роза, яркие, золотистые, солнечно-желтые лепестки, контрастирующие с темно-зеленой листвой… Дальше — канадки. Дж. Пи. Коннелл — изысканный лунно-желтый оттенок лепестков. Выдерживает морозы до минус сорока градусов, представляешь?! — Дядюшка восторженно взглянул на Милу.

— Потрясающе! — Она поддержала их привычную игру. — Кто бы мог подумать!

— А здесь — немочки. — Он перешел к другой группе цветов. — Как же я их обожаю! Вот Беролина — крупные нежно-желтые цветки, великолепный, густой чайный запах… Кюпферкенигин — медно-желтая королева, лепестки совсем не блекнут ни от солнца, ни от дождя.

— Вот и моя любимица.

— Царица шедевров — Мадам Мейланд. Нарядный золотисто-кремовый бутон с насыщенно-розовой каймой, источающий легкий пьянящий аромат. Непревзойденная красавица с многочисленными титулами: «Королева выставки», «Золотая роза», «Любимая роза мира», «Лучшая желтая роза», награжденная золотыми медалями во многих странах.

«Ах, как она хороша! — думала Мила, вдыхая аромат золотого цветка. — Обо всем на свете можно забыть».

Дядюшка внимательно посмотрел на Милу.

— Скажи, Людмилочка, ты себя хорошо чувствуешь? — спросил он озабоченно.

— Великолепно… Но почему-то кружится голова. — Только теперь она почувствовала легкое недомогание.

— Вот и я о том же. Вдруг заметил за собой очень странную особенность. Раньше, когда любовался природой или чем-то потрясающе величественно прекрасным особенно долго и увлеченно, у меня тоже начинала кружиться голова. Потом понял, что именно это идолопоклонство — преклонение перед красотой, изобилием и богатством — забирает все мои силы и негативно отражается на здоровье. Теперь, когда вижу что-то прекрасное, я думаю о любви к Богу, который создал все эти удивительные творения природы, и чувствую себя великолепно.

Дядюшка пытливо оглядывал племянницу, надеясь, что та сама захочет продолжить разговор на духовные темы, иначе это будет покушение на ее свободу. Но Мила промолчала. Значит, еще не готова.

— А потому давай-ка мы с тобой на время прервем нашу сказочно-розовую экскурсию и немного отвлечемся. Объедем поля, посмотрим, как там и что растет.

И они отправились проверять владения. Заглянули и в конюшню, где Мила приласкала своего любимца Принца, серого в яблоках скакуна. Его роскошная серебристая грива уложена налево, так как конюх Николай уже заботливо подготовил его к верховой езде. Принц, застоявшийся в деннике, нетерпеливо бьет копытом, давая понять, как же ему хочется на волю.

— Прости, дорогой, не сейчас, — уговаривает его Мила, гладя по голове и угощая сахаром. — Очень скоро мы с тобой непременно встретимся, хорошо?

После ухода Милы Принц долго смотрит ей вслед, затем склоняет голову на плечо конюха Николая, а в глазах такая тоска, что тот не выдерживает:

— И за что ты ее так любишь? Эту гадину удавить мало…

Вернулись обратно только к обеду, усталые и довольные: все росло, размножалось, приумножалось, цвело и процветало, а потому приносило не только моральное, но и физическое удовлетворение. Ну и прибыль, конечно.

После бассейна Мила спустилась в столовую к накрытому столу: любимый дядюшкин борщ, для Милы — суп из черники, а также шампиньоны жареные, форель, сваренная в вине, говяжья грудинка под соусом и компот из свежих фруктов.

— Это что на тебе надето, скажи на милость? — спросил дядюшка, удивленно разглядывая Милу.

— А что такое? — Мила уселась за стол. — Ты что-то имеешь против удобных широких шорт и майки-алкоголички? Это сейчас очень модный стиль — «а-ля унисекс».

— Понятно. Алкоголичка, значит, — недовольно прищурился дядюшка. — Так вот, ты сейчас же пойдешь и снимешь одежду алкоголика и наденешь на себя что-нибудь приличное. Иначе я тебя за стол в таком вульгарном виде не пущу.

— Хорошо-хорошо, — не стала спорить Мила. — Я переоденусь, если уж тебя это так коробит.

Она поднялась к себе и надела первое, что подвернулось под руку, — свободный легкий сарафан на узких бретельках цвета морской волны.

«Какой он стал капризный, однако», — думала Мила, больше удивленная, чем обиженная, дядиным возмущением.

Она сбежала вниз, дядюшка окинул критическим взглядом новый наряд и удовлетворенно хмыкнул:

— Ну вот, совсем другое дело. Что может быть сексуальнее простого русского сарафана?

— Тебе так важно, чтобы я выглядела сексуально?

— Мне важно, чтобы ты не выглядела как алкоголик.

— Да, кстати. Этот «русский сарафан», как ты его называешь, — наряд из последней коллекции известного французского дизайнера. Это так, между прочим, — сказала Мила, уплетая за обе щеки суп из черники.

— А у него что, ума не хватило, чтобы придумать что-то свое, раз он позаимствовал идею старинного русского сарафана? — отвлекся от борща дядюшка. — Вопрос риторический. Тоже — так, между прочим. Хотя пусть лучше так, чем «унисекс», когда женщины в такой одежде не только становятся мужиковатыми, но и напоминают алкоголиков. А мужчины, наверное, наоборот, — ведут себя в этой одежде по-бабьи и выглядят как женщины-алкоголички.

— Дядюшка, ты в этой своей деревне совсем одичал. Искусство и мода усердно поддерживают и развивают тенденцию одежды «унисекс».

— Ах даже вот как! Не только поддерживают, но и развивают! А они, законодатели этой стирающей все половые признаки моды, хоть понимают, что чем меньше разница между мужчиной и женщиной, тем меньше здорового влечения друг к другу? И как тогда детям на свет прикажешь появляться? Ведь это же полное и самое циничное вырождение. Да разве способны мужеподобная женщина и женоподобный мужчина на рождение детей?

— Значит, по-твоему, одежда должна быть сексуальной? Если скажешь «да», ты самый продвинутый представитель старшего поколения.

— Да! — уверенно произнес дядюшка.

— Я всегда знала, что ты у меня не такой, как все эти вечно брюзжащие на молодежь старички.

— Да, — повторил дядюшка. — Но не все так просто. Одежда с откровенной сексуальностью излишне возбуждает у мужчин сексуальный аппетит. А женщин вынуждает зацикливаться на животном инстинкте. О каком рождении детей тут можно говорить?

— Ты сам себе противоречишь. Даже животные обладают сексуальным чувством, которое появляется для спаривания и продолжения потомства. Разве не так?

— Конечно, так. Но оно у них появляется раз в году. А человек спаривается постоянно.

— Но это же здорово! Чем больше, тем лучше.

— Если мужчина начнет кидаться на все, что движется, он растеряет драгоценную энергию и ему скоро придется забыть о продолжении рода.

Мила доела супчик и с интересом разглядывала форель, которую собиралась хотя бы попробовать. Желудок, совсем отвыкший от жидкой пищи, так обрадовался этим нескольким ложкам живительной влаги, что принял их за лекарство, и Мила тут же почувствовала, что боль нутра, мучившая ее в последнее время, растворилась. Ей это так понравилось, что она незамедлительно приступила к форели.

Маняша, наблюдающая из кухни, не могла нарадоваться. На вечер она собралась приготовить наивкуснейшую дичь, от которой капризная наследница также не сможет отказаться. Глядишь, за пару дней и удастся приучить Людмилочку к нормальной еде.

— Бедные женщины, — уплетая грудинку под соусом, сетовал дядюшка. — Что такое сегодня настоящая модель? Сплошные извращения в фигуре, — пустился он в пространные рассуждения, которые Милу совсем не напрягали.

Пусть говорит: разве можно обижаться на дядюшку, который наконец-то дождался свою любимицу и теперь хочет поделиться с ней мучающими его вопросами.

— Ну как могла возникнуть мода на бесполые существа — женщин-мальчиков с плоской фигурой без груди, или с грудью из силикона, да еще безо всякого намека на бедра! Вот и вышагивают гордо по подиумам всех стран женщины-мальчики, прививая молодежи дурной вкус, смущая и без того некрепкие умы современных девушек, которые добровольно сидят на самых немыслимых диетах, теряя нормальный вес, собственную непосредственность и неповторимость. Заодно свое здоровье и привлекательность. А все почему?

— И почему же? — ехидно вторила Мила.

— А потому, дорогая, что современные модельеры на редкость большие лентяи. Им легче нарядить палку без половых признаков: на ней все хорошо висит. Как на вешалке. И не надо напрягаться по поводу причудливых изгибов женской фигуры, так старательно обозначенных заботливой природой-матушкой, истинной ценительницей красоты. Вешалка — вот самая идеальная модель, воспеваемая гонимыми за барышами торговцами модой. Вернее, ее спекулянтами. И больше половины особей женского пола срочно садится на просто немыслимые по своей извращенности диеты, чтобы изувечить свои природные формы, выжать из организма все возможное и невозможное для главной цели в жизни — соответствовать!

— Дядюшка, ты очень даже ошибаешься.

— Вовсе нет! — раскипятился дядюшка. — Современная мода для вешалок и личностей без половых признаков, внедрение в умы надуманных канонов красоты — разве это не насилие над телом женщины, над ее душой? А вот одеть удачно настоящую женщину у них ума не хватает. Если же не получается, то они считают это невозможным. А если сие невозможно, значит, неосуществимо и невыполнимо. Так чего зря стараться-то? Да разве можно русскую красавицу ставить в один ряд с западными девушками! Как можно равнять худосочных щупленьких иностранок и наших статных и величественных королев, которые — кровь с молоком? У них ведь даже физиология разная!

— На вкус и цвет… — не договорила Мила, глядя на изумительно пахнущие жареные шампиньоны и мучительно соображая, не следует ли ей испробовать хотя бы один грибочек, ведь не зря же говорят, что аппетит приходит во время еды.

— На какой вкус? Ты где это вкус увидела? Мужчины не собаки, на кости не бросаются.

— Еще как бросаются. Сама видела.

— Значит, они не мужчины, а собаки. Ну ладно иностранцы, которые мыслят только денежными категориями. С них и спрос короткий. Но почему наши-то модельеры так ненавидят женщин, что непременно хотят сделать их похожими на худосочных анорексичных иностранок?.. Не иначе, у них в детстве были большие проблемы с родителями. Особенно с матерями, — сделал вывод дядюшка. — И теперь они категорически отрицают всю женскую сущность. А заодно и самих женщин, пытаясь превратить их в каких-то куклообразных уродцев, так как сами уже давно переродились из мужчин в нечто среднего рода без половых признаков. Вообще-то это их личное дело. Но зачем они навязывают свои извращенные вкусы нашим мужчинам, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не примут кем-то надуманных канонов красоты?

— Еще как принимают! — заявила Мила.

— Ерунда! Их просто поставили перед фактом и даже не спросили, какие им женщины больше нравятся. Да разве можно нашего мужчину от дородных красавиц отваживать? Рожать-то — кто будет?! Ведь вымрем же скоро! Как мамонты. Когда же мы научимся свое-то не хаять, а, наоборот, прославлять да гордиться тем, что имеем? А все — влияние тлетворного Запада. Подзабыли они историю-то, ох, подзабыли! А ведь русский народ — самый непокорный, его не так-то просто извести. Да и вообще невозможно. Поэтому как бы они ни старались навязывать нам свою моду, свои нравы и свое образование, как бы ни перевирали историю, ничегошеньки-то у них не получится!

— И кто же им помешает? — усмехнулась Мила.

— Народ помешает. Ты, я, он, она, вместе — целая страна. Природу, знаешь ли, не обманешь. Силиконовые груди и губы убивают в мужчине всяческое сексуальное влечение. Я говорю о нормальных мужчинах. Если при этом в душе женщины еще и пустота, она мигом превращается в резиновую куклу. А так как вся энергия женщины уходит на погоню за внешней красотой, на рождение ребенка сил уже не остается.

— Ну ты, дядюшка, даешь!

— Я-то — даю! А вот чем занимаешься ты? Не подскажешь, почем нынче личная жизнь знаменитости? — уставился он на племянницу.

«Вот и до меня добрался», — подумала Мила.

Глава 4

Битва теней

— Каковы успехи по оглуплению многострадального телезрителя и не менее многострадального читателя твоей желтой газетенки? Неужели ты не понимаешь, что занимаешься сплошной дебилизацией молодежи, бессовестной пропагандой самых низменных человеческих чувств и возвеличиванием фальшивых ценностей?

— И невольно пожалеешь, что нет цензуры, — ехидно заявила Мила, всплеснув руками. — Так, что ли? А ты вспомни, кто цензорами-то был — вся партийная элита общества, которая сама вела гламурный, богемный образ жизни, полный излишеств и разврата. Но зато за народом всевидящее око компартии пристально следило и развращаться ему не давало. Поэтому народ шел «правильным путем».

— Ты палку-то не перегибай. Наш народ с правильного пути не собьешь.

— Какого пути — к победе коммунизма, что ли?

— Ты коммунизм-то не трогай: не по Сеньке шапка… Хотя здесь ты права, — вздохнул дядюшка. — Перекосов было хоть отбавляй. И главный перекос — то, что позиция Православной церкви оказалась значительно ослаблена. Вот и ринулись в Россию всякие нехристи. Чтобы обратить народ наш в свою сектантскую веру. Главная их цель — зомбирование, духовно-психическое подавление и подчинение нашей молодежи.

Дядюшка замолчал, и Миле показалось, что тема исчерпана, она даже немного расслабилась. Но не тут-то было. Главные вопросы дядюшка оставил на десерт.

— Кому ты служишь, девочка моя? Ведь они в первую очередь ненавидят нас за то, что именно в России сохранилась православная вера, которую поддерживает наш народ. Именно она, вера наших предков, учит любви к Родине, своим близким, делает нас нравственными и культурными. А кому молишься ты — золотому тельцу? Всякие бездуховные и аморальные личности глумятся над самыми священными для нас понятиями — честью, совестью, верой, надеждой и любовью… А что заявила в своем недавнем интервью ты? Забыла? Так я напомню: «Мила Миланская — ум, честь и совесть нашей эпохи!» Мне стыдно за тебя. Вот уж не думал, что ты у меня моральная уродка.

— Ну вот, ты тоже перешел на жаргон Интернета, где меня хлещут и в хвост и в гриву, — недовольно поморщилась Мила.

— А с тебя как с гуся вода. Вернее, с гусыни. Так напрасно. Интернет — не только нужная информация или средство занять себя чем-то от безделья. Интернет — это тайные мысли тех, кто не решается высказать их вслух, но может с успехом объявить о них. Хорошо, если за тайными мыслями твоих врагов не последуют явные действия.

— Да хватит меня пугать-то! Я в состоянии расправиться со всеми своими врагами, — напыщенно заявила Мила. — И никому не позволю над собой издеваться. Ни один насмешник не уйдет от расправы. Всех своих врагов уничтожу!

— Ты уже уничтожаешь. Только не врагов, а нашу бедную и одураченную тобой молодежь. Зачем ты души-то человеческие калечишь, зачем людей против себя настраиваешь? Ведь не все захотят это терпеть. И тогда тебе несдобровать. С огнем ты, моя девочка, играешь. И силы этого огня не осознаешь. Как бы тебе самой в нем не сгореть! Прости меня, Господи, за такие чудовищные мысли! — произнес дядюшка и перекрестился.

Он встал из-за стола, что означало: обед закончен, и направился к камину. Мила поплелась за ним.

— Давай-ка мы с тобой у камина посидим, полюбуемся на огонь, который и греет, и нервы успокаивает, — предложил он и расположился на роскошном диване, Мила уютно устроилась в огромном мягком кресле. — И все-таки, как ни крути, а раньше было больше счастливых людей, меньше ненависти и зависти. Но мы тогда не понимали, что уже живем в прекрасном светлом будущем.

— Потому что почти все были одинаково бедными, за исключением немногих, — подхватила Мила. — Помнишь, каким способом решалась задача — как сделать всех счастливыми? Чтобы все несчастные могли почувствовать себя счастливыми, нужно уничтожить всех счастливых. А чтобы бедные могли почувствовать себя богатыми — уничтожить богатых. Нормально, да? Общество во все времена делилось на элиту, которая попирает все законы, и униженный народ, который от элиты зависит, перед ней пресмыкается и ей поклоняется. Ничего не изменилось. Народ и сейчас ничего не решает. Потому что решают за него. Не спрашивая ни его мнения, ни его желаний. Да и о каком народе ты говоришь? Это или алкоголики, или те, кого, кроме собственного корыта и сплетен о звездах, ничего не волнует.

— Поэтому ты пропагандируешь в своих телепрограммах образ жизни так называемых сливок общества, возомнивших себя творцами нового времени, где процветает полная свобода бессовестности и бесстыдства? Слышишь приставку к этим словам? И слова эти, и их значение — все от лукавого. Молодежь тревожится о своем будущем. А что предлагаешь ей ты — развратные пошлые телешоу с отвратительными криками, руганью, а также самыми низменными и порочными людскими страстишками? Скажи, дорогая, а ты по ночам-то хорошо спишь? Зеленые человечки не снятся? Тебя надо спасать, пока не поздно. И я знаю как: изолировать от общества! На время. Пусть люди от твоего так называемого творчества немного отдохнут.

— Интересное кино! И как же ты меня собрался изолировать?

— Очень просто: отвезу тебя в какую-нибудь глушь. В деревню, к тетке. И брошу там. На первый раз — ненадолго. Не исправишься — срок выберу подольше.

— У меня нет никакой тетки.

— Значит, отвезу к чужой.

— Размечтался! Не буду я жить ни в какой глуши. Сбегу в первый же день.

— А я найду такую глухомань, из которой не сбежишь.

— Ну, помечтай, помечтай. Такой не бывает. Плохо же ты меня знаешь, если думаешь, что я позволю так с собой обращаться.

— Скажи честно: зачем тебе все это?

— Дядюшка, ты не понимаешь. Это же только шоу. И ничего больше.

— Вот спасибо, успокоила старика! Благодаря твоим шоу молодые становятся душевными инвалидами. Вот что ты им предлагаешь? — спросил дядюшка Милу и сам же ответил: — «Хочешь, чтобы тебя услышали — громче всех крикни. Хочешь, чтобы тебя увидели — выше всех прыгни. А хочешь, чтобы тебя запомнили — оголяйся «по самое не балуй» и постоянно, по всякому удобному и неудобному поводу, устраивай грандиозные скандалы. И тогда можешь считать, что живешь не зря, что твоя жизнь удалась!» Так, что ли?

— Все правильно. Хочешь хорошо устроиться в этой жизни — приспосабливайся.

— И молодежь воспринимает твои передачи и эти постулаты бесящейся с жиру прослойки общества как руководство к действию. Да-а, слишком долго было «нельзя». А когда стало «можно», наружу вырвалось все: от несомненного таланта до откровенной бездарности, от долго скрываемого желания высказать наболевшее до обливания помоями, наветов, сплетен и пересудов, которые сейчас называются «свободой слова».

— Ты забываешь о рейтинге, который и диктует направленность телепередач. Смотреть или нет — выбор каждого.

— Да глупости все это! Людям выбирать не из чего, а ты говоришь о каком-то рейтинге. Думаешь, я не догадываюсь, в чем дело? Наиболее популярной озвучивается программа, которая больше всех отвечает задачам уничтожения нашей культуры и насаждения чуждой нам. И тогда там, за бугром, вас, оборотней и нехристей, похвалят, по головке погладят и денежку дадут. Вот тебе и весь рейтинг… Скажи, Людмилочка, а тебе не жалко людей, которые смотрят твои передачи?

— Наш народ заслуживает своего телевидения. Что заслужил, то и получи.

— Эк, хватила! Народ у нее виноват!

— Разумеется. «Mundus vult decipi, ergo decipiatur» — «Мир желает быть обманут, поэтому пусть же он будет обманут». Телезрители смотрят то, что хотят увидеть, поэтому и заслуживают показываемых им зрелищ. К тому же публику можно приучить к любому телешедевру. Надо только его сначала умело разрекламировать, подать как нечто захватывающе привлекательное и чаще показывать. Привыкнут как миленькие, никуда не денутся. Сейчас много фирм, которые за деньги из любой замарашки сделают звезду, из любой песни — хит, из любой программы — событие. Публика ленива, сама не в состоянии что-то решать и выбирать. Даже смеяться скоро разучатся, вот и приходится подсказывать, навязывать, убеждать и заставлять смотреть то, что нужно нам, умным и продвинутым. А что касается народа, так его — уж поверь мне! — можно ко всему приучить, было бы желание. И главное при этом — делать очень умный вид, что так и должно быть, а никак не иначе. Он, бедолага, к любой позе привыкнет, в какую его ни поставь, — уверенно закончила тираду Мила.

Дядюшка вмиг побагровел, выпучив на племянницу глаза.

— Прекрати немедленно! — вскрикнул он. — Фу, Людмилочка, какая гадость! И как только у тебя язык поворачивается говорить этакие мерзости про свой народ! Кем это ты себя возомнила? Где и от кого нахваталась этого паскудства и вульгарщины?.. Хотя я знаю от кого. Это все тот змей-искуситель, политик-интриган Троянов, которого ты выбрала в друзья, но который — и ты это сама прекрасно осознаешь — является самым злейшим твоим врагом. Потому что учит тебя всяким непотребствам.

— Ничему плохому он меня не учит. Сейчас жизнь такая: или ты, или тебя…

— Нет, ну вы только поглядите на нее: она опять за свое!

— Но ведь ты и сам когда-никогда выражаешься, — перевела стрелки Мила.

— Глупости! То, что иногда произносит мужчина сгоряча, не подобает повторять девушке, истинной женщине.

— Хорошо-хорошо, я больше не буду. Извини, — сказала примирительно Мила и подумала о том, что если бы дядюшка только краем уха услышал, о чем и в каких выражениях говорят в ее кругу, то депрессия его по поводу нравов, царящих в обществе, возросла бы многократно.

— Не пойму, что с тобой творится в последнее время. Ты теперь совсем не похожа на себя. Из тебя просто лезет всякая нечисть… Не водись с ним больше! Затянет он тебя в свою трясину лжи и обмана, охнуть не успеешь. А ты хоть знаешь о том, что телевидение через зрительные образы влияет на генетический код? И если использовать его в дурных целях, как это делаешь ты, становится мощнейшим оружием массового поражения! Да тебя за бугром просто на руках должны носить за подобную массовую дебилизацию нашей молодежи.

— Какие глупости ты говоришь! — возмутилась Мила. — Ты сам-то хоть слышишь себя?

— Я-то слышу. А вот ты у меня, видно, совсем оглохла или разум потеряла. Если не ведаешь или не хочешь ведать о том, что о тебе говорят и думают. Неужели ты действительно веришь, что всех молодых можно сделать послушным стадом? Жалко мне тебя. Потому что в твои сети попадают только необразованные и слабоумные. Активной молодежи, которая не считает богатство главной ценностью и духовно развивается, становится все больше. И скоро ты окажешься с этой передовой молодежью по разные стороны баррикад.

— Никогда этого не произойдет! Твоя передовая молодежь, в которую ты так веришь, всего лишь плод воображения. Тебе просто очень хочется, чтобы так было. Но этого нет. Твои фантазии так фантазиями и останутся.

— Ты будешь объявлена персоной нон грата, изгоем. Что тогда станешь делать? — продолжал дядюшка, не слушая племянницу. — Или надеешься, что на твой век дураков хватит? Ведь только для них ты готова тратить свой талант, который у тебя, несомненно, есть, ум и знания, которых у тебя больше, чем у всех, вместе взятых, зрителей, смотрящих твои телешоу. Незавидную же роль ты для себя выбрала — развлекать дураков. Смотри сама в дурах не окажись. Кто роет яму другому, рискует сам в ней оказаться… Хотя если ты действительно делаешь это для заграницы, чтобы выслужиться перед ней и в дальнейшем устроиться за бугром на постоянное место жительства, то тебя можно понять. Ведь здесь, в России, ты только деньги зарабатываешь, а жить-то, по всей видимости, не собираешься, если так гадишь?

— Ты не прав. Мне и здесь хорошо.

— А отчего тебе хорошо-то? Людская ненависть нервы щекочет? Тогда ты — моральная извращенка. Извини за грубость, конечно, но другого подходящего слова просто не могу найти, — дядюшка пожал плечами и задумался. — Сейчас молодые поневоле пытаются сравнивать свою жизнь с жизнью родителей, дедушек и бабушек, всерьез начинают интересоваться советской эпохой. Нашу молодежь, как воробья на мякине, не проведешь. Она явно начинает умнеть. И я верю в нее. Она, в конце концов, сделает правильный выбор. А вот таких оборотней, как ты, будет поганой метлой сметать со своего пути. Жаль мне тебя. И себя тоже. Потому что именно я воспитал такого безжалостного и циничного монстра, как ты. Это я виноват, что ты у меня такая непутевая. Это я! — вздохнул дядюшка и понуро склонил седую голову.

— Неужели ты серьезно думаешь, что мне позволят заниматься нравственным воспитанием молодежи? — Мила с грустью посмотрела на наивного родственника. — Индустрия развлечений, загребающая миллиарды на людских пороках, не даст мне измениться. Сейчас немодно быть добропорядочной. Простая деревенская девушка только тогда станет Милой Миланской, когда забудет, что такое мораль. Все сегодняшние стенания звезд по поводу морали, нравственности, правил поведения висят у них между ног. И никому даром не нужны мои морально устойчивые и высокодуховные телепередачи, если я не буду шокировать публику, раздвигая ноги на ее потребу.

Дядюшка даже руками всплеснул:

— Опомнись! Ты чего мелешь!

Но Милу уже не остановить. Дядюшка хотел правды — пусть получает.

— Если я перестану тешить публику своими мерзкими выходками, она тут же выберет себе другую королеву. Меня же объявят персоной нон грата, раскритикуют в хвост и в гриву, осудят во всех средствах массовой информации и с позором «отправят на пенсию». Та же самая молодежь, о которой ты так печешься, первая закидает меня камнями. Ты думаешь, им от меня нужны нотации на тему морали? Им нужны мои деньги и мои возможности. Мои советы, наконец, как можно стать такой, как я, чтобы превратиться в настоящую Милу Миланскую. Ложка, как известно, дорога к обеду, а питаться одной нравственностью и моралью наша молодежь пока не собирается. А потому она меня с моей высокоморальной ложкой пошлет так далеко, куда Макар телят не гонял. Так что, дядюшка, не все так просто. Не все так просто…

— Ах, Людмилочка, девочка моя, ты говоришь страшные вещи. И на что же ты тратишь свое драгоценное время, свою драгоценную жизнь. Не водись с ним больше! Я тут справки о Троянове начал наводить, но и без этого чувствую: страшный он человек, а может, и не человек вовсе, а оборотень.

— Хорошо, не буду, — улыбнулась Мила.

— Вот и славно! Я знал, что ты у меня умница. Только почему-то изо всех сил стараешься быть хуже, чем есть на самом деле. Ты уже растворилась в обмане, фальши, заигралась: надела маску и самостоятельно ее снять не можешь. А главное — не хочешь в этом признаться. Так ли уж важны тебе твои победы? Не понимаю, зачем кому-то портить жизнь, если можно наладить свою.

— Дядюшка, ты напоминаешь мне заезженную пластинку, застрявшую на одной дорожке. Не забыл, что у тебя послеобеденный сон? Ты давно клюешь носом. Заговорила я тебя совсем. Или ты меня. Я тоже пойду отдохну. Может, почитаю что-нибудь. Забыла уже, когда книгу нормальную в руках держала.

Мила поцеловала в лоб засыпающего на диване дядюшку и поднялась к себе в спальню. Через пять минут, приняв для верности успокоительное, которое теперь всегда носила с собой, она уже крепко спала с любимой книгой в обнимку.

Глава 5

И сладкий сон, как грезы наяву

Мила спала, улыбаясь, и видела себя совсем маленькой, сидящей за столом и с удовольствием уплетающей самый вкусный на свете пирог — с яблоками. Сладкий сок начинки стекал по подбородку и рукам. Она, то и дело причмокивая, облизывала губки и каждый пальчик в отдельности.

Ах, какая же это вкуснятина! Маленькая Мила даже глаза в блаженстве зажмуривала. Рядом стояла мамочка, молодая роскошная шатенка с красивейшими длинными ухоженными волосами и огромными зелеными глазами. Она с любовью и нежностью, но в то же время и с нескрываемой тревогой смотрела на Милу и ласково гладила ее по голове.

«Милочка, у тебя волосики растрепались, ты их причеши», — заботливо говорила мама, перебирая густые и длинные, как и у нее самой, каштановые волосы дочери и целовала в макушку.

«Какая ты, мамочка, странная, — отвечала важно Мила. — Не видишь, что я занята: пирог ем. У меня же пальчики сладкие и липкие. — В доказательство своих слов она выставляла вперед маленькие ручки, широко растопыривая измазанные соком пирога тоненькие пальчики. — Вот видишь теперь, какая я сладкая? Ты сама меня причеши», — рассудительно отвечала Мила и звонко смеялась, так как ласковые прикосновения матери ее щекотали.

«Милочка, девочка моя дорогая, я больше не могу тебе помочь, потому что я умерла. Ты сама должна распутать свои волосики, — продолжала уговаривать Милу мама. — Это очень важно, чтобы ты сама все сделала. Очень-очень важно, поверь мне! Тебе нужно об этом постоянно помнить», — мягко, но настойчиво повторяла она.

«Какая ты смешная, мамочка, — радовалась совершенно счастливая Мила. — Ты у меня самая красивая, ты у меня самая любимая и еще ты у меня — самая живая. Я же вижу тебя и сейчас крепко-крепко расцелую».

Маленькая Мила аккуратно положила в тарелку остатки пирога, проворно вскарабкалась на стул, на котором только что сидела, размахивая ножками в красных туфельках, и бросилась матери на шею, крепко обнимая и целуя в губы, глаза, нос, щеки, пачкая ее лицо и волосы сладким соком пирога:

«Вот как я тебя люблю, крепко-крепко! Я — твоя милая Мила, а ты — моя милая Мила. Мамочка, а хочешь, я тебе свой секрет расскажу?»

«Конечно, хочу!» — улыбалась мама, с любовью глядя на дочь.

«Знаешь, какие у меня самые любимые-прелюбимые цветы?»

«Какие же?»

«Желтые розочки», — зашептала в ухо матери девочка.

«Почему?» — также шепотом спрашивала мама.

«Потому что они похожи на маленькие солнышки. И светятся, как солнышки».

«Это ты мое солнышко! — с нежностью гладила по голове ненаглядную доченьку мама. — И это ты светишься, как солнышко».

«Правда-правда?! А разве можно светиться, как солнышко?»

«Можно. Когда очень-очень любишь».

«Значит, мы с тобой солнышки, раз очень-очень любим друг друга?»

«Значит, солнышки».

«Ой, мамочка, какие же мы с тобой смешные! Ну разве могут быть два солнышка?»

«Могут. У каждого человека в душе свое солнышко».

«Прямо-прямо у каждого?!»

«Нет. Только у того, кто любит».

«Как хорошо, мамочка, что мы любим друг друга. Теперь мы с тобой два солнышка. А если еще кого-нибудь полюбим, то нас будет много-много солнышек. Вот здорово! Я всех-всех буду любить, правда-правда», — уверяла она маму, нисколько не сомневаясь, что так и будет.

«Королевна ты моя, — ласково, но с грустью говорила та. — Люби весь мир, и пусть эта любовь принесет тебе счастье! Потому что нет ничего важнее на всем белом свете, чем любовь».

Они стояли в обнимку, мама и дочь, липкие, сладкие и счастливые, и никак не могли оторваться друг от друга.

Ощущение удивительной беззаботности и непоколебимой уверенности, что тебя бесконечно любят и будут любить вечно, охватило Милу, смотрящую на происходящее словно со стороны, и в то же время чувствующую себя маленькой счастливой девочкой, млеющей от нежных прикосновений матери. Удивительный мир грез, где тебя любят, где ты нужна. И так хочется вернуться в счастье!

По щекам обильным потоком хлынули слезы умиления и радости, очищения и надежды, благодарности и умиротворения. Вытирая их ладонями, Мила поневоле начала просыпаться. Попыталась было воспротивиться пробуждению, старательно вызывая образ матушки, покинувшей ее в детстве, но тщетно: сон безвозвратно ушел в темные глубины расплывчатых воспоминаний.

Мила наслаждалась остатками чудного видения и охватившим ее блаженством. Лежа с закрытыми глазами и радуясь возможности вновь окунуться в счастливое детство, вдруг почувствовала неизвестно откуда взявшуюся тревогу, которая постепенно увеличивалась, наполняя ее неведомым страхом и оставляя неприятный осадок безысходности.

Ум все еще дремал, но подсознание, которому она очень доверяла и слабый шепот которого, видимо, сейчас и услышала, о чем-то настойчиво предупреждало.

Мила затаила дыхание и прислушалась. Непривычная и совершенно невероятная тишина, густая и плотная, заполнила пространство вокруг. Ни звука, ни шороха, и только настойчивый запах яблочного пирога упорно витает в воздухе, словно не желая отпускать из плена сна. Запах настолько явный, что Мила невольно принюхивается, расслабившись и упорно не желая открывать глаза, как это обычно бывает, когда снится что-то очень приятное и совсем не хочется просыпаться: жалкая попытка продлить ощущение счастья.

Разум и сознание наконец очнулись от сладких видений, и Мила снова обрела способность к восприятию действительности и осознанному мышлению. Однако глаза не открывала, упрямо сопротивляясь возвращению из прекрасной сказки своего детства, где все так счастливы, здоровы и… живы.

Каким-то странным образом запахи из прекрасного сна перекочевали в реальную действительность. Мила удивилась такой странной метаморфозе сонных видений в реальный мир и попыталась вспомнить, по какому же все-таки поводу сей волшебный пирог? И почему ее не покидает необъяснимая тревога?

Мила чувствовала, что совсем не выспалась, однако уснуть уже не удастся. А потому, чтобы оправдать — перед собой, любимой, конечно, — нежелание вставать еще какое-то неопределенно продолжительное время, позволила своему деятельному, ужасно работоспособному и уже окончательно проснувшемуся уму быть самостоятельным и порассуждать на интересующие ее темы. Например, о пироге и беспокойстве.

Словно наблюдая со стороны, она прислушивалась к текущим сквозь нее мыслям, посылаемым добросовестным и старательным умом. Все думы и мечтания, как всегда, были о самом дорогом на свете и самом любимом человеке — о ней самой. Да и как можно думать еще о ком-то, если существует она, Мила Миланская, звезда первой величины, королева всех звезд, единственная и неповторимая царица великосветского мира, такого прекрасного, жестокого, капризного и эгоистичного. Она неустанно прославляла себя, любимую, на собственном телеканале и в глянцевых журналах, а также очень удачно компрометировала — в собственной желтой газете.

Неповторимая и всеми признанная Мила Миланская — известный продюсер, очаровательная и умная телеведущая, а также самобытная актриса и неплохая певица, иногда выступающая с самыми известными модными кумирами эстрады. А еще — писательница скандальных, а потому ужасно популярных романов. Не важно, что те больше походят на сплетни, домыслы и откровенные клеветнические измышления о сильных мира сего. Ведь понятно же, что никто в наше время не станет читать о простых смертных, ничего собой не представляющих и ничегошеньки в своей жизни не добившихся.

Но главное — сказочно богатая бизнес-леди, счастливая наследница и самая завидная невеста. А все — почему?

«Да потому, что стерва конченая, — мысленно прервала Мила блистательные упражнения своего подобострастного и несколько подхалимистого ума. — Иначе в этой ужасной и в то же время прекрасной жизни так и останешься лузером. В лучшем случае тебя просто не заметят, в худшем — раздавят и уничтожат. Только настоящая стерва может рассчитывать на бешеную популярность, так как без перчинки ты никому не интересна. Публика требует крови, грязи, скандалов и разврата. В хорошем, конечно, смысле этого слова».

Хотя что может быть хорошего в разврате? Но на вкус и цвет… Алчущая публика получает все эти зрительные и слуховые удовольствия сполна, мечтая при этом о богатстве, красивой светской жизни, как у звезд. Поклоняясь им как кумирам, завидуя и ненавидя одновременно, так как чужая слава и чужое богатство всегда и всем глаза колют и слепят. Хотели получить стерву — так получайте! И наслаждайтесь.

«О времена! О нравы! — продолжил ум поток рассуждений. — Если прежде слово «стерва» было бранным и означало низкую в нравственном отношении, подлую, непорядочную и бесчестную особу — негодяйку, одним словом, — то теперь довольно значительные группы женщин различных слоев общества мечтают, просто горят диким неодолимым желанием стать стервами».

«Или хотя бы называться ими», — подсказала Мила.

«Да-да! И все потому, что в настоящее время стерва — бренд, сложившийся имидж успешной и самоуверенной женщины, которая знает себе цену и умело использует в своих интересах других людей».

«Особенно мужчин!»

«Еще бы! Это довольно циничная особа, живущая по своим собственным законам, придуманным для удовлетворения всех ее прихотей и желаний. Самобытная личность, не признающая никаких этических норм поведения, не гнушающаяся никакими способами достижения желаемого, вплоть до предательства, подкупа, шантажа, подлога, серьезных интриг и невинных интрижек, а также сплетен и злословия, мастерство которого оттачивается постоянно…»

«Пирог-то — откуда?» — прервала Мила ненаучную дискуссию своего ума, направив его усилия в нужное русло.

«Итак, откуда взялся пирог? — немедленно подхватил ум и продолжил свои рассуждения. — Яблочный пирог — как чудное воспоминание о счастливом детстве — позволяется только в особых случаях. Это в первые дни приезда к дядюшке, когда она балует себя малюсеньким кусочком, а также в день своего рождения, когда исполняет любые свои желания».

«И это — все?!»

«Пирог приходит на помощь также при возникновении какой-либо неразрешимой стрессовой ситуации, против которой всегда наготове весомый и безотказный аргумент в виде большого, если позволяет вес, и не очень, если не позволяет, куска яблочного пирога. Разумеется, вприкуску с твердым убеждением, не требующим никаких доказательств, что безвыходных ситуаций не бывает в принципе. Надо только сесть, все хорошо обдумать, и решение непременно отыщется».

«А что теперь-то?»

«М-м-м… — замялся ум. — Теперь, похоже, уважительная причина для поедания пирога-праздника или пирога-утешения отсутствует напрочь».

«Откуда это неприятное и тревожное ощущение, что я что-то забыла? Что здесь не так?» — попыталась Мила заставить рассуждать ум о том, о чем тот категорически не любил разглагольствовать. А именно — о подсознании, которое всегда считал своим конкурентом, вот и старался заглушить его чрезмерной громкостью и потрясающей — разумеется, на его собственный взгляд — логикой.

Мила лежала недвижно, пытаясь услышать хотя бы шепот подсознания по поводу выкрутасов памяти, но оно упорно молчало, так как самоуверенный, наглый и деятельный ум уже вступил в свои права и не оставил конкуренту ни единого шанса, чтобы хоть как-то себя проявить.

Беспокойство усиливалось, но вставать все равно не хотелось. Чувство слабости вдруг переросло в тупую боль. Даже мысли потекли как-то непривычно вяло, словно через силу. Неужели она заболела? Этого только не хватало!

Мила открыла глаза. Взгляд уперся в стену из неотесанных бревен, щели между которыми лохматились клочьями пакли. Мила растерянно огляделась: а где же ее роскошная спальня с дорогущей эксклюзивной мебелью?

Она изумленно взирала на маленькую убогую комнатенку с низким потолком, создающим ощущение давящего пространства. Единственное небольшое оконце, сквозь которое пытается пробиться дневной солнечный свет, задернуто ситцевой занавеской. Вся меблировка — неширокая деревянная кровать, на которой лежит Мила, да небольшой комод со стоящим на нем складнем — трехстворчатой старинной иконой, а еще табурет, больше напоминающий маленький столик.

«Где я? Что случилось? Почему мне так плохо? Может, я попала в аварию и меня подобрали деревенские? Тогда почему не отвезли в больницу? И где охрана?! — Милу охватило злобное негодование. — Почему я до сих пор здесь! Уже весь мир должен броситься спасать меня, окружив вниманием и заботой. Безобразие: держать звезду в таком убожестве! Да как они смеют так со мной обращаться! Ну, они сейчас и забегают. Уж я им устрою красивую жизнь!»

Она откинула старенькое тряпичное одеяло и вскочила с кровати. Расстеленный на полу круглый половичок, связанный из тряпья, словно диск, завертелся под ногами, ставшими вдруг ватными. Мила рухнула на кровать как подкошенная, чувствуя тошноту и чудовищную слабость.

«Почему это со мной происходит? Я пострадала в аварии, заболела? Тогда почему нет рядом врача? Что за дикость!» — роем кружились в голове мысли, а перед глазами плыли бревенчатые стены.

Она немного полежала, зажмурившись и успокаивая сознание, а когда присела, опустив ноги с кровати, не поверила глазам: ее прекрасные стройные холеные ножки превратились в немытые, исцарапанные конечности в ссадинах и без какого-либо намека на педикюр, который она только-только сделала! Переведя взгляд на руки, Мила увидела ту же картину: маникюр не только отсутствовал, под короткими ногтями было так черно, словно она голыми руками разгребала землю.

«Авария аварией, а маникюр-то где? Даже никаких следов. Мне что — ногти подстригли, а лак стерли? — не унималась она, понимая всю дикость заторможенных мыслей. — Жива — и хорошо… Но зачем же ногти-то стричь! Похоже, у меня сотрясение мозга».

Мила растерянно озиралась, не в силах сосредоточиться, так как головокружение от резкого подъема не проходило. Пришлось прилечь. Стало немного легче. Какое-то время она с испугом разглядывала и ощупывала себя, одетую в дешевенькую ситцевую рубаху: конечности — а как их еще назвать без маникюра-педикюра? — целы, кости на месте, никаких ран, только множество синяков и кровоподтеков. Снова принялась рассматривать комнатку и заметила небольшое зеркало на стене рядом с окном.

Желание немедленно увидеть свое отражение было так велико, что Мила, превозмогая слабость и тошноту, опираясь о стену, медленно добрела до зеркала и с опаской заглянула в него. Вместо прелестной очаровательной зеленоглазой золотой блондинки она, к своему ужасу, увидела странную особу с темными мешками под глазами, торчащими во все стороны неряшливыми волосами цвета лежалой соломы, а дикий затравленный взгляд покрасневших глаз и вовсе вселял ужас.

«Так я жива… или как? Вроде жива. Тогда почему на себя не похожа?.. О Господи! А волосы-то мне зачем было перекрашивать? Да еще в такой противный тон! Мало того, что я нахожусь в каком-то жутком сне, так я там еще и больная… Нет, это определенно не я! А как же авария? И аварии никакой не было. Я даже не помню, что ехала куда-то. Вот сейчас усну и проснусь в своей огромной роскошной кровати с шелковыми простынями. В своей великолепной квартире в самом центре столицы. Или в дядюшкином имении на худой конец… Нет, я все-таки еще сплю», — вяло думала она, устало пробираясь к кровати, на что ушли последние остатки сил. Лишь только голова коснулась подушки, Мила провалилась в глубокое и тревожное забытье…

Очнулась внезапно и почувствовала, как сердце сжалось до песчинки: она вспомнила, она все вспомнила! Ее деятельный ум до мельчайших подробностей воспроизвел каждую деталь аварии.

Вот она мчится по дороге на бешеной скорости, то и дело поглядывая в зеркала и каждую секунду ожидая погони. И хоть позади никого, Мила знает, что преследователи совсем близко. Сквозь пелену слез она видит спасительную трассу, появившуюся сквозь деревья с еле двигающимся потоком машин. Ненавидимая прежде, теперь автомобильная пробка воспринимается как единственное спасение. Торопясь поскорее слиться с нею воедино, так как среди людей не так страшно, Мила прибавляет газу, и «Бентли» несется как угорелый, подчиняясь желанию хозяйки.

Внезапно из-за поворота появляется, слепя фарами, фура. Мила чувствует, как холодеют и скрючиваются от страха руки, крепко вцепившиеся в руль: откуда эта чужая машина на частной дороге? Водитель не мог не заметить шлагбаума с грозной табличкой «Проезд запрещен! Частные владения!» Что происходит? Может, удастся как-то разъехаться? Но выскочивший на бешеной скорости из-за фуры мотоциклист в черном шлеме мчится по встречной полосе, рассеивая все сомнения: поздно, все слишком поздно!

Мотоциклист, словно только что увидевший в нескольких метрах от себя опасность, резко тормозит, свернув влево, и стремглав, словно циркач, соскакивает с мотоцикла и скатывается кубарем в кювет. Мотоцикл юзом несется под колеса «Бентли».

Милу охватывает предательское равнодушие к происходящему: как же она устала сопротивляться непонятному. Да гори оно все синим пламенем! Апатия мертвой хваткой вцепляется в разум, загнанный в ловушку, Мила смиряется и только наблюдает за происходящим.

Фура несется прямо на нее, даже не пытаясь объехать: столкновение неизбежно! Мила закрывает глаза и чувствует сильнейший удар. Ее, не пристегнутую ремнями безопасности, выбрасывает из машины. Раздается оглушительный взрыв, взмывающий в воздух объятые пламенем машины, затем еще один с взметнувшимся к небу столбом огня и черного дыма. Сознание Милы меркнет…

И вот теперь она здесь… непонятно где. Мила услышала, как за закрытой дверью раздался стук, словно уронили что-то тяжелое, затем потащили по полу волоком. Ее объял такой дикий страх, что закружилась голова. Чудовищная слабость и тошнота отнимали даже способность членораздельно мыслить, а этот мерзкий сон все еще упорно продолжался.

Чтобы убедить себя в том, что она спит, Мила для верности принялась похлопывать себя и пощипывать. Как же больно, однако, прямо до слез! Но она не переставала себя истязать, так как еще больнее осознавать, что этот ее сон как-то уж слишком смахивает на явь. Милу пробирала насквозь леденящая душу паника от одной только мысли, что она может вообще не проснуться и остаться здесь навсегда.

За стеной что-то по-прежнему передвигали и перетаскивали. Затем наступила тишина. Кто-то крадучись подошел к двери и тихо стоял за ней, как бы прислушиваясь. Мила замерла от ужаса, боясь шевельнуться. Некто постоял, тяжело дыша и не заходя в комнату, и она услышала удаляющиеся шаркающие шаги. Мила перевела дух.

И чего так пугаться, ведь это лишь сон. Страшный, конечно, но ведь и она, Мила Миланская, известная стерва и дебоширка, просто так, без боя, тоже не собирается сдаваться. Раз это только сон, то чем хуже она будет вести себя, тем быстрее проснется. Уж Мила-то им тут устроит экстрим с картинками… Если, конечно, сил хватит.

Ну почему она такая больная в этом сне? Ах да, эта ужасная авария! Тогда почему к ней никто не спешит на помощь? Где «Скорая», где врачи? «Я вообще здесь, или меня здесь нет?» — сочилась Мила злобой на просто неслыханное к ее важной персоне равнодушие.

А если они даже понятия не имеют, кто она? Иначе бы всю округу на ноги подняли, всю столицу на уши поставили, что такая звездная личность попала в аварию. Странно, почему до сих пор ее никто не хватился? Ведь если она все-таки выехала от дядюшки, чего совсем не помнит, то по приезде к себе домой они должны были созвониться: он спать не будет, пока не узнает, что его любимица добралась до дома благополучно. Теперь, наверное, уже разыскивает ее по всем дорогам. И скоро непременно найдет!

Что-то здесь не так… Да все здесь не так! Где телевидение, где пресса? Самая яркая звезда, достояние республики, можно сказать, попала в аварию, а вокруг ничего не происходит. Да вся страна уже на ушах должна стоять! А раз не стоит, значит… «Да меня же похитили!» — ошарашила ее новая мысль, и Мила почувствовала, как тело слабеет от ужаса, теряя остатки последних сил.

Между тем снова наступила тишина, и за дверью опять кто-то притаился. Мила даже дышать перестала, вытаращив от напряжения глаза. И вдруг дверь медленно и бесшумно начала открываться, впуская сладкие запахи яблочного пирога…

Глава 6

Суровые будни легкой жизни

Настырный луч полуденного солнца после многочисленных попыток таки нашел узенькую щель между плотно задернутыми шторами и засиял на белокурых локонах молодого человека с удивительно красивым лицом и прекрасным загорелым телом.

Юноша лежал на широченной кровати, застеленной белоснежным постельным бельем из тончайшего натурального шелка, совершенно голый. Он сладко спал здоровым крепким сном самоуверенного и знающего себе цену человека.

Неожиданный шум за дверью потревожил его, заставив проснуться и сменить позу. Теперь он перевернулся на спину, раскинув руки, невольно прислушиваясь и притворяясь спящим. Молодой человек знал: это пришла домработница Настя, одинокая тетка лет сорока, полноватая, но приятной наружности, всегда чистенькая, неизменно пахнущая выпечкой и какими-то другими умопомрачительными вкусностями, а также влюбленная в него как кошка.

Видимо, приготовила его любимые блинчики с красной икрой и теперь скребется за дверью, жутко стесняясь войти, но при этом горя страстным желанием увидеть своего кумира в чем мать родила. Эта дуреха готова на все, только бы угодить ему, любимчику и красавчику, которого уважительно называет Кириллом Леонидовичем, несмотря на его юный возраст. Кирилла забавляло, что, глядя на него, она смущалась и ее щеки покрывал нежный розовый румянец. В эти минуты Настя походила на молодую деревенскую девушку, просто кровь с молоком, робкую, но довольно игриво настроенную, в общем — себе на уме.

Послышался тихий стук, но он не ответил. Тогда дверь бесшумно отворилась, и в проеме показалась голова домработницы. Настя, не отрываясь и затаив дыхание, смотрела на мужчину своей мечты, пытаясь запомнить каждую ямочку, каждый изгиб его идеального обнаженного тела.

Кирилл же, упиваясь тщеславием, наблюдал за ней сквозь густые длинные ресницы и наслаждался осознанием своей неотразимой привлекательности. Он вкушал благоговение Насти и испытывал удовлетворение оттого, что только одно созерцание его нагого тела делало как эту деревенскую тетку, так и практически всех представительниц слабого пола почти счастливыми.

Потешив свое эго, он пошевелился и вздохнул, делая вид, что просыпается. Настя бесшумно исчезла за дверью с пылающим от стыда лицом, но глаза ее светились от радости. Стоя за дверью и ожидая разрешения войти, она обмахивалась кипенно-белым передником, пытаясь скрыть следы всепоглощающей любовной страсти к этому нежному, юному и в то же время сильному и крепкому молодому самцу.

Совсем другие чувства домработница Настя испытывала к своей хозяйке, знаменитой Миле Миланской, этой богатой и удачливой стерве, которую ненавидела от всей души, желая ей всяческих бед. Правда, Насте хватало ума тщательно скрывать свои низменные чувства, а также главную причину ненависти — зависть, умело прикрываемую преданностью, любовью и заботой.

Она мечтала о том времени, когда сможет отомстить этой отвратительной особе. За что? Да хотя бы за то, что она, умная, работящая и добрая Настя, которая мечтает быть любимой женой и любящей матерью, вынуждена работать прислугой у жестокой и бессердечной сумасбродки, сорящей деньгами направо и налево, живущей как ей заблагорассудится, попирая все законы бытия. Отомстить за то, что родилась в бедной семье и никогда ни от кого не получала никакой помощи и поддержки. За то, что совсем не красотка, а также за то, что у нее нет богатого дядюшки-олигарха, который оставил бы ей свои миллионы, хотя бы даже и в рублях.

Но больше всего за то, что она просто умирает от любви к милому Кирюшеньке, которого ее хозяйка взяла на роль очередной своей игрушки — любовника и мальчика для битья одновременно, а теперь издевается над ним ни за что ни про что. Настя знала, что рано или поздно Кирилл так же, как и все другие многочисленные жертвы Милы Миланской, будет безжалостно выброшен за ненадобностью из дома на улицу.

Пока домработница кусала губы от злости на хозяйку и острого желания снова наслаждаться предметом своего обожания, молодой человек открыл, наконец, глаза и обреченно уставился на лежащее рядом Нечто, которое было для него когда-то таким притягательным, необыкновенно соблазнительным и страстно любимым.

Это Нечто шлялось где-то целых двое суток. Он не заскучал бы, если даже Оно пропало на два года. Или совсем исчезло из его жизни. Как же хорошо он провел это время, лежа в кровати и мечтая. Хоть вдоволь отоспался. А теперь Оно взяло и явилось не запылилось.

Прошло всего пять месяцев, как они жили вместе, в квартире Милы. И столь короткого, на его взгляд, времени оказалось достаточно, чтобы эта чудесная, умная, образованная, интеллигентная и очаровательная — когда сама этого, разумеется, хотела — девушка умудрилась сделать все возможное и невозможное, чтобы вызвать у него чувство ненависти и брезгливости. А также огромное желание ее уничтожить.

«Не приближайтесь к своим кумирам — разочаруетесь», — вспомнил Кирилл где-то услышанную и так понравившуюся ему фразу, неприязненно разглядывая спящую рядом Милу. Найдется ли на свете бедолага, который сможет, узнав ближе, по-настоящему полюбить Милу как женщину, как человека, наконец? Уж Кирилл-то знает, какая колоссальная сила воли в сочетании с самым изощренным цинизмом заключены в этом худеньком от постоянных голоданий теле. Мила мечтала сохранить фигуру и выглядеть моложе, все-таки ей уже за тридцать.

А если она больна чем-нибудь, только скрывает? Например, анорексией. Это заразно или не очень? Кирилл брезгливо отодвинулся. Вот и славненько. Хорошую же она для себя выбрала смерть — от голода. И это при таких-то богатствах и изобилии!

Молодой человек отвернулся от так раздражающего его худющего тела, кулем лежащего рядом, и мечтательно закрыл прекрасные голубые глаза. Ему бы все ее деньги, уж он-то смог бы пожить в свое удовольствие.

Кирилл не стал бы мучить себя диетами и творческими потугами, изображая неординарную личность с многочисленными талантами. Он не жаждет ни сомнительной славы, ни скандальной известности, приносящих такую же сомнительную радость и не менее сомнительное удовлетворение больным на голову личностям.

Да, несомненно, он будет жить на широкую ногу. Но спокойно, не привлекая к себе особого внимания, никого не дразня и по возможности никого не настраивая против себя. Чтобы и капитал не отобрали, и самому в живых остаться.

Мила металась во сне, бормоча что-то нечленораздельное, вздрагивала и стонала. Видимо, ей снились кошмары. И неудивительно при такой-то беспутной жизни.

Кирилл смотрел на нее пустым, равнодушным взглядом, но мысли его были заняты только одним человеком на свете — единственным и самым любимым. Только для него он готов на все — в буквальном смысле этого слова, — лишь бы удовлетворить мыслимые и немыслимые желания своего любимого, чтобы сделать его счастливым. Этим везунчиком был он сам. Соблазнительно молодой, безумно красивый и чертовски сексуальный!

Второй его страстью стала любовь к женщинам, вернее, ее физическая составляющая, необходимая ему, как еда и питье. Кирилл чувствовал, что внутри каждой, даже самой добродетельной представительницы слабого пола сидит распутница, куртизанка, стремящаяся наружу и готовая пуститься во все тяжкие. Если, конечно, на пути встретится тот единственный и неповторимый, который убедит ее в том, что высоты любви можно достичь только через физическую страсть. И нет в его практике отношений ни одной дамы, которую он в этом не смог убедить. Глупые женщины, они так надеются, что представляют для него какую-то ценность, что готовы поверить во что угодно.

Однако больше всего на свете Кирилла манили к себе деньги, которые он любил почти так же самозабвенно, как себя самого. Может, даже и больше.

Ему сейчас двадцать три. Это — еще или уже? Много или мало? Пожалуй, для той богемной жизни, которую он для себя выбрал, — самое то, что нужно. Но это сегодня, сейчас. Пройдет несколько лет, и очарование юности, на которое так клюют молодые и красивые девушки, а также немолодые и некрасивые, но очень богатые тетеньки, пытаясь перетянуть на себя это уже ушедшее от них чудо молодости — ну хоть немножко, хоть чуточку, дабы самим помолодеть — исчезнет безвозвратно. И он превратится в грубовато-мужиковатого, ничего в жизни не добившегося и лысеющего или уже лысого бездельника, изображающего из себя таинственную, загадочную личность. А по сути являющегося всего лишь жалким неудачником.

Поэтому, рассуждал Кирилл, к тридцати годам у него уже должно появиться все необходимое для продолжения красивой беспечной жизни, к которой он успел привыкнуть. В обязательный набор светского льва капризного светского мира он включил в первую очередь квартиру в столице или загородный дом в ближнем пригороде. Но лучше, конечно, и то и другое. А еще дорогую, внушающую восторг, трепет и зависть всех особей мужского и женского пола, великолепную иномарку последней модели. Но самое главное — постоянный и надежный, бездонный и неиссякаемый источник денежных средств.

Что наша жизнь? Большой аукцион, публичная распродажа, на которой ты, пока молод и красив, пытаешься продать себя как можно дороже богатым тетенькам, соревнующимся за право тебя купить. Счастливой покупательницей становится та претендентка, которая предложит самую высокую цену. Стук молотка — и ты продан! Твоя жизнь поставлена на карту. А в картах главное — что? Быть хорошим игроком, знающим все правила игры и умеющим блефовать.

Но даже это не самое главное. Потому что если у тебя нет удачи, способной привести любое задуманное дело к успешному завершению, то все твои поползновения сделать свою жизнь счастливой становятся тщетными. Ты лезешь из кожи вон, день и ночь прилагаешь неимоверные усилия, бьешься как рыба об лед, чтобы добиться чего-то, но все бесполезно, так как тебе и твоей удаче просто не по пути.

Как притянуть к себе, приручить и никогда больше не отпускать от себя эту столь соблазнительную, желанную и практически решающую все твои проблемы, но очень коварную и своенравную птицу счастья? Кирилл знал, что нужно делать. Это единственный и самый надежный способ добиться всего и сразу.

Он сфокусировал задумчивый взгляд на Миле. Вот она, надежда на благополучную и счастливую жизнь. Его первая серьезная добыча, самая перспективная из всех встреченных им в мире богатства и роскоши.

Стара, конечно, для него, но не всю же жизнь ему с ней мучиться, в конце-то концов. Она только ступенька в достижении его цели. Мила сама его выбрала на аукционе жизни, значит, у нее такая судьба. А что он? Судьба — индейка, пардон, птица счастья, которая осторожно коснулась его крылом. И Кирилл ни за что на свете не упустит этот удачнейший для него момент, воспользуется им в полной мере.

На ум пришла подходящая пословица: «Куй железо, пока горячо!» Он злобно ухмыльнулся, вспомнив вдруг байку про японцев, приехавших в Россию изучать русские пословицы. Столкнувшись со сложностями самого богатого и могучего в мире языка и изобилием пословиц на все случаи жизни, породившими полную сумятицу в их умных головах, они выдали новую трактовку старой пословицы: «Куй железный, пока горячий».

«Молодцы, японцы: не в бровь, а в глаз! Как раз обо мне», — подумал Кирилл и снова повернулся на спину, разглядывая причудливый потолок роскошной спальни и изумительно красивую люстру стоимостью с новую иномарку.

Да, он хочет жениться на деньгах. А почему, собственно, любовь не может стоять на втором месте после его личных интересов? Ведь это так просто — влюбиться в богатую избранницу, а не в бедную. И вообще он считает, что заниматься любовью в дорогом особняке ближайшего пригорода столицы гораздо романтичнее, чем в коммуналке в заштатном городишке. К тому же отсутствие вкусной и здоровой пищи, без которой Кирилл себя уже не мыслил, не очень-то возбуждает его аппетит, в том числе и любовный.

Он прекрасно понимает, что вытянул счастливый билет, так как среди многочисленных соискателей внимания Милы ее взгляд остановился именно на нем. Это его удача. Оставшиеся за бортом только облизываются, терпеливо ожидая своей очереди и следя за каждым его шагом и словом, чтобы наброситься и вырвать трофей.

Но не тут-то было! Сногсшибательная любвеобильность и неутомимость, позволяющие ему уже пять долгих месяцев удовлетворять самые необузданные и дикие желания Милы, не оставляют противникам даже маленькой надежды на смену декораций. «Что может быть важнее еще одного часа наслаждения с таким красавцем, как я! А потом еще одного и еще…» — самодовольно думал Кирилл.

Он чувствовал, что Мила не готова к серьезным отношениям, не перебесилась. Сейчас ей нужен молодой и сильный партнер для удовлетворения самых низменных желаний и инстинктов, которые дают силы жить привычной кипучей жизнью, а также помогают при создании оригинальных и шумно-скандальных телепроектов, обозначаемых ею как «творчество». Именно занятие этим творчеством придавало хоть какой-то смысл распутному и безумно-суетному существованию Милы.

И Кирилл старался изо всех сил, считая себя источником ее вдохновения, а по большому счету и соавтором потрясающих шедевров, поражающих обывателей из мещанского болота пренебрежением нормами общественной морали, отсутствием нравственности, наглостью и откровенным бесстыдством.

Рейтинги ее передач настолько высоки, а благодарность высокопоставленных лиц, от которых хоть что-то зависит, так бесконечна и хорошо оплачиваема, что ни у кого не возникает даже мысли прекратить телебезобразия, которые появляются на экранах телевизоров как очередные творения Милы Миланской, «самобытного таланта, человека с большими природными дарованиями», короче — телесамородка.

«Сколько же сил вложено в это тощее тело, сколько энергии, душевной и сексуальной, — думал Кирилл, неприязненно разглядывая Милу. — Ты за все мне заплатишь, сполна! А вот если мои надежды окажутся напрасными, придется принять соответствующие меры, которые не только тебе, даже мне не понравятся. Поэтому, если ты надумаешь поступить со мной так же, как поступила с моими предшественниками, то лучше тебе совсем не просыпаться, крошка. Скольких хлопот удастся избежать!»

Легкие, словно дымка в предрассветной тишине, и послушные любым его намекам на самые заветные желания и стремления, сладкие мечты о воображаемом счастье молниеносно окутали Кирилла. Он ясно видел себя на роскошной белоснежной яхте в теплых, как ему очень хотелось думать, водах Средиземноморья. Рядом с ним на ярко-красном шезлонге расположилась молоденькая стройная пышногрудая розовощекая брюнетка с нежным загаром, покрывающим восхитительное тело, глядящая на него обожающим и бесконечно влюбленным взором обворожительно голубых глаз.

Кирилл невольно покосился на Милу: худющая, с бледным от перепоя, мятым лицом, спутанные светлые волосы больше напоминают гнездо какой-то безумной дикой птицы. Разве здесь ее место, в этой шикарной квартире в центре столицы? Да ей лучше подойдет какая-нибудь заброшенная деревушка в глухомани с беспросветными алкашами. Там она точно придется ко двору.

Кто бы мог подумать, что это та самая Мила Миланская, тайная мечта безусых юнцов, с вожделением листающих глянцевые журналы с ее слишком откровенными и ужасно соблазнительными — скорее всего после фотошопа — фотографиями. Та самая птица счастья для молодых мужчин и зрелых молодящихся стариков, грезящих о ней бессонными ночами. Наверное, и нет таких, которые бы не воображали себя женихами самой завидной невесты столицы и ее окрестностей.

Богатейшая невеста со звездным приданым — известностью и славой, роскошной и расточительной светской жизнью, совершенно безграничными возможностями для счастливейшего избранника в любого рода деятельности или самом безрассудном безделье. И конечно же, баснословными доходами, позволяющими влиться в блистательный клан самых богатых и знаменитых мира сего.

Но и он, Кирилл, не лыком шит. Мила выиграла соревнование за обладание самым прекрасным молодым человеком, какой только нашелся в столице. Ей так же повезло, как и ему. И Мила действительно гордилась им перед подругами… Как самой красивой и ужасно дорогой чувственной игрушкой?

Да хоть бы и так! Ну и что? Никаких угрызений совести по этому поводу Кирилл не испытывает, не считает себя ни обманщиком, ни соблазнителем. Его отношения с Милой — всего лишь взаимовыгодный симбиоз. Как известно, спрос рождает предложение: есть купец — есть и товар. Так что еще неизвестно, кто из них больше циник — он или она.

Тогда почему его так коробит звание жиголо? Нет, все-таки лучше, если он будет считать себя женихом. Хотя Мила скорее совсем состарится, чем когда-нибудь выйдет замуж. Вот ненормальная! Все бабы как бабы: хотят создать семью, родить хотя бы одного ребенка. А она как будто и не женщина вовсе — ни муж ей не нужен, ни дети. Сама себе и мужик и баба. Ну точно больная на всю голову.

Кириллу еще не приходилось видеть женщину, которая бы так ненавидела детей, как ненавидит их Мила. Да ее начинает трясти от злости, когда она слышит детский крик или плач. И тогда она вопит во все горло: «Кто-нибудь заткнет этого мелкого гаденыша?!» Правда, когда капризничает «гаденыш» богатых родителей, она просто скрипит зубами и сама старается поскорее убраться куда подальше.

Мила шевельнулась и застонала. Кирилл понял, что его «зазноба — предмет озноба» просыпается. Так как общаться с ней у него не было никакого желания, он мигом вскочил с кровати и, накинув роскошный халат, быстро покинул комнату.

На кухне Кирилла уже ждала преданная Настя, готовая на любые жертвы и подвиги, лишь бы сделать любимого счастливым. Искусно приготовленные Настей блинчики с красной икрой он мог есть хоть каждый день, и они ему никогда не надоедали.

Эта вкуснейшая, красивейшая яркая икра ассоциировалась у него с будущей жизнью, к которой он тщательно и основательно готовился, прилагая все мыслимые и немыслимые способы и средства. И Кирилл с удовольствием приступил к любимому завтраку, строя глазки влюбленной домработнице, млеющей от тайных желаний.

Глава 7

Уметь спать — это вам не хухры-мухры

Мила металась во сне, бормоча что-то нечленораздельное и пытаясь разорвать на себе одежду. Ее мучил жар, и даже легкая коротенькая ночная сорочка из тончайшего золотистого шелка на узких бретельках казалась раскаленной огненной лавой для измученного болезнью тела.

— Ненавижу! Я вас всех уничтожу! — закричала Мила и проснулась от собственного крика. Вскочив с постели, швырнула покрывало на пол и затравленно принялась оглядываться: — Где я? Что со мной? — В голове словно разорвалась мощная петарда. Мила сжала виски и снова закричала: — Ну хватит уже, мне же больно!

Боль немного отступила, словно смилостивилась над ней.

И вдруг отблеском внезапно сверкнувшей молнии, осветившей ночной небосвод, вспышка памяти выхватила из попытавшегося утаить сознания важный факт — фуру со слепящими фарами, мчащийся по встречной полосе мотоцикл, сильнейший удар, после которого ее выбрасывает из автомобиля и объятый пламенем после взрыва «Бентли». Дальше — темнота.

— О боже! Я же попала в аварию! А потом эта тайга. Меня же похитили!.. Или нет? Где вы? Куда все делись? Испугались! Я все равно вас найду. Я вас по судам затаскаю. Пожалеете, что на свет народились!

Превозмогая чудовищную слабость, она дотащилась до зеркала и тяжело опустилась в небольшое мягкое кресло перед изящным столиком. С трудом подняла тяжелые веки и жадно впилась в собственное отражение, затем осмотрела руки, ноги: умопомрачительной красоты маникюр и педикюр, прическа, правда, немного помятая, макияж от самых модных и дорогих стилистов — все на своих местах.

«Слава богу! Зачем же так пугать-то?! — обратилась она мысленно к неизвестности. — Это только сон. И ничего больше. Только сон. Страшный и бессмысленный, — уговаривала себя Мила. — Просто я заболела. Иногда со мной такое бывает. А то, что я помню, — всего лишь бред больного. Только бред…»

Однако реальность сновидения не давала покоя. Если сон приснился раз, то где гарантия, что не приснится вновь? Сейчас больше всего на свете она не хотела бы снова оказаться в нем. Для психики Милы это слишком экстремально. Она сжала виски и закрыла глаза, пытаясь не делать лишних движений, которые откликались в теле нестерпимой болью. Да что с ней такое происходит?

В комнату вошел Кирилл, довольный и сытый, как кот, объевшийся сметаной. Он не очень старательно изобразил заботу и любовь, приблизившись к Миле и равнодушно чмокнув воздух возле ее уха, что должно было означать поцелуй любимого.

«Словно прожили в браке не менее тридцати лет, и она мне осточертела, а у меня нет возможности развестись, — лениво размышлял Кирилл, равнодушно оглядывая Милу. — Застрелиться можно… Но лучше все-таки, да и разумнее, пристрелить ее. Как загнанную лошадь. Подумать только, эта кляча еще и сильнодействующими антидепрессантами позволяет себе баловаться. Видите ли, ее все достали! Сама же портит окружающим жизнь, и сама же на всех жалуется».

Кирилл вспомнил, как Мила горстями пила таблетки, пытаясь справиться с тяжелейшей депрессией, которая охватывала ее в последнее время все чаще. Уж он-то ни за какие коврижки не станет губить свое драгоценное здоровье. «Совсем с ума сходит от вседозволенности». Увидев, что она открыла глаза, попытался изобразить сочувствие.

— Милочка, дорогая, что-то случилось? Ты себя плохо чувствуешь, радость моя? — постарался спросить ласково, но получилось как-то уж очень фальшиво даже для его льстивого и ко всему привычного слуха.

Прибежала испуганная домработница с бокалом воды, пахнущей валерьянкой, которая у Насти всегда наготове при нервных и истерических состояниях хозяйки.

— Людмилочка Павловна, выпейте скорее, вам сразу полегчает. Все хорошо, миленькая вы наша, все хорошо. Надо только выпить валерьяночки, и все будет расчудесненько, — щебетала Настя, поднося Миле на блюдце хрустальный бокал. — Пейте-пейте. А я вам сейчас ванну приготовлю, с травками и душистыми маслами, как вы любите. И сок апельсиновый, ваш любимый, уже готов. И овсяночку на воде сварила. Тоже как вы любите.

— Ты что, рехнулась на старости лет? — закричала Мила, наливаясь гневом. — Ослепла совсем: не видишь, что у меня жар?! Немедленно ко мне Николаева.

Она резко вскочила с кресла, комната поплыла куда-то в сторону. Кирилл еле успел подхватить падающую Милу, больше похожую сейчас на сломанную куклу. Положив ее на кровать, отошел в сторону, уступив место Насте с успокаивающим.

Мила больше не сопротивлялась. Безропотно отпила из бокала и, совершенно измученная, откинулась на подушку. Почему ей так плохо? Что происходит? Только бы снова не уснуть, только бы не уснуть! Откуда эта мучительная боль, головокружение, тошнота? И что это за видения, которые она помнит неясными обрывками и после которых никак не может прийти в себя?

Надо что-то делать, принять какие-то меры. Срочно! Пока она снова не уснула.

— Чего застыла? Живо ко мне врача, и чтоб немедленно явился. Немедленно! — распорядилась Мила, и Настя стремглав бросилась звонить домашнему доктору.

— Але-але, Семен Ефимович, миленький, приезжайте скорее. Людмилочке Павловне, нашей красавице, плохо, — уже через минуту громко кричала Настя в трубку из другой комнаты, чтобы хозяйка могла услышать и оценить, как же добросовестно та печется о ее здоровье. — Жар у них. Да-да, мы ждем с нетерпением… Да-да, Семен Ефимович, непременно поставим градусник и холодный компресс на лоб до вашего приезда… Да-да, Семен Ефимович, машину я за вами высылаю.

Мила всегда считала себя здоровой, крепкой и выносливой. Она никогда не обращала внимания на недомогания и была убеждена в том, что если их игнорировать, то они пройдут сами. Самоуверенно полагая, что знает больше врачей, признавала только две крайности, два естественных для нее состояния — либо она абсолютно здорова и чувствует себя превосходно, либо находится на грани истощения.

Именно на грани морального и физического истощения она сейчас и пребывала. Но ее прежние болезни объяснялись бессонными ночами и работой над новыми интересными программами, которые требовали колоссальных затрат энергии. И все это на фоне совершенно диких диет, когда она позволяла себе за день лишь одно яблоко. Или совсем ничего не ела несколько дней, только пила воду. Всецело увлеченная интересным проектом, Мила и сама ходила голодная, и других, кто на нее работал, почти морила голодом. Мало кто выдерживал рядом с ней.

Теперь же Мила никак не могла понять причины источника нездоровья. Откуда эта слабость, боль в каждой клеточке тела? Что происходит? Ее бросало то в жар, то в холод, а в голове царил туман. Если она спала и видела кошмарный сон о том, что видит сон и никак не может проснуться, то почему вместе со сном не ушло плохое самочувствие? Почему ей плохо так же, как в самом сне?

Вот сейчас приедет Николаев и все расставит по своим местам: расшифрует сон, разберется с действительностью, а болезнь вылечит.

— Киска моя, тебе плохо? Чем я могу помочь? Только скажи, и я для тебя сделаю все, — хлопотал рядом Кирилл, укрывая Милу и участливо заглядывая в глаза.

— Не смей меня так называть! Пошел вон! — закричала Мила и зажмурилась, пытаясь унять нервный озноб, не позволяющий сосредоточиться и собрать расплывающиеся мысли во что-то единое целое и объяснимое, так как больше всего на свете ее пугала неопределенность.

Кирилл отошел от кровати, не очень старательно изображая на лице обиду, затем выскользнул из комнаты, радуясь, что так легко отделался. Мила прогнала и Настю, навязывающуюся с градусником.

Как же они ей оба осточертели! От сладких показушных улыбок сводило скулы, а сюсюканье порождало такую злобу, что хотелось убить их обоих. Но лучше совсем вышвырнуть из своей жизни, избавиться от греха подальше — и дело с концом. Жизнь не должна топтаться на месте. Все течет, меняется и развивается. Если каким-то отношениям пришел конец, то необходимо рвать их, не жалея, и начинать новые…

Семен Ефимович Николаев, семейный доктор Миланских, а по совместительству ближайший друг семьи, прибыл незамедлительно. Он врачевал Миланских с самого рождения Людмилочки, преданный им беззаветно не только душою, не только пошаливающим любящим сердцем, но и всем своим худеньким и тщедушным телом.

Несмотря на невиданные гонорары и великолепное искусство врачевания, Николаев даже к семидесяти годам не приобрел респектабельного вида. У него не было ни обязательного для солидности брюшка, как у важного чиновника, ни снисходительной уверенности успешного и самодовольного владельца нескольких очень прибыльных медицинских клиник, коим он фактически являлся.

Даже самые дорогие костюмы не могли скрыть его убогий и жалкий вид. Лысый череп, вечно грустные глаза, испуганно и удивленно смотрящие на мир поверх очков в круглой оправе, а также скромное, застенчивое и как будто немного даже виноватое выражение лица делали его похожим на неуверенного в себе человека, который постоянно нуждается в опеке и защите. Он словно пытался оправдаться в чем-то, чего не совершал. Николаев испытывал практически ко всем людям исключительное сочувствие, желая всем помочь и даже вылечить. Если получится, конечно.

«Не в коня корм», — отшучивался он, пытаясь примирить свою неказистую внешность среднестатистического бомжа с возможностью благополучно жить в богатстве и роскоши.

— Людмилочка, дорогая моя, здравствуй! Что случилось? Я бросил все дела. И вот я здесь, возле тебя, душечка, — прямо с порога начал проявлять заботу Николаев.

— Здравствуй, дядя Сема! Выручай, мне плохо, — простонала Мила.

Он подошел к самой дорогой своей пациентке и поцеловал ее по-отечески в лоб. Не присаживаясь, осмотрел покрасневшие глаза, оттопыривая нижние и верхние веки, заглянул в рот, засовывая туда соленую ложечку, отчего Мила закашлялась, и только после этого опустился в кресло рядом с кроватью.

— А ведь ты вся горишь, и глазки ввалились, — сказал он, держа ее безвольную руку и нажимая пальцами на запястье. — Ну и где наш пульс?.. А пульс-то совсем слабенький.

Достав из изрядно потрепанного саквояжа старенький фонендоскоп и видавший виды тонометр, принялся измерять давление.

— Совсем низкое, душечка, — заключил он. — Совсем. Ниже только в гроб кладут. Питаться нужно нормально, как следует высыпаться. И расстраиваться поменьше. Иначе совсем ноги протянешь, если будешь вести такой неестественный образ жизни, — не церемонился с любимицей Николаев, передавая ей градусник.

Мила сунула под мышку градусник и уставилась на Николаева, не решаясь начать разговор обо всех перипетиях, которые произошли с ней — то ли во сне, то ли наяву — она уже и сама ни в чем не уверена.

Настя наверняка не упустила возможности пожаловаться и рассказать об истерике, которую ее хозяйка закатила с утра. И теперь Мила со своими откровениями о том, сама не знает о чем, а также беспричинным, казалось бы, утренним психозом являлась просто находкой для психиатра. Хорошее начало для попытки разобраться во всем, ничего не скажешь.

— Сейчас перед человечеством стоит проблема — синдром хронической усталости, — назидательным тоном начал проповедь на тему здоровья Николаев. — Это и пониженный жизненный фон, и повышенная утомляемость. А источником причины синдрома хронической усталости — особенно у молодежи — является в основном безудержный разгул сексуальной темы в прессе, в книгах, на телевидении.

Мила промолчала, собираясь с мыслями.

— У молодых сейчас ни на что не хватает сил: ни на учебу, ни на работу, ни на жизнь. Поэтому они вынуждены подбадривать себя всякими излишествами, тщетно надеясь, что это поможет. Бедная молодежь! Вместо того чтобы тратить свою бесценную жизнь на настоящую любовь, она концентрируется на сексе. И получает в конечном счете большие проблемы со здоровьем. А ведь медицина, как выясняется, не лечит. Она лишь помогает больному облегчить страдания. Дает, так сказать, отсрочку его проблемам, чтобы он мог окрепнуть духовно. — Николаев тяжело вздохнул. — Ну что ж, детка, давай градусник. Хотя я и так знаю, что там.

Он забрал у Милы градусник, подивился на ртутный столбик и закивал головой:

— Что и требовалось доказать: тридцать пять и три.

— Почему мне так плохо?

— А потому, дорогая моя, что в тебе дух еле держится. Неужели ты не могла меня позвать раньше? Ждешь, пока совсем поздно станет? Тогда тебе даже Сам Господь Бог не поможет. На бога надейся, голубушка, а сама не плошай. Разве можно доводить себя до подобного состояния? Я ведь могу и не успеть в следующий раз.

— Что со мной? Я себя как-то странно ощущаю. Будто я здесь, и в то же время меня здесь нет.

— Все не так страшно, как видится. И туда, — кивнул Николаев на пол, подразумевая землю для тела, — и туда, — указал пальцем в потолок, что означало, соответственно, небо для души, — тебе еще рано. Поживи пока да жизни порадуйся. Для этого нужно всего-то ничего: только вовремя позвонить старому и мудрому дяде Семе, и он избавит тебя от любых болячек, которые только существуют на белом свете. Тогда ты всегда будешь здоровой и счастливой, дитя мое.

Мила почти не слушала, мучительно соображая, как ей лучше начать разговор.

— И что мы молчим? — высоко поднял и так по жизни удивленные брови Николаев на притихшую Милу. — Ведь ты просто жаждешь мне что-то поведать, я же вижу. Но почему-то не решаешься. А я думал, что мы друзья.

Мила упрямо молчала. Она уже пожалела, что вызвала его. Надо как-то самой во всем разобраться. Но что сделано — то сделано.

— Людмилочка, душечка, — заговорил Николаев вкрадчиво, осторожно и ласково, как говорят с маленьким ребенком, — ты знаешь, что я люблю тебя. Люблю как родную дочь. Я знаю тебя с детства. Ведь это я принимал роды у твоей незабвенной матушки, царствие ей небесное. И с тех пор я всегда с тобой: и в радости, и в горе; когда ты здорова и когда болеешь. Я рядом. И всегда готов помочь. Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя. И вижу, что с тобой что-то приключилось. Однако ты почему-то не решаешься мне об этом рассказать.

Николаев грустно вздохнул и обиженно замолчал. Но Мила не спешила начать разговор о том, что ее тревожило и чего она никак не могла понять. А если ей это только померещилось? Сумасшедшей-то тоже не хочется выглядеть.

— Мне плохо, — наконец сказала она. — И не только физически. Мне страшно.

— Потому что ты больна, и тебе нужно лечиться. Вот я сделаю тебе укольчик, и сразу станет легче, — попытался успокоить Николаев.

— А что со мной?

— Разберемся: сделаем анализ крови, посмотрим, что там и как, — уклончиво ответил Николаев, доставая из саквояжа шприц и ампулу.

— А что это за укол? От чего?

— Деточка моя, его название тебе ни о чем не скажет. Доверься мне, раз ты ко мне обратилась.

Николаев довольно ловко сделал Миле инъекцию и тут же убрал использованный шприц и ампулу в саквояж.

— Вот и ладненько. А теперь подождем, пока подействует.

— Уже действует, — сказала Мила. — Мне становится лучше.

— Что ж, тогда продолжим наш разговор?

Мила наконец избавилась от боли, мучившей бедное тело. И ей вдруг совсем расхотелось рассказывать Николаеву о престранных сновидениях, больше похожих на реальность. Может, она ошиблась, и ничего такого не было? Ей же теперь хорошо, ничего нигде не болит, а от добра нормальные люди добра не ищут.

— Я, конечно, не могу самовольно залезть в твои мысли и фантазии, — осторожно начал Николаев, помня о том, что в его обязанности входит не только установление диагноза, подлинного или мнимого, и не только лечение, необходимое или лишь видимое, но и исполнение капризов, причуд и придурей богатенькой девушки и ее дядюшки. — Однако смею тебя, Людмилочка, заверить, что все, что касается твоего физического и психического здоровья, для меня тайны не представляет. И что бы с тобой ни случилось, ты смело можешь мне довериться. Твои тайны умрут вместе со старым дядей Семой. Откройся мне, душечка, и тебе сразу станет легче.

Мила упорно молчала. Николаев вздохнул глубоко и пожелал себе терпения — единственное в его жизни желание на данный момент, так как все остальное для довольно сносной жизни у него уже было и даже слишком.

— Что тебя беспокоит? Ничего не бойся. Из любого тяжелого положения можно найти выход. И не один. — Он вздохнул и снова притворился обиженным. — Я всегда думал, что у нас более доверительные отношения. С тобой что-то случилось, но ты не хочешь мне об этом рассказать. Значит, ты просто мне не доверяешь. Неужели я когда-нибудь подал хоть один повод для этого?

И Мила сдалась. Настойчивость Николаева, который не отстанет, пока не выведает все о ее физическом и психическом состоянии, вынудила принять единственно верное на данный момент решение. В другое время она отказалась бы от чьей-либо помощи, выкарабкалась бы сама из любой трудной ситуации. Но теперь ей действительно нужен совет — не родственника и не друга, а опытного врача. Если бы она специально его искала, то лучшего, чем Николаев, все равно не нашла. О его профессионализме и порядочности ходили легенды, заставляющие при встрече с ним задерживать в восхищении дыхание и смотреть на него как на чудо.

— Дядя Сема, я тебе очень доверяю, иначе бы не позвала, — с трудом начала Мила, не до конца уверенная, следует ли вообще кому-либо рассказывать о том, что с ней произошло. — Мне трудно об этом говорить, но посоветоваться я должна именно с тобой. Как с врачом, как с другом. Наконец, как с человеком, которому доверяю. Я даже дядюшке об этом не хочу рассказывать, так как он не врач и не сможет мне помочь. Не стоит его расстраивать, он такой впечатлительный, да еще сердце слабое. Даже не знаю, с чего начать.

— Хорошо. Тогда с твоего позволения начну я, — произнес Николаев, поправив очки.

— Начнешь что?

— Разговор о твоей проблеме.

— Ты знаешь, о чем я хочу тебе рассказать? Но откуда?!

— Милая моя девочка, я уже так много прожил и так много повидал, что секретов у моих пациентов от меня почти не осталось.

— И о чем же я хотела, по-твоему, с тобой поговорить? — спросила заинтригованная Мила, пытаясь понять, каким боком Николаев может быть связан с ее сновидениями.

Если это, конечно, сновидения, а не явь. А если явь, то он, как, впрочем, и любой другой человек, вполне может иметь к этому отношение. Например, как сообщник похитителей, которые завезли ее в тайгу. Чушь, конечно, собачья, но как одна из версий имеет место быть.

— Мне тоже тяжело говорить с тобой на эту тему, но думаю — даже уверен, — что именно я, как никто другой, смогу тебе помочь… Так вот, я знаю, как избавить тебя от наркозависимости, — выпалил самоуверенно Николаев и с гордостью посмотрел на Милу, как будто ожидая аплодисментов и благодарности не только за свою прозорливость, но и за тот подвиг, который он собирается взвалить на себя, чтобы вытащить Милу из сетей наркомании.

Мила смотрела на Николаева, открыв от изумления рот, и не могла даже слова вымолвить.

— Это хорошо, что ты решилась открыться. Не многие на это способны. Значит, еще не все потеряно. И я, как врач, сделаю возможное и даже невозможное, чтобы ты вернулась к нормальной жизни, — продолжил он высокопарно.

— Дядя Сема, да ты сошел с ума! — наконец пришла в себя от потрясения Мила, возмущению которой не было предела. — Ты просто сошел с ума! Какая еще, на хрен, наркозависимость? И к какой, к чертовой матери, нормальной жизни ты собираешься меня возвращать? Ты в своем уме?! — кричала Мила, оскорбленная клеветническими обвинениями. — Да ты вообще соображаешь, какую пургу ты несешь?! Или у тебя от собственного величия уже мозги набекрень? И как тебе только эта чушь в голову пришла? Я тебе что, девочка с улицы, раз ты считаешь возможным говорить мне всякие гадости про меня?

Теперь уже Николаев сидел с открытым от изумления ртом из-за вылитого на него ушата грубости, которой он никак не ожидал от воспитанной и культурной, как он всегда думал, барышни из высшего общества.

Мила тысячу раз пожалела, что пригласила Николаева, сильно ее разочаровавшего и утратившего отныне доверие. Да как он только мог позволить себе столь дикое обвинение по отношению к ней! Мила демонстративно отвернулась к стене и насупилась, как дитя, которого незаслуженно обидели до глубины души. Вопрос о дальнейшем общении отпал сам собой. Теперь Николаев просто обязан уйти, чтобы Миле не пришлось проявлять нелюбезность и выпроваживать его силой. Она и так наговорила лишнего. Он сам виноват, поэтому должен это осознать, убраться восвояси и отныне никогда больше не показываться ей на глаза.

Это же надо поставить столь чудовищный диагноз: наркозависимость! Бездарь, шарлатан! Да она вообще больше не желает его видеть.

Николаев понял, что совершил непростительную ошибку. Но лишь в том, что первым начал разговор на такую щекотливую тему, тогда как в диагнозе его уверенность достигала трехсот процентов. Он позволил себе сегодня чудовищную бестактность, так как говорил пусть даже с самой дорогой ему пациенткой, но отеческим тоном, который в определенных случаях допускает некую снисходительную нотку в словах и голосе.

Да кто он такой, в конце концов? С Людмилочкой, наверное, даже любимый дядюшка, который души в ней не чает, не разговаривает в подобном тоне. А как посмел он, практически чужой им человек, всего лишь приближенный к их семье посторонний?

Николаев снова глубоко вздохнул. Робость характера подсказывала ему, что лучше пока удалиться. В надежде, что когда-нибудь со временем его простят и он снова будет допущен к лечению этих богатых и высокопоставленных живых мощей. А теперь его отлучают от этого счастья. Как он все это переживет… И переживет ли вообще…

Однажды ему посчастливилось прочитать одно изречение, которое в какой-то мере изменило его взгляд на окружающий мир: «Если не научишься смеяться над бедами, в старости тебе вообще будет не над чем смеяться». С тех пор он относился ко всему с известной долей юмора. И в жизни его появилось больше счастливых минут.

— А пойду-ка я помою руки, — как ни в чем не бывало заявил Николаев и отправился на кухню выпить чашечку кофе, который у домработницы Насти всегда получался на славу.

Мила устало откинулась на подушки.

«Вот тебе, бабка, и Юрьев день! Выяснила, называется, — думала Мила, чувствуя, как тревожно колотится сердце. — Мало того что попала в какую-то совершенно фантастическую историю, так я еще, оказывается, к тому же и наркоманка! Да что я — сумасшедшая, чтобы вверять свою драгоценную жизнь сомнительным удовольствиям? С меня и реальных предостаточно. Здесь и без дури не знаешь, как разрулить ситуацию, а он сразу — наркоманка! Придет же этакая гадость в голову! И так тошно, а тут он со своими глупостями… Как же я устала! Если немедленно с кем-нибудь не поговорю, моя бедная голова расколется от напряжения».

Впервые в жизни Мила почувствовала себя слабой и беспомощной. Как там, в сновидении. Никогда прежде она не давала воли слезам, а теперь они сами текли, не спрашивая ее волеизъявления и оставляя на изможденном лице соленые дорожки.

Глава 8

Умные мысли приходят, когда глупости уже сделаны

Как хорошо им было вдвоем с Кириллом на кухне — полная идиллия: она кормит любимого, он с удовольствием поглощает то, что она, Настя, с такой любовью для него приготовила. Вечно эта сука все испортит. Настя считала хозяйку единственным препятствием своему счастью. Вот если бы ее не стало, а Настя ухаживала только за Кириллом Леонидовичем, служила ему верой и правдой! И может быть, когда-нибудь он понял бы, что никто и никогда не сможет любить его больше, чем она.

За такими мыслями застал домработницу Николаев, внезапно появившийся на пороге. Настя с восторгом смотрела на него, как на загадочное явление, которое ей посчастливилось вновь лицезреть. Она читала про Николаева в газетах, видела его в самых популярных оздоровительных телепрограммах, и везде его называли гением медицины, способным творить чудеса исцеления. И вот теперь он опять здесь, на ее кухне. Видели бы деревенские сплетницы, с кем ей доводится общаться, точно бы от зависти полопались.

— Проходите, дорогой Семен Ефимович. Я уже и кофе сварила. Прямо как знала, что вы сейчас ко мне на кухню придете, — раскланивалась она перед своим кумиром. — А давайте-ка я вас лучше борщиком свеженьким покормлю. Что толку с этого кофе? Никуда он от нас не денется.

— С удовольствием, голубушка. С превеликим моим удовольствием, — не стал ломаться медицинский светила и чинно уселся за стол. — Знатный у тебя борщ, однако, всегда получается. Знатный. Ты прямо кудесница поварского искусства, — похвалил он домработницу, зардевшуюся от того, что к ней проявил внимание такой знаменитый и уважаемый человек.

Настя мигом собрала на стол, вытащив из холодильника все имеющиеся деликатесы, которые были приготовлены по звездной диете известнейшего американского доктора для звездной королевы светского мира Милы Миланской. Сегодня там оказались: жареный лосось с мангольдом и томатной раитой, суп с авокадо, томатным соком и крабовым мясом, холодный гаспаччо со свежим лаймом, эдамаме — тьфу ты, как бы язык не свернуть! — гуакамоле, а также икра черная, икра красная и компот из голубики.

Борщ, разумеется, никоим образом не входил в звездную диету. Настя готовила его исключительно для любимого Кирилла Леонидовича, который знал толк в еде. Ну и для себя, конечно, не представляющей и дня без простого деревенского кушанья — головы всей русской кухни, уважаемой и обожаемой Настей.

— Голубушка, да куда столько всего? — добродушно улыбался Николаев, глядя на предлагаемое изобилие. — У меня от всех этих деликатесов только изжога. А вот борщ я с удовольствием поем. Люблю, знаешь ли, простую пищу, без всяких выкрутасов. С годами понял главное про еду: чем проще, тем лучше. Здоровее для организма.

— А может, рюмочку перед обедом, Семен Ефимович? — неуверенно посмотрела Настя на Николаева.

— Не употребляю, голубушка. Не употребляю и тебе не советую.

— Ну так ведь для аппетиту, Семен Ефимович, — попыталась оправдаться Настя.

— Самый лучший аппетит, голубушка, — это — голод, — наставительно изрек Николаев и, не спеша, приступил к трапезе.

— Приятного аппетита, Семен Ефимович! Не буду вам мешать, — пролепетала пристыженная Настя и кинулась к выходу, не смея утомлять более своим присутствием светилу медицины.

— Спасибо, голубушка, — по инерции ответил Николаев, уже погрузившийся в свои мысли.

Доктор ел неторопливо, с удовольствием. В последнее время он вообще перестал куда-либо спешить. Несмотря на то что дел по-прежнему больше, чем сил на их выполнение. Он, как и прежде, работал быстро, но уже не торопился. Да и куда спешить-то? В мир иной? Так туда никогда не поздно, всегда успеется. Все там будем, только каждый в свой определенный Богом час. Правду пословица говорит: «Поспешишь — людей насмешишь». Вот только смешного в смерти совсем мало. А скорее всего, и вовсе ничего нет.

Прежде он всегда спешил, пытался затормозить быстро несущееся время, чтобы успеть сделать все и получить за это как можно больше. Времени катастрофически не хватало, хотелось растянуть его, как шагреневую кожу, подчинить и заставить работать на себя.

Однажды ему пришлось ехать к умирающему больному, очень высокопоставленной и важной особе. За ним прислали машину. И вот они уже мчатся с водителем по шоссе на большой скорости, сигналя персональной сиреной и сверкая проблесковым маячком, чтобы менее важные и совсем не важные участники дорожного движения расступались и не мешали их продвижению. Он тогда очень нервничал, желая наверстать утекающее и растворяющееся в бесконечности время.

«Поторапливайтесь, любезный, — строго ворчал он на водителя, едущего и без того с нарушениями всех установленных правил. — Что это вы тащитесь, как на похоронах?»

Дальше уже ничего не помнил. Очнулся в больнице, в гипсе, весь перебинтованный, снаружи только одни глаза с удивленно поднятой бровью. Хорошо, что он тогда не успел на собственные похороны. Выжил, в отличие от водителя. Видимо, еще был нужен зачем-то, вот и сохранили ему жизнь.

С тех пор Николаев очень уважительно относился ко времени, утвердившись в мысли, что все можно делать быстро, но при этом не спешить. Торопись не торопись, спеши не спеши, а от его персоны мало что зависит, всего каких-нибудь процентов этак двадцать пять или и того меньше. Все же остальное — как Бог даст. Главное, что свои двадцать пять он отрабатывает добросовестно, не забывая о чувстве меры и интуитивно ощущая предел своих возможностей.

«Я сделал что смог. Остальное — как Бог решит, — неизменно говорил он себе, когда чувствовал, что его тормозит какое-то незримое препятствие, и он уже не видит положительных результатов в лечении тяжелобольного. Поэтому с этого момента надеялся не столько на знания и опыт — хотя и не переставал добросовестно выполнять и далее свои обязанности, — сколько на волю Всевышнего. — Ему там виднее — кому жить, а кому нет».

Несомненно, он относился с состраданием к каждому своему пациенту и прежде делал все возможное и даже невозможное для того, чтобы вытащить бедолагу из тисков смерти. А если тот умирал, винил лишь себя. И тут же сам начинал болеть.

Но однажды понял, что если не изменит своего отношения к работе и больным, то в один прекрасный день просто умрет. И случившаяся авария подтвердила намерения Вселенной остановить его неразумные действия и мысли. Поэтому теперь он делает все возможное, что только от него зависит, но уже без фанатизма, без той самоуверенности сверхчеловека — царя природы, которому по плечу лечение любого серьезного заболевания. Он уже давно не конкурирует с Богом, так как уяснил для себя, что самая главная помощь — от Него.

Как же долго он шел к этому. Это теперь Николаев понимает, что медицина не лечит, а только помогает облегчить страдания больного. Очень много врачей и лекарств. А здоровья у людей как не было, так и нет. Медикаменты стоят все дороже, врачи их выписывают все больше, а эффекта от них с гулькин нос. И от врачей, и от лекарств. Так как цель современной фарминдустрии — получение прибыли, а не выздоровление больных. Если больные начнут выздоравливать, то врачи останутся без работы, а фарминдустрия пойдет по миру. Кто же это допустит?

И вообще Николаев уверен, что каждому человеку под силу лечить себя самому — правильными мыслями, терпимостью, добродушием, ну и правильными действиями, конечно. Главное в жизни человека давно определено десятью заповедями Ветхого Завета, существующего несколько тысячелетий. Выполняй — и живи здоровым и счастливым. Не хочешь выполнять — болей, мучайся и умирай. А врачи нужны, чтобы лечить ленивых, которые для себя и пальцем не хотят шевельнуть. Вот и оказываются доктора бессильными, так как невозможно спасти того, кто сам себе помочь не желает. Замкнутый круг.

Но выход всегда есть. Если, конечно, не загонять себя в водоворот страстей и желаний. Не подчиняться прихотям своего неразумного и упрямого тела, которому сладкое праздное старение и умирание более приятно, чем постоянная и мучительная работа над собой, любимым. Как же легко начисто забыть о потребностях души и подчиниться исключительно интересам тела! Никакой тебе ответственности ни за свою жизнь, ни за окружающий мир. Да и жить так легче, беззаботнее. И веселее, по всей видимости. Думай только о чем-нибудь приятном и наслаждайся жизнью… Пока не умрешь.

Каждый сам для себя выбирает, что ему нужнее или приятнее. Людмилочка тоже вон выбрала. И ошиблась. Бедная девочка!

После стольких лет ошибок Николаев научился наконец ожидать, не надеясь, догонять, не переживая, и делать быстро, но при этом не спешить. Он открыл для себя один из главных законов здоровья — второстепенность своих мыслей, желаний и собственной воли. Теперь он твердо знает: на все Божья воля. И плывет по течению жизни, не забывая о главном, ловко лавируя между встречающимися на пути испытаниями и наказаниями, посылаемыми судьбой за допущенные ошибки.

А чтобы лучше плавать, он с годами открыл для себя еще один закон здоровья и выживания: есть меньше, а двигаться больше. Его-то он и предлагает теперь своим пациентам как дополнительную, но уже бесплатную рекомендацию к основному лечению. Хотя к бесплатным советам люди почему-то относятся с предубеждением. Особенно очень богатые. Которые верят, что лучшее — это самое дорогое.

Как летит время! Не успеешь оглянуться, а тебе уже перевалило за семьдесят. Почти все важное осталось далеко позади. А сколько впереди — никто из смертных не знает. Да и зачем? Чтобы своими страхами сократить и без того маленький отрезок оставшегося пути? Поэтому с настоящим нужно быть особенно бережливым, не растрачивать его на бесконечные сомнения и пустые беспокойства.

Сегодня ему хочется быть честным не только с собой, но и со всеми окружающими людьми. Он устал бояться, устал сожалеть о своих ошибках, устал от собственного уныния и корысти.

И снова мысли Николаева помчались назад, в прошлое. Это было тридцать с лишним лет тому назад, когда он, молодой еще, в сущности, врач, уже слыл талантливым и подающим большие надежды хирургом. Несколько особенно сложных и удачных операций, проведенных в районной больнице, положили начало его восхождению к известности и славе.

Однажды, в одно из его ночных дежурств, в больницу привезли молодую беременную женщину в полуобморочном состоянии с сильным кровотечением. Транспортировать ее в родильный дом, расположенный в другом конце районного центра, было опасно, так как она и так потеряла много крови и могла в любой момент умереть. И тогда он, молодой и самоуверенный врач, самостоятельно принял рискованное, но единственно верное на тот момент решение: сделать роженице кесарево сечение.

Сегодня ему бы и в голову не пришло так подставлять себя. С годами он стал менее решительным и очень осторожным, брался только за те операции, в благополучном исходе которых был твердо уверен. Но слава его уже шла по пятам, а то и бежала впереди, поэтому никто не замечал, что от многих бесперспективных операций он отказывался, стараясь не рисковать зря.

Сколько прекрасных хирургов лишились доверия пациентов, потеряли уверенность в себе из-за неизбежных случайностей, излишней самоуверенности, врачебных ошибок или по воле рока. Врачи тоже ведь люди, и им свойственно ошибаться. Он же, всеми путями избегая неоправданного риска, но при этом добросовестно выполняя свои обязанности, благополучно получал регалии и звания и поднялся наконец на самую вершину медицинского олимпа, где теперь пожинал плоды своего профессионального успеха.

Как странно, что тогда, в годы своей молодости, он совсем не побоялся сделать ту операцию, осложненную тяжелейшим состоянием роженицы. Зато теперь, по прошествии стольких лет, страх того, что могло случиться, если бы во время или после операции погибли мать, ребенок или оба одновременно, преследовал его. До сих пор при воспоминаниях об этом безрассудстве своей молодости его лоб немедленно покрывался холодным потом.

Вот и теперь, стоило ему только вспомнить о той злосчастной операции, которая могла закончиться летальным исходом, тут же сердце сжали тиски страха. Просто какое-то наваждение! Неужели он никогда не избавится от этих воспоминаний? Ведь молодая женщина и ребенок выжили. Более того, волею судьбы он стал их семейным врачом.

В больницу молодая женщина была доставлена сожителем, который назвался тогда мужем роженицы, а впоследствии и стал им. Вскоре Николаев узнал, что красавица Мила Миланская была пациенткой психиатрической лечебницы, а ее сожитель и будущий муж, Теницкий Павел Николаевич, — ее лечащим врачом. Борьба за жизнь Милы и ребенка сделала мужчин друзьями. Родившуюся тогда девочку в честь матери также назвали Милой. И теперь она — его любимая пациентка.

Нет, даже больше, чем пациентка. Людмилочка — его прошлое, которое преследует его по пятам, не давая забыть о совершенных ошибках, которые он теперь ни за что не позволил бы себе допустить, пусть даже они и совсем мелкие… До сегодняшнего дня.

А что такое страшное, собственно говоря, случилось? Возможно, он допустил непозволительную вольность при разговоре с Людмилочкой. И что? Да он по возрасту своему и по званию семейного врача имеет на это право. Пилюли бывают и горькими, а лечиться-то все равно надо. Ничего, потерпит своенравная и гордая барышня, зато жива останется. Ершистая больно, вся в дядюшку. Тот тоже любит права качать.

Ну что ж, эта взбалмошная девица уже, наверное, готова к разговору?

Николаев отодвинул пустую тарелку и принялся за кофе. Как же мало еды нужно человеку, чтобы получить необходимый заряд энергии. Всего одна тарелка полезного супчика — и он сыт, бодр и готов к тяжелому разговору. А изобилие деликатесной пищи, которой заставлен стол, только отняло бы энергию. И вместо бодрствования он бы ощущал сонливость и недовольство собой. А заодно и всем миром, и возникшей ситуацией, которую в любом случае придется разрешать.

Довольный собой, Николаев вышел из кухни с чувством еще одной маленькой победы, одержанной над своими желаниями и страстишками.

Глава 9

И все меняется в единый миг

Войдя в спальню Милы, он подошел к кровати и сел в кресло. Мила сердито глянула на доктора и тут же отвернулась, делая вид, что не желает разговаривать.

«Насупилась, нахохлилась, — думал Николаев, улыбаясь одними глазами. — Она, видите ли, оскорблена до глубины души! Натворила дел, а теперь я же еще и подход к ней должен находить, чтобы не обидеть своей помощью».

Николаев верил, что помогать нужно не тому, кто нуждается в помощи, а тому, кто о помощи просит. Людмилочка сама его пригласила и, похоже, совсем не затем, чтобы сообщить, что она наркоманка. Видимо, пока не совсем осознала, в какую ловушку попала. Тогда о чем она хочет с ним поговорить? В какую еще трясину вляпалась? Неужели есть что-то, что может быть посерьезнее пагубной зависимости? Теперь он вынужден поиграть с ней в дурачка, раз умудрился так опростоволоситься.

— Прости меня, девочка, дурака старого. Совсем от страха разум потерял, — жалостливым тоном начал хитромудрую речь Николаев. — Я так люблю тебя! Как родную дочь. Поэтому переживаю. Тоже как за родную. Испугался, что ты не сразу заговорила о своей проблеме, а издалека. Ну и подумал о самом страшном, что могло случиться. Да и случается сплошь и рядом с нынешней молодежью. Сколько их уже погибло от этой дряни! Я считаю, что в таком вопросе лучше перебдеть, чем недобдеть. Вот и наломал дров со своей сверхбдительностью — тебя, старый дурак, обидел.

Мила повернулась к Николаеву. Словно только и ждала момента, когда тот начнет извиняться. Несмотря на резкий и вспыльчивый характер, она довольно отходчива, если, конечно, беспредельная самоуверенность в своей правоте не застит глаза. У нее и так-то тяжело на душе, а тут он со своим оскорбительным диагнозом, ну как не вспылить?

Однако учитывая, что он ее любит и его довольно опрометчивое заявление вызвано исключительно страхом за нее, Николаева, такого-сякого да разэтакого, все-таки можно простить, тем более что сам он уже осознал свою ошибку и просит у нее прощения. Кого тогда и прощать, если не близких и любящих нас людей?

— Дядя Сема, уж от кого, а от тебя не ожидала. Да как ты только мог подумать, что я способна связаться с наркотой?! — возмущалась Мила, роясь в своей бездонной сумке. — Да где же они? Нашла. Вот, полюбуйся, — она передала Николаеву пластиковую баночку. — Единственное, что я сейчас принимаю: новомодные антидепрессанты, которые могут себе позволить лишь очень обеспеченные.

— Это которые так называемая «золотая молодежь»?

— Мне их посоветовала Катюха, — пропустила мимо ушей реплику Мила.

— С каких пор она стала твоим лечащим врачом? — поморщился Николаев, разглядывая этикетку. — Первый раз вижу подобный препарат.

— Катюхе родственник из Штатов привез, там все богатые его принимают. Кроме этих таблеток я пью еще витамины, которые ты же мне и прописал. И вообще, дядя Сема, ты знаешь меня с самого детства, я у тебя выросла на глазах. Мой дядюшка и ты — единственные самые дорогие и близкие мне люди на свете. И как у тебя язык повернулся!

— Виноват, детка, кругом виноват, — тяжело завздыхал Николаев, украдкой наблюдая, как Люмилочка отходит от гнева и начинает успокаиваться. — Может, поговорим, если не возражаешь? — робко предложил он, открывая баночку и вытряхивая на ладонь несколько таблеток. — Проверю на всякий случай, что за чудо-юдо такое. Может, я уже от жизни отстал? А ты рассказывай, рассказывай, что хотела, раз я уже здесь. Не стоит откладывать в долгий ящик: проблемы должны решаться по мере поступления и желательно сразу. У любой сложной загадки судьбы есть своя отгадка, а то и не одна. Тот же, кто считает, что неразрешимые проблемы существуют, поневоле сам ограничивает свои возможности в восприятии окружающего нас мира.

— Вот как раз об окружающем нас мире я и хотела с тобой поговорить. Всегда ли человек может со всей уверенностью сказать, реальный его окружает мир или нет? Может он его спутать со сновидением?

У Николаева от неприятного предчувствия засосало под ложечкой.

— Продолжай, детка, я тебя внимательно слушаю, — произнес он, не показывая Миле начинающей охватывать его печали.

— Допустим, я вижу сон, в котором происходят какие-то события. Я являюсь не только участницей этих событий, но там все на мне зациклено. То есть я там главное действующее лицо. И в этом сне я совсем не уверена, что вижу сон. Для меня все, что там происходит, — самая настоящая реальность. Потом я просыпаюсь и понимаю, что произошедшее со мной во сне сном совсем не является. А это самая настоящая явь. Так как я помню все нюансы происходящего, как будто это случилось вот только что.

— И теперь ты хочешь знать…

— Да, я хочу знать: сон это был или реальность?

— А сама ты как думаешь?

— Я уже устала думать. Голова раскалывается от версий и догадок. И если ты не поможешь, просто сойду с ума.

Николаев почувствовал, что его печаль подняла голову и прислушивается к разговору.

— Ты хочешь понять произошедшее с тобой, если это была реальность. А если это был сон, то разгадать его.

— Ну примерно так.

— Психология утверждает, что наше таинственное подсознание показывает во сне самый катастрофический ход происходящих событий, — глубокомысленно изрек Николаев.

— Вот именно. Мне совсем не хочется попасть туда снова, поэтому хорошо бы понять, что это было на самом деле.

— Существует мнение, что сон — это наша маленькая смерть. Я же предлагаю считать его твоей второй жизнью, неким отражением внутреннего бытия. Как — подходит?

— Ничего себе! Хороша же у меня вторая жизнь! — возмутилась Мила. — Да у меня просто не может быть такого мрачного внутреннего бытия. Я в полном замешательстве. И пока не готова назвать столь яркие воспоминания сновидением. Скорее всего это самая что ни на есть реальная действительность.

— Ты хочешь сказать, что в реальной действительности у тебя может быть такое мрачное бытие и ты живешь двойной жизнью? — огорошил Николаев вопросом.

— Нет, конечно! Не живу я никакой двойной жизнью! Жизнь у меня одна-единственная… Тогда где я была эти два дня?

— Это у тебя надо спросить.

— Сначала я попала в жуткую аварию. Каюсь, ехала с огромной скоростью. И вдруг вижу, как мне навстречу по встречной полосе несется фура. Я даже затормозить не успеваю, как из-за фуры выскакивает мотоциклист в черном шлеме и мчится прямо на меня. За несколько метров от машины он резко разворачивается и падает набок. Его юзом тащит прямо под колеса моей машины. Все происходит за считаные мгновения. Раздается сильный удар, меня выбрасывает из машины. Затем взрыв. Последнее, что я помню, — мой горящий красный «Бентли».

— Неужели?! А как ты тогда объяснишь то, что сюда меня привезли именно на твоем красном «Бентли», на котором я не заметил ни единой царапины?

Мила сердито уставилась в потолок.

— Не хочу показаться циничным, но, по-моему, ты сама ответила на свой вопрос. Будем считать, что этот фрагмент твоих воспоминаний все же является сном.

— Допустим, — нехотя согласилась Мила.

— Что тебя беспокоит еще?

— После аварии… — Мила взглянула на Николаева и осеклась, — которой, как оказалось, не было, я попала в тайгу. И там чувствовала себя ужасно: болело все тело, раскалывалась голова. Как после аварии. А еще меня там взбесило, что у меня не было ни маникюра, ни педикюра. Нет, ну ты представляешь меня без маникюра и педикюра?! Короткие грязные ногти и никакого лака! — возмущалась Мила и по реакции Николаева, вдруг снова заморгавшего и нервно поправившего очки, со всей ясностью поняла, как глупо это звучит, но уже не могла остановиться: — Да, так и было! А вокруг незнакомые люди. Видимо, похитители. Я скандалила с ними и требовала, чтобы меня отправили домой.

— А что они?

— Кормили меня яблочным пирогом. Я съела огромный кусок, не опасаясь растолстеть, так как была уверена, что сплю.

— Значит, пока ты спала и находилась во сне, ты была уверена, что спишь. А теперь, когда ты наконец проснулась, уверена, что это был не сон. Скажи, а сейчас ты спишь или находишься в реальности?

— Сейчас я нахожусь в своей квартире. Маникюр, педикюр и прическа — все на месте. Но тогда я была в тайге. И отлично помню бородача, который…

— Ты помнишь кого? — переспросил Николаев.

— Бородатого мужчину, — произнесла Мила, чувствуя, что чем больше рассказывает, тем глупее выглядит.

Николаев угрюмо молчал, и она вдруг осознала, что говорить больше не о чем. А то, что она уже поведала, совсем не важно и ничего не значит. Мила отвернулась. Силы ее покинули, нервы — в клочья. Может, потому и слезы по щекам в три ручья? Не слишком ли много она плачет последнее время?

— Почему ты мне не веришь? — всхлипнула Мила. — Я рассказала все, как было. Это не сон. Я же все помню: и эту страшную тайгу, и этих людей. А еще помню, как он… — Мила запнулась, вспомнив долгий поцелуй, касание лица мягкой, словно шелк, бороды, породившие чудесные ощущения эйфории и… нестерпимое сексуальное желание.

Вот уж никогда не думала, что бородатые мужчины такие притягательные. Слезы мгновенно высохли, и на душе, как ни странно, потеплело: хоть что-то приятное осталось от этой непонятности. Жаль только, что переспать она с ним не успела. Ну почему все ее сексуальные сны прерываются на самых интересных моментах?

— Что — «он»? И кто этот «он»? — спросил Николаев.

Ну уж нет, о таких воспоминаниях лучше помалкивать! И вообще зря она разоткровенничалась. Все одно ничего хорошего из этого не получилось.

— Дядя Сема, лучше скажи, чем ты сможешь мне помочь?

— Изволь, голубушка. Мы можем, например, разобрать в отдельности каждый фрагмент твоего так называемого — пока мы не выяснили истины — сна. Без эмоций, конечно. Только реальные факты. Во-первых, тайга. Ты уверена, что находилась именно в тайге? Может, ты видела сосновый бор в ближайшем пригороде? Ты раньше-то когда-нибудь бывала в настоящей глухой тайге?

— Бывала. И не могла ошибиться. Прекрасно помню эти высоченные вековые сосны, даже запах тайги. Во мне это осталось на всю жизнь, с восемнадцати лет. Тогда я страдала от отсутствия понимания близких и друзей, пыталась избавиться от жесткого контроля, что сделало меня неуправляемой. Обидевшись как-то на весь белый свет, решила устроить себе — но больше окружающим — экстремальную встряску: исчезла на месяц из поля их зрения. Где меня только не искали! Подключили даже соответствующие органы. А я в это время ехала автостопом. Куда глаза глядят. Даже вспоминать жутко. Ничего не боялась… Не то что теперь.

Мила почувствовала, как от волнения кружится голова, поэтому прервала рассказ, чтобы немного перевести дух.

— Тебе плохо? — всполошился Николаев. — Может, отдохнешь?

— Нет-нет. Через несколько дней в экскурсионном бюро какого-то небольшого городишки я купила недорогую путевку с двухнедельным — прикинь: пешим! — походом по тайге и обратным возвращением в лагерь по узкоколейке. Захотела экстрима — и получила его по полной программе. До сих пор вспоминаю подробности, словно это было вчера: неподъемный рюкзак с сухим пайком и палаткой, звездные ночи у костра, заброшенная в тайге крохотная деревушка на берегу речки с ледяной водой; там мы истопили чудную баньку после многодневного шатания по лесу. Да, кстати, банька во сне тоже была.

«А еще всплывает в памяти романтичный бородатый инструктор-проводник, который на меня совсем не обращал внимания», — подумала Мила.

И тогда она вознамерилась во что бы то ни стало влюбить его в себя. А как это сделать? Решила, что самый короткий путь до любви — через ненависть. Пошла, так сказать, ва-банк: как только углубились в тайгу, принялась изводить его капризами, отказывалась выполнять указания, шла за ним не гуськом, как вся группа, а неутомимо мчалась впереди инструктора, не только полностью игнорируя его главенство, но беся и поражая своей выносливостью.

У молодого синеглазого бородача осталось только два пути: или вернуться на базу и расписаться в собственной несостоятельности, или влюбиться без памяти в эту чертову стерву. Он выбрал второй. Любовниками они стали, как только вернулись на базу. Но тут же расстались. Бородач казался Миле интересным лишь в условиях тайги. А вот в ее великосветскую жизнь он совсем не вписывался.

— Никто не знает о моем небезопасном путешествии. Кроме тебя, конечно. Но ты ведь слово дал, что никому не выдашь меня? Дядюшке лучше не знать правды, это не для его беспокойного сердца. Я тогда наплела ему, что пряталась у подруги.

— Уговор дороже денег. Итак, это первый рассмотренный нами факт. Ты довольно долго пробыла в тайге и запомнила подробности, а потому и неудивительно, что она тебе снится. Это ведь не единственный твой сон про тайгу? Ты и раньше мысленно возвращалась туда?

— Да, — призналась Мила. — Но сны быстро забывались. Не то, что этот.

— Человек может видеть во сне и детство, и юность, и будущее. Что-то когда-то с ним уже происходило, что-то домыслило его подсознание, пока сознание дремало. А кое-что — и это называется вещим сном — предстоит еще испытать.

— Зачем?! — всполошилась Мила.

Она вдруг вспомнила разговор с дядюшкой, который в воспитательных целях собирался отправить ее в глушь. Но ведь это же только шутка. Он, значит, пошутил, а ей теперь расхлебывать?

— Ну, голубушка, кто узнает тайну сна, тот узнает тайну мозга, — важно заявил Николаев. — Подобное объяснение может быть ответом на твой вопрос о тайге?

— Не знаю. Не уверена. А как же тогда яблочный пирог?

— Что ж тут удивительного, если голодный видит во сне любимое лакомство?

— Все равно это было наяву, — упрямилась Мила.

— А ты реально представляешь, сколько нужно времени, чтобы добраться до тайги, побыть там какое-то время, затем благополучно вернуться назад, прямо в собственную постель?

— Если на вертолете, то за пару дней управиться можно, — почти шепотом произнесла Мила и снова подумала о дядюшке.

— А как насчет того, — не слушая ее, продолжал Николаев, — что, находясь в тайге, ты в это же самое время отплясывала на глазах у многочисленных гостей на вечеринке в честь дня рождения своей лучшей подруги Катерины? Причем вечеринку эту ты сама же для нее и устроила в качестве подарка. Гульбище продолжалось двое суток. Но самое захватывающее зрелище случилось после вечеринки. Когда ты неизвестно по какому поводу затеяла грандиозный скандал и избила Катерину, после чего тебя в невменяемом состоянии доставили домой. И как это ты только все успела?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — разозлилась Мила. — Не была я ни на какой вечеринке. В это время я находилась в тайге. И вообще, дядя Сема, что ты опять себе позволяешь?!

— Дорогая моя девочка, это не я говорю и не я себе позволяю. Об этом теперь пишет вся желтая пресса, причем со всеми подробностями, смакуя детали ссоры и последующей за ней драки. Половину они, конечно, сами придумали, но факт остается фактом: ты была на вечеринке и избила или ударила — тебе лучше знать — свою лучшую подругу.

— Чушь собачья! Я прекрасно помню все, что со мной происходило за эти два дня. Могу рассказать до мельчайших подробностей.

— Вот это-то и странно. Ты до мельчайших подробностей готова рассказать о том, чего не было, но совсем не помнишь ничего из того, что было на самом деле.

— Наичистейшей воды клевета! Да я их засужу, заставлю публично извиниться, а затем куплю с потрохами и уничтожу!

— А что ты сделаешь с полусотней свидетелей, которые тоже были на той вечеринке?

— Нет, что-то здесь не так! Всему можно найти объяснение, надо только хорошо подумать… Может, это был кто-то другой, а не я? Кто-то, похожий на меня? Например, мой двойник. Я — известная личность, многие мечтают быть похожими на меня. Мало ли сумасшедших фанатиков на свете? Фанаты — тени знаменитостей. Без них тоже не обойтись, так как именно они помогают создавать шумиху вокруг своих кумиров бурным обожанием и неадекватным поведением. И никуда от них не деться: где мясо — там и мухи… Ведь может же такое быть?

— На свете действительно может быть все, что угодно, — философски заметил Николаев. — Здесь есть только одно «но». Это была именно ты. И ты тоже сможешь себя узнать и как следует разглядеть, если включишь телевизор. Сегодня с раннего утра тебя показывают по всем каналам. Как, впрочем, и вчера, и позавчера, и месяц назад, и год. Ты всегда являешься гвоздем сезона. Я даже ненароком подумал, что этот скандал ты учинила специально для того, чтобы взбодрить заскучавшую без сенсаций публику. Ты себе не изменяешь.

Мила схватила на прикроватной тумбе пульт и включила телевизор, висящий на стене напротив кровати. И тут же на огромном экране увидела себя, вцепившуюся в волосы Катюхи. Сцена драки выглядела настолько дико, что Мила натянула на лицо покрывало, оставив открытыми только огромные изумленные глаза, вперившиеся в экран. Катастрофа! Если бы она таскала за волосы кого другого, это с натяжкой, но все же можно назвать пиаром. Но Катюху…

— Это действительно я! Как же так, почему я ничего не помню?

Она дослушала убийственный комментарий к транслируемому ролику, выключила телевизор и закрыла глаза. Голова кружилась не только от плохого самочувствия, но и от увиденного.

— Все равно я не могла этого сделать, — предприняла слабую попытку сопротивляться Мила. — Почему тогда я ничего не помню?

— Может, потому и не помнишь, что хочешь поскорее забыть, — грустно произнес Николаев, вытирая носовым платком стекла очков и пытаясь не встретиться взглядом со своей подопечной. — Иногда легче поверить в свой сон, нежели в действительность.

Ему искренне жаль эту, по сути, очень умную и в то же время такую глупую девушку, возомнившую о себе невесть что, уверенную в своей безнаказанности и вседозволенности. Может, потому ее передачи для молодежи слишком откровенны и даже вульгарны? Они рекламируют и восхваляют искусственные потребности, придуманные с жиру бесящейся беспутной «золотой молодежью».

При этом пороки и преступные желания возводятся в степень добродетели, а потому способны напрочь заглушить в любой молодой душе доброе начало. И в конечном счете привести к неминуемому злу. Неужели она сама этого не видит и не понимает? Ведь это же так очевидно! Именно вседозволенность в действиях и в мыслях привела Людмилочку к печальным последствиям. Будет ли это для нее уроком, кто может знать.

— А если это все-таки была не я на пленке? Это, конечно, не фотомонтаж, но должно же быть какое-то объяснение происходящему со мной? — Мила никак не хотела сдаваться, цепляясь за самые невероятные предположения. — Ну, пожалуйста, дядя Сема, помоги мне! Давай хотя бы ненадолго предположим, что я не сошла с ума. И все так, как я рассказала. Хотя бы попытаемся. Кто, как не ты, лучший из лучших, умный из самых умных, может помочь мне понять происходящее?

«Нет, детка, — думал Николаев, которого уже объяла печаль по поводу утвердившегося мнения о душевной болезни Людмилочки, перешедшей ей по наследству от матушки. — Ты даже сама не представляешь, как ты больна! Да еще эта зависимость, которая усугубляет и без того твое слабенькое здоровье. И если тебя срочно не лечить… Предстоит серьезнейший разговор с твоим дядюшкой. Мне одному это не под силу».

Но Мила смотрит на доктора с такой надеждой, поэтому Николаев просто не имеет права не только отказать в прозвучавшей просьбе, но даже позволить себе и дальше думать, что сомневается в здравости ее душевного состояния. В конце концов, он лишь человек и тоже может ошибаться.

— Изволь, девочка моя, будь по-твоему, — согласился Николаев.

— Если предположить, что все, что я рассказала, правда, — Мила села на кровати, подложив за спину подушку и стараясь не обращать внимания на головокружение, — то сам собою напрашивается вывод: значит, это очень кому-то нужно. Но кому и зачем? И при чем здесь какая-то там тайга? Почему я оказалась именно в тайге, а не в ближайшем пригороде, где это похищение или злобную шутку проще организовать? Я пока не рассматриваю вопрос, как меня вообще умудрились изъять откуда бы то ни было, ведь со мной постоянно находятся охранники? Может, следует сначала у них спросить, как и где они меня упустили из виду?

Мила закрыла глаза и бессильно опустила голову на подушку.

— Они привезли тебя с вечеринки пьяную и почти без сознания. Настя рассказала. Кирилла ты с собой не брала, он ждал тебя дома.

Николаев только по инерции продолжал разговор с Милой — учитывал ее болезненное состояние и не хотел обидеть невниманием.

— Но если, несмотря ни на что, предположить, что я в это время была в тайге, а не на той злосчастной вечеринке? — Мила поднялась и села, спустив ноги с кровати. Она не хотела сдаваться и цеплялась за подводившую ее память, как за соломинку. — Ведь я до мельчайших подробностей помню шум раскачиваемых ветром высоченных сосен, незабываемый запах хвои. И совсем не помню никакой вечеринки. Я прошу тебя, дядя Сема, ну давай рассмотрим еще какие-нибудь варианты. Пожалуйста! Я совсем запуталась.

— Хорошо, рассмотрим факт попроще. Ты упоминала об отсутствии у тебя в тайге маникюра и педикюра, — согласился Николаев.

— Да, это было просто ужасно, когда я увидела свои ногти… — начала было Мила с воодушевлением, но тут же осеклась. — Правда, теперь у меня все на месте. Ничего не понимаю. Сначала обрезали мне ногти, а потом снова нарастили? — Мила вытянула перед Николаевым ухоженные пальчики с потрясающе дорогим профессионально сделанным маникюром, украшенные кольцами с бриллиантами.

— А это — ответ на твой вопрос? Тогда продолжим дальше. Что у нас осталось? Реальная головная боль, усталое избитое тело с кровоподтеками после драки ты сама догадываешься с кем. Что еще?

Николаев смотрел на окончательно павшую духом Милу, поражаясь ее сходству с матерью, и думал о том, что, к сожалению, психопатия, а попросту — психическая ненормальность, обычно наследственно обусловлена. Яблочко от яблоньки недалеко падает. И теперь, чтобы вылечить тело, нужно прежде всего вылечить душу.

— Ты очень устала, Людмилочка. Да и мне не мешает отдохнуть, — сказал Николаев, размышляя: «Как же мне не терпится проверить этот весьма подозрительный препарат, который подсунула тебе твоя разлюбезная подруга. Уж не он ли стал причиной твоего неадекватного поведения и галлюцинаций? А пока хорошо бы тебя, дорогая, изолировать от общества. Чтобы ты чего ужаснее не натворила. Раздвоение личности, психопатия со зрительными галлюцинациями, отягощенная наркоманией, — хуже может быть только смерть».

— Сейчас я сделаю еще один укол, и ты хорошо выспишься, отдохнешь. А завтра, с новыми силами, мы с тобой продолжим наш разговор о том, что было и чего не было. Я тебя уверяю: мы во всем разберемся и примем самое правильное решение. Хотя утром ты и сама поймешь, что тебе все только приснилось. И еще у меня к тебе просьба: не принимай эти таблетки, пока я их не проверю, хорошо?

— Да без проблем. Боишься, что я к ним привыкну? Плохо же ты меня знаешь! Слушай, а как же скандал? Ведь он-то реальный, если о нем все газеты пишут и по всем телеканалам показывают.

— Кому как не тебе знать способы превращения отвратительных скандалов в телешоу. Сама же мне когда-то говорила, что только благодаря желтой прессе живут звезды, — философствовал Николаев, делая Миле успокаивающий укол. — Желтая пресса просто разорится, если начнет печатать о звездах лишь хорошее. Плохая слава — самая громкая. Наши люди любят сначала поругать, осудить, а затем — пожалеть. И потом, почему ты так расстраиваешься, ведь это не первый твой скандал и не последний? Не правда ли?

— Правда — вещь относительная. И зависит от того, кто ее излагает, — улыбнулась Мила, чувствуя разливающееся по телу тепло и желанное успокоение. Она закрыла глаза и растворилась в наступившем наконец-то умиротворении, телесном и умственном.

Глава 10

Самое тяжелое на свете — пустой карман

Пока Мила приходила в себя после фантастических приключений, Кирилл занимался своим великолепным телом — единственным богатством, надеждой на светлое и счастливое будущее. Его любимый тост «Выпьем за то, чтобы наши потребности обалдевали от наших возможностей» стал одновременно и его жизненным кредо. Только такой представлял он свою будущую счастливую жизнь, а потому стремился к ней всеми путями и дорожками, как прямыми, так и откровенно витиеватыми.

Тренажерный зал, бассейн, ароматический массаж успешно подготовили идеальное тело Кирилла к ненавистному романтическому свиданию, а самый лучший салон красоты завершил образ нереально соблазнительного молодого человека, прекрасного и желанного от макушки до кончиков ногтей с маникюром и педикюром.

Осталось только проехаться по самым дорогим и модным бутикам, накупить кучу одежды и обуви на все случаи жизни. Несмотря на то что шкафы ломились от обилия вещей, Кирилл частенько, особенно после ссор с Милой, в качестве компенсации за унижение быть зависимым от женщины баловал себя дорогими подарками. Он покупал костюмы от самых модных дизайнеров, роскошные украшения с бриллиантами работы знаменитых ювелиров, удобную и стильную обувь, которую могли себе позволить только очень обеспеченные люди.

Как истинный ценитель красивых вещей, Кирилл мечтал побывать в европейских столицах, чтобы пополнить свой и без того богатый гардероб потрясающими шмотками мировых законодателей моды. Но Мила его пока не брала с собой, когда выезжала за границу. На его вполне разумный вопрос она неизменно отвечала: «Я еду отдохнуть. А от чего устал ты?» Кирилл от злости скрипел зубами, однако не позволял себе даже намека на недовольство, так как ему запрещал это статус жиголо, с которым он собирался вскоре расстаться лишь ему одному известным способом.

Но более всего Кирилла возмущали поездки Милы на ее виллу, расположенную на Атлантическом побережье в Майами-Бич, без него, любимого. С тех пор как он увидел эту виллу на фото, она снилась ему каждую ночь и превратилась в наваждение, несбыточную мечту, грезы наяву и во сне. Он часто представлял себя плавающим в бассейне, окруженном экзотическими растениями и величественными пальмами, тогда как юная прелестница-брюнетка уже с нетерпением ожидала его на белоснежной яхте у причала.

Да-да, именно очаровательным умным брюнеткам Кирилл отдавал предпочтение. И снова сознание услужливо рисовало заветную картинку: кто, как не он, великолепный красавец с лицом ангела и фигурой Аполлона, достоин стать единоличным хозяином сказочной виллы и не менее живописной яхты? Однако как эту фантастику сделать явью? Соблазнительные мечты незаметно привели его к коварным планам, осуществить которые он готовился в самое ближайшее время и ждал только подходящего случая.

Кирилл возвращался домой, почти удовлетворенный временем, потраченным на исполнение собственных потребностей и прихотей. На все про все у него ушло пять часов. Он ехал по улицам прекрасного города в великолепном автомобиле и считал, что его жизнь вполне удалась. И это благодаря себе самому, такому красивому, умному и предприимчивому.

Судьба всегда дает шанс, надо только его не упустить. И он не упустил. Более того, он приложил мыслимые и немыслимые усилия, чтобы первая встреча с Милой Миланской, звездной королевой светского мира, стала судьбоносной. Как для него, так и для нее, разумеется.

Он не любил излишне стеснительных особ, закомплексованных и предсказуемых тихонь, ничем не примечательных, а потому и ничего в своей жизни не добившихся. Они не вызывали у него никаких эмоций, никаких желаний. Серость — не для него. Зато яркая, вызывающе дерзкая и высокомерная Мила Миланская сразила его с первой встречи, напрочь вытеснив иные мысли и чувства. Он возжелал ее так страстно, что готов был на все, лишь бы привлечь королевское внимание знаменитой теледивы.

Кирилл не считал эту встречу случайной. Он заслужил ее как награду за то, что прошел и огонь, и воду, а может, и медные трубы. Именно такие препятствия нужно преодолеть, чтобы попасть стриптизером — что являлось очень большой удачей для совершенно безвестного молодого человека из глубинки — в знаменитый закрытый элитный женский клуб под многообещающим названием «Соблазн». Клуб для посвященных, для элиты великосветского мира, для небожительниц. Членство в клубе стоило баснословно дорого, поэтому сюда могли попасть лишь самые состоятельные дамы.

Только для избранных в клубе постоянно проводились эксклюзивные аукционы по продаже красивых молодых мужчин. Клуб получал баснословные прибыли, а у выкупленного счастливчика появлялась реальная возможность занять одну из высших планок благополучия в капризном и непредсказуемом мире грез. Молодые люди как бабочки на огонь слетались сюда, но только единицы получали работу. В дальнейшем счастливчикам оставалось лишь удачно понравиться. И тогда весь мир ложился к их ногам. Они получали все и сразу, и им больше не нужно было беспокоиться о своем будущем.

Ах удача, золотая рыбка! Крутится, вертится вокруг крючка с червячком, касается наживки, а заглотнуть не решается. Бьет червячка хвостом, вот уже и приглядела, уже и рот открыла, чтобы цапнуть. Но вдруг вильнула хвостом и поминай как звали — уплывает в глубины вод: не понравился червячок, не того калибра, видите ли.

Однако если рыбка в образе скучающей искательницы приключений на свою голову все же попадала на крючок и жиголо приживался, считалось, что он вытянул счастливый билет и автоматически становился хозяином жизни. Своей по крайней мере. И тогда получал то, о чем только мог несмело мечтать: чудесную квартиру, модную машину, праздную обеспеченную жизнь и страстную любовь богатой дамочки не важно какого возраста, так как чем она богаче, тем для него моложе и привлекательнее. А если к тому же и денег совсем не считает, то чего еще и желать-то? От добра добра не ищут. Живи, пацан, да радуйся!

Единственное, что отдавал счастливый избранник за все эти прелести богатой и красивой жизни, — свободу.

Но о какой свободе вообще может идти речь, когда у тебя ни гроша за душой. Кому нужна свобода быть бедным? В лучшем случае тебя ждет жизнь посредственно образованного, много и трудно работающего человека, идущего одной дорогой со многими миллионами других людей, которых пугает возможность остаться без средств к существованию. И они вынуждены каждое утро рано вставать и идти на работу за мизерную зарплату, которой ни на что не хватает и никогда не будет хватать.

Кирилл не хотел, чтобы деньги, а вернее, их отсутствие, управляли его чувствами, порождая самые низменные из них — страх остаться бедным, зависть к богатым, а также ненависть и злобу, направленные против себя самого, не преуспевшего в жизни. Что может быть хуже?

Именно на такой аукцион для избранных и посвященных пожаловала однажды бесподобная и неподражаемая звездная светская львица Мила Миланская. Она только что рассталась с очередной любовной игрушкой, а потому ужасно скучала и страдала от одиночества. Кирилл понимал, что судьба проявила к нему благосклонность и устроила встречу с мечтой. Надо только ухватить эту золотую птицу удачи за хвост. Впервые он увидел Милу в роскошном глянцевом журнале и с тех пор лишился покоя.

Эксклюзивный аукцион в этот вечер устраивался только для двух весьма важных покупательниц: знаменитейшей и непревзойденной Милы Миланской и ее подруги, прелестной голубоглазой брюнетки. Но Кирилл видел лишь Милу — лучшую, на его взгляд, представительницу великосветского общества.

Девушки сидели за столиком и, пересмеиваясь, наблюдали за выходящими на подиум кандидатами в жиголо. При появлении Кирилла они заметно оживились и бурно принялись обсуждать его достоинства.

Именно достоинства, потому что никаких недостатков у танцора просто не было и быть не могло. Его великолепное тело извивалось в чувственных движениях и заставляло богатых до неприличия дамочек грезить наяву. Кирилл не сводил пристального взгляда с Милы, которую, несомненно, заинтересовал. Он знал, что нравится ей. Не мог не нравиться, потому что даже сам от себя приходил в неописуемый восторг.

Как и все мужчины, Кирилл любил прямолинейные комплименты, а девушки не стеснялись выражать эмоции. Между ними даже разгорелся спор, кому он достанется. Кирилл понял, что нужно немедленно что-то предпринять. Такого удобного случая может больше не представиться. Сейчас у него только одно-единственное желание — быть купленным Милой Миланской.

А если ее подруга окажется более предприимчивой, и он не достанется той, из-за которой не спит по ночам? Никак нельзя допустить подобного. Его цель — самая крутая блондинка, пусть даже и излишне худосочная на его вкус, зато с самым большим мешком денег. Однако по условиям аукциона танцор не имеет права — пока за него не внесут плату — спускаться с подиума к клиенткам и разговаривать с ними.

Кирилла охватила паника: тогда как еще привлечь ее внимание, ведь нет никаких гарантий, что он достанется именно Миле, даже если ей очень понравился. Стриптизер — лишь товар, хозяйкой которого становится та, что больше заплатила. Еще немного — и танец закончится, а он будет горько сожалеть, что не сумел воспользоваться представившейся возможностью. Но всегда лучше что-то сделать и сожалеть, чем не сделать и сожалеть тоже. И Кирилл решился.

Он шел на реальный риск потери всего, чего успел достичь. Непыльная и нравящаяся ему работа в клубе приносила хоть какой-то доход. А известность и популярность среди богатых дамочек добальзаковского, бальзаковского и далеко за бальзаковского возрастов позволяли ему носить корону самого обаятельного, искусного и ужасно дорогого обольстителя. Если он проиграет сейчас, Мила так и останется неосуществимой мечтой.

Как бы там ни было, а риск — благородное дело. Или ты теряешь все, или все получаешь, сразу. Кирилл верил, что основной причиной, по которой большая часть людей небогаты, — это то, что они очень боятся проиграть. А ведь неудача — часть дороги к успеху. Люди, избегающие неудач, избегают и успехов. Кирилл мысленно перекрестился и с замиранием сердца сошел с подиума.

Девушки переглянулись и в недоумении уставились на него, так как не помнили случая, чтобы стриптизер спускался в зал. Здесь это было табу. Их поразила его дерзость, и они с еще большим вниманием принялись ощупывать его опытными заинтересованными взглядами, придавшими ему уверенности и подтвердившими правильность выбранного решения.

Не прекращая чувственного танца, Кирилл направился к Миле. Охранники, стоящие в отдалении возле входной двери, опешив от его дерзости, замешкались на какие-то секунды, после чего предпринимать что-то уже было поздно, так как Кирилл слился с Милой в танце, крепко прижав ее к себе. Он вдруг ощутил, как гибкое изящное тело светской дивы поддалось и обмякло в его руках, а глаза затянуло поволокой.

«Да она уже готова на все, — весело подумал Кирилл. — Если и дальше так пойдет, хлопот с ней не предвидится. Как раз то, что нужно. Теперь она полностью в моей власти».

Эта мысль породила в нем непоколебимую самоуверенность, и он впился в ее губы страстным поцелуем, ставя жирную точку в дерзкой, но имеющей сногсшибательный успех выходке.

«Теперь она от меня не оторвется, пока не выпьет до дна. И я напою ее таким блаженством, какое ей никогда в жизни не приходилось испытывать», — торжествовал Кирилл, глядя после долгого поцелуя в огромные сияющие от счастья глаза Милы.

Охранники сами не решились подойти к столь знаменитой и важной особе, как Мила Миланская, поэтому к увлеченной друг другом парочке уже мчался на всех парах озлобленный и испуганный одновременно хозяин женского клуба — великолепный Леон, сводник и развратник, а также тонкий искуситель и лучший друг всех скучающих богатеньких дамочек.

Если клиентка потребует морального и материального удовлетворения за поруганную честь, скандал мог разразиться грандиозный. Ведь никто не поймет этих женщин. Приходят вроде бы полюбоваться красивыми молодыми телами, а кто-то пожелает и выкупить понравившегося стриптизера на ночку-другую. И вдруг начинают претензии предъявлять: и это им не так, и то им не этак. Вот и вынужден Леон деньги возвращать, а стриптизера гнать в шею. В общем, сами не знают, чего хотят. Того и гляди разоришься или пойдешь по миру с этакими капризными великосветскими клиентками.

Мила, заметив приближающегося Леона и осознав, что она не в собственной постели, а в общественном месте, попыталась высвободиться из объятий стриптизера.

Кирилл же, которого вдруг на секунду охватили паника и страх, что она сочтет его поступок хамским и унижающим ее достоинство, уже с трудом понимал, что творит. Не обращая внимания на попытки вырваться, он крепко держал девушку в объятиях, слегка касаясь губами ее шеи, точно дразня, и почувствовал, как Мила почти затихла и уступает его бешеному напору. Кирилла несло, словно течением по реке, и остановиться он уже не мог: или вперед, надеясь, что куда-нибудь да вынесет, или — топориком на дно.

На этот раз он оказался победителем. Мила уладила все щекотливые вопросы и недоразумения с помощью золотой банковской карты и немедленно забрала добычу с собой, в чудесный мир грез и мечтаний.

Кирилл всегда гордился своими достоинствами, которых у него было не счесть, но особенно способностью удовлетворить любую женщину. Он обладал выносливостью бегуна на длинные дистанции, однако встреча с Милой несколько поубавила в нем уверенности, так как выложиться, чтобы понравиться ей, пришлось по полной программе. Наутро Мила мазала йодом его раны, нанесенные ее длинными и острыми ногтями, и веселилась от души: теперь ей не скучно, она нашла своего мужчину, которому по силам исполнить любые ее прихоти и желания.

Старик Плутарх прав: победившие спят слаще побежденных. И первые месяцы совместного проживания в квартире Милы Кирилл засыпал, как счастливый младенец. Еще бы, ведь у него появился реальный шанс на крутой зигзаг в так резко изменившейся судьбе. И этот шанс он не упустит — костьми ляжет.

А Мила вновь обрела вкус к жизни и получала удовольствие всюду, где ей только заблагорассудится, в любое время дня и ночи, не обращая внимания ни на какие условности: она не привыкла себе ни в чем отказывать.

Правда, у Кирилла на этот счет было собственное мнение. Будучи настоящим эстетом, он свято верил, что любовью следует заниматься с комфортом: на роскошной кровати с золотистыми простынями из нежнейшего шелка или на худой конец на эксклюзивном толстенном персидском ковре ручной работы и непременно перед старинным камином. В завершение сей живописной и завораживающей картины не помешают таинственный свет ароматических свечей с возбуждающими благовониями, приглушенная музыка и, конечно же, бокал дорогого французского шампанского.

Вначале ему показалось, что из них вполне может получиться гармоничная пара. Он даже надеялся, что при определенном везении станет для Милы тем единственным в жизни мужчиной, за которого она захочет выйти замуж.

Но быть как все — не ее амплуа. А потому под стать самой королеве должен оказаться и ее избранник. Иначе — зачем смешить народ? Богатая и самоуверенная Мила никогда не потерпит возле себя посредственность, а единственный козырь Кирилла — невероятная привлекательность, сопровождаемая безграничной активностью и неутомимостью в любовных играх.

Однако он не настолько глуп, чтобы надеяться лишь на свой талант обольстителя и дамского угодника. Нужно придумать нечто такое, что затронет струны ее души, и она поверит: именно он — тот самый, который на всю жизнь. Если же Кириллу не удастся расшифровать этот код доступа к ее любви, доверию и деньгам, придется использовать другие методы… Может быть, даже противозаконные. Не возвращаться же снова на аукцион? Об этом и речи не может быть!

Тем более после содеянного Леон его назад уже не примет: дерзкий жиголо — товар бракованный и подлежит уничтожению. Не физическому, конечно, хотя бока намнут изрядно. Хорошо, если калекой не оставят. В любом случае со столицей придется распроститься навсегда, а это смерти подобно, так как с его нереальной красотой на периферии ему не выжить. Как матери Кирилла когда-то.

Он сделал крюк и заехал на свою квартиру. Да, у него теперь есть чудесная двушка почти в центре столицы и иномарка последней модели — восхитительные подарки Милы. Но с условием, что он будет проживать не здесь, а вместе с ней. Там у него тоже своя комната, где он уединяется, когда у Милы возникает желание побыть одной… Вот только случается это крайне редко, поэтому свой хлеб Кирилл отрабатывает добросовестно и регулярно.

Да он и не возражает: за такие-то дары! Она открыла ему счет в банке на приличную сумму и постоянно его пополняет. Что еще нужно для счастья? Живи да радуйся, так как ты однажды рискнул — и вытянул счастливый билет. Вот только с радостью как-то не очень получается.

Кирилл прилег на кровать и закрыл глаза. За пять месяцев совместного проживания он пережил такие «страсти-мордасти», какие не испытывал за всю свою недолгую, но бурную жизнь. Особенно тревожными были дни, когда Мила открыто и неприязненно выражала недовольство и раздражение, вызванные любыми причинами: недомоганием, плохим настроением, желанием просто поиздеваться. Тогда Кирилл старался превзойти самого себя, чтобы ублажить Милу, умаслить, а также удовлетворить самые смелые эгоцентричные желания светской звезды.

Его даже передернуло от воспоминаний. Нет, здесь что-то не так. Ни одна приличная женщина не позволит себе таких чудовищных выходок. Она точно ненормальная, и к психиатру не надо ходить. Вернее, бегом к нему бежать и лечиться, лечиться…

Немало он видел нимфоманок, но Мила превзошла всех, вместе взятых. С этой одержимой психопаткой точно каши не сваришь. Придется самому о себе позаботиться. Одно несомненно — его терпение достойно вознаграждения. И наградой станет его последующая обеспеченная и безбедная жизнь. Уж он-то об этом позаботится и возьмет свое, действуя по принципу: «Мне чужого не надо, а свое не отдам… чье бы оно ни было!»

Зазвонил телефон, Кирилл взял трубку:

— Да, дорогая, уже еду. Буду через двадцать минут.

Он нехотя поднялся и подошел к зеркалу. Кирилл из тех мужчин, которые никогда не пройдут мимо своего отражения, не остановившись и не восхитившись собственным великолепием. Поправив уложенные волнами блестящие светлые волосы, задержал на себе пристальный влюбленный взор: просто невозможно оторваться от столь потрясающей красоты. Восхищение, восторг и поклонение — именно эти чувства появлялись у каждого при первом взгляде на него, а также у самого Кирилла перед зеркалом. Зрелище, конечно, не для слабонервных. Он прекрасно осознавал силу своей привлекательности.

«Совершенство природы! — Кирилл разглядывал себя с нескрываемым восхищением. — Такая красота не может принадлежать чудовищу. И она не будет ему принадлежать!»

Он мечтал о женщине, которая полностью посвятит себя и свою жизнь ему, единственному и неповторимому, принеся на алтарь его красоты все свои несметные сокровища. Подобный шедевр природы не должен остаться без щедрого подношения.

Налюбовавшись собой, он вышел из квартиры, заперев тяжелую сейфовую дверь на несколько надежных замков. Брутальный кроссовер «Ламборджини» золотистого цвета, приобретенный Милой специально для него, ждал Кирилла у парадного крыльца. Он сел в свою мечту и подумал о том, что, пока Мила отмокает в джакузи после своих безумных тусовок, ему удастся морально подготовиться к романтической встрече.

При слове «романтической» что-то внутри сжалось от неприязни, на лбу выступил холодный пот. «Словно в клетку к львице собираюсь, — подумал он. — И далеко не к светской».

Глава 11

Бунт на корабле

Проехав несколько кварталов и купив по дороге букет желтых роз, Кирилл подъехал к закрытой охраняемой территории парковой зоны, где находился мало-квартирный элитный особняк, облюбованный Милой для своего уютного гнездышка. Кроме пентхауса из семи огромных комнат Мила владела еще несколькими квартирами, о которых не считала нужным сообщать Кириллу, вознамерившемуся, однако, во что бы то ни стало узнать о них подробнее. Да и о других ценностях Милы также не мешает разведать. Авось когда-нибудь да пригодится.

Благополучно узнанный и приветствуемый охраной, Кирилл проехал на наземную парковку. Оставив машину, поднялся по широкой мраморной лестнице на третий этаж особняка и открыл дверь своим ключом. Вошел в фешенебельный холл, прислушался, затем, не спеша, обошел все комнаты. Роскошная антикварная мебель, бесценные картины известных художников, зеркала в золоченых рамах, отражающие гордую, надменную и тщеславную сущность хозяйки элитного жилища, — все поражало воображение Кирилла, так и не привыкшего к столь демонстративной вычурности. Зайдя на непривычно пустую кухню, он нашел подходящую вазу для букета.

Странно, что домработницы Насти, которая прилагалась к роскошному жилищу в качестве средства по уходу за этим пышным великолепием, а также источника умопомрачительных кулинарных изысков, дома не оказалось.

Он прошел в спальню, поставил вазу с цветами на прикроватную тумбу, затем разделся и лег на кровать, не прикрывая наготы. Слушая, как в ванной комнате плещется Мила, напевая довольно приятным голосом что-то проникновенно-лирическое о себе и для себя, любимой, засмотрелся на цветы, превратившие излишне претенциозную, как и сама хозяйка, спальню в уютный и романтический островок для влюбленных.

Прекрасная роза — символ любви. Восхитительная королева цветов — желтая роза. Королевские розы для самой царицы. Великолепная Мила знала толк в прекрасных цветах. И никакой другой цветок не мог так удачно ассоциироваться с ней, как эта желтая роза. И все-таки странно, почему Мила, выбравшая для себя цветок любви, не способна никого полюбить сама?

Не найдя ответа и не обладая способностью думать о ком-то более одной минуты, Кирилл переключил свое драгоценное внимание на размышления о себе, любимом. Он закрыл глаза, позволяя мыслям свободно плыть по волнам мечтаний.

Когда-то Кирилл вставал рано, по-деревенски, и главное — с удовольствием. Теперь же вел богемный образ жизни с бесконечной вереницей ночных тусовок, которые так не любил он, но обожала Мила. Поэтому ранние подъемы для него сродни подвигу. Эти светские крысиные бега, своеобразные состязания за всеобщее к себе внимание с неизменным возникновением чувства зависти у других, которое и является желаемым результатом бешеных гонок, изматывали Кирилла своей чудовищной бессмысленностью. То было самое неприкрытое чванство, которое сквозило во всем: в одежде, украшениях, в манере поведения, в архитектурных излишествах особняков и великолепии их обстановки.

Кирилл чувствовал себя на светских вечеринках словно породистый песик, которого привезли на выставку и заставляют демонстрировать свои достоинства, в то время как хозяйка хвастается не только его красотой и грацией, но и неограниченными сексуальными возможностями кобелька, мечтая, что тот выиграет главный приз, дабы удовлетворить неутолимую спесь хозяйки.

И вся эта великосветская жизнь, вся эта ярмарка безумного тщеславия круто замешены на конкуренции и зависти — к богатству, роскоши, славе, известности и, конечно же, к сногсшибательной внешности участников и участниц нескончаемых крысиных бегов. Ну разумеется, ведь зачем тогда вся эта роскошь, если тебе никто не завидует!

Кирилл тоже берег свою красоту как зеницу ока. А еще сексуальность и так быстро проходящую молодость — бесценные сокровища, которыми он обладал на сегодняшний день и которые теперь достались этой богатой стерве. Поэтому его бесили резкие перепады настроения Милы. Однако до сих пор он не смел проявлять истинных чувств, каких-либо эмоций, понимая, что является лишь вещью и ничем иным, а потому не имеет права голоса. Словно обученная собачонка, которая тявкнет, только когда ей разрешит хозяйка.

А может, попробовать проявить характер, чтобы Мила осознала, что рядом с ней не игрушка для удовлетворения ее похоти, а человек, обладающий богатым внутренним миром?.. Хотя нет. С богатым внутренним миром он, конечно, немного переборщил. Но с другой стороны, может, он и бедный, но желание быть богатым — его самое заветное.

Раздавшийся за дверью крик заставил его прислушаться. Ну конечно, кто еще может создать бурю в стакане воды, как не Мила! Ее вопли, от которых внутри все сжималось в клубок ненависти и страха, казалось, заполнили без остатка окружающее пространство. Выйдя из ванной через дверь в холл, она снова распекала за какие-то несуществующие провинности бедную Настю, видимо, только что вернувшуюся и попавшуюся на глаза хозяйке, которая как на грех пребывала в дурном настроении.

Кирилл сосредоточился и попытался морально подготовиться к встрече с любимой женщиной, а также одновременно ненавистной ему стервой и хозяйкой жиголо — коим он пока являлся.

Долго ждать не пришлось: в комнату фурией ворвалась разъяренная Мила, гневно сверкая злющими глазами и распространяя вокруг аромат дорогущих духов. Бросив свирепый взгляд сначала на букет, затем на молодого человека, она вдруг замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Не успевший сорваться гневный крик застыл на губах, искаженное негодованием лицо уподобилось маске злобного паяца.

Безмятежная поза и трогательная нагота лежащего на кровати Кирилла на фоне ее любимых цветов делали его настолько незащищенным, что Мила затаила дыхание. Как дикая кошка, увидевшая лакомую добычу и приготовившаяся к прыжку, она жадно впилась в него взглядом. Завораживающая красота Кирилла перевешивала все его недостатки: безграничную лень, непомерные и безрассудные денежные траты, самодовольство и эгоизм, откровенность которого раздражала чрезвычайно.

Кирилл, притворившийся спящим, наблюдал за Милой сквозь густые длинные ресницы. Когда-то она казалась ему приятной образованной девушкой из высшего общества, с которой он мечтал связать себя узами брака. Но каким-то совершенно невероятным образом все изменилось, и Мила превратилась в жестокое и злобное существо, каковое и женщиной-то трудно назвать.

А ведь он любил ее, Кирилл это хорошо помнит. Теперь же ему требуются невероятные усилия и противоестественное насилие над собой, чтобы ощутить хоть какие-то обрывки чувств, от которых остались одни клочья. Скорее всего она всегда была такой, но он, влюбленный по уши деревенский парень с амбициями много-опытного мачо, просто не замечал этого. Теперь воочию видит перед собой расчетливую и циничную богатую суку, бесстыдно и похотливо ощупывающую его жадным взором, завистливым до чужой красоты.

Кирилл, объятый ужасом, с замиранием сердца наблюдал, как Мила, приближаясь, медленно оголяет плечи, снимая платье из тонкой черной нежной кожи, закрытое до шеи спереди и с огромным вырезом сзади. Оно плотно облегает худенькое тело и сплющивает маленькую грудь, обнажая почти до самого копчика костистую спину, отражение которой Кирилл видит в зеркале. При этом злобное лицо Милы превращается в уродливую маску порока, похоти и животного желания совокупления.

Если бы она только видела себя со стороны! А ведь Мила наверняка выбрала это прелестное платье, чтобы понравиться ему, Кириллу. Тогда почему не позаботилась о выражении лица? Ведь она собирается заняться с ним любовью!.. Хотя вряд ли светская дива Мила Миланская понимает значение этого слова. Для нее важно только удовлетворение собственных страстишек, рабой которых она является.

И все-таки, несмотря ни на что, он должен сделать последнюю попытку, чтобы оживить в себе умершее чувство к ней… Должен?! Да с какой стати?

Кириллу вдруг стало так тошно, что он как бы невзначай накинул на себя простыню, прикрывая наготу, и нехотя открыл глаза. Его прекрасное тело отказывалось принимать это грубое подобие женского существа, так как ни о какой любовной близости здесь и речи не могло быть, ведь ему грозило принудительное и грубое насилие над личностью.

Теперь Кириллу в состоянии помочь только хороший скандал, который он немедленно и спровоцировал.

— Это ты, старушка? Уже пришла? — сладко потягиваясь, насмешливо начал Кирилл, намекая на их почти десятилетнюю разницу в возрасте и пуская в ее сердце самую ядовитую стрелу.

Мила замерла. Обидные слова попали точно в цель, растревожив глубоко спрятанные страхи. Ведь самое потаенное желание королевы светского мира — сохранить как можно дольше уходящую невозвратно молодость, которую она пыталась удержать всеми средствами, тратя целые состояния на косметические процедуры и совсем не осознавая, что с таким скверным характером вряд ли добьется чего-то путного.

— Ну, поведай, кого ты сегодня со свету сжила? Кого уничтожила? Кого загрызла или закопала в землю? А какую надпись написала — «Тут похоронена жертва отказа поклонения великой и могущественной Милы Миланской»? Или «Спи, дорогой, ты не оправдал моих надежд»? — с издевкой продолжил Кирилл.

Встав с кровати, он медленно принялся одеваться, не глядя на Милу:

— Ты извини, дорогая, но мне что-то нездоровится.

Мила дернулась, словно от пощечины. Такой откровенной дерзости она не ожидала и стояла, прищурившись и задумчиво разглядывая Кирилла. Словно таракана, неизвестно откуда взявшегося в ее роскошной спальне, больше напоминающей царские покои.

— Ты, милый козлик, сегодня будешь уже пятый, — пришла в себя от шока Мила. — Но с тобой я поступлю суровее, чем с другими. И останутся от тебя только рожки да копытца, — ласково произнесла она. И тут же рявкнула: — Если немедленно не заткнешься! А теперь — живо в постель! Я буду через минуту. И подробно тебе расскажу, как и за что пытала неугодных мне паршивых людишек из моей свиты… перед тем, как их закопать.

Кирилл затравленно глянул на Милу. От ее гротескной улыбки по спине дружно побежали мурашки и появилось отвратительное чувство безысходности. Он понял, что совершил непоправимую ошибку. Почему не смирился, не расслабился и не получил сомнительное удовольствие, раз уж ей так захотелось поиграть в любовь? Его бы не убыло. А он расхорохорился, дурашка, перья павлиньи распустил. Вот она теперь эти перья-то и повыщипывает.

Страх тяжелыми цепями сковал волю Кирилла.

— Так что готовься, козлик, — бросила Мила и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

«Убить ее, что ли?» — невольно подумал он и сам испугался так долго скрываемого от себя тайного желания. Только ужас, дикий и всепоглощающий, мог породить эти греховные мысли.

Когда-то они были мимолетными, легковесными и означали только то, что он на нее за что-то злится. Но потом незаметно они начали повторяться. А в последние недели стали уже назойливыми и неотвратимыми и не давали покоя ни днем ни ночью. Теперь же преступные мысли перешли в подсознание и из эфемерной идеи оформились в навязчивое стремление. Где слабый ненавидит — сильный уничтожает. Всякого мужика, даже самого слабого, можно довести до точки кипения. И тогда он превращается в зверя.

Мила обладала невероятной способностью любого человека делать своим врагом. Она даже какое-то удовлетворение от этого испытывала, драйв и вкус к жизни, когда тянула за хвост ею же самой созданное и распалившееся в гневе чудовище.

Все, баста! Кириллу надоело притворяться мягким, ласковым и уступчивым. Теперь он покажет ей весь спектр мужского характера. Она видела только любовь и нежность с его стороны — отныне ей предстоит испытать твердость и жесткость. Может быть, даже жестокость. Она должна осознать, что имеет дело с мужчиной! Он поставит эту зарвавшуюся бабенку в назначенное ей от природы зависимое от мужика положение. Мила не может и дня прожить без интимной близости, влюблена в него безумно — теперь он заставит ее страдать и мучиться. Затем оберет как липку. А если станет упираться, раздавит как букашку. За эти месяцы у него было достаточно времени узнать ее так хорошо, что расправиться с ней получится без каких-либо трудностей.

После подобных мыслей его страх от встречи с Милой тут же развеялся. Он начисто пресечет ее мужицкие замашки командовать во время секса и принудит быть снизу, как подобает женщине, а не сверху. Мужчина — он, и именно ему принимать решения.

Развратная бабенка совсем потеряла голову от вседозволенности. У нее есть все на свете, что только она не пожелает, но нет и никогда не будет одного — мужского достоинства. Вот она и бесится от желания познать единственное для нее неизведанное. И Кирилл научит ее быть женщиной, заставит, наконец, хочет она того или нет!

Он достал из-под матраса пистолет и спрятал его в прикроватную тумбу. Рядом с хлороформом в хрустальном флаконе из-под духов. Снова прилег… в ожидании жертвы, время которой уже пришло.

Глава 12

Я звезда, и мне все можно

Мила стояла перед огромными зеркалами просторной гардеробной, уставившись в одну точку. Так недопустимо нагло Кирилл никогда себя прежде не вел. Да как он только посмел разговаривать с ней подобным тоном! Ничтожество! Что он о себе возомнил?

Взбешенная до предела, она сорвала с себя платье — последний писк моды, не оправдавший ожиданий, — и швырнула на пол. Разоделась в пух и прах, роскошный наряд для этого оборванца выбрала, хотела сногсшибательным видом сразить Кирилла. Святая простота! Сама наповал сражена его дикой выходкой.

Очередной соискатель руки и сердца Милы, Кирилл больше других походил на мужчину ее мечты. Так великолепно сложен и искусен в любви, что она с трудом отыскала способ проверки избранника «на вшивость». Но ключ к замочку его тайн и амбиций разыскался мгновенно, как только выяснилось, что он родился под созвездием Козерога. Она заметила, что ничто так не бесит мужчину, как обращение к нему «милый козлик». Для Кирилла же эти слова уподобились хлестким и болезненным ударам кнута. Однако Мила упорно делала вид, что ничего не замечает, продолжая неизменно ласково называть его удачно подвернувшимся прозвищем.

Она просто обожала язвить и подсмеиваться над своими кавалерами, так как знала почти наверняка, что среди ее окружения настоящих мужчин нет, есть только жалкое их подобие. Кирилла же она не считала очередной ошибкой, добросовестно пытаясь вылепить из него то, что хотела получить, не подстраиваясь под его характер и самолюбие.

Это лишь ее Маугли: что вылепит, тем и попользуется. Не будучи уверенной в том, что затея удастся, она все же сделала попытку, так как не привыкла отступать ни при каких обстоятельствах. И если что-то сложится не так, как мечталось, любой его шаг влево или вправо против ее воли вынудит, не раздумывая, перешагнуть через свои чувства и сделать то, что она должна сделать, чтобы не потерять себя. Ведь у нее никого нет ближе, чем она сама — единственная, неповторимая и самая главная в ее жизни любовь.

В Кирилле ей нравилось все. Кроме занятия, которое он для себя выбрал — бабий угодник. Разве это дело для настоящего мужчины? Подобная гнилинка, вернее, гниль порядочная, превращает нормального мужика в надутую куклу для утех, а также безмолвного и все терпящего мальчика для битья, тренажер для отработки навыков злословия, язвительности и ехидства.

Сначала Мила надеялась, что у Кирилла осталась хоть капля мужского достоинства, но вскоре поняла, что он готов терпеть любые унижения ради регулярного пополнения его банковского счета. И никаких поползновений не возникало, чтобы изменить рабское положение. Ну как же, ведь для этого нужно как минимум встать с дивана. Хотя менять собственное мировоззрение не возбраняется и лежа на диване.

Но этого не произошло, так как Кирилл совершенно разучился напрягать мозги. Вся сила его воли тратилась на то, чтобы холить и нежить распрекрасное тело, на которое он молился и надеялся как на самый главный капитал. Он не собирался менять себя и стремиться к чему-то, кроме денег и удовольствий, которые они приносили.

Вот потому и кличка такая, пусть за эту скажет спасибо.

И все-таки любовник он восхитительный. Лучший из всех, кого она когда-либо знала. А знала Мила очень многих, но все ему и в подметки не годились.

Ах, как жаль, что нельзя совместить молодость и красоту с бескорыстной любовью. Любовь ни с чем несочетаема. Она ни от чего не зависит. Она сама по себе. Любовь неподвластна никаким условностям, правилам и обязательствам. На такую любовь Мила не способна. Как, впрочем, не способным оказался и ни один из встреченных ею на жизненном пути мужчина. Обе стороны всегда оставались слишком расчетливыми. А любовь по расчету, как правило, любовью уже не является.

Она знала наверняка, что только корысть и материальная выгода движут всем ее окружением: партнерами по бизнесу, старающимися казаться честными; алчными любовниками, мнимыми друзьями и многочисленными поклонниками, больше похожими на врагов. Мила не терпела, когда ее использовали. А Кирилл при этом еще и позволил себе пренебрежительную снисходительность, даже презрение. С такими смельчаками она расправлялась безжалостно и жестоко.

Мила вдруг вспомнила об их романтическом знакомстве.

Она всегда воспринимала чувственные удовольствия как самые главные в жизни. Поэтому, когда короткая, но очень интенсивная связь с очередным претендентом на ее холеное великосветское тело закончилась, не оправдав ожиданий, так как она сама, в сущности, являлась — и не скрывала от себя этого — довольно примитивной, своевольной личностью с животными инстинктами и неугасаемым темпераментом, Мила почувствовала себя очень несчастной. Удостоверившись в достаточности средств на золотой банковской карте, она отправилась на поиски новых встреч и острых ощущений.

Знакомая дорожка привела на эксклюзивный закрытый аукцион для посвященных. С собой она пригласила Катюху, компаньонку по бизнесу и закадычную боевую подругу, соучастницу ночных оргий и спутницу в странствиях по элитным злачным местам столицы. Они с полуслова понимали друг друга, а потому не только работали, но и досуг проводили вместе, самозабвенно отрываясь на светских тусовках.

К закрытому клубу звездные дивы подкатили каждая на своей машине, так как уезжать отсюда собирались с разными добычами: Мила — на белоснежном «Роллс-Ройсе», Катюха — на ярко-синем «Астон Мартине».

Журналисты и фоторепортеры словно только и ждали их появления, кинулись с вопросами, галдя и отпихивая друг друга. Точно стая стервятников, почуявших лакомую добычу. Еще бы, эти великолепные светские львицы могли обеспечить писак «горяченькой» сенсацией, так как всегда и везде, где они оказывались, непременно случались какие-нибудь каверзные истории и скандалы.

Но даже если ничего такого «вкусненького» не произойдет, то в любом случае пищи для разговоров и сплетен будет предостаточно. Даже там, где их нет и быть не может. Ведь выход в свет звездной парочки — уже событие для прессы: дорогие автомобили, сказочные наряды и умопомрачительная обувь, прически, макияж от лучших стилистов и, конечно же, восхитительные друзья девушек — бриллианты, как же без них-то? А еще их походка, взгляды, интонации, слова, возгласы и если очень повезет, то эксклюзивное — или хоть какое-нибудь на худой конец! — интервью важных и блистательных знаменитостей. Сколько пищи для сплетен!

Катюха предпочитала выглядеть больше раздетой, нежели одетой, демонстрируя молодое красивое тело и пользуясь тем, что «пока ничего не болтается», как однажды всенародно выразилась, после чего желтая пресса немедленно довела ее слова до широкой публики. Неизменно блестящие и переливающиеся всеми цветами радуги наряды Катюхи позволяли не затеряться ей в толпе таких же молодых и красивых, но менее богатых и знаменитых.

При виде прессы Катюха напускала на себя вид легкомысленной богатенькой дамочки — этакая любительница прожигать жизнь на бесконечных увеселительных тусовках. Она постоянно дурашливо хихикала, говорила глупости и сама поражалась своей двуликости.

Чтобы выжить в том обществе, где они с Милой вращались, необходимо уметь лишний раз не выделяться. Особенно чрезмерным умом, рвением в работе или еще какими-нибудь добродетелями, не свойственными данному обществу, — то есть надо быть похожей на всех, потому что иначе свои же тебя не узнают и примут за белую ворону, которую в обязательном порядке заклюют и выбросят за пределы зоны богемного сообщества.

На самом деле Катюха была более чем смышленой девушкой. Именно Мила ей разъяснила, что сегодня казаться такой, как все, хотя бы внешне — необходимость. Обмен информацией и одинаковое развитие членов общества являются непременным условием развития самого общества. Белые же вороны опасны тем, что могут в какой-то степени разрушить систему взаимопонимания. Светское общество избранных требует некой усредненности поведения, мышления и языка, без которых в нем не выжить и которые являются общим знаменателем развития, а белые вороны всегда будут подлежать уничтожению. Поэтому, чтобы не сильно выделяться из толпы «золотой молодежи», Катюхе приходилось, как хамелеону, принимать тот окрас, который здесь принят.

— Ах, не успела даже душ принять и лифчик надеть, — капризно выдавала очередную звездную пошлость Катюха, выходя из шикарного авто и нюхая под мышками, — но ничего: живенько так, ха-ха-ха, хи-хи-хи…

Представители прессы остались в восторге. Еще бы, она такая удивительно богатая и знаменитая и в то же время такая простая — «своя в доску», одним словом. Они засыпали ее дежурными вопросами, надеясь на очередной скандальный выпад светской тусовщицы.

— Приехала отдохнуть, не видите, что ли? Достали уже! — продолжала строить из себя Катюха, растягивая слова и манерничая, как уставшая от всенародной славы звезда, к всеобщему удовольствию журналистов и фотографов. Она вертелась во все стороны, чтобы те смогли со всеми подробностями запечатлеть для истории ее новый потрясающий наряд из тонкого алого шелка с блестящими переливами — платье из последней коллекции знаменитого дизайнера.

— Отойдите от меня! — отталкивала она журналистов, чтобы дать возможность работать фотографам, которые уже завтра поведают всему миру об эксклюзивном платье и дорогущих украшениях, продав которые можно накормить множество голодных и дать приют толпам бездомных.

— Звезда в шоке! Да уйдите же от меня, я вся вспотела. Так меня ненадолго хватит в этакой толчее, — продолжала она притягивать внимание окружающих, и газетчики восторгались: ах, какой материал, какая же она «своя, простая и доступная»!

Катюха верила, что как бы она ни вела себя, все равно останется звездой первой величины. А потому немного вульгарности и глупости, а еще лучше все-таки много — кашу маслом не испортишь — и все рукоплещут, так как она уже совсем «рядом с народом» и теперь ее больше станут любить. Или больше не любить, что в принципе одно и то же.

Особенно радовались папарацци, так как девушкам удавалось и шокировать, и эпатировать публику, иначе эти красавицы никому не были бы нужны. Теперь доблестным трудягам желтых страниц будет что написать и показать. А если вдруг они немного перестараются и поведают жадной до сенсаций публике о том, чего и вовсе не было, то это только всем на пользу — и газете, и читателям, и объектам лжи. Какая, в сущности, разница, чем прославиться — плохим или хорошим? Слава — она и в Африке слава! Поэтому желтая пресса всегда будет в выигрыше: соврет — и дорого возьмет. Ведь только благодаря желтой прессе живут звезды.

Мила скромненько улыбалась выходкам подруги. На фоне казавшейся вульгарной Катюхи она сейчас выглядела более умной, воспитанной и интеллигентной светской барышней, хотя на самом деле оставалась намного искушеннее подруги по способам шокирования прессы и публики — этакая талантливая затейница больших скандалов и маленьких скандальчиков — в общем, сама королева-скандал.

— С желтой прессой я не общаюсь, — скромно роняла Мила, с помощью телохранителей пробираясь сквозь толпу беснующихся поклонников и ненасытных до сенсаций любителей чужого грязного белья.

Она снисходительно думала о том, что сама тайно является успешной владелицей самой злобной и беспощадной желтой газеты, способной довести любого неугодного «до белого каления».

Толпа провожала ее разочарованными взглядами, теряя надежду на получение даже малости. Но сегодня Мила не в настроении развлекать этих вечно голодных до сенсаций и скандалов пройдох, живущих в основном за счет публичного оглашения чужого несовершенства, пороков и слабостей. В настоящее время она страдала от отсутствия мужчины рядом с собой. К тому же Мила должна подпитывать информацией собственную желтую газету, для которой работала более заинтересованно и неустанно, загружая издание скандальными репортажами о себе, любимой, и соответствующими компрометирующими фотографиями, делающими ее загадочнейшей и непредсказуемой личностью современной эпохи.

Самая громкая слава — хитрая слава. Она заставляет абсолютное большинство читателей и телезрителей думать, что звезды тоже люди, такие же простые и несовершенные, как они сами. Потому и легче переносятся любовь к ним, а также неизменно присутствующая при этом зависть и ненависть. Люди поругают, но затем и простят, и пожалеют. Ну разве можно долго обижаться на любимых клоунов!

В окружении телохранителей девушкам благополучно удалось протиснуться сквозь толпу и углубиться в райские кущи, где исполняются самые головокружительные мечты, в царство сладострастия, разврата и прелюбодейства, куда журналистам, фоторепортерам и просто непосвященным вход строго-настрого воспрещен.

Их встретил хозяин закрытого клуба и устроитель единственного в своем роде аукциона элитных любовников — сам Леон Казанский, невысокий, коренастый, с лысой макушкой, но собранными сзади в пучок черными с проседью вьющимися волосами.

Его внимательные и умные карие глазки оглядели прибывших, и Леон моментально прикинул сумму прибыли, которую он получит при счастливом стечении обстоятельств. Не покидающая чувственные губы знаменитая улыбка Чеширского Кота обещала романтично настроенным девушкам удовлетворение даже самых непредсказуемых желаний. Заранее извещенный об их прибытии, Леон уже битый час слонялся в вестибюле клуба, чтобы не пропустить появления прославленных светских львиц, являющихся его постоянными клиентками.

Именно благодаря их откровениям «по секрету — всему высшему свету» росла популярность Леона как палочки-выручалочки в проблемах интимного плана и пополнялись его многочисленные счета в банках. Непревзойденный сводник, талантливый психолог и опытный сексолог, он мог удовлетворить самые невероятные запросы капризных и взбалмошных представительниц прекрасного пола любого возраста, какой угодно внешности и комплекции. По принципу «был бы товар — купец всегда найдется» для каждой клиентки у него припасен подходящий под запрашиваемые параметры молодой и сильный красавец.

Леон провел звездных див через сверкающий огнями и гремящий музыкой зал. Пройдя небольшой коридор с охранниками заведения и оставив с ними телохранителей, девушки, гонимые природными инстинктами и желанием чувственных наслаждений, прошли в затемненное помещение с хорошо освещенным подиумом.

Их усадили за небольшой круглый столик, на котором стояли зажженные ароматизированные свечи, бутылка с лучшим французским шампанским, легкая закуска и экзотические фрукты. Предстояла романтическая ночь, а потому плотный ужин был строго противопоказан, дабы не испортить сладостные минуты купленной любви.

Вокруг царил благоухающий аромат специально подобранных и только одному хозяину этого вертепа известных волшебных составов эфирных масел-афродизиаков — «фирменный запах секса», пробуждающий соответствующее ассоциативное мышление и усиливающий чувственное восприятие. Леон в совершенстве изучил все ароматерапевтические хитрости, всю алхимию эротики и с большим успехом использовал в своем довольно деликатном и щепетильном бизнесе.

Как только девушки удобно устроились в мягких креслах за столиком, Леон, как настоящий джентльмен, преподнес почетным гостьям их любимые цветы: Миле — огромный букет желтых роз, Катюхе — букет белых — лилий.

Девушки с благодарностью приняли цветы и на их фоне стали еще прекраснее.

— Ах, Леон! — томно произнесла довольная Мила, наслаждаясь благоуханием роз и наблюдая за склонившимся перед ней Леоном, целующим ее холеную ручку. — Спасибо, дорогой! Знаешь, хитрый лис, как угодить капризной барышне.

— Милочка, несравненная! Вы — наша неизменная королева. И я сам, и все, что вы здесь увидите, предназначено только для вас, для нашей прекрасной королевы. Любое желание, любой каприз, — щедро пообещал Леон, добавив про себя: «За ваши мани».

— Смотри, дорогой! Если сегодня я найду то, что мне нужно, ты меня очень выручишь. А хорошего я не забываю, ты знаешь! — снисходительно улыбнулась Мила, краем глаза наблюдая за Катюхой, которая с трудом скрывала недовольство из-за того, что Милу так возвеличили, а ее, не менее богатую и знаменитую, оставили без внимания.

— Товар исключительный, мальчики все как на подбор красавчики, умелые и ласковые. Есть и новички, и уже проявившие себя короли любви.

— Значит, короли любви еще не нашли своих королев?

— Они оказались не по зубам доморощенным королевам. Слишком дороги. Лишь истинная королева в состоянии их получить. Особенно одного — короля королей. Это просто сказка, мечта настоящей королевы. Вы и сами увидите, дорогая. Товар просто потрясающий во всех отношениях, — заливался соловьем Леон.

— Ты сам их, что ли, проверял?

— Обижаете, моя королева. Я их учил! — мило улыбался старый развратник.

— Тогда стоит тебе поверить.

— Ручаюсь за каждого! Будете несказанно довольны.

— Еще бы ты за них не ручался! Знаешь ведь, чем это тебе грозит.

— Желаю вам, несравненная вы наша, и вашей замечательной и очаровательной подруге приятного времяпрепровождения! — Леон приложился также к ручке Катюхи и, раскланявшись, удалился.

Девушки остались одни. Предстоял эксклюзивный показ не только «золотого фонда», но и «новобранцев» нелегкой службы соблазна.

Своих великолепных красавцев Леон находил не только в столице, но и в глухой провинции. Он выступал перед ними в роли змея-искусителя, заманивал обещаниями несметного богатства и успеха, привозил в столицу и обучал искусству обольщения, эротическим танцам, стриптизу и всяким любовным премудростям, а затем продавал избалованным и жутко богатым до неприличия светским дамочкам для развлечений и удовлетворения их капризного и непредсказуемого эго. Ну и конечно, для заполнения душевной пустоты, от которой страдали многие из них.

Единственный столик, огражденный от входа полукругом ширм с полупрозрачным затейливым орнаментом, стоял прямо напротив подиума в виде подковы. В центре подиума с потолка свисал огненно-рыжий сверкающий занавес, из-за которого и должны появляться стриптизеры, волею судеб и в зависимости от удачи становившиеся любовниками или мужьями — кому как повезет.

После исчезновения Леона зазвучала негромкая музыка и представление началось.

Первым на подиуме появился высокий кареглазый брюнет. Он извивался в танце, играя бицепсами излишне загорелого умащенного благовониями спортивного тела, и очень старался понравиться богатеньким дамочкам. Довольно симпатичный молодой человек, и глаза такие темные, как омуты, и притягательные… но уж слишком масленые, как и его тело, а потому чересчур порочные и отталкивающие. Мила и Катюха переглянулись с усмешкой: за такого они и гроша не дадут. На молодого человека они больше ни разу не взглянули. Выпили по бокалу вина, посудачили немного о том о сем.

На подиум один за другим выходили писаные красавцы с великолепными телами, хорошо танцующие и соблазнительно раздевающиеся. Но ни один из них не произвел на девушек должного впечатления. Глядя на старательные и совершенно бесполезные потуги молодых людей, они развлекались от души, оттачивая и без того острые язычки и проявляя поразительную по своей нелепости жестокость и язвительность.

Несомненно, обе вели себя более чем нескромно, бестактно и даже по-хамски. Но о какой скромности может идти речь, если они пришли сюда повеселиться, и плата за это совсем нехилая. К тому же богатенькие дамочки знали, что не скромность украшает женщину, а толстый кошелек, потому ни в чем себе не отказывали.

Вторая бутылка шампанского опустела прежде, чем на подиуме появился он, поразительно красивый и необыкновенно чувственный молодой человек.

Мила уже слышала о нем и просто горела желанием заполучить это удивительное произведение матушки-природы. Подобного потрясающего экземпляра породистого самца — ну прямо как о песике! — ей прежде встречать не приходилось.

Девушки переглянулись и поняли, что с этого момента они соперницы, и победа одной из них по законам аукциона зависит только от количества нулей на их банковских картах. Они глаз не могли отвести от удивительного прелестника: белокурые ухоженные волосы до плеч, искрящиеся превосходством и сияющие голубизной глаза, необыкновенно красивое — идеальное! — тело.

Тая от вожделения, искушенные светские львицы следили за каждым движением, взглядом, выражением лица великолепно танцующего стриптизера. А тот, абсолютно уверенный в собственном совершенстве, с легкой улыбкой на чувственных губах, обнажающей превосходные белые зубы, смело и даже немного снисходительно взирал на них не только с подиума, но и с высоты своей надменности. И им это нравилось, будоражило воображение, порождая сладострастные желания. От него так и веяло мужественностью, силой, потрясающей безупречностью и трогательной чистотой, несмотря на выбранный им род занятий. Несомненно, он — совершенство, идеал, неосуществимая мечта каждой женщины любого возраста.

— Что ты хочешь, чтобы отказаться от него? — не выдержала первой Катюха. — Проси что угодно!

Она задыхалась от волнения. Ее чувства возобладали над разумом, поэтому уступать кому-либо выбранную для себя красивую игрушку Катюха не собиралась. Даже такой близкой подруге, как Мила. Не позволит ей даже попользоваться им, ведь должна же она хоть в чем-то превзойти эту более знаменитую и чертовски удачливую стерву.

— Мне нужен только он! — упрямо мотнула головой Мила.

Катюха слишком хорошо знала способность подруги всегда добиваться своего, поэтому приняла еще одну попытку договориться миром.

— Я передаю тебе за него те самые акции, о которых мы с тобой на днях говорили, — настаивала Катюха, даже в пылу страстей свято выполняющая одно из условий успешного бизнеса: не болтать лишнего, не называть имен, компаний и любой другой секретной информации в ненадлежащем месте. — Они твои. Весь пакет.

— Я хочу только его! — Мила не спускала глаз с очаровавшего ее юноши.

— Хорошо, тогда пусть нас рассудят правила аукциона. Ты не хочешь проверить наличность на своей банковской карте? Ты взяла с собой только одну? У меня их три. И суммы на них, я тебя уверяю, достаточно велики, чтобы выкупить не только этого красавца, но и весь квартал, в котором находится этот паршивый бордель.

Мила поняла, что соблазнительная добыча уплывает от нее к серьезно подготовившейся к торгам подруге. Она всегда панически боялась красивых мужчин, но как только подобный экземпляр появлялся на горизонте, летела к нему сломя голову, словно боялась упустить в жизни что-то главное. Вот и теперь совершенно безвольная Мила оказалась во власти необузданного желания — во что бы то ни стало, немедленно заполучить этого идеально сложенного молодого человека. Ей этого хотелось до дрожи в коленях, до обморока.

Между тем извивающийся в танце молодой человек не спускал глаз с готовых поссориться из-за него девушек. И тут случилось нечто невероятное, выходящее за рамки правил, установленных заведением. Молодой человек танцующей походкой спустился с подиума и направился к ним! Пораженные его действиями, девушки замерли в ожидании.

Мила от волнения затаила дыхание: вот он, ее идеальный мужчина, ее идеальный любовник, которого она так страстно желает, и желает именно сейчас, сию же минуту, пока его не перехватила другая. Но что же ей делать, что предпринять, чтобы желание осуществилось?

И вдруг приблизившийся юноша уверенно взял Милу за руку, нарушая при этом все писаные и неписаные законы аукциона, и слегка притянул к себе, вынуждая подняться. Затем крепко обнял и продолжил свой чарующий танец, вовлекая партнершу в водоворот завораживающих движений и пробуждающихся доселе неведомых чувств.

Миле, невольно втянутой в поразительную игру танца, казалось, что она совсем перестала дышать, боясь спугнуть чудные мгновения, которые, к ее ужасу, могут закончиться в любой момент. Она просто задыхалась от тревожных и в то же время радостных чувств, полностью захвативших как тело, так и душу.

Однако молодому человеку показалось этого недостаточно, и он впился ей в губы жарким поцелуем. Мила поняла, что побеждена и готова принять его прямо здесь, возле столика, на столике… Ощутив вдруг ответное желание партнера по танцу, она тихо застонала. Нет, не в ее манере сдерживать свою похоть!

Краем глаза она увидела спешащего к ним с угрожающим видом бледного Леона. Он совершенно взбешен дерзостью своего стриптизера, и Мила вдруг поняла, что если немедленно что-то не предпримет, то больше никогда не увидит этого молодого красавца, так как тот нарушил все мыслимые и немыслимые правила элитного вертепа, и ему грозит жестокая расправа. Мгновенно высвободившись из объятий юноши, она резко повернулась к подскочившему Леону.

— Сколько? — спросила коротко, по-деловому, раскрывая сумочку, инкрустированную бриллиантами.

— Пройдемте со мной, — немедленно предложил Леон. — Думаю, нам удастся уладить это недоразумение.

Пока шли в кабинет, он уже прикидывал в уме, во сколько по максимуму можно оценить стриптизера, нагло нарушившего неукоснительные правила аукциона. Спуститься с подиума и приблизиться к клиентке! Это очень серьезный проступок, так как неизменно влечет за собой недовольство другой, не менее богатой и не менее знаменитой покупательницы, которая наверняка осталась весьма разочарованной, так как «товар» осмелился самостоятельно выбрать для себя хозяйку, что было просто неслыханно!

В то же время не хотелось обидеть и себя, любимого. Ссора с этой богатой, знаменитой и скандально известной королевой великосветского бомонда Милой Миланской, оказавшей честь его заведению своим великодушным посещением, совсем не входила в его планы. Поэтому он попытался оценить в валюте возможности самого лучшего своего мальчика, чтобы не продешевить, но и не подставить себя обязанностью выплаты крупной неустойки капризной клиентке в случае разочарования в избраннике, оказавшемся несостоятельным.

Все эти мысли пронеслись в голове Леона мгновенно, но Мила по напряженному выражению его лица и такому знакомому блеску жадности в прищуренных глазках уже поняла, что победила: молодой человек отныне принадлежит ей, только ей и никому больше.

Ночь с Кириллом и весь последующий день обошлись Миле в немалую сумму, но сожалеть об этом не пришлось. Наоборот, оценив его способности, она выкупила его со всеми потрохами, и теперь он — ее собственность.

Катюха до конца так и не смогла простить Милу за то, что снова, впрочем, как и всегда, лакомый кусок достался не ей, а подруге. «Катюхе пора перекрашиваться в тупую блондинку, — думала Мила. — Может, тогда ей начнет везти больше».

Глава 13

Чем выбросить — лучше подарить

Что же теперь? А теперь Миле следует предпринять тактический ход и уступить Кирилла этой дурище Катюхе. Пусть наконец ее несбыточная мечта осуществится! После совершенно абсурдной ссоры и последующей драки — которую Мила совсем не помнит, словно это произошло не с ней, а с кем-то еще, — только красавчику Кириллу по силам стать мостиком к примирению подруг.

Катюха не сможет отказаться от столь щедрого подарка, доставшегося ей совсем даром. Да и Миле пора избавляться от неблагодарного взбунтовавшегося жиголо, беспросветного себялюбца, коим на поверку оказался необыкновенно сексуальный и очаровательный Кирилл. В товаре обнаружен дефект, обесценивающий сам товар. Поэтому бракованную игрушку следует немедленно сбыть с рук. Но так искусно, чтобы остаться с прибылью. Или хотя бы с моральной выгодой. Так Мила и поступит.

В последнее время Кирилл непочтителен и заносчив, а потому сам напрашивается на наказание. Его следует не просто наказать, а наказать так, чтобы он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Лицемер, скрывающийся за маской искренности и чистосердечия. Влюбленный в себя до безрассудства Нарцисс, прикидывающийся безумно любящим. Ханжа и хапуга, мечтающий выпотрошить Милу и обобрать до нитки. Даже любимые желтые розы, купленные для нее на ее же деньги, расцениваются сейчас как насмешка, попытка поиздеваться.

Ну уж нет, не на ту напал! Да, Мила влюбчива. Может даже голову потерять из-за необузданных страстей. Но когда дело доходит до денег, что-то у нее внутри срабатывает — чувство самосохранения или еще что, — и она уже по-иному смотрит на очередное увлечение, пытающееся прибрать к рукам и ее саму, и все ее состояние. И Кирилл в этом плане ничем не отличается от прежних кавалеров: такой же прохвост, думающий только о деньгах.

Мила вспомнила мастер-класс дядюшки по обращению с деньгами.

«Милочка, — вещал он. — Счастлив не тот, кто получает, а тот, кто отдает. Но всегда думай, кому деньги даешь, потому что давать можно не каждому. А если все же отдала, не жалей — себе дороже выйдет. Но наперед знай: помогать нужно сильным, а деньги давать — богатым. Нищему много давать нельзя, только развратишь его. Слабому помогать — тоже развратишь. Лучше научи его заботиться о себе. Бесполезно помогать тому, кто не хочет помочь себе сам. И умоляю тебя, не помогай дуракам — сама дурой станешь! Всегда помни, что деньги с собой в могилу не унесешь, а счастье, которое они дают, очень относительно. И работай, душечка, много работай! Чтобы твое богатство не убило тебя. Хотя и про отдых не забывай: во всем должна быть мера».

Ах дядюшка, умная голова! Что бы она только делала без его мудрых советов? Хорошо бы навестить старика, соскучилась уже. Да и он заждался, все переживает за нее. Вот закончит с этой неразберихой и махнет к нему на недельку. Как раз хватит времени, чтобы отдохнуть, расслабиться и накопить новые силы для этой безумной, но ужасно интересной жизни, которую она так любит.

Мила снова обратила внутренний взор на отношения с Кириллом. Первое время ей казалось, что он любит ее, искренне и беззаветно. Хотя он, может, и сейчас любит, но любовь его какая-то странная, уродливая, что ли. Да и любовь ли это вообще?

Скорее всего он любит в Миле ее деньги, ее благополучную судьбу. И наверняка хочет все это у нее отобрать. Она явственно чувствовала ненависть Кирилла. Отсюда и его агрессия. А причина — не только зависть к ее обеспеченному бытию, но и потребительское отношение как к жизни вообще, так и к Миле. Теперь выясняется, что она пыталась помочь тому, кто не хочет, просто не желает помогать себе сам. Он как-то извращенно понял ее добровольную помощь и теперь пытается насильно навязать патологическую зависимость от него.

Кирилл живет в своем придуманном мирке, где процветают роскошь, удовольствия и исполнения всех желаний как по мановению волшебной палочки, которой он считает свою удивительную внешность. Но в его мирке совсем отсутствуют необходимость и желание трудиться. Хотя бы на свое собственное благо, не говоря уже о благе для близких. Он даже не пытается сам заработать свое счастье, ведь проще его отобрать у кого-то, кто им уже владеет.

Да-да, Мила хотела помочь несовершенному индивидууму с узкой, ограниченной моделью мира. О ужас: она пыталась помочь дураку! Но не просто дураку, а упорствующему дураку, совсем не желающему развиваться. И вот результат: ненависть, агрессия, хамство и желание подмять ее под себя, под свои интересы.

Но ему не повезло, ошибся адресом. Как был гол как сокол, таким и останется. Тряпки, конечно, она ему оставит вместо платы за добросовестную работу по удовлетворению ее потребностей, а вот про остальное Кириллу придется забыть: не все коту масленица!

Когда дело касается денег, Мила расчетлива и предусмотрительна. Только так и никак иначе, ведь ее деньги — трудовые, заработанные упорным и тяжелым трудом, а потому и не должны быть выброшены на ветер каким-нибудь ограниченным жиголо или альфонсом, пусть даже и таким необыкновенно красивым, как Кирилл.

Прежние бедолаги не выдерживали и одного месяца, а Кирилл оказался более терпеливым и остался у нее на пять. Не слишком ли она к нему привязалась? Исключено! Все эти сантименты не в ее натуре. Этот великолепный Нарцисс с задатками критики, культ себя в чистом виде — для Милы всего лишь игрушка, красивая и забавная, исполняющая ее прихоти. Теперь игрушка сломалась, пришло время выбросить ее на свалку жизни.

Отныне Милу ждут неизведанные приключения и новые запретные плоды. Где ты, очередной избранник? И как скоро обломаешь зубы о ее эгоизм и самодурство? А пока — да здравствует свобода! Свобода от привязанности и опасной любовной зависимости. Прощай, красивый чувственный мальчик с незрелой душой и порочными желаниями! Прощай, красивая, но сломавшаяся игрушка!

Мила снова вспомнила о Катюхе. Это немыслимо! Как она могла избить ее? Чушь какая-то, бред! Этого не было, потому что… Однако против фактов не попрешь. О скандале двух блистательных звезд пишут все газеты и смакуют подробности по всем телеканалам. Тогда почему, почему она сама ничего не помнит?

Придется исходить от противного. Если это случилось, необходимо в кратчайшие сроки все уладить. И самое главное сейчас — решить вопросы с Катюхой и Кириллом, а уж только потом ехать к дядюшке и там, вместе с Николаевым, до конца распутывать мудреный клубок фантасмагорических хитросплетений.

Итак, Катюха страстно хотела получить Кирилла — и она его получит. Пусть исполнится мечта идиотки. Надо срочно звонить ей, помириться и договориться о времени передачи Кирилла. Разумеется, в безвозмездное и безраздельное пользование. Уж от такого бесценного подарка эта жадюга ни за что не откажется. Примирение возможно только с помощью Кирилла: хоть на что-то сгодился, бедолага! Просто выбросить его на задворки жизни — слишком расточительно, а так — все же польза какая-то.

Катюха в бесконечном водовороте жизненных страстей Милы появилась совсем неслучайно. Дело в том, что Мила не терпела конкуренции ни в чем. Поэтому, когда на горизонте сверкающего великосветского небосклона вдруг возникала очередная претендентка на корону королевы, Мила предпринимала все возможные и невозможные меры, чтобы остаться на троне и быть единственной на вершине Олимпа.

Порой это удавалось так легко и весело, что стоило лишь распустить некие слухи, сплетни и домыслы о новой зарождающейся звездочке, как та быстренько и совсем незаметно исчезала. Особенно легкой добычей становились скромные интеллигентные застенчивые и совсем неискушенные молодые особы, которые, надеясь только на свою внешность или талант в любого рода деятельности, даже не представляли, в какой грязи им придется вываляться, чтобы достичь желаемого успеха, известности и славы. Таких она ломала без всякого зазрения совести, считая, что жизнь принадлежит лишь сильным и безжалостным, которые для достижения своих целей готовы практически на все, сметая всех и вся на своем пути.

Более серьезных противниц Мила пропускала сквозь жерла своей желтой газеты. И эта незаменимая палочка-выручалочка всегда была у нее под рукой. Она и ее рупор, и судья, и палач для неугодных, конкурентов и врагов, а также для тех, кто просто чем-то не угодил или чем-то не понравился. Мила считала, что для достижения целей хороши все способы. И газета не раз выручала из самых, казалось бы, сложных и безвыходных ситуаций.

Каким бы свободным ни казалось общество, не обо всем можно высказываться открыто. Но для желтой прессы на любых дорогах горит только зеленый свет. Лишь ей позволено вещать о том, о чем другие только думают, но говорить не решаются. Поэтому желтая пресса нужна в любом обществе, как шут при дворе короля. Только шуту никогда не возбраняется говорить то, о чем думается.

Боязливый мещанский люд втихаря размышляет, а шут произносит вслух всякие его мысли и догадки. Мещанин потирает от удовольствия руки и потихоньку злорадствует над бедами и бесчестьем других, потому что главное — чтобы его лично не коснулось, а до других и дела нет.

Мила считала, что этот шут, ряженный в одежды желтой прессы, необходим каждому: и пугливому народу, и обладающему неограниченной властью королю. Но более всего его придворным, которые, как коршуны, пытаются вырвать власть друг у друга и используют шута в своих бесчестных играх. На шута горохового можно свалить все, что угодно. Ну что с него взять, с шута-то? Дурак — он и есть дурак.

Поэтому Мила всегда позволяла себе «открыто» высказываться на страницах любимицы и помощницы, не прислушиваясь особенно к общественному мнению об «этой грязной газетенке» и благоразумно скрывая какую бы то ни было причастность к «сей презренной желтой сплетнице». А чтобы еще больше отвлечь от себя внимание, в один голос со всеми «благородно и искренне» возмущалась проделками «желтой стервятницы», осуждала и проявляла сочувствие к пострадавшим от ее нападок, убеждая тех не принимать так близко к сердцу все эти злобные, несправедливые и «грязные» публикации. Ну стоит ли обращать внимание на «какую-то там паршивую желтую газетенку»!

Именно в ней она оттачивала свою злобу, ненависть, язвительность и презрение к жертвам, чем-то ее возмутившим или чем-то не угодившим. Она верила, что пока пугливые мещане втайне жаждут крови для своих сородичей — врагов или друзей, — ее скандальные статьи всегда будут волновать читателей.

У каждого человека есть своя ахиллесова пята, и Мила ее безошибочно находила. А затем била метко и наповал. Как змея, которая если не вонзит смертоносное жало в свою жертву и не уничтожит ее, то сама захлебнется собственным злобным ядом. Неуемная работоспособность Милы рвалась в бой и требовала все новых жертв. В такие минуты Мила походила на энергетического вампира, питающегося чужой болью, бросовой отрицательной энергией, испытывая неописуемое чувство власти над людьми. А широкий общественный резонанс на разоблачительные статьи давал мощнейший заряд новых сил для дальнейшей активнейшей и плодотворнейшей жизни.

С Катюхой все сложилось по-другому. Та оказалась птицей высокого полета. Да и папочка ее, Троянов Владислав Антонович, известный общественный деятель, политик, бизнесмен и что-то там еще очень важное и секретное, ни за что на свете не дал бы любимую доченьку в обиду. Поэтому так вот просто, одной только скандальной статьей в «грязной газетенке» Катюху не сломить. Да и опасно, однако. Можно самой нешуточно пострадать.

Катюха вдруг неожиданно для всех превратилась из папенькиной дочки и гадкого утенка в необыкновенно красивого и великолепного черного лебедя, писаную красавицу и одну из богатейших бизнес-леди страны. А потому к ней требовался совсем иной подход — особый. И Мила спокойно бы отнеслась к тому, что Катюха хорошо образована и редкая умница, а также весьма предприимчивая и деловая барышня. Но самым ужасным и до боли обидным и неисправимым оказалось то, что Катюха почти на десять лет моложе Милы! А потому превратилась для нее в самого опасного противника.

И непревзойденная Мила Миланская почувствовала, как прекрасный трон королевы великосветского бомонда зашатался. Необходимо было немедленно что-то предпринимать.

Самым лучшим средством избавления от заклятого врага она считала возможность стать его лучшим другом. Когда Мила хотела, то умела выглядеть и доброжелательной, и приятной во всех отношениях, и заботливой, и необходимой. Ей пришлось изрядно потрудиться, прежде чем она отбила наконец от Катюхи многочисленных подруг и друзей. Расправилась с ними постепенно и не без помощи своей газеты-помощницы, вселив в Катюху твердое убеждение, что они предатели, мошенники и мизинца ее не стоят.

Теперь Катюха всецело принадлежала только ей, и Мила вынашивала планы свержения ее с пьедестала принцессы, которая впоследствии с успехом может занять трон королевы и самой стать королевой. Мила свято верила, что королева может быть только одна, и только она сама. Но так как королевский трон покидать не собиралась, то следовало обезопасить себя и найти Катюхе лучшее применение, нежели то, которое готовила ей потихоньку вездесущая молва.

Обе подружки, заядлые тусовщицы и шопоголички, считали, что лучший отдых — активный, а одежды и обуви много не бывает. Они вместе делали набеги на мировые столицы моды, утоляя неугасимую страсть к тряпкам и вкладывая миллионы в шоу-бизнес, где деньги правят бал, и не сходили с телеэкранов. Обе слыли своенравными и скандальными особами, постоянно попадающими в сомнительной нравственности истории, и являлись для желтой прессы не только лакомыми кусочками, но и звездными курицами, несущими для них золотые яйца.

Катюха славилась статусом не только любимой избалованной дочери богатенького папочки, но и довольно успешной бизнес-леди, умело вкладывающей свои немалые капиталы в выгодные инвестиционные проекты и имеющей с этого ощутимые прибыли. Совместный бизнес сплотил подруг гораздо сильнее, чем увеселительные пирушки и заграничные путешествия, сделав серьезными деловыми партнерами, получающими от подобного альянса очень приличные дивиденды.

Девушки удачно дополняли друг друга и внешне: Мила — яркая длинноногая блондинка с волнами ниспадающих на плечи ухоженных волос и изумрудными глазищами, Катюха — жгучая длинноногая брюнетка с прямыми волосами и агрессивной челкой, из-под которой сияли огромные голубые глаза. Высокие и стройные как модели, всегда дорого и модно одетые, с превосходным макияжем от ужасно знаменитых стилистов, потрясающе эффектные светские красотки производили полнейший фурор, когда появлялись вместе на публике.

Катюха пыталась подражать Миле, желая стать такой же знаменитой, как подруга. Но ей постоянно то ли что-то мешало, например, слишком хорошее воспитание вкупе с добродушным характером, то ли, наоборот, чего-то недоставало, как например, той дерзкой и бесшабашной сумасбродинки, какая присутствовала у Милы.

Ее не смогла испортить окончательно та вседозволенность, неизменно появляющаяся у «золотой молодежи», выросшей и воспитанной в достатке и довольстве, когда любое желание неизменно исполняется безо всяких на то усилий и напряжения. Огромные возможности совсем не кружили умненькую головку Катюхи, и у нее еще остались какие-то задатки здравого смысла, чтобы полностью не погрузиться в манящее болото разврата, похоти и порока.

Основную лепту в «нескатывании Катюхи с катушек», несомненно, внес папочка, уважаемый и обожаемый доченькой. Он строго следил за нравственным и моральным обликом и состоянием единственного и драгоценного чада, взращенного в любви и ласке.

Отец представлял для Катюхи своего рода цензуру, выполняя все ее функции, которые теперь уже давно никто не выполняет, начисто забыв и выбросив из обихода и жизни общества сие устаревшее и только мешающее своей занудностью и желанием вмешиваться в чужие дела и мысли понятие. Он научил дочь работать, упорно, весело и самозабвенно, когда выбранное дело приносит не только усталость, умственную и физическую, но и удовлетворение. Он научил ее не зависеть от получаемых результатов труда. И все же некоторые аспекты жизни дочери он оказался не в состоянии контролировать, корректировать или предотвращать. Вот Катюха и оказалась под влиянием Милы Миланской.

А у той своя политика. Раз обществу не до развития молодых душ и умов, так как оно полностью погрузилось в коммерческую трясину и сняло с себя обязанность по воспитанию молодежи, Мила добровольно взяла на себя эту миссию, ориентируя молодежь на массовую культуру со сниженными эстетическими стандартами и пассивно-потребительским отношением к жизни. Ведь что сейчас для молодежи самое главное? Правильно: красивая и легкая, не обремененная высокими целями жизнь.

И Мила работала неустанно, предлагая молодежи разнообразные и привлекательные зрелища, заполняющие досуг. Она умело играла на их низменных чувствах и тяге к запретному, вольно или невольно способствуя развитию примитивных запросов и потребностей у молодых. Зачем это нужно лично ей? Для успешного бизнеса, разумеется. А остальные пусть сами заботятся о своем благополучии. Ведь спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Пока же те барахтаются в ловко расставленных ею сетях, она заработает и деньги, и славу.

Мила лихо отстаивала права на свой собственный стиль поведения, на свое индивидуальное творчество и самовыражение. Пока эта прекрасная жизнь так продажна и позволяет купить и продать все, что угодно, не испытывая при этом ни грамма стыда и совести, она с успехом может ловить рыбку в мутной водичке, не преминув при этом замутить ее еще больше.

Катюха же — истинное дитя своего времени, движимое чувством стадности, а потому и являющееся его порождением и подчиняющееся его неписаным законам. Именно поэтому она и оказалась в сетях властолюбивой Милы.

И теперь перед Милой не стоит выбор — Кирилл или Катюха? Она с успехом использует в своем бизнесе обоих. Чтобы помириться с Катюхой, Мила отдаст ей на заклание изрядно надоевшего и зарвавшегося, а потому окончательно забракованного Кирилла. Не зря говорят, что худой мир лучше доброй ссоры. И ради такого зыбкого и сомнительного мира она вывернется наизнанку, но добьется своего: их дружба с Катюхой выйдет на новый виток и откроет перед Милой много очень важных и нужных дверей.

Перед отъездом Мила заглянула в спальню, где на кровати покорно лежал в ожидании ее прихода Кирилл.

— Дорогой, — произнесла Мила с очаровательной улыбкой, — я ненадолго отъеду по делам. А ты пока расслабься. У тебя впереди бурная счастливая ночь. Тебя ждет потрясающий сюрприз, о котором, быть может, ты мечтал всю свою сознательную жизнь.

Кирилл, пораженный ее необъяснимой переменой, воспрянул духом. Для него вновь забрезжили еще не совсем ясные, но уже проступающие сквозь отчаяние очертания надежды на исполнение, казалось бы, совсем несбыточных желаний.

Эх Кирилл, каторжная душа! Мечется от поклонения к ненависти и не может того понять, что только любовь способна примирить одного человека с другим, так же как и со всем миром.

Глава 14

Когда битый небитого везет

Мила направилась к Катюхе «наводить мосты» на скромном черном «БМВ», чтобы лишний раз не предоставлять подруге возможности позавидовать.

Она считала, что в такой неординарной ситуации нет ничего лучше личной встречи. Иначе самолюбивая и гордая Катюха может бросить трубку или вообще поменяет номер телефона. А еще хуже — исчезнет куда-нибудь на то время, пока не стихнет газетная и телевизионная шумиха вокруг нелицеприятного скандала двух звездных подруг. Это досадное происшествие никак не должно отразиться на их взаимоотношениях, которые скреплял общий бизнес. Все что угодно, но работа и бизнес — святое.

Однако Мила не считала себя трудоголиком. Ведь работа приносила ей не только удовлетворение, но и реальные деньги, которых, как известно, много не бывает. Эффективность своего труда она измеряла получаемыми доходами. Поэтому, как только поняла, что появление Кирилла не только отвлекает от основного дела, то есть от зарабатывания денег и пополнения активов, но и пробивает заметную брешь в бюджете, серьезно задумалась о том, какое же все-таки место занимают мужчины в ее активной и бурной жизни. И оказалось, что совсем не первое.

Когда дело касалось денег, Мила из барышни, у которой из-за романтических отношений закружилась головка, превращалась вдруг в расчетливую бизнес-леди. Вот и сейчас. Нужно немедленно помириться с Катюхой, иначе их игры в «войнушку» заведут так далеко, что и костей не соберешь на этом поле брани за отстаивание сомнительных побед и регалий. К тому же новые проекты и чужие неизведанные тайны не дают покоя, и именно Катюхин отец — главный источник любой интересующей Милу информации. Будь то фондовый рынок, выгодные и многообещающие инвестиции, или чья-то личная жизнь, на которой также можно неплохо заработать.

Мила прокрутила в голове всевозможные сценарии оправдательных речей, хотя знала, что ей совсем не нужно ни к чему готовиться, так как она обладала поразительными способностями выкручиваться из любой трудной ситуации с помощью таланта убеждения кого угодно в чем угодно.

Машина подкатила к воротам, которые тут же открылись, позволяя беспрепятственно подъехать к дому среди живописных декоративных экзотических деревьев, цветущих кустарников и множества всевозможных клумб с яркими цветами, заполняющими, казалось, весь воздух вокруг ароматными и пряными запахами. И все-таки наибольшую красоту создавали красавицы-березы, распустившие кудрявые развевающиеся на ветру гривы до самой зелени травы, больше похожей на яркий персидский крупноворсистый ковер.

Сам дом с белоснежными колоннами и балконами поражал вычурностью. Но особенно Милу коробил розовый оттенок стен, который снова навевал мысли о том, что Катюхе пора перекрашиваться в блондинку. «А ворота-то мне открыли, — думала Мила. — Хороша бы я была, если бы пришлось лезть через забор!»

Мила вышла из машины и направилась к дому. По приветствию охранника, распахнувшего перед ней огромную тяжелую двухстворчатую дверь с золочеными ручками, поняла, что приказа не впускать ее в дом он не получал.

Все сомнения мигом улетучились, и в роскошный холл Мила ступила уверенной походкой и с гордо поднятой головой. Легко взбежала по лестнице на второй этаж и без стука влетела в комнату Катюхи.

При неожиданном появлении обидчицы Катюха вскочила с кресла и выронила шкатулку, которую держала на коленях. Драгоценности рассыпались у ее ног, но она, пораженная наглостью подруги, посмевшей явиться к ней после случившегося, их словно не замечала. Стояла, гордо вскинув голову и еле сдерживая возмущение, отчего ее изящные ноздри благородного происхождения трепетали, а тонкие длинные пальцы нервно теребили кружева роскошного розового пеньюара. Она усиленно делала вид, что не может поверить в то, как эта наглая особа отважилась прийти к ней после совершенно чудовищной истории, превратившейся в предмет обсуждения не только персон великосветского мира, но всех кому не лень.

Но даже те, кому и лень, также не обошли ее вниманием. Казалось, не было ни одного человека, который остался бы равнодушным к подобному — прямо скажем безобразному — действу, случившемуся в роскошном мире богатых и знаменитых.

— Да как ты только посмела сюда явиться?! — наконец вышла из ступора Катюха, покрываясь красными пятнами ненависти. — Немедленно пошла вон отсюда! Чтоб глаза мои тебя больше никогда не видели!.. Что ты застыла? Может, мне охрану позвать? Они живо тебя вытолкают. Вон, вон отсюда! — чуть не топала она ногами.

— Катюха, привет! — как ни в чем не бывало начала оправдательную речь Мила, не обращая внимания на взбеленившуюся подругу. — Слушай, я так больше не могу. Вся извелась уже. Просто места себе не нахожу от переживаний, что мы с тобой поссорились.

— И это ты называешь — «поссорились»?! — еще больше возмутилась Катюха. — Да ты налетела на меня ни с того ни с сего как ненормальная, схватила за волосы и начала пинать ногами, причем молча, ничего не объясняя. И это, по-твоему, поссорились?! Ну знаешь! Я, конечно, догадывалась, что ты с головой не дружишь, но чтобы до такой степени! Вон! Пошла отсюда вон! И я больше не желаю ни говорить с тобой, ни тем более видеть тебя. Между нами все кончено! — И она решительно направилась к двери, видимо, чтобы вызвать охрану.

Мила тут же преградила ей путь и бросилась со слезами и объятиями к Катюхе.

— Не могу больше ничего от тебя скрывать, — рыдала Мила, обняв подругу и склонив голову к ее плечу. — Давай мириться! Иначе я натворю какие-нибудь глупости, и тебе же потом будет больно, что ты меня не простила. — Мила сквозь слезы посмотрела прямо в глаза Катюхе. — Выбирай, что тебе больше нравится: снотворные таблетки, газовая духовка или мышьяк. Это самые женские виды самоубийства. Я приму то наказание, которое выберешь для меня ты.

— Ты сумасшедшая! Убирайся из моего дома и делай с собой все, что тебе заблагорассудится. А меня оставь наконец в покое! — кричала Катюха, не обращая внимания на угрозы и отталкивая теперь уже бывшую подругу. — Все, я иду за охраной.

— Только попробуй, и я тут же умру, прямо у тебя на глазах, — выпалила Мила, вынула из кармана маленькую коробочку с белым порошком и попыталась засыпать его себе в рот, с любопытством ожидая, как же на это отреагирует жалостливая и добродушная Катюха.

Та немедленно ударила Милу по рукам, и порошок рассыпался на ковер. Мила усмехнулась про себя. Если бы ей кто посмел сказать подобное, она и секунды не сомневаясь: «Ну и умри! И чем скорее, тем лучше!»

— Совсем с ума спрыгнула?! — испуганно закричала Катюха. — Дура ненормальная! Тебе лечиться надо!

— Только после того, как с тобой помирюсь, — размазывая по щекам слезы, рыдала Мила, восхищаясь в очередной раз своим способностям правильно выбирать нужных людей, а также вертеть ими как заблагорассудится. — Катюха, дорогая, неужели ты не понимаешь, что ты спасла меня от смерти! Я же теперь жизнью тебе обязана. Неужели даже после этого ты не простишь меня, дуру несчастную! — всхлипывала Мила, разрывая от жалости Катюхино сердце. — Ну прости же меня, глупую девку легчайшего поведения! — распиналась в красноречии Мила, представляя, с каким удовольствием сейчас Катюха выслушивает ее уничижительные слова. — Променяла твою дружбу на какого-то мужика. Каюсь и прошу прощения!

— Не в бровь, а в глаз! — немедленно согласилась Катюха, даже не заметив, что Мила нашла ее ахиллесову пяту и вонзила в нее шпильку зависти. — Еще бы немного самокритики, и цены тебе не сложить. Добилась своего, получила самого роскошного мужика, а теперь строишь из себя невинную овечку? Ну ты и сука! Если бы ты тогда не стала, как гулящая девка, строить ему глазки, он ни за что к тебе бы не подошел. Его должна была выкупить я, так как денег было больше у меня. А ты нарушила правила, — не унималась распаленная гневом и ревностью Катюха, немедленно поставив ссору на второй план после желания обладать так понравившимся ей красавцем, в которого влюбилась с первого взгляда. — Что же ты не хвастаешься своей фантастической любовью? Ну что — довольна и счастлива?

— Довольна и счастлива! Как свинья в грязи! И между прочим, готова этой грязью с тобой поделиться, — перестала плакать Мила, понимая, что Катюха без всякого колебания ухватит наживку.

— Это как? — Катюха недоуменно уставилась на Милу.

— Хочу, чтобы и ты была так же довольна и счастлива.

Мила безвольно опустилась на Катюхину кровать. Что-то в последнее время она стала безумно уставать. То ли от всех происходящих с ней непонятностей. То ли из-за лжи и лицемерия, к которым вынуждена прибегать слишком часто. Ей очень хотелось поскорее закончить этот визит вежливости и примирения, а по сути — клоунаду.

— Ты хочешь отдать мне Кирилла?! — задохнулась от волнения Катюха.

— Да… Но с условием: он ничего не должен знать о нашем уговоре.

— Почему? Я не понимаю. Ты мне что-то недоговариваешь.

— Чтобы не страдало его чувство собственного достоинства. Если оно у него, конечно, есть. А оно у него есть, я в этом уже убедилась. Мы с тобой подстроим так, что у тебя появится возможность его соблазнить. Пока он будет метаться меж двух огней, я придумаю вескую причину нашего с ним мирного расставания — например, не сошлись характерами. Ты получаешь Кирилла, а я вновь обретаю свободу и потерянную подругу. И волки сыты, и овцы целы.

— К чему такие сложности? — Катюха вдруг почувствовала какой-то подвох в намерениях Милы. — Я просто его у тебя перекуплю.

— Ну что ты, дорогая! Это мой тебе подарок на день рождения.

— Ты мне уже сделала один подарок. До сих пор не могу опомниться. Какая же ты, все-таки, сукина стерва! Устроила мне такую классную вечеринку и сама же ее испортила.

— Не бери в голову. Ты что, моих возможностей не знаешь? Скандал — самое верное средство продвижения себя, любимой. Ну и тебя, конечно.

— А другим чем нельзя прославиться?

— Умей пользоваться тем, что у тебя есть. Если тебе попался лимон, добавь сахару и попей чайку. Из любого скандала, особенно грандиозного, всегда можно сделать чудную рекламу. Сейчас вообще все, кроме смерти, пиар. Завтра же все газеты напишут о том, что это лишь фотомонтаж, очередная утка. А для пущей убедительности напечатают наши фотографии с очередной звездной вечеринки. По всем телеканалам обманутый зритель примется любоваться нашим совместным морским путешествием на белоснежной яхте. И все будут несказанно довольны и счастливы: и мы с тобой, и желтая пресса, и папарацци, и читатели, и зрители. А в нашу копилку славы добавится еще одна потрясающе скандальная, а потому и ужасно перспективная история, о которой долго будут вспоминать, смакуя. Ведь главное для нас что? Чтобы о нас говорили постоянно.

— А что с Кириллом? — вернулась Катюха к разговору о самом главном.

— Так вот, — продолжила Мила. — В течение трех дней, а может, даже и сегодня, если получится, мы с Кириллом ссоримся и разбегаемся в разные стороны. И тогда он твой от макушки до хвоста.

— До какого хвоста?

— Павлиньего. Не отвлекайся. А пока ты делаешь небезуспешные попытки заманить его в свои сети. Ты же не хочешь вместо нормального мужика получить морального урода с заниженной самооценкой из-за того, что им торгуют, как вещью?

— Но ведь он сам пошел на сделку с Леоном. Сам согласился на эту роль.

— Глупенькая ты моя! Во-первых, когда он продавался, он же не думал, что пойдет по рукам и что в ближайшем будущем может оказаться секонд-хенд. Он-то непременно надеялся на встречу с большой и чистой любовью к нему со стороны богатой молодой красавицы. Да и сам собирался предложить ей не менее большую и не менее чистую любовь. Во-вторых, как любовника его купила я, за деньги. А ты его получишь просто так. Как будто вы встретились на воле, понравились друг другу и соединились добровольно, без всяких выкупов. Тогда его самооценка возрастет до нормальной величины, а может, и выше, — снисходительно убеждала Мила свою менее умную, но не менее охочую до мужчин подругу.

Катюха в нерешительности кусала губы, пытаясь найти в предложении Милы хоть какой-то подвох.

— Ну что, согласна?

— Я не знаю, — капризничала, набивая цену, Катюха, у которой от мыслей о красавце Кирилле ноги становились ватными, а умненькая головка кружилась в предвкушении предстоящего блаженства.

— Ты просто не представляешь, что он вытворяет в постели! — восторженно уговаривала Мила, подогревая разыгравшееся воображение подруги. — Какие необыкновенные игры придумывает. Ты умрешь от счастья и восторга! Он настоящий ас в вопросах любви.

— Тогда почему ты отдаешь его мне? — насторожилась не такая уж и глупая, как хотелось думать Миле, Катюха.

— Да потому… что тебя, дуру, люблю и хочу сделать тебе приятное! — неслась Мила с бешеной скоростью по волнам лжи, пытаясь добиться своего любыми путями.

— И ты ради меня готова отказаться от потрясающего любовника?!

— Да мне ночь, проведенная с тобой, гораздо милее, чем с любым мужиком! — огорошила Мила Катюху и саму себя неожиданным и совершенно невероятным признанием.

Катюхин ум замер на мгновение, силясь переварить полученную новость. Она в замешательстве уставилась на подругу. Миле казалось, что она слышит, как скрипят от непосильной работы куриные мозги Катюхи.

— Дорогая Мила, — решилась наконец Катюха, переведя дыхание, на выяснение довольно щекотливых отношений. — Ты хочешь сказать, что любишь меня как женщину?

— Ну не могу же я тебя любить как мужчину, если ты женщина. У кого-то это, может быть, и получается… Так ты что — хочешь, чтобы я любила тебя как мужчину? И как ты это себе представляешь? А впрочем, если ты настаиваешь, я согласна любить тебя как мужчину. Тогда ты будешь любить меня как женщину. Или лучше как мужчину? Но ведь я же женщина. — Мила с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

— Постой. Ты меня совсем запутала. Если ты говоришь о том, о чем я подумала, то прости меня, пожалуйста, но я не смогу разделить с тобой твои странные предпочтения. Хоть и очень уважаю тебя и даже в какой-то мере люблю.

— Ну вот видишь, как все хорошо складывается: я люблю тебя, ты любишь меня! — воскликнула довольная Мила, обнимая Катюху и пытаясь поцеловать ее в губы.

— Нет-нет, — запротестовала испуганно Катюха, вырываясь из объятий. — Ты меня неправильно поняла. Я хотела сказать, что хорошо к тебе отношусь. И хотела бы тебе чем-то помочь. Но я не в состоянии! Я не хочу быть ни мужчиной, ни женщиной… Ну, то есть женщиной я, конечно, хочу быть, но только не для другой женщины, а для самой себя, — окончательно запуталась Катюха и отчаянно выдала самый главный аргумент в защиту своей правильной ориентации: — Ты же знаешь, Мила, мне нравятся мужчины, а не женщины!

— А ты хоть понимаешь, что сердце мне разбиваешь своим отказом! — произнесла Мила с дрожью в голосе и закрыла лицо ладонями. — Нет, я этого не переживу. Я столько мучилась, прежде чем решилась тебе открыться. Даже скандал этот затеяла, потому что приревновала тебя… сейчас уже и не вспомню к кому. Я же думала, что если мы поссоримся, то у меня уже не будет возможности встречаться с тобой. Но это оказалось выше моих сил. — И Мила жалобно всхлипнула.

«Куда меня несет?!» — с ужасом думала она, но остановиться уже не могла: сейчас цель важнее всего на свете.

— Но как же быть, Милочка, я ведь не могу ответить на твои чувства! Я даже представить себе не могу, что нам с тобой делать?

— Вот именно, ты даже представить не можешь, что я теперь чувствую, слыша твой отказ!

— Умоляю тебя, Милочка: не плачь! — уговаривала Катюха несчастную подругу, сама готовая расплакаться.

«Еще немного, и я поверю в эту чушь, — подумала Мила. — А потому пора заканчивать неоправданно затянувшийся лесбийский сериал».

Ей вдруг на миг показалось, что не такая уж это и чушь. И совсем неплохо оказаться в постели с молоденькой, белокожей и нежной Катюхой. Мила никогда не думала про себя, что она такая всеядная. Ах госпожа Миланская, и всего-то ей хочется попробовать и всем-то насладиться! Мало ей мужиков, так она и девку приглянувшуюся не хочет упустить. Такую миленькую, славненькую, вкусненькую. Хочется потрогать ее, поиграть с ней, поковыряться в мозгах, которые явно присутствуют, даже в душу заглянуть, если удастся… А затем безжалостно оторвать у быстро надоевшей куклы руки, ноги, голову и выбросить на свалку жизни. Чтобы снова заняться поисками нового предмета для обожания и удовлетворения своей бешеной энергии, которой, несомненно, хватит как на мужчин, так и на женщин.

Хотя с Катюхой все гораздо сложнее. Характер у той просматривается не очень-то женский. Чувствуется папочкина закваска. Породистая штучка эта Катюха. Так тем более интересно: танки грязи не боятся! Чем недоступнее цель, тем больше желания ее добиться…

«Стоп, стоп, стоп! — остановила себя Мила. — Давай все-таки не будем менять ни цели, ни ориентации. Мне такие крайности без надобности». Мила вытерла слезы и с трудом поднялась, разыгрывая обреченность.

— Катюха, я очень тебя люблю! И хочу, чтобы ты была счастлива. Потому и отдаю тебе Кирилла. Безвозмездно. Владей и пользуйся, пока я добрая. Ты меня так огорчила! Поеду зализывать раны. Я тебе еще позвоню сегодня, нам нужно решить, каким образом передать тебе Кирилла. У меня есть великолепная идейка. Поэтому будь готова.

И Мила, обняв растерянную Катюху и крепко поцеловав ее на прощание в губы, быстро спустилась к машине и уже через минуту мчалась на встречу с Кириллом.

Еще немного, и она сама попалась бы на ту бредятину, которой грузила подругу. Самое главное правило блефа: хочешь, чтобы тебе поверили, — сначала поверь себе сама… Надо же, чуть не поверила!

«Ну и глупая же ты курица, Катюха! Дожила до двадцати трех лет и еще не осознала: если нечто звучит слишком заманчиво, это означает, что тебя дурят, разводят как лохушку», — думала насмешливо Мила, вспоминая трепетную радость подруги от предложения получить столь бесценный подарок.

Итак, Мила сделала все, что могла, и даже больше. Пусть эта кукла пока подумает, ей есть над чем. А Мила тем временем займется виновником торжества, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Он даже не представляет, какой сюрприз ему готовится, какой подарок! И он его вряд ли когда-нибудь забудет.

Эти несколько месяцев с Кириллом пролетели как миг. Мила считала, что он всегда должен быть под рукой, и первое время ни на минуту с ним не расставалась. Как ребенок с любимой игрушкой. Она смотрела на него влюбленными глазами и никак не могла налюбоваться на это сказочное совершенство, созданное природой. Где-то там, в замутненном влюбленностью сознании, Мила понимала, что все это время она недостаточно внимания уделяет работе, без которой не мыслит своего существования. Ослепленная бешеной страстью к Кириллу, занимается лишь новой забавой, приносящей огромное наслаждение, физическое и моральное удовлетворение.

Но пролетели дни, недели, месяцы. И выяснилось, что одного только Кирилла ей недостаточно. Каким бы тот ни был обворожительным, Миле все время чего-то не хватало. Жуткая эгоистка и себялюбка, она распознала в нем такого же махрового эгоиста, зацикленного на себе, какой являлась сама. Два эгоиста рядом — это уже перебор. И еще более возмутительный перебор — эгоист рядом с ней, королевой светского мира Милой Миланской. К тому же Нарцисс, павлин и пустышка, ничего в жизни не добившийся, ничего собой не представляющий как личность, но желающий возвыситься и безбедно устроиться в этой бренной жизни за счет женщины. Ничтожество, одним словом.

Несомненно, Мила его притягивала как женщина, но с таким же успехом он мог увлечься любой другой. Не раз ей казалось, как Кирилл воровато поглядывает на дом-работницу Настю. Совершенно невероятно! А потому она отказывалась принимать это за действительность, упрекая себя в излишней к Кириллу привязанности, порождающей необоснованную и позорную ревность, до которой таки докатилась со своей губительной страстью.

Настало время свои ошибки исправлять… Тогда, может, сделать хоть одно доброе дело — простить Кирилла и отпустить с миром на все четыре стороны? И когда-нибудь это ее добро вернется к ней бумерангом.

Глава 15

Рецепт соблазнения от нЕфертари и Клеопатры

Королева никогда не станет женой раба. Королева может быть только женой короля. Иначе какая же она королева? Никогда этому мальчику с кукольной внешностью, фальшивыми чувствами и сомнительной преданностью не стать ее мужем. Золотоволосый обольститель, чувственный и соблазнительный, всегда готовый к услугам, одним словом — подай, принеси, убери, исполни все ее прихоти и — поди вон. Механическая кукла без каких-либо признаков ума и чести, призванная удовлетворять малейшие желания хозяйки.

Дрессировка подобных особей просто необходима для проверки на прочность и адаптации к ее тяжеловесному характеру. А вдруг потянет? Сбросит с себя личину раба, распрямится, совершит что-то грандиозное, выдающееся? И Мила, к своему великому и радостному изумлению, поймет, что перед ней настоящий мужчина — настоящий король. И тогда свершится невозможное: кто был никем — тот станет всем…

Как бы не так! Чушь собачья. Нонсенс. Никогда тот, кто был никем, всем не станет. Да, она чудовище и просто нереальная стерва. И все же — истинная королева, господствующая над всеми, навязывающая собственное мнение и королевскую волю. Во всем.

А как он хотел — так, как в его сказочных мечтах? Чтобы на него с неба вдруг свалился огромный мешок с деньгами, и он никак не мог от него отбиться? Да он молиться должен на Милу за то, что она для него сделала: избавила от позорного рабства, приодела, вкусно накормила. Еще и машину купила, и квартиру в центре города… на свое имя. Но это сейчас не столь важно. Пять месяцев — слишком маленький срок для большого доверия, которое еще нужно заслужить.

С некоторых пор Мила чувствовала в Кирилле какую-то скрытую угрозу. Он явно втягивал ее в свою, непонятную ей, игру. Правил этой игры она не знала, что весьма раздражало. Хотя какая разница? Для нее всегда важна только та игра, которую ведет она сама. И правил ее игры Кирилл также не узнает никогда. Но играть в эту игру она его все-таки заставит.

«Я слишком дорого для него стою. Я для всех слишком дорога!» — думала гордо Мила, понимая, что никогда не останется с кем попало. Ни один из встреченных ею мужчин не годился в мужья. А потому она расставалась с кавалерами очень скоро. Без грусти, без сомнений. Забывая о них немедленно, как только за ними закрывалась дверь.

То же ждет и Кирилла, одного из многих, которые у нее были и которых еще будет неисчислимое множество. Она не настолько глупа, чтобы терять голову из-за какого-то смазливого мальчика, который ну никак не может претендовать ни на роль мужа, ни тем более на роль отца ее будущего ребенка, о котором Мила все же иногда задумывалась как о несбывшейся мечте.

Где-то в самом укромном уголке таинственной и загадочной души Мила верила, что не перевелись на Руси настоящие мужчины. Ну хоть один, который обязательно встретится на ее тернистом пути. И тогда она наконец расслабится, ей уже не нужно будет строить из себя сильную, жесткую и всемогущую, чтобы не пропасть в этой сложной, но такой прекрасной жизни. Даже ей, железной леди, хотя бы иногда хочется почувствовать себя слабой, защищенной, любимой и любящей. Разве не об этом мечтает каждая женщина?

Мила невольно вспомнила сновидение и ласкового бородача, который целовал ее так нежно, как никто и никогда прежде. Да и будет ли целовать? Ведь это лишь сон. Тогда почему она помнит его во всех деталях, ведь такого просто не может быть! А если это все же не сон — что тогда?.. Нет, только не сейчас! Она займется этим позже, когда избавится от лишнего балласта.

Итак, Кирилл. Вроде ничего плохого он ей не сделал. Тогда откуда ненависть, желание растерзать его на части? Оттого, что теперь он достанется Катюхе? Так она сама его отдает. Да, он не оправдал надежд. Хотя с первого взгляда было ясно: в мужья он не годится, разве что в альфонсы. Тогда чего зря беситься?

Она очень быстро привыкла к его необыкновенно красивой внешности. И это было так странно, потому что уже через пару-тройку месяцев Мила почти не вспоминала о том, что он самый привлекательный мужчина, какого она когда-либо встречала в своей жизни. Правду говорят: человек ко всему привыкает. Даже к чьей-то неземной красоте. Особенно если она бездуховная.

Мила подъехала к дому уже затемно. Поднялась в квартиру, заглянула в спальню, где ее с нетерпением дожидался Кирилл.

— Надеюсь, не спишь? — спросила она игриво вскочившего с кровати Кирилла, направившегося навстречу с распростертыми объятиями.

— Тебя с любовью жду и твоего таинственного сюрприза, — так же игриво ответил тот, демонстрируя, словно на фотосессии, ослепительно белозубую улыбку, а глаза настороженные, злые.

— Потерпи еще немного, и ты не разочаруешься. В любом случае скучать тебе точно не придется. — И Мила скрылась за дверью, не дав возможности Кириллу приблизиться к ней с поцелуем Иуды.

Она направилась в просторную ванную комнату — ее личное пространство, в которое он не имел права вторгаться ни при каких условиях. У Кирилла была своя, где он скрывался от Милы, когда та пребывала в дурном настроении. Туда она тоже никогда даже не заглядывала, а посылала за ним Настю, которая не раз выручала Кирилла, докладывая, что его нет дома. Мила не опускалась до того, чтобы устраивать обыски в собственной квартире, принимая известие об отсутствии Кирилла на веру. И тогда львиная доля злости и бешенства доставалась Насте, добровольно берущей на себя все громы и молнии хозяйки, чтобы выручить и защитить любимчика.

По окончании истерик Кирилл выходил из укрытия и припадал к ногам Милы, словно кот, соскучившийся по ласкам хозяйки. Он обнимал ее и нежно смотрел в глаза томным от желания, обожающим взглядом, растворяющим в чарующей голубизне даже малейшие остатки злобности и недовольства. Она таяла и прощала ему все: и то, что он натворил, и то, что только собирается.

Как же Мила надеялась, что Кирилл проявит себя мужчиной: бросит ей в лицо подаренную ему золотую банковскую карту, откажется от квартиры и машины, пошлет ее куда подальше и уйдет сам, хлопнув дверью, на свободу, где и начнет нормальную жизнь. Без денежного рабства, без унижения, пытаясь самому хоть чего-то добиться в этой жизни. Тогда она побежит за ним хоть на край света… Но он остался. Променял мужское достоинство на блинчики с красной икрой, на тряпки, на бесцельное валяние в кровати, чередуемое обязательными оздоровительными процедурами, сохраняющими молодость и красоту холеного тела.

Вот и все! Больше никаких воспоминаний, надежд, сожалений!

Сегодня Мила предоставила домработнице Насте и охраннику с водителем выходной. Здесь не нужны ни лишние глаза, ни лишние уши.

Кирилл даже представить себе не может, какой его ждет потрясающий сюрприз.

Мила вздохнула и набрала номер телефона.

— Катюха, привет. Ты, случайно, не передумала насчет Кирилла? — спросила она, пытаясь придать голосу игривости, тогда как самой хотелось выть от тоски. — Тогда слушай мой великолепный план…

Теперь ей предстоит подготовить романтическую встречу для влюбленных.

Еще в Древнем Египте существовали специальные рецепты для составления особенных композиций эфирных масел, которые обладали притягательными ароматами и воздействовали на органы чувственности. И «смесь Афродиты» специально придумана древними обольстительницами для искушения мужчин. Именно ее сейчас приготовит Мила. Волшебный эликсир приведет к тому, что Кирилл непременно окажется у ног Катюхи.

Мила грустно улыбнулась. Уж не ревнует ли она его? Может, и ревнует. Но это необходимо для дела. И все же так жестоко по отношению к ней самой!

Она принялась готовить для Катюхи необыкновенно сказочное удовольствие — соблазнительную душистую ванну с волшебной смесью из эфирных масел с завораживающим запахом ароматного белого акациевого меда, больше напоминающего по виду снег, и нежнейших сливок. Древнеегипетские папирусы сохранили этот рецепт до наших времен. И теперь любая современница, как и венценосные Нефертари и Клеопатра, способна взять в плен ароматов любимого мужчину и соблазнить его. Никому не устоять перед подобным искушением.

Мила, словно истинная ведьма, увлеченно чародействовала над волшебным зельем чувственных ароматов-афродизиаков, смешивая строго определенные части иланг-иланг, розы, сандала и мускуса, добавляя мед и сливки. Она представляла себе, как этот шлейф чудных запахов, исходящий от Катюхи, подействует на Кирилла, а также на них обоих, придав их близости неповторимую таинственность.

Масло иланг-иланг с нежным тонким ароматом привлечет их друг к другу с необыкновенной неизведанной силой. И они смогут свободно выразить свои чувства. Катюха станет для Кирилла самой желанной, единственной и неповторимой. Масло розы придаст ее чувственности оттенок нежности и невинности. Масло мускуса поможет обоим уйти от мыслей, забот и неприятностей. Масло сандала и настой тополиных почек с ненавязчивым и едва уловимым, но таким притягательным ароматом завершат букет соблазна, и они почувствуют себя счастливыми.

Волшебный состав, способный вскружить даже самую искушенную голову, готов!

Чего она добивается? Кому мстит? Кому хочет сделать больно? Уж не себе ли? Но зачем?! Чтобы оправдать последующую за этим жестокость? Похоже на то. Ведь Мила знает, что его выбор будет совсем не в ее пользу. И все же оставляет для себя маленькую лазейку — хрупкую надежду на то, что ошиблась, отказываясь навсегда от Кирилла.

Мила вылила колдовское зелье в наполненную теплой водой ванну, бросила нежные лепестки желтых роз и какое-то время любовалась ароматным великолепием, в котором топила свою нежную привязанность к красивому, но глупому мальчику, не имеющему ни ума, ни воли, чтобы превратиться в настоящего мужчину.

Глава 16

Лучший подарок — месть

Кирилл лежал на кровати, с раздражением ожидая появления Милы. Она обещала какой-то сюрприз. Что это может быть? Наверное, поняла, что такого красавца, как он, ей больше никогда не встретить. Вот и решила умаслить каким-нибудь дорогим подарком. Он погрузился в таинственный мир грез, где желания сбываются и не нужно думать о хлебе насущном. Там все подается на золотой тарелочке с бриллиантовой каемочкой.

Ах, как было бы здорово, если бы она взяла его с собой на лазурный берег необъятного океана, на ее роскошную виллу! А на белоснежной яхте они займутся… «Нет, — подумал грустно Кирилл. — Не получается. Она даже понятия не имеет, что такое любовь».

Мысли вновь унеслись в бескрайний океан бесплодных мечтаний, где на сказочно дивной яхте его ждала самая очаровательная молоденькая брюнетка с голубыми глазами. «Где же ты, моя несравненная и судьбоносная избранница? — вздохнул мечтательно Кирилл. — И по каким дорогам ходишь, если я тебя до сих пор не встретил?»

Невольно он вспомнил о Кате. Ну почему тогда, во время эксклюзивного показа, Кирилл не подошел к ней? Прекрасно же видел, с какой любовью смотрела она на него, готовая отдать за него все… что у нее было на банковских картах. Почему в тот раз он изменил себе? Кирилл же никогда не любил блондинок, так как считал, что две блондинистые личности в одной упряжке — это перебор. Ему всегда нравились жгучие брюнетки. С ними он чувствовал себя надежно защищенным от обмана, корысти и предательства.

Лишь брюнетку Кирилл мог представить своей избранницей, законной женой и матерью его счастливых детей, рожденных во взаимной любви. Для нее, умной, интеллигентной, строгой и в то же время пылкой, он захотел бы даже измениться. Так как только серьезной и уверенной в себе брюнетке под силу уравновесить его недостатки и пороки: легкомысленность и беспечность, леность и откровенный эгоизм, постоянное желание нравиться и покорять внешним видом.

Почему Кирилл выбрал не Катю, а Милу? С чего вдруг прельстился блестящей оберткой — известностью и славой великосветской королевы? Может, решил стать королем? Нет, конечно. Ему всегда претила жизнь богемного бомонда. Бурная, сверкающая, сытая и бесившаяся с жиру. Попирающая и сметающая на своем пути моральные и этические нормы поведения и запреты. Прославляющая мир страстей и пороков. Мчащаяся, словно бешеная лошадь, потерявшая удила, прямо в преисподнюю. Нет, такая жизнь не для него.

Разумеется, он стремился к сытой и богатой жизни. Но спокойной, семейной, с любящей и любимой женой и радостными детишками под боком. И если найдется богатая молодая красавица-брюнетка, которая сможет устроить ему подобную жизнь, он сделает ее самой счастливой женщиной на свете, привяжется к ней, как игрушечный змей к веревочке. И она увидит, что он — очень преданная натура, способная на многое для своей семьи.

Кирилл никогда не понимал, почему так много мужчин ищут дополнительных развлечений на стороне, вне дома. Если у тебя хорошая жена, в которой гармонично сочетаются множество женщин — хорошая хозяйка, роскошная любовница, превосходная мать твоих детей, друг, наконец, — то к чему все остальные?

Как он мог так ошибиться! Почему не услышал голос подсознания, который наверняка подсказывал ему правильное решение?

Кириллу вспомнилось, как он, извиваясь в соблазнительном танце на подиуме, поглядывал заинтересованно на обеих девушек, сравнивая и наслаждаясь их восторженным к нему отношением. Его измученная без любви душа и тоскующее от одиночества сердце тянулись к Кате, а расчетливый ум и избалованное вниманием и излишней заботой роскошное тело — к Миле. Победили, конечно, ум и тело. Но так ли это? Можно ли такую собачью жизнь назвать победой?

Ах Катенька, встретиться бы с тобой еще раз! Он бы исправил роковую ошибку. А может, не все еще потеряно? Кирилл закрыл глаза и попытался ее себе представить.

Неожиданно дверь отворилась. Он услышал шаги, прерывистое дыхание. Затем звук выдвигаемого ящика комода.

«Наконец-то явилась! Что она там прячет? Неужели в честь примирения решила отделаться какой-нибудь бриллиантовой безделушкой? Очень нужно! Сейчас я ей выскажу все, что думаю. Никакого раба она перед собой больше не увидит. Кину ее вместе с этой опостылевшей роскошью, только она меня и видела. Разыщу свою Катеньку, объяснюсь с ней. Еще не было такого, чтобы я — и девку не уломал. Все они одинаковы. И всем нужно одно и то же — мужик нормальный под боком».

Кирилл решительно поднялся и, не оглядываясь, принялся одеваться: не объясняться же с Милой в голом виде — смешно и глупо. Точно в водевиле.

А в комнате непривычно тихо. И только волшебный аромат соблазнительных благовоний ненавязчиво, но неотвратимо расплывается по уголкам роскошной спальни, окутывая все и вся колдовским очарованием.

«Неужели она так расстаралась для меня? — подумал Кирилл, польщенный небывалым вниманием Милы. — Наверное, мириться пришла. Но опоздала, голубушка. Нужно было раньше ко мне по-человечески относиться. Немедленно распрощаться и бежать отсюда без оглядки, пока она своими хитростями снова не заманила меня в сети. Скорее отсюда вон!»

Дрожащими от волнения пальцами Кирилл торопливо застегивал пуговицы на рубашке и чувствовал, как чудесные запахи пронизывают его насквозь, дразня и вызывая неукротимое желание.

А может… в данный момент совсем не важно, что он ее ненавидит? Главное теперь — получить то, что ему так необходимо. Немедленно, сию же минуту! Кирилла все больше окутывал манящий запах соблазна, дурманящий аромат искушения, этот всепоглощающий первобытный дух здорового животного влечения.

В конце концов… не бросать же женщину в таком игривом состоянии? Он же джентльмен! Пусть это будет их прощальная близость, его не убудет. Зато потом она не раз еще вспомнит и горько пожалеет, что потеряла такого необыкновенно красивого и опытного мужчину. «Только один раз. И я уйду навсегда. Больше она меня не увидит никогда», — окончательно сдавал свои позиции Кирилл, даже не подозревающий, что наповал его помогли сразить дерзкие и коварные хитрости древнеегипетских соблазнительниц.

Он резко обернулся и замер, не в силах проронить ни слова.

Перед ним во всей красе стояла Катя, ослепительно молодая, нежная и необыкновенно прекрасная. Кирилл мгновенно охватил ее взором: длинные черные волосы стыдливо прикрывают обнаженную грудь, из-под агрессивной челки сияют призывным светом огромные голубые глаза, сочные ярко-красные губы в застенчивой полуулыбке открывают полоску ослепительно-белых зубов. Она так волнуется, что вынуждена прислониться к стене, чтобы не упасть.

Катенька! Вот откуда все эти чарующие ароматы! Мила бы до такого никогда не додумалась. Но отчего Катенька выглядит так странно в своем наряде, поражая воображение и навевая самые невероятные догадки?

Легкая газообразная фата, словно вытканная из снежинок и струящаяся прозрачной дымкой из-под блистающей всеми цветами радуги потрясающе роскошной диадемы из белого золота с бриллиантами и изумрудами, недвусмысленно намекает… что перед ним невеста. Тонкую талию обхватывает соблазнительный кружевной пояс. Длинные стройные ноги в тончайших, почти невидимых белых чулках в крупную сеточку и изящных, тоже белых, как фата и пояс, туфлях на высоких каблуках еле держат ее, выдавая неуверенность и сомнения по поводу уместности появления здесь.

Слишком долгая пауза утомляет Катеньку, она вот-вот упадет от слабости. Не зная, что предпринять и огорчаясь нерешительностью Кирилла, она в волнении теребит в руках, облаченных в длинные белые сетчатые перчатки, маленькую сумочку из нежно-розового атласа, расшитую бриллиантами, затем кладет ее на комод. Весь этот прекрасный свадебный наряд, если его так можно назвать, должен, по-видимому, заставить Кирилла поверить, что перед ним невеста. Вот только чья? Неужели его!

Онемевший от увиденного и ничего не понимающий Кирилл присаживается на кровать, так как ноги отказываются повиноваться. Он совершенно не представляет, как ему реагировать на появление Кати в квартире Милы. А где же сама Мила? Почему не пришла она, почему вместо себя прислала подругу?

Неужели это и есть ее обещанный подарок! В таком случае он даже очень кстати, и Кирилл этот подарок с удовольствием принимает… Вот только что-то плохо верится в столь неожиданную и невероятно фантастическую щедрость Милы. Слишком уж все так, как мечтал он. Возможно ли это? Кирилл затравленно взглянул на дверь, которая в любой момент могла распахнуться, а на пороге — громко хохочущая Мила: «Сюрприз!»

Он как ошпаренный вскочил с кровати и выбежал из комнаты. Обыскав квартиру, наконец осознал: Милы и в самом деле нет! Недоумение его возросло: неужели она перепродала его Кате? Это больше походило на правду. Тогда почему эта передача происходит в квартире Милы? Вот ненормальная! Хотя если предположить, что она не может допустить их встречи у нее дома, да еще в ее постели, значит… Мила и свою квартиру со всем содержимым продала Кате, чтобы начисто забыть о нем, Кирилле!

Но почему Мила вообще его продала? Не потому ли, что Катя сделала ей столь заманчивое предложение, от которого та просто не в силах была отказаться? Ведь Мила способна даже из воздуха делать деньги. Так неужели же она упустит столь выгодную возможность избавиться от надоевшего бойфренда, а заодно и неплохо подзаработать на его продаже! Вроде бы все сходится.

А если это очередная проверка? Или сговор обеих подруг? Но для чего? И при чем здесь наряд невесты? Это что — намек? Тогда — на что? Неужели на женитьбу?! На Кате, что ли? Тогда при чем здесь Мила?!

Заперев входную дверь на задвижку — от греха подальше, — совсем запутавшийся в мыслях Кирилл вернулся в спальню, где умирала от страха и неуверенности в себе Катенька. Она даже слова не могла вымолвить и только затравленно смотрела на Кирилла, готовая подчиниться его воле, любому решению делать с ней все, что только ему ни заблагорассудится.

Кирилл внимательно разглядывал необыкновенно соблазнительную Катеньку. Его желание росло с каждым мгновением. Инстинкты всегда срабатывали у него гораздо скорее, чем ум, который вообще, казалось, отказывался заниматься каким-либо анализом возникающих проблем, как только на горизонте появлялась женщина. В его жизни случались моменты, когда он не знал, как лучше поступить. И тогда Кирилл занимался тем, что у него лучше всего получалось, — любовью. А появляющиеся проблемы как-то сами собой рассасывались, и жизнь продолжалась.

Теперь, видимо, придется поступить так же. Да и Катя сюда явилась разодетая, вернее, совсем раздетая, неслучайно. Видимо, решила его соблазнить. Так Кирилл и не против. Но почему именно здесь?! И как Мила могла это допустить? Значит, Катя его действительно перекупила, вместе с квартирой? Ну и повезло же ему! Как бы там ни было, он не упустит предоставленной возможности быть с той, о которой мечтал.

Кирилл с обворожительной улыбкой подошел к бедной испуганной девушке, готовой в любой момент от волнения потерять сознание. Она даже не шелохнулась и стояла, затаив дыхание. Он опустился на одно колено и нежно коснулся губами руки Кати, наслаждаясь тонким изящным притягательным ароматом, исходящим от прекрасного тела.

Поднявшись, крепко обнял и поцеловал Катю в губы, поражаясь ее податливости и уступчивости, которыми никогда не обладала жесткая и грубоватая Мила. Чувствуя под пальцами шелковистую нежную кожу Кати, Кирилл не мог больше сдерживаться. Он подхватил ее на руки, поднес к кровати и бережно положил предполагаемую невесту на их первое брачное ложе.

Его душа и тело ликовали. Неужели такое может быть! Да не сон ли это?! Нет, вот же она — его мечта из плоти и крови, здесь, рядом с ним. Его надежда на красивую и обеспеченную семейную жизнь. Вот она, самая прекрасная женщина его самой прекрасной мечты…

Никогда прежде он не испытывал столь всепоглощающего счастья и наслаждения от близости. Потому что с ним рядом любимая, для которой он и луну с неба достанет, и горы свернет, и даже заботиться о ней будет так же, как заботится о себе самом.

Кирилл мечтательно закрыл глаза и представил, какой фурор он произвел на неискушенную скромную Катеньку, забывшуюся сладким сном после его нежных ласк…

— Дорогой, — вдруг услышал Кирилл до боли знакомый голос Милы.

Он открыл глаза и мигом вскочил, затравленно озираясь.

«Никак показалось», — подумал с облегчением, мельком глянув на спящую Катю. Но все же подошел к двери и выглянул в холл. Не обнаружив никого, на всякий случай заперся на ключ, оставив его в замочной скважине. «Эта стервоза совсем меня в параноика превратила. Даже не верится, что я от нее так легко и приятно избавился».

Вернувшись к очаровательной Катеньке, лег рядом, любуясь соблазнительными изгибами стройного тела и вдыхая исходящие от нее запахи любви. Он снова находился в плену ароматов и готов совершать любые подвиги, лишь бы поразить собой и своими несомненными талантами свою — если он правильно понял намек, конечно, — невесту и источник последующих жизненных удовольствий.

— Дорогой, — вдруг заговорила Катенька голосом Милы. — Ну и как я тебе в образе Катюхи? Чертовски хороша, не правда ли?

Кирилл застыл, словно пригвожденный к кровати, теряя дар речи и испуганно таращась на нежно улыбающуюся Катеньку. Та, разглядывая совершенно одуревшего Кирилла, не удержалась и принялась хохотать, заливисто и неудержимо. Ее громкий раскатистый смех, больше похожий на рык львицы, не утихал и не прекращался до тех пор, пока она снова не обрела способность говорить.

— Как же удачно я тебя разыграла! — произнесла довольная собой Мила, снова и снова прыская со смеху при виде бледного и словно громом пораженного Кирилла.

Он же в смятении вглядывался в лицо девушки, решительно отказываясь верить собственным глазам. Неужели его Катенька — Мила! Ну конечно же! Кто, как не она, способна на подобную изощренную и жестокую выходку? Кто, как не Мила, может так больно ударить Кирилла по самолюбию, по мечтам? Неужели снова все прахом? Это она во всем виновата! Это она мешает ему стать счастливым! И он сметет ее со своего пути.

Немного оправившись от шока, Кирилл снисходительно посмотрел на довольную жестоким розыгрышем Милу.

— Почему ты не захотела продолжить игру? — поинтересовался он как ни в чем не бывало. — Это так забавно. Может, еще поиграем? — Кирилл снова почувствовал неодолимое влечение к голубоглазой брюнетке.

— Значит, тебе понравился мой сюрприз? — несколько разочарованно спросила Мила.

— Конечно! Ты у меня просто мастерица на всякие выдумки.

— А я надеялась, что ты меня не узнаешь.

— Я думаю о тебе каждую секунду, поэтому узнаю тебя в любой шкурке, — ласково заверил Кирилл и посмотрел на Милу преданным взглядом. — Но тебе совсем не нужно рядиться в кого бы то ни было. — Кирилл нежно погладил Милу по щеке. — Я люблю только тебя. И хочу быть только с тобой.

«Ах, если бы это была правда! — грустно думала Мила, вглядываясь в Кирилла. — Но это не так. Я проиграла в этой битве. Победила более молодая, а потому и более желанная. Никогда ты не был со мной так искренне страстен и ласков, каким был с Катюхой».

— Тогда зачем ты предлагаешь продолжить игру в Катюху?

— Может, она тебе самой понравилась. Не могу же я лишить любимую такого удовольствия.

Кирилл думал о том, что себя-то он точно не преминет порадовать и развлечь. И теперь совсем не важно, что Катя вдруг оказалась Милой. Ленивый ум его не привык трудиться, поэтому в фантастической затее Милы не усмотрел никакого подвоха для себя. Но более всего изумление Кирилла вызывала догадка, походившая на несбыточную мечту, которая относилась к белой фате. Уж не намек ли это на узаконивание их грешных отношений?

«Убью сразу двух зайцев, — весело и беспечно мечтал Кирилл. — Займусь любовью с прелестной молодой Катюхой, а женюсь на богатенькой стареющей Миле».

— Милый, как я тебе нравлюсь в роли невесты? Ты готов поиграть в жениха? Пусть это будет репетиция нашей свадьбы.

Кирилл даже задохнулся от подобных фантастических и самых желанных на свете слов. Грудь сдавило от предчувствия скорой великой победы над его насмешливой судьбой. Вот оно — то, что он так долго искал и наконец нашел.

— Я все для тебя сделаю, ты только прикажи! — Кирилл стал перед лежащей на кровати Милой на колени и театрально прижал ладони к тому месту, где, как он предполагал, у него находится сердце. — Я весь твой, делай со мной что хочешь. Теперь я твой раб. А ты моя госпожа, мое солнце, моя королева. И я прошу у тебя руки!

— По неписаным законам девушке после предложения руки и сердца дают время подумать, — улыбнулась Мила.

— Любимая, сколько тебе нужно времени, чтобы сделать тебя навек счастливой? — из кожи вон лез Кирилл, уже мысленно представляя себя на собственной белой яхте среди молоденьких загорелых красоток. — Я готов ждать сколько угодно, лишь бы услышать твое бесподобное решение довериться мне и стать самой счастливой женщиной на свете — моей женой.

— Не переживай, дорогой, долго ждать не придется. Мое решение ты узнаешь уже сегодня, не вставая с постели.

— Я с нетерпением жду твоего согласия. Лучшего короля, чем я, тебе не найти! — пылко произнес Кирилл.

— Но пока ты еще не король, правда?

Она подошла к комоду, аккуратно сняла бриллиантовую диадему и спрятала в сумочку, фату небрежно бросила на пол. Черный парик оставила, так как игра в Катюху продолжалась. Ласковая улыбка не сходила с губ, когда она, как фокусник, достала из ящика комода… хлыст.

— А это еще что за игрушка? — прищурил глаза Кирилл и беспокойно приподнялся, опираясь на локоть. — Надеюсь, ты не спутала меня со своим рысаком Принцем?

— Да я его и пальцем никогда не тронула. Я профессионал в верховой езде, поэтому считаю дурным тоном использовать хлыст.

— Коня жалеешь, а человек для тебя — ничто? — вскочил Кирилл и сделал шаг к Миле.

— Ты не человек, — холодно процедила сквозь зубы Мила и, размахнувшись, изо всех сил ударила Кирилла хлыстом, оставляя на груди красный след.

Кирилл задохнулся, съежившись от жгучей боли и смертельной обиды.

— Это тебе за то, что изменил мне с Катюхой, — прошипела злобно Мила.

Второй удар пришелся по плечу и спине молодого человека.

— Это — за то, что ты хотел убить меня. — Она швырнула кнут ему в лицо. — А теперь пошел вон!

Мила взяла сумочку и направилась к выходу. Охватившее ее презрение чуть притупило чувство опасности.

Кирилл с ненавистью смотрел ей в спину:

— «Хотел»?! Почему же «хотел»? Я и сейчас хочу.

Глава 17

Я блондинка и делаю что хочу

Мила резко обернулась.

Кирилл подскочил к прикроватной тумбе и принялся ее обыскивать, швыряя на пол косметику, флаконы духов. До него наконец дошел смысл «игры в Катюху». Мила заранее все просчитала: выбрасывает Кирилла из своей жизни она, а сообщает ему об этом Катюха. И с этого момента он ненавидит и ту и другую… А убить он тоже готов обеих?

— Ты не это ищешь? — спросила Мила, вынимая из сумочки пистолет и направляя на Кирилла.

Тот мгновенно развернулся и застыл, изумленно глядя в черное дуло.

— Какие у нас игрушки!

— А ты думал, что я до сих пор в куклы играю?

— Для тебя все люди куклы.

— Моральный урод! Мало того, что решил возвыситься за мой счет, так еще задумал меня убить?

— Не я, так другой желающий найдется. И не один. Таким сукам, как ты, на этом свете делать нечего.

— Запомни раз и навсегда, дефективный! Муж королевы еще не король. Но уже почти шут гороховый, если ничего собой не представляет. А ты со своими рабскими замашками как был рабом, так им и останешься. Потому что ты раб по сути своей. Кто был никем, тот никогда всем не станет! Даже если его вытащить из грязи. Да, ты для меня игрушка. Сломанная игрушка. И сломала тебя не я. Ты сделал это своими руками, когда решил поиграть в жиголо. Так заигрался, что не понял, как игра превратилась для тебя в действительность. Никогда не играй в игры, правил которых не знаешь.

— Ты использовала меня, — наконец вымолвил Кирилл.

— Разумеется! Для этого я тебя и покупала. В облаках все летаешь, глупый мальчик? С такой беспроигрышной внешностью — и в рабы подался! Ничего лучше не мог придумать, как продаться богатой тетке, лишь бы не работать? Скажи, для чего ты вообще живешь на свете? Чтобы поглощать деликатесы до отвала, пить дорогие вина, сколько влезет, рядиться в модные тряпки и отдыхать от бесконечного безделья?

— Ну ты и чудовище!

— А ты только понял? Может, и найдется теперь богатая старая тетенька с невысоким интеллектом, которая подберет тебя, обогреет и накормит. Но знай: в том обществе, где я королева, тебе, рабу, места больше нет. И я об этом позабочусь.

— Я убью тебя! — выдохнул он с ненавистью, поднял с пола кнут, угрожающе наматывая его на ладони, потягивая и проверяя на прочность. Шагнул к Миле.

Она чувствовала, как пистолет подрагивает в руках, и ужасно боялась случайно нажать на спусковой крючок.

— Не подходи! Иначе я ненароком испорчу твою прекрасную шкуру, которой ты гордишься больше, чем своим недалеким умишком.

— Значит, считаешь всех людей куклами, а себя — великим и могущественным кукловодом? Слышала пословицу: «Не рой яму другому…»? Ты сама-то не боишься оказаться куклой, которую дергают за ниточки?

Мила изменилась в лице и на мгновение опустила пистолет. Она вспомнила странный сон, больше походивший на явь. А если похищение — дело рук Кирилла? Не получилось, вот и решил убить ее прямо здесь.

Кирилл сделал еще шаг, и она снова прицелилась.

— Лучше не рискуй! У меня палец затек, могу случайно нажать на спусковой крючок.

— Никогда ни в кого не целься, если не собираешься стрелять.

— Если ты меня вынудишь, я выстрелю. Даже глазом не моргну.

— И ты действительно умеешь пользоваться этой штукой? — насмешливо спросил Кирилл и шагнул к Миле, натягивая кнут.

— Умею. И ты сейчас в этом убедишься. — Мила взвела курок и снова прицелилась. — Ну что? Сделай еще хоть шаг — и ты труп.

— Ничего ты в оружии не понимаешь, глупая блондинка.

— Блондинка, но не глупая. А вот ты — глупец, если надеешься провести меня.

— Ты даже не сняла пистолет с предохранителя.

— А хочешь, мы сейчас это вместе проверим? — парировала Мила, не спуская глаз с Кирилла и продолжая целиться. — Я нажму на спусковой крючок. Если пистолет не выстрелит, то прав ты: я глупая блондинка. Если выстрелит — я разбираюсь в оружии, а ты труп. Ну что, проверяем?

— Лучше не рисковать, — сдался Кирилл и опустил кнут. — На грех и палка стреляет. Умереть именно сегодня не входит в мои планы.

— Еще бы! Ты же планировал убить меня. И как, если не секрет — просто застрелить, и все? А ты знаешь, что самое главное в убийстве? Чтобы не поймали.

— Меня бы и не поймали. Ведь ты бы покончила жизнь самоубийством. А я бы тебе помог. Не заметила в тумбе флакон с хлороформом?

— Ты серьезно подготовился, как я погляжу. И зачем же мне расставаться с такой богатой и красивой жизнью?

— Затем, что ты с головой не дружишь. Таким сумасшедшим, как ты, два пути: один — в дурку, другой — по собственной инициативе на тот свет.

— Может, пристрелить тебя, как собаку? Меня оправдают, ведь я защищалась.

— Сомневаюсь, что тебе поверят. Кнутом ведь меня исполосовала ты. Пистолет тоже у тебя. Почему бы тебе охранников не позвать? Не хочешь перед свидетелями свой психоз демонстрировать?

— Убирайся вон! И больше мне на глаза не попадайся.

— Мне идти прямо так, голому, израненному? Вот папарацци обрадуются. Они ведь день и ночь дежурят где-нибудь недалеко от твоего дома в надежде раздобыть что-нибудь горяченькое. Я буду гвоздем сезона. Ну и ты, разумеется. Сплошной пиар!

Мила критически оглядела Кирилла. Да, вид у него довольно жалкий. Придется даже лечиться. И шрамы останутся. Она немного перестаралась. Такой рекламы ей точно не нужно. Шумиху желтая пресса раздует грандиозную. Сначала Катюха, потом Кирилл. Нет, прессу впутывать не стоит. Вот Кирилл уберется из ее дома, пусть что угодно пишут. А как же пистолет? Его отпечатки пальцев вряд ли сохранились. И вообще недоказуемо, что он собирался убить ее. Вот если бы убил…

— Хорошо, — согласилась Мила. — Уйду я. Но завтра утром чтоб духу твоего здесь не было! А пока я закрою дверь на ключ, чтобы ты героя-мстителя из себя не изображал. Ложись на кровать, — приказала Мила.

— Неужели опять займемся любовью?

— Выйдешь из комнаты, когда тебя Настя утром выпустит.

Кирилл направился к кровати, освобождая проход к двери.

Мила разглядывала шрам на его спине и думала о том, что ее ненависть к Кириллу возникла не на пустом месте. Это лишь ответная реакция на агрессию, излучаемую им враждебность, которую Мила чувствовала неосознанно. Потому и заглянула на всякий случай под матрас, в тумбы, пока он бегал по квартире в поисках прячущейся Милы. Интуиция и на этот раз не подвела: он действительно собирается ее убить! Не получилось сейчас, попробует еще раз. Кирилла надо остановить. Как? Выход только один: убить первой!

— Да, кстати, — произнесла Мила, когда Кирилл отошел на достаточно безопасное расстояние. — Чуть не забыла самое главное.

— Старушку стала подводить память? — спросил он, не оглядываясь и поправляя постель, прежде чем лечь.

— Просто оставила на десерт. Если ты считаешь себя владельцем иномарки и двушки, расслабься. Машина продана, ее уже забрали. То же самое с квартирой. Ее тебе следует освободить от шмоток через пару дней.

Мила видела, как напряглась спина Кирилла, и он медленно выпрямляется, поворачиваясь к ней. Она не стала дожидаться продолжения мексиканского сериала, выскользнула в холл и повернула ключ. Стоило замешкаться на миг, и ей не удалось бы скрыться, так как Кирилл уже яростно ломился в запертую дверь. Мила слышала его вопли, напоминающие рев раненого зверя:

— Я убью тебя, сука! Я убью тебя! Теперь ходи да оглядывайся!

«Всенепременно, — думала Мила, а сердце от страха сжималось в комок. — Ты тоже!»

Вот и все! Сообщением о квартире и машине она его убила окончательно. По крайней мере уничтожила морально… Или нет? Что ж, если он окажется более живучим, она придумает что-нибудь понадежнее. Потому что ее жизнь по сравнению с его — бесценна!

Она забежала в гардеробную, наскоро оделась, не снимая черного парика, нацепила темные очки и, заперев дверь, уже через пару минут мчалась на другую квартиру — скромную, но уютно и роскошно обставленную трешку, о существовании которой не знал никто. Во всяком случае, ей так хотелось думать.

Глава 18

План убийства

Кирилл, опустошенный внезапным разрывом с Милой, униженный, с втоптанным в грязь эго, валялся на кровати и мысленно прощался с воздушными замками и голубыми мечтами: виллой в Майами, белоснежной яхтой и молоденькой стройной брюнеткой, любящей его беззаветно и безоглядно.

Если у тебя за душой ни гроша, но ты являешься обладателем потрясающей внешности, можно довольно выгодно продать ее. Однако не у всех желающих торговать собой это получается. Не получилось и у Кирилла. Неужели красота нынче не в цене? Или он плохой продавец?

Нет, он не продавец. Продавец — хитрый и предприимчивый Леон. А он, Кирилл, — всего лишь жалкий раб. А с рабом поступают как? Правильно, заковывают в цепи, сдирают с живого кожу, как это сделала Мила. А там, глядишь, и голову оторвут. Особенно теперь, после угроз Кирилла. Но доказать-то она ничего не сможет… Ей это и не нужно. Достаточно знать.

Сколько трудов и стараний выброшено на ветер! А в итоге — крушение всех планов и надежд на безбедное существование. То есть полное поражение. Подобного фиаско с Кириллом еще не случалось.

Если раньше и были у него расставания с женщинами, то инициатором завершения любовных отношений являлся он сам. Из каждой встречи Кирилл извлекал какую-то выгоду, но это были лишь мелочи: недорогая иномарка, дешевенькая однушка в не очень престижном спальном районе. От подобных нищенских подарков он избавлялся немедленно, так как считал ниже своего достоинства быть владельцем сомнительных материальных ценностей. Остальные же подношения — вроде какой-нибудь безделушки в виде эксклюзивных запонок из белого золота с бриллиантами — он и за подарки не считал.

На этот раз ему не только не оставили ничего стоящего, но еще и унизили, физически и морально. Его же амбициями и ему по физиономии! Такое могла придумать только больная фантазия богатой и избалованной стервы Милы Миланской.

Кирилл лег на спину. Но тут же со стоном повернулся на бок: разодранная хлыстом спина саднила и болела, раны кровоточили. Но не это сейчас больше беспокоило Кирилла. И даже не потеря квартиры и машины, не говоря уже о реальной угрозе его жизни. Он со стоном закрыл глаза: все его естество требовало удовлетворения чувства мести, возмездия за причиненные ему страдания.

Как посмела она так обойтись с ним! Ведь он, Кирилл, особенный. И любая женщина способна потерять из-за него голову, если она у нее, конечно, имеется. «Имеем — не храним, потерявши — плачем». Мила горько пожалеет о том, что выгнала его. Вот ненормальная: сама толкает его в объятия своей соперницы!

При воспоминании о Кате Кириллу вдруг что-то подкатило к горлу, горькое и мерзкое. Нет, пожалуй, Катя ему уже не нужна. Насытился ее образом вдоволь. Теперь она будет являться к нему разве что в жутких сновидениях. Истинная собака на сене эта Мила: и сама не съела, и Катю голодной оставила. Стерва, сучка меркантильная! Нет, никогда он ей этого не простит. Все равно уничтожит, чем бы это ему ни грозило! Не получилось сегодня — расправится с ней завтра.

От этой мысли Кириллу полегчало, и он тут же представил себе всевозможные способы убийства самой ненавистной на всем белом свете женщины. Рисуя одну из жутчайших кровавых версий, Кирилл услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Он не шелохнулся. Только в самом дальнем уголке сознания вдруг почувствовал неизвестно откуда взявшуюся и слабо теплящуюся надежду на благоприятный для себя исход событий.

Все-таки великая это вещь — надежда! Что бы ни случилось, какие бы беды на человека ни обрушились — лишь чуть затеплится на горизонте, слегка поманит туманными обещаниями, и все вокруг сразу меняется, и снова хочется жить.

Кирилл резко обернулся и увидел в проеме двери домработницу Настю. Он разочарованно отвернулся, на глазах выступили слезы. Да, он плакал. Плакал, как ребенок, которого обидели, отобрали вожделенную конфетку, лишив его сладкой радости и сделав эту ощутимую, казалось бы, на вкус радость такой недоступной.

— Ах, Кирилл Леонидович, миленький, что эта гадина с вами сделала! — услышал он взволнованный голос входящей в комнату Насти.

«Что она со мной сделала? — вяло думал Кирилл. — Да ничего особенного. С ее точки зрения. Просто растоптала. А потом в душу наплевала».

— Вам же, наверное, очень больно, такая рана на спине. — Настя приблизилась к кровати, и Кирилл ощутил ее нежные прикосновения. — Как вы только терпите эту боль? Нужно немедленно промыть раны, сделать перевязку. Я сейчас быстренько все сделаю, — лепетала Настя, осторожно, лишь кончиками пальцев поглаживая неповрежденные участки тела.

Кирилл почувствовал, как по спине побежали мурашки, и в низу живота усилилась боль. А Настя, как завороженная, притягиваемая великолепием его прекрасного тела, опустилась возле кровати на колени и стала губами осторожно касаться стройных прекрасных ног, изящной мускулистой спины. Она уже забыла о его ранах, о его боли. Вся ее чувственность сконцентрировалась в одном месте — в губах. Потому что только губами она могла прикасаться к своему кумиру — предмету восхищения и преклонения.

— Она не смеет так обращаться с вами, она не смеет! — шептала Настя, как в бреду. — Я ей не позволю. Она не смеет. Вы — мой рай, мое блаженство. Вы — моя боль и моя жизнь! Только не гоните меня прочь. Я — ваша раба навеки. Я — ваша преданная собака. Я — ваше оружие против любого врага. Я — ваша месть… Что вы хотите, чтобы я с ней сделала? Убила? Я это сделаю! Только прикажите. Я вас так люблю, что готова за вас умереть!

Кирилл даже дышать перестал. То, что говорила Настя, не входило ни в какие рамки. Влюбленная в него как кошка, она явно потеряла от любви остатки разума и теперь несет какой-то чудовищный бред. Но почему этот бред так перекликается с его мыслями и намерениями? Словно они оба настроены на одну волну. Почему этот бред он готов слушать и слушать, упиваясь своим величием и воздействием на других людей?

Он шевельнулся и медленно развернулся. Настя испуганно отпрянула от него, опасаясь гнева за непростительную фамильярность по отношению к этому прекрасному ангелу из плоти и крови. Кирилл молчал, с неожиданным для него самого любопытством разглядывая Настю, словно видел ее впервые. Она засмущалась от такого пристального внимания самого лучшего на свете мужчины и густо покраснела.

«А она ничего. Белокожая, румяная, пухленькая — кровь с молоком, да и только», — вяло думал Кирилл, не спуская глаз с потупившей взор Насти.

— Сядь рядом, — потребовал Кирилл, и Настя присела на кровать. — Так говоришь, что готова умереть за меня? — спросил рассеянно Кирилл, разглядывая в упор Настю, сгорающую от смущения.

— Да, готова, — еле слышным от охватившего волнения и неясного предчувствия голосом ответила Настя.

— И даже решишься ради меня ее убить?

— Да, ради вас я смогу, — ответила испуганно Настя, нутром чувствуя, что сейчас должно произойти что-то ужасное, и стараясь больше не встречаться с ним взглядом, так как его глаза вдруг словно потемнели и стали злыми.

Она опасливо отодвинулась и попыталась встать, но Кирилл задержал ее руку.

— Вы пока отдыхайте. А я перекись водорода принесу, мазь, вату и бинты, чтобы раны обработать. Я сейчас, я быстренько, — прошептала Настя и, вырвавшись, бросилась к выходу.

Кирилл одним прыжком настиг Настю и преградил ей путь. Настя прижалась к стенке и испуганно смотрела на возбужденного Кирилла.

— Можно я пройду, Кирилл Леонидович? Вам ведь нужно раны обработать, так я сейчас быстренько все, что нужно, принесу, — задыхаясь от охватившего ее волнения, пролепетала Настя и сделала попытку обойти Кирилла.

— Это подождет. Ты ведь никуда не торопишься? Побудь со мной. — Кирилл взял Настю за руку и, притянув к себе, слегка обнял. — Мне здесь ужасно скучно, а ты меня немного развлечешь. Расскажешь, например, какие чувства ко мне питаешь. А еще поведаешь, какими способами в угоду мне ты собралась расправиться со своей любимой хозяйкой.

— Она для меня совсем не любимая. Даже наоборот — я ее ненавижу.

— А за что ты ее ненавидишь? — допытывался Кирилл.

— За то, что она над вами издевается.

— А с чего ты взяла, что она надо мной издевается?

— Вы весь в крови… И потом она мне час назад позвонила и сказала, что вы утром съезжаете и больше здесь жить не будете. Велела, чтобы я утром открыла дверь и вас выпустила. А потом убрала комнату и выбросила все, что после вас останется. И тогда я должна буду позвонить охране, они придут, все проверят и проследят, чтобы поменяли замки на входных дверях. Потом я позвоню ей и доложу, что все исполнено, как она и приказывала. А я вот не стала дожидаться утра и приехала сейчас. Как знала, что вам моя помощь понадобится.

Вот и конец. Конец его беспечной и праздной жизни. Конец всем его мечтам и намерениям. И теперь дело его чести — месть. Вплоть до уничтожения как морального, так и физического, женщины, которая когда-то его любила и подавала радужные надежды на долгую и счастливую совместную жизнь. Это ему награда за все страдания, долгое терпение.

Он оценивающе посмотрел на Настю. А эта мартышка ему и в самом деле сможет помочь. Вот только привязать ее к себе надо покрепче, чтобы не сорвалась с крючка. И для этого есть самое действенное средство. Нет, не секс. Самое верное средство, чтобы привязать к себе женщину, — дать ей надежду на замужество, на создание семьи, о которой мечтает любая нормальная баба. Мила в число нормальных не входит. Может, и входит, да только поймет это слишком поздно. Когда наступит тот критический возраст, который уже не позволит родить ребенка, так как молодость — товар скоропортящийся.

А ведь ни одна женщина, даже такая неадекватная, как Мила, не сможет чувствовать себя по-настоящему счастливой без познания великого чувства материнства. Те молодые девчонки, которые рожают, сами того не желая, а потому только, что так получилось, не в состоянии понять истинного смысла свалившегося на них счастья. Если бы молодость знала, если бы старость могла!

Ну вот, теперь и он рассуждает как старик. А ведь ему еще жить да жить… если Мила его простит. А если нет? Значит, стоит подсуетиться ему.

Несомненно, бабий век короче мужского. Это мужчины могут подождать с появлением наследников. А женщинам на все про все отпущено всего-то несколько лет, которые пролетают так незаметно, что они и оглянуться не успевают. А потому, бабоньки, рожайте вовремя! Ведь это единственное дело, с которым не сможет справиться ни один мужчина, даже если он супермен.

— Иди ко мне, — Кирилл крепче обнял Настю. — Я думаю, мы с тобой найдем чем заняться.

— Чем?

Настя от страха еле держалась на ногах, так как застывший взгляд любимого не предвещал ничего хорошего. И немудрено, ведь Кирилл обозлен на Милу, а гнев может обрушиться на нее, Настю, без вины виноватую, так как выпроваживать его из квартиры приходится ей.

— Я ничего не знаю. И не представляю, о чем мы будем с вами говорить, Кирилл Леонидович, — слабо сопротивлялась Настя.

— А с чего ты взяла, что мы будем разговаривать? — усмехнулся Кирилл и сильнее прижал к себе Настю.

Женщину охватило гнетущее чувство ужаса от предчувствия расправы над ней в отместку за подлости хозяйки. И все равно она счастлива: он снисходит до того, что обнимает ее! У Насти подкосились ноги, и она ухватилась за Кирилла, чтобы не упасть.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь только предположил, что ее самая несбыточная мечта исполнится и она окажется в его объятиях — то ли для расправы, то ли еще для чего, — Настя расценила бы это как насмешку над собой и своими чувствами к кумиру. Но времена, как известно, меняются. Выпал шанс и ей приблизиться к обворожительному и такому прекрасному телу любимого, пусть даже неизвестно, с какой целью.

«Не сон ли это?» — в замешательстве думала она, не зная, радоваться ей или огорчаться. Но решила лучше радоваться, лихорадочно перебирая способы продления счастливых минут и затягивая момент расправы.

Насте даже в голову не могло прийти, что, перестань она так упорно сопротивляться, тут же разочаровала бы Кирилла как объект вожделения. А если бы и догадалась, то вряд ли ее это устроило бы, поэтому она принялась бы сопротивляться осознанно… Чего не сделаешь ради желания быть побежденной!

Любой женщине следует знать, что в такой ситуации, когда мужчина сталкивается с сопротивлением, он никогда и ни при каких обстоятельствах не отступит. И чем больше женщина вырывается, тем больше вынуждает мужчину применять к ней насилие. Кирилла приводило в бешенство, что его отталкивают. Появилось дикое желание расправиться с этой непокорной деревенской теткой.

Настя же, даже в самых смелых фантазиях не смеющая мечтать о близости с кумиром, пребывала теперь в полном смятении. Как же так, ведь он так грубо пытается ворваться в открытую дверь! Она же согласна, она мечтает о близости со своим любимым мужчиной! Тогда почему он хочет взять силой то, что она ему готова отдать сама? Непостижимо: не даешь — у тебя пытаются отнять, отдаешь сама — никому уже не нужно!

Распалившемуся в борьбе Кириллу казалось, что Настя хитрит и специально дразнит его, чтобы сильнее привязать к себе. Он со страстью сжимал упругое и чувственное тело и уже не мог от него оторваться. Чем больше Настя вырывалась, тем крепче становились объятия Кирилла, которого безудержно волновала и возбуждала эта странная игра, заставляющая его применять силу и делающая слабеющую от борьбы женщину беззащитной. Его желание достигло апогея, и он принялся грубо срывать с Насти одежду. Вид обнаженного тела сделал его одержимым, и Кирилл набросился на Настю, как изголодавшийся зверь на еду.

Настя сопротивлялась до последнего, пока сил совсем не осталось. И чем больше она вырывалась, тем сильнее становилось желание отдаться любимому. Эта невольная борьба пробудила и в ней безумное влечение. А что может быть гармоничнее!

Их желания наконец совпали, слились в захватывающее взаимное чувство, утопив в наслаждении пылающих страстью любовников. Всепоглощающая отчаянная жажда любви превратила бы обладание друг другом в совершенство, если бы не носила такой по-звериному откровенный характер. Однако о любви здесь и речи не могло быть, по крайней мере со стороны Кирилла. Но в этом тоже была своя философия и правда жизни. Так как выполнялся главный жизненно важный инстинкт — инстинкт размножения, который приветствуется даже при отсутствии взаимной любви. Иначе род человеческий давно бы прекратился…

После столь бурного сближения удовлетворенный Кирилл расслабился, отдыхая, а заботливая Настя осторожно обрабатывала его раны на спине и груди. Сильная боль смешивалась с блаженством от нежных прикосновений к чувствительной коже, и Кирилл постанывал то ли от боли, то ли от удовольствия.

Еще пару часов назад он капризно делил всех женщин на «таких», к которым относил молодых, красивых и не очень, но обязательно состоятельных, успешных и знаменитых светских львиц, а также очень богатых стареющих тетенек, способных удовлетворить его пожизненные материальные потребности, и «не таких» — малоимущих и никому не известных.

Теперь эта грань каким-то непостижимым образом стерлась. Он прозрел до такой степени, что сделал для себя очень важное открытие: оказывается, все бабы одинаковы! Это невероятное умозаключение так поразило Кирилла, что поневоле он сделал для себя еще одно открытие: ему нужна только одна женщина, но непременно богатая.

К чему искать дополнительные развлечения на стороне, в то время как дома ждет любящая, преданная и верная жена, которая наслаждается твоим обществом, ценит тебя, предупреждает все желания, рожает тебе детей и сама же занимается их воспитанием. Ведь это же так практично, когда тебя любят! У него, Кирилла, будет только одна женщина, и он станет отличным семьянином.

Как ни странно, именно Настя помогла ему понять, чего он хочет добиться в своей жизни, — любящей семьи и хотя бы относительной стабильности, то есть того, чего он был лишен с детства.

Его скудные воспоминания о том времени полны горечи и боли за вечно пьяного и озлобленного от ревности отца и необыкновенно красивую мать, пытающуюся всеми средствами выбраться из болота ханжества, пошлости и самодурства с мордобоем. При первой встрече мужчины смотрели на нее как на прекрасную картину, поклонялись ей. Затем привыкали к неземной красоте, использовали ее и бросали.

И Кирилл, похоже, невольно повторяет судьбу матери: сначала им любуются, пользуются, затем пытаются уничтожить его красоту. Наконец ломают и выбрасывают: не им — значит, никому.

Он заметил, что у людей вообще к любой красоте отношение дикое. И не только к красивым людям, но и красивым отношениям между ними, а также к красивой природе и предметам. Если это, конечно, не сугубо личная собственность. Раз это не мое красивое, значит, можно испортить, поломать. Или хотя бы запачкать так, чтобы никто больше не смог воспользоваться. Если не может быть лично моим, значит, пусть не принадлежит никому. Надо изуродовать и разрушить эту чужую, а потому такую ненавистную красоту так, чтобы всем стало противно.

Почему это происходит? От зависти? Или непроизвольно, без всяких причин, уже как условный рефлекс организма на внешние раздражители — красоту в любом ее проявлении?

— Кирилл Леонидович, я вам блинчики с красной икоркой приготовила, как вы любите. Мясо тоже потушила, с пряными травками, тоже как вы любите. Нести? — оторвала Настя любимого от горьких мыслей и воспоминаний.

— Неси, — согласился проголодавшийся Кирилл.

После утоления чувства голода в еде они с наслаждением принялись утолять голод плотский, чувственный, насыщаясь друг другом наперед, так как оба не знали, что их ждет в ближайшем будущем, какие перемены и повороты капризных судеб.

И Кирилл был вынужден признаться себе, что далекая от модельной внешности и совсем не молоденькая деревенская Настя устраивает его гораздо больше, чем великолепная королева высшего света Мила Миланская. О такой совместимости с женщиной Кирилл даже и мечтать не мог. И он вдруг с болью в сердце осознал, что нуждается не столько в интиме, сколько в нормальном к нему отношении любящей женщины.

В мире же богатства и роскоши, где все покупается и продается, где царствует потребительское отношение друг к другу, такое безграничное понятие, как любовь, отсутствует напрочь.

«Ну что ж! — думал Кирилл, лежа на кровати и задумчиво разглядывая роскошную люстру, пока Настя на кухне готовила кофе. — Мила сама подтолкнула меня к Насте. Народная мудрость гласит: «Что ни делается — к лучшему». Как бы там ни было, именно Настя, любящая и готовая для меня на любые подвиги, поможет мне рассчитаться с Милой».

— Я сварила ваш любимый кофе, — сказала Настя, входя с подносом, на котором стоял небольшой золоченый кофейник, две маленькие чашечки на блюдцах в виде сердечек и домашние пирожные.

— Значит, будем им наслаждаться, — улыбнулся Кирилл и с интересом посмотрел на Настю, отчего та зарделась, как вдруг застеснявшаяся перед парнем деревенская молодка. — Садись рядом. Посидим рядком — поговорим ладком.

Настя села на кровать и, бросив на Кирилла влюбленный взгляд, потупилась. «Да, — подумал Кирилл, — она действительно сделает для меня все».

— Так ты говоришь, что готова помочь мне расквитаться с Милой? И как ты это себе представляешь? — спросил он, принимаясь за кофе с любимыми эклерами, которые Настя пекла специально для него.

— Я уже все обдумала.

Настя преданно смотрела теперь уже на своего любовника, и только от нее зависело, сколько времени тот останется с ней, а также как долго продлятся их зыбкие отношения. Поэтому главное сейчас — оказаться ему полезной. А дальше — будь что будет.

— Даже так?! — поразился Кирилл, с еще большим интересом разглядывая столь предприимчивую и инициативную сообщницу. — И что же ты придумала?

— Так вот. Я видела, как вы клали пистолет в прикроватную тумбу. Тогда-то и поняла, что вы задумали. Жаль, что не получилось… Хотя нет, совсем не жаль. Ведь если бы вы ее убили, вас бы посадили! А этого никак нельзя допустить. Лучше я сама все сделаю. Чтобы на вас даже тени не упало… А для этого у меня есть крысиный яд. Я могу подсыпать его в еду или в вино.

Кирилл поперхнулся кофе и, прокашлявшись, уставился на Настю.

От ее слов у него мурашки побежали по телу. Он, конечно, собирался убить Милу, но, будучи озвученным, это преступное намерение показалось таким диким и пугающим, что Кирилл на какой-то миг даже подумал о том, чтобы отказаться от него. Не лучше ли совсем забыть о мести и попытаться как-то жить дальше?.. Вот только на какие средства?

Эх, где наша не пропадала! Один преступный ум — это еще не криминал. Но два преступных ума, одинаково ненавидящих совместного врага и соединенных коварными намерениями, — это уже преступление, совершенное мысленно и словесно, от которого всего шаг до криминала реального.

— Придется ждать, пока она вернется домой, — продолжала Настя. — Я ее отравлю и вывезу тело куда-нибудь на свалку. Или в реке утоплю. Камень на шею — и ее никто никогда не найдет. А лучше в лесу закопаю, там-то вряд ли станут искать. Вам же, Кирилл Леонидович, на это время нужно алиби придумать.

Настя мечтательно смотрела сквозь Кирилла, видимо, уже представляя, как они хорошо заживут вместе. Но по его долгому молчанию поняла, что брякнула что-то не то. Она снова сфокусировала взгляд на любимом: ну почему он такой нерешительный!

— А если вам не нравится яд, тогда можно устроить ей автомобильную аварию. Точно такую, как она видела в своем дурацком сне, о котором рассказывала доктору, я слышала. Тут даже придумывать ничего не нужно. Мы с Николаем, братом моим, который в имении конюхом работает, все это очень даже ловко провернем. Я угоню фуру у соседа из деревни — он как раз на море отправился с семьей, а машина в его дворе стоит, без присмотра, — а Коля сядет на свой мотоцикл — брат у меня с детства мотогонками увлекается. Мы заманим эту суку в западню и раздавим, как букашку. Вот увидите, Кирилл Леонидович, я смогу уговорить брата: он тоже ее терпеть не может… Ой, а где же вы теперь жить-то будете? Может, пока ко мне переедете, ведь за вами уход нужен? Квартирка у меня хоть и небольшая, зато уютная и чистенькая, вам понравится. А в таком виде на людях лучше не появляться. Пусть все думают, что вы расстались мирно, без скандалов. С алиби я вам помогу, вы даже не сомневайтесь, — лезла из кожи вон Настя, лишь бы заманить Кирилла к себе.

— Уж не ты ли собираешься стать моим алиби? — спросил Кирилл. — Да нас обоих загребут! И в первую очередь меня! Нет, все-таки бабы — совершенно безмозглые существа. Особенно когда ненавидят кого-то. Ты бы лучше подумала о том, что нам даст ее убийство? Мы что, станем наследниками Милы? Или она завещание на тебя составила, на свою домработницу? Молчишь? То-то же! А убивать из одной только мести — по меньшей мере глупо. У меня нет никакого желания тянуть лямку на зоне из-за какой-то сумасшедшей стервы, будь это даже сама королева светского бомонда Мила Миланская. Слишком много чести для нее!

Настя сидела тихо, не споря и не возражая, желая только одного, но самого заветного — уговорить Кирилла переехать к ней. И тогда они снова и снова будут заниматься любовью, от которой у Насти совсем помутился рассудок. Мысли метались в голове, как растревоженные осы в ловушке, не находя выхода. Ее желание настолько велико, что она осмелилась предложить новый сценарий убийства хозяйки.

— Я знаю, что нужно делать. И сделаю все сама. Вы, Кирилл Леонидович, будете по-прежнему ходить на тусовки, веселиться и жить в свое удовольствие. А я для вас буду добывать деньги.

— Это каким же образом? — Кирилл подозрительно уставился на Настю. — Что ты еще придумала своей тупой башкой?

— А придумала я вот что, — произнесла задумчиво Настя, одержимая местью.

И снова этот остановившийся взгляд, который так пугал Кирилла. Словно она видела перед собой то, что другим видеть не под силу.

— Пусть она только вернется в квартиру. Усыплю ее хлороформом, свяжу и отвезу в деревню — это недалеко от усадьбы ее дядюшки, — там у меня небольшой домик. Вы не сомневайтесь, никто даже не догадается. Да и дядюшка вряд ли станет искать племянницу у себя под носом. Так вот. Я вытащу ее через черный ход и спрячу в багажник своей машины. Как будто мешок с вещами в химчистку приготовила. А как приеду на место, затолкаю ее в погреб. И до тех пор стану пытать, пока она через Интернет не перечислит мне все деньги со всех своих банковских счетов. — И Настя таким невидящим взглядом посмотрела на Кирилла, что у того от страха похолодело внутри. — И пусть только попробует отказаться. Такие пытки устрою, жизни не будет рада! А потом все равно убью эту стерву! — тихо произнесла она.

Кирилл молчал, не в силах вымолвить ни слова. Ну почему на его пути попадаются только сумасшедшие бабы! Неужели у него к жизни настолько большие запросы, что осуществить их можно, лишь совершив преступление? И совсем не важно, он ли его совершит или кто-то ради него. Например, Настя, совсем потерявшая голову от любви.

— Ты давай успокойся, — миролюбиво произнес он. — Я сейчас пока перееду к тебе. А ты тут все уберешь, позвонишь Миле и доложишь, что выполнила все ее приказания. Она ничего не должна заподозрить. Мы с тобой обсудим наши дальнейшие действия в более спокойной обстановке. Договорились?.. А сейчас приготовь мне что-нибудь вкусненькое.

Настя улыбнулась. Теперь она счастлива: отныне Кирилл принадлежит только ей. Пока, во всяком случае. А дальше — все будет зависеть только от нее.

Глава 19

Курица высокого полета

На этой квартире Мила частенько укрывалась от надоевших папарацци. Как хорошо снова остаться одной, без вечной свиты охранников, работающих на нее умных и глупых, но тоже нужных, людишек, мнимых друзей, преданных фанатов и поклонников, любящих Милу Миланскую какой-то безумной любовью, больше похожей на ненависть, а также вечно снующих около нее в надежде на сенсацию журналистов. Надоели все!

Она прошлась по трем просторным комнатам, заглянула в кухню, словно хотела лишний раз убедиться, что одна в квартире. Удовлетворенная осмотром, включила охранную сигнализацию, которая сработает немедленно, если кто-то попытается проникнуть внутрь через двойные двери или окна. Раздевшись и побросав одежду на пол, отправилась в ванную.

Надо поскорее избавиться от воспоминаний о Кирилле. Мосты прошлого сожжены, и Мила намерена идти дальше, но уже без этого слабого и безвольного существа с красивой кукольной внешностью и черной душой. Нет мужика, и это не мужик. Даже на безрыбье рак никогда не станет рыбой. Где же вы ходите, настоящие-то, по каким путям-дорожкам?

С Катюхой вот только конфуз. Они договорились, что после ночной ссоры Мила выгонит Кирилла, и тому ничего не останется, как вернуться в «свою» — еще на пару дней — двушку. Хотя бы для того, чтобы забрать личные вещи. Катюха его навестит днем. Якобы в поисках Милы. Увидев ее на пороге, Кирилл не поверит собственным глазам и решит, что явилась переодетая в Катюху Мила… Интересно, он ее сразу примется душить или сначала поиграет с ней в любовь?

Что бы между ними ни произошло, Мила окажется в стороне. Она сделала «все, что могла» для подруги, и не ее вина, если отношения у них не сложатся. Значит, Катюхе снова не повезет. Может, хоть после этого она перекрасится в блондинку? Но это уже малосущественно.

Как всегда, важен лишь результат: Мила выгнала опасного любовника, помирилась с Катюхой и возобновила доступ к нужной информации, которая является самой большой ценностью в нашем мире, даже ценнее, чем деньги. «Дайте мне точку опоры — и я переверну весь мир. Дайте мне нужную информацию — и весь мир ляжет у моих ног!» — повторяла про себя Мила, думая о том, какая же информация поможет разгадать загадку, которую ей загадала капризная и непредсказуемая судьба.

Мила вздохнула, разглядывая себя, вернее, импровизированный образ Катюхи, в зеркале. Осталась самая тревожащая и непонятная для нее история со сном-наваждением-явью, которая на время запихана куда-то в самые глубины памяти, но теперь требует незамедлительного к себе внимания… Ах да, с Кириллом тоже вопрос открыт.

Она старалась никогда не оставлять нерешенной ни одну проблему, так как проходило время, и та появлялась вновь. И повторялась до тех пор, пока не оборачивалась в более сложную, когда решение чрезвычайно затруднялось. Вот и теперь перед Милой стоят две задачи, которые требуют разъяснений и незамедлительных решений.

Мила освободилась от голубых контактных линз, сняла парик и встала под душ. Немедленно смыть остатки былых страстей, избавиться от памяти о его прикосновениях, уничтожить буйство соблазнительных ароматов и забыть, забыть наконец Кирилла, как дурной сон, как наваждение, от которого с трудом отвязалась.

Поток воды, хлынувший на голову, мгновенно отвлек от неприятных воспоминаний, и она полностью отдалась во власть освежающего и очищающего водопада. Но мысли и здесь не оставили ее. Мила вдруг сделала для себя неожиданное открытие: чем чаще она меняла партнеров, тем тоскливее становилось на душе. Тело пело от восторга, а душа страдала и плакала. Вот и сейчас тело радовалось очищению, а душа чему-то печалилась.

Выйдя из ванной комнаты, она поплелась в спальню. Даже волосы не стала сушить. Легла на широкую кровать и с тоской поняла, что без привычных таблеток ей снова не обойтись. А как же обещание доктору? Как дала, так и обратно заберет. Пришлось вставать, лезть в сумку. Но это того стоило. Лишь только голова коснулась подушки, Мила погрузилась в тревожный и страшный сон.

Ей снилось, как она плутает по ночным улочкам города, затем держит на мушке Кирилла, а тот наматывает на руки окровавленный хлыст и, приближаясь, смеется ей в лицо. Вот он подходит вплотную, и ствол упирается ему в грудь. Дрожащий палец Милы жмет на спусковой крючок, раздается глухой выстрел, Кирилл замертво падает у ее ног…

Мила проснулась в холодном поту. Что за наваждение! И снова не то сон, не то явь. Со всеми мелкими подробностями. Нет-нет, конечно же, это лишь сон! Мила не способна убить даже муху. Страшный сон, отнимающий силы и вселяющий ужас из-за коварных интриг ее ополоумевшей психики. Как же она устала!

Взглянула на будильник: уже полдень, а она еще не созвонилась с Владиславом Антоновичем. Нехотя поднялась. В этой квартире Мила обычная девушка, которая живет одна, без прислуги, поэтому сама себе готовит, прибирает квартиру и даже моет полы. Это жилье для того и предназначено, чтобы почувствовать себя такой, как все. Без ослепительно сверкающей и пошлой действительности, надоевшей до чертиков напыщенности и прочей шелухи.

Хорошо бы остаться здесь навсегда и вести нормальный образ жизни, как у многих миллионов девушек… Неужели она это серьезно? Нет, конечно! Надо же иногда попридуриваться! Любой девушке хочется быть богатой, красивой, любимой и счастливой, и каждая выбирает свой путь. А правильный ли путь выбрала она, Мила? Если да, то почему совсем не ощущает удовлетворения от жизни?

Вкусная сегодня получилась яичница. Даже почти совсем не пригорела. Если бы подобное блюдо подала Миле Настя, оно мигом оказалось бы на ее голове. Вместе со сковородой, кастрюлями и прочей кухонной утварью. Но так как яичница — творчество самой Милы, можно себя и похвалить. И она принялась за яичницу, уплетая ее за обе щеки, довольная своими недюжинными кулинарными способностями.

Пора звонить. Она включила телефон и набрала номер. Владислав Антонович назначил встречу на вечер в очень модном клубе, куда посторонним, а именно журналистам и папарацци, а также всяким случайным посетителям ход закрыт. Только избранные. Только светский бомонд. Сегодня Мила наконец узнает истинную причину гибели своих родителей.

Она проверила автоответчик, на котором было около двадцати звонков и куча сообщений. Мила искала только одно — от Насти. Эта паршивка даже не удосужилась отчитаться. Что ж, своей бунтарской неисполнительностью она только подтвердила решение Милы навсегда избавиться от надоевшей до смерти домработницы. К тому же кислая физиономия Насти ей больше никогда не напомнит о бывшем любовнике.

Вот и закрылась еще одна ненужная дверь в прошлое, которое уже забыто и выброшено из памяти, чтобы не засорять жизнь всяким хламом. Мила отключила телефон. У нее еще есть время, чтобы собраться и выглядеть потрясающе.

Их знакомство состоялось на обычном светском рауте для посвященных, то есть богатых и знаменитых, на который допускались для необходимого имиджа окружения и непосвященные — газетчики и фоторепортеры, жаждущие сенсаций и скандалов, на которых можно неплохо подзаработать; всевозможные обожатели и злопыхатели; просто халявщики, любители выпить и закусить за чужой счет. Светский раут, как, впрочем, и любая тусовка, — это прежде всего демонстрация себя, любимых, своих нарядов и драгоценностей, а также сопутствующие этому зависть, слухи, домыслы и откровенные сплетни, если необходимая информация для особо любопытствующих отсутствовала.

Мила являлась частью этого общества и хорошо знала его законы. Ни одно мероприятие не обходилось без нее, Милы Миланской, королевы великосветского бомонда, звезды всех звезд, поражающей безоглядной вседозволенностью — атрибутом обеспеченной и сытой жизни, испытание которой выдерживают не все. Для кого-то это тяжкое бремя, порождающее не менее тяжкие и пагубные привычки, с помощью которых некоторые звезды пытались решить свои проблемы. И тогда помочь им могли, если, конечно, успевали, лишь родные и близкие. Иначе они гибли — от пьянства, наркотиков или других зависимостей, которые непременно находились, стоило только пожелать, — так как шутки с вседозволенностью недопустимы.

Бесподобный Владислав Антонович — энергичный, открытый и добродушный, элегантный мужчина шестидесяти пяти лет, высокий, импозантный, с благородной сединой — всегда с радостью принимался как на светских приемах, так и в лучших домах столицы. И никому даже в голову не приходило обвинить его в ведении двойной жизни, скрытой от глаз окружающих.

С важными и нужными особами он поддерживал словесные состязания исключительно ради спортивного интереса, считая спор пустой тратой времени и метанием бисера перед свиньями. А потому легко соглашался с оппонентами, вводя их в заблуждение фальшивой общностью точек зрения и мнимым единомыслием, неизменно оставаясь при собственном мнении.

С не очень важными оппонентами, к которым благосклонно была причислена и Мила, он позволял себе более вольные высказывания и на правах старшего — несколько снисходительное отношение.

К Владиславу Антоновичу для знакомства подвела Милу сама Катюха, с которой они успели подружиться. Представила ее и тут же отправилась зажигать с молодым актером, очень красивым и популярным, которого практически ежедневно показывали по всем телеканалам как восходящую звезду современного кинематографа.

— Как поживаете, наша несравненная королева бомонда? — спросил, вежливо улыбаясь, Владислав Антонович исключительно ради того, чтобы завязать беседу, так как не мог отказать своей единственной и горячо любимой доченьке. — Как поживает ваша бунтующая эмансипация?

Мила посмотрела на собеседника и оцепенела. Его пристальный взгляд, казалось, уже копался в ее душе, пытаясь определить ахиллесову пяту, чтобы знать, куда пускать ядовитые стрелы, а заодно понять, подходит ли сия особа в подруги его дочери. Мила невольно замешкалась с ответом. Даже растерялась, чего с ней прежде не случалось. А сердце уже било тревогу: осторожно, опасность!

— Сколько сейчас дискуссий ведется о том, что слишком мало женщин находится во властных структурах. Даже на полном серьезе выдвигаются гипотезы о том, что женщина-президент — это лучшее решение для нашей многострадальной державы, — важно произнес Владислав Антонович и хитренько глянул на Милу, как рыбак на плавающую вокруг крючка с червячком глупую рыбку — заглотнет или нет?

— А вы, конечно, считаете, что курица не птица, а женщина — не человек, — тут же проглотила червячка вместе с крючком золотая рыбка. — Она должна готовить борщи и рожать детей? А высокой чести стать президентом и стоять у руля страны достойны лишь сильные мира сего — то есть вы, мужчины?

Мила всегда была готова вступить в любой спор о чем угодно и с кем угодно, так как обладала завидной уверенностью в том, что останется победительницей. Да и просто для того, чтобы погонять языком воздух и потренироваться на ком-нибудь, оттачивая свое и без того изощренное злословие.

— Что это, Милочка, вы так взъерепенились? — поинтересовался Владислав Антонович, прищуренным взглядом обозревая раскрасневшуюся собеседницу. — Никак и в самом деле решили осчастливить и огламурить собой нашу многотерпеливую Россию-матушку?

— А вы серьезно считаете, что власть в любом ее проявлении — это самое главное предназначение для мужчин, а потому высокую честь управления страной можно доверить исключительно только мужчине? — пошла в наступление Мила.

— Самая высокая на свете честь и предназначение — рожать детей. Ни одному даже самому всемогущему представителю сильного пола это не под силу.

— Разумеется! Именно этой возможности вы лишены. А женщины могут все на свете, даже это. Видимо, поэтому вам претит подпускать их к власти даже на пушечный выстрел? Для вас, мужчин, женщина — или объект для удовлетворения ваших сексуальных потребностей, или свиноматка.

— Фу, Милочка, как это грубо!

— Но это — правда!

— Нет, Милочка. Это — только ваша правда, персональная. И если вы именно с ней идете по жизни, то вам не позавидуешь.

— Завистников на мой век хватает. Мне завидует полстраны женщин, а другая половина — ненавидит. За то, что они не могут жить так, как живу я. Но это для меня одно и то же. Поэтому меня ваша независть совсем не волнует.

— Напрасно, Милочка, напрасно! Я высказываю мнение подавляющего большинства мужчин. Кроме тех, конечно, которые не хотят считать себя таковыми. Для нас женщина у власти — все равно что мартышка с гранатой.

— Какая избитая фраза! Ее, несомненно, придумали мужчины.

— А как вам другая: клоунесса, развлекающая толпу за деньги на потеху себе и публике? Больше подходит? Да даже и не клоунесса, а… Как говорится, тут либо крест снять, либо трусы надеть.

Миле показалось, что земля перед ней разверзлась и она падает в бездонную пропасть. Ах, если бы у нее сейчас в руках оказался пистолет!

— И все же я с вами согласен, — продолжил как ни в чем не бывало Владислав Антонович. — Несмотря на то что мы сильный пол, мы и в самом деле боимся. Но не конкуренции. Мы боимся выродиться на этом белом свете. Если женщины возьмут власть в свои прекрасные ручки, то наверняка перестанут рожать детей. Тогда нам, как бесполезным особям, которых вполне можно поменять на лесбиянок, грозит полное истребление. Не сразу, конечно. Сначала мужчин превратят в рабов, затем потихоньку истребят за бесполезностью.

— А что? Очень даже прекрасная перспектива жизни!

— Ошибаетесь, Милочка! Это очень даже прекрасная перспектива смерти! Мужчины и женщины повымирают друг без друга. А чтобы нам всем выжить, каждый должен заниматься своим делом: мужчина — любить свою женщину и заботиться о ней, таскать в пещеру мамонтов; женщина — любить мужчину, заботиться о нем и рожать здоровых и счастливых детей. Все очень просто. Иначе с вашей женской философией скоро все мужчины превратятся в голубоватые личности. Чтобы выжить. Иначе ведь — уничтожите! А так те, что с легкой голубизной, быть может, хоть живы останутся. Вас только подпусти к власти, таких дров наломаете…

— Значит, вы против равноправия между мужчинами и женщинами?

— Милочка, дорогая моя, о каком равноправии вы толкуете? Никогда не было, нет и не будет никакого равноправия между мужчинами и женщинами. Даже за границей, весьма продвинутой и идущей впереди планеты всей в этом непростом вопросе. Уж там-то, казалось бы, женщин давно уже не отличают от мужчин. Ан нет! Например, во Франции неравенство полов даже зафиксировалось в современном языке. Некоторые французские слова, нейтральные по значению в мужском роде, в женском роде приобретают негативный или пренебрежительный смысл. Так, слово gars означает «парень», а garse — «шлюха»; слово compere — «приятель», а commere — «сплетница»; слово maitre — «хозяин», а maitresse — «любовница». Вот так-то, моя дорогая! Как бы женщины ни пыжились, мужчины всегда найдут способ поставить их на место. И даже вполне деликатно, заметьте.

— Ну, это там, у них… — начала было Мила, но Владислав Антонович ее перебил:

— А вам, Милочка, нужны примеры из нашего русского языка — богатого и могучего? Да сколько угодно! — с жаром воскликнул он. — Вот, например, выражение «публичный человек». Если речь идет о мужчине, то это — общественный деятель, государственный чиновник. А если о женщине, то публичная женщина — это кто? — насмешливо спросил Владислав Антонович и сам себе ответил: — Правильно, публичная женщина — это проститутка.

— А вам не кажется, что вы перебарщиваете? — Мила недовольно уставилась на собеседника. — А как же тогда государственные чиновницы?

— Да никак. Нет такого понятия — чиновница.

— Сейчас появился новый словарь современного русского языка. Вот там наверняка есть все, что угодно, — парировала Мила.

— Допускаю, что там «все, что угодно». Но только исключительно для желающих исковеркать и опошлить наш родной русский язык на потребу тем, кому лень глубоко его изучать. Разучились грамотно не только писать, но и говорить. Да и зачем учиться? Лучше придумать новые словари, узаконив свою безграмотность. Сейчас у нас полная свобода слова и печати. Почему бы этим не воспользоваться, чтобы проявить свою чудовищно безграмотную индивидуальность и при этом еще и деньжат подзаработать? На чем только сейчас не делают деньги, просто диву даешься. Вот вы, например.

— А что — я? — насторожилась Мила.

— В соответствии с Доктриной информационной безопасности нашей страны информационная безопасность — это в первую очередь состояние защищенности ее национальных интересов, определяющихся совокупностью сбалансированных интересов личности, общества и государства. А вы, Милочка, вольно или невольно представляете угрозу для российского общества и государства, оказывая на молодежь своими скабрезными развлекательными телепрограммами негативное информационное влияние, приводящее к деградации и оглуплению.

— Ничего себе заявочка! — Мила от возмущения чуть не выпрыгнула из своего и без того еле прикрывающего тело платья от самого модного западного дизайнера. — Вы действительно считаете меня врагом не только молодежи, но и всего государства? Врагом народа?

— Насчет народа ничего не могу сказать, ведь наш народ совсем не так прост, как кажется. Терпит-терпит, а потом как возьмет дубину, да как начнет ею размахивать. Мало не покажется никому, особенно вам и таким деятелям от культуры. А вот молодежь вы развращаете совершенно без всякого зазрения совести.

— По-моему, вы что-то путаете. Я создаю интересные развлекательные программы, от которых всем весело. И молодежи эти программы нравятся, о чем свидетельствуют рейтинги.

— Не скажите, Милочка, не скажите. На телевидении практически все эфирное время занимают коммерческие программы, основная цель которых — делать деньги. У дурака же отнять деньги легче, чем у умного. А потому вы стараетесь сделать из телезрителя этакого всеядного телепузика. И если потакать самым низменным, самым примитивным желаниям этого телепузика, сознательно оглупляя его, деньги вернутся быстрее. Ведь так?

— Опять вы что-то путаете, Владислав Антонович… — попыталась вставить хоть слово Мила.

— Значит, — продолжил Владислав Антонович, словно не услышав ее возражений, — вольно или невольно современное телевидение, чтобы заработать деньги, должно разрушать культуру и духовность народа. Вот вы, например, когда ходите по бутикам, покупаете все подряд, что вам предлагают?

— Разумеется, нет, — ответила Мила, не подозревая подвоха в вопросе. — Беру только то, что мне нравится.

— Вот видите! А большой ли выбор у наших телезрителей? Они вынуждены смотреть то, что показывают. В том числе и ваши низкопробные телепрограммы. Коммерческая культура совсем не поддерживает высокие духовные начала. Именно нравственность должна сдерживать коммерцию. А в ваших программах нравственность отсутствует напрочь. Культура должна быть коммерческой до определенных пределов. Иначе она начнет вырождаться.

— А как же ваша Катерина? Она ведь тоже занимается коммерцией, бизнесом?

— Катенька — девочка правильная, умница. Занимаясь бизнесом, она никому не причиняет вреда. Наоборот, только помогает, если может. А то, что она принимает иногда волчий окрас, так ведь с волками жить — по-волчьи выть. Она, глядишь, скоро и меня начнет жизни учить.

Мила почувствовала, как внутри ее все сжалось в злобный комок, затрудняющий дыхание. Опять эта проклятая зависть! Катюха не только богата, молода, красива и успешна. У нее еще и уважающий и горячо любящий отец. Никто и никогда так почтительно и с любовью не говорил о Миле. И никогда уже не скажет. Разве что дядюшка. Но какая же огромная разница между отцом и каким-то там дядюшкой.

Ей вдруг стало стыдно. Ну как она могла такое подумать о своем любимом дядюшке, который заменил ей отца?! Вот стерва! Да она радоваться должна, что на свете есть хоть один человек, который так искренне и так беззаветно любит ее. Хотя лучше бы, конечно, если это был отец. А впрочем, если хорошо подумать, то среди отцов тоже бывают те еще проходимцы.

Мила вдруг осознала, что своими убеждениями ей удалось на этот раз успокоить свою зависть. И та опустила пока голову. До следующей встречи с не имеющимися у Милы, но имеющимися у кого-либо другого различного рода ценностями. И совсем не материальными, а разновидностями любви и счастья, благополучия и успеха…

Итак, ей предстоит очередная встреча с Трояновым, влиятельным общественным деятелем, крупным бизнесменом с потрясающими связями и знакомствами, начиная от клерка брокерской конторы и заканчивая королевскими особами. Эта дружба, которую можно так назвать лишь с большой оговоркой, необходима Миле как воздух. Ее бизнес, напрямую связанный с роскошной жизнью сливок общества, не в состоянии благополучно существовать без нужной информации. И теперь самые важные, полезные и просто сногсшибательные новости она получает от Владислава Антоновича.

Кстати, а он не кинет ее на этот раз, после драки с Катюхой? Конечно, нет! Он же деловой человек. Вот и ладненько. Ведь его бесценные сведения открывают перед Милой двери не только в тайный мир денежных инвестиций, позволяющий получать внушительные доходы, но и в еще более засекреченную сферу семейных взаимоотношений самых богатых и известных людей страны.

Деньги должны работать и делать деньги — убеждение Милы, позволяющее всегда держать нос по ветру и не пропускать удачных моментов, чтобы заработать еще больше.

Закончив сборы, она оглядела себя в зеркале: чудо как хороша!

Вот и завершилась ее интересная и истинно свободная жизнь простой девушки, живущей, как все. На сцене снова появилась королева великосветского бомонда — блистательная и несравненная Мила Миланская.

Глава 20

Волки и овцы

Владислав Антонович ожидал Милу за уютным столиком со свечами, ее любимым дорогим французским вином и огромным букетом прекрасных желтых роз. Значит, Катюха убедила отца, что их размолвка лишь пиар для выгоды общего дела. Вот и ладненько. Миле сейчас никак нельзя потерять этот источник информации, золотую жилу.

— Как поживаете, Милочка? — встретил ее с улыбкой Владислав Антонович. — По вашему сногсшибательному виду делаю вывод, что прекрасно.

— Именно так и никак иначе. — Мила присела за изысканно сервированный столик и с искренним восторгом залюбовалась букетом, от которого глаз не отвести. — Благодарю вас за розы, они великолепны, — улыбнулась она.

Подскочил услужливый официант с меню. Из предлагаемых клубом блюд они выбрали наиболее приемлемые для их утонченных вкусов: Мила — легкий фруктовый салат, салат из цикория, индейку по-английски и мороженое «шевалье»; Владислав Антонович — спаржу в «шубе», салат итальянский, «кордон блю», ризотто с кальмарами и «туфанье» на десерт. Из напитков они дружно предпочли мартини.

— Милочка, а как вы относитесь к благотворительности? Удел сильных — помогать слабым, — начал издалека Владислав Антонович.

— Я милостыни бедным не подаю, — включилась в игру Мила: хочет пожонглировать словами, так она не против. — Если уж ему Бог не дал, как могу ему дать я? И вообще, зачем деньги тому, кто все равно не сможет ими разумно распорядиться? Помогать бедным — только развращать их, — цинично заявила Мила.

— Что ж, помогать или не помогать — это дело совести каждого человека.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я вообще никому не помогаю?

— Ну что вы, дорогая! Ваша действенная помощь нашей многострадальной молодежи просто неоценима. Она в вас просто души не чает. От экранов телевизоров не оторвешь, когда она смотрит ваши потрясающие развлекательно-скандальные телешоу.

— И вы, конечно же, тоже смотрите, — осмелилась съязвить Мила.

— Иногда бывает. Чтобы знать, чем наша молодежь дышит.

— И чем же она дышит, по вашему мнению?

— Думаю, что она совсем не дышит. Она задыхается.

Официант принес заказ и, аккуратно расставив на столике множество блюд, аппетитных на вид и умело украшенных заморскими фруктами и зеленью, с почтительным поклоном и пожеланием приятного аппетита столь уважаемым и именитым гостям незаметно удалился. Они чинно приступили к трапезе.

— Милочка, вы, конечно, в курсе, что обществу просто необходим социальный контроль. Для обуздания своих непокорных членов.

— Слышала, — вздохнула Мила, вынужденная из-за потребности в полезном знакомстве выслушивать бредни старого маразматика.

— Так вот, в обществе существует два метода социального контроля: принуждение и убеждение. Убеждают того, кому доверяют. Принуждение — это, по сути, уже насилие над личностью — излюбленный метод тиранов и диктаторов. Вы же, дорогая, пользуетесь чистейшей воды внушением. Этот метод наиболее опасен и не является законным. А используете вы его лишь для одной-единственной цели.

— И для какой же?

— Чтобы получить власть, Милочка. Потому и воздействуете на самые глубинные слои психики молодежи — на подсознание. Молодежь при этом не осознает, что подвергается моральному насилию извне. Она уверена, что пришла к каким-то выводам, поступкам, желаниям сама, по собственной воле. Это способ манипулировать сознанием масс, контролировать умы и поступки.

— Вы меня просто монстром каким-то выставляете.

— Да нет, Милочка, конечно же, нет! — рассмеялся Владислав Антонович. — Все наше общество потребления этим занимается. Из культуры, которая становится массовой, уходит глубина, что делает ее плоской. При этом формируется одномерный человек — человек-потребитель, который потерял чувство объективной реальности. Мир для него распался на две составляющие: «я», которым он себя ощущает, и «я», которым он является на самом деле.

«Прямо как в моем сне-яви», — тревожно подумала Мила.

— Сейчас ученые, — продолжал задумчиво Владислав Антонович, — сделали парадоксальный вывод: «нормальная» личность современного общества — это невротик. Наш современник теперь вынужден играть огромное количество ролей. И если он слишком вживается во все эти роли, забывая о том, что наша жизнь — театр, а мы в ней — актеры, то непременно становится невротиком. Иными словами, ему быстро приходится менять декольте на передник, смокинг на штормовку, командирский тон на почтительность. Вы не находите? — обратился он к Миле.

— Я слушаю, — покорно сказала Мила, с ужасом вспоминая убогую комнатенку в таежной избушке и ситцевую рубашку.

— И если современный человек попадает не в свой круг, то у него возникают серьезные проблемы с самооценкой. Один старается стать незаметным. Другой начинает вести себя агрессивно. А третий и вовсе отказывается от собственной индивидуальности и пытается походить на доминирующий тип хотя бы внешне: меняет имя, красит волосы.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Я о вашей книге «Как стать Милой Миланской». Вам не кажется, что в обществе появилось огромное количество молодых девушек, которые восприняли вашу книгу как призыв к действию и предпринимают все возможные и невозможные усилия, чтобы быть на вас похожими?

— Меня повторить невозможно! Богу — богово, слесарю — слесарево, — произнесла она с пафосом.

— Ну-ну! Знаете, как назвала социальное неравенство незабвенная Марина Цветаева? «Два на миру у меня врага, два близнеца, неразрывно слитых: голод голодных — и сытость сытых!» В настоящее время благополучие немногочисленной элиты оттеняется низким уровнем жизни подавляющего большинства.

— Вот пусть большинство и трудится, зарабатывает себе на жизнь.

— Если раньше молодые люди проявляли стремление к творческой активности, хотели реализовать себя, то на сегодняшний день они нацелены лишь на потребление. И это благодаря вашей кипучей деятельности на телевидении.

— Молодежь смотрит то, что ей больше нравится.

— Смотреть-то она смотрит. Но догадывается ли, что является объектом махинаций и одурачивания ради вашей власти? Есть такое выражение «шизоидная культура». Так вот вы, Милочка, являетесь для меня представительницей этой культуры. Машины по оглуплению и одебиливанию молодых умов.

«Вот бы дядюшка удивился, узнав, что их взгляды с Владиславом Антоновичем так похожи», — подумала Мила, еле сдерживая зевок.

— Но вернемся к главному. Существует некто, кто сильно раскачивает лодку.

— Какую лодку? — не поняла Мила.

— Это же аллегория, голубушка. Ту, в которой мы все сидим. Или вам кажется, что лично вы сидите в другой лодке? Э нет, голуба моя. Мы все сидим в одной лодке, и ни у кого персональной нет. Так наш мир устроен, прекрасный и правильный.

— Я все равно не понимаю.

— Если кто-то, чтобы обратить на себя особое внимание, начинает слишком сильно раскачивать лодку, то есть вероятность, что лодка перевернется. И все мы, сидящие в ней, утонем. Так не лучше ли утопить того, кто больше всех старается обратить на себя внимание, подвергая риску остальных?

«Он, кажется, собирается меня утопить, — подумала Мила. — Славненькая получилась встреча!»

— И как же вы собираетесь его утопить?

— Элементарно. Камень на шею или ноги в тазик с цементом — и на дно.

Мила побледнела. Она вдруг вспомнила, что когда-то уже слышала эту фразу про тазик с цементом. И это было что-то очень важное, чему она тогда, по малолетству, не придала особого значения. Но теперь, когда снова услышала знакомую фразу, поняла, что непременно должна вспомнить все обстоятельства, при которых состоялся услышанный ею давным-давно разговор.

— Да что вы так побледнели, Милочка? Я же пошутил. Вот уж никак бы не подумал, что у столь крепкой барышни со стальными нервами так сильно разыграется воображение. Не переживайте. Есть более цивилизованные способы. Например, утопить в грязи, запутать в собственных махинациях.

— Опять аллегория?

— Опять. Куда же без нее в наше неспокойное время?

— Что-то голова закружилась. Наверное, от вина, — улыбнулась Мила.

— С такой бурной деятельностью по уничтожению высоких культурных ценностей и развращению доверчивой молодежи, когда совсем не остается времени даже на то, чтобы принять пищу, можно заработать не только язву желудка, но и что-нибудь посерьезней.

— Это — пулю в лоб, что ли? — Мила затравленно смотрела на собеседника.

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся Владислав Антонович. — Какая же вы, Милочка, шутница, однако! Насмешили старика до слез. Я о язве двенадцатиперстной кишки говорю. А на вас, Милочка, никто даже и пули тратить не станет.

— Потому что недостойна?

— Это вы о смерти, что ли? — снова рассмеялся Владислав Антонович. — Думаете, на миру и смерть красна? Потому и пулю признаете достойной для себя?

— Я совсем не то хотела сказать.

— А ведь вы невольно оказались правы, голубушка. Пуля вас сразу превратит из врага отечества и истинной культуры в национальную героиню, пострадавшую за правое дело. А этого допустить никак нельзя. Наоборот, вас нужно холить и лелеять. Знаете, что такое гармония? Это когда плохое уравновешивается хорошим. Так вот вы — наше плохое. И если вам до сих пор дают возможность заниматься так называемым творчеством, это значит, что вы пока нужны.

— Ах, какое облегчение! — не удержалась, чтобы не съязвить, Мила. — А если кто-то решит, что я уже не нужна, тогда — что?

— Лично для вас, Милочка, найдутся более деликатные способы, чтобы заставить успокоиться. Но с физическим устранением это никак не связано, вы уж мне поверьте.

— Спасибо и на этом!

— Да всегда — пожалуйста! Сегодня, Милочка, вы для нашего общества все равно что прививка. Делают же прививки от гриппа или, например, от бешенства. Вы — прививка от бешеной страсти молодежи к красивой и праздной жизни. Вы как вакцина, которая создает искусственный иммунитет. Сейчас общество проходит период иммунизации против инфекций западной и американизированной культуры. Так вот, Милочка, вы и есть наша прививка от безвкусицы и деградации. От распространения чуждой нашему обществу инфекционной заразы. Вы — лишь маленькая доля этой заразы, которая должна укрепить иммунитет общества.

— Хорошую же роль вы мне отвели! — недовольно воскликнула Мила.

— И здесь главное — чтобы общество не ошиблось с передозировкой. Или с определением — прививка вы или уже заболевание. Пока общество воспринимает вас как дозированную прививку, вы будете и дальше процветать. А если вдруг у общества от вашей бурной деятельности возникнут серьезные осложнения, вас немедленно признают заболеванием, оградят от всех и будут от вас избавляться… Лечить, одним словом.

— Вы уверены, что только лечить?

— Разумеется. Сейчас вы — наша большая головная боль. И все-таки я не сторонник тех, кто считает гильотину лучшим лекарством от головной боли… Хотя — смотря какая боль. Есть такая, что и головы не жалко.

— Какой вы, однако, кровожадный!

— Общество — все равно что лес, в котором всякого зверья должно быть в меру. Если, например, волков становится больше, чем это необходимо для санитарной очистки леса от больных и слабых, их начинают отстреливать.

— Так вы, значит, охотник, — предположила Мила.

— Нет, дорогая. Я — пастух, пасущий овец.

— И к какой же категории вы отнесли меня — к волкам или к овцам?

— Разумеется, к волкам. На овцу вы явно не тянете, — рассмеялся Владислав Антонович. — А охотой, Милочка, у нас занимаются другие структуры. В мои же скромные обязанности входит защищать овец. Но это только внешне. На самом деле я должен в то же время позволять, чтобы волки потихоньку этих овец поедали. Потому что у меня договоренность с волками, что я обеспечу им сытое существование. Однако волков я также потихоньку должен уничтожать. С помощью соответствующих структур. Чтобы количество этих хищников не превысило критическое значение. Таким образом, уверяя и овец, и волков в том, что я буду делать все возможное для защиты их интересов, я лгу и тем и другим.

— Вы к тому же еще и коварный! — Мила смотрела на собеседника как на чудовище, принявшее человеческий облик. — Вот только насчет волков у меня большие сомнения. Что-то незаметно, чтобы вы их уничтожали. Даже наоборот. Вы даете возможность волкам врываться в стадо и убивать. Так и все поголовье овец можно уничтожить. Овец-то не жалко?

— А чего их жалеть? Овец много. К тому же они дичают. Когда убивают не только друг друга, но и самих себя — пьянством, наркоманией, преступностью. Вы тоже, дорогая, вносите свою лепту в одебиливание молодежи. Одурманиваете ее своими гламурными штучками. Также внушаете, что все должны держать курс на Запад, а в нашей стране нет ни счастья, ни успеха. А вот когда дело дойдет до определенной красной черты, то можно будет приструнить и волков, и таких деятелей от культуры, как вы. Так что — все под контролем, голубушка, — излишне наигранно вздохнул Владислав Антонович, зорко следя за реакцией Милы. — Самое главное для государственного деятеля — это лгать и волкам, и овцам… Милочка, надеюсь, вы не слишком серьезно восприняли то, о чем я вам тут наговорил?

— Конечно же, нет! Впрочем, как и всегда, — заверила Мила, стараясь не обращать внимания на мурашки, которые давно бегали по ней, как обезумевшие.

— Вот и умничка! Тогда вернемся к нашим баранам. Сейчас я поведаю вам об одном очень известном в политических кругах горе-деятеле. Ваша задача — с помощью моей информации вывернуть его наизнанку.

— Не лучше ли создать вокруг него соответствующее общественное мнение?

— Частично вы правы. Если нужно осадить обычного человека, это сработает. Но наш оппонент — очень крупный чиновник.

— Тем более!

— Вы думаете, почему не предаются гласности деяния самых крупных наших чиновников? Да потому, голубушка, что отсутствие гласности в обществе тоже необходимо. Чтобы негативная информация о социальной действительности, а также о деятельности конкретных властей предержащих не стала достоянием широкого круга масс и не дестабилизировала ситуацию… А вот в желтой прессе та же самая информация воспримется как сплетня, но свое гиблое дело сделает, что нам и нужно.

— Значит, крупным чиновникам можно безнаказанно делать все, что угодно?

— «O sancta simplicitas!» — «О, святая простота!» — воскликнул Владислав Антонович, поражаясь наивности Милы. — Дорогая, ваша беда в том, что вам, как и всякому другому человеку, свойственна иллюзия, будто государство должно быть порядочным и заботиться о своих гражданах, а также в обязательном порядке выполнять все свои обещания.

— Разумеется! А разве это не так?

— Так вот, государство — это законы, которые существуют, а также чиновники, которые должны их исполнять. Заметьте — должны. Но они их упорно не исполняют. Поэтому эти самые чиновники и являются самыми большими врагами государства.

— Вы это серьезно?!

— Более чем. Потому что чем хуже работают законы, чем они нелепее, чем больше хаоса в государстве — тем более значительной становится фигура чиновника и тем больше благ он имеет. Расцвет государства — это в первую очередь жесткая дисциплина и контроль над чиновниками. А потому чиновникам выгодно, чтобы в стране царил хаос.

— Но ведь если чиновник занимает такой высокий пост, значит, он компетентен и не допустит хаоса?

— Это тоже иллюзия. Чиновник может быть совершенно не компетентен в том, что касается его обязанностей как госслужащего. Потому что здесь страдает народ. А народ никак не может влиять на чиновника. Но если вы думаете, что чиновник на хлебном месте может быть тупым, то вы глубоко ошибаетесь. Если это касается его лично, здесь он даже очень умен, так как в закулисных играх разбирается прекрасно. Иначе и дня не удержится в своем кресле. Милочка, не нужно быть рабой иллюзий. Слишком дорого за них приходится расплачиваться.

Мила вдруг вспомнила их первый разговор, когда Владислав Антонович предложил ей сотрудничество. Тогда она находилась в гостях у Катюхи, и та куда-то отлучилась на минутку. Мила только сейчас поняла, что об этом ее попросил отец. Он держал в руках новый номер ее желтой газеты.

— Интересуетесь? — игриво спросила тогда Мила.

— Дорогая, вам не надоело писать всякую чушь? С вашим-то элитным образованием! С вашими способностями подмечать главное, злобно и язвительно представляя все порочные пристрастия оппонента и нажимая на нужные струны души читателя. Напишите о чем-нибудь серьезном. Например, о зарвавшемся и расхищающем государственную казну крупном чиновнике.

— Да кто же мне такую бесценную информацию сольет о сильных мира сего? — искренне удивилась Мила.

— Есть такие люди. Но по соображениям лично вашей безопасности, их имен я вам, конечно, не назову. Однако могу посодействовать в получении конфиденциальной информации.

— И что мне это будет стоить? — насторожилась Мила.

— Я же сказал: информация бесценна. Для кого-то она просто недосягаема. А для вас — не будет стоить и гроша.

— Быть такого не может! А как же бесплатный сыр?

— Ну почему вы постоянно все сводите к деньгам? Мне эту информацию сообщили из чисто дружеских соображений. Из тех же дружеских соображений я передам ее вам.

— А разве мы уже друзья?

— А разве мы не можем ими стать?

— Наверное, можем, — неуверенно сказала Мила. — И все-таки я не понимаю, зачем вам предоставлять мне ценнейшую информацию бесплатно?

— Все очень просто. Я богатый и состоятельный человек. В какой-то степени деньги меня не интересуют. А если дело касается преступления против государства, против общества — тем более. Я — честный гражданин своего отечества. И если вижу, что моему отечеству угрожает опасность, разве я буду в этот момент подсчитывать, сколько денег наварю на этом? Хотя есть и всегда будут желающие обогатиться, когда для отечества наступают тяжелые времена. Однако я твердо верю, что преступник должен быть наказан. Вот только наказаний для таких крупных чиновников еще не придумали. Поэтому я считаю своим долгом расправляться с провинившимися доступными мне методами. То есть через желтую прессу, путем публикации фактов, при огласке коих продажное правосудие, которое непременно кинется защищать этого чиновника, ему не сможет помочь. И преступник вынужден будет сам себя наказать.

— Вы хотите сказать, что тогда он покончит жизнь самоубийством? — испугалась Мила.

— Нет, конечно. Ни один бесчестный чиновник никогда сам не наложит на себя руки. Он же не сумасшедший. Ему в этом помогут. Но выглядеть это будет, как будто он сам, чтобы избавить от позора себя и свою семью, покончил жизнь самоубийством…

Именно тогда, во время их первого разговора, Миле следовало отказаться от его сомнительных услуг. Но она обещала подумать. Владислав Антонович расценил это как согласие и уже при следующей встрече ознакомил ее с такой сногсшибательной информацией, что устоять от соблазна ею воспользоваться Мила уже не смогла.

Правда, потом, когда она опубликовала скандальный материал, вокруг чиновника поднялась такая шумиха, что он немедленно, пока с ним не расправились, сбежал за границу. И Мила поняла, как сладко быть вершителем чьих-то судеб! От такого искушения никто бы не отказался. Что уж теперь-то сожалеть? После драки кулаками не машут. Она уже стольких отправила в неизвестность, что одним больше, одним меньше — роли не играет.

Мила посверлила взглядом Владислава Антоновича. «Интересно, ему кошмары по ночам не снятся? — подумала она. — А вот мне снятся».

— Чиновник у нас ненаказуем, — продолжал глубокомысленные рассуждения Владислав Антонович, мельком бросая взор на наручные золотые часы. — Какую бы глупость или преступление он ни совершил, наказание его ждет чисто символическое. А самый большой разврат в мире — отсутствие наказания. Это подталкивает к еще большим грехам. Потому и приходится действовать своими методами. И не ради славы, а ради справедливости и возмездия, если хотите.

— И чужими руками, — не сдержалась Мила.

— Если я буду осуществлять возмездие своими руками, мне явно несдобровать. Так как «охота на ведьм» развернется уже против меня. А чиновник выйдет сухим из воды. Неэффективно и никакой пользы. А вот если раскачать общественное мнение, подготовить осуждение, вытащив на всеобщее обозрение его грязное бельишко, тогда наверняка он от возмездия не уйдет.

— Так вы любитель в чужом бельишке покопаться?

— Мы с вами очень похожи, поэтому и дружим.

— Против неугодных вам?

— Против неугодных нашему обществу, — поправил Владислав Антонович. — И согласитесь, что дружба со мной не стоит вам ни гроша. Однако приобретаете вы очень много: информацию, власть над людьми. Но главное — потрясающую возможность почувствовать себя палачом. Ведь так?

— Палач палача видит издалека?

— Как отлично, Милочка, мы с вами сработались. Вернее, сдружились. Понимаем друг друга с полуслова. Смотрите не подведите меня. Подчеркиваю: это дело чрезвычайной важности. Упустим удачный момент — и наша рыбка нам только хвостиком помашет.

— Не подведу, останетесь довольны. А вы не забыли о моей просьбе?

— Нет, голубушка. Такие злопамятные, как я, никогда ничего не забывают. Кое-что мне уже удалось выяснить. Но информацию следует хорошо проверить. Чтобы дров не наломать.

— И что вы выяснили?

— То, что ваши родители и в самом деле погибли неслучайно. Им кто-то в этом очень помог.

— Кто? — осипшим от волнения голосом спросила Мила.

— Я это уже почти выяснил. Но мне нужны некоторые подтверждения. Пока же вынужден просить вас непременно сообщать мне все ваши пути передвижения. Чтобы избежать встречи с ним. Я вас убедительно прошу об этом! Из города не выезжайте. И на время прекратите свою бурную деятельность. Для вашей же безопасности. Вы в состоянии посидеть дома безвылазно хотя бы три дня?

— Я постараюсь.

— Через три дня встретимся, и я открою вам имя убийцы. А чтобы вы в эти дни заняли мозг работой и не теребили себе зря нервы, я уже передал вашему водителю большую корзину с цветами, конфетами, вином и фруктами. На дне корзины нужная информация, которая должна увидеть свет уже послезавтра. Это очень важно. Вы же сможете все устроить, не выходя из дома?

— Конечно. — Мила поднялась и, простившись, направилась к выходу.

Она ждала известий о странной смерти родителей почти три месяца. Осталось подождать три дня. Она узнает имя убийцы и… расправится с ним.

Владислав Антонович смотрел вслед удаляющейся Миле и думал о том, не слишком ли близко он подпустил к дочери эту чертовски умную стерву? Нет, Мила нужна его умненькой Катеньке в качестве наглядного отрицательного примера — как поступать не следует. Поэтому пусть эта глупая овца в волчьей шкуре пока порезвится.

Глава 21

А стоит ли игра свеч

«Не заигралась ли я в эти опасные игры? — думала Мила, отрывая головки роз и наполняя ими глубокую миску. — Сегодня палач я. Где гарантия, что завтра меня не выберут жертвой?»

Она без сил опустилась на стул. Такое ощущение, словно усердно трудилась весь день. А всего-то поужинала в компании… с кем? С вампиром! Который выпил ее жизненную энергию до донышка. И теперь Миле нужно как можно скорее восполнить ее, чтобы жить дальше. Душистая ароматная ванна с нежными золотыми лепестками, пахнущими яблоками и медом, как раз придется кстати.

Но сначала хоть одним глазком взглянуть на компромат.

Вынув из вместительной корзины деликатесы и дорогое французское вино, она обнаружила на дне пакет и немедленно вскрыла его. Пробежав мельком первые две страницы из толстой пачки, выронила листы, и те веером рассыпались по полу вместе со скабрезными фотографиями. Мила стояла как вкопанная и растерянно взирала на ушат помоев, оказавшийся в ее квартире. Компрометирующий материал на известного высокопоставленного чиновника был столь чудовищен и откровенно омерзителен, что она почувствовала дурноту.

И вновь ее охватили сомнения: нужно ли ей ввязываться в эти грязные политические игры? Если чиновник перестал быть нужен — снимите его с должности, засуньте в какую-нибудь дыру, откуда он уже не сможет выбраться. Но зачем же всю эту грязь, все эти помои выливать на головы ни в чем не повинных граждан?

Мила впервые в жизни пожалела читателей, которые будут вынуждены пачкать в этих нечистотах свои излишне доверчивые души — пусть по-мещански любопытные, пусть завистливые и жаждущие скандальных сенсаций, но ведь человеческие же!.. С каких это пор она стала такой сентиментальной?

Теперь в печати и на телеэкранах появляется огромное количество негативно-критических материалов. Страхи и ужасы новостей вселяют в людей неуверенность в завтрашнем дне. А если вываливать на их головы информацию не только откровенно неуважительного и дискредитирующего, но и явно преступного характера, не приведет ли это к всеобщему пессимизму и апатии? Пожалуй, так недалеко и до появления национальной ущербности. Зачем будоражить умы простых людей, от которых практически ничто не зависит? Неужели только для того, чтобы отвлечь их от чего-то более важного?

А Владислав Антонович ей еще и нотации читает по поводу того, что она, видите ли, своими телепередачами «развращает умы и души молодежи»! Да ее творения по сравнению с предоставленным им материалом просто детский лепет. И потом, она же учит молодых жизни, умению выбирать правильную дорогу, продуктивно общаться и строить отношения как в физическом, так и в моральном аспекте.

«Так ли? Ты сама-то в это веришь? — тут же услышала Мила голос своей вдруг проснувшейся совести. — А разве ты на самом деле не калечишь молодые души? Кстати, и свою заодно?»

Нет, это не голос совести. Что-то она совсем не помнит, чтобы совесть прежде так заботилась о ее душе. Ну конечно же, это голос подсознания, которое снова намекает на какие-то серьезные обстоятельства. Да, Мила не отрицает: бывают моменты, когда она прислушивается к подсознанию. Но только не теперь. Она вполне обойдется без чьих-то там намеков… До тех пор, пока жареный петух в задницу не клюнет?

Владислав Антонович прав — она раба иллюзий. Впрочем, как и все вокруг. По правде говоря, если с нее снять тот лоск, который она на себя навела, Мила окажется такой же оглупленной и беззащитной перед жизненными перипетиями.

Вот уж нет, только не это! Она совсем не такая, как все. Она — знаменитая и великая Мила Миланская, хозяйка своей жизни, вершительница чужих судеб! Теперь вот только от нее зависит судьба этого чиновника-преступника, о котором должна узнать вся общественность. Ему не место в порядочном обществе. Он должен понести заслуженное наказание. Да, она станет его палачом. Потому что за все в этой жизни нужно платить!

И вдруг Мила поняла, почему роль палача доверена ей. Потому что этот крупный чиновник и Владислав Антонович стоят на одной ступени иерархической лестницы. Потому что они равны по положению. А еще потому, что они даже не волки из одной стаи, они — пастухи. Пастухи, пасущие овец и контролирующие количество волков. Они не могут уничтожать друг друга. Они в прекрасных дружеских отношениях, так как им нечего делить.

Но сегодня — а такое в жизни бывает — не повезло этому чиновнику. Завтра может не повезти самому Владиславу Антоновичу. И тогда для его наказания найдется какая-нибудь другая Мила. «А может, этой другой тоже окажусь я? — подумала она самонадеянно. — Раз однажды понадобилась одному пастуху, то почему я не могу понадобиться другому?»

Однако настроение ее от этих мыслей не улучшилось. Она понимала, что совсем запуталась в сетях чужих интриг и амбиций, до которых ей нет никакого дела. У нее хватает своих проблем. Через три дня откроется тайна гибели родителей, и она начнет действовать.

Воспоминания нахлынули волной, затягивая Милу в водоворот глубин памяти, к давно минувшим дням, которые принесли ей столько боли и утрат, что их хватило на всю оставшуюся жизнь, чтобы считать себя обделенной и обиженной коварной судьбой. Но теперь она готова к любым крутым поворотам и встретит их спокойно, с ясным умом и твердым намерением разобраться с явными и тайными врагами.

Мила с самого детства ненавидела скромненьких, безвольных и благовоспитанных девочек и мальчиков, которых, сколько она себя помнит, ей всегда ставили в пример. Она упорно отстаивала свою независимость в выборе линии поведения. Нежелание шагать в ногу со всеми, петь одну с ними песню и дудеть в одну дуду, а также думать так, как все, привлекало к ней излишнее внимание, и если бы не дядюшка-олигарх, не сносить ей головы.

Может, она и стала бы другой, если бы так рано, почти в семь лет, не лишилась матери, погибшей в автокатастрофе при странных обстоятельствах. Какие-либо доказательства насильственной смерти отсутствовали, поэтому все списали на несчастный случай, поставив, где нужно, жирную галочку.

Ее отец, опытный врач, руководитель районной больницы Павел Сергеевич Савицкий, пережил свою жену, красавицу Милу Миланскую, всего на три года. Единственным светом в окошке для него была несравненная жена Милочка, которую он любил так сильно и беззаветно, что менее чем через год после ее смерти, не справившись с непереносимой потерей, попытался покончить с собой. Но то ли рука дрогнула, то ли так судьбе было угодно, пуля от пистолета, подаренного ему благополучно исцеленным благодарным пациентом, прошла навылет, и он остался жив.

Миле тогда исполнилось восемь, и она хорошо понимала, что происходит. Жизнь еще и не тому научит. После смерти матери Мила никак не могла поверить, что больше никогда ее не увидит. Казалось, вот сейчас откроется дверь, войдет матушка с распростертыми объятьями, подойдет, обнимет крепко-крепко и расцелует.

«Вот оно, мое солнышко золотое! — скажет она ласково. — Вот оно, мое сокровище дорогое, вот она, моя красавица-принцесса, вот она, моя Милочка! Как же я по тебе, доча, соскучилась!»

Но когда беда случилась с отцом, Мила поняла, что бесполезно тужить о том, кого уже нет, так как можно реально лишиться и единственного оставшегося ей близкого человека — отца. Мила часами сидела рядом, пока тот лежал в беспамятстве. Ее уговаривали пойти поспать, но тщетно. Тогда на время, пока не придет в сознание отец, Милу определили в детский дом. Но в первую же ночь она сбежала и снова вернулась в больницу.

Главному врачу больницы, Николаеву Семену Ефимовичу, близкому другу отца, разрешили оформить временное опекунство. Теперь Мила постоянно находилась рядом с отцом, но с условием со стороны опекуна, что она будет и регулярно есть, и вовремя укладываться спать. Разумеется, Мила согласилась. Но все остальное время находилась возле отца, терпеливо ожидая, пока тот наконец откроет глаза. И не переставая, говорила с ним, уверенная в том, что он ее слышит:

«Папочка, миленький, ведь ты меня не бросишь, правда? Ведь ты же знаешь, как сильно я тебя люблю! Я буду самой умной, самой послушной. Ты никогда во мне не разочаруешься. Я буду тебе самой надежной опорой в жизни. И когда ты состаришься, я тебя буду кормить, ухаживать за тобой. Правда-правда, я очень сильная и смелая! Я боюсь только одного — что ты умрешь. Папочка, миленький, ты только не делай этого, хорошо?»

Детский ум Милы отказывался верить в то, что и отца она тоже может потерять. Поэтому, положив головку на подушку рядом с недвижной головой отца, она все говорила, говорила ему тихонько на ухо:

«Папочка, миленький, мы с тобой уедем далеко-далеко. Туда, где никто не умирает, где все счастливы и никто никогда не болеет. Там огромное море, высокие пальмы, большой красивый пароход и белый дом на берегу, — описывала она понравившуюся ей когда-то журнальную картинку. — Мы сядем с тобой на этот большой пароход и поплывем по морю-океану далеко-далеко. Туда, где всегда светит солнышко, где всегда тепло, где поют птички и где много-много красивых желтых роз. Вот там мы и будем с тобой жить. Нам будет хорошо вместе. Тихо, спокойно. И только море будет шуметь и пениться. Правда, папочка?» — говорила она ему на ухо, гладила по голове и засыпала.

Тогда Николаев поднимал ее на руки и бережно укладывал на соседнюю кровать.

А на следующий день Мила снова устраивалась возле отца и шептала ему в ухо:

«Папочка, я подслушала, как врачи говорили, что ты, даже если откроешь глазки, то ходить еще долго не сможешь. Ты не беспокойся, я буду тебя на коляске катать. Знаешь, такие специальные коляски для взрослых. Я видела. Ты не думай, я очень сильная. Я теперь каждый день в скакалку прыгаю и маленькие гири поднимаю. Ну, помнишь, мама их поднимала, чтобы у нее руки были сильные и красивые. А еще я бегаю каждое утро. И учиться стану лучше всех, и ты будешь мною гордиться. Папочка, а помнишь, как ты мамочку любил? А ведь я тоже Мила Миланская, как и она. Мамочка рассказывала, что это ты захотел, чтобы меня тоже назвали Милой. Ведь это ты меня так назвал, поэтому теперь ты меня не бросишь, правда? Я так сильно люблю тебя! Даже больше, чем мамочку! Потому что ты — живой. Папочка, миленький, ведь ты откроешь глазки, да?»

Отец, видимо, и в самом деле слышал, что она с ним разговаривала, иначе бы не выжил. Когда он наконец открыл глаза, Мила сидела рядом.

Осознав вдруг, что отец на нее смотрит, Мила впервые за все время, что он был в беспамятстве, заплакала. Если она не позволяла себе рыдать от свалившегося на нее горя, то сдержать слезы радости оказалось ей не под силу. Мила плакала и чувствовала, как тяжесть в груди куда-то уходит бесследно и вот наконец совсем исчезает, вселяя в детскую душу надежду на то, что теперь все у них с отцом будет замечательно.

«Пообещай, что ты никогда меня не бросишь», — попросила она отца.

Тот в подтверждение обещания только на мгновение закрыл глаза и слегка пошевелил головой. На большее в тот момент он не был способен. И Мила отца поняла. Он не только выжил, но и быстро пошел на поправку. Мила исполнила свои обещания: прекрасно училась, причем стала лучшей в классе, занималась спортом, участвовала в соревнованиях и неизменно побеждала. Везде и во всем старалась быть первой.

Своим детским, но пытливым умом она понимала, что врачи не станут с ней откровенничать по поводу состояния здоровья отца, поэтому, по возможности, старалась подслушать, подсмотреть. Состоялся очередной консилиум врачей, на который она напросилась пойти с отцом. И когда врачи вышли на улицу покурить, Мила спряталась за углом, незамеченная, и, затаив дыхание, ловила каждое их слово.

Врачи говорили на каком-то своем, только им одним понятном языке, горестно вздыхая и пожимая плечами. Но из обрывков разговора, когда они все-таки переходили с медицинских терминов на человеческий язык, ей удалось сложить отдельные слова и фразы в единое целое и понять самое главное: врачи твердо уверены в том, что суицид может повториться. И это от отца уже могло не зависеть, так как на его неустойчивую после смерти жены психику могло повлиять любое незначительное событие, пусть даже косвенно связанное с погибшей.

Милу настолько испугал вердикт врачей, что по приходе домой у нее началась истерика. Она набросилась на отца с кулаками, била его по груди и дико кричала. При этом слезы ручьями текли по щекам. Мила ничего не видела вокруг. Ей казалось, что она умирает от охватившего ее страха.

«Ты плохой! Ты злой! — билась она в истерике. — Я ненавижу тебя! Ты хочешь бросить меня, я знаю! Так врачи сказали. Ты думаешь только о том, чтобы тебе поскорее на том свете с ней встретиться. Ты не любишь меня! Ты любишь только ее. И всегда любил только ее! А я для тебя не существую. Я ненавижу ее! Я ненавижу тебя! Я вас обоих ненавижу! Ну давай, иди к ней! Тебе же наплевать, что будет со мной! Даже если я умру, ты не заметишь. Ведь ты каждую минуту думаешь только о ней. Я ненавижу тебя!»

Стресс был настолько сильным, что пришлось вызывать «Скорую». Милу немедленно доставили в психиатрическую клинику, так как она находилась в совершенно невменяемом состоянии. Теперь ухода требовала она.

Если прежде у отца и появлялись какие-то неосознанные намерения расстаться с жизнью, отныне он о них даже не вспоминал. Более того, вдруг осознал, что всегда хотел жить, тем более есть для кого. Дочь и на этот раз спасла отца от гибели, заставив его думать не о горе, а о радости и жизни — о ней, любимой, которая нуждалась в его помощи, в его внимании, а главное — в его любви. Но какой ценой!

А может, другая цена и не спасла бы его от неминуемой смерти? Точно так же, как он раньше жил только ради жены, так сейчас смыслом его жизни стала дочь, единственный родной человечек на всем белом свете.

Из клиники Мила вернулась лишь через три месяца. Улучшение ее состояния началось неожиданно и резко, после непродолжительного разговора с отцом. Тогда он пришел на очередное свидание с ней. Мила сидела недвижно и смотрела в одну точку. В какой-то степени ей даже нравилось такое состояние, так как в прострации совсем не чувствовалась боль, причиняемая мыслями об одиночестве.

Отец взял ее безвольные ледяные ладошки в свои большие, сильные, теплые руки.

«Милочка, душечка! Ты — самое дорогое, что у меня осталось, — тихо, чтобы не спугнуть ее, но очень уверенно, чтобы она поверила, начал он. — И только ты меня здесь держишь. Я живу благодаря тебе. Ты должна знать: я никогда тебя не брошу. И если когда-нибудь меня с тобой рядом не окажется, знай: нас разлучили не по моей воле. Это может означать только одно: меня устранили насильственно. А так как ни у одного на свете человека нет на это сколько-нибудь уважительной причины, я буду жить долго и счастливо. И ты будешь жить со мной, долго и счастливо».

«А ты правда никогда не умрешь?» — строго спросила Мила, вдруг очнувшись от ступора впервые за три месяца.

Она смотрела в глаза отцу вопросительно и тревожно, и он отвечал ей взглядом решительным и твердым. Взглядом, не терпящим никаких возражений, а тем более сомнений. И Мила поверила его словам, его глазам. Поверила так, как никому и никогда прежде не верила. У нее вновь появился смысл жизни. Страх быть брошенной, оказаться одной на белом свете покинул ее, казалось, навсегда.

Отец тогда сказал Миле ключевые слова, которые и вывели ее из глубокой депрессии. И слова эти — «я никогда не умру» — подействовали на нее сильнее лекарств и любых убеждений. После этого разговора здоровье Милы пошло на поправку, и вскоре она уже была дома.

Самое лучшее средство забыть прошлое — поменять место жительства. Так они и поступили, немедленно переехав в столицу. Отец быстро нашел работу, так как хорошие врачи нужны всегда и везде. И с жильем у них проблем не возникло, так как отец продал их четырехкомнатную квартиру в городе, где они прежде жили, и купил небольшую двушку на окраине. Через какое-то время в столицу перебрался и лучший друг отца — Николаев Семен Ефимович.

Радужные мечты Милы о море также исполнились. Летом отец повез ее в лучший санаторий Крыма. Прекрасная и удивительная Ялта, где они жили, утопала в зелени и благоухала цветами. Лазурный берег, пенящиеся волны, пальмы на берегу и белый пароход в море — все было в их распоряжении. После бальнеологических процедур они ходили загорать на пляж или просто бродили по городу, не пропуская ни одной кафешки с вкусностями. А вечером шли в театр или филармонию, где смотрели спектакли с участием известных актеров или слушали удивительно прекрасную музыку. Они купались в счастье, любили друг друга, и им даже в голову не приходило, что их жизнь может резко измениться. Какое же это было счастливое время для них обоих!

Именно там, в удивительно солнечной и беспечной Ялте, у Милы впервые зародилась мечта жить на лазурном берегу моря в белоснежном доме с колоннами. Прошли годы, и Мила осуществила свою мечту за границей. Но почему-то это не принесло ей особого счастья. Да, у нее есть то, о чем только можно мечтать. Но все равно чего-то недостает. И это что-то она потеряла, видимо, там, в своем далеком детстве.

Их счастье длилось почти полтора года. Затем отец снова стал задумчивым, угрюмым и улыбался только тогда, когда к нему подходила Мила. Это сейчас она может предположить, что он уже чувствовал: жить ему осталось совсем немного…

Мила приготовила роскошную ванну с золотыми лепестками роз и ароматическими маслами, зажгла свечи, включила успокаивающую музыку и погрузилась в теплую ласковую воду.

Долой все мысли и воспоминания. Теперь у нее все в порядке. Тревоги и горести позади. Мила будет жить сегодня, сейчас. И завтра тоже. Если оно, конечно, наступит. А оно наступит непременно!

Как же тогда Владислав Антонович со своими завуалированными угрозами? Ведь он ждет от Милы разгромной статьи. Как-нибудь отбрешется, не впервой: придумает жалостливую историю, что заболела, затем вернет документы. Хотя и придумывать ничего не надо, Мила и в самом деле чувствует себя неважно.

Но он предупреждал ее три дня не выезжать из города. И что? Мила сама себе хозяйка и вольна поступать так, как удобно ей.

Глава 22

Как становятся королевами

Она проснулась от трезвона будильника и поняла, что совсем не выспалась. Еще бы, всего-то четыре утра. Лучше выехать засветло, чтобы лишний раз не стоять в пробках.

Теперь у нее на очереди новый интересный телепроект, обещающий стать чем-то из ряда вон выходящим для искушенного зрителя. Но сил ни на что не осталось, ей требуется кратковременный отпуск. Как следует отдохнуть возможно только в имении, куда она сейчас и отправится. Не виделась с дядюшкой несколько дней, а словно целую вечность.

Всему виной эти странные сны — главная причина ее серьезного беспокойства. После них она чувствует себя вымотанной до предела, неуверенной, во всем сомневающейся, чего прежде никогда не случалось. И со здоровьем творится что-то неладное: головокружение, тошнота и вообще дурное настроение. А если это не сны, а явь? Нет, сама она, без Николаева, в этих непонятностях вряд ли разберется. Теперь он наверняка у дядюшки и жалуется на его непутевую племянницу, которая совсем не следит за здоровьем, вот ей и мерещится черт знает что.

Она стояла перед зеркалом и разглядывала мешки под глазами, поредевшие тусклые волосы, которые другие светские дивы с успехом наращивают. Может, и ей так же поступить? Ну уж нет! Так и вовсе лысой останешься.

Мила довольно рано поняла, что выиграет гораздо больше, если станет блондинкой. Они более заметны, им многое прощается. Мужчины не требуют от них лишнего ума, считая их более сексуальными, доступными и невероятно легкомысленными. И со временем она убедилась, что оказалась права в выборе новой внешности. Особенно это заметно в шоу-бизнесе. В первых рядах прославившихся и достигших значительного успеха знаменитостей, несомненно, блондины и блондинки, натуральные или крашеные. Со временем представители всех других мастей, которые собирались добиться в шоу-бизнесе более-менее значительного успеха, срочно перекрашивались.

Даже темноволосые представители сильного пола, соблазнившись фейерверками успехов блондинистых личностей, срочно меняли окрас. Наступила эра «самых натуральных» крашеных и некрашеных блондинозавров и блондинозаврочек. Некоторые перекрашивались и только подчеркивали этим блондинистую сущность, ничего не теряя. А с иными осветление волос играло злую шутку — у кого-то глупость становилась еще заметнее, у кого-то она просто появлялась как дополнительная черта характера.

Великолепная идея о том, что блондинки глупы, дает мужчинам надежду на то, что они сами стоят на несколько ступенек выше своих светловолосых подруг. Поэтому мужчины убеждены в своей исключительности и чувствуют себя рядом с блондинками настоящими мачо: умными, сильными, интеллектуальными и, разумеется, состоявшимися как личности. Вместе с тем мужчины не могут не отметить, что денег им приходится тратить на блондинок гораздо больше, чем на брюнеток. Может, потому, что блондинки все-таки не такие уж и глупые, как хочется думать мужчинам?

Однако как бы блондинки ни пытались доказать свои многочисленные таланты и добродетели, наших мужчин переубедить трудно, даже невозможно. Мужчины свято верят в силу денег, поэтому не сильно заморачиваются наличием добродетелей у выбранных ими красавиц, ведь блондинки — лишь подтверждение их финансовой состоятельности. Рядом с молодой красавицей, в особенности с блондинкой, уже никому и ничего не нужно доказывать, всем и так ясно: он богат и успешен, а потому может себе позволить этакую роскошь.

Вот и плодятся новоявленные блондинки не по дням, а по часам. Немного краски — и ты в числе избранных. Тем более что сейчас сделать звезду можно из любой неухоженной замарашки. А превратить в звезду замарашку-блондинку, явив ее перед публикой прекрасной Золушкой, — еще проще. Не нужны ни знания, которые только отягощают их и без того облегченный мозг лишними мыслями. Не нужна мораль, только сбивающая с выбранного курса, заботливо и самонадеянно намеченного для них глянцевыми журналами. Утвердившиеся и хорошо прижившиеся в обществе стереотипы непременно приведут их к роскошной и обеспеченной, красивой и счастливой жизни.

Все каноны, по которым живут молодые девушки, уже заданы. Нужно только сосредоточиться на себе, любимой, и сделать из себя вкусную конфетку. А затем запихнуть ее насильно кому-нибудь в рот. Пусть, гад, жует и радуется, что ему досталось такое сокровище. Пусть вкладывает в нее свои денежки, ведь она для него как любимая дорогая машина. Только машину мужчина любит и ценит больше: она умнее.

И чего Мила прицепилась к блондинкам? Ведь теперь она — одна из них. К тому же каждый добивается в жизни успеха как может.

Вновь нахлынули воспоминания. Отец погиб, когда ей было почти одиннадцать. Погиб так же, как и мать, — в автокатастрофе… Может, потому Миле и приснился этот дурацкий сон? Неужели и ей суждено погибнуть так же?… И снова расследованием почти не занимались, так как все указывало на несчастный случай.

«Теперь я — безотцовщина и безматеринщина», — думала тогда Мила растерянно. Она уже не плакала. На нее словно нашел столбняк. Мила тупо смотрела в угол и размышляла о том, что уже никому не нужна. Доказывать, что она хорошая, больше некому. Отец не выполнил своего обещания и оставил ее. Теперь Миле все — все равно.

А вокруг уже суетились какие-то странные личности, представляющиеся дальними родственниками, которых она никогда прежде не видела и о которых не слышала. Одни хотели взять над ней опеку, другие предлагали сразу определить в детский дом. Новоявленные родственники сидели в гостиной за круглым столом и, не обращая на нее никакого внимания, словно она тоже умерла вместе с родителями, живо обсуждали, как они будут делить наследство: двухкомнатную квартиру и драгоценности ее матери.

И тут, как в сказке, появился он, Миланский Руслан Романович, назвавшийся родным дядей Милы. Его появления никто не ожидал. И многочисленные претенденты на родственные отношения с Милой немедленно обратились в суд. Целых пять месяцев, пока шли разбирательства, Миле пришлось жить в детском доме, куда ее определил отдел опеки и попечительства.

После смерти отца Мила была уверена, что тоже умрет: родители же умерли. Но несмотря ни на что, она вдруг поняла, что ей очень хочется жить. Двое похорон за такую коротенькую жизнь — это убийственно много. Она не хотела, чтобы ее тоже положили в гроб и закопали в холодную сырую землю. И поставили памятник, большой и красивый, как у матери. А над памятником продолжало бы светить яркое солнце, летали бабочки, пели звонкоголосые птицы. Но Мила ничего этого не увидит.

Ее желание жить оказалось настолько сильным, что все тяготы сиротства, которые она испытала, попав в детский дом, показались не такими уж и невыносимыми. Теперь она способна выдержать многое. Ради самой жизни. И Мила вытерпела, не сломалась… наверное. Эти месяцы ей не забыть никогда.

Именно там, в детдоме, она на собственной шкуре до конца осознала правила, которым учил ее отец: не верь, не бойся, не проси! Потому что если кому-то поверишь — попадаешь в зависимость. Если кого-то испугаешься — становишься подневольной. А если кого-то о чем-то попросишь — тебя ждет кабала. И Мила свято соблюдала вызубренные правила. Но этого оказалось недостаточно.

В детском доме безжалостно истреблялись ростки индивидуальности. Неизменное правило — быть как все — негласно требовало от детей не выделяться ничем: ни умом, ни мыслями, ни внешностью, но особенно благополучными родственниками.

Мила выделялась всем. Потому и привлекла к себе внимание. Как воспитателей, так и детей. Она не вписывалась в единый стандарт, которому соответствовали другие детдомовцы. Особенно раздражало наличие у Милы состоятельного дядюшки, изо всех сил борющегося с судьями за право называться ее опекуном. За право вырвать Милу из ада, в котором другие дети, которым повезло меньше, проведут все детство и отрочество, до самого совершеннолетия. Если выживут.

Детская зависть — самое страшное, самое уродливое, что ей пришлось испытать. Окружение немедленно осознало, что Мила им не чета, что она не такая, как все, и набросилось на нее, как на прокаженную. Дети пытались вынудить ее подчиняться, применяя для этого любые способы — от избиения до лишения по ночам сна. Ничего не добившись, вознамерились утопить непокорную в реке.

Однако Мила, решившая вопреки всему выжить, каким-то невероятно счастливым образом выплыла на берег в неожиданном для детей-мучителей месте. Это были ее первые уроки ненависти и ожесточения — на злобных и завистливых детей, на ленивых и равнодушных воспитателей, а также на обстоятельства, которые позволили пустить детскую душу под откос.

На какое-то время ее оставили в покое. Но желание уравнять ее со всеми, сделать похожей на всех осталось. Не подчиняется физической силе — разрушить нравственно, и тогда она перестанет сопротивляться среде и быстро примет любые условия. Не изволит гнуться под гнетом желания большинства — подлежит уничтожению. А тут и случай подвернулся. Милу поставили напротив другой воспитанницы, которую тоже следовало «прописать», обеим в руки вложили по ножу.

«Ты нам подходишь больше, чем она, — сказала Миле самая старшая девочка, дочь уголовника, погубившего не одну душу. Несносным характером и вызывающим поведением она словно пыталась доказать, что достойна своего отца. — Поэтому ты ударишь первой. Если откажешься — ударит она». — Девочка показала пальцем на стоящую напротив новенькую, по глазам которой Мила поняла, что та ударит, не раздумывая.

Мысли путались в поисках выхода, которого в этой ловушке просто не существовало. Сейчас кто-то должен умереть. Мила затравленно смотрела на окружающую ее толпу злобных зверьков в детском обличье, испуганных до смерти, но жаждущих крови. Они готовы на все, лишь бы не оказаться на месте этих двух приговоренных к казни. Когда-то они тоже согласились ударить и превратились в рабов, для которых собственное благополучие превыше всего. Поэтому ими сейчас так легко управлять.

На этот раз Милу могло спасти только чудо. И оно случилось. В детский дом нежданно-негаданно нагрянула прокурорская проверка. Детей тут же разогнали по комнатам и велели «сидеть тихо и не высовываться», иначе с них «спустят шкуры». Экзекуция, а вернее попытка умышленного убийства, откладывалась на неопределенное время. До наступления более благоприятных обстоятельств.

Позже Мила узнала, что инициатором проверки стал ее новоявленный дядюшка, Миланский Руслан Романович, которому очень не понравились порядки, заведенные в детском доме. Чтобы встретиться с Милой, ему приходилось преодолевать огонь, воду и медные трубы. Но потом выяснилось, что всего этого не нужно. Требовалось лишь заплатить определенную сумму.

Дядюшка прибыл вскоре после начала проверки и забрал Милу из ада. Она была ему так благодарна, что о прошлом старалась вообще не вспоминать. И память начисто вычеркнула прошлое, в котором горя Миле хватило с лихвой. Однако постыдный статус горемычной сироты сделал свое черное дело. В ее характере появились дополнительные негативные черты: агрессивность, жестокость и стойкое нежелание иметь детей, которые в случае ее гибели останутся бесприютными, как осталась она сама.

Эти пять месяцев показались Миле годами. Предприимчивый судья, успешно наживающийся на обеих сторонах судебного процесса, тянул время, не собираясь выносить решение в чью-то пользу. Это могло продолжаться бесконечно долго, и дядюшка сделал судье настолько выгодное предложение, что тому даже в голову не пришло отказаться. В противном случае уважаемый судья расписался бы в собственной неадекватности, так как под старость лет ограбил бы себя самого.

Сумма оказалась так велика, что никак не тянула на подкуп. А потому его честь, как надеялся судья, осталась незапятнанной. Совесть также блистала, как начищенный самовар. И вообще, когда на кону подобные суммы, язык не поворачивается говорить о какой-то там совести — понятии относительном, весьма эфемерном и законодательством не предусмотренном.

Мила поселилась у дядюшки, опекуна и наставника, любящего родственника и верного друга. Дядюшка обожал единственную племянницу, любил ее так сильно, что позволял ей что только та ни пожелает. Вокруг нее крутилась целая толпа всевозможных воспитателей, учителей, репетиторов, которые из кожи лезли вон, лишь бы доказать дядюшке необходимость своего пребывания рядом с Милой. Эффект получился прямо противоположный. Прямо как в пословице: «У семи нянек — дитя без глазу». Однако что выросло, то выросло.

Своенравная, упрямая и капризная в детстве, Мила превратилась в высокомерную и самоуверенную, не терпящую никаких возражений и в то же время очаровательную, противоречивую и темпераментную особу. Неугомонная и импульсивная, она так стремительно переключала коробку передач своих эмоций, что окружающие, не успевшие вовремя отреагировать на них, очень скоро оставались позади в облаке пыли. Решительная и часто жестокая, она, даже не задумываясь, могла нанести кому-то словесную рану, а бывало, что и физическую.

Мила всегда считала себя королевой: в далеком и не очень счастливом детстве, когда мать все-таки иногда отвлекалась от себя, любимой, и изливала свою любовь на Милу; в детском доме, где всех детей считала выродками, так как в основном их родители были алкоголиками и наркоманами, а то и сидели по тюрьмам. Может, потому ее и били, заставляя проходить жестокую школу выживания, что чувствовали невольно выдаваемое взглядом и изогнутыми уголками губ высокомерие, которое невозможно было скрыть.

За все прожитые годы корона ни разу не упала с ее головы. И теперь Мила Миланская — это бренд. Ей завидуют и поклоняются, ее ненавидят и критикуют, но главное — нет равнодушных. Да, она — стерва, и останется таковой. А окружающим придется принять это за данность или завидовать. Мила Миланская поступает так, как считает нужным, поэтому и строит всех по своей собственной линейке.

Чтобы немного взбодриться, так как глаза все еще слипались, Мила устроилась с чашечкой кофе перед телевизором и включила запись одной из программ ее канала. Ах, как же она хороша! Сколько в ней экспрессии, шарма, харизмы!

«В эфире самый модный и популярный канал — ТВ-Роскошь, — вещала она с огромного экрана. — Канал о богатых и успешных. Смотрите и удивляйтесь! Смотрите и учитесь! Смотрите и завидуйте! Так как зависть — двигатель прогресса. Именно зависть заставляет вас двигаться вперед к заветной мечте — богатству и славе. Ведь богатство и слава — это свобода. А свобода — это самое главное в вашей жизни!»

Все верно. Мила не может с собой не согласиться.

«Именно свобода позволяет вам жить счастливыми, спокойными и уверенными в себе. Именно свобода позволяет вам заниматься тем, чем хочется, в чем вы видите свое призвание. Вы можете петь, если хотите. И не важно, что у вас нет голоса. Вы все равно своего добьетесь. Делайте что хотите, что вам нравится — и становитесь богатыми и успешными, знаменитыми и свободными».

Ну кто устоит после этаких призывов? Да никто.

«И пусть вам завидуют все! Потому что печальна участь того, кому никто не завидует. Да здравствует зависть! Начните действовать прямо сейчас. Труден лишь первый шаг. А кто ленится, пусть умирает от зависти. Мы научим вас быть успешными. Сегодня быть бедным — просто неприлично. Неприлично не иметь дома, машины, внушительного счета в банке. Неприлично быть некрасивыми и немодно одетыми. Мы научим вас быть здоровыми, богатыми и красивыми!»

Мила — лицо канала. Стройная изящная блондинка с зелеными глазами, тонкой талией и длинными ногами — что может быть гармоничнее! Тусуется днями и ночами напролет и выглядит потрясающе. Одевается для женщин, чтобы те умирали от зависти. И раздевается для мужчин, чтобы они умирали от желания обладать ею. Главное — харизма. Все остальное — пиар.

Она с удовольствием рассматривала себя на телеэкране. Пусть не писаная красавица, зато глаза — великолепны. Зеркало ее души, заплутавшейся где-то в лабиринтах пошлости и порока, но еще не утратившей окончательно надежду на спасение.

Мила знала, что если ежедневно показывать кого-то по телевизору и регулярно подчеркивать его красоту, к любому лицу можно привыкнуть и даже согласиться, что оно действительно красиво. Люди очень внушаемы, особенно телезрители. И если умело этим пользоваться, убедить их можно в чем угодно — было бы желание. А оно у нее есть.

Телевидение — вот настоящий ларец современной Пандоры. Там сосредоточились все беды мира, но там и надежда — единственная отрада, которая только и осталась у людей. А какую надежду зрителям дарует Мила — на любовь, на счастье, на семейные радости? Конечно, нет! Она предлагает им надежду на богатство и успешность, на красивую и беспечную, в полном довольстве жизнь. Да, она занимается культивированием зависти у телезрителей. Может, хоть это их заденет, и они начнут наконец шевелиться, приближая исполнение своих желаний.

Вдоволь налюбовавшись собой, Мила выключила видеозапись и засобиралась в дорогу.

Если не врать себе, то про зависть это она хватила лишку. Несмотря на то что теперь понятие зависти облачили в красивые одежды и придали ей совсем другой смысл, зависть самой Милы так и осталась чувством досады, раздражения и злобного неудовольствия при виде благополучия и успеха других. Встречая на своем пути человека, хоть в чем-то превосходящего ее в уме, богатстве, бизнесе, славе, нарядах, да и просто вызывающего любовь и симпатию окружающих, Мила тут же обращала на него преисполненное злобы внимание. Затем принималась за назидательное учение неугодного, дабы другим неповадно было прыгать выше не только своей непутевой головы, но и голов высокопоставленных особ, а особенно головы ее королевского величества Милы Миланской.

Способы вбивания знаний выбирались на редкость однообразные, зато весьма действенные. На одном из приемов, устроенном Милой в честь какого-то знаменательного события, она вытряхнула на голову очень красивой молодой и успешной актрисы содержимое пепельницы. И только за то, что та позволила себе явиться со слишком дорогим украшением на указательном пальце, — кольцом с крупным до неприличия изумрудом. Актриса при разговоре легкомысленно махала у всех перед носом своим нахальным пальцем с украшением, надеясь, видимо, снискать к себе особое расположение в виде благоговения или трепета.

Мила, хозяйка приема, твердо верила в то, что гостям, особенно не таким важным, как эта бестактная актрисочка, не следует отвлекать внимание гостей от хозяйки этаким дорогим украшением. Тем более что кольцо это получено от очень крупного чиновника за предоставление довольно экстравагантных интимных услуг, о которых уже давно злословила великосветская столичная тусовка.

Бедная актриса даже лишилась дара речи, хлопая длинными, усыпанными пеплом ресницами, а Мила только вздыхала:

— Ах, как же ты плохо выглядишь, дорогая! Тебе непременно нужно сменить стилиста. Я тебе дам телефон своего мастера. Ты хотя бы на человека станешь похожа.

Однако актриса оказалась не робкого десятка и сделала шаг навстречу, собираясь, видимо, ответить на не очень гостеприимное, а точнее сказать, совершенно безобразное отношение к ее особе со стороны хозяйки приема. Но Мила, ожидавшая ответных действий гостьи, мгновенно выплеснула ей в лицо красное вино из хрустального фужера, который держала в руке специально для такого случая. Актриса запоздало прикрыла лицо руками, размазывая слезы и тушь, пепельно-черными дорожками стекающую по щекам. Мила же ласковым голосом журила гостью:

— Дорогая, какая же ты неловкая! Думаю, что тебе следует покинуть этот прием, иначе ты распугаешь мне всех гостей своим ужасным макияжем. И выучи, пожалуйста, правила хорошего тона, если собираешься и в дальнейшем посещать приличное общество.

Актрисе было не до мести: скорее бежать спасать покрасневшие глаза, которые нестерпимо жгло то ли от вина, то ли от слез обиды и позора.

Мила улыбнулась приятным воспоминаниям. А сколько чужих прекрасных ножек пострадало из-за того, что их обладательницы надевали при ней слишком изысканную и дорогую обувь!

— Что же ты такая неуклюжая, все ноги мне оттоптала, — говорила Мила, наступая очередной жертве на ногу и заменяя чувство зависти удовлетворением от причиненных физических страданий счастливой обладательнице прекрасной эксклюзивной пары превосходных туфель.

Слишком красивых, умных, удачливых и особенно слишком популярных народных любимчиков Мила награждала какими-нибудь пороками, о которых тут же громогласно трубила ее желтая пресса. Скандалы, сплетни, жульничество, подтасовка фактов — все годилось для мести тем, кто волей или неволей вызывал у Милы чувство зависти.

Как ни странно, но ее выходки, каверзные и провокационные, не всегда достигали цели. А многие даже делали противников Милы еще более популярными, вызывая сочувствие жалостливой публики, большой охотницы до скандалов, которая благополучно прощала досадные промахи своим любимцам. Мила возмущалась: а как же грязное белье, в котором все любят рыться, а как же скандалы, которые всегда и всем интересны!

Ее зависть снова поднимала голову, разжигая в ней самые низменные чувства. Она ненавидела всю эту безмозглую толпу, которая выбрала объектом для обожания не ее, Милу Миланскую, звезду первой величины, а каких-то глупых куриц-наседок, которые носятся со своими орущими сопливыми цыплятами и дефективными законными мужьями.

И тогда Мила, словно фокусник, доставала из рукава свою козырную карту и била ею противника наповал. Это был самый что ни на есть элементарный и исстари известный своим эффективным действием подкуп. Подкуп тех, от кого зависело благополучие неугодных. Способ старый, но верный.

А если не срабатывал и он, так как противник оказывался таким же влиятельным и состоятельным, как сама Мила, то к нему применялся метод Троянского коня. В этом случае Мила становилась лучшим другом своего противника, задаривала его подарками, усыпляя его бдительность, и терпеливо ждала удобного случая, чтобы подставить новоприобретенному другу жесткую подножку, после которой тот не смог бы больше подняться.

Сама же Мила всегда относилась с осторожностью к любым подаркам, кроме тех, разумеется, которые она получала от дядюшки. Она хорошо помнила крылатое латинское изречение: «Quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes» — «Что бы там ни было, а я боюсь данайцев, дары приносящих».

Положив в сумочку сценарий нового телешоу, Мила включила сигнализацию и вышла, заперев дверь. Водитель-охранник уже дожидался ее у подъезда. Сегодня — скорее по собственному капризу, чем из-за суеверия — Мила выбрала белоснежный «Роллс-Ройс». Теперь она напрочь игнорировала попавший в аварию — пусть даже только во сне — красный «Бентли». А чтобы тот больше не будил тревожных воспоминаний, приказала отогнать его в гараж дядюшкиного имения.

Глава 23

Беда подкрадывается незаметно

Николай никогда не относился серьезно к женским слезам, считая их уловкой для размягчения мужских сердец и опустошения кошельков. Он только делал вид, что поддается, когда очередная зазноба пыталась склонить его к браку. Подходя к женитьбе со всей серьезностью, Николай видел своей женой лишь ту, что по характеру могла сравниться с Настей, его сестрой: мягкая, застенчивая, любвеобильная и в то же время по-деревенски хваткая, умеющая постоять за себя.

Сейчас Настя сидит напротив него с потухшим взором, в лице ни кровинки. Нет, она не плачет. Другая бы на ее месте впала в истерику и рыдала как ненормальная после случившегося. А Настя словно окаменела. Вся ее счастливая жизнь, едва начавшись, пошла прахом за считаные мгновения: зачем дальше жить, для чего, для кого? Только-только проглянуло солнце в ее одинокую жизнь и тут же погасло. Самостоятельно Насте из этого горя не выпутаться. Произошедшее настолько невероятно и дико, что Николай даже не знает, как на это реагировать.

— Тебе нельзя возвращаться.

— Он там один.

— Его больше нет. Там только тело.

— Если не я, то кто ему поможет?

— В том-то и дело, что уже никто.

— Но я видела ее!

— Ты не уверена, кого именно видела. Тебе не поверят. А еще хуже — обвинят. У богатых своя правда, купленная. Вот пусть сами и разбираются.

Как убедить Настю не лезть на рожон? Как уберечь от напраслины, в которую ее затянут так ловко, что она и глазом не успеет моргнуть? И наконец, как отговорить от бредовой идеи, которой она грузит Николая уже второй день?

— Ты пока приляг, отдохни. Я же схожу в имение, разведаю обстановку. Пойдем, я тебя провожу. — Николай помог безвольной Насте подняться, отвел в спальню и, уложив в кровать, укрыл одеялом. — Поспи. А мне, прежде чем на что-то решиться, надо все как следует обдумать.

Лишь только за Николаем закрылась дверь, Настя провалилась в бездну тяжких воспоминаний.

Как она могла не удержать счастья, которое уже было у нее в руках? Ведь знала же, что Кирюшенька — слишком лакомый кусочек для всех окружающих его женщин. Потому и должна была беречь его как зеницу ока. А она не уберегла! Да разве убережешь, если на этого роскошного красавца столько желающих?! Не успеет развязаться с одной, тут же другая на него предъявляет права. Так и ходит, бедный, по рукам сумасшедших богачек.

Настя на кухне готовила вкусненькое для любимого, когда услышала, как в прихожей открывается дверь. Она тут же выключила в кухне свет и затаилась: неужели эта стерва вернулась! А если Мила передумала расставаться с Кириллом и хочет с ним помириться? Никогда этому не бывать!

Вооружившись кухонным ножом, Настя, крадучись, пробралась к приоткрытой двери спальни и заглянула внутрь. Возле кровати, согнувшись, словно разглядывая спящего Кирилла, стояла женщина. Черные волосы прикрывали лицо, но Настя и так поняла: это Катерина, подруга Милы. Ей-то здесь что понадобилось? Она могла беспрепятственно попасть в квартиру лишь в одном случае: если Мила дала ей ключи. Но зачем?!

Настя почувствовала, как гнев огненной лавой накрывает ее с головой: Мила продала своего любовника подруге! Ну как же, разве эта гадина переживет, если останется в убытке? Да ни за что на свете! У этих богатых сук даже любовь продается и покупается.

— Отойди от него! — вскрикнула Настя, ворвавшись в комнату и размахивая ножом. — Иначе я убью тебя!

Катя разогнулась и, резко обернувшись, направила на Настю пистолет.

— Убирайся отсюда вон! — прошипела она. — Иначе я убью тебя.

— Вы не смеете мне приказывать. Кирилл Леонидович теперь только мой!

— Ах вот даже как! — обратилась Катя к поднимающемуся с кровати голому Кириллу. — А ты, дорогой, своего не упускаешь.

— Девочки, давайте не будем ссориться. Меня вам хватит на обеих.

— А если мы тебя делить не хотим? — спросила Катя, косясь на нож в руке Насти, который та сжимала до посинения костяшек пальцев, готовая наброситься на соперницу. — Тебе, дорогой, придется выбрать одну из нас. И кто же тебе больше по вкусу?

Настя совсем растерялась: почему у Кати голос Милы… и глаза зеленые? Да это же сама Мила, только переодетая в Катю!

— Не слушай ее, любимый! — взмолилась Настя. — Неужели ты не видишь, что она пришла, чтобы убить тебя? Даже в Катю, гадина, вырядилась, чтобы ее саму потом не обвинили в убийстве. Умоляю тебя, не верь ей!

— Вот дура деревенская! Мечтаешь, что он выберет тебя? Да открой пошире глаза-то: кто ты и кто я!

— То-то ему деревенская баба показалась слаще светской королевы! — осмелела Настя, видя, что Мила даже не пытается притвориться Катей.

— Как ты разговорилась! Дорогой, может, хоть тебе под силу заставить ее замолчать? — обратилась Мила к Кириллу. Тот не нашелся, что ответить, и принялся одеваться. — Мы обе ждем от тебя ответа.

— Да идите вы все… Достали уже! — не выдержал Кирилл. — От вас, баб, одно только горе. И сами не хотите или не умеете быть счастливыми, и меня замучили своими выходками. Одна в золоте купается, но ей скучно. Вместо того чтобы семью завести и ребеночка родить, она сама еще в куклы не наигралась. Только куклы у нее живые, со своими взглядами и мечтами о счастье, как они его понимают. Вот и хочется им не только руки-ноги поотрывать, но и головы поотвинчивать. Тогда только у нее появляется вкус к жизни, когда кто-то страдает. Не все же ей одной мучиться не пойми от чего… А другая? Радовалась бы, что любимый приласкал да приголубил! Так нет же: начала планы строить, как опутать его покрепче, чтобы он из ее объятий уже и выбраться не смог… Все, с меня хватит: я ухожу. Почему именно я должен оставаться крайним? Сами тут между собой разбирайтесь. Да хоть поубивайте друг друга, мне и дела нет!

— Кирюшенька, миленький, не бросай меня! — Настя отшвырнула нож в сторону и кинулась на колени перед Кириллом, хватая его за руки. — Я и дня без тебя не проживу. Родной мой, любимый.

— Ты чего к нему прицепилась? — взбеленилась Мила и, подскочив к Насте, ударила ее рукояткой пистолета по виску.

Настя почувствовала, как все вокруг покрывается туманом, и рухнула на пол. Сквозь еле пробиваемую толщу боли и беспамятства она еще слышит голоса, но они становятся все тише.

— Ты же ее убила!

— Ее убила не я, а Катюха. И тебя тоже убьет она.

Последнее, что Настя помнит, погружаясь в забвение, — приглушенный звук выстрела… На какие-то доли секунд ее сознание возвращается и словно сквозь пелену она различает лицо склонившейся над ней Кати. Или это Мила в ее образе?.. Нет, точно Катя, так как глаза у нее голубые.

— Настя, да очнитесь же! — хлопает та Настю по щекам. — Что здесь произошло? Где Мила? Вы видели, кто убил Кирилла?

Как же кружится голова, и тошнота подступает к горлу. «Вы обе его убили!» — хочется крикнуть Насте, но сил не остается даже на то, чтобы осознать, кто из них нажал на курок.

— Я ничего не видела, — шепчет она и проваливается в пустоту…

Настя пришла в себя от яркого луча солнца, пробившегося сквозь щель между шторами и светившего ей прямо в лицо. Кое-как поднялась, держась за край кровати. Голова раскалывалась от нестерпимой боли, поэтому Настя сначала прошла в кухню и приняла лекарство. Вернувшись в спальню, стала на колени перед остывшим уже телом Кирилла.

Чтобы не сойти с ума, представила, что перед ней чужой: ярко очерченные чувственные губы Кирилла не могут быть такими синюшными; поблекшие волосы не оживить даже солнцу; прекрасное тело теперь навсегда останется окаменевшим. Нет, этот незнакомец не может быть ее любимым.

Настя огляделась: ножа нет, пистолета тоже нет, и только огромное ярко-алое пятно на белоснежной рубашке вокруг звездчатого отверстия от пули, пробившей кожу, разорвавшей мышцы сердца, раздробившей кости. Теперь эта картина убийства ее любви останется с нею навсегда. Как дальше жить? Зачем?..

Отныне только месть имеет значение. И Настя готова мстить. Вот только кому: Миле или Кате? Может, они обе виновны в смерти Кирилла? Тогда начинать нужно с Милы. Приняв единственно правильное, на ее взгляд, решение, Настя повернулась к стене и тут же уснула: завтра ей предстоит тяжелый день…

Всю дорогу Мила думала только об одном: скорее приехать и лечь спать. Она чувствовала недомогание и слабость, ее клонило в сон, но страх неизвестности не позволил ей даже вздремнуть. На какой-то миг ей показалось, что за «Роллс-Ройсом» следует мотоциклист в черном шлеме. Уж не паранойя ли это? Она приказала водителю прибавить газу. Автомобиль рванул вперед, оставляя далеко позади странного мотоциклиста, который при выезде из города словно растворился в воздухе.

Быстрее бы этот кошмар закончился! В имении, вдали от жизненной кутерьмы, у нее больше шансов разобраться с происходящим. Потому что только у дядюшки ей не угрожают никакие опасности.

— Людмилочка, да на тебе лица нет! — встретил он племянницу, заботливо усаживая рядом с собой на диван. — Неужели что-то случилось? Ты какая-то странная. Совсем на себя не похожая: угрюмая, задумчивая. И глаза, как у больной собаки.

— Дядюшка, ты всегда умел успокоить и подбодрить, — через силу улыбнулась Мила. — Не волнуйся, у меня все нормально. Просто устала и хочу спать.

— На здоровье, душа моя, на здоровье! Так ты хотя бы поешь чего-нибудь с дороги. Вон тебе Маняша опять всяких вкусностей наготовила.

— Я с удовольствием все попробую, но позже. А сейчас на ногах еле держусь от недосыпа. Вот подремлю малость…

— Все-все, как скажешь! Тогда немедленно поднимайся к себе и отдыхай. Тебя никто не побеспокоит. А как проснешься, сразу и спускайся. Я тебя в гостиной буду дожидаться.

Мила поцеловала дядюшку в щеку и направилась в свои владения. Заботливая Маняша как знала, что Мила откажется от еды, а потому на столике возле кровати ее ожидал горячий мятный чай с медом и кусок яблочного пирога. Мила улыбнулась хитрости Маняши и вдруг осознала, что та ее, несмотря ни на что, все-таки любит! По-своему, конечно.

Она огляделась: фотографии на своих местах, именно там, куда несколько дней назад поставила их Мила. «Вот я и дома, — подумала она. — Такое ощущение, словно вернулась из долгого путешествия».

Присев за столик, с удовольствием выпила чаю и попробовала самый вкусный на свете пирог. Затем легла на кровать и перед тем, как погрузиться в глубокий тревожный сон, немного полюбовалась желтыми розами на прикроватной тумбе. «Меня здесь действительно любят», — улыбнулась, засыпая.

Она проспала весь день. Дядюшка нетерпеливо дожидался ее к ужину, подходя то и дело к двери спальни и прислушиваясь, не встала ли. Войти так и не решился, опасаясь разбудить. Пусть спит — дело молодое. Не знает девочка меры в работе, совсем себя не жалеет. А ради чего? Денег-то — куры не клюют! Зачем так изводить себя? И было бы что дельное, так нет же — сплошная срамота, а не работа. Лучше уж совсем ничего не делать, больше пользы — и для нее, и для людей. Нет уж, Милу надо срочно отваживать от всех этих глупостей. Но особенно от сомнительных знакомств, опасных связей. Именно о них он и собирался поговорить с ней в первую очередь.

Мила пробудилась ото сна только к вечеру. Приняла душ и, выбрав в богатом гардеробе самый незатейливый наряд, спустилась в гостиную, где ее с нетерпением ожидал дядюшка. Пока Маняша накрывала на стол, он расположился в удобном кресле напротив разожженного камина. Мила присела на диван.

— Ну и слава богу! — дядя удовлетворенно оглядел племянницу. — Глазки блестят, и улыбка на своем законном месте. Как спалось? Дурные сны не мучили?

— Это тебе дядя Сема про мои сны наябедничал? Он к нам в гости не собирается?

— Звонил еще утром, узнавал, не приехала ли ты. Обещал завтра быть. Секретничаете, значит, за моей спиной? Почему о твоих диких снах я узнаю от него, а не от тебя?

— Никаких секретов. Просто он обещал помочь мне разгадать мои сны.

— Вот делать-то вам обоим больше нечего, как сны разгадывать. Глупости все это. Ты мне лучше пообещай, что больше не будешь водиться со своим хваленым политиком. Это чудовище, а не человек.

— Согласна. Владислав Антонович — страшный человек. Но он еще и один из самых влиятельных политиков в стране. Ты не задумывался об этом? А потому шутки с ним плохи. Если кто попался на его крючок, то соскользнуть не всякому посчастливится.

— Ты хочешь сказать, что ты у него на крючке?! — Дядюшка принялся растирать грудь в области сердца.

— Тебе плохо? — забеспокоилась Мила. — Может, вызвать дядю Сему прямо сейчас?

— Нет, ничего. Само пройдет, не впервой. Вот завтра Семен приедет и как следует меня осмотрит. Смотри не смотри, а нового-то все равно ничего не найдет. Не придумали еще лекарства от старости.

— Ты у меня совсем не старый.

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Лучше поведай старику, как у тебя, такой умной и образованной, хватило ума связаться с этим опасным интриганом?

— Да все я понимаю, не маленькая уже, — раздраженно сказала Мила. — Просто он обещал мне помочь разузнать по своим каналам о странной смерти моих родителей.

— Час от часу не легче! Из огня — да в полымя! С какого перепуга ты к нему-то решила обратиться? Никогда он тебе правды не скажет, если ему это не будет выгодно. А если и будет, все одно не скажет. Только запутает еще больше и использует в своих грязных интригах. — Дядюшка тяжело вздохнул. — Я неоднократно пытался что-либо разузнать об их гибели. Но пока тщетно. В этом деле заинтересован кто-то очень влиятельный. Кругом одни преграды и препоны, как будто кто специально закрывает передо мной те двери, которые нужны. Так и оставил пока эту затею. Обещал мне недавно один полковник безопасности помочь, но встречаемся мы только через неделю. Так что потерпи немного.

— Я тебе обещаю: еще одна встреча, на которой Владислав Антонович назовет мне имя убийцы моих родителей, и больше он меня никогда не увидит. А я — его.

— Ах даже вот как! Прямо-таки сразу и имя убийцы! И ты ему поверишь?!

— С его связями можно узнать все, что угодно. Даже о старых и закрытых за семью печатями делах об убийствах.

— Не нравится мне все это. — Дядюшка снова схватился за сердце. — Людмилочка, налей мне вон тех капелек. — Он махнул рукой в сторону стола.

— Может, лучше «Скорую»? — Мила кинулась к столу и вернулась с лекарством.

— Обойдется, — упрямо ответил тот, отпив из рюмки. — Мне это помогает. Потерплю до завтра, пока Семен подъедет. Я лишь ему доверяю лечить себя. Обещай, что больше никогда не будешь встречаться с этим прохвостом!

— Обещаю! Ты только не болей, хорошо?

— Вот и ладненько, — тут же успокоился дядюшка. — Мне сразу и полегчало.

«Если рвать связи, то сразу», — подумала Мила, и словно гора с плеч. Что ни делается — к лучшему.

— Людмилочка, может, тебе лучше заняться личной жизнью? Ты же не клоун, чтобы толпу развлекать. Помнишь, как в известной басне про муравья и стрекозу? Стрекоза лето красное пропела, оглянуться не успела, а зима-то в ее непутевой жизни взяла да и наступила. Напелась-наплясалась, так пойди теперь попляши. От холода и от голода.

— Как смешно! — язвительно заметила Мила и тут же вспомнила сон про тайгу, от которого поежилась, как от сквозняка.

— Тебя СМИ упорно называют стервой. Не коробит, нет?

— Да лучше быть стервой, чем овцой.

— Некоторые женщины гордятся, когда их так называют. А чем гордиться-то? Стервятник — хищник. Да, он полезен. Но исключительно как санитар, так как основная его пища — падаль и отбросы. Не очень романтично, правда?

— А сейчас это комплимент. Мужчины любят стерв.

— Какие мужчины? Те, которые стервятники?

— Наоборот. Те, которые высокообразованные и интеллигентные.

— Не понял! — Дядюшка удивленно взглянул на Милу: не ослышался ли?

— Это уже доказано: стерва-жена или стерва-любовница даже помогает своему мужчине, не давая ему передышки. И он достигает очень больших высот в своей карьере или бизнесе. Потому что находящаяся рядом с ним стерва постоянно долбит его, заставляет куда-то бежать, что-то предпринимать, чтобы заработать больше денег и угодить ей. А что делает обычная женщина? Только жалеет мужчину. Будь то муж или любовник. Она даже стесняется его о чем-то попросить для себя лично. И как результат — остается одна. Почему? Да потому что он на нее свою энергию не тратит! Мужчина бегом бежит к стерве, которая трясет его, словно грушу, заставляя расходовать на нее всю свою неуемную энергию. И при этом еще обирает его как липку. И мужчина счастлив! Несмотря на то что она для него — сплошная нервотрепка.

— Я не согласен с этой теорией. Однако очень похоже на правду, — заключил дядюшка. — Устал с тобой спорить. Это твоя жизнь, а потому ты вправе распоряжаться ею так, как считаешь нужным. В конце концов, каждый сам выбирает себе дорогу к счастью… а потом отбивается от ударов судьбы. Если удается.

— Ничего, отобьемся.

— Ну что, спорщики, может, все-таки сядете за стол? — подошла к ним Маняша, терпеливо ожидающая окончания беседы. — Иначе греть придется.

Дядюшка и Мила направились к столу. Продолжать дискуссию бессмысленно: обоим казалось, что они говорят на разных языках.

«И чего не поделят? — удивлялась Маняша, украдкой поглядывая на них. — Дом — полна чаша. Жили бы да радовались! И друг друга бы радовали, так как ближе и роднее никого не осталось. Так нет же, все баталии устраивают, все спорят о чем-то. А жизнь такая короткая, что и оглянуться не успеешь, как о смерти пора задумываться. Бегом бежит время — не остановишь. И транжирить его на всякие глупости… Так ведь и на любовь не останется».

После ужина Мила пожелала дядюшке спокойной ночи и отправилась к себе. Лежа на кровати, принялась наблюдать через широко распахнутое окно спальни за ясным ночным небом, в бесконечной вышине которого сияли мириады звезд. Думать ни о чем не хотелось. Она надела наушники и включила любимую музыку на полную громкость: один из действенных методов выбивания неугодных мыслей из головы. Хватило получаса, и вот уже Мила готова продолжить работу по созданию новой программы.

Она пролистала блокнот, освежая память, как вдруг на глаза попалась коротенькая запись, которую Мила сделала после встречи с Владиславом Антоновичем и о которой совсем забыла. «Ноги в тазик с бетоном — и на дно», — прочитала она, мучительно соображая, где и когда прежде могла слышать эту фразу.

Шлейф каких-то туманных обрывков разговора тянулся из самого детства. Но вспомнить, кто и при каких обстоятельствах произнес эти слова, Мила не могла, как ни старалась. Она о них почти позабыла, да вот услышала вновь от Владислава Антоновича. Интересно, случайно он их сказал или осознанно? А дядюшка-то прав насчет него: темная лошадка с недобрыми намерениями. И не лошадка даже, а целый Троянский конь.

Как хорошо, что на этот раз Мила не пустила в ход компромат. Наверняка подстава. И она ее избежала. Только вот как теперь выкрутиться из этой истории и остаться невредимой?

Мила никогда не напрягала зря ум, если сразу не могла что-то вспомнить или решить какую-то задачу. Она брала тайм-аут, передавая мозгу задание самому справиться с проблемой. И не помнила случая, чтобы тот подводил. Каким-то совершенно невероятным образом, но особенно после ночного сна, ее высокомерный ум, вывернувшись наизнанку от усердия и возложенной на него ответственности, перелопатив кучу воспоминаний, выдавал решение поставленной задачи. На этот раз Мила также предоставит ему возможность проявить свои таланты. Пусть покряхтит, пока она отдыхает…

Ее разбудил шум дождя за окном, и она открыла глаза. Вставать не хотелось. Надежды на то, что сон принесет не только физическое, но и душевное отдохновение, не оправдались: голова раскалывалась от боли, тошнота подкатывала к горлу. И все из-за ощущения надвигающейся опасности.

Да что же это такое в самом-то деле! Почему даже здесь, среди любящих людей, она не может расслабиться и ощутить себя счастливой и спокойной? Ведь раньше ей это всегда удавалось.

Спустившись в гостиную, Мила застала дядюшку сидящим в огромном мягком кресле и глубокомысленно взирающим на пылающий огонь в камине. Он иногда зажигал камин и летом — больше для уюта, чем для тепла. Глядя на дядин сумрачный вид и пульт от телевизора в руках, Мила поняла, что ей предстоит выслушать очередной монолог на наболевшую тему.

Ну и на здоровье. Пусть сколько угодно ворчит по поводу безобразий, творящихся в стране и во всем мире, а также персональных «хулиганств» самой Милы. Пусть выговорится, раз есть кому слушать. Только бы был рядом. Лишь бы вообще был. А еще она мечтает о том, чтобы он жил долго-долго, так как боится в этом мире остаться одна-одинешенька. Поэтому может слушать дядюшку столько, сколько тому заблагорассудится говорить. Ничего, она потерпит. Тем более что большую часть все равно пропустит мимо ушей, а сделает в итоге по-своему.

Мила подошла к дядюшке и чмокнула его в высокий морщинистый лоб.

— Заждались мы тебя с зайцем, — произнес он с усмешкой.

— С каким еще зайцем?

— С лесным, — заглянула в гостиную Маняша. — Ну что, прикажете подавать?

Ну да, конечно же, с лесным. Это та самая дичь, которую наутро обещала приготовить им затейница Маняша.

— Подавай, — разрешил дядюшка.

Они уселись за стол и приступили к трапезе. На этот раз в честь приезда Милы дядюшка решил отказаться от традиционной утренней овсянки и побаловать племянницу чем-нибудь особенно вкусненьким, и ему это явно удалось. Зайчатина со специями, тушенная в сметанном соусе, получилась на славу: нежная, тающая во рту и, конечно же, необыкновенно диетическая и чрезвычайно полезная.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Мила.

— А как тут себя будешь чувствовать, если как только я включаю телевизор, вижу одну и ту же картину — пропаганду секса, насилия и культа денег? На любви и нравственности быстрых денег не заработаешь, ведь так?

— Пожалуйста, не преувеличивай!

— Говорю как есть. И никому дела нет до того, что калечатся души зрителей. Сейчас деятели от культуры заняты погоней за деньгами. И у них это неплохо получается. Раньше в фильмах и на сцене страдала, искала выход и очищалась душа. А что теперь? Прогибается в сексуальных позах тело! Кино холуйски служит рынку. И неудивительно, ведь мы равняемся на заграницу, которая поклоняется Золотому Тельцу. Мы потихоньку скатываемся к нравственному вырождению.

— Встречайте гостя, спорщики, — заглянула в столовую Маняша и бросилась на кухню за столовыми приборами для вновь прибывшего гостя.

Дядюшка и Мила поднялись с мест и заторопились навстречу Николаеву.

«Ну вот, — подумала с усмешкой Мила. — Подмога дядюшке прибыла. А мне предстоят еще несколько порций нотаций. А то дядюшка уже приустал. Теперь они меня вдвоем начнут воспитывать. Придется терпеть, никуда не денешься: люблю обоих. И пусть мне все завидуют белой завистью, что у меня есть такие преданные и любящие наставники, мой тыл и моя защита».

Николаев стоял в просторном холле и оглядывался, пытался избавиться от многочисленных пакетов и пакетиков, кульков и кулечков, которыми, казалось, был увешан, словно новогодняя елка игрушками.

— Опять он с сюрпризами, — по-стариковски разворчался дядюшка. — Хоть бы раз приехал с пустыми руками. Так нет же, навьючится словно верблюд и тащит в дом что ни попадя, — лукавил он, так как ужасно любил, когда ему дарили подарки, пусть даже самые пустячные. — Да оставь тут, прямо в кресле, потом разберемся. Сейчас Маняша придет и соберет. Ты где пропал-то? Заждались уже.

Мила приняла у Николаева поклажу, разместив ее в кресле и на столике возле огромного зеркала в дорогой золоченой раме. Мужчины пожали друг другу руки и обнялись, Мила поцеловала Николаева в щеку. И все направились в столовую, где их ждал великолепный легкий завтрак.

Кроме зайчатины на столе красовались фазаны, жаренные в черносмородиновом соусе с яблоками, роскошная заливная лососина, лисички в сметанном соусе и неизменные вафельные корзиночки с красной и черной зернистой икрой.

Они сели за стол и принялись за еду, отложив все серьезные разговоры на потом: Николаев устал с дороги, и ему следовало отдохнуть, да и дядюшку воспитательный процесс уже утомил. Мила с любовью поглядывала на самых дорогих ее сердцу людей и наслаждалась тишиной и покоем семейного очага, а также необыкновенно вкусной едой.

После завтрака они вышли во двор и немного прошлись по тенистой аллее парка. Затем вернулись и уютно расположились в плетеных креслах в увитой виноградом беседке. Сидели полукругом перед небольшим плетеным столиком, на котором возвышалась многоярусная серебряная ваза с фруктами, а вокруг нее мороженицы со сказочно вкусным шоколадным парфе из взбитых сливок.

— Руслан, что-то ты сегодня какой-то бледный, — начал разговор Николаев. — Ты себя хорошо чувствуешь? Давай я тебе давление измерю.

— Нормально я себя чувствую, по своему возрасту, — отмахнулся дядюшка.

— Он врет, — наябедничала Мила. — Ему вчера было плохо с сердцем. Я хотела даже «Скорую» вызвать, так он наотрез отказался.

— Не слушай ее, Семен. Она все преувеличивает: у страха глаза велики.

— Если Людмилочка испугалась, то, думаю, было отчего. Детка, принеси мой саквояж. Он в машине на заднем сиденье.

— Да что вы тут суету вокруг меня разводите! — возмутился дядюшка. — Я себя прекрасно чувствую.

— Иди, — твердо сказал Николаев и, проводив Милу взглядом, обратился к другу: — А ты не веди себя, как капризный ребенок. Возраст требует к себе уважительного отношения. Это я тебе как врач говорю. Что — действительно было плохо?

— Ну, было, признаюсь. Маленькие детки — маленькие заботы, большие детки — уже проблемы, — вздохнув, ответил тот. — Что-то где-то я недоглядел, Семен. Теперь вот расплачиваюсь. Связалась она с одним очень влиятельным подонком, он ей голову и морочит. А знаешь, чем он Людмилочку подцепил? Сказал, что знает, кто убил ее родителей. Она и клюнула.

— Странно! Откуда он может что-то знать, если дела давно закрыты, зарыты и похоронены? И для чего ему ворошить старое?

— Я бы тоже хотел это знать.

— Вот и я, — вошла Мила с саквояжем. — Вы тут без меня еще не соскучились? — спросила она, подозрительно оглядывая обоих, и по их озабоченным лицам поняла, что говорили о ней. — Понятно. Опять обо мне сплетничали. Вас на минуту нельзя одних оставить. Словно больше и говорить не о ком.

— Ты чего завелась? — принял огонь на себя Николаев. — Я предложил Руслану лечь в свою клинику, на обследование.

— Это правда? — Мила недоверчиво посмотрела на дядюшку.

— Не буду я ложиться ни в какую клинику. Мне и здесь хорошо. Или лечишь меня на дому, или я вообще лечиться отказываюсь.

— Никогда у меня не было более упрямых и своенравных пациентов, чем вы оба. Устал я с вами, честное слово. — Николаев принялся измерять давление. — Если бы не наша дружба, непременно бы от вас отказался.

— А мы больше не будем капризничать. Правда, дядюшка? — Мила заговорщически подмигнула дядюшке. — Соглашайся. Иначе дядя Сема найдет себе более сговорчивых пациентов.

— Хорошо-хорошо!

— Пока все более или менее сносно. Но вопрос с обследованием остается открытым. — Николаев повернулся к Миле. — И чем же теперь занимается наша красавица? Замуж-то мы тебя когда отдадим?

— Неужели так надоела? Хотите заботы обо мне переложить на моего мужа? Не выйдет. Достойного себя никак не встречу. Вот попадутся на моем пути такие же настоящие мужчины, как вы, тогда подумаю.

— Нет, Семен, ты слышишь, как она нам совершенно бессовестным образом льстит?

— А мне нравится. Даже очень приятно, — заулыбался довольный Николаев. — Меня уже давно никто настоящим мужчиной не обзывал. Все — доктор да доктор. Надоело!

— Даже тебя она своими женскими уловками умаслила. Ишь, сидит и тает от удовольствия! — проворчал дядюшка, словно ревнуя, что не только его одного Людмилочка порадовала комплиментом. — Но почему, дорогая, о других мужчинах ты говоришь уничижительно? Разве не знаешь, что слова, если их часто повторять, имеют свойство становиться действительностью? И тогда ты уже никогда не сможешь встретить достойного, так как тебе, по иронии судьбы, будут попадаться на жизненном пути только те, которые не заинтересуют тебя ни с какой стороны. Любовь должна быть слепой, глухой и молчаливой.

— Если ты такой умный, почему сам не женишься? — рассмеялась Мила.

— Ты стрелки-то не переводи, не обо мне сейчас речь. Я свое отжил. Для меня главное теперь — внуков дождаться.

— Дядюшка, ты совсем замучил меня своими разговорами. Посмотри, какой грустный сидит дядя Сема. Может, у него что случилось?

— И правда, Семен, что это ты как в воду опущенный? Чего молчишь-то? Или серьезное что?

— Более чем! Даже не знаю, с чего и начать, — нерешительно произнес Николаев.

Глава 24

Спасайся, кто может!

Дядюшка и Мила участливо смотрели на притихшего доктора.

— Знаю, что надо что-то предпринять. А что — никак не решу.

— Да что у тебя стряслось-то? Хватит вилять, пень ты старый, начинай уже! Чего страху-то нагонять? Может, дело и выеденного яйца не стоит.

— Стоит. Еще как стоит!

— Да говори же! — рассердился дядюшка.

— Мне нужно сначала позвонить. Уже пора. — Николаев взглянул на часы и набрал номер на своем сотовом. — Это я… Да, слушаю… Да, понял, благодарю покорно, голубчик! Я ваш должник. — Он спрятал телефон в карман пиджака. — Нам нужно очень серьезно поговорить. Это касается безопасности Людмилочки.

— Ах вот оно что: ты в курсе ее проделок. Так это старая песня. Или что-то новое появилось? Детка, признавайся: что ты опять натворила?

— Ни сном ни духом. Мне и самой интересно. Неужели я снова что-то забыла? — Мила заговорщически подмигнула Николаеву. — В последнее время у меня беда с памятью.

— Сегодня утром в квартире Людмилочки… обнаружен труп Морева Кирилла Леонидовича, — тихо сказал Николаев. — В полицию поступил анонимный звонок, вот они и приехали. Дверь оказалась незапертой, а в квартире только тело. Кирилл убит выстрелом в сердце. Самоубийство исключено. По предварительным данным, смерть наступила восемнадцатого июля, то есть позавчера, ночью или под утро. Это все, что удалось узнать. И еще: тебя, Людмилочка, разыскивают, как главную подозреваемую.

— Но это же чушь полнейшая! Да как вообще они смеют меня подозревать! — в отчаянии воскликнула Мила, чувствуя себя безвольной и беспомощной марионеткой.

— А кого им еще подозревать, если не тебя? Квартира-то твоя. Когда ты узнал об этом, кто обнаружил тело? — обратился дядюшка к Николаеву.

— Только что. Перед самым отъездом позвонил один мой бывший пациент, журналист, предупредил, что, возможно, у Людмилочки большие неприятности. Он знает, что мы дружим. О трупе в квартире по телефону сообщил неизвестный. Мужчина.

— Так что же ты сразу-то ничего не рассказал! — расстроился дядюшка.

— О чем? А если это очередная утка? Ты первый назовешь меня сборщиком грязных сплетен, — оправдывался Николаев. — Да журналист и сам поначалу не был уверен в информации. Вот мы и договорились созвониться. Милу уже разыскивают. Ее домработницу Настю тоже. Для снятия с них показаний. Он посоветовал лучше не попадаться на глаза дознавателям: звери! А еще он сказал, что у нас не больше двух-трех часов, чтобы скрыться в неизвестном направлении.

— У кого это — «у нас»? — подозрительно спросил дядюшка.

— У нас троих. На днях я собирался в Швейцарию, так придется ехать немедленно. Вы со мной тоже отправитесь. Другого выхода нет. Мила ляжет в клинику под предлогом обследования: неизвестно ведь, что накопают на нее наши доблестные правоохранительные органы. Путь к отступлению всегда должен быть предусмотрен заранее. Рассосется все — вернемся чистенькими и здоровенькими. А если что пойдет не так — Милу признают невменяемой, и она избежит наказания.

— Это ничего, что я тут, рядом с вами сижу и слышу, как вы меня в психушку собираетесь упрятать?! — возмутилась пришедшая в себя Мила.

— А ты, значит, решила добровольно сдаться властям? Считаешь, что на миру и смерть красна? Или в имении мечтаешь отсидеться? Так имей в виду, что вот-вот здесь начнется столпотворение: полиция, журналисты, репортеры, твои фанаты и враги — в общем, все кому не лень. А что касается папарацци, так они уже наверняка мчатся сюда на всех парах, чтобы первыми собрать сливки и запечатлеть место твоего ареста, сам арест, а то и приглядеть за тобой, чтобы не удрала ненароком. А может, ты хочешь воспользоваться еще одной возможностью увеличить свою и без того сомнительную славу? Ведь для тебя все, кроме смерти, — пиар?

— Я ничего не понимаю! Ничего!

— Ты правда его не убивала? — растерянно спросил дядюшка.

— Считаешь, что я способна убить кого-то?! — Мила уставилась на дядюшку, губы ее дрожали от обиды. — Когда я уходила из квартиры около четырех часов утра, Кирилл был жив. Не совсем здоров, конечно, но жив. Я его всего-то пару раз стеганула хлыстом. И только!

— Но зачем?! — ахнул дядюшка.

— Затем, что он собирался меня убить! Я нашла спрятанный в тумбе пистолет, приготовленный для меня. И хлороформ.

— И ты только сейчас об этом говоришь?! Ненормальная! Да ты сразу же должна была вызвать охрану, а его сдать полиции.

— Он хотел задушить меня кнутом, и я навела на него пистолет. Только после этого он отступил. Но я же его не убивала! Желание, конечно, было. Но не сумасшедшая же я, чтобы убивать его в собственной квартире!

— Семен, — прошептал дядюшка, хватаясь за сердце, — она меня точно в могилу сведет. Нет, ты только послушай, что она несет!

— Скажи, Людмилочка, ты принимала что-нибудь перед встречей с Кириллом? — осторожно спросил Николаев.

— А зачем? Злости во мне было хоть отбавляй. Я и без того разделала его под орех, — ответила, не раздумывая, Мила.

— Что ты мелешь, болезная! — возмутился дядюшка. — Да тебя за одни только эти слова посадят.

— Я просто вспомнила, как сильно ненавидела его в этот момент.

— Час от часу не легче! Да ты понимаешь, что у тебя был мотив для убийства!

— Но я же не собиралась его убивать.

— Что ты сказала?! — возмутился еще больше дядюшка. — Значит, не собиралась, а это вышло случайно?! Ну, знаешь, моя милая, я теперь не удивляюсь, что ты блондинка.

— Ты хочешь оскорбить меня?

— Ты правильно поняла. Да ты просто находка для правосудия. И как я мог считать тебя достаточно умной, чтобы не попадать в неприятные ситуации? Ты же собственными руками роешь себе могилу — это хоть понимаешь?

— Но он же собирался меня убить! Я просто защищалась.

— И убила сама?

— Да я даже не выстрелила ни разу! Ну как я могла его убить?.. Хотя выстрелила, конечно. И даже убила. Но это же было только во сне. А на самом-то деле я же его не убивала! Дядя Семен, ну подтверди дядюшке, что мне стали сниться странные сны, я же тебе рассказывала…

— А где пистолет? Ты его с собой забрала? Он сейчас у тебя? Где пистолет, не молчи!

Мила уже ничего не понимала. От страха мысли путались, и она никак не могла сосредоточиться на грозящем ей обвинении в убийстве.

Когда-то она подстраивала всякие каверзы для собственного пиара, а теперь ситуация вышла из-под контроля и развивается сама по себе, уже по своему тайному сценарию, который Миле непонятен. Да еще этот пистолет. Его-то она куда дела? Кажется, положила в сумочку. А где сумочка? Осталась на другой квартире, куда Мила отправилась после побоища, или…

— Я, кажется, забыла его в квартире! О боже! Я забыла пистолет в квартире! — Мила побледнела как полотно. — Или нет?.. Я не помню. Да кому вообще понадобилось убивать этого жалкого альфонса? — По щекам обильно покатились слезы.

— Хочешь найти преступника — ищи, кому выгодно. — Дядюшка сердито посмотрел на Милу. — Так кому выгодно? Стрелки сошлись на тебе, если именно ты попала в число подозреваемых. Перестань реветь и ответь: кому ты перебежала дорогу? Думаю, здесь что-то посерьезнее будет твоих скабрезных телепрограмм. И что же это, скажи на милость? Кому понадобилось тебя посадить? Не твоему ли Владиславу Антоновичу?

— Дядюшка, ну что ты к нему привязался… — начала было Мила, но тут же замолчала, так как никого другого в роли злодея, подставившего ее, и сама не видела. — Хорошо, я допускаю, что это он. Но зачем?! Ему это невыгодно так же, как и мне. Ведь я могу заговорить, и ему тоже не поздоровится.

— А как насчет алиби? — вдруг спросил Николаев, и оба вперились в Милу.

— В это время я была на другой своей квартире. Проспала до самого вечера.

— Значит, алиби у тебя нет, — заключил Николаев. — Тем более не стоит попадаться в руки правоохранительных органов: если тебе, Людмилочка, придется пройти медицинское освидетельствование, в твоей крови непременно обнаружат следы сильнодействующего наркотического препарата. Да-да, это так и никак иначе. Я проверил таблетки, что ты принимаешь. Это наркотики. Так что можешь благодарить свою подружку Катю за оказанную тебе «помощь». Ей за это надо было не только волосы повыдирать, но и…

Лицо Милы пошло красными пятнами, дядюшка снова схватился за сердце.

— А потому мы срочно выезжаем! Срочно! Едем на моей машине, так как ее вряд ли будут отслеживать. На всякий случай вылетаем из Северной столицы. На любом самолете в любую точку заграницы, лишь бы успеть замести следы. Береженого — и Бог бережет. — Николаев решительно поднялся. — Не будем терять ни секунды.

— Да-да, конечно, — согласился дядюшка. — Поедем лесом, чтобы никого не встретить. Сколько тебе нужно времени на сборы? — спросил он Милу.

— Я только переоденусь.

— Поторопись, — бросил вслед Миле дядюшка. — Ну что, Семен, пойдем, поможешь мне собраться, — обратился он к Николаеву. — Ведь, как я понял, даже Маняша не должна знать, что мы уезжаем. Она сейчас как раз отдыхает, так мы ее не станем тревожить. Чтобы под ногами не путалась да лишнюю нервотрепку не создавала.

Мила тем временем сидела на кровати в своей спальне и никак не могла поверить в происходящее. Вот только что она чувствовала себя спокойной и счастливой, уверенной в своей защищенности. И вдруг за какие-то минуты лишилась всего.

Дикий страх, зародившийся у нее внутри, но сидящий пока тихо, словно проснулся, обращаясь в охватывающий Милу ужас. Она с отчетливой ясностью поняла, что все произошедшее с ней за последние дни было лишь предупреждением о серьезной опасности, надвигающейся с неумолимой неизбежностью.

Колокола заботливого подсознания звонили, не переставая и заглушая непререкаемыми доводами самоуверенный высокомерный ум. Сначала сумасшедший мотоциклист и авария, затем сон про тайгу, больше похожий на явь, таинственная история с избиением Катюхи, в которой Мила — ни сном ни духом. И это бы еще можно как-то объяснить и уладить. Но другой сон, где она убивает Кирилла… Сон, который превращается в явь, и вот Кирилл убит, а Милу пытаются обвинить в убийстве!

Что же это вокруг нее происходит? Нет, самой ей из этого мерзкого болота не выбраться. Ситуация вышла из-под контроля. Сначала Мила осознанно создавала всевозможные скандальные и пикантные обстоятельства, чтобы привлечь внимание публики. Но то были постановочные моменты «а-ля сам себе режиссер». Теперь же нечто совсем невообразимое творится помимо ее воли. Неужели она сама притянула к себе эти несчастья?

Говорят, у лжи короткие ноги. Это правда. Мила чувствовала, что ее как будто специально запутывают во всей этой лжи. И запутывают совсем не для того, чтобы она сумела выпутаться. А потому дядя Сема прав: надо бежать отсюда без оглядки и со всех ног, иначе доказать, что ее подставили, будет вряд ли возможно.

А если Мила и в самом деле его убила?! Наглоталась таблеток, что ей подсунула под видом ультрамодных антидепрессантов Катька-змеюка, и убила в полубреду? Ведь видела же Мила в ту самую ночь сон, в котором не только целилась в Кирилла, но даже на спусковой крючок нажимала. И даже явственно слышала звук выстрела. Нет, не может быть! Значит, его убили, чтобы добраться до нее!

Выходит, что Мила все же виновна в смерти Кирилла? Ну уж нет! Не Кирилла, так кого-то другого нашли бы на роль жертвы. Кто-то обязательно должен был погибнуть, чтобы можно было обвинить в убийстве Милу. Поэтому даже если она и причастна невольно к гибели Кирилла, но сама-то его не убивала!.. Это в каком же смысле «причастна»? Она что же — признаётся? Ни за что! Никогда бы она не стала марать руки об это ничтожество. Но ведь замарала же, когда била его хлыстом, который потом с презрением бросила Кириллу в лицо.

Мила вздрогнула. В это мгновение она вдруг почувствовала себя чудовищем: он там лежит мертвый, а она вспоминает, как измывалась над ним. Да, чудовище! Но не убийца же! А если она снова что-то пропустила? Что-то, что не захотело запомнить ее коварное сознание, выставляя Милу белой и пушистой? И что же это?.. Неужели ее сон был явью, и она убийца! Нет-нет! Только не это! Бежать! Скорее бежать отсюда, бежать куда глаза глядят!

— Ты готова? — дядюшка заглянул в комнату.

— Думаешь, хорошо там, где нас нет?

— Нет, дорогая. Думаю, тихо едешь — дело мастера боится. Поторопись.

Дядюшка скрылся за дверью, и Мила бросилась в гардеробную. Старенькие джинсы, майка, куртка, кроссовки и кепи, надвинутое на глаза, чтобы не узнали ни свои, ни чужие — все, она готова. Мила повесила на плечо небольшую сумку и окинула прощальным взглядом роскошную спальню, букет свежесрезанных желтых роз на прикроватной тумбе. И вдруг заметила на кровати свой сотовый.

«Иди куда шла», — услышала она тихий голос и оглянулась. Но в комнате, кроме нее, никого. Она снова посмотрела на телефон, раздумывая, брать ли его с собой. Или лучше не брать, учитывая, что по нему ее могут отследить. Лучше не стоит. И Мила направилась к выходу.

«А ты уверена? — возразил заносчиво громко другой голос. — Ты же можешь лишиться какой-нибудь важной информации. Ты сейчас не в том положении, чтобы отказываться от нее. Прочти хотя бы сообщения, ведь ты ничего не теряешь. А приобрести можешь многое. Предупрежден — значит, вооружен».

Мила в нерешительности остановилась. Ну конечно же, это снова спорят подсознание и ум. «Спасайся», — снова услышала она тихий голос. «Всегда лучше что-то сделать, а потом жалеть, чем не сделать и жалеть тоже, — упрямо голосил ум. — Ты всегда так поступала. Так почему не слушаешь голоса разума сейчас?!»

Хорошо, она лишь прочтет сообщения. Только самые важные.

Мила присела на кровать и, включив телефон, пробежала глазами список сообщений. Вот то, которое ее больше всего беспокоит. От Владислава Антоновича. Наверное, не может дозвониться, вот и бесится.

«Все подтвердилось: убийца — твой дядюшка, — прочла Мила и почувствовала, как закружилась голова. На мгновение она прикрыла глаза. Сквозь навернувшиеся слезы дочитала расплывающийся текст до конца: — Он убил также и твоего биологического отца — закатал ноги в таз с цементом и утопил. Уничтожь сообщение и спасайся!»

— Ну что же ты, Людмилочка, мы же тебя ждем! — вошел в комнату обеспокоенный дядюшка. Мила еле успела спрятать телефон под подушку. — Да что с тобой, девочка моя, на тебе же лица нет! Тебе плохо?

— Мне страшно. — Мила прилегла на подушку. — У меня что-то с головой.

— Я позову Семена, — всполошился дядюшка.

— Нет-нет, я уже встаю. Дай мне пять минут. — Мила через силу улыбнулась.

— Хорошо, дорогая, но не больше. Нам лучше поспешить.

Дядюшка вышел, вздыхая и охая. Через мгновение Мила уже была на ногах.

Сказать, что она поверила Владиславу Антоновичу, — значит, ничего не сказать. Она вспомнила то, что еще совсем недавно ее память попыталась от нее скрыть. А теперь Милу словно озарило: как, как она могла забыть такое? Ведь отец же ее предупреждал! Он же рассказывал эту историю про дядюшку! Где были ее мозги, когда она повелась на его заботу о ней? Неужели время, проведенное в детском доме, так исковеркало душу, что она поверила самому дьяволу!

Мила набрала номер и, услышав голос Владислава Антоновича, выдохнула:

— Мотив… Какой у него мотив? Скорее, у меня только минута!

— Тогда слушай, — с полуслова оценил ситуацию Троянов. — Все дело в тебе, других мотивов я не вижу. Ты до сих пор жива лишь потому, что он надеется на наследника, без которого его жизнь бессмысленна. Миланский не мог допустить, что твоя мать выйдет за простого деревенского парня без роду без племени, поэтому убил его. А когда узнал, что она в положении, решил забрать у нее ребенка. Но вас обеих спас твой приемный отец. Миланскому нужна только ты, единственная надежда на продолжение рода, вот он и убил твоих родителей, так как они бы тебя ему не отдали. Судя по документам, улики против него косвенные, поэтому ему удалось уйти от наказания. Теперь, после убийства Кирилла, он постарается увезти тебя далеко и надолго, где ты сама себе принадлежать уже не будешь. Поэтому, если не хочешь превратиться в подопытного кролика, спасайся. Могу помочь, если…

Мила отключила телефон. Дикий страх захватил в плен душу, слезы отчаяния слепили глаза. Нет, только не сейчас! Только не сейчас! На плач и сожаления она выделит другое время. Когда ей не будет угрожать смертельная опасность. А теперь нужно действовать, если она хочет остаться в живых.

Мила заскочила в ванную комнату и наскоро умылась ледяной водой, которая привела ее в чувство. Затем кинула в сумку телефон, сбежала по винтовой лестнице на первый этаж и через зимний сад незамеченной выскользнула из дома. Но возле гаража увидела водителя, намывающего ее «Роллс-Ройс». А если они все заодно?

Пробравшись в гараж с черного хода — ворота по утрам распахивались для проветривания — она бросилась к своему красному «Бентли», ключи от которого до сих пор болтались в ее сумке. Отныне у Милы одна цель — остаться в живых.

Включив зажигание, она осторожно выехала из гаража. Затем до отказа нажала на педаль газа и рванула к воротам, которые, на ее счастье, были уже распахнуты, и, проскочив их, на большой скорости помчалась по дороге, внимательно следя за тем, чтобы не съехать в кювет. Теперь ей нужно как можно скорее добраться до трассы и затеряться в потоке хлынувших в город машин.

Слезы застили глаза, и Мила немного отпустила педаль газа. То и дело поглядывала в зеркала, опасаясь появления преследователей, посланных за нею в погоню. Но пока все шло как нельзя лучше, ведь минут десять, пока они поймут, что она сбежала, у нее все же есть. И Мила этими минутами воспользуется сполна.

Она уже видела сквозь деревья густого леса спасительную трассу, по которой медленно двигались машины, и прибавила газу, как вдруг из-за поворота появилась, слепя фарами, фура. Мила почувствовала, как холодеют и скрючиваются от страха руки, крепко ухватившие руль: это она, та самая, из ее сна! Но как эта фура оказалась на частной дороге? Может, водитель заблудился? Нет! Он не мог не заметить шлагбаума с табличкой «Проезд запрещен! Частные владения!». Значит, на этой дороге водитель осознанно. Чтобы встретиться лоб в лоб с Милой!

Как избавиться от пугающей узнаваемости происходящего? И тормозить поздно: машина перевернется! Может, удастся как-то разъехаться? Внезапно выскочивший на большой скорости из-за фуры мотоциклист развеял все сомнения: поздно, действительно все слишком поздно!

Милу охватило предательское равнодушие к происходящему: она ужасно устала и больше не может сопротивляться чему-то неведомому. «Да гори оно все синим пламенем! — Апатия мертвой хваткой вцепилась в разум, загнанный в ловушку. — Хуже, чем есть, все равно не будет. Так какая разница, как погибнуть? Убийца своего добился!»

Она знала, что произойдет дальше. Мысли на какие-то доли секунды опережали последующие события, выдавая уже виденную однажды картину неминуемой аварии. А может, это та самая, в которую она попала, пережив мгновения подаренного ей судьбой предвидения?

Вот сейчас мотоциклист, словно только что увидевший в нескольких метрах от себя опасность, резко затормозит, свернув влево, и стремглав, словно циркач, соскочив с мотоцикла, бросится кубарем в кювет… И мотоциклист уже летит в кювет вслед за молниеносными мыслями Милы.

Вот упавший набок мотоцикл юзом несется под колеса ее машины… И мотоцикл тащит под неумолимо приближающийся «Бентли».

Но за миг до неизбежного столкновения руки вдруг резко поворачивают руль, игнорируя заторможенный страхом ум и внимая категоричному приказу подсознания.

А теперь — удар, от которого Милу выбрасывает через открывшуюся дверцу, и оглушительный взрыв, подбрасывающий в воздух машины… И в следующее мгновение все ее тело сотрясается от столкновения и невыносимой боли, Мила, как пробка из бутылки, вылетает через открывшуюся дверцу. Мощнейший взрыв швыряет в небо объятые пламенем машины, переворачивающиеся друг через друга, как в связке, и сцепленные плавящимся в огне металлом. Искореженной уродливой массой они грохаются в кювет. Раздается еще один взрыв, взметнувший к небу столб огня и черного дыма.

Сознание Милы меркнет. И только запоздалая мысль тающим шлейфом невозмутимого безразличия безуспешно пытается понять это убийственное дежавю, где прошлое вторгается в настоящее, растягивая его и вмещая в себя будущее…

Глава 25

Ловушка захлопывается

Почему так темно, хоть глаз выколи? Темнота густая, черная, беспросветная. Ночью обычно она серая, с зазорами от уличных фонарей, световыми бликами на потолке от рекламных щитов или проезжающих по дороге редких машины. И оглушающая тишина…

Ах нет, откуда-то издалека приближаются неясные шорохи, затем звуки. Вот уже можно различить голоса. Они замирают где-то поблизости, рядом кто-то прерывисто дышит.

— Она нас слышит?

— Да.

— Тогда почему не открывает глаза?

Так вот откуда эта темнота: надо просто открыть глаза. Но веки словно каменные, неподъемные, хотя глаза мечутся туда-сюда, пытаясь хоть что-то увидеть.

— Ты думаешь, это так просто после комы? Но сама она все равно не откроет, надо ее попросить.

— Так проси!

— Людмилочка, деточка, открой глаза! Здесь твой родной дядюшка и я, дядя Сема.

Они с кем-то разговаривают. А почему никто не разговаривает с ней?

— Почему она не открывает глаза? Может, не слышит?

— Слышит. Видишь, как глазными яблоками вращает? Просто не осознает, что обращаются к ней. Надо дотронуться до нее, привлечь внимание… Нет, не помогает. Может, тело еще малочувствительное. Попробую потрогать лицо.

Кто-то легонько проводит по щеке. Да как они смеют ее касаться!

— О, смотри: открыла глаза! Людмилочка, солнышко, слава богу, что ты очнулась! Я думал, концы отдам от переживаний. Теперь ты быстро пойдешь на поправку. Дядя Сема это тебе обещает. Семен, подтверди!

— Да-да, Людмилочка, я подтверждаю, что ты через неделю уже начнешь ходить.

Значит, Людмилочка — это она. Почему мысли в голове еле ворочаются? И кто эти старики? Голова кружится, точно в вальсе, заставляя веки сомкнуться.

— Почему она снова закрыла глаза, Семен? Она умирает?!

— Не мели ерунду! Просто устала и хочет спать.

— Но она уже столько спала!

— Не спала, а была в коме. Это разные вещи. А теперь ей надо поспать, прийти в себя. Вот поспит немного и…

Звуки отдаляются, превращаются в шорохи и исчезают… И снова темнота…

Отчего так слепит глаза? Это же солнце! На потолке, на стенах, на белоснежном до боли в глазах халате медсестры, которая поправляет ей покрывало.

— Доброе утро, красавица! Наконец-то проснулась. А то уж мы тут все заждались. Ты, наверное, пить хочешь? Приоткрой ротик, я тебе суну трубочку.

Прохлада живительной влаги побежала по клеточкам, омывая сосуды и проясняя память. Последнее, что она хорошо помнит, так это летящий под колеса ее машины мотоцикл и мчащуюся на нее фуру. Значит, она попала в аварию! Тяжелейшую аварию, если лежала в коме… А почему она попала в аварию? Тогда случилось что-то из ряда вон выходящее. Но что именно? Нет, ей одной не осилить ускользающих воспоминаний. Может, спросить тех старичков, которые ее знают как Людмилочку?

Она взглянула на медсестру, делающую ей укол и говорящую без умолку. Нет, вставить хоть слово в этот бурный поток речи не удастся. Да и в сон что-то клонит.

— …Я им и говорю: «Да вы не беспокойтесь, идите себе по домам. Я за ней так хорошо пригляжу, как никто другой не приглядит». А они: «Как только проснется, тут же нам сообщи». А я им: «Уж это как водится». Сама же думаю: «Чего зря девочку беспокоить? Она и так слабенькая. Начнут ей голову морочить всякими охами да вздохами, только напортят. Вот пусть сначала окрепнет немного, тогда и ответит на все их вопросы». Никак, видишь ли, не дождутся. Все спрашивают, не говорила ли чего во сне или в бреду? Особенно этот, который твой родной дядюшка. А наш Семен Ефимович, золотой души человек, успокаивает его: мол, не переживай, если и скажет что лишнее, так отсюда не выйдет…

«Что не выйдет? Какое мое воспоминание?» — думает Мила, засыпая…

— Людмилочка, дядя Сема вон говорит, что ты быстро идешь на поправку. Я рад за тебя. Ты уже и сидеть можешь. — Дядюшка смотрит на нее ласково, вот только в уголках улыбающихся губ притаилось напряжение. — Ты можешь говорить? — Она кивнула. — Вот и отлично. Я тебе тут всякого вкусненького принес. Ты скажи, если еще что-то захочешь. — Она по глазам видит, как ему хочется о чем-то спросить, но он сдерживается. — Через три дня я смогу забрать тебя домой. Может, и раньше, если Семен разрешит. Ты ведь хочешь домой? — Она снова кивнула. — Вот и славно. Тогда дома обо всем и поговорим.

— Нет, — чуть хриплым голосом возражает она. — Сейчас. — В горле сразу запершило.

— Но ты еще очень слаба, чтобы обсуждать такие сложные вопросы. — Он заметил, как она прищурилась и продолжил: — Хорошо. Если ты настаиваешь. Смею надеяться, ты помнишь, что случилось перед самой аварией? — Она отрицательно покачала головой. — Тогда я напомню: мы втроем — ты, я и Семен — собирались бежать за границу и спрятать тебя в очень хорошей психиатрической клинике, чтобы скрыть от правосудия. Так как ты являешься главной подозреваемой в убийстве Кирилла, твоего молодого человека. Но видимо, ты не захотела ложиться в клинику, понадеялась, что сможешь выпутаться из этой ужасной истории сама. Поэтому тайком от нас скрылась из дома и умчалась на своей машине прочь. А по дороге попала в аварию. Ты это помнишь?

Она смотрела на него расширенными от ужаса глазами и отказывалась верить в столь чудовищную ахинею.

— Как только мы с Семеном поняли, что ты сбежала, сразу поехали следом за тобой. Опоздай мы тогда хоть на миг, ты бы не выжила. На месте аварии оказался также Николай, наш конюх. Он был уже мертв. Значит, за рулем фуры сидел он?.. Непонятная история. Но я потом следствию все представил так, будто именно Николай угнал твой «Бентли», а водитель фуры, чтобы уйти от ответственности, скрылся с места аварии… Должен заметить, что дело об убийстве Кирилла еще не закрыто. Мне больших трудов стоит повернуть все стрелки на твою домработницу Настю. Но улики-то против тебя. Хоть ты и сказала, что не убивала Кирилла. И я тебе верю. Вот только следователь не верит. Хорошо еще, что на момент убийства камеры внешнего видеонаблюдения подтвердили нахождение Насти в квартире, а еще приход и уход твоей подруги Кати, иначе бы мне туго пришлось. Катю ее отец, конечно, уже выгородил. Однако следователь все равно не верит, что Настя убийца, так как у нее не было мотива. К тому же Настя утверждает, что именно ты убила Кирилла, чтобы отвести от себя подозрение, нарядилась в Катю, надев черный парик. Поэтому следователь везде продолжает разыскивать тебя. Мы с Семеном, пока ты была в коме, спрятали тебя в его клинике. Теперь ты, слава богу, идешь на поправку. Но со следователем тебе лучше не встречаться. Особенно сейчас, когда ты многое подзабыла. Нам срочно нужно отправляться за границу. Что ты на это скажешь?

Мила опустила голову на подушку и закрыла глаза: как же она устала!

— Хорошо, я не тороплю с ответом. Полежи еще пару деньков, подумай. Но другого выхода нет. Иначе ты можешь оказаться за решеткой… Ну, я пойду, пожалуй. Что-то сердце в последнее время покоя не дает. Надо держаться. Чтобы выпутаться из этой беды. — Дядюшка поднялся и направился из палаты. — Говорил же: не связывайся с Трояновым… — задумчиво произнес он и осекся, услышав, как скрипнула кровать.

— Ты о чем? — спросила Мила, глядя дядюшке в спину.

— Да это я так, про себя. — Он нехотя обернулся. — Не бери в голову.

Она проводила его взглядом до двери и снова закрыла глаза. Лучше бы она оставалась в коме: какие чудесные сны ей снились! Она улыбнулась и, засыпая, постаралась воссоздать один из них…

Мила сидела на кровати, вперившись невидящим взглядом в ночь за окном. Она вспомнила. Она все вспомнила! Троянов Владислав Антонович. Именно от него она получила это проклятое смс с предупреждением о дядюшке-преступнике.

Внезапно память вырвала из далекого прошлого фрагмент детства и вонзила стрелой боли в измученное сердце, которое еще сильнее забилось в страхе и ужасе. Как, как она могла забыть об этом? Как могла похоронить в своем далеком прошлом столь важное воспоминание? Да что с ней такое произошло, что она не в состоянии была здраво оценить столь убийственную информацию, пусть даже и в детстве!

Однако у прошлого оказались слишком длинные тени.

Это случилось на кладбище, во время похорон матери. Именно там она увидела его впервые. Народу у могилы совсем немного, человек десять. Когда все рассаживались по машинам, чтобы ехать на помины, Мила, напуганная происходящим и крепко вцепившаяся в руку отца, кинула прощальный взгляд на последнее пристанище матери. Как сквозь пелену она увидела незнакомца, одиноко стоящего на коленях перед свежей могилой. Глаза его были закрыты, а по щекам текли слезы.

Уже потом, по прошествии какого-то времени, она спросила отца об этом странном человеке и, не получив вразумительного ответа, благополучно о нем забыла. Прошло года два со дня смерти матери, и отец сам заговорил о незнакомце. Он долго собирался, подбирая слова, и, наконец, решился:

— Милочка, доченька, ты должна знать: тот мужчина, на кладбище… он может когда-нибудь появиться в твоей жизни. И я хочу сам поведать тебе о том, что случилось много лет назад, чтобы у тебя сложилось правильное представление об этом опасном для нашей семьи человеке.

Так Мила узнала о существовании дядюшки — Миланского Руслана Романовича, старшего брата ее матери. Родители Милы и Руслана были геологами и часто уезжали в экспедиции, оставляя детей на попечение единственной бабушки по отцовской линии. Но однажды они не вернулись: утонули в бурной реке, когда сплавлялись на плотах. А вскоре и бабушка умерла, не выдержав гибели единственного сына. Так как Руслан был уже совершеннолетним и имел самостоятельный заработок, ему разрешили оформить опеку над младшей сестрой Людмилой, которой только что исполнилось семь лет.

Жили они довольно сносно по тем временам: особо не шиковали, но и голодными не сидели. Руслан как-то не только умудрялся содержать прилично свою маленькую семью, но и получил высшее образование, после чего они благополучно переехали в столицу. Карьера его пошла в гору, и вскоре его назначили руководителем крупной строительной фирмы.

Младшей сестре его, юной Милочке, тогда шел восемнадцатый год, она только что поступила в университет. Умница и красавица была необыкновенная. Руслан в ней души не чаял, пылинки сдувал, мечтал для нее о какой-то необыкновенно красивой и счастливой судьбе.

Но случилось непредвиденное. Мила поехала с сокурсниками в деревню помогать собирать урожай и влюбилась. Но не в заморского принца, как мечтал Руслан, а в самого заурядного деревенского парня без образования и без царя в голове. Руслан попытался образумить Милу, но та твердо заявила, что безумно любит своего Ванечку и ждет от него ребенка. Тогда взбешенный Руслан пригрозил сестре расправиться с «испоганившим ее мерзавцем».

Больше Мила «любимого Ванечки» не видела. Он пропал, как в воду канул. Руслан высказал предположение, что тот оказался негодяем и просто сбежал от забеременевшей подруги. Однако упрямая и своенравная Мила убеждала брата, что ее Ванечка обязательно вернется, как только узнает, что стал отцом.

Ее мечтам не суждено было исполниться. Через месяц изуродованное тело Ванечки выловили в реке сетями рыбаки, которых поразила жестокость, с которой его убили: ноги замурованы в тазике с бетоном, а тело покрыто многочисленными ножевыми ранами.

Мила впала в депрессию. Она никого не узнавала, перестала разговаривать. Руслан увез ее далеко от столицы и определил в скромную районную психиатрическую больницу, хотя возможности для лечения Милы у него были очень большие. И стало предельно ясно, что он спрятал ее подальше от всех.

— Там мы и познакомились, — рассказывал Миле отец. — Да, доченька, как ни прискорбно мне это сообщать, но лучше, если ты узнаешь об этом от меня: ты — дочь Милы и Ивана Сергеевича Сенчина, первой любви твоей матушки. Прости меня, родная, но рано или поздно это все равно откроется, и я не хочу, чтобы ты когда-нибудь посчитала меня лжецом. Ты для меня самый близкий на свете человек. И чтобы не предавать ни твою матушку, ни тебя — я больше никогда не женюсь. Нет и никогда не было у меня никого дороже вас. Всю жизнь я жил только ради вас. Теперь живу ради тебя.

Отец рассказал, что впервые увидел мать Милы в районной психиатрической больнице, куда его направили по распределению после окончания мединститута. Он стал ее лечащим врачом. Мила Миланская была очень плоха. Непонятно, в чем только дух держался. Она не была буйной, сидела тихо и смотрела в одну точку, ни на что не реагировала.

— Я пожалел ее и не стал назначать сильнодействующих психотропных препаратов. Надеялся, что она справится со своей душевной болью сама, а я ей только немного помогу. Мила все время молчала, а я говорил с ней. Я рассказывал ей о том, что на дворе уже снег тает, что скоро придет весна и начнут набухать почки. А там и лето не за горами. О том, что скоро она родит крепенькую и здоровенькую девочку, как две капли воды похожую на нее, и которая будет очень-очень любить ее. Поэтому ей, Миле, нужно беречь себя и копить силы, чтобы ухаживать за девочкой.

Глаза отца прояснились от теплых воспоминаний, он заулыбался, что было с ним нечасто.

— Я влюбился в Милу с первого взгляда. Красоты она была необыкновенной: роскошные длинные каштановые волосы, изумрудные глаза. Высокая, худенькая и очень гордая. Казалось, что на голове у нее невидимая корона. Я готов был на все, лишь бы помочь ей. Никогда и никого в своей жизни мне не приходилось любить сильнее. Вот только достучаться до Милы я не мог.

Лицо отца словно потемнело, он задумчиво уставился в пустоту.

— Миланский иногда навещал сестру. Но она никак на него не реагировала. И вот однажды, после очередного посещения, Руслан заявил, что намеревается забрать Милу из больницы и поместить в частную клинику, чтобы она могла там благополучно доносить ребенка и родить. Я не мог не сообщить об этом Миле. Впервые за четыре месяца она осознанно посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Он хочет отобрать у меня ребенка. Спасите мою девочку!» Разве мог я, даже не представляющий теперь своей жизни без Милы, остаться равнодушным к ее мольбам?!

Отец окинул горящим взором внимательно слушающую дочь и продолжил:

— Конечно, нет! Нужно было немедленно что-то предпринять, иначе бы я потерял Милу навсегда. И я тайно вывез ее из больницы. Сначала спрятал у своих родственников, а Руслану объявили, что Мила каким-то непостижимым образом сбежала. Он принялся везде искать ее, но тщетно. Очень скоро я сменил место работы и перевез Милу в другой город. Она успокоилась, так как ни ей, ни ее будущему ребенку уже ничто не угрожало, и начала быстро поправляться. А перед самыми родами мы поженились. Затем родилась ты, здоровенькая и красивая. Твоя матушка вычеркнула своего брата не только из своей жизни, но и из памяти.

Взгляд отца снова стал жестким и решительным.

— Однажды он все-таки появился. Пришел ко мне и стал умолять, чтобы я поговорил с твоей матушкой о примирении с ним. Уверял, что жить не может без своей единственной и любимой сестры. Клялся, что непричастен к убийству Ивана. Со слезами на глазах просил замолвить за него словечко перед сестрой. Я, разумеется, отказался. И убедил его в том, что Милочка действительно вычеркнула его из своей памяти. Что он для нее теперь не существует. И это обычная защитная реакция психики — не помнить того, что может убить… Но я так и не смог уберечь Милу от смерти.

— Дядя не должен был даже подходить к маминой могиле после того, что совершил, — сделала тогда вывод Мила.

— Не все так просто, дорогая. Не все так просто. Видимо, душа его искала покоя и не находила. Надеюсь, он никогда не станет на твоем пути. Но ты все же поостерегись.

Рассказ отца потряс Милу. Больше они никогда не говорили на эту тему, и Мила, будучи девочкой жизнерадостной и жизнелюбивой, добросовестно забыла о темном прошлом ее матери, а заодно и о дядюшке-злодее. Забыла до тех пор, пока снова не пришла беда: трагически и при странных обстоятельствах погиб отец, единственный близкий на всем белом свете человек. Горю Милы не было предела. И тут снова на горизонте появился дядюшка.

Вырвать из души, стереть из памяти, выкинуть из сердца и предать забвению такой чудовищный факт ее жизни! Это просто немыслимо.

Она тяжело вздохнула. Нет, подобное даже очень возможно. И если бы Мила еще в детстве захотела, именно захотела, а не смогла, вспомнить разговор с отцом, скольких бы счастливых и прекрасных лет она лишилась. А так, без этих страшных воспоминаний, они с дядюшкой были вполне счастливы, любили и обожали друг друга. Ну почему это не могло продолжаться и дальше? Почему он все же решил избавиться от нее?

Милу вдруг осенило: да нет же, не убить он ее хочет, а только спрятать! Да-да, именно спрятать! Ведь Мила — подозреваемая в убийстве этого несчастного альфонса Кирилла. Сам по себе он никому не нужен, но убийство поможет расправиться с ней, знаменитой Милой Миланской. Она очень сильно кому-то мешает. Вот только — кому? А если тому же Троянову, которого она наверняка подвела с компроматом? Не зря же он ее стращал.

Она немного успокоилась. Сделанные ею выводы так походили на правду. Только вот что теперь ей делать с этой правдой? И не зря ли она отказывается от психушки?

Нет, Мила и в самом деле сошла с ума, если собирается забыть прошлое и добровольно соглашается на роль подопытного кролика, раз сама не в состоянии забеременеть! А если она все же не забеременеет, то что — ее попросту уничтожат?

Ну уж нет! Бежать отсюда! Бежать куда глаза глядят!

Мила откинула покрывало и опустила ноги на холодный пол. Днем она могла уже передвигаться без помощи медсестры, но в коридор ей выходить запрещалось. Нужно срочно позвонить Владиславу Антоновичу. Только ему по силам вытащить Милу отсюда и спрятать от правосудия и от дядюшки. Но как незаметно пробраться к телефону?

Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Медсестры на посту не оказалось. Держась за стену, Мила тенью проскользнула к заветному телефону, набрала номер и, затаив дыхание, слушала длинные гудки.

— Алло, — услышала она до боли знакомый голос. — Кому там еще не спится?

— Владислав Антонович, это я, Мила, — вполголоса произнесла она, прикрывая ладонью трубку.

— Милочка! Ушам не верю. Откуда вы звоните? Вы за границей или в Москве? Вас же полиция разыскивает, прямо с ног сбилась.

— Я в какой-то клинике. Меня дядюшка собирается увезти отсюда и закрыть в психушке. Умоляю, спасите меня…

Мила почувствовала, как из ее рук вырывают трубку, и повернулась, чтобы дать отпор, но тут же получила такую затрещину, что в голове помутилось, и она рухнула на пол.

— Вот дрянь! На минуту нельзя оставить без присмотра, — теряя сознание, услышала она голос медсестры…

Наутро в палату явились дядюшка и Николаев. У обоих вид довольно решительный. Они молча сели на стулья напротив кровати и уставились на Милу, предоставляя ей возможность оправдаться в недопустимых действиях. И Мила поняла, что единственный выход — настроить доктора против дядюшки. Дядя Сема знает ее с самого рождения, относится к ней как к дочери, а потому в обиду не даст.

— Дядя Сема, я знаю, что задумал дядюшка: он решил меня убить!

Николаев от неожиданности даже рот открыл. Его от природы высокие брови поползли еще выше, глаза округлились, он закашлялся. Дядюшка же покраснел как рак и схватился за сердце. Но Мила уже не верила его показным недомоганиям, цель которых — вызвать жалость у толстокожей племянницы.

— Ты что же это удумал против меня, ирод? — обратилась к нему Мила, вставая с кровати и вцепившись в спинку для устойчивости. — Кем ты себя возомнил — творцом душ человеческих? Да как ты посмел покуситься на мою душу?! Она тебе что, для издевательств досталась? Ты же для нее могилу вырыл! Однажды ты уже погубил три души — моей матери и двух моих отцов. А ты не думал о том, что мама и Иван действительно по-настоящему любили друг друга?

Мила оперлась спиной о стену, чтобы не упасть. Она должна успеть ему высказать все, пока на нее снова не набросится злющая как собака медсестра.

— Это ты уничтожил любовь моих родителей, а затем и их самих! Если бы ты тогда не вмешался, как злой рок, сейчас все было по-другому. Ты мог стать счастливым братом, любящим дядюшкой и, может быть, самым лучшим на свете дедом. Ты сам испоганил свою жизнь. Только осознаёшь ли ты это? Похоже, что нет! Потому что ты, дядюшка, — чудовище. Преступник до мозга костей, вкусивший запретный плод вседозволенности и убивающий себе подобных. Сколько несчастных на твоем счету? А теперь на очереди я? Владислав Антонович был прав…

— Ах вот откуда ветер дует, — первым оправился от шока Николаев и, взглянув на друга, ахнул: тот сидел бледнее смерти.

— Я сейчас, ты потерпи чуть-чуть, — произнес он, вскочил и нажал кнопку экстренного вызова. В палату немедленно вбежала медсестра со шприцем. — Живо, санитаров с носилками, — распорядился Николаев и забрал шприц из рук медсестры, та стрелой вылетела из палаты.

Мила от страха вжалась в стену, наблюдая за происходящим.

Николаев сделал укол дядюшке и принялся считать пульс на запястье. Хороший спектакль они для нее разыграли. Только врешь, ее теперь не обманешь!

Дверь широко распахнулась, в палату ввалились крепкие санитары с носилками. Мила хотела закричать, но ком сдавил горло, и она только захрипела. Нет, она не сдастся так просто: будет орать, драться, кусаться. Открыла было рот, но поняла, что на нее никто не обращает внимания.

Санитары осторожно подняли дядюшку, уложили на носилки и направились с ним к выходу. Мила немного расслабилась. Перед тем как закрыть за собой дверь, Николаев повернулся к ней вполоборота и тихо произнес:

— А ты собирайся. Тебе сейчас принесут одежду. Можешь идти на все четыре стороны. Тебе, похоже, есть к кому. Медсестра тебя проводит к выходу.

Мила ликовала: все же она победила! Присев на кровать, приготовилась ждать. Только почему так неспокойно на сердце? Неужели она снова сделала что-то не так? Неужели она опять что-то напутала?

Медсестра принесла ее одежду, Мила переоделась: дорогое белье, фирменные джинсы, майка, кожаная куртка и сногсшибательные ботильоны. Скорее, скорее отсюда прочь! Теперь ей может помочь только Владислав Антонович!

— Я готова, — кинула она небрежно медсестре, направляясь к выходу.

— Я тоже, — ответила та, вонзая ей под лопатку шприц.

Ноги подкосились, Мила ухватилась за стенку и, не удержавшись, свалилась на пол. «Ну и ладно! — успела подумать она. — Все равно по ту сторону лучше. Там я хотя бы счастлива…»

— Семен Ефимович, — доложила медсестра по сотовому, — пациентка к транспортировке подготовлена…

Content

Надежда Черкасова
Ловушка для стервы

Глава 1 Хочу, чтобы меня пожалели

Глава 2 Еврейский выход из безвыходной ситуации

Глава 3 Пойдем, я покажу тебя розам

Глава 4 Битва теней

Глава 5 И сладкий сон, как грезы наяву

Глава 6 Суровые будни легкой жизни

Глава 7 Уметь спать — это вам не хухры-мухры

Глава 8 Умные мысли приходят, когда глупости уже сделаны

Глава 9 И все меняется в единый миг

Глава 10 Самое тяжелое на свете — пустой карман

Глава 11 Бунт на корабле

Глава 12 Я звезда, и мне все можно

Глава 13 Чем выбросить — лучше подарить

Глава 14 Когда битый небитого везет

Глава 15 Рецепт соблазнения от нЕфертари и Клеопатры

Глава 16 Лучший подарок — месть

Глава 17 Я блондинка и делаю что хочу

Глава 18 План убийства

Глава 19 Курица высокого полета

Глава 20 Волки и овцы

Глава 21 А стоит ли игра свеч

Глава 22 Как становятся королевами

Глава 23 Беда подкрадывается незаметно

Глава 24 Спасайся, кто может!

Глава 25 Ловушка захлопывается