Андрей Дмитриевич Константинов

По счетам

© Андрей Константинов, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Глава первая

Слава богу, завтра выходной. Два последних дня Ирина провела словно в тумане, не в состоянии сосредоточиться даже на музейной рутине. Не говоря уже о более серьезных, требующих вдумчивой головы делах. Мысли неизменно возвращались к Юрию. Столь внезапно ворвавшемуся в ее жизнь и столь же стремительно из нее исчезнувшему.

Лишь теперь, запоздало, на расстоянии, Ирина осознала подлинную ценность их мимолетной встречи. А осознав – ощутила себя настоящей богачкой. Нет, она не питала заоблачных иллюзий по поводу возвращения Юры. Но, странное дело, все равно была ему благодарна: за душевный вечер, за волшебную ночь, за утреннее пробуждение вдвоем. За подаренную возможность наслаждаться самой мыслью о том, что наконец появился на свете человек, которого любишь. Как это сладостно – знать, что отныне такой человек существует не в одних твоих заневестившихся мечтах, но и во плоти. И тебе было с ним хорошо. И ему, хочется верить, тоже. Мечты – штука эфемерная. Зато вполне осязаема надежда, что укрепляет душу и придает сил для ожидания новой встречи. А если ей все-таки не суждено состояться, что ж… Она поймет, примет и это. Ах, если бы только…

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Сегодня утром, проснувшись, Ирина долго лежала в кровати, все еще пахнущей ИМ, и размышляла о том, что, если случившаяся близость обернется зачатием, она не станет ни секунды раздумывать и оставит ребенка. Более того, она уже желала его.

В половине шестого, сдав помещения уборщице тете Глаше, Ирина вышла из музея и направилась в сторону кинотеатра. Не то чтобы ей так уж хотелось посмотреть какой-нибудь новый фильм – тошно было возвращаться домой. В пустую квартирку, где тебя никто, кроме дежурных хлопот, не ждет. Так что пусть готовка и постирушка поскучают до завтра, а сегодня Ирине захотелось немного отвлечься, развеяться.

Давали картину «Сорок девять». Название – ни о чем, но на рукописной афише красовалось море. Правда, в столь топорном и аляповатом исполнении, что Ирина даже поморщилась. А еще некстати вспомнила висящий в спаленке Ольгин пейзаж. «Если бы не рисунок, в тот день Юра мог бы остаться со мной», – кольнуло ревнивое. Гоня крамольные мысли, она прошла в кассу и купила билет на ближайший сеанс.

Фильм оказался про легендарную четверку – Зиганшин, Поплавский, Крючковский и Федотов. Про то, как 49 дней четверо молодых советских солдат дрейфовали на барже, унесенной штормом в Тихий океан. [1] Оставшись практически без воды и пищи, все это время ребята мужественно боролись за жизнь: когда закончилась картошка, сварили ремешки от часов и от гармони, потом в пищу пошли сапоги… Два года назад эта история прогремела на весь мир, а у себя в стране парни долго, пока в космос не отправился Гагарин, ходили в национальных героях. Ирина помнила, как уже на следующий день после выхода в «Известиях» очерка «Сильнее смерти» страница со статьей была безжалостно вырвана из музейной газетной подшивки и унесена кем-то из посетителей. А вскоре ученики ее изостудии, возвращаясь с занятий, горлопанили: «Зиганшин – буги, Зиганшин – рок! Зиганшин съел второй сапог». Но вот сам по горячим следам снятый фильм разочаровал. Хотя актеры играли неплохо.[2] Возвращаясь после сеанса домой, Ирина размышляла о том, что в реальной жизни наверняка все было гораздо страшнее. И не столь благостно-патриотично, как на экране.

Как именно это было, мог бы рассказать Юра, переживший страшную блокадную зиму. А еще – ее ученица и, как теперь выяснилось, его сестренка Оленька. Точнее – могла бы. Если бы Бог, либо некто, равный по могуществу, в свое время не смилостивился и не избавил ребенка от большей части самых кошмарных детских воспоминаний…

* * *

В Галиче темнеет рано, а с уличным освещением вечные проблемы. Вот и этим вечером на улице Подбельского горел лишь фонарь возле магазина. И как раз в его мягком электрическом свете, к ужасу своему, она различила фигуру амбала – того самого хулигана из шпанской троицы, что прицепилась к ним на берегу озера.

Ирина замедлила шаг, тревожно обернулась – ни единой души, звать на помощь некого. Меж тем амбал недвусмысленно перегородил ей тропинку к дому, до которого оставалось каких-то двадцать метров, и Ирина почти физически почувствовала, как душа ее, ища спасения, сиганула в пятки.

– Вы всегда так поздно домой возвращаетесь?

– А вам какое дело?

– Лично мне – никакого. С вами хотят поговорить.

– А вот я не желаю ни с кем разговаривать. Дайте пройти!

В следующую секунду со скамейки, на которой в дневное время томились бабки, ожидающие подвоза в магазин свежего хлеба, поднялся еще один мужчина.

Этот был много старше и не столь пугающей наружности. Когда он оказался под фонарем, подсветившим лицо и седовласую шевелюру, Ирине показалось, что этого человека она где-то видела. Но когда и при каких обстоятельствах – не вспомнила. Да и времени на раздумья не было.

– Или вы сейчас же уйдете, или я начну кричать!

Эту угрозу она произнесла чуть менее тревожным голосом: слегка успокоило появление седовласого, несшего в руках совершенно мирный предмет – букет кричаще-алых гладиолусов.

– Добрый вечер, Ирина Петровна! Умоляю, не пугайтесь. И – тысяча извинений за неожиданный и столь поздний визит.

– Добрый. А разве мы с вами?..

– Исключительно заочно. Я, признаться, люблю захаживать к вам в музей. Правда, это случается не так часто, как хотелось бы. Меня зовут Георгий Сергеевич.

– Чем обязана?

– Я хочу принести вам и многоуважаемому Барону извинения за безобразную выходку, второго дня учиненную этим оболтусом и его, с позволения сказать, спутниками. К сожалению, те двое в настоящий момент находятся на амбулаторном лечении. По известным вам причинам. И лишь потому не смогли присоединиться.

– И слава богу, – буркнула Ирина.

– Это вам.

Седовласый галантно вручил ей букет.

– Спасибо, конечно. Но… Я не вполне поняла… Про барона?

– Прошу прощения. Разумеется, я имел в виду Юрия Всеволодовича. Вы, часом, не в курсе: не собирается ли он в ближайшее время снова побывать в наших краях?

– Нет. Я не в курсе.

– Да-да, вы совершенно правы, Ирина Петровна. Мой вопрос абсолютно бестактен. И все же: если он вдруг объявится, не сочтите за труд передать мою просьбу?

– Какую?

– Передайте, что я буду душевно рад засвидетельствовать ему свое почтение лично.

– Хорошо, если случится такая возможность, я передам. Только… как он в таком разе сможет вас найти?

– Вы знаете шашлычную «Кавказ»?

– Знаю.

– Прекрасно. Юрию Всеволодовичу достаточно подойти туда и справиться за Непоседу. Так меня зовут… хм… близкие друзья. Заранее вам благодарен. А теперь – доброй ночи. Еще раз простите, что потревожили. Сеня, метнулись. У нас еще полно дел.

В мгновение ока тревожная парочка растворилась в темноте. Так, словно ее и не было вовсе. И только шикарный букет красноречиво доказывал обратное. В глубокой задумчивости она добрела до своего дома и, обернувшись, юркнула в подъезд… Интересно, откуда в их захолустье у Юры сыскался столь любезный почитатель? Помнится, на ее вопрос о профессии он ответил, что работает внештатным корреспондентом в одной из ленинградских газет. Причем ответил без особого энтузиазма и быстро сменил тему. Получается, скромничал? Если даже в Галиче нашлись люди, для которых его имя не пустой звук? А она-то, дурочка, строила из себя бог весть какую интеллектуалку. Ай как стыдно! Ирина решила, что завтра, покончив с неизбежным домашним, обязательно сходит в библиотеку и полистает подшивки ленинградских газет. Надо же встретить любимого мужчину во всеоружии, когда он… Если только он…

– Вы, часом, не в курсе: не собирается ли он в ближайшее время снова побывать в наших краях?

– Нет. Я не в курсе.

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Как и предполагал, коллегия затянулась до позднего вечера. Предчувствуя нечто подобное, утром я предусмотрительно забрал с дачи командировочный тревожный чемоданчик. Так что перед поездом оставалось лишь заехать в Елисеевский, дабы прикупить столичные презенты: пять армянских звезд для Пашки и коробочку бабаевских шоколадных для его семейства.

Коллегия прошла нервно. Протокольно зафиксированное по ее итогам планов громадье выглядело неоднозначно и вызывало массу вопросов. Но сейчас мне предстояла поездка в Ленинград, проходившая, как ни крути, по разряду полуотпускной. Так что я решил задвинуть всё служебное на второй план. Безусловно, я подумаю об этом, и крепко подумаю. Но – позже. А пока…

А пока, отпустив машину, бодренько припустил через просторные залы здания Ленинградского вокзала на перрон, отыскал свой вагон и, предъявив билет суровой проводнице, зашагнул в тамбур. М-да… давненько я не позволял себе удовольствия неспешного чих-пыханья. В последние годы все больше самолетами перемещался. Во времени и в пространстве.

Я толкнул дверь купе – и в нос тотчас шибанул густой аромат шипра. Каковой все равно не мог до конца перешибить еще более густого алкоамбре. Оба запаха источал мой ночной попутчик – невысокий, плотно сбитый мужчина возраста вокруг да около пятидесяти. При полном параде: костюм-тройка, галстук, до блеска начищенные туфли. Под столиком – пузатый, крокодиловой кожи, дефицитный портфель. На столике – бутылка шампанского и плитка шоколада «Аленка».

«Классический номенклатурщик», – машинально определил я. Но, как вскоре выяснилось, ошибся. И то была одна из редких разновидностей ошибок – тех, что во благо.

Мужчина окинул меня быстрым, внимательным взглядом и немного разочарованно констатировал:

– В который раз святая Кэри, спеша ко мне, ошиблась дверью… Я так понимаю, вы мой сосед сверху?

– Он самый.

– Что ж, шанс улетучился, но повод остался. Давайте знакомиться. Михаил Васильевич. Пенсионер.

– Владимир Николаевич. Служащий.

– Воевали?

– Разумеется.

– Значит – споемся. Да не маячьте вы у трапа! Располагайтесь, обживайтесь. До восьми склянок еще плыть и плыть.[3]

– Благодарю. А можно нескромный вопрос?

– Да хоть два.

– Кто такая эта Кэри? С которой вы снова разминулись?

– Существует предание, что к некоторым морякам однажды ночью является святая Кэри и крепко целует их во сне. «Поцелованный святой Кэри» – так на британском флоте именуют счастливчиков.

Теперь мне все стало понятно. И разочарование, и шампанское с «Алёнкой».

– Рассчитывали на попутчицу, а я спутал вам все карты?

– Ваша прозорливость делает вам честь. Ну да нет худа без добра. Теперь можно расслабиться и рассупониваться. Владимир Николаевич, вы не будете шокированы, если я переоденусь при вас?

– Да ради бога.

Михаил Васильевич потянулся за портфелем, и через пару минут полный парад сменился тренировочными штанами с оттянутыми коленками, тельняшкой и шлепанцами на босу ногу, преобразив моего попутчика совершенно.

– Ф-фу! Совсем другое дело. Без морского узла на шее.

– Я тоже галстуки терпеть не могу. Да и правильно завязывать толком так и не научился.

– Для этих целей существуют жены или любовницы.

– Как-то, знаете ли, не обзавелся. Ни тем, ни другим.

– Ха! Если по первому пункту еще допускаю, то по второму… Я вас умоляю! С вашим-то мужественным бронзовым профилем и благородно посеребренными висками? Опять же костюмчик. Чехословакия?

– Франция.

– Ого! Как это вас занесло к лягушатникам?

– Служебная командировка.

– Однако! И по какому ведомству нынче такие командировочки отваливают?

– По ведомству МИДа.

– Стоите на страже внешнеполитических интересов СССР?

– Стою. Только, скорее, внешнеэкономических.

В данном случае я работал одну из своих официальных легенд. Ибо мидовские корочки работника отдела экономического сотрудничества с западноевропейскими странами, причем вполне легальные, у меня также имелись.

Михаил Васильевич лукаво, киношно-ленински прищурился и невинно уточнил:

– Чуть менее престижно, зато чуть более выгодно?

Нет, решительно попутчик нравился мне все больше и больше.

Однако же требовалось достойно парировать:

– Насколько я успел заметить, ваша тройка тоже не производства фабрики имени Володарского?

– Угадали. Индпошив. Ленинградский мастер-надомник Клейман. Я, в принципе, мог бы шепнуть адресочек и заветный пароль. Но вам, с вашими внешнеэкономическими возможностями, думаю, без надобности. Кстати, Владимир Николаевич… Wie stehen Sie dazu, zu trinken? Ich hoffe, dass Sie es nicht schaffen, einen asketischen lebensstil nüchtern sind? [4]

А вот сейчас – удивил так удивил! Фраза была произнесена мало того что на безупречном немецком, так еще и с оттенками баварского диалекта. Одной из вокальных особенностей коего служит то обстоятельство, что баварцы не жалуют схожие с нашим «ё» немецкие звуки «у умлаут», «и умлаут». Как они сами самодовольно заявляют: «Мы вытягиваем губки трубочкой лишь для поцелуев».

– Sehr gern. Ich bereue, gesündigt.[5]

Михаил Васильевич удовлетворенно крякнул. А у меня возникло странное ощущение, что этот рядящийся под моремана-балагура в отставке пенсионер, с его невинными вопросиками и шуточками, не так прост, каким хочет казаться. Мелькнула даже шальная мысль: не подсадная ли утка – этот мой случайный попутчик?

Впрочем, это предположение я тут же отмел. Все-таки я, худо-бедно, но профессионал. И пытаться прокачивать меня столь неоригинальным способом, мягко говоря, неумно.

– Вот и зер гут. Как говорится, плохо пить, зная, что язва у тебя в пищеводе. Но еще хуже, если знаешь, что она ждет твоего возвращения дома. – Михаил Васильевич азартно потер мозолистые, вполне себе моряцкие ладони. – Только эту шипучку мы с вами, Владимир Николаевич, употреблять не станем. По счастью, в моем арсенале имеется более достойный двух благородных мужей напиток.

С этими словами он извлек из портфеля бутылку молдавского «Белого аиста», водрузил на стол и посмотрел на меня с плохо скрываемым торжеством.

Но и я не собирался исполнять роль нахлебника, да и реноме МИДа требовалось поддержать. Так что, мысленно извинившись перед Пашкой, я достал из чемодана подарочный «Арарат» и присовокупил к «Аисту».

– Оп-па! Будем считать, один: один.

– Да? А вот в другой системе координат – два: ноль.

– Это почему?

– В моем на две звезды больше.

– Однако! А вы, оказывается, штучка, Владимир Николаевич.

– Это комплимент или оскорбление?

– Комплимент, комплимент. Успокойтесь. Ну что ж… На два пушечных попадания под ватерлинию мы ответим незамедлительной торпедной контратакой. Свистать всех наверх!

На сей раз из пенсионерского «крокодила» была выужена палка сырокопченой колбасы производства Останкинского мясоперерабатывающего комбината. И, узрев ее, я, не удержавшись, расхохотался. Михаил Васильевич выпучился непонимающе, а я все никак не мог остановиться.

Дело в том, что буквально за полчаса до начала коллегии я получил набор в столе заказов: банку индийского кофе, блок болгарских сигарет и палочку финской салями. А поскольку холодильника у меня в кабинете нет, пришлось взять колбасу с собой. В качестве сухого пайка. В общем, когда я достал из чемодана салями, то в приступе неудержимого хохота теперь уже зашелся и мой попутчик.

Позднее я рассказал эту историю знакомому журналисту, начинающему писателю Юлику Семенову. Будучи страстным собирателем всевозможных баек, он тут же записал ее в свой полевой блокнот, с которым никогда не расставался. Пообещав, что обязательно использует в какой-нибудь из будущих книг.[6]

Отсмеявшись, Михаил Васильевич катнул в сторону дверь купе и пробасил в коридор:

– Машенька, голубушка! Будьте любезны! Удостойте вниманием двух немолодых, но все еще привлекательных мужчин!

В ответ на призыв заявилась проводница. Та самая, что при посадке показалась мне излишне суровой. Теперь ее было не узнать – сама любезность и учтивость.

– И чего желают двое привлекательных мужчин? – кокетливо поинтересовалась железнодорожная стюардесса.

– Они желают слегка злоупотребить. По этой причине просьбишка: нельзя ли организовать нам в каюту две порции какого-нибудь зеленого салатика и три… нет, лучше четыре, бутылочки боржому. Только холодненького. И две рюмочки. Если нет хрустальных, можно обычные.

– Хорошо, салат и боржом. Что-то еще?

– Владимир Николаевич, у вас будут иные просьбы-пожелания?

– Пожалуй, нет. Разве что хлеб.

– О! Золотая голова! Машенька, и хлебушка. Кусочков… А, просто буханку принесите.

– Поняла. Рюмки сейчас организую, а потом дойду до буфета.

– Чудесно. А это вам за хлопоты.

Михаил Васильевич сгреб со стола шампанское и шоколадку и сунул проводнице.

– Ах, ну что вы?! – показно заалела та. – Вы меня балуете!

– Разве вы не в курсе, Машенька, что женщина именно для баловства и создана? Для баловства и для отдохновения воина. А все остальное, как говорил герр Ницше, есть дурость.[7]

Проводница отправилась за рюмками, а Михаил Васильевич тем временем ловко свернул голову «Аисту». По всему, ночка обещала быть нескучной.

* * *

Сна и так не было ни в одном глазу. А тут еще кроватная панцирная сетка, растянутая временем и задницами былых ночлежников до состояния гамака, реагируя на малейшее движение, скрипела как последняя сволочь.

Промаявшись часа полтора, Барон поднялся, нашарил в темноте ботинки, обулся и, подсвечивая себе спичками, тихонько прошел в сени.

– С крыльца не мочись. Ходи в уборную! – ухнуло в тишине сварливое хозяйкино.

– Не волнуйтесь, мамаша. Я только покурить.

– А коли курить, бычки потом где попало не разбрасывай.

– Будет сделано.

Барон скинул дверной крючок, толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Ночь была безоблачной и непривычно для этих мест светлой. Такие в Ленинграде обычно стоят в августе, служа напоминанием о недавних белых ночах.

– Дверь! Дверь-то кто за тобой закрывать будет?! Сквозняк гоняешь, ирод!

– Пардон, мадам.

Хозяйку звали Гертрудой Генриховной. «Стерва редкостная. За трешник удавится, но за червонец разместит красиво. Как в „Астории“, даже лучше», – так охарактеризовал свою тещу Валера.

Парень и сам оказался не промах. Таксисты, они ведь еще и неплохие психологи. Неудивительно, что Валерка, стартовав от Егошихинской дамбы и не получив новых инструкций от явно удрученного чем-то богатого клиента, повез того прямиком в ресторан. Причем не абы какой, а расположенный всего в двух кварталах от таксопарка. И пока клиент густо запивал горе горькой, быстренько сдал машину, помылся, переоделся и прискакал туда же. Резонно рассчитывая на халявное угощение.

Барон этот нехитрый фокус раскусил, но вида не подал – заказал еще графинчик, присовокупив щедрый за-

кусон. Очевидных знакомцев у него в Перми не имелось, а потому вопрос с ночной перекантовкой проходил по разряду актуальных. Конечно, на крайняк можно было пойти по пути наименьшего сопротивления и сунуться в гостиницу. Но светить ради одной ночевки документы и рожу в казенном учреждении не хотелось. Мало ли что. Особенно в свете задуманного завтрашнего. В общем, таксист с его частной домовладелицей тещей подвернулись как нельзя кстати.

В итоге, основательно выпив и закусив, случайные знакомцы покинули ресторан и неспешным пешочком прогулялись до уже известного Барону домика. Торговались недолго – червонец и в самом деле произвел на Гертруду Генриховну действие сродни магическому. На том и расстались. Договорившись, что завтра, к одиннадцати утра, Валера подскочит за Бароном и отвезет в центр.

В цветнике сыскалась небольшая скамеечка. Барон опустился на нее, закинул ногу на ногу и задымил в ночь. Вот только табачный дым все равно не мог перебить аромата вплотную подступающих к скамеечке кустовых роз. Тех самых, что нынче осиротели на букет, оставшийся в руках у изумленной Ольги. Но, странное дело, вовсе не к сестренке, встреча с которой вместо запланированного жизнерадостного мажора обернулась душераздирающим минором, были сейчас обращены тягостные думы Барона. Из головы не выходил Самарин. В отношении которого требовалось принять некое решение. И если еще этим утром Барон был по-прежнему настроен валить крысу, то теперь в душе поселились сомнения. И в своей недавней кровожадной решительности он уже не был столь категоричен.

Во-первых, это только на словах просто. Валить.

Нет, конечно, лишить человека жизни как раз нетрудно. Но вот осознавать, что тем самым ты автоматически вписываешься в потенциальную расстрельную статью, мягко говоря, некомфортно. Это только молодым неопытным бакланам, напрочь лишенным привычки задумываться о последствиях, все нипочем. Да и то… Однажды в Вологде Барон присутствовал на сходняке, на котором шумно обсуждали беспредел одного зарвавшегося уркагана. Молодые шумели, волновались: «Беспредел! Валить его, козла, надо!» Тогда местный авторитет Сыч оборвал базар всего одной фразой: «Валить, говорите? Хорошо. А кто валить-то будет? Кто больше всех горланил? Ты и будешь валить! Или передумал уже?!» И сидел потом самый горластый тихо-тихо, засунув язык в задницу.

А во-вторых… Теперь, когда Барон воочию убедился, что Ольга жива и здорова, насколько оправдана будет его возведенная в абсолют месть? В самом ли деле заслуживает дядя Женя, по совокупности всех совершенных в отношении членов семейства Алексеевых подлостей своих, лишения жизни? Не правильнее ли оставить этого почти старика в покое и наедине с угрызениями совести? Ежели таковые, конечно, в нем обитают. Бог ему, как говорится, судья. Вот только…

Бог-то бог, но и сам бы помог. Оставить все, как оно есть, – значит, простить. Но он, Юрка Барон, не простил Самарина. Никогда не простит и не забудет.

Потому что ТАКОЕ невозможно забыть и простить.

Ленинград, февраль 1942 года

– Кто? – напряженно отозвался на Гейкин условный стук (бум – пауза – бум-бум-бум) хриплый голос.

– Бабай, это я.

– Кто я?

– Да Гейка же! Открывай.

Щелкнули замки, брякнула цепочка.

Дверь со скрипом приоткрылась, из-за нее высунулась голова мужика. Мало того что неприлично мордастого, так еще и без шапки. «Неужели у них в квартире так тепло?» – поразился Юрка, отводя глаза от неприятного изучающего взгляда.

– А это что за доходяги?

– Со мной. К Яковлевичу. Он в курсе.

Мужик не сразу, но распахнул дверь, и окоченевшая троица шагнула в темную прихожую. Внутри и в самом деле оказалось тепло. С подобной непозволительной роскошью – отапливать ВСЮ квартиру – нынешней зимой Юрий столкнулся впервые.

Снова скрип и щелканье замков. И от этих звуков Олька испуганно прижалась к брату.

– Ждите здесь, – отрывисто бросил мужик и, протопав по коридору, скрылся в дальних комнатах.

– Юра! Какой дядька страшный!

– Цыц, ты!.. Гейка, а это кто? Родственник?

– Это Бабай. Он у Яковлевича навроде ординарца.

– Бабайка? Тот самый? Из сказки?

– Я же тебе сказал – помолчи! – Юрий сердито одернул сестренку за рукав.

– Хорошо. Помолчу. Только ты меня больше так не дергай – больно.

Через пару минут из глубины квартиры показались двое – Бабай и всемогущий, если верить рассказам Гейки, Марцевич. Здесь «всемогущий» – от «могущий достать всё». Не за красивые, разумеется, глаза.

Марцевич был невысок, поджар и кривоног. Голова, словно у ужа, – маленькая, лысая, с желтыми бегающи-

ми глазками. И хотя смотрели эти глазки приторно-ласково, угадывались в них раздражение и недовольство. Последнее, судя по всему, было связано с визитом в святая святых незнакомцев.

– Анатоль Яколич! – считав сокрытое, заторопился-затараторил Гейка. – Это Юрка, про которого я вам рассказывал. Помните? Он фамильное рыжьё принес. А пацанка – сеструха его. У них бабка умерла, и теперь малолетку не с кем дома оставить.

– Сочувствую. Ах, война-война! – Марцевич сокрушенно поцокал языком. – Сколько же ты всем принесла горя! А сколько принесешь еще… Ну?

Хозяин квартиры вопросительно уставился на Юру.

– Доставай! – пихнул парня в бок Гейка.

– Ах да. Сейчас.

Порывшись за пазухой, Юра извлек на свет толику фамильного наследства. Не без опаски засветив покупателю, пояснил:

– Сережки золотые с камушками рубиновыми. А к ним цепочка, тоже с камушком. Бабушка говорила: конец прошлого века.

– А бабушка при жизни слыла специалистом?

– Как это?

– Ладно, проехали.

Марцевич небрежно подмахнул ювелирку, явив холеную, ухоженную ладошку и идеальную чистоту под ногтями, и удалился в свои покои, оставив гостей под присмотром Бабая.

– А… э-э?

– Стой ты, не дергайся, – осадил Гейка. – Ему надо на светý это дело посмотреть. И в лупу специальную. Такую, знаешь, которая прямо в глаз пихается?

– Юрка! А зачем ты этому дядьке противному мамины сережки и цепочку отдал?

Бабай сердито зыркнул на девочку, и Юрий зашипел:

– Между прочим, кто-то обещал молчать?

– Ну и пожалуйста. Буду молчать. Только учти! Вот вернутся мама с папой с Северного полюса, всё им будет сказано-рассказано.

Хозяин возвратился нескоро, но зато с двумя банками тушенки.

– Это за серьги. – Анатолий Яковлевич вручил Юрке банки. – А это за цепочку. – Марцевич достал из кармана кацавейки похожую на миниатюрные бусы связочку вяленых снетков и, пресекая возможные возражения, уточнил:

– Цепочку беру исключительно за парность комплекта. Надеюсь, мы в расчете?

– В расчете, – буркнул Юрка, пряча сокровища в отцовский, еще времен Империалистической, вещмешок.

И здесь, неожиданно для всех, в торги вступила маленькая Олька. Расстегнув верхние пуговички облезлой шубейки, она достала из-за пазухи любимую игрушку – маленькую резиновую овечку.

– Дяденька, а мою овечку не возьмете? За хлебушек?

– Спасибо, девочка. Оставь себе, – покачал головой Марцевич и, демонстрируя широту натуры, протянул Ольге засохшую карамельку.

И тут девочка удивила всех вторично: посмотрела на благодетеля насупленно и упрямо помотала головой.

– Значит, не такие уж мы и голодные, – показно вздохнул Марцевич. – Что ж, молодые люди, я вас больше не задерживаю. Всего доброго. Да, если вдруг поскребете по сусекам и сыщете еще что-то фамильное – милости просим. Вот только приходить сюда больше не нужно. Отдадите вот ему – он все сделает. Кстати, Гейка, задержись. Ты мне нужен.

Бабай снова взялся орудовать хитроумными замками. Открыв дверь, он сперва опасливо выглянул, осмотрелся и лишь тогда кивком головы указал гостям на выход. Юрий взял Ольгу за руку и вывел на лестничную площадку.

И снова щелканье замков. А следом – донесшееся из-за двери приглушенное, выговариваемое:

– Я ведь, кажется, неоднократно просил не приводить сюда своих дружков?! Да еще с детским садом!

Брат и сестра стали осторожно спускаться по обледенелым ступеням.

– Олька! Ты почему конфету не взяла?

– Потому что дядька – плохой.

– Вот и надо было забрать у него конфету. Пусть лучше хороший человек съест.

– А хороший – я, что ли?

– Ты-ты. Кто ж еще?

– Ур-ра!

Юрка вдруг резко затормозил и прислушался. Судя по звуку шагов, кто-то, тяжело пыхтя, поднимался по лестнице им навстречу. И этим кем-то оказался тот, кого он меньше всего ожидал сейчас встретить. Дуля – кореш Гейки, которого тот две недели назад так жестоко отметелил на Чернышовом мосту.

– Здравствуй, – машинально поприветствовал Юрка.

– Здоровее видали, – огрызнулся Дуля, шествуя мимо.

Преодолев еще два лестничных пролета, он остановился и заколотил кулаком в дверь Марцевича. Всё тем же условным стуком.

«Интересно, а ему-то здесь что понадобилось?»

– Юр, а мы сейчас к Лёле в гости?

– Да.

– Надолго?

– Не знаю. Смотря как примут.

– Я, конечно, хочу пойти к Лёле. Но немножечко боюсь туда идти.

– С чего вдруг?

– Они возле Волкова кладбища живут. Значит, там волки бегают.

– Не бойся. Больше не бегают. Давно съели всех.

– А разве волки вкусные?

– Да уж наверняка повкуснее крыс. Всё, помолчи немножко, ладно? У меня от твоей болтовни голова болит.

– Сам говорит, что я хорошая. А у самого голова болит, – обиделась Ольга. Но тут Юра сунул ей за щеку крохотную сушеную рыбку, и обида на брата тотчас улетучилась. С одной стороны, девочке было очень жаль маминых сережек и цепочки. Но с другой – до чего же вкусный зверь. Этот самый снеток.

В мирное время путь от Садовой до Растанной занял бы не более часа. Но сегодня на него ушли все три. Мало того что и так плелись по сугробам нога за ногу, так еще и на подходе к Лиговке застала воздушная тревога. Пришлось укрыться в ближайшем бомбоубежище.

Последний отрезок пути дался Ольге особенно тяжело. От слабости девочку буквально шатало из стороны в сторону, и Юрию приходилось постоянно подхватывать ее, удерживая в состоянии хрупкого равновесия. Каждый шаг давался с трудом, а в мозгу колотилось одно: «Только бы не упасть. Главное – не упасть». Хорошо, что квартира Самариных располагалась на первом этаже. В противном случае у Ольги не достало бы силенок подняться. И не факт, что Юрка, сам вымотавшийся донельзя, сумел бы втащить ее по ступенькам наверх.

Но вот наконец и заветная парадная.

Они справились, дошли…

* * *

– О боже! – всплеснула руками Самарина, открыв на отчаянный мальчишеский стук и обнаружив стоящих на пороге детей. – Юра! Оленька! А закоченевшие-то! Откуда вы?

Юрка облегченно выдохнул. Страшно подумать, чтобы с ними сталось, если бы Самариных не оказалось дома. Возвратиться к себе, на Рубинштейна, брат и сестра были уже не в состоянии. Хоть ложись прямо здесь, на лестничной площадке, и помирай.

– Здрасьте, теть Люся. Мы из дому. А по дороге еще и крюка пришлось дать. По одному важному делу.

– Заходите скорей! И дверь, дверь закрывайте! А то квартиру выстудим, а у нас Лёлечка больная лежит.

Вот и оно, вожделенное тепло. Конечно, не Африка, как у Марцевича, но все равно здесь много теплее, нежели на стылом, пробирающем до костей уличном морозе.

Самарина на ощупь отыскала в прихожей спички, зажгла лучину и Юрка поразился увиденному: в мирной жизни красавица и модница, тетя Люся мало того что пугающе отекла и почернела лицом, так еще и была с ног до головы закутана в какие-то немыслимые хламиды. И это она! «Королева советского трикотажа», как некогда подшучивал над супругой дядя Женя.

– Тетя Люся!

– Что, Оленька?

– А чем Лёлька заболела?

– Ох, милая. Тем же, чем и все. Одна у нас нынче болезнь. Блокадная.

– Ничего, доктор полечит, и все пройдет, – авторитетно успокоила Ольга. – А у нас для Лёльки сюрприз есть. Юрка, покажи!

– Да погоди ты со своими сюрпризами! – насупился Юрий, и Самарина, угадав в его голосе недоброе, тревожно спросила:

– Что-то случилось? С бабушкой?

– Умерла бабушка.

– Когда?

– Позавчера. Я ее на Кирпичный завод отвез.

– Ох вы мои бедные!

Самарина обхватила, прижала Ольгу к себе и до боли прикусила губу, чтобы не зарыдать в голос. Но все равно в черных уголках ввалившихся глаз выступили слезинки.

– Теть Люсь! – виновато забормотал Юрий. – Тут такое дело… Я бы сам ни в жисть, но я слово бабушке дал. Понимаете, она просила, если с ней случится что-то плохое… В общем, чтобы мы к вам пошли.

– И правильно сделали! – Самарина утерла рукавом телогрейки слезы и решительно взяла Ольгу за руку. – Пойдем, милая. Я тебя к Лёльке на кровать, под одеяла засуну. Будете друг дружку греть. А ты, Юра, обожди здесь. Я быстренько.

Тетя Люся повела Оленьку в детскую, а обессилевший Юрка опустился на пол и привалился спиной к вешалке. Стянув рукавицы, стал растирать распухшие от мороза ладони и пальцы.

Через пару минут Самарина возвратилась.

– Всё, Юрочка, Ольгу я устроила. А теперь займемся тобой.

– Людмила! Что там, черт возьми, происходит?! Кто пришел?! – донесся из кухни раздраженный голос дяди Жени.

Оказывается, глава семьи в этот час тоже находился в квартире.

– Женя, ну что ты кричишь? В конце концов, мог бы сам выйти и посмотреть! Ох, Юра, горюшко ты мое, руки-то совсем отморозил! Идем скорей к буржуйке отогреваться.

– Теть Люся! Вы меня, наверное, не так поняли? Бабушка, она… она хотела, чтобы мы с Ольгой остались. У вас пожить. Я ведь теперь в железнодорожных мастерских работаю. А Ольга одна боится в квартире долго быть.

– Я все прекрасно поняла. Разумеется, вы останетесь у нас.

– Что такое?! – из кухни выкатился возмущенный Самарин и сурово выпучился на супругу. – А поставить меня в известность уже необязательно?

Из рассказа бабушки Юрий знал, что Самарина не взяли на фронт якобы по причине целого букета заболеваний. Однако сейчас, сугубо визуально, дядя Женя выглядел много лучше супруги.

– Здравствуйте, – выдавил этикетное Юрка, но Самарин не обратил на парня ни малейшего внимания, продолжив негодующе сверлить глазами жену.

– Людмила, я требую объяснений! Что значит «останетесь у нас»? У нас тут что – ночлежка, приют? А кормить этих сиротинушек тоже мне прикажешь?

– Кормить нас не нужно. У нас свои карточки имеются. И еще вот… – не слушающимися пальцами Юрий развязал вещмешок и достал банку тушенки. – Это на всех.

Вот теперь Самарин удостоил гостя своим вниманием, и Юрка взялся обосновывать обоюдовыгодный интерес:

– И дрова у нас свои. Нам в мастерских каждый день, после смены, по две дощечки выдают. От вагонов разбомбленных. И дома, на Рубинштейна, еще полно книг осталось. Толстых.

– Никаких на всех! Юрий, спрячь сейчас же банку! – приказала тетя Люся и укоризненно посмотрела на мужа. – Женя, как тебе не стыдно?

– Интересно, и за что мне должно быть сейчас стыдно? А впрочем… – Самарин театрально развел руками. – Поступай как знаешь. Вплоть до того, что можешь пойти на улицу и привести сюда еще десяток человек. Ты же у нас альтруистка.

– ПРЕ-КРА-ТИ немедленно! Слышишь?

– А что? Неплохо быть такой вот «туристкой», – по давно заведенной привычке дядя Женя не мог допустить, чтобы последнее слово оставалось не за ним. – Особенно когда зарабатываешь не сама.

Произнеся эту тираду, Самарин возмущенно прошествовал обратно на кухню – и в прихожей повисла тишина. Людмиле было стыдно за супруга, а Юрию – за то, что они создали Самариным дополнительные проблемы. Кабы не Олька, после такого выступления дяди Жени он ни за что бы не остался в этой квартире. Вернулся бы как-то домой, плевать, что нечеловечески замерз и устал. Но вот сестра…

– Ты, Юра, не обращай внимания. И, пожалуйста, не сердись на него. Это он не со зла. Просто… просто у дяди Жени в последнее время нервы сдают. Он очень переживает: и за нас с Лёлечкой, и за то, что с эвакуацией никак не складывается.

С этими словами Самарина ласково приобняла парня за плечи:

– Идем. У меня как раз и кипяточек поспел.

Делать нечего – Юрка покорно поплелся за тетей Люсей.

* * *

Барон сидел на скамеечке в саду, смолил одну за другой и покачивал ногой в такт невеселым мыслям. Минуты текли, а решения не было. Не складывалось. Самарин никак не выходил из головы, сидел в душе болезненной свербящей занозой.

С одной стороны, казалось бы, да и наплевать. Шут с ним. Но с другой – такое ощущение, что если эту занозу не удалить, то его персональная, Юрки Барона, совесть так никогда до конца и не очистится. Не факт, что на Страшном суде сие зачтется. Но, если уж и кидать понты, то разве что перед самим собой. А все остальные варианты суть есть позерство и грубая дешевка.

Ленинград, февраль 1942 года

Дверь открыл Самарин и посмотрел на Юрку так, что парень сразу понял – случилось что-то страшное. В подтверждение мелькнувшей догадки из дальней комнаты донеслись приглушенные рыдания тети Люси.

– ЧТО?!

– Лёлечка померла, – прохрипел Самарин.

– Как? Когда?

– Как ты ушел на работу, девок будить стали. Твоя проснулась, а нашу… вишь, не добудились. – На физиономии дяди Жени обозначилась гримаса досады. – Ч-черт! Черт! Один день! Всего один только день!!!

– Какой день?

– А такой! – Самарин достал из внешнего кармана телогрейки какую-то бумажку и затряс ею перед самым носом парня. – ВОТ! Только вчера получил-таки! Да куда там получил? Зубами выгрыз!!! А уж сколько я им за ради этой бумажки мануфактурного товару перетаскал?! У-у-у!!!

– Что это?

– Разрешение на выезд. Пропуск на троих, – дядя Женя развернул бумагу и с плохо скрываемым сарказмом зачел: – Явка на пункт эвакуации к 9:00. Взрослых – двое, несовершеннолетних – одно лицо.

Только теперь Юрка заметил, что в коридоре появились узлы и чемоданы. Еще утром их здесь не было. «Значит, все равно уезжают», – кольнуло в мозгу завистливое.

– А Ольга где?

– Там. В детской.

– Она… знает? Про Лёлю?

– Нет. Люська наплела ей что-то про… – Самарин презрительно скривил губы. – Про спящую красавицу. Которую лучше пока не будить, а то сказка испортится. Тьфу! Сказочница, блин!

– А Лёлю… ее… уже?..

– Днем дежурная труповозка квартал объезжала. На Пискаревку свезли.

– Можно, я к тете Люсе зайду?

– Да иди ты куда хочешь, – отмахнулся дядя Женя и, грузно протопав на кухню, загремел створками шкафчиков…

* * *

Юрка и тетя Люся вышли из комнаты в прихожую в тот момент, когда Самарин затягивал ремнями последний чемодан.

– Люсенька! Ну как ты?

– Что?

Жена посмотрела на него отрешенно, непонимающе.

– Я говорю: отошла немного?

– Да… Нет… Не знаю… – Самарина мучительно потерла виски, собираясь с мыслями. – Завтра Оля поедет с нами.

– А-а-а… Э-э-э-э… В каком смысле «поедет»?

– Поедет с нами как наша… Вместо нашей…

Ее голос предательски задрожал, ибо язык решительно отказывался докончить страшную фразу.

– Можно, дядя Женя?! – умоляюще вскинулся Юрка. – Лёльку… ее уже не вернуть. А у вас… пропуск пропадает.

– Та-ак! Интересно, и чья это была, с позволения сказать, идея?

– Моя, – коротко ответила жена.

– Очень сомневаюсь… Что, пацан, решил воспользоваться ситуацией? На чужих костях счастье построить?

– Женя!

– Я уже 37 лет как Женя! – огрызнулся Самарин. – Я всё понимаю, Люся: у тебя беда, несчастье…

– У меня?

– Не цепляйся к словам. Разумеется, у НАС беда. Отсюда твоя временная неспособность адекватно оценивать реальность. Но! Очнись, Люся! Ты сама понимаешь, что предлагаешь?

– Да. Понимаю. Я предлагаю спасти ребенка.

– Не просто ребенка, а дочь врага народа.

– Наш папа не враг! – вспыхнул Юрка.

– А тебя сейчас вообще никто не спрашивает!

– Женя, не кричи, пожалуйста, – тихо попросила Самарина. – Завтра Оля поедет с нами. Я так решила. В противном случае ты поедешь один.

После этих слов, давшихся ей с невероятным усилием, тетя Люся развернулась и ушла обратно в комнату.

– Ну что, доволен, гаденыш?

Юрка проглотил «гаденыша» (теперь не до личных обид) и сменил тактику:

– Дядь Женя! Пожалуйста, возьмите с собой Ольку. А я… я вам за это… Я и за квартирой присмотрю, а еще… Я вам заплачу.

– О как? И чем же, позволь спросить? Дровами? Так они нам теперь без надобности.

– Нет, не дровами, – отчеканил Юрка.

Он снял с вешалки бушлат и начал одеваться.

– Ты куда это намылился?

– Скоро вернусь.

От дома Самариных до главных ворот Волкова кладбища всей ходьбы-то – пять минут. Но пока вусмерть усталый после смены Юрка до них дотащился, пока по кромешной темноте отыскал могилу купца первой гильдии Боярышникова, пока разбирал крепко схваченную льдом каменную кладку, чтобы добраться до тайника, прошло не менее получаса.

Убедившись, что упакованные в два слоя скатерти, а затем для верности еще и в рогожу, тетради деда Гиля покамест более-менее сносно переносят «зимовку», он возвратил их на прежнее место, а вот мешочек с фамильными драгоценностями забрал. После чего тщательно сложил камни в прежнем порядке и, окончательно закоченевший, побрел обратно, стараясь ступать след в след. По уму, следовало их замести, чтоб не выказать своего интереса к данной конкретной могиле. Но сил уже не было, и Юрка решил, что эту работу за ночь за него довершит поземка…

Дядя Женя встретил его, будучи исключительно заинтригованным. Негнущимися пальцами Юрка достал из-за пазухи мешочек и, не скрывая презрения, протянул Самарину:

– Вот.

– Это чего?

– Оплата. За Ольгин билет.

Дядя Женя с интересом потянул шнурок, ссыпал содержимое в пухлую ладонь, и в глазах его блеснули алчные искорки.

– Откуда это у тебя? Надеюсь, не ворованное?

Юрке и хотелось взорваться, но он понимал, что сейчас хозяина положения лучше не злить.

– Это бабушкины и мамины. А значит – теперь мои и Ольгины.

– Хм… А перстень с печаткой? Отцовский?

– Дедов.

– И не жалко с таким богатством расставаться?

– Золото, конечно, блестючее, только на вкус – так себе, – копируя Гейкину интонацию, процедил Юрка.

В следующую секунду из детской комнаты выскочила кутаная-перекутаная Ольга и бросилась к брату.

– Ур-ра! Юрочка пришел! Ой, какой ты холоднючий! А знаешь, что Лёлька придумала? В спящую красавицу играть. Представляешь?.. Мы с ней по очереди будем: сначала она немножко поиграет, потом я… потом обратно она…

Тем временем Самарин, оглянувшись – не вышла ли следом и супруга, – торопливо переместил содержимое мешочка в карман телогрейки…

Оставить все, как оно есть, – значит, простить? Нет уж, дудки! Валить гниду! Раз уж с самого начала решил – ПО СЧЕТАМ – так тому и быть.

Эй ты, небесный официант! Счет!

Рассказывает Владимир Кудрявцев

– …Да, Николаич, потрепала тебя война. И преизрядно.

– Маленькое уточнение: не меня одного. Всех потрепала.

Третий час ночи – и ополовиненная вторая бутылка коньяка. Мы с Васильичем давно перешли на «ты» и, скурив наличные папиросы, добрались до моего блока болгарских. Поначалу еще выходили дымить в тамбур. Но потом приспустили стекло окна и взялись смолить не отходя от кассы. Языки, понятное дело, заплетаются.

– Тоже верно. Так ты, выходит, из петрозаводских будешь? Онежич?

– Точно так.

– Однажды отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил обнаженную Ольгу, – хитровански заокал попутчик. – Обомлел отшельник, оторопел…[8] А вот я коренной питерец. Закончил в Ленинграде среднюю школу, хотел стать летчиком.

– Почему не стал?

– Не прошел медкомиссию.

– Эге ж. Получается, мы с тобой одинаково небрежны?

– В смысле?

– Я тоже хотел. И тоже не прошел. Сказали, с сердцем чего-то не того. А что именно, до сих пор не знаю.

– Во-во, у меня точно такой же случай. И тогда я поступил в артиллерийское училище. На улице Воинова. Знаешь?

– Знаю.

– Закончил с отличием, и комбриг Тихонов мне говорит: «Оставайся. Командиром взвода будешь». А это престижно было – остаться в училище. Но я отказался.

– Что так?

– Примерно за полгода до того старший брат Иван привел в дом жену, и мне банально жить стало негде. Вот я и решил поехать куда-нибудь на периферию. А комбриг обиделся: «Раз отказываешься, мы тебя пошлем, куда Макар телят не гонял». И меня приказом распределили в село Никольское.

– Это которое под Гатчиной?

– Это которое под Уссурийском.

– Ой-йо!

– Во-во, дыра страшная. Но как раз в это время комиссия из ГлавПУРа набирала людей в разведку. Меня тоже вызвали и сказали: «Вы нам подходите, поскольку физически развиты и учитесь хорошо». Я тогда молодой был, дурной, вот и согласился.[9] Попал в Центральную школу подготовки командиров штаба в Москве. Обучался там… хм… Ну, учитывая, что ты у нас мидовец, тебя это вряд ли шокирует.

– Я уже забыл, когда меня в последний раз что-нибудь по-настоящему шокировало.

– Короче, обучался агентурной разведке. Знакомо такое словосочетание?

– Слышал.

– В первую очередь, конечно, учил язык. Основным был немецкий. Рядом со мной сидел такой Карл, из шюцбундовцев [10], вот он-то меня обучал диалектам. Но и преподаватели, само собой, экстра-класса. Включая бывшего помощника военного атташе в Германии полковника Рыбалко – будущего маршала бронетанковых войск. Замечательный, я тебе скажу, дядька был.

– Я тоже только хорошее о Павле Семеновиче слышал.

– Жаль, рано сгорел. Всего три годика после войны протянул. По окончании школы распределили меня в 91-й погранотряд Киевского особого военного округа. Тогда при каждом погранотряде свои разведпункты действовали.

– И чем занимались? Если не секрет?

– Вели разведку. Каждый на своем направлении. В основном, конечно, работали с перебежчиками. С невозвращенцами. От них узнавали обстановку на той стороне.

– Разумно.

– Еще бы! Я тебе, Николаич, так скажу: кто-то шибко умный эту систему придумал. Нам ведь, по сути, не нужна была никакая охрана – нас прикрывал погранотряд. А замначальником нашего разведпункта перед войной назначили капитана Лукина. Он тоже ленинградец, так что мы быстро сошлись. На почве землячества. Хотя по сравнению с ним, с его-то профессиональным опытом, я был тогда безоговорочным салагой. Притом что по факту – почти ровесники.

– Я так понимаю, испанский опыт?

– Бери выше. Лукин – бывший наш нелегал, некогда засланный в Польшу. Но потом его провалил связник, сука такая… Поляки приговорили Сережу к смертной казни. Но так случилось, что день приведения приговора в исполнение выпал на местный День конституции. В честь праздника Лукину смертную казнь заменили на пожизненное, но его жена, Тина, получила извещение о том, что супруг погиб в боях за Родину.

– Жуть какая.

– Не то слово, учитывая, что вскоре, так оно сложилось, Тина снова вышла замуж. А в 1939 году, после раздела Польши, Лукина освободили. Он приехал домой, к Тине, а та замужем за другим. Представь ситуацию?

– Хреновая ситуация.

– Согласен. Тем не менее Тина сразу решила вернуться к нему. Вот такая, понимаешь, любовь. С большой буквы «Л». Вот за нее, в смысле за настоящую любовь, я и предлагаю выпить. У тебя-то, Николаич, была такая? Чтоб настоящая?

– Была. Правда, недолго.

– Если настоящая, то и недолго – в зачет. Давай вздрогнем. Prozit?

– Prozit!..

Мы выпили и снова закурили. Как ни странно, башка продолжала оставаться условно-ясной. По крайней мере, мне так казалось. На руку мне сыграло и то обстоятельство, что убойная доза коньяка окончательно развязала язык моему еще до того изрядно принявшему на грудь попутчику. А в подобном пьяном диалоге всегда лучше быть ведомым, нежели ведущим. Чтоб не сболтнуть лишку. К тому же судьба Михаила Васильевича интриговала необычайно. Я даже решил по возвращении поднять в архивах его личное дело. Хотя фамилию свою тот уклончиво не называл, зато оставил в рассказе столько реперных точек, что вычислить пенсионера не составило бы труда.

– К весне 1941-го обстановка на границе накалилась до предела. Немецкие самолеты регулярно залетали на нашу сторону. Под видом перезахоронений работали немецкие комиссии, вели разведку. Наши пограничники, не будь дураки, почувствовали, к чему все идет, и начали потихонечку отправлять семьи в Россию. Тот же Сергей свою Тинку, вторым дитем беременную, успел в Москву спровадить.

– Повезло.

– Можно и так сказать. А у Лукина на той стороне был хороший резидент – польский офицер, женатый на немке. Он был вхож к немцам, которые в это время проводили маневры. И вот этот офицер сумел собрать все сведения по этим маневрам, включая карты, и передал их нам. Там были нанесены направления ударов по нашей территории – всё в стрелах. Мы доложили об этом командующему Киевским военным округом, генерал-полковнику Кирпоносу.

– Михаилу Петровичу?

– Слыхал о таком?

– В пору финских событий служил у него в дивизии.

– О как? Тесен мир, лишь океан безбрежен.

– И что Кирпонос?

Михаил Васильевич посмурнел лицом.

– Он нам не поверил. А потом, когда началась война, мы с Лукиным взяли ту карту направлений ударов немцев – всё совпало.

– Я слышал, он потом застрелился?

– Да. Можно сказать, генерал пал жертвой собственного неверия. Цена которому – полмиллиона человек, попавших в окружение.

– Страшная цифра.

– Страшная. Кирпонос попал вместе с ними и застрелился.

– Почему же он вам не поверил?

– Если хочешь знать сугубо мое мнение, он не был достаточно подготовлен. Это не Рокоссовский и не Конев. Совсем другого пошиба человек: как был командиром дивизии, комдивом и остался.

– Очень может быть, – согласился я, немало подивившись столь лаконичной, а главное – исчерпывающе-точной оценке.

– Когда война началась, у нас семьдесят процентов личного состава погранотряда полегло, – горько продолжал мой попутчик. – Там стояла еще 41-я дивизия. Она тоже вступила в бой. Мы дрались, и в первые два дня отошли всего на пять километров. Но затем… – Михаил Васильевич вздохнул и снова потянулся за бутылкой. – Для меня тогда начался, пожалуй, самый тяжелый период в жизни. Отход. Всяко разное было – и до, и после. Но это! Да, не бегство – отход. Но все равно – мы шли, пряча взгляд. Стыдно было смотреть в глаза людям. Знакома такая мизансцена?

– Знакома.

– Сидишь с каким-нибудь колхозником, ешь вместе с ним его суп, а назавтра его бросаешь и уже точно знаешь, что придут немцы. Якорь им в задний проход! Да, попутно проводили много всяких операций. Но все больше так, по мелочи. Не было у нас тогда ни средств, ни возможностей. Разве что сорвиголовы маршрутники, но много ли можно было сделать с их помощью?.. Ну, давай, Николаич. За тех, кто головы сложил. В самое суровое и самое поганое время войны.

Он был абсолютно честен и прав, этот матерый волчара-агентурщик. Именно так оно в те первые месяцы и было. В августе 41-го фашисты заняли Новгород и Старую Руссу. От них до Боровичей, места моей опальной ссылки, оставалось не более двухсот километров. А у нас на тот момент катастрофически не хватало людей, которых можно было оставить в тылу противника в случае вынужденного отступления.

Да, в свое время нам прислали десять человек потенциальных разведчиков, из которых мы взялись готовить радистов, но не успели завершить подготовку к началу войны. Да и радиостанций «Омега» было всего штуки три. А потом меня срочно отозвали в Ленинград, где я получил назначение на курсы командиров разведывательно-диверсионных групп. Так что моя настоящая война, в отличие от большинства сослуживцев, началась лишь в феврале 42-го. Когда я тоже стал плотно работать с маршрутниками, о которых упомянул мой попутчик.

Маршрутники уходили на какое-то время в тыл к немцам, а потом возвращались. Вот только часто они запаздывали, а еще чаще – не возвращались. В какой-то момент дошло до того, что мне самому пришлось вывести группу на маршрут.

Повезло – вернулись без потерь. Потом еще раз. И еще.

Но постоянно везти не может. В мае, в ходе очередной вылазки, я потерял своих ребят. Всех до единого. Парни погибли геройски. Погибли за Родину. А еще – ради того, чтобы я сумел уйти и доставить ценнейшие для командования сведения. И я не мог, не имел права их подвести. И дошел. Хотя без везения снова не обошлось – уцелел лишь благодаря партизанам. Именно тогда я в последний раз увидел живыми Михалыча и Юрку.

– О чем задумался, Николаич?

– Да так, о своем.

– Возвращайся. На прежний галс.

– Слушаюсь! Кстати, все хочу спросить: откуда в твоей речи столько морских жаргонизмов? Судя по твоим историям, ты человек сугубо сухопутный?

– Во-первых, каждый ленинградец по определению не может считаться сухопутным, ибо проживает в морском городе. А во-вторых… В 1956-м меня окончательно раскассировали из армии на берег. В чине военного пенсионера.

– По болезни?

– Угу. Диагноз: хрущевское слабоумие.

– Понятно. Попал под раздачу.

– Вскоре после будапештских событий. Ну да… Извини, не хочу говорить на эту тему, иначе придется за новой бутылкой дрейфовать… В общем, с годик вел сугубо паразитический образ жизни. А потом знакомые ребята из БМП [11] устроили сторожем в Стрельне, при яхт-клубе Кировского завода. Сутки через трое. Вот там-то я… Вишь, как оно вышло: в юности болел небом, а под

старость затянуло-затралило море. Моя старуха меня за идиота держит. А я, веришь-нет, мечтаю собственную посудину построить. Своими руками. Это меня дружок московский заразил. Андрюшка Некрасов, писатель. Знаешь ведь такого?

– Виктора Некрасова знаю. А вот Андрея… А что он написал?

– Якорь мне в глотку! Да «Приключения капитана Врунгеля» же!

– А, слышал. Но не читал.

– Два якоря мне в глотку! Это же лучшее произведение о море! Из тех, что у нас были написаны за последние лет эдак надцать.

– Но она ведь детская?

– Дюжина якорей мне в глотку! И чего? «Остров сокровищ» тоже детским считается. Что, и его по этой причине не читать?

– Как раз «Остров» регулярно перечитываю. А еще у меня есть приятель, у которого припасен обязательный к произнесению на любой пирушке тост. От капитана Флинта. «За ветер добычи, за ветер удачи! Чтоб мы всех имели, а не иначе!»

– Капитан Флинт никогда не говорил подобной пошлости, – скривился Михаил Васильевич.

– То есть?

– В каноническом тексте Стивенсона действительно произносится тост. Но не устами Флинта, который по сюжету давно мертв, а Джоном Сильвером. Вот только вторая строчка звучит как: «That we became cheerful and have grown rich!» То бишь если в рифму: «Чтоб зажили мы веселей и богаче!» Так что приятель ввел тебя в заблуждение.

– Благодарю за информацию. В следующий раз утру ему нос.

– Утри-утри. Но и «Врунгеля» прочти обязательно. Обещаю – получишь неописуемое удовольствие. Между прочим, Андрюха пару лет назад вошел в состав руководства одного московского яхт-клуба. Можно даже сказать, элитарного клуба.

– И в чем заключается элитарность? Если оставить за скобками отсутствие в Москве достойного для парусов моря?

Вопрос я задал с плохо скрываемым сарказмом, продиктованным извечным противостоянием и взаимной ревностью двух столиц. Удивительное дело: мой былой ленинградский период жизни длился всего несколько месяцев, тогда как в Москве обретаюсь преизрядно. Тем не менее Питер все равно люблю больше. Неужели все это лишь потому, что в городе на Неве я встретил и потерял Лену? Свою первую и единственную любовь. Ту, что, по определению Васильича, с большой буквы «Л».

– У них в яхт-клубе на балансе десятка полтора трофейных судов. Тех, что раньше принадлежали бонзам гитлеровской Германии. В частности, генералитету Люфтваффе и лично Еве Браун.

– Ого! Тогда вопрос снимается.

– Другое дело, из-за неправильной эксплуатации столичными горе-мореходами большинство судов давно не на ходу. А некоторые и вовсе списаны. Вот одну яхту, из таких вот, списанных, Некрасов и прикупил.

– Воспользовался служебным положением? – снова съязвил я.

– Можно и так сказать, – спокойно подтвердил Михаил Васильевич. – Однако заметь: Андрюха ей полный ремонт сделал. Самолично, на машинке, парус сшил. Восстановил полностью – хоть сейчас в кругосветку. Да только с именем прокололся. Взял и, недолго думая, назвал «Бедой».

– Почему «Бедой»?

– Прочтешь книжку – поймешь. И, представь, уже на третьей вылазке в Москву-реку яхта зацепилась вантами за линию электропередачи судоремонтного завода, вспыхнула и выгорела по ватерлинию. Так сбылось пророчество.

– Какое пророчество?

– Как вы яхту назовете, так она и поплывет.

– Смешно.

– Может, и смешно. Только неоднократно проверено. Работает.

А вот в подобные суеверно-мистические штуки лично я не верю. Хотя в случае с тем же Юркой поневоле задумаешься.

Но – подождем делать выводы. Быть может, предстоящая беседа с Пашкой Яровым позволит снять все вопросы и разложить мистические составляющие этой истории по своим, сугубо материалистическим полочкам.

– Так ты, Васильич, получается, по своим военно-морским делам в Москву наведывался?

– Нет. В этот раз я ездил на встречу со своими. С теми, кто остался. А таких, как ты понимаешь, немного. По давно заведенной традиции на квартире у Тины собирались. Сегодня, вернее, уже вчера, Сереге Лукину полтинник стукнул. Мог бы стукнуть.

– Погиб?

– Пропал без вести. В конце 42-го. А как, при каких обстоятельствах, выяснить не удалось. Хоть после войны мы и пытались. Знаем только, что осенью 41-го Лукин попал в плен в районе Луги. Бежал. Прибился к партизанам. Ходил на диверсии. В том числе в одиночку. С последней акции в расположение партизанской базы не вернулся. Это всё.

– Знакомая история.

– К сожалению, да. Только Тинке от того не легче. Двоих детей в одиночку поднимала. Причем младшую, Юльку, Сереге и повидать не довелось. Ладно, это тема грустная. Посему давай лучше, Владимир Николаич, раскидаем эти жалкие остатки и помянем хорошего человека.

– Давай, Михаил Васильевич, помянем. Светлая память.

И мы снова выпили. И снова не чокаясь. И в эту минуту мне подумалось, что, если задаться целью за один присест помянуть поименно всех хороших людей, что встречались на моем пути, нужно будет опустошить бочонок коньяка. Никак не меньше…

Бочонок бочонком, а без откомандирования в вагон-ресторан Машеньки за третьей бутылкой все равно не обошлось. Признаться, я и припомнить не могу, когда в последний раз употреблял спиртное в таких лошадиных дозах. А куда было деваться? Коль связался младенец с морским чертом. «Эй, моряк, ты слишком долго плавал!» Хороший, к слову, фильм. А вот мой шеф, Грибанов, по выходу из просмотровой, помнится, окрестил его «подсознательно рекламирующим западный образ жизни». И забавно было услышать подобное от человека, курящего исключительно «Marlboro».

Стоп! Что-то я не в меру того… уподобляюсь Олегу Михайловичу и ему подобным. Так, глядишь, и сам не заметишь, как по аналогии с тем же джазом договоришься до того, что, мол, сегодня куришь американские сигареты, а завтра – Родину продашь… О! Кстати, сама по себе фразочка не лишена оригинальности. Надо будет ее тоже Юлику Семенову озвучить. До кучи к истории про коньяк и колбасу.

* * *

– …Не понял? И что ты хочешь этим сказать?

– В общем, я эта… подумал давеча.

– Ну-ну! Ты подумал, и тебе понравилось. Дальше что? Вавила, рожай быстрее!

– Че-его?

– Того! Ночь на дворе, а я человек семейный. Вернусь домой, жена спросит: где шлялся? И как оправдываться стану? Ведь ни фига не поверит, что я с дятлом время коротал, а не с какой-нибудь залетной кукушечкой.

– А не пошел бы ты, начальник?! Мало того что который год из меня кровь пьешь, так еще и глумишься!

– Ну, извини. Машинально с языка слетело. Виноват, был сейчас не прав.

– Ты, начальник, не сейчас – ты по жизни не прав. Короче, я отказываюсь.

– Та-а-ак… Курс прежний, ход задний. Даже не думай, друг ситный! Тема запущена, люди заряжены.

– Они убьют меня. Если узнают.

– Кто тебя убьет?

– Барон с Хрящом.

– Каким образом, если мы их обоих прихватим на этой хате?! Каждому по совокупности семерик маячит. И это самое малое.

– Все равно. Найдут способ. Перешлют на волю маляву – и привет.

– Да на фига ты им сдался?! Тем более я уже объяснял: если что, мы и тебя как бы подведем под задержание. Тогда у них и тени сомнения не останется, что палево не по твоей вине. Я и бумагу специальную отстучу.

– Какую бумагу?

– Из местной дежурной части. О том, что сигнал о проникновении в хату поступил от соседей по подъезду. И бумага эта будет засвечена – и Барону, и Хрящу. Сечешь поляну?

– Секу.

– А коли сечешь, чего менжуешь?

– А ты стопудово уверен, начальник, что все именно так и завертится? Как ты мне тут цветными мелками расписываешь?

– За точное количество пудов не скажу. Да и уверенность – это лишь полдела. Все остальное – удача.

– 50 на 50 – расклад хреновый.

– Оно как посмотреть. Тебя вон в свое время не очко сгубило, а всего-то двадцать два. Короче, прочь сомнения!.. Молчишь? Прекрасно, молчание – знак согласия. Когда думаешь с Хрящом пересечься?

– Завтра у Валюхи, на Маклина, в честь ейных именин гулянка намечается. Может, Хрящ там и нарисуется.

– Во-от! Отличный повод! За чужим хмелем всякое мелем… А что за Валюха?

– Да ты ее не знаешь. Крановщица новая, из «Мутного глаза».

– А, Валька Гуманистка? Знаю, конечно.

– Почему Гуманистка?

– Потому что сменщица ее, тетя Фрося, из расчета на пять кружек пива две чайные ложки стирального порошка сыплет. А Валька – всего одну… Ладно, Вавила, давай действуй. Завтра хорошенько погуляй на аменинах, а потом сразу мне отзвонись, как оно прошло. С учетом выходных – можешь смело жарить на домашний. Но в пределах разумного. Я к тому, что по ночам имею дурацкую привычку спать…

Глава вторая

– Владимир Николаевич! Просыпаемся!

Кудрявцев с усилием открыл глаза и увидел перед собой лицо проводницы Машеньки.

– Встаем-встаем. Прибыли. Ленинград.

– Как?! А сколько времени?

– Времени – строго по расписанию, – не сдержала ухмылочки проводница. Впрочем, тут же сочувственно добавила: – Я вам минералочки холодной принесла. Это Михаил Васильевич обеспокоился. За ваше самочувствие.

– А где он сам?

– Так ушел уже. Самый первый из вагона выкатился. И, между прочим, как огурчик.

– А, черт!

Кудрявцев спрыгнул с верхней полки, судорожно оделся, после чего сковырнул пробку боржому и жадно присосался к бутылке. Искренне в эту минуту сожалея, что не озаботился перед отъездом спуститься на этаж к химикам и разжиться антипохмельными таблетками. Секретнейшая, между прочим, разработка. И одна из тех немногих, что не во вред, а исключительно во благо человеку.

– Что, товарищ генерал, морген гутен не бывает?

В дверном проеме купе, насмешливо скалясь, стоял Яровой. Собственною персоною.

– Пашка! Здорово, чертяка!

Старые друзья синхронно шагнули навстречу и крепко обнялись.

Затем, расцепившись, взялись жадно рассматривать друг дружку.

– Забурел! Забурел, командор! Щечки наел, брюшко отпустил!

– Так чем нам, пенсионерам, еще заниматься? Это вам, в генералитете, по статусу положено быть стройными да поджарыми. Хотя, если начистоту, видок у вас, товарищ генерал, неважнецкий. Оно и понятно. – Яровой выразительно скосил глаза на столик. – С двух-то бутылок коньяка.

– С трех. Еще одна, пустая, под полку закатилась.

– Ого! А сколько ж, стесняюсь спросить, было певцов?

– Двое.

– Обалдеть! Не стареют душой ветераны. Да ты, Володька, пей-допивай свою минералочку-то. Хотя в подобном состоянии пивко всяко пользительнее. Кабы знал, захватил бы из дома «Жигулёвского».

Допивая боржоми, Кудрявцев продолжал разглядывать Пашу. Время его не пощадило: изъеденное морщинами одутловатое лицо, набрякшие мешки под глазами и обильная седина, почти целиком победившая былую чернь некогда шикарной шевелюры. В довершение к облику – оно, не брюшко, но самое натуральное брюхо. Кудрявцев был старше Ярового на несколько лет, однако в сравнении с ним, даже в нынешнем похмельном состоянии, выглядел чуть ли не плейбоем.

– Я пока на вокзал ехал, пытался подсчитать: это ж сколько мы с тобой не виделись? Получается, почти двадцать лет?

– Даже больше двадцати. С января 1942-го.

– Одуреть! Так, ты мне главное скажи: у тебя на сегодня какой распорядок?

– Да, собственно, никакой. Завтра, во второй половине дня, надо к вам на Литейный проскочить. Но это уже перед самым отъездом. А сегодня я в полном твоем распоряжении. Разве что с гостиницей определюсь.

– Никаких гостиниц! У меня на даче заночуешь.

– Так ты еще и дачник?

– И дачник, и огородник, и садовод, – с гордостью подтвердил Яровой. – А еще автолюбитель.

– Мужчины! Может, вы все-таки продолжите разговоры на перроне? – сунулась в купе проводница. – Состав вот-вот в депо двинется. Мне, конечно, не жалко, но…

– Нет-нет, красавица. Хоть наш бронепоезд и стоит на запасном пути, в депо нам пока не требуется. Володька, у тебя, кроме портфеля, еще какая поклажа имеется?

– Нет.

– Тогда двинули. Машина у меня на кругу. Правда, заранее извиняюсь, что не ЗИМ.

– Переживу как-нибудь. Кстати, портфель я еще в состоянии носить сам.

– Нет уж, дружище! Сделай такое одолжение – позволь раз в жизни за ручку генеральского ридикюля подержаться…

* * *

Как и договаривались, в одиннадцать Валера заехал за Бароном. За десять минут они домчались до вокзальной площади, где и расстались, условившись, что вечером Барон самостоятельно доберется до тещиного дома и снова заночует там. К немалому удовольствию таксиста, условие было подкреплено трешкой задатка.

На самом деле при идеальном раскладе Юрий не собирался проводить еще одну ночь в Перми, но, если бы до этого дошло, выбрал бы некий иной вариант ночлега. Валеру же он обнадежил сугубо по профессиональной, с годами выработанной привычке: негоже случайным людям выдавать творческие планы – так и тебе, и им спокойнее будет. Мало ли что? Человек предполагает, а мусора располагают.

За минувшую бессонную ночь в голове Барона сложился окончательный план действий. И теперь он принялся исполнять его строго по пунктам, двигаясь от простого к сложному. Для начала Юрий пошел на вокзал, отстоял в очереди и купил два билета до Ленинграда на прямой поезд: один на сегодняшний вечер, второй – на завтрашний, на тот случай, если все задуманное сегодня совершить не удастся. Затем направился в ближайшую сберкассу, где открыл сберкнижку на предъявителя и положил на оную восемьсот рублей. Оставив на карманные расходы полторы сотни рябчиков. Дальше предстояло то, что посложнее.

Спустившись на набережную, Барон догулял до павильона шашлычной, с террасы которой открывался изумительный вид на Каму. Несмотря на располагающую к чревоугодию погоду, клиентов здесь было совсем немного, а за стойкой откровенно скучал пожилой кавказец в грязном белом халате.

– Добрый день, кацо!

– Э-э-э… Какоэ там добрый? – скривился шашлычник. – Савсэм плахой. Да.

– А что так?

– Опять мяса не завэзли, да? Звэрье! Трэтий день выручка – кот нарыдал! Адно название – шашличная. Мэня бы в Тбилиси клиэнты давно самого на шашлик пакрамсали!

– М-да… Сочувствую.

– Вот. Газэту читаю. Щас, – кавказец нацепил на нос очки и уткнулся в номер местной «Звезды». – Щас… А, вот. «Пагаловье ската растет. Благадаря багатым лугам, харошым кармавым условиям и налычию рек нэподалёку ат пастбищ, Тагильская парода каров палучила ширачайшае распрастранэние в Челябынской, Пермскай и Свэрдловскых абластях». Понял, да?

– Не вполне.

– Парода – есть. Распрастранэние – есть. А мяса – нэт. Парадокс?

– Согласен. А что вообще имеется? На зуб положить?

– Пиво есть, да. Свэжее. Позавчэрашнэе.

– А посущественнее? Я вон смотрю, народ какие-то биточки жует?

– Э-э-э-э! – брезгливо отмахнулся шашлычник. – Так вэдь и мухи тожэ дэрьмо жуют? Кароче – дэло твае, но я не саветую. Эти, каторые жуют, они мэстные, привыкшые. А тебэ – не рэкамэндую. Такой маладой, красывый! Тебэ жэншин лубыт нада, а не дристать с газэтой. Правда?.. Я нэ название газэты щас сказал – вапрос!

– Вопрос ребром? – усмехнулся Барон. – Ладно, кацо, считай, уговорил. Давай тогда просто пару пива. Раз уж и в самом деле… позавчерашнее…

Заказав пиво, Барон вышел на террасу, занял самый дальний столик, положил перед собой вырванный из ученической тетради листок в клеточку, ручку и… задумался. Надолго задумался. В конечном итоге мучительно рожденный небольшой текст обошелся ему в шесть разорванных в клочья тетрадных листков-черновиков, в три, выпитые одна за другой, кружки «позавчерашнего» пива и в полпачки папирос.

Ольга! Милая, родная моя Олька!

Да, ты не ошиблась. Кровь, сердце и овечка не подвели – вчера, на мосту, это действительно был я. Твой непутевый брат Юрка. Который все-таки нашел тебя. Нашел, как и обещал тогда, страшной ленинградской зимой 42-го.

Прости, что поиски затянулись на столь огромный срок.

Равно как прости мое паническое бегство. Поверь, у меня имелись на то причины. Какие? Обязательно расскажу, когда буду готов и когда мы встретимся снова. А то, что наша новая встреча не за горами, – это факт. Теперь-то уж я тебя ни за что не потеряю.

Я знаю, у тебя и у твоей… новой мамы сейчас не самые лучшие времена. Поэтому отправляю деньги. Пока немного, но, надеюсь, в скором времени смогу выслать еще. Трать их безо всякого стеснения – они наши. Нашей с тобой оставшейся крохотной семьи Алексеевых – Кашубских. А теперь еще и Воейковых.

Если получится оказия в Москву, обязательно навести деда Степана. Ты, наверное, его не помнишь, но зато помнит он. Помнит, волнуется и любит тебя. Адрес и телефон можно выяснить в справочном, по имени Степан Казимирович Гиль (думаю, он один такой на всю столицу). И еще – обязательно подай весточку в Галич учительнице рисования Ирине Петровне. Она потеряла твои пермские координаты и страшно этим терзается. Кстати сказать, во многом благодаря ей я и смог отыскать тебя. Ирина Петровна – чудесная женщина, ты, Олька, держись ее.

Вот, пожалуй, пока и всё.

До, надеюсь, очень скорой встречи.

Люблю, целую. Твой непутевый брат Юра.

…

P. S.: Ты стала настоящей красавицей! И удивительно похожа на маму.

На нашу с тобой замечательную и несчастную маму.

21.07.1962.

Полчаса спустя на центральном почтамте Барон вложил тетрадный листок в сберкнижку и отправил ценным письмом на адрес Ольги.

Всё, теперь в Перми у него оставалось еще одно, самое последнее дело.

Убить дядю Женю. Всех делов-то…

* * *

Дача Ярового находилась у черта на рогах – на Карельском перешейке, в поселке Лосево, что в 80 километрах от города. Но место, что и говорить, шикарное: на высоком обрывистом берегу Вуоксы, почти в створе знаменитых порогов. И хотя пороги были созданы не природой, а имели рукотворное происхождение, мощь и стремительность потока не уступала диким порогам сибирских рек.

У Кудрявцева имелись свои, совсем не радостные, но дорогие воспоминания, связанные с этими местами. Воспоминания времен зимней войны. Непосредственно в боях за Кивиниеми – так, на финский манер, назывался в ту пору поселок – Владимир участия не принимал. Но вот двое его друзей входили в состав печально известного десанта, который 7 декабря 1939 года как раз здесь форсировал Вуоксу. Высадка была организована исключительно бездарно: без предварительной разведки, без изучения фарватера и состояния дна, без артподготовки и прочая без. Как результат: до северного берега из девяти понтонов добрались лишь четыре, остальные частью унесло вниз по течению, частью – потопили финны. Высадившиеся на берег бойцы, численностью не более роты, почти все погибли или попали в плен. И всех невернувшихся, как водится, записали в без вести пропавшие…

Переправа, переправа!

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…

– Отличные строчки, – подтвердил Яровой. – Да и вся поэма – в точку. Не добавить, не убавить.

Приятели сидели в саду, за грубо сколоченным столом, заставленным нехитрой холостяцкой снедью, и с высоты наблюдали за тем, как спортсмены-байдарочники сражаются с речными валами.

– А ты в курсе, что Твардовский сочинил их как раз в этих местах? И переправа – вот она, та самая? Точнее сказать, на сотню метров выше по течению.

– Первый раз слышу. А разве он?..

– В Финскую служил военкором. И стихотворение это написал под впечатлением рассказов о декабрьской высадке нашего десанта. Ну а уже после, чутка подработав, вставил в цикл о Теркине.

– Надо же! Век живи – век учись. А ты с ним знаком?

– С Александром Трифоновичем? Да, разумеется.

– И как он тебе? В смысле, как человек?

Кудрявцев задумался, подбирая формулировку:

– Отношение противоречивое. Если коротко: раньше я относился к нему лучше. Теперь, скажем так, есть нюансы.

– Понятно. Знаешь, а мне тогда, в 41-м, в первые месяцы твоей боровичской ссылки-опалы, Иващенко про твои финские подвиги рассказывал. Ты-то, помнится, все больше отмалчивался.

– Да какие там подвиги. Жив остался и причинное место умудрился не отморозить. Вот это, наверное, и было самым главным подвигом. А включили бы меня, как тех же Лёвку с Григорием, в состав этого, будь он неладен, десанта, и – привет. «Этой ночи след кровавый в море вынесла волна»… А Валентин Сергеевич, если не ошибаюсь, летом 42-го погиб?

– В июле. Ехал на совещание к Жданову, в штаб на Благодатной. А тут начался артобстрел, ну и… Эмку шальным снарядом в клочья разнесло. Тело по фрагментам собирали.

– Хотя бы не мучился мужик. Быстрая смерть, легкая… Давай, Пашка, помянем. Всех наших, кто не… Сергеича, Хромова, Савушку.

Яровой раскидал примерно по трети стакана.

Мужчины сдвинули их, помолчав секунду-другую, сосредоточенно выпили, выдохнули в кулаки.

– А про Михалыча так и не прояснилось? Где, чего, как?

– Нет, Паша. Все, что известно на сегодняшний день: в ноябре 42-го он, а с ним еще один партизан ушли в немецкий тыл с особо важным заданием. С которого обратно на базу не вернулись. Может, погибли. Может, в плен попали. Или – еще чего.

В эту секунду некая странная ассоциация мелькнула в мозгу Кудрявцева. Мелькнула, и тут же, махнув хвостом, исчезла. Оставив лишь послевкусие исключительной важности. Владимир мучительно потер виски, пытаясь вспомнить. Но нет. Как пришло, так и ушло. Вот оно, пьянство в формате «от зари до зари», староват он уже для буйных возлияний.

– Ты чего, Володька?

– Да так, накатило… А ведь я, Паша, был в их отряде. Всего сутки с небольшим, но был.

– Да ты что? Когда?

– В мае 42-го.

– И с Хромовым встречался?

– И с ним, и с еще одним тебе знакомым персонажем.

– Это с кем же?

– С Юрой Алексеевым. Сыном… – Кудрявцев сглотнул подступивший к горлу ком и сипло уточнил: – Елены Кашубской.

– Погоди! Я тебя правильно понял? Юра и Хромов были в одном партизанском отряде?

– Да.

– И Михалыч знал, что Юра – тот самый пацан?

– Поначалу не знал, но я ему рассказал. Я, собственно, в связи со всей этой историей по твою душу и приехал.

– Ах, даже вот как? – В интонации Ярового проскользнуло ревнивое. – А я-то, дурак, размечтался, что генерала нашего совесть на пару с ностальгией одолели. И он решил старого товарища повидать. Возомнил, понимаешь, о себе…

– Пашка! Кончай изображать обесчещенную девицу. Если для твоего самолюбия так комфортнее, будем считать, что я приехал совместить приятное с полезным.

– Не утешай меня без нýжды… Ладно, проехали. Выкладывай, что конкретно тебя интересует. Хотя нет, подожди, давай сперва еще по одной накатим. Чтоб вышеповеданное устаканилось.

– Не возражаю…

Приятели снова выпили. Собираясь с мыслями, Владимир распечатал очередную пачку болгарских. По въевшейся папиросной привычке долго и тщательно разминал сигарету.

– Знаешь, Пашка, самое удивительное в этой истории то, что ее персонажи – я, ты, Хромов, Юрка, Гиль – переплелись в столь запутанный узел, что выбраться из него не удается даже и по прошествии стольких лет.

– Вот прям с языка смахнул. Я тоже о чем-то подобном подумал.

– И это лишний раз доказывает, что каждое наше необдуманное действие несёт за собой последствия во много раз страшнее изначальной ошибки. Здесь я в первую очередь себя имею в виду.

– Брось. Ты же не виноват, что именно тебя тогда втянули в блудняк с тетрадями Гиля. Кстати, они вообще существовали или это миф?

– Существовали. Тетради хранились в тайнике у Алексеевых и сгорели в блокаду вместе с домом.

– Да ладно? Я ведь прекрасно помню, что после ареста в Москве Гиля в адресе на Рубинштейна проводили обыск.

– Значит, хреново проводили.

– Может быть. – Яровой задумался. – А согласись, любопытно было бы в них нос сунуть? Понять, из-за чего весь сыр-бор приключился. Ты у самого-то Казимирыча не спрашивал: что за крамолу он тогда понаписал?

– Старик отказался говорить на эту тему. Сказал, для него это слишком болезненные воспоминания. И вообще, после войны Гиль пересмотрел свое отношение к Сталину. Так что нынешние хрущевские закидоны для него – как серпом по причинному.

– Но, я так понимаю, держится?

– Та еще, старого лесу кочерга: скрипит, трещит, но не ломится.

– Ладно, бог с ними, с тетрадями. Тебя, я так понимаю, интересуют обстоятельства задержания Алексеева-младшего?

– Именно. Кстати, я захватил с собой копию протокола твоего допроса Юрки. Принести? Чтоб проще было вспомнить?

– Не нужно. Это дело я помню до мельчайших подробностей.

– Почему именно его?

– Потому что имелись в нем, как ты выражаешься, нюансы.

– Тогда давай от самой печки: откуда вообще всплыла тема с Алексеевым? Догадываюсь, что зачин «для проверки документов был остановлен подозрительный…» – это сугубо для прокурорских отписка?

– Правильно догадываешься.

– А с чего на самом деле началось?

– Началось? Хм… Знаешь, перед самой войной я занимался делом драматурга-сказочника Шварца. Слышал про такого?

– Разумеется. И, справедливости ради замечу, как раз сказочного у него мало. Все больше чистоганом реальность.

– Есть такое. Так вот, в записях Шварца я наткнулся на одну фразу. Столько лет прошло, а помню до сих пор.

– И что за фраза?

– Всегда несчастья начинаются с глупого. С умного – не начнется.

– Толково.

– Вот с твоим Алексеевым ровно так и произошло. В общем, если от печки: в ноябре 1942-го, выполняя некое ответственное поручение, Юрий перешел линию фронта и добрался до регулярных частей. Вернуться обратно в отряд, в силу обстоятельств, не получилось, и парня зачислили рядовым в состав стрелковой дивизии. Номера сейчас не вспомню, но в деле должен быть. Дивизия принимала участие в операции по прорыву блокады Ленинграда, после чего была переброшена на Свирско-Петрозаводский участок. Судя по всему, воевал парнишка неплохо. По крайней мере медаль имел. Ну а к августу 1944-го наши закрепились на финской границе и активные боевые действия в Карелии закончились, хотя отдельные стычки продолжались вплоть до середины сентября. Вот как раз в период этого затишья Алексеев был поощрен командованием 10-суточным отпуском и на попутках добрался до Ленинграда.

– И чего его туда понесло?

– А он и не собирался задерживаться в городе. Все равно родных не осталось, дом разбомбили. Могли, конечно, сыскаться какие-то знакомые из довоенной жизни, но Алексееву перед ними светиться было не с руки. Потому как… Ты в курсе, что он жил под чужим именем?

– Да. Василий Лощинин.

– Вот-вот, учащийся ФЗУ… Короче, сразу по приезде парень смотался на могилы матери и деда, прошвырнулся по центру и тем же вечером должен был сесть на поезд до Москвы. Где ни разу не был и которую мечтал посмотреть. Но – не посмотрел. Ибо черт его дернул сунуться в ресторан…

Ленинград, сентябрь 1944 года

Юрий обогнул скучающего перед входом в ресторан старорежимного вида деда-швейцара, прошел еще метров пять, снова скользнул взглядом по манкой вывеске и…

…И решительно повернул обратно. Считав его намерение, швейцар грозно упер руки в боки:

– Осади, служивый. Рядовому составу не положено. Только офицерам.

– Я знаю, отец.

– А чего тогда прешься, если знаешь?

– У меня поезд через два с половиной часа.

– Счастливого пути.

– Разреши, я быстренько чего-нибудь на зуб кину и сразу уйду?

– На вокзале буфет работает. Как раз успеешь.

– Оно понятно, что работает. Войди в положение, отец! Я третий год из котелка хлебаю. Знаешь, как хочется разок, по-человечески, с ножом и вилкой, из тарелки настоящей поесть. Удружи, а? Как ленинградец ленинградца прошу.

Швейцар понимающе посмотрел на Юрку и, смягчаясь, спросил:

– Медальку за что получил?

– За освобождение Петрозаводска.

– А лет-то тебе сколько, герой?

– Семнадцатый пошел.

– Э-эх! Сопля соплей, а туда же. Ресторан ему подавай! – больше для виду и порядку проворчал старик. После чего, понизив голос, зашептал:

– Ладно, дуй за мной. Только мышкой. Я тебя в дальнем уголочке посажу. Но учти! Если патруль с проверкой заявится, я скажу, что ты сам незаметно прошмыгнул. Не по злобе скажу – просто место терять резону нет.

– Договорились, отец! Спасибо тебе…

Уголок, куда швейцар разместил Юрку, хоть и оказался укромным, но имел один существенный недостаток: за соседним столиком гуляла компашка из двух штатских с дамами.

Да и фиг бы, как говорится, с ними, вот только…

Слишком уж шумно она гуляла. Так, что Юрка и не хотел бы, но невольно слышал все ведущиеся за столиком отвязные разговоры. Особенно усердствовал практически в дымину пьяный, долговязый, с неприятными белыми глазами «пиджак», которого дамы попеременно величали то Димочкой, то Димасиком.

Пока тот сыпал разного рода сальностями и скабрезностями, Юрка еще терпел. Хотя и морщился, ибо шуточки отпускались из разряда «битюговых». Но затем Димасик взялся травить байки из своего якобы исключительно героического прошлого. Дамы, понятное дело, реагировали охами и ахами. Юрку же после каждой новой услышанной подробности буквально колотило.

– И тогда я принимаю решение: брать эту сволочь в одиночку!

– Ка-ак?! Но ведь он же был с оружием?

– В том-то и дело, Зиночка. У него в руках вальтер, а у меня, извиняюсь, хрен. Да и тот – в штанах.

Барышни, как бы смущенно, прыснули.

– Ладно, думаю, семи смертям не бывать, и бросаюсь на него. И тут раздается выстрел.

– О господи! Попал?

– Кабы попал, мы бы с тобой, Марусенька, здесь не сидели, винцо не попивали… Кстати, Семен, кончай жрать. Почему посуда опять пустая? Раскидай! Короче: вот тут, у самого виска, пуля чиркнула. Ну да второго шанса я ему не оставил. Подскочил, вырубил и пистолет забрал.

– Димасик, ты просто прелесть!

– Погоди, Зиночка, это еще не конец истории.

– Ка-ак?

– А вот та-ак! Гляжу, из кустов еще трое поперли. Их там, оказывается, целая диверсионная группа была.

– О Господи! Жуть какая!

Здесь, не удержавшись, Юрка хмыкнул. Вышло довольно громко, так что «пиджак» услышал, обернулся и грозно уперся в него своими белыми глазами. Сдерживая смех, Юрка клятвенно сложил ладони домиком: мол, прошу пардона, молчу-молчу, продолжайте, очень интересно.

«Пиджак» побуравил его недобро-пьяным, затуманенным взглядом, а затем вернулся в исходное положение и продолжил:

– Но теперь-то я был с оружием. А потому решил: не-ет, шалишь, мы еще повоюем. И вдруг замечаю, что патронов-то в пистолете больше нет. А главное – и они, суки… дамы, прошу пардона!.. это понимают. А потому прут на меня в открытую, уже не таясь.

– И как же ты, бедненький?

– Щас дорасскажу. Только сначала давайте… – Пиджак взялся за фужер, и остальные последовали его примеру. – Предлагаю выпить за…

– За настоящих героев! За вас, мальчики!

– Вот спасибо, Маруся! Уважила!

Компашка шумно чокнулась, и все дружно выпили. Димасику очередная чарка встала колом: он громко рыгнул, с усилием надул щеки и…

…и в последний момент все же справился. Заглотнул и с видимым облегчением выдохнул. Закусывая, захрустел соленым огурцом.

– Димочка! И чем там все закончилось?

– Где?

– Ну, с этими, с диверсантами?

– А! Беру я тогда вальтера за ствол, размахиваюсь и швыряю первому в харю. Попадаю аккурат в нос и буквально слышу хруст сломанных костей.

– Ф-фу… гадость!

– Это не гадость, Зиночка. Это жизнь. Ну а сам падаю в ноги второму. Заваливаю его на землю, хватаю за горло и начинаю душить. Все едино, думаю, всех живыми не доставить. Возьму главного, и шут с ними – с остальными. Так в итоге и поступил. Хотя тот, который со сломанным носом, потом сапоги мне лизал. Умолял, чтобы я его, вражину, не кончал. Ага, щас! Собаке собачья смерть.

– Кошмар какой! Просто с ума сойти можно!

– Это точно! – не выдержав, предельно отчетливо брякнул Юрка. И вся компания синхронно повернулась на его голос.

– Ты чего щас сказал?

– Извините. Случайно вырвалось.

– Не нравится мне твоя улыбочка, сынок!

– Димочка, успокойся. Не приставай к солдатику!

– Вот-вот. Я вообще не понимаю, что этот солдатик здесь делает? Комендатура, блин, совсем мышей не ловит.

«Пиджак» встал из-за стола и, пошатываясь, подошел к Юрке.

– У тебя проблемы, сынок?

– У меня? Нет… батя. Это, похоже, у вас при задержании проблемы возникли. Кстати, а куда третий делся?

– К-к-какой третий? – не врубился «Пиджак».

– Вы же сами сейчас рассказывали, что на вас трое поперли. Из кустов.

Теперь уже в голос заржал второй штатский – который Семен. С чувством юмора оказался, оценил шутку. Но этот его хохот окончательно вывел из себя его приятеля:

– Ты, парень, похоже, неприятностей на голову ищешь? Так я могу устроить. На раз-два.

«Пиджак» сделал еще один шаг, от которого его повело-качнуло. Дабы удержать равновесие, он оперся о край Юркиного стола, отчего стакан с компотом опрокинулся и содержимое вылилось парню на штаны. Аккурат на «неудобное место». Юрка вскочил, схватил салфетку и начал затирать двусмысленное мокрое пятно.

– Видали? – заржал «Пиджак». – Солдатик-то обоссался со страху!

А вот это он зря. После столь обидных слов башку у Юрки снесло окончательно, и он, не задумываясь, несильно, но точечно заслал обидчику в ухо. Ну да пьяному и этого оказалось достаточно, чтобы отлететь на пару метров и приземлиться спиной на соседний столик.

Дамы в унисон завизжали, а тот, который Семен, бросился на Юрку с намерением поквитаться. И – понеслось…

* * *

– …Дальше всё как обычно. Шик, блеск, тру-ля-ля. Обедавшие в ресторане офицеры увидели, как гражданский накинулся на парня в форме и, понятное дело, посчитали долгом вступиться. Кто-то по ходу дела под горячую руку попался. Туда-сюда. Шум, возня, битье посуды, свисток заполошенный.

– М-да… Вот и покушал. С ножом и вилкой. Юный, блин, эстет.

– Всех троих доставили в ближайшее отделение милиции. Там изучили документы, поняли, что связываться себе дороже, и вызвали: за Алексеевым – патруль комендатуры, а за нашими – ответственного с Литейного.

– Так это что? Госбезопасность с дамами гуляла?

– В том-то и дело, Володя. Такое вот роковое стечение обстоятельств. А потом и часа не прошло, как они, обстоятельства, еще роковее стали…

* * *

В ожидании вызванных для разбора полетов отцов-командиров троица ресторанных дебоширов коротала время на лавке в предбаннике милицейского околотка. Под приглядом сидящего за своей конторкой дежурного.

Дежурный заполнял толстенный гроссбух и время от времени искоса посматривал на залетчиков, всякий раз неодобрительно качая головой. В какой-то момент он не выдержал и с редким для подобных присутственных мест сочувствием протянул:

– Да-а, мужики! Честно говоря, я вам не завидую.

Все еще не протрезвевший Димасик неопределенно булькнул в ответ. А вот его приятель Семен подошел к конторке и, оглядываясь на дверь, предложил негромко:

– Может, того, договоримся? Без протоколу? А ущерб мы оплатим.

– Извини, братишка, не получится. И рад бы, но не могу. По вашим епархиям звонки уже сделаны, люди за вами выехали.

– Ч-черт! – досадливо скривился Семен и, оборотившись, сердито высказал Юрию:

– А всё из-за тебя, пехотун!

– А может, из-за себя?

Дверь распахнулась, и в дежурку в сопровождении милицейского сержанта важно прошествовал суровый грузный мужчина в форме капитана госбезопасности. То был хорошо и печально известный Кудрявцеву и Яровому собственною персоною товарищ Синюгин. Человек, некогда самолично выезжавший на арест инженера-путейца Алексеева. Человек, непосредственно причастный к смерти Юркиного отца. О чем сам Юрка, слава богу, знать не мог. Узрев старшóго, Димасик подскочил с лавки, вытягиваясь в подобие фрунта. Вот только ноги при этом, для пущей устойчивости, расставил неуставно – широко, по-матросски. И со стороны сие смотрелось, мягко говоря, нелепо. Следом за Димасиком, нехотя, сугубо из уважения к мундиру, поднялся и Юрка.

– Прекрасно! – резюмировал Синюгин, брезгливо оглядев подчиненных. – Теперь точно все девки ваши. Станете им впаривать, как героически пострадали лицом и иными частями тела при задержании опасного преступника.

– Иван Иваныч, мы… э-э… – заблеял было Димасик, но, спохватившись, клацнул челюстями, гася выхлоп.

– Я еще с порога учуял, что вы – ни бе ни ме. Ладно, с вами после поговорим. – Синюгин переключился на Юрия: – Этот?

– Так точно, – подтвердил сержант. – Он самый.

– Эге ж. Мал клоп, да вонюч. Эка пацан вас уделал, любо-дорого. Документы?!

Дежурный выполз из-за своей конторки и подал Синюгину изъятые у Юрки армейскую книжку и отпускную бумагу.

– Та-ак. Лощинин Василий. 368-я стрелковая дивизия, рядовой. Как очутился в Ленинграде, рядовой Лощинин?

– Отпуск получил. На десять суток.

– Вот теперь свои десять на губе и просидишь, – откомментировал дежурный.

– О-отпуск? Это за какие такие заслуги?

– Там написано.

Синюгин развернул четвертушку казенной бумаги, пробежал глазами.

– Герой, значит? А ты в курсе, герой, что рядовому составу запрещено посещать рестораны? Сержант, не стой столбом, оформляй этих двоих ухарей на меня.

– Извините, тащ-капитан, без указания своего начальника не могу.

– Так пригласи сюда своего начальника! Да поскорее, у меня времени в обрез… Так ты в курсе, боец Лощинин?

– В курсе.

– И тем не менее?..

– Да.

– Прекрасно. А знаешь ли ты, герой, что я запросто могу тебя арестовать и привлечь к ответственности за покушение на сотрудников органов госбезопасности?

– Да вы что, товарищ капитан! – вскинулся дежурный. – Какое покушение? Ну зашли мужики в ресторан, выпили, повздорили слегка. Обычное дело. У нас здесь таких каждый день мешками приносят. По причине ресторанной близости.

– А вашего мнения вообще никто не спрашивает. Я доступно излагаю?!

– Так точно, – потускнел, сдулся дежурный.

– А как я должен был догадаться, что товарищи из органов? – сухо поинтересовался Юрка. – Они мне не представились, формы на них не было.

– Ты мне тут не дерзи, герой. А то ведь я и в самом деле могу осерчать… Во-от, то-то же.

Последняя реплика Синюгина явилась реакцией на гримасу неподдельного, на грани ужаса, потрясения, отчетливо обозначившуюся на Юркином лице, которую капитан ошибочно воспринял на свой счет. На самом же деле в этот момент Юрка вперился за спину гэбэшника. Туда, где в данный момент обозначились сержант и высвистанный им начальник отделения.

Да-а, это очень хорошо, что Юрка не знал, кто такой Синюгин и какую роль он сыграл в трагедии их семьи. Но сейчас было бы куда лучше, кабы он не знал зашедшего в дежурку человека. Ибо был им не кто иной, как участковый с улицы Рубинштейна дядя Костя, за годы войны дослужившийся до должности начальника отделения милиции. К слову, последний испытал отчасти схожие с Юркиными эмоции. Вот только изначальное потрясение у него тут же сменилось радостным воодушевлением:

– Алексеев!? Юрий?! Живой?! А ведь мы тебя всем двором давно похоронили!

Юрка обреченно закрыл глаза, поняв, что… всё, засыпался. Он глубоко вдохнул воздух и попытался успокоить трепещущее сердце. На ум невольно пришли слова покойницы бабушки: «Когда обстоятельства сильнее человека, порой лучше смириться». Тем временем Синюгин, с ходу считав тему (что и говорить – профессионал), демонстративно убрал Юркины документы в нагрудный карман и не без яду уточнил:

– Значит, говорите, Юрка? Алексеев? Прекрасно. А вы не ошибаетесь?

– Разумеется, Юрка! – радостно захлебываясь, подтвердил экс-участковый Антонов. – Я ж его вот с таких вот… – он показал рукой, с каких именно, – знаю. Я ж до войны как раз на их участке…

Только теперь срисовав страдальческое выражение лица парня, дядя Костя начал что-то такое соображать:

– А… а что здесь? Может, я чего-то… не того?

– Всё того. Очень даже того, – успокоил Синюгин. – Телефончик мне дай. – Дежурный протянул аппарат, и гэбист набрал номер: – Мартынюк? Синюгин говорит. Срочно пришли в отдел милиции двух сопровождающих. С оружием. Да-да, в тот самый отдел.

Капитан положил трубку и довольным взглядом обвел понурых подчиненных:

– Ну что, орёлики? Не было бы счастья, да несчастье помогло?

– Товарищ капитан госбезопасности, – подал голос по-прежнему не врубающийся в происходящее дядя Костя. – Может, вы все-таки объясните, что здесь происходит?

– Объясню. Только не сейчас. И в другой обстановке.

Синюгин уставился на Юрия и фальшиво-сочувственно поцокал языком:

– И это еще раз доказывает, что распоряжения комендатуры следует исполнять неукоснительно. Верно, боец Лощинин? Или все-таки Алексеев?

* * *

Заплатив по счету в шашлычной, Барон посетил места общего пользования.

Здесь, запершись в кабинке, он достал из чемоданчика палевого окраса бутафорские и исключительно пошлые на вид усишки, по случаю приобретенные в магазине «Маска», что на Невском. Заученным движением укрепил их над верхней губой, выждал несколько минут (для полного схватывания), подергал за кончики – все нормально, встали как родные. После этого натянул по самые брови кепку-трехклинку, а кухонный нож переложил во внутренний карман пиджака. Выйдя из кабинки, проходом осмотрел себя в зеркале – не бог весть что, но для провинциальных полевых условий, в принципе, сойдет. И нож, и кепку Барон подрезал в домике тещи таксиста. Но, учитывая, что Валера получил от него полновесную трешку, о мелкой краже в данном случае речи идти не могло.

День стоял субботний, и это было весьма кстати, так как места работы Самарина Барон не знал. Но сегодня, на худой конец – завтра, имелись все шансы застать его дома. Телефон Самариных был обозначен на квитке, накануне полученном в местной горсправке. Поэтому Барон добрел до ближайшего таксофона и, настроившись на разговор, набрал номер. Держа в голове сразу две легенды: одну – на случай, если на звонок отзовется кто-то из домочадцев, другую – если трубку снимает сам хозяин.

– Алё? – голос принадлежал подростку лет двенадцати-тринадцати. «Сын от второго брака», – догадался Барон.

– Добрый день. Я могу услышать Евгения Константиновича?

Пауза-тишина в ответ. Затем:

– Подождите, пожалуйста. Я сейчас маму позову…

Секунд через десять в трубке раздался женский голос:

– Слушаю вас.

– Добрый день. Я бы хотел переговорить с Евгением Константиновичем.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Меня зовут Геннадий Кириллович.

– А вы, извините, по какому вопросу?

– Я его бывший коллега. По работе.

– Это, видимо, еще по стройтресту?

– Точно так. Последние несколько лет живу и работаю в другом городе. В Перми нынче проездом. И вот, по старой памяти, хотел повидаться.

– То есть вы не в курсе нашей ситуации?

– Нет. А что случилось?

– Дело в том, что Евгений Константинович болен. Уже почти полгода как.

– Полгода? Значит, что-то серьезное?

– Да. Очень.

– Он в больнице?

– Нет. Проходит курс амбулаторного лечения на дому.

– Печально. С вашего позволения я бы навестил его? Все-таки столько времени не виделись. И бог знает когда я теперь окажусь в Перми.

– Ну хорошо. По распорядку дня с четырех до шести у него прогулка. Так что подходите часикам к семи. Запишите адрес.

– Если вы по-прежнему живете на Советской, то я в курсе. Доводилось разок побывать.

– Вот как? Странно, что я вас не помню.

– В тот раз мы сидели сугубо в мужской компании.

– Понятно. Тогда ждем вас к семи.

– Благодарю. До вечера…

Барон вышел из телефонной будки и задумался: «Человек тяжело болен, тем не менее может позволить себе ежедневные двухчасовые прогулки. Странно». Но, с другой стороны, подобная педантичность могла облегчить дело. Учитывая, что в квартире находились как минимум двое потенциальных свидетелей, лучшим вариантом считалось перехватить Самарина на улице, на подходе к дому.

Часы показывали четверть пятого, однако Барон сразу выдвинулся на Советскую, чтобы непосредственно на месте определиться, где проще и эффективнее привести в исполнение смертный приговор.

* * *

– …Оно, Пашка, всё так. Только я ответственно могу заявить, что особого криминала в том, что Юрка жил под чужим именем, нет. Просто на момент, когда он попал в партизанский отряд, иных удостоверяющих личность документов, кроме как удостоверения Лощинина, у него на руках не было. А ксиву эту Юрий нашел в вещах погибшего знакомого. На пару с которым прорывался из блокадного Ленинграда.

– Хорош знакомый, ничего не скажешь, – проворчал Яровой. – А ты в курсе, откуда у этого знакомого, у Гейки, ксива взялась?

– В курсе. Он поднял ее на квартире профессора Лощинина, на которую со своей шайкой совершил налет в марте 1942 года.

– И на всё-то у вас, товарищ генерал, ответ имеется. Даже неинтересно.

– Ответы у меня, увы, далеко не на всё. Но в данном конкретном случае общая картина мне теперь более-менее понятна.

– А вот мне до сих пор непонятно одно: по какой такой причине парень из приличной семьи поддался на уговоры малознакомого уголовника и пошел за ним паровозом? У Юрки ведь к тому времени работа была, карточка рабочая. Опять же сестру сумел отправить. Конечно, блокадная жизнь не сахар, но ведь и рывок – авантюра. Шансы выбраться из города были минимальными. Да и в случае благоприятного исхода потом тоже надо было где-то жить, что-то жрать.

– А ты у него самого за это не поинтересовался?

– Спрашивал, причем неоднократно. Но этот момент Юра старательно замалчивал.

– Что ж, если тебе, Паша, до сих пор, как ты говоришь, интересно, пожалуй, я могу объяснить причину старательного замалчивания.

– О как? Давай, удиви меня в очередной раз.

– Юрий решился на побег с Гейкой после того, как совершил в Ленинграде убийство.

– Да ладно? – оторопел теперь уже Яровой. – Не может быть!

– Может, Паша. В этой жизни, как учит нас жизнь, может быть абсолютно всё.

– Значит, все-таки провел меня? Вот стервец. А ведь я ему, Володя, поверил. Поверил, что нет на парне уголовки. А поверив, чем смог – помог. Да, дела… – Яровой потянулся за бутылкой. – Блин! Лучше бы и не спрашивал. Потому как чертовски обидно теперь. Да, и кого же он убил?

– Меня, – невозмутимо ответил Кудрявцев. – Помянем?

Ленинград, март 1942 года

Тяжелый пистолет оттягивал карман, ударяя в бок при каждом шаге, но для Юрки это незнакомое доселе ощущение было только в плюс. Он шел, упиваясь недолгим статусом вооруженного человека, и выражение неподдельного восторга само собой обозначалось на его скуластом, обтянутом обветренной кожей лице.

– И как ощущение?

– Здорово.

– Ствол – штука такая, – авторитетно, со знанием дела подтвердил Гейка. – Как первая баба. Разок попробуешь, потом ни в жисть не откажешься.

– А что? У тебя уже… было?

– Да сто раз.

– Так уж и сто?

– Может, чуть поменьше, конечно. Но все равно, до фига. Ты гляди, поаккуратнее с ним. Заряжен.

– Ладно…

Когда мальчишки добрались наконец до квартиры, Юрка завел окоченевшего Гейку в бабушкину комнату, усадил на кровать и запеленал словно маленького в несколько слоев одеял. С дровами были проблемы, но ради такого случая и на правах гостеприимного хозяина Юрка решил пожертвовать несколькими томами Брокгауза и Ефрона, отложенными на черный день. Из остававшихся в квартире книг эти были самые нажористые.

– Сиди, отогревайся. А я книжки принесу, для растопки.

– Чего? И печка будет?

– Само собой.

– О, поперли козыря!

– Знаешь, на кого ты сейчас похож?

– Знаю. На пингвина. У них тоже вечно хрен отмороженный.

– Да нет, ты просто копия капусты.

– Чего я?

– Я говорю: сто одежек, и все без застежек.

Юрка вышел в коридор и на ощупь двинулся в гостиную. Проходя мимо двери бывшей родительской спальни, он вдруг отчетливо услышал нечто похожее на слабый стон. От неожиданности Юрка вздрогнул и застыл на месте. Рука невольно сунулась в карман, где лежал пистолет, который он не успел вернуть Гейке.

Стон повторился, теперь отчетливее. Юрка достал пистолет, тихонечко, на цыпочках, зашагнул в комнату и напряженно всмотрелся в темноту. На родительской кровати лежал военный. В шинели, сапогах и в армейской шапке с опущенными ушами. Негромкое его похрапывание снова прервалось неким подобием стона и снова столь же резко оборвалось. Видать, снилось человеку что-то нехорошее, недоброе.

Стараясь не дышать, Юрка подошел ближе – и тотчас отпрянул назад, ибо на кровати лежал Кудрявцев. Это было так же невероятно, как если бы в своем доме Юрка застал спящего фашиста. Впрочем, сейчас и тот и другой для него по сути были равнозначны: что фашист Ганс, что чекист дядя Володя. Вспомнив о пистолете, Юрка поднял руку и прицелился. Мушка запрыгала, потерялась на черной шинели.

– Просыпайся, гад! – приказал он срывающимся на фальцет голосом. – Я не хочу убивать тебя спящим.

Кудрявцева подбросило на кровати, как от разрыва снаряда.

Даром что спросонья, он опознал Юрку много быстрее.

– Юрий? Ты?! Живой?! Э-э-э… Юра! Убери пистолет. Это тебе не игрушка, слышишь?

– За отца, за маму, за бабушку, за деда Степана, – начал зачитывать приговор Юрка. – За всех, кто по твоей вине погиб, приговариваю тебя к высшей мере наказания.

– Юра, подожди! Не дури, слышишь? Давай поговорим как мужчина с мужчи…

В пустой квартире выстрел прозвучал оглушающе громко, а тяжелый пистолет дернулся, вырываясь из руки. Юрка стрелял первый раз в жизни, да еще и в живого человека, а потому не сразу уловил связь между выстрелом и тем, что произошло. Но нетрудно догадаться, что попасть в столь крупную мишень с нескольких метров смог бы и слепой. Страшась увидеть результаты рук своих, парень выскочил из спальни и, натыкаясь на стены, кинулся в комнату, к Гейке. А тот, ошарашенный невесть откуда раздавшимся выстрелом, неуклюже пытался выбраться из одеяльного кокона.

– Алё! Кто стрелял?

– Я.

– Вот ведь придурок! А на кой?

– Я. Убил. Человека, – отрешенно отозвался Юрка. После этих с трудом давшихся ему слов он опустился на пол и заревел. В свою очередь Гейка, скорее изумленно, нежели испуганно, уставился на приятеля:

– Так, еще раз? Чего ты сейчас сказал?

– Я убил человека, – размазывая слезы по щекам, всхлипывая, повторил Юрка. – Владимира Николаевича.

– Зашибись. А кто такой Владимир Николаевич и откуда он здеся взялся?

– Не знаю. Откуда. Просто спал. Он… он из госбезопасности.

– ОТКУДА?!

– Чекист.

– Плева-а-ать в мои карие очи! – Гейка схватился за голову. – Ну всё: «Подъем!» – сказал котенок, когда его понесли топить. Да-а-а… Это я удачно в гости напросился. И за что ты его… шлепнул?

– Вендетта, – глухо пояснил Юрка.

– Че-его?

– Слово такое. Кровную месть означает.

– Обратно зашибца! Юрец, ты ж у нас вроде как русский, а не абрек какой? Даже у моих соплеменников этим делом давно никто не промышляет. А уж тем более… Это ж надо додуматься – чекиста мочкануть. Ты понимаешь, что это однозначно стенка?!

– Понимаю.

– Ну и дурак, коли понимаешь, – огрызнулся Гейка, слегка успокаиваясь. И то сказать: влетал он по жизни и не в такие ситуевины. Да, отправлять к праотцам гэбистов до сих пор не доводилось. Но того же немецкого диверсанта они с парнями завалили так, что любо-дорого.

– Слышь, убивец! Волыну верни.

Юрка молча протянул пистолет. Убедившись, что еще четыре патрона в загашнике имеются, Гейка окончательно взял себя в руки:

– Да не реви ты как баба. Мочканул и мочканул, чего уж теперь. Пойду гляну. Как оно там у вас… сладилось.

* * *

Гейка отсутствовал минут пять. Когда он вернулся в комнату, подсвечивая себе дорогу фонариком, Юркина истерика почти прекратилась.

Фонарик оказался не единственным трофеем: Гейка достал из карманов и вывалил на кровать две банки тушенки, полбуханки хлеба, нечто упакованное в газетный кулек и пачку махорки. Как бы демонстрируя: по-честному делить станем, я ничего не скрысил.

– Юрец, зырь, сколько хавчика!

– Ты что? В его вещах рылся?

– А чего такого? Я ведь только жратву забрал. Ну и фонарик в придачу. А бумаги там всякие, документы, что в вещмешке лежат, так я к ним даже не прикасался. И в карманах евонных не шарился. На фиг надо. А вот харч покойнику все равно ни к чему.

– Покойнику? – ужаснулся Юрка. – Так он точно? Умер?

– Лежит в кровище, не шевелится. Вроде не дышит. А пульс ему щупать и глаза закрывать лично я не подряжался. Коли есть охота, ступай сам и проверяй… Юрец, я так меркую, что теперь, когда у нас жратва имеется, без вариантов из города валить надо. Обоим. Иначе даже наколка со Сталиным на грудях не поможет. Правый висок – пожалуйте бриться.

– А причем здесь Сталин и правый висок?

– Долго объяснять, забудь. В общем, решай: или ты со мной, или делим продукты и разбегаемся. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь.

– Я с тобой, – шмыгнул носом Юрка.

– Не ссы, братан, я тебя из города выведу и на большую землю в лучшем виде доставлю. Гейка Равилов за базар отвечает. Веришь или сомневаешься?

– Верю. Только… А куда потом-то?

– В Москву рванем. У меня там дядька двоюродный обретается.

– Так он же, наверное, на фронте сейчас?

– Ага, пойдет он на фронт, как же. Ищи дурака! – усмехнулся Гейка и с гордостью добавил: – Дядя Халид, он на Дорогомиловке всеми окрестными ворами и жиганами заправляет. В авторитете человек, большую силу имеет… Хочешь в Москву?

– Мне все равно куда, – безразлично отозвался Юрка.

– Тогда завтра ближе к ночи и стартуем. Сутки здесь отсидимся, отогреемся и…

– Не-ет. Я не могу здесь сутки. Рядом с…

– Ты чего, покойников боишься, что ли?

– Я правда не могу. Честное слово.

– И чего теперь? Прикажешь сызнова на улице пережидать?

– Почему на улице? В другой квартире переночуем.

– Ни фига себе! И сколько же у тебя по Питеру всего малин? – Гейка снова стал распихивать продукты по карманам.

– Каких малин?

– Тьфу ты! Я говорю: хата твоя далеко отсюда?

– Возле Волкова кладбища.

– Понятно, два лаптя по карте.

– Зато там дрова есть. Только вчера с работы принес.

– Черт с тобой, пошли. Раз уж ты у нас такой… суеверный. Убивец хрустальных люстр. И чекистов.

– Прекрати, пожалуйста! – страдальчески попросил Юрка.

– Ладно. Пусть будет коротко и ясно – просто «убивец». Да не дрейфь ты, братан! Раз уж до сих пор на твою пальбу не сбежались, значит, считай, пронесло. Хату на ключ закроешь – и вся недолга. На дворе такие морозы стоят, что покойник всяко не завоняет.

Реакция на последнее авторитетное суждение юного жигана последовала незамедлительная: Юрка тотчас согнулся в три погибели и стравил. Хотя казалось бы: с чего? А главное – чем?

Едва за покинувшими квартиру парнями захлопнулась входная дверь, Кудрявцев приподнялся с кровати, с усилием поменяв положение тела, сел, упершись спиной в стену. Скрипя зубами от боли в раненом плече, высвободил левую руку из рукава шинели, густо пропитанного кровью. Сейчас самое главное было приостановить кровотечение. А потому, немного отдышавшись, он сгреб подушку, стянул с нее наволочку и принялся рвать ее на полосы, активно помогая здоровой руке зубами. Смастерив подобие жгута, приступил к перетяжке, предварительно сверившись с часами, – оставлять конечность затянутой более полутора часов нельзя, чревато омертвением.

Покончив со жгутом, не с первой попытки Кудрявцев засунул руку обратно в рукав шинели и, отдохнув пару минут, осторожно встал на пол. Пошатываясь, добрел до распотрошенного, заметно полегчавшего вещмешка, порылся в нем и сердито выдохнул:

– Вот ведь засранцы, все продукты подчистую потырили. Хорошо, документы не взяли, а то бы меня второй раз расстреливать взялись. Хоть это и противоречит уставу… М-да… Вот тебе и мальчик из интеллигентной семьи. Щенок щенком, а брешет по-псиному. Однако молодец парень, далеко пойдет. Если, конечно, не заблудится по дороге.

Кудрявцев забросил вещмешок за правое плечо и, максимально экономя силы, направился к двери. Неожиданно взгляд его уперся в стену, на которой с прежних мирных времен продолжал висеть семейный фотографический «иконостас». Кудрявцев дотянулся до рамки с карточкой Елены, шарахнул ее об угол стола, разбивая стекло, достал портрет и, сложив вчетверо, сунул в карман шинели.

Это был последний визит Владимира в адрес на улице Рубинштейна. Полторы недели спустя, в результате прямого попадания авиабомбы, «родовое гнездо» Алексеевых – Кашубских будет погребено под обломками здания постройки середины XIX века. Словно финаля историю этой несчастной семьи и ее роковой фамильной тайны.

* * *

У подъезда на лавочке сидел разбитый параличом старик. Его вялые, бесчувственные руки покоились на коленях, как у прилежного первоклашки, а неподвижный взгляд был уставлен вглубь двора, поверх голов копошащейся на детской площадке малышни. Старик словно бы силился разглядеть там нечто необычайно важное, но ему никак не удавалось сфокусироваться. Так отныне гулял Евгений Константинович Самарин. С четырех до шести. И лишь в хорошую погоду.

Узнать в старике напыщенного самовлюбленного кладовщика дядю Женю из далекого ленинградского детства было решительно невозможно. По крайней мере Юрий не смог. Он так бы и прошел мимо, едва скользнув взглядом по согбенной инвалидной фигуре, если бы не руки. А именно – безымянный палец правой руки старика, на котором красовался перстень-печатка, некогда принадлежавший профессору Кашубскому. Дедов перстень. Тот самый, что вместе с другими ценностями ушел в качестве оплаты за вывоз Ольги из блокадного города.

На площадке резвились, пищали дети. В беседке гремели костяшками домино мужики. Из распахнутого на первом этаже окна доносилось зыкинское «на побывку едет молодой моряк». Барон молча стоял, почти нависая над стариком. А тот, погруженный в себя, продолжал неподвижно смотреть в одну, лишь ему ведомую точку, не обращая внимания на возникшую помеху. Физическое состояние Самарина сейчас вполне можно было уподобить незавидному положению человека, на шею которого накинута петля, а сам он стоит на табурете на кончиках пальцев. И шея болит нещадно, и онемевшие пальцы уже не слушаются, но и умирать не хочется. Страшно.

Оценив ситуацию, Барон принял непросто давшееся ему решение: смертный приговор в исполнение приведен не будет. Во-первых, слишком легко. Все равно что курицу зарезать – никакого морального удовлетворения. А во-вторых, при нынешних раскладах удар ножом в грудь мог быть расценен как акт милосердия. А Барон не собирался оказывать Самарину подобную добрую услугу.

– Узнаёшь меня?!

Самарин поворотил голову на голос и непонимающе уставился на Юрия.

– Да ты повнимательнее, повнимательнее вглядись. Ну?! Или мартышка к старости совсем слаба глазами стала? А, дядя Женя?

– Ю-ю-ю-ю-ю-ю-юр-р-р-р-ра?

Похоже, один только дар речи и сохранился в этом почти мертвом теле.

– Ай, молодец! Припомнил. Ну здравствуй, старый друг семьи. Как поживаешь? Впрочем, можешь не отвечать. Вижу, что здоровьице оставляет желать.

– Ю-ю-ю-ю-юр-р-р-р… р-ра-а-а… Я-я-я…я-я… Н-н-не-е…

В своем испуганном лепетании Самарин выглядел настолько жалким, что никаких иных чувств, кроме брезгливости, в эту минуту Юрий не испытывал.

– Это тебя, дядь Жень, боженька покарал. Жаль, поздновато награда нашла героя. Как перстенечек дедов? Все эти годы ручку не жег?.. Боюсь, не жег. Потому что для таких, как ты, стыд не дым – глаза не ест.

Юрий перехватил сухую, почти невесомую стариковскую кисть и сильным резким движением вывернул с пальца перстень. Как пробку штопором.

– Что, больно? А тогда, двадцать лет назад, не было больно? Когда ты девочку пятилетнюю в Галиче на станции бросил?

– Я-я-я-я…я-я-я н-н-н-не-е… Она с-с-с-са-ам-м-м-ма от-т-тс-с-с-ст-т-тала…

– Я, дядь Женя, шел сюда с окончательным и бесповоротным намерением прирезать тебя. Как хряка перегулявшего. Но я не стану этого делать. Потому что для тебя это было бы избавлением. Опять же, говорят, мученический конец способен часть грехов списать. Я в это, разумеется, не верю, но… мало ли. Так что дохни сам. Мне приятно будет сознавать, что подыхать ты будешь медленно и мучительно. Беспомощным и под себя ходящим. Не будет тебе хорошего конца. Не заслужил.

Барон осмотрелся по сторонам и достал нож.

– Н-н-н-не-е… нан-н-на-ад-д-д… Ю-ю-ю-юр-р-р… п-п-по-о-ож-ж-ж… я… н-н-не-е-е…

– А пока ты, дядя Женя, еще не совсем из ума выжил, оченно мне желательно, чтоб ты каждый божий день меня и Ольгу вспоминал. А чтоб лучше помнилось, я тебе засечку сделаю. Узелок на память.

Молниеносным горизонтальным движением Барон чиркнул кончиком лезвия по лбу Самарина, оставив неглубокую, но длинную борозду. Похоже, старик даже не почувствовал боли, лишь жалобно взвизгнул и обмочился.

– А это – для дезинфекции, – Юрий плюнул Самарину в лицо, убрал нож и подхватил с земли чемоданчик. – Счастливо оставаться.

Барон торопливым шагом пересек двор и скрылся в арке: всё, с делами в Перми было покончено. А на площадке всё так же резвились, пищали дети. В беседке продолжали греметь костяшками домино мужики. В распахнутом на первом этаже окне на смену Зыкиной заголосил Кобзон. А у подъезда на лавочке беззвучно рыдал разбитый параличом старик. С окровавленным лицом и мокрыми штанами.

* * *

– …И далее вы взялись крутить парня на убийство Лощинина с последующим присвоением документов и биографии?

– Да. А поскольку после смерти Иващенко моим начальником стал прощелыга Синюгин, дело расписали мне. Вот теперь и понимай как хочешь – судьба это или случайность?

– Слушай, а с какого перепуга Алексеева вообще взялась госбезопасность крутить? Ведь это сугубо милицейская подследственность?

– Профессор Лощинин некогда имел отношение к разработкам систем радиолокационного опознавания, поэтому Синюгину грезилось увидеть за налетом нечто более масштабное. Даже несмотря на то, что профессор впал в старческий маразм еще до войны и по этой причине даже не был включен в списки подлежащих эвакуации особо ценных научных кадров. Но, разумеется, никакой диверсии-шпионажа там и рядом не стояло. Заурядный разбой.

– Ни фига себе, заурядный! Три трупа.

– Согласен, многовато. Обидно, что живьем тогда никого захватить не удалось. Потому что пацанов явно кто-то очень непростой на профессорскую хату навел. Много там разного антиквариата хранилось, даже оригинал Айвазовского имелся. Но – тут уж ничего не попишешь. Облаву на парней милицейские устраивали. И уж так им эта банда осточертела, что в итоге сработали беспощадно, но непрофессионально.

– Мы с тобой как-то отклонились от Юрки.

– А что Юрка? Когда диверсия отпала, Синюгин взялся настаивать, чтобы парень получил полновесное за убийство. Тем более сын врага народа. Яблоко от яблони, все дела… Но я сумел переквалифицировать на соучастие.

– И как же тебе это удалось?

– То, Володя, история долгая. Я к тому, что такие погоды на дворе стоят, а мы за столом киснем. Может, возьмем паузу и до речки прогуляемся? Окунемся? Что думает об этом комиссар?

– То же, что и командир.

– Правильно думает комиссар!.. Не-не, ничего не трогай, оставь как есть. Вернемся – продолжим.

– Пашк, у тебя здесь, часом, телефона нет?

– Обижаешь! Чекист бывшим не бывает, а потому всегда должен находиться в режиме доступа. Тебе позвонить нужно?

– Не сейчас, вечерком закажешь межгород с Москвой? Мне должны там кое-какую информашку подсобрать.

– Без проблем. Только на фига тебе межгород? Выйдем на дежурку, и они по своей линии подключат. Думаю, цельному генералу с Лубянки не откажут?..

Глава третья

Гульба по случаю именин труженицы пивного общепита Валюхи хоть и проистекала с предсказуемым размахом, но была омрачена паскудными событиями завершающейся недели. В начале которой мусора повязали Зойку Графиню, сыскав у нее на хате вещички с налета на Канонерском, а затем, с некоторым опозданием, до честнóго народца добралось известие об аресте Бельдюги. За второе более иных прочих собравшихся кручинился Хрящ. Никак не ожидавший, что судьба-злодейка именно теперь, после столь фартового обноса, организует столь же гнусную подлянку.

Хотя товара на квартире директора обувной фабрики они с Бароном подняли достаточно, с наличностью получилось негусто. Вся надежда была как раз на Бельдюгу, клятвенно пообещавшего реализовать барахлишко в максимально короткие сроки и по исключительно божьей цене. И – на тебе! Мало того что сам спалился, так еще и кодла его, с бору по сосенке собранная, тут же, по-тихому, из города свалила. И где их теперь искать – одному черту известно. Оно конечно, Бельдюга – человек надежный, проверенный. Из тех, кто скорее чужое на себя возьмет, чем своих сдаст. Но то – утешение слабое. Как ни крути, а гоп-стоп на канале Грибоедова, получается, вхолостую сработали – на колу мочало, начинай сначала.

А тут еще и Барон куда-то запропастился. Если и он, до кучи, в какой блудняк угодил, пиши – караул… Хрящ опрокидывал в себя за стаканом стакан, рассеянно прислушиваясь к разгульному гомону, и размышлял: может, при таких раскладах и ему на время покинуть город Ленина? Но на какие тити-мити жить? На столовское трехразовое, конечно, хватит. Но хочется-то – кабацкого.

В какой-то момент из клубов табачного дыма материализовался Вавила, плюхнулся рядом и, обдавая кисло-чесночным дыханием, зашептал:

– Хрящ, потолковать бы?

– Об чём?

– Хорошая маза есть. Козырно обставить можно.

– Кто ж об деле на хмельную голову толкует? Выбрал место.

– Так тебя в другое время не застать. Ты ж лёжки меняешь как пес шелудивый: там пометил, сям пометил, откусил – отбежал.

– А ты никак собачить меня вздумал?

– Да ты что?! Это я так, типа образно выразился. Может, выйдем на балкончик? Потолкуем?

– Экий ты мгновенный.

Борясь с подступившей тошнотой, Хрящ натужно сглотнул. Прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям: вроде отпустило.

– Ладно, шут с тобой. Пошли.

Хрящ поднялся и неуверенным шагом двинулся из комнаты. Следом, с видом профессионального заговорщика, засеменил Вавила.

– Вы куда, мальчики?

– Куда-куда? На кудыку с балкона харкать. Раскудахталась, курва!

– Мы сейчас вернемся, Валюша. Айн момент…

На самом деле, идея выйти на воздух оказалась не такой и плохой. Исключительно приятственно было сейчас Хрящу стоять, обдуваемым холодным ветерком. И вдыхать кислород, вентилируя больные, до конца от пневмонии не вылеченные легкие.

– Только уговор! Базар сугубо промеж нас, – предупредил Вавила, плотно прикрывая балконную дверь. – Если тема не канает, разбежались – и молчок.

– Было б сказано, а забыть всегда успеем. Ты не канитель, озвучивай.

– Ты, часом, не в курсе: Барон здесь, в Питере? Или, может, отскочил куда?

– Стесняюсь спросить: а в чем причина подобного любопытства?

– Я к тому, что он нам в этой теме край как сгодился бы. Потому – мужик головастый, по всему видать.

– Мужики лес пиляют. А Барон – в честняках ходит.

– Ну да, ну да… Короче, есть вариант влегкую поставить хату заведующего оптовой базы сантехники и фаянсовых изделий.

– Кхе… Вот с таких же, в легкую, козырей пару недель назад Макар заходил. А теперь вещички конфискованы, Зойка в допре, а сам Макар в бегах. Так что в гробу я видал такую козырную раздачу. – Хрящ недобро набряк, обнажив гнилые клыки. – Интересно, и как это мусора пронюхали, что товар на сохранение Зойка взяла?

– Может, соседи углядели да стуканули?

– За соседей не скажу, но без стука, похоже, не обошлось. Э-эх, узнать бы, чьих будет крыса – самолично кадык бы вырвал.

– Это правильно, – поддакнул Вавила, внутренне холодея.

Потому как существовать без кадыка, согласитесь, неуютно.

– Значит, говоришь, директор сантехнический? Ну, толчок, допустим, мы вдвоем вынесем. Но ванную – всяко не сдюжим.

– Заведующий этот старинный хлам собирает. У него дома – натурально малый зал Эрмитажа. Я почему за Барона и вспомнил: говорят, он в антикварных вещицах понимание имеет. В отличие от нас, убогих и сирых.

– Это кто ж такое базланит?

– Слыхал от кого-то, – равнодушно отозвался Вавила. – Теперь уж и не припомню.

– Ну-ну, жарь дальше.

– Заведующий, с бабой своей и с домработницей – живут же люди! – в отпуск отъехал. На дачу, в Разлив. По ленинским, короче, местам. А хата пустая стоит.

– И что, прям не приглядывает никто?

– В том-то и дело! Правда, каждое утро из Разлива эта самая домработница наезжает. Но в квартире кантуется не больше часа. А потом – обратно тихо, как в склепе.

– А на фига мотается?

– Зав с завихой девку электричкой гоняют. Чтоб цветы поливала, кошака кормила и дерьмо евонное выносила. А потом она обратно возвращается. Хозяев супом и вторыми блюдáми кормить.

– Ишь ты! Чтоб я так жил.

– Я ж говорю – та еще семейка. Разжирели, на импортных унитазах сидючи. И куда только бэхээсэс смотрит?

– А что ж они скотинку с собой не прихватили? – пропуская мимо ушей как бы юмор, задумался вслух Хрящ.

– Да кошак у них кастрированный, домашний. На свежем воздухе шугается.

– Интересное кино… И откуда у тебя, друг ситный, такие пикантные подробности? Самолично под хвост заглядывал?

– Никуда я не заглядывал. Просто недавно со шмарой одной любовь-морковь завертел.

– Главное, чтоб не навертел. И чего шмара?

– Домработница – подруга ейная. Мы ее на днях на Финляндском банý встретили. Слово за слово… Она моей на жизнь жалится, а я стою рядышком, покуриваю да на ус наматываю. Повезло, короче.

– Да уж.

– Только тут такое дело: если всерьез браться, времени на раскачку нет. Хозяева обратно в город двадцать шестого возвращаются.

После этих слов Вавила вопросительно уставился на собеседника. Хрящ же молчал, силясь вспомнить нечто важное, о чем неделю назад, на пьянке в Орехово, Барон втолковывал ему за Вавилу. Но – не получалось. И то сказать: пьяный был, в дымину. Кто тогда мог предположить, что вскоре жизня такие коленца начнет выкидывать?

– Так чего? Возьметесь с Бароном? Выгорит – мне за наколочку на бедность сколь-нибудь да подкинете.

– А сам пойти, стало быть, опасаешься?

Вавила, потупившись, отвел взгляд.

– Понятно: и хотела кура воли, да мороза боится, – считал Хрящ. – Ладно. Завтра отсыпаемся-похмеляемся, а в понедельник с утреца сгоняем. Поглядим, что там за Эрмитаж и за домработница с языком без костей.

* * *

Под обрывом монотонно бубнила речная вода. От Вуоксы поднималась вечерняя сырость и здесь, наверху, смешивалась с воздухом, пахнущим смородинным листом и сосновой смолой. Так что на выходе складывался аромат из разряда «Я вас умоляю!» – аж голова кругом. А тут еще со стороны финской границы очень кстати нарисовался ветерок и разогнал комарье, довершив почти идиллическую картину.

Двое старых друзей снова сидели за столом в саду. Курили, наслаждаясь разлитым вокруг покоем и фиксируя в памяти как сам факт, так и мельчайшие детали их мужской встречи. Ради которой обоим пришлось пройти очень непростой, длиною в два десятка лет, путь…

– Твои-то когда обратно возвращаются? – нарушил затянувшееся молчание Кудрявцев.

– В начале следующей недели. Всем кагалом. Целый год ждал, когда внуки с их матерью и с моей старухой на моря укатят. Чтоб малость одному, в тишине да спокойствии побыть. А теперь жду не дождусь, когда обратно вернутся. И покой уже не в радость.

– Сколько им? Спиногрызам твоим?

– Саньке шесть, на будущий год в школу. Лизке – три с половиной.

– Самый возраст. Давать деду прикурить.

– А ты, выходит, всю сознательную жизнь так бобылем и проживаешь?

– Не то чтобы совсем бобылем, но… В зарегистрированном браке не состоял.

– И как только с таким моральным обликом до генеральства допускают? – сощурился Яровой. – Маху дали контрольно-надзирающие инстанции… Но в чем-то я тебя, Володька, понимаю. И в глубине души даже завидую.

– Это чему?

– Ну, хотя бы тому, что ты, в силу своей культур-мультур-специализации, каждый день имеешь возможность артистку видеть. Певицу, балерину.

– Хм… Скажу тебе, дружище, по секрету: я их не только видел, но некоторых и того… на ощупь трогал.

– Даже балерину? – мечтательно закатил глаза Яровой.

– Даже. К слову, мне не понравилось.

– А что так?

– Налицо все признаки профессиональной деградации.

– В каком смысле?

– Дюже вертлявая.

Приятели расхохотались.

– Ну и жук вы, товарищ генерал!

– Алё! Обидные слова говорите, товарищ майор.

– Не понял? А что я такого?..

– А ты в курсе, что жук – тотемное животное вора-карманника?

– Ей-богу, не знал. А почему жук?

– Аббревиатура ЖУК означает «желаю удачных краж». Даже наколка такая специальная существует. Кстати, об уголовниках: Паша, ты обещал мне линию с Москвой обеспечить.

– Не вопрос. Сейчас по-быстрому чайку упромыслим и в дом переместимся. Я печуркой займусь, а ты – переговорами служебными.

– Нет, давай сперва переговоры, а уж потом чай.

– Слушаюсь, ваш бродь! За таким разом пошел договариваться, а ты докуривай и следом подтягивайся.

На том и порешили…

* * *

– Понял тебя, Олег Сергеевич. Держи эту тему под личным контролем. Наблюдение осуществлять круглосуточно!

– Не беспокойтесь, Владимир Николаевич, семерка нахлобучена по полной. Обещали расстараться.

– Знаем мы, как они стараются. Жували ни единожды. И вообще, больше верь своим очам, нежели чужим речам… Ладно, с этим, будем считать, разобрались. Последнее, вы мне Гогу из антикварной лавки установили?

– Кое-что нарыли. Дважды судим, оба раза за квартирные кражи. По данным нашего человечка в МУРе, в последнее время хороводится с шайкой Шаланды.

– Что за посудина?

– Говорят, весьма заметная персона в узких кругах сокольнической блатоты. Матёрый рецидивист. А самое главное – в 1947 году Шаланда отбывал наказание в Усть-Цильме, в одном лагере с Алексеевым.

– Даже так? О-очень интересно.

– И еще: возможно, просто совпадение, но у двоюродного брата Гоги имеется «Победа». Это я к тому, что…

– Что перед ограблением в Столешниковом засветилась какая-то «Победа»?

– Так точно.

– Спасибо, Олег Сергеевич, неплохо отработали. Теперь так: к моему возвращению установите адрес Шаланды, места притяжения и состав его ватаги. В идеале, неплохо бы покрутить их на наличие/отсутствие алиби в день ограбления.

– Понял, Владимир Николаевич. Постараемся.

– Да уж, постарайтесь. На этом всё, удачи.

Кудрявцев положил трубку и задумчиво подошел к окну. Отодвинув вязаную занавеску, всмотрелся в подступающие к дому сумерки и забормотал негромко, с болью:

– Э-эх, Юрка-Юрка. Неужто ты и в этой истории отличился-засветился?.. С огнем играешь, паря. Не ровен час, так заиграешься, что…

Скрипнула дверь, в комнату осторожно заглянул Яровой:

– Поговорил?

– Да, спасибо. Связь отменная.

– Иной не держим, – самодовольно хмыкнул Паша, но заметив перемену в настроении друга, напрягся: – Что-то случилось? Неприятности?

– Пока просто хлопоты… Похоже, придется подкорректировать планы. Ты бы не мог меня завтра, ближе к полудню, на Литейный доставить? Хочу в Москву не вечерним поездом, а дневным самолетом вернуться.

– Без проблем. Жаль, конечно, что все как-то по-дурацки, наскоком складывается. Но твое дело – служивое. Это у меня теперь жизнь по распорядку: утром – молоко, вечером – чаек. Кстати, самовар в полной боевой готовности. Вам где подать, товарищ генерал? В горнице или в саду?

– Давай еще немного на воздухе, на природе посидим. Когда теперь доведется?

– Понял, делаю. Хотя, замечу, твой пессимизм мне решительно не нравится.

И Яровой отправился упромысливать чаек. На закатном пленэре…

* * *

Как сказал бы старик Гиль, чай, да на природе, да в закатную пору – это еще не нирвана, но уже близко к тому, факт. Вот только… После разговора Кудрявцева с Москвой сам собой включился таймер обратного отсчета времени. Казалось, отныне оно взялось течь в два раза быстрее, а двум старым друзьям еще много о чем нужно было успеть поговорить. И отнюдь не на темы вечности – всё больше о делах земных, житейских и исключительно хлопотных…

– Так ты полагаешь, что Алексеев мог участвовать в сём веселом московском налете?

– Не то чтобы полагаю, но опасаюсь. Но если выяснится, что это и в самом деле так, надо спасать парня.

– Хорош парень! – фыркнул Яровой. – Три, включая мокрую, судимости и статус если еще не вора в законе, то уже близко к тому. Очнись, Володя! Искренне не понимаю, чего ты с ним носишься?

– У меня перед их семьей долги неоплаченные остались. А значит, и перед Юркой лично.

– А по мне, тот его выстрел в тебя, в феврале 1942-го, все долги списал.

– Мое пустяковое ранение супротив жизней его близких и поломанной его собственной? Нет, это абсолютно неравноценный размен.

– Хозяин – барин. Еще плеснуть горяченького?

– Не откажусь… Но, между прочим, Паша, ты ведь и сам принял участие в судьбе Юрки. Хотя уж тебя-то сия история лишь самым краешком коснулась.

– Да, принял. Но в свете тобою поведанного уже начинаю жалеть об этом.

– Почему?

– Кто знает, не вмешайся бы я тогда со своей дурацкой идеей… хм… негласного наставничества, может, худо-бедно и отсидел твой Юра положенное. Вышел на свободу да и начал жизнь с чистого листа. А так, получается, охмурил его Чибис. Романтикой блатной.

– Паш! Я тебя умоляю! Какая, к чертям, романтика? До горизонта – марево с мошкой. До которого еще добраться нужно – через буры, шизняки и крытки. Вохра безумная, «даешь главбревно Родине», и перловка, от которой по ночам не пропердеться. Это, что ли, романтика? – Кудрявцев досадливо покачал головой. – Не-ет, не верю. Не хочу верить. Не мог Юрка как фраер ушастый на словесные выкрутасы повестись.

– Но ведь с чего-то такие, прости господи, сюжеты в его рóмане нарисовались?

– Не знаю с чего. Пока не знаю. Вот разыщу – выясню. Кстати, Чибис этот давно ласты склеил?

– В 52-м, в Ивдельлаге. То ли сам себе вены вскрыл, ложкой заточенной, то ли добрые люди помогли. Но интересный был товарищ, что и говорить…

Ленинград, сентябрь 1944 года

– Тащ капитан! Заключенный Чибирев по вашему приказанию из «Крестов» доставлен.

– Раз доставлен – заводи, – кивнул Яровой, закрывая папку с документами и убирая ее в верхний ящик стола. Секунды спустя конвоир ввел в кабинет Чибиса.

То был сиженый-пересиженый уголовник, представитель старой воровской, хоть уже и советского розлива, формации, сформировавшейся к середине 1920-х. Битый жизнью, вохрой и кем еще только не– волчара с очень неуютным взглядом. Удивительно, но подобный типаж еще век назад был описан Всеволодом Крестовским в «Петербургских трущобах»: «Взглянув на него, нельзя было не угадать присутствия страшной, железной физической силы в этом сухом, мускулистом теле; вообще в нем сказывался скорее человек духа, чем плоти». Со стороны сидящей братии уважение к Чибису было беспредельным (не путать с беспределом!). Даже самая распоследняя безмозглая сявка, и та не могла не понимать и не признавать, что ум у старого лагерника – совершенно иного уровня. И еще одно, пожалуй, самое важное: хоть и был Чибис человеком, мягко говоря, небезгрешным, имелся в нем редкий по тем лютым временам, крепко ввинченный внутренний стержень. Существовала граница, которую Чибис не мог бы перейти ни при каких обстоятельствах. И было то одновременно и силой его, и слабостью.

– Ну, здравствуй, Чибис. Давненько мы с тобой… Как живется-можется?

– Твоими молитвами, начальник.

– Бери табурет, присаживайся. – Яровой взглядом указал конвоиру, что тот может удалиться. – В ногах правды нет. Да и разговор не на пять минут намечается.

– Так ведь правды, начальник, и повыше конечностей нет, – буркнул Чибис, подсаживаясь к столу. – Но раз такое дело, можно и поговорить. Все, что намечено партией, выполним.

– Чаю хочешь?

– Нет, благодарствую. Жидкий не потребляю, а на чифирь боюсь разорение нанести.

– Но хотя бы от папироски не откажешься?

– Один вот так тоже – курнул да в реку нырнул. Прошло семь лет, а его все нет. Начальник, давай без холодных закусок? Черпай свою баланду, пока у тебя не остыло, а у меня аппетит не пропал.

– Можно и сразу. Просьба у меня к тебе имеется.

– Заинтриговал. Проси больше – получишь меньше.

– По завершении нашего разговора тебя переведут в другую камеру.

– А просьба в моем на то согласии? Тады – ой! Считай – удивил.

– Кончал бы ты эти свои ковырялочки с подковырочками, – попросил Яровой. – Мы с тобой одни сейчас, без соглядатаев. Так можем мы просто, как двое умных взрослых мужчин, спокойно поговорить? Что ты мне здесь жиганский спектакль прогоняешь?

– Так ведь скуШно, начальник.

– А! Тогда жарь дальше. Выступи в защиту блатной идеи. Про то, как оно нехорошо не то что сотрудничать с администрацией, но даже на одной табуретке с ним посидеть. От этого, дескать, офоршмачиться можно, а после заболеть и умереть.

Здесь Чибис хмыкнул, давая понять, что не чужд иронии.

– Я тебя в гражданина великой родины перевоспитывать не собираюсь. Во-первых, поздно. Во-вторых, ни тебе, ни родине это на фиг не нужно. Так, может, без лозунгов обойдемся?

– Ладно, начальник, считай, убедил. Излагай.

– Просьба моя не мусорскáя. Не от службы – от сердца идет. А в том, что это не какая-то оперативная комбинация, не внедрение, не подстава, – я тебе слово даю. Веришь?

– Верю всякому зверю, а тебе да ежу погожу, – по привычке отбалагурился Чибис. – Ты, эта, шпиль дальше, по тексту.

Павел вздохнул и продолжил. Шпилить:

– Есть один парень, у которого судьба уж такие странные зигзаги нарезала. И так получается, что не без участия нашей конторы.

– Да уж. Без вас – какой сказ?

Яровой проигнорировал ремарку, ибо реагировать на каждую – вспотеешь отбрехиваться, и продолжил:

– Оно конечно, лес рубят – щепки летят. И до щепок, как правило, никому дела нет. Но, порой, случается и такую вот щепочку жалко станет.

– Вот не знал, начальник, что тебя на сентиментальщину инда и пробивает.

– Ты, Чибис, как хочешь к этому относись, но… Вся семья у этого парня, по разным причинам и обстоятельствам, на тот свет ушла. Тем не менее он хвоста не поджал, на весь мир не окрысился. Более того, за Родину успел повоевать. Причем героически, хотя совсем мальцом на фронт попал. Но теперь так обернулось, что ему за чужое на зону уходить.

– Допустим, растрогал, начальник. Я как в тюремной библиотечке про приключения Гекльберри Финна прочитал, вообще малолетних бродяг жалеть начал. И чего? Предлагаешь мне в роли негра Джима за твоим огольцом приглядеть?

– Ну, на негра ты не шибко тянешь. Но нюхаешь в правильном направлении.

– Разжуй?

– С мест информация поступает. За сучьи темы. Про то, что режете вы залетающих в лагеря фронтовичков так, что свист стоит и пиджак заворачивается. И есть у меня такое опасение, что это пока цветочки. Ягодки, они впереди будут. Вот закончится скоро война, и тогда уж вы по-настоящему, по-взрослому начнете статусами своими воровскими, аки членами в бане, меряться. А у парнишки самое что ни есть «автоматчицкое» прошлое. Под такой салат суки его прямо от ворот к себе подгребут. После чего, при первом удобном случае, ваши горло перережут. Я правильно расклад понимаю?

– Если не касаться за нюансы – вполне. Сразу видно образованного человека.

– Так вышло, что, кроме тебя, Чибис, мне больше попросить некого. Посему… Если сможешь, пригляди за парнем? А я в свою очередь… Скажи, чем могу? В рамках разумного, конечно.

– А что ты мне можешь предложить, начальник? На волю ведь не выпустишь?

– Нет. На волю не выпущу.

– А, окромя воли, остальное у меня есть.

– Могу свиданку с бабой организовать, – взялся вслух прикидывать варианты Яровой. – Оно, конечно, не положено – ни тебе, ни мне. Но, обещаю, не узнает никто.

– Только мы вдвоем, да ты со свечкой? Интересный пейзаж. Надо будет обмозговать.

– Я перед тобой лукавить не буду. Ты, конечно, запросто можешь меня наколоть. На этап уйдете, и – привет, никто контролировать, проверять, как оно там дальше сложится, не станет. Но пойми! Не заслуживает этот парень сдохнуть ни за понюх табаку. Он… очень правильный он парнишка.

Последние слова Яровой произнес с неподдельной болью, что не ускользнуло от чуткого уха Чибиса.

– Правильный, говоришь? Так это смотря по каким понятиям.

– По любым! И по нашим, и по вашим! – продолжил наращивать градус Павел. – Он волченыш еще совсем. Не выживет он там, по первости, в одиночку. Ты только поначалу за ним пригляди, а? А дальше сам сдюжит. У парня навыки выживания отменные – через такое прошел, что… у-у-у-у. Нутром чую – выкарабкается. Лишь бы с самого начала лапы не перебили.

Здесь Яровой устало выдохнул и потянулся за папиросами:

– Вот такой будет мой сказ, Чибис. А теперь от тебя слова ответного жду… Да возьми ты уже папиросу! Хорош кобениться!..

* * *

И трех часов не прошло, как Чибис был возвращен обратно в «Кресты». В некогда главную тюрьму Российской империи, изначально задумывавшуюся как одиночную. «Преступник – это, без сомнения, грешник, – так в 1880-е рассуждал чешских корней архитектор Антоний Томишко, приступая к исполнению государева заказа на строительство нового столичного пенитенциарного учреждения. – А единственный путь грешника – покаяние. Иначе на его жизни можно ставить крест». По дерзновенному замыслу архитектора, одиночная камера должна была стать для затворника монашеской кельей, местом для молитвы о прощении.

Много невской воды утекло с тех пор. И на не меньшем количестве узников, прошедших через «Кресты», государство поставило жирный крест. Отныне одна только робкая попытка молитвы вызывала в этих стенах гомерический хохот сокамерников. Исчезли как класс и камеры-одиночки. Так, например, та, куда поздним вечером после разговора с Яровым перевели Чибиса, была заселена шестью сидельцами. И по местным меркам это считалось более чем сносными условиями казенного общежития…

Чибис степенно, по-хозяйски зашагнул в камеру. Дверь за ним тут же захлопнулась, с тем же противным лязгом закрылась на замки – и на пару секунд в былой келье «грешников» сделалось тихо. Постояльцы, включая тех, кто кемарил, синхронно подняли и поворотили головы. С неподдельным интересом всматриваясь в подселенца.

– Ну, поздорову, бродяги. Если кого разбудил – извиняйте.

– Батюшки-светы! – мячиком скатился с нижней, по правую руку от стола, шконки бугор внутрикамерного значения по прозвищу Хват. – Братцы, никак сам Чибис? Вот уж кого не ждали, не думали, не гадали!

Соблюдая устоявшийся церемониал, следом с полатей ссыпались остальные страдальцы. Все, за исключением лежащего на одном из вторых ярусов Юрки. Чибис этот момент отметил, но вида не подал. Лишь с усмешечкой отреагировал на захлебывающуюся эмоцию старшóго:

– Ждали его с моря, да на корабле, а он с печки на лыжах выскочил.

Наводя порядок, Хват нишкнул парню с нижней по левую руку шконки, и тот торопливо принялся собирать манатки, перемещаясь свободным этажом выше.

– А тебя, фраерок, что? В малолетстве старших уважать не научили? – прошипел бугор в адрес Юрки. – Задницу от шконки, может, оторвешь?

– Меня учили старшим место уступать. Я, в принципе, готов. Только, гляжу, вы уже и без меня подсуетились.

– Слышь ты, гунявый? Не опасаешься, что я и осерчать могу?

– Не кипятись, – осадил не в меру суетливого старшóго Чибис. – Парнишка, судя по всему, не только человек молодой, но и до этих стен непривычный. Подрастерялся малость.

– А коли подрастерялся, за нами не заржавеет. Пособим, подсоберем, – огрызнулся Хват. Тем временем Чибис прошествовал к столу, выгрузил из карманов газетный кулек и осьмушку хлеба, распорядился:

– Разделите на всю артель. Чем богаты. Ну да, все едино: лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Хват метнулся, развернул газетку и заблажил с придыханием:

– Зацените, братва! Какой человек с вами последним куском делится! Эхма, держите меня семеро! Снеточки! Вяленые!

Далее – не то экспромтом, не то выудив из подсознания посконно деревенское, затянул гнусаво:

Как по озеру Ильмéню

снетки плавают, пельмени

А сисятые бабцы

их хватают за концы…

Чибис же сосредоточился на крестнике капитана Ярового.

– Мил человек, сделай одолжение: спустись да представься чин по чину. Как зовут? Кто таков? Чьих будешь?

Юрий нехотя спрыгнул на бетонный пол.

– Звать Юрием. Просто человек. Папин и мамин буду.

Учуяв в словах парня плохо прикрытую дерзость, Хват двинулся было принять меры, но Чибис предупредительно цыкнул в его сторону, а остальные сидельцы навострили уши.

– Это всё? – уточнил Чибис. – В части представы?

– Пока хватит.

– Это смотря как хватит. Иной так хватит, что и в три дня не отлежишься.

– Может, и так. Да не всяк Тарас подпевать горазд, – парировал Юрий прибауткой, некогда услышанной им из речи Митяя.

– Реагируешь правильно, но интонация подводит, – оценил Чибис. – Мнится, паря, что ты за дерзостью своей неуверенность шхеришь. Что ж, это мы понять в состоянии. С пятерик почахнешь – привыкнешь.

– Так ведь это только к хорошему быстро привыкаешь. Но вот чтобы к таким… – Юрка пренебрежительно кивнул в сторону Хвата, – персонажам привыкнуть, боюсь, пяти лет маловато будет.

– Ты это кого щас персонажем назвал?!!

Оскорбленный бугор подскочил к парню, на ходу занося руку с явным намерением отвесить леща. Однако Юрка эффектно и исключительно ловко увернулся, посему мощный шлепок ладонью пришелся об железную стойку нар. Дальше – больше: поскольку инерционная скорость Хвата еще не была погашена, неуловимым движением Юрий успел заплести бугру ногу, чутка подтолкнул вперед – и Хват со всей дури грохнулся на пол. Причем уселся аккурат на пятую точку, вызвав предсказуемый гогот сокамерников. Впрочем, тут же пружинисто, как кошка, вскочил, рванул на груди (пуговицы вразлет) рубаху:

– Ну всё! Ты – покойник!

– Остынь! – спокойно, но при этом смеясь глазами, приказал Чибис и подошел к Юрке. – А ты, значит, у нас парень гордый? Подзатыльника от старших принять не готов? – Теперь взгляд матерого сидельца изменился, сделался пристальным, изучающим.

– Отчего же? Можно и принять. Только это смотря какой старший. Они ведь разные бывают. От вас, может, и принял бы.

– С чего вдруг мне такие аванецы?

– А у вас глаза другие.

– Это какие же?

– Был один человек. Он меня, помимо прочего, от подзатыльников уворачиваться учил. Так вот, у него тоже такие были.

Теперь Чибис посмотрел на Юрку уже с неподдельным интересом. Крестник капитана Ярового ему начинал нравиться.

– У тебя, чую, скоро тоже другие будут, – злобно ухнул из своего угла Хват. – Когда я тебе, паскуда, глаз на задницу натяну!

Юрий вознамерился было достойно огрызнуться. Но, уткнувшись взглядом в обнаружившуюся под рваной Хватовой рубахой наколку с изображением рыцаря и виньеткой текста, с ходу срубил тему и невинно поинтересовался:

– Извините, а вам кто эту наколку делал?

– А тебе-то хны?

– Да так… Просто с ошибкой написано.

– Какая еще ошибка? – забеспокоился Хват.

– У вас же там вроде как по-латыни? «Жить – значит бороться»?

– А ты-то, сопля, откедова в блатных наколках сечешь?

– Да я, собственно, и не разбираюсь, – пожал плечами Юрка. – Просто это девиз такой, известный. Я в одной книжке, еще дореволюционной, про него читал. Там говорилось, что в Средние века рыцарские бароны его на свои щиты наносили. Только по-латыни это звучит как Vivere est militare. А у вас вместо «милитаре» наколото «militame».

Хват удивленно опустил голову и, выпятив грудь, прочел по слогам:

– Ми-ли-та-ме… Хм… А ты точно знаешь или приблизительно?

– Абсолютно.

– Прибью, на хрен, Савоську! И ведь, гад такой, уверял, что тютелька в тютельку, тоже с какой-то старой книжки содрал… Блин, а как тогда милитаме переводится?

– Точно сказать не берусь. Но, возможно, это производное от латинского слова militiaman.

– И что оно означает? – заинтриговался уже и сам Чибис.

– Милиционер, – невинно ответил Юрка.

В следующую секунду стены камеры сотряслись от арестантского хохота, а Хват страдальчески схватился за голову и буквально завыл от такого вот прилюдного унижения.

– Бароны, говоришь, носили? – до слез, близко к истерике хохотал Чибис. – Это что ж получается? «Жить – значит мусорѝть»?! Ой, не могу! Повеселил, паря! Ну, повеселил! Вот, кстати, и погоняло для тебя сыскалось. Как мыслите, братва? Окрестим соседушку Бароном?..

* * *

Уже в сумерках на станции Глазов в купе подсели двое – молодая женщина с мальцом лет четырех-пяти. Барон без лишних слов уступил им нижнюю полку, перекинув свой матрас с постелью наверх, и женщина сразу взялась хлопотать с ужином. Похоже, до Глазова этим двоим пришлось добираться на перекладных.

Скоренько накрыв стол, молодая мамаша взяла пакет с помидорами (настоящими, с грядки) и наказала сыну:

– Петя! Ты посиди тут, с дядями, а я схожу помою овощи, и будем кушать.

– Не-ет. Не уходи.

– Не капризничай, котик. Я быстренько.

– Я с тобой!

– Нет. Со мной нельзя!

– Можно! Можно!

Читавший книгу сосед сверху недовольно скривился, а супружеская пара, ехавшая на боковых полках, осуждающе уставилась на женщину: дескать, экий избалованный ребятенок. Молодая мамаша адресованную ей укоризну считала, покраснела и зашептала сыну:

– Маме надо в туалет, понимаешь?

– И я тоже. И я с тобой в туалет! – сдал маму Петя.

– Прекрати сейчас же!

Оценив положение, Барон открыл чемоданчик, достал засаленную колоду карт, которую всегда таскал с собой, и, поворотившись к пацаненку, эффектным жестом сперва запустил атласную «змею» вдоль левой кисти, а затем тут же собрал ее обратно, со щелчком зафиксировав в ладони.

Мальчик Петя как разинул рот, так и… позабыл закрыть. А Барон взглядом показал женщине: мол, ступайте по своим делам, я его отвлеку, и та, благодарно кивнув, тихонечко ушла. В свою очередь Барон быстренько размялся на нескольких шаффлах [12] и перешел к нехитрым карточным фокусам.

Петя был покорен. Окончательно и бесповоротно. Да что Петя, даже сосед сверху отложил книгу и, свесив голову вниз, как завороженный начал наблюдать за карточными чудесами. В какой-то момент он не выдержал:

– Ловко! Я смотрю, с вами в карты лучше не садиться? Без штанов останешься.

– Отчего же? И на старуху бывает непруха.

– Еще! Я хочу еще фокус, – нетерпеливо перебивая старших, попросил малец.

– Желание публики – закон, – подмигнул ему Барон и снова взялся тасовать колоду, одновременно продолжая разговор с соседом. – На самом деле мой жизненный опыт свидетельствует, что садиться играть в карты не стоит лишь в двух случаях.

– И в каких же? Если не секрет?

– Первый – когда вы не можете себе этого позволить. И второй. Когда вы… можете себе это позволить.

Сосед расхохотался. Следом за компанию громко засмеялся Петя. В таком веселии их и застала вернувшаяся из туалета мать.

– Мужчина, спасибо вам огромное.

– Пустяки, не стоит.

– Петя, подвигайся к столу.

– Не хочу к столу! Хочу еще фокусов!

– Нет, брат, так дело не пойдет. В цирке объявляется антракт, зрители направляются в буфет.

Подобное разъяснение устроило Петю совершенно.

– Может, и вы с нами перекусите? – В ее вопросе угадывалась не только благодарность, но и интерес молодой женщины к симпатичному одинокому мужчине, запросто ладящему с детьми. – Не стесняйтесь. Нам бабушка в дорогу столько всего надавала – одним не осилить.

– Нет-нет, благодарю. Я уже отужинал. И вообще, мне, согласно заведенного распорядка, пора на боковую.

– Взрослые так рано спать не ложатся, – авторитетно заметил Петя.

– Э-э, не скажи: раньше ляжешь – раньше выйдешь…

Барон забрался на верхнюю полку и, отвернувшись к стенке, с головой накрылся одеялом. Ему не терпелось побыстрее стряхнуть с себя плотно заполненный событиями день, поэтому вырубился он почти сразу. Разве что успел подумать о том, что карточных фишек своих, похоже, не растерял, хотя последний раз упражнялся в них мало не полгода назад. Ну да не зря говорят – мастерство не пропьешь.

Картам и самым разным способам их использования Барона обучил Чибис. Хотя подобное знание в приватных уроках воровского авторитета шло по разряду факультативно-прикладных, наблюдая за Юркиными успехами, Чибис не раз отмечал, что из парня вполне мог получиться профессиональный катала. Если, конечно, регулярно тренироваться. И всё же главные лекции старого вора тогда, проклятой осенью 1944 года, были посвящены совсем другим, куда более сложным и жутковатым темам…

Ленинград, октябрь 1944 года

Все та же камера в «Крестах». Глубокая полночь за решетчатым окном и тусклый свет лампочки за решетчатым плафоном.

Утомленные дневным бездельем сидельцы дрыхнут так крепко, словно наломались на земляных работах. Впрочем, двое все еще бодрствуют: закинув руку за голову, вольготно распластался Чибис на своей козырной паханской шконке. Рядом, упершись спиной в кирпичную стену, сидит на полу Юрка. Они общаются. Шепотом, голова к голове. Вернее, так: Чибис солирует, а внимающий ему Юра задает вопросы, всякий раз выказывая полную некомпетентность в традициях и обычаях блатного мира…

– Скажите, а к чему все эти сложности? Лично мне…

– Я тебе сто раз говорил, чтоб выкалку свою засунул куда поглубже! Изъясняйся проще. И за языком следи: не надо подчеркивать свою молодость повышенной нервозностью.

– Хорошо. Я постараюсь. Просто я хотел сказать, что мне такие типы, как Хват, глубоко противны. И я все равно не собираюсь заискивать перед ним и ему подобными – ни здесь, ни в лагере.

– А как же заветы, не к ночи будь, Ильича?

– Какие заветы?

– Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя.

– Ленин, он не лагеря имел в виду, – буркнул Юрка.

– А какая разница? Тем более что вождь наш, если верить апокрифам, сам, по молодости, тюремной баланды похлебал… Ну хорошо, допустим. Значится, имеешь намерение «один на льдине» выживать. Что ж, то масть почетная. Вот только ее заслужить надо. Даже я, за свою жизнь блатную, ни разу с таким не сталкивался, чтоб новичок-первоход против лагерной кодлы выстоял. Пытаться, конечно, пытались, да только боком выходило. А еще чаще – раком.

– Как это?

– А так это! – огрызнулся Чибис. – «Собралися, порешили, фраера запетушили…» Ты, конечно, парень не по годам крепкий. С одним, а то и с двумя Хватами, может, и управишься. А если на тебя одновременно десять Хватов попрут?

– Все равно не дамся. Умру, но не дамся.

– Ты пафос-то притуши! Не на слете смолянок. И не на сборе пионерском. Ты в школе театральный кружок посещал?

– Не-а, у меня память плохая. На большие тексты.

– Оно и к лучшему. На зоне фальшак за версту чуют и Станиславских с Качаловыми на раз-два прокачивают. Потому сочинять тебе новые мемуары с чистовá не станем.

– Какие мемуары?

– «Люди добрыя! Не взыщите! Папашка мой из шниферóв, мамаша – шлюха подзаборная, а сам я буду с лиговского ГОПу…» Фуфло всё это. Но и с такой, как есть, биографией тебя оставлять нельзя.

– Почему?

– По нынешним временам таких, как ты, автоматчиков, на зоне не жалуют. Ты первоходом как бы за убийство, да еще и с гоп-стопа идешь. То статья хорошая, уважительная. Но учитывая, что промеж мокрухи и посадки умудрился по полям да по болотам «за Родину, за Сталина» набегаться, этой статьей фартовой теперь разве что подтереться.

– Если честно, я про автоматчиков не понял?

– А это, паря, те же блатные, только против нашего закона пошедшие. Когда война началась, государство блатным предложило: дескать, мы вас милуем, но вы должны эту милость отработать, искупив вину на фронте геройскими поступками. Я-то, конечно, отказался, но многие купились, взяли из рук властей оружие и отправились эти самые власти защищать. Так вот, по нашим законам, ты и есть офоршмачившийся.

– Да это с какого перепугу? – вознегодовал Юрка. – Я ведь…

– Цыц! Тебе слово потом дадено будет. Так вот, у офоршмачившегося в лагере всего два путя: либо в мужики перекрашиваться, а жизнь у них, я тебе скажу, самая распаскудная, либо к польским ворам на поклон идти. Те, может, и примут, но всей жизни тебе тогда останется до первого серьезного мочилова. Потому как, при всей своей крепости, против нашего брата ворá с заточкой, с мойкой, либо просто с куском арматурины тебе все равно не устоять. Так что не плюй кверху – себя пожалей.

– Дикость какая. Ну, допустим, кричал я. «За Родину». Так я же и за таких, как они, кровь проливал. Как ни крути, и за тебя тоже. Пока вы по тюрьмам да по лагерям… в тылу…

– За родину, говоришь? Так ведь как раз родина их по тюрьмам да лесоповалам и рассовала! Я, благодаря родине, полжизни на нарах провел! А теперь она, которая родина, и тебя, друг мой ситный, схомячила! И не очень понятно – за что? Ты ведь этого профессорского внука мало что не убивал – в глаза не видел? Так за что же она тебя к нам уконтрапупила? Обратно за вопли «за Сталина»? Или, может, за отца с матушкой, невинно убиенных?.. Ну, что притих? Давай уже, определись как-то: кто тебе родина – друг или враг?

Юрка громко сопел. Молчал, не знал, что ответить.

– Хотя чего я тебя агитирую? Последний раз спрашиваю: «Будешь, дьявол, пулемету учиться?» Или прямо сейчас расплевываемся, и гори оно все синим пламенем.

– Извини, Чибис. Я, наверное, и в самом деле не того… Да, будем. Учиться.

– Вот то-то и ЖЭ! Ладно, Барон, ум не масло, его и за один день накопить можно. Я вот чего меркую: учитывая, что всю шпанку твоего Гейки мусора покрошили, а сам он героически на небеса вознёсся, самый верняк тебе в ихние блатные темы задним числом вписаться.

– Как это?

– До блокады жил не тужил, зефир кушал и в платок сморкался. А как с голодухи при немцах прижало: там – на стрёме постоял, сям – мешок луку помог дотащить. Ну и впрягся потихонечку. Смекаешь, куда клоню?

– Кажется, да…

Собственно, с этого непростого ночного разговора и началась Юркина воровская биография…

* * *

– …Слушаю?

– Алексеич? Это я.

– Кто – я?

– Ну я, Вавила.

– Ч-черт! Ты на часы когда последний раз смотрел?

– Начальник, ты же сам просил сразу отзвониться. И что можно на домашний.

– Я такое говорил? Хм… Ну, допустим. И чего стряслось?

– Переговорил я с Хрящом. С час назад.

– И что Хрящ?

– По ходу купился.

– Из чего такие выводы?

– Мы с ним на утро понедельника забились. Хату и домработницу смотреть.

– Ай, молодца, Вавила! Возьми с полки пирожок. Значит, так, завтра в полдень встречаемся на нашем месте. Расскажешь за подробности.

– Не, начальник, я в такую рань не встану. Шут его знает, сколько мы тут еще гужбаниться станем.

– Так ты что, прямо от Вальки, из хаты звонишь?

– Обижаешь. Какое-никакое соображение имею. Я из будки звоню. Меня это, на пьяный угол послали. К таксистам, за водкой.

– Неужто никого помоложе не сыскалось?

– А мы спички тянули. Кому бежать. Мне досталось.

– Понятно, повезло, значит.

– Это кому как.

– Хорошо, тогда не в полдень, а в три. Усек?

– Давай лучше в четыре? Мне ж еще того, похмелиться надо будет.

– Не торгуйся, не на базаре. В три. Я тебя сам похмелю. В счет квартальной премии за успешное выполнение плана…

Глава четвертая

За свою почти двухвековую историю эта ленинградская улица сменила немало названий. Изначально именовалась Преображенской Полковой, затем была перекрещена в неблагозвучную Грязную. После смерти Николая I стала Николаевской. По горячим следам Февральской революции, когда в Петрограде спешно избавлялись от царской топонимики, улицу не только переназвали в честь дня начала большой бузы (27 февраля), но и присвоили ей статус проспекта. Правда, в таком качестве она просуществовала недолго, год спустя снова став улицей. На сей раз носящей имя французского бунтаря Марата. Надо ли говорить, что знаменитый якобинец никогда не бывал ни здесь, ни где-то поблизости?

Улица славилась достопримечательностями. Тут тебе и Музей Арктики и Антарктики, разместившийся в стенах бывшей Никольской церкви; и дом, где располагалась первая редакция газеты «Правда»; и прекрасно известный выпивохам дом номер 79-бис, в котором еще до войны открыли первый в СССР медвытрезвитель. Но вот конкретно у инспектора уголовного розыска Анденко улица Марата прежде всего ассоциировалась с местом обитания его достопочтенного тестя – знатного корабела-клепальщика, Героя Соцтруда Павла Матвеевича Жукова, и менее почтенной тещи…

В половине одиннадцатого утра во двор дома № 66 по Марата въехал микроавтобус РАФ-977. Из него выбрались коллеги-сотоварищи Анденко и Захаров, а следом два хмурых милиционера в штатском. Хмурость объяснялась бесцеремонным выдергиванием стражей социалистического порядка в законный выходной на стихийно нарисовавшийся воскресник.

– Парни, бросайте цигарки! – скомандовал Анденко, пресекая попытку исконно русской традиции начинать любое дело с перекура. – Сперва разгрузка, потом потехи. Вы носите, Захаров – подающий. Поднимайтесь за мной, в тринадцатую.

– А этаж какой?

– Второй.

– Хоть тут повезло.

– Это как посмотреть, – буркнул Захаров. – С одной стороны, невысоко. Но с другой – нехороший номер у квартирки-то.

– Отставить мракобесие, – приказал Григорий, направляясь в знакомый ему до зубовного скрежета подъезд.

* * *

– …Так, заносим по коридору до конца и направо. Сваливайте прямо посередине комнаты. Только покомпактнее. Обувь можно не снимать.

– А никто и не собирался.

– Разговорчики!.. Да аккуратнее ты, Ипатов! Глагол «сваливайте» я употребил фигурально. Не картошку несешь – вещдоки… Прелестно, дуйте на вторую ходку. Тащите кресло-качалку, втиснем ее, пока проход не захламили.

Анденко вышел на лестничную площадку и загнал колышек под входную дверь, чтоб всякий раз не распахивать. Щелкнули замки двери напротив, и из-за нее опасливо высунулась физиономия старухи.

– Гришка? Ты, что ли?

– Я, баб Галя. Здрасте.

– А я уж хотела милицию вызывать.

– Это зачем?

– Как же? Мне Анна поручила за квартирой приглядывать. Смотрю в окно: машина подъехала, дверь нараспашку и вещи носют. Думаю, никак грабители по нашу душу заявились?

– Так ведь не из квартиры, а наоборот, носют-то, баб Галя? Тем не менее благодарю за бдительность.

– Уж так я, Гриша, энтих воров-паразитов до ужасти боюсь. Вон, видишь, какую штуку себе поставила? – соседка показала пальцем на ввинченный в филенку дверной глазок.

– Это что ж такое у вас?

– Штука специальная. Из квартиры на лестницу смотреть.

– Никогда таких не видел. Можно взглянуть?

– А чего ж. Погляди, мне не жалко.

Анденко прошел в соседскую прихожую, с интересом припал к глазку.

– Обалдеть! Отличная вещь. Где купили?

– Эка ты сказанул! Это ж заграничная! Зять из плавания привез. Я и Спиридоновне такую предлагала заказать.

– И чего Спиридоновна?

– Отказалась.

– Понятно. Денег пожалела.

– Не. Сказала, к им не полезут. У их, мол, зять – милиционер. Будто все ленинградские воры за это в курсе.

– Согласен, логика в аргументации прихрамывает.

По лестнице, натужно пыхтя, поднялся Ипатов с креслом и скрылся в недрах тещиной квартиры. За ним прошествовал второй милиционер, бережно неся обернутую в мешковину картину.

– А чегой-то, Гриш? Никак обратно съезжаться собрались?

– Я? С тещей?! – оскорбился самой постановкой вопроса Анденко. – Нет, я, конечно, горячо люблю и безмерно уважаю Анну Спиридоновну и Тимофея Степановича. Но не до такой же степени!

– А зачем тогда они того? Носют?

– Да мы тут, с Машкой, ремонт затеяли, пока наследник в пионерлагере. Вот, решили временно вещички у тещи с тестем разместить. А то обои неудобно переклеивать.

– Гришк! Может, когда дотаскают, переуступишь мне мужичков?

– За какой надобностью?

– Да мне бы карниз в спальне приколотить. И еще там, всяко разно. По мелочи.

– Извини, баб Галя. У них потом другой вызов. Срочный. Да и не советую. Конкретно этих.

– Чегой-то?

– Да так. Понту много, а руки, извиняюсь, из жопы растут…

* * *

Поезд резко дернулся и встал, протяжно проскрипев всеми своими сочленениями.

От этого толчка Барон и проснулся. Вскинул руку, сощурившись посмотрел на часы. Ого! Получается, проспал без малого двенадцать часов. Он и припомнить не мог, когда в последний раз позволял себе подобную роскошь.

С полки напротив спрыгнул сосед. Сунул ноги в сандалии, двинулся на выход.

– Дружище, что за станция? Не знаешь, долго стоять будем?

– Галич. По расписанию – десять минут, но мы опаздываем.

А вот от такого «толчка» Барон подкинулся так, что ударился головой о багажную полку. И то сказать – подобные совпадения разве что в кино встречаются. Да и то – в самом непритязательном. Вот только… А вдруг это знак? Из числа тех, что изредка, лишь в самые ответственные жизненные моменты, посылаются нам свыше? Барон слез с полки, торопливо зашнуровал ботинки, протопал в тамбур и вышагнул на знакомый перрон. Поводить жалом на предмет знаков.

Галич встретил знакомой привокзальной суетой, пригорелым ароматом паровозного дыма и гомоном детей, носящихся вокруг разномастных узлов, сумок и чемоданов. Какое-то время Барон расслабленно стоял на шумном перроне, глядя поверх голов мечущихся, обтекающих его, как вода камень, мешочников. Но тут мелькнула в толпе синяя беретка железнодорожницы Лиды, и он, будто нашкодивший школьник, отвернулся, опасаясь быть узнанным.

«А что, если?..» – мелькнуло в голове шальное.

Охваченный внезапным, совершенно несвойственным ему волнением, Барон достал папиросу. «Может, и в самом деле? Послать всё к чертям, метнуться в купе за чемоданом, да и… Остаться-затеряться. Насовсем».

Барон курил, фиксируя в мозгу замаячившие на горизонте перспективы. Те, о которых ранее и помыслить не мог. А если бы сдуру и подумал – оборжался бы в голос, сам над собой. «Переквалифицируюсь в пейзанина. Поселюсь, благо жилплощадь позволяет, у Ирины. Устроюсь на местный экскаваторный завод. Или, к примеру, музейным сторожем, стану коллекцию редких самоваров охранять. Жена-красавица. Домашние обеды. Сопливые дети. По выходным рыбалка. Раз в год профсоюзная путевка в санаторий. Худо ли? Опять же до Ольги меньше суток езды».

В эту минуту он отчетливо осознал, насколько устал. Устал так, как устают давно разменявшие четвертый десяток люди. Когда еще полно планов и стремлений, когда еще не угасло желание совершать поступки, да только все эти «души прекрасные порывы» волнами разбиваются о неясной природы неудовлетворенность. Всем и вся. А потому… Что, если Ирина и в самом деле способна стать спасительным лекарством? От усталости?

– Браток! Будь другом, угости папиросочкой.

Не сразу сообразив, что просьба обращена к нему, Барон обернулся.

Возле обжитой транзитными пассажирами скамейки обнаружился плотный, немного сутулый мужчина, с белой бородкой под широким лицом. С левой стороны видавшего виды пиджачка красовались ряды потертых планок – отметок о боевых наградах, среди которых угадывались две Славы. Мужчина стоял в окружении коробок и ящиков. Судя по всему, выгрузился со всем этим богатством из поезда, а теперь оставлен на ответственное охранение.

– Да запросто. – Барон любезно раскрыл портсигар, но, прежде чем взять папиросу, мужчина тревожно осмотрелся.

– Никак милиционера опасаешься?

– Хуже. Жену.

Прикурив, фронтовик принялся с наслаждением вдыхать дым, пуская через нос густое облачко и следом делая новую, столь же жадную затяжку.

– Уф-ф… Благода-а-ать! Представь, за три месяца – ни одной папироски. «Памир» и «Казбек» по ночам снились: когда пачками, когда россыпью.

– Кабы я осознал, что стал бояться жену больше, чем милиционера, призадумался бы.

– Да нет, она хорошая. Просто за здоровье мое шибко печется. Нашептали, понимаешь, коновалы. Вот она и…

– На каком фронте воевал?

– 2-й Украинский.

– Соколы Малиновского? Уважуха.

– А тебе, судя по возрасту, не довелось?

– Отчего же. Сперва партизанил, потом на Карельский фронт попал.

– Орлы Мерецкова? Не менее достойные хлопцы.

– Уезжаешь или наоборот?

– Наоборот. Домой наконец прибыл. Ездили с супругой на юга, в санаторий.

– А почему наконец? Море не глянулось?

– С морем всё в порядке. Пять баллов. Просто билетов прямых не достали – пришлось с пересадкой возвращаться. А у нас, сам видишь, семь мест на двоих. Так что набегались-натягались, будь здоров.

– А чего везете? Ракушки?

– Фрукты. Тут ведь какое дело: детей-внуков побаловать надо, родне не привезешь – обидятся. Друзьям-знакомым, соседям. Опять же себя не обделить. Вот на круг и вышло. Знаешь, как говорят? Одному многовато, а верблюду в самый раз… А, черт! Кажись, моя возвращается!

Мужчина поспешно загасил папиросу, отщелкнул ее в урну и, словно выброшенная на берег рыба, часто-часто задышал, втягивая вглубь себя табачное послевкусие. И от этого рыбьего его поведения сделалось Барону исключительно тоскливо.

«Ну и?! Ты все еще ЭТОГО хочешь? Устал жить днем сегодняшним, захотелось получить уверенность в дне завтрашнем? Валяй, получай. Вот оно – ДНО. Со всеми вытекающими: коновалами, санаториями, внуками, соседями и обидчивыми родственниками… Опомнись, друже! Ну годик, ну два, ну пять… А потом все равно ведь завоешь на луну и тихо уйдешь. Ночью, не простившись. И ей, Ирине, от того только больнее будет… Нет, шалишь! Не жилец волк в человеческом доме. Разве что в зоопарке. Ну так и мы к небу в клеточку более привычные».

– Кто здесь еще мои пассажиры?! – взвизгнула-заголосила проводница. – Стоянка сокращена. Быстренько заходим в вагон, сейчас отправляемся.

И этот ее взвизг стал финальным аккордом.

Сродни грохоту захлопнувшейся крышке рояля.

– Ну, счастливо тебе, сокол Малиновского.

Барон крепко пожал ладонь фронтовика.

– И тебе всех благ, орел Мерецкова.

Басовито прогудел паровоз, загрохотали буфера, состав Пермь – Ленинград медленно тронулся. Барон припустил, запрыгнул на подножку и, не оглянувшись на оставляемый за спиной город Галич, с оставляемой в нем несостоявшейся красавицей женой, вернулся на свою полку. Все правильно. Так оно, всяко, честнее.

Как наставлял его Чибис: у бродяги два клина – поле, лес да посередь осина…

– …Я ж тебе говорила, что ни фига он на ней не женится, – удовлетворенно бухнула Влюбленность, наблюдая за этой мизансценой. – Поматросит дуреху и бросит.

– А ты, подруга, не торопись с выводами, – неуверенно возразила Любовь.

– А тут спеши не спеши – все едино. Ты вообще хотя бы раз видела долгие отношения после бурной ночи случайной любви?

– Насколько долгие? – уточнила Любовь, понимая, однако, что Влюбленность права.

– Допустим, несколько лет.

– Несколько лет – видела.

– Всё?

– Что «всё»?

– Съела?!

– Несколько лет – это иногда целая жизнь.

– Жизнь – это жизнь. И не надо, любимая! «Очко» – это всегда двадцать одно, а не двадцать девять, как тут.

– Да, здесь двадцать два, – вздохнув, согласилась Любовь.

Она по-прежнему верила в Ирину, но теперь уже сомневалась в Бароне, убеждаясь, что в этом человеке лагерем выжжено всё. И что к Ирине, как это ни печально сознавать, он отнесся всего лишь как к массажу души. Вернее – того человеческого, что от нее, от души, пока ещё оставалось.

– Да, выжжено! – расписавшись в собственном бессилии, поставила окончательный диагноз Любовь…

* * *

– …Так нормально?

– А если левый край чутка повыше поднять?

– Так?

– Нет. Плохо. Слезай.

Захаров спрыгнул с табурета. С облегчением, но и с максимальной осторожностью положил картину на пол. Живопись мало того что имела два метра по диагонали, так еще и была заключена в тяжеленную раму.

– Э-э! Отставить перекур! Времени в обрез, – продолжил руководить процессом развески Анденко. – У меня через полтора часа романтическая встреча с Вавилой. В саду, под липами. Давай-ка вот что: перевесь ту, с лошадью, ближе к окну. А которую с бабой – на ее место.

Сам Григорий в данный момент вольготно, на правах старшего и в высоких материях и мотивациях якобы разбирающегося, покачивался – нога на ногу – в кресле-качалке.

– А в чем разница?

– Разница в эстетическом восприятии.

– Чего сказал?

– Я говорю: картины местами поменяй.

Теряя остатки терпения, Захаров взялся перевешивать. Анденко же дотянулся до стоящей на красного дерева прикроватном столике (тоже из вещдоков) бутылки пива (не из вещдоков) и сковырнул зубами пробку.

– Всё, готово. Учти, Гришка, если скажешь, опять не так – полезешь сам.

– Во-от! Совсем другое дело. Поменяли картины местами, и угол заиграл.

– Сказал бы я, что и в каком месте у тебя заиграло.

Захаров забрал у приятеля бутылку, жадно присосался.

– Но все равно. Как сказал бы Станиславский: «Не верю!»

– А по мне, довольно миленько получилось.

– То-то и оно, что миленько. А нам потребно – экстра-люкс.

– Да брось! Много чести для заурядного уголовника.

– Э-э, не скажи. Барон, он очень даже незаурядный. Чтобы такую, как в столице, кражу обставить, не навык – талант нужен. Дар Божий.

– В первый раз слышу, что у Боженьки имеются навыки профессионального уголовника… Короче, конкретно от меня чего еще требуется?

– Погоди, не части. Надо поразмыслить, включить пространственное воображение.

– Без проблем, включай. Только без меня.

– Алё? Я не понял?

– А тут и понимать нечего. Была поставлена задача нарядить квартиру, так?

– Ну так.

– «Елочные игрушки» привезли, развеску закончили. Сейчас «звезду» на пианину водрузим, и – хорош, разбегаемся. Тебя Вавила под липами, а меня через час Светка под часами ждет. Мы в кино условились.

– Светка, кино… Мелко плаваете, товарищ Захаров. Ставите свои мелкобуржуазные интересы выше успеха нашей оперативной комбинации.

– Не нашей, а вашей, товарищ Анденко. Это раз. А во-вторых, еще неизвестно, когда придет час оной реализоваться. И придет ли вообще.

– А вы, батенька, пессимист.

– Я реалист. Короче, чего на пианину ставить будем? Кстати, вполне себе инструментик у твоей тещи. Богемного виду.

– Много ты понимаешь в богемной жизни. У клиента, достойного Барона уровня, если и должно стоять пианино, всяко не марки «Красный Октябрь». А какой-нибудь там «Стенвей». Или «Блютнер».

– И где мы тебе этого Блюхера раздобудем?

– К твоему сведению, у нас в ДК милиции как раз такой.

– Метнуться? В ДК? Щас прикачу. Он же на колесиках?

– Не, не стоит.

– А что так?

– О прошлом месяце на крышке какая-то сволочь перочинным ножом надпись процарапала: «Мусорá – козлы!»

– Оно вандализм, конечно. Но по сути верно. В отношении отдельных представителей.

– Ты это на кого, козья морда, намекаешь?

– Почему намекаю? Практически открытым текстом произношу.

– Ладно, что там у нас еще осталось? Из неоприходованного? – проигнорировал вызов Анденко. Он нехотя поднялся с кресла, подошел к одной из коробок с вещдоками, порылся в ней небрежно.

– Ух ты, какая вазочка! Красота… Бли-ин! Мыкола!

– Чего орешь?

– Я ж просил проконтролировать! Чтоб никаких казенных наклеек! Спалимся на фиг!

* * *

В 17:20 лайнер ТУ-104 совершил посадку в аэропорту Шереметьево, доставив пассажиров из Ленинграда. Хоть с утра Кудрявцев и созванивался с конторой, предупредив дежурного, что вернется раньше запланированного срока, распоряжений по части встречи не отдавал. Потому, спускаясь по трапу, был изрядно удивлен, приметив на летном поле служебную машину и маячащего рядом Олега Сергеевича.

– Добрый вечер, Владимир Николаевич. Как долетели?

– Долетел нормально. А вы чего тут, со всем подобострастием? Если мне не изменяет память, машины с фанфарами я не заказывал?

– Помните, вы просили установить координаты доктора Анисимовой? Заведующей медсанчастью на соликамской зоне?

– В склерозе до сей поры не замечен. И чего?

– Оказывается, Анисимова в Москве. Пока еще.

– О как?! На ловца и зверь… А «пока еще» – это сколько?

– Минут сорок-пятьдесят.

– Не понял?

– Анисимову переводят на вышестоящую должность в медслужбу при Управлении ИТК Свердловской области, в связи с чем неделю назад она прибыла в столицу, на курсы повышения квалификации. Вчера прошли последние занятия. Сегодня с утра была прощальная обзорная экскурсия по городу, и теперь Анисимова улетает обратно. Самолет в 18:20, регистрацию вот-вот объявят. Я и подумал: раз уж так оно совпало, может, вы захотите с ней встретиться прямо здесь? Чтобы потом специально не мотаться?

– Молодцом, Олег Сергеевич. Возьми с полки пирожок. Разумеется, лучше здесь и сейчас. Едем.

Кудрявцев и порученец загрузились в «Волгу», и та рванула через рулежные дорожки в направлении новенького, всего три года как открывшегося здания аэровокзала…

* * *

Пассажирку Анисимову, вылетающую рейсом 235 Москва – Свердловск, просят срочно пройти в кабинет начальника аэропорта. Па-аавтаряю: пассажирку Анисимову, вылетающую рейсом Москва – Свердловск, просят пройти в кабинет начальника аэропорта.

Услышав столь странное объявление, майор медицинской службы Анисимова вздрогнула от неожиданности. А затем, немало подивившись интересу к своей персоне и тревожно посмотрев на часы, отправилась как есть, с чемоданом, разыскивать кабинет начальника. В этой эффектной, стильно одетой, уверенной в себе женщине сейчас трудно было распознать девятнадцатилетнюю девчонку Клашку. Ту самую, что весной 1942-го стала первой женщиной Барона…

– Можно?

– Да-да, заходите.

Клавдия вошла в кабинет, обстановка которого более всего напоминала музей. Этакая экспозиция «Прошлое и настоящее отечественной авиации». И лишь во внешнем облике самого хозяина кабинета ничего авиационно-романтичного не наблюдалось. При этом, удивительное дело, лицо аэровокзального начальника показалось Клавдии знакомым.

– Добрый вечер. Моя фамилия Анисимова. Я услышала объявление по радио.

– Точно так. Это я вас, Клавдия Михайловна, разыскивал. – Кудрявцев встал из-за стола, подошел ближе и раскрыл красную книжицу удостоверения. – У нас возникла насущная потребность задать вам несколько вопросов.

– КГБ? Целый генерал?

– Целее не бывает.

– А в чем дело? У меня сейчас посадку объявят.

– Я в курсе и долго не задержу. Командир экипажа предупрежден, без вас не улетят.

– Даже так?

– Абсолютно. Да вы присаживайтесь.

– Благодарю, конечно. Только я не вполне понимаю, чем могу быть вам полезна?

– Времени мало, потому обойдемся без прелюдий. Скажите, вам известен человек по имени Алексеев Юрий Всеволодович?

Секундное замешательство не ускользнуло от профессионального взгляда Кудрявцева. Хотя последовавший ответ оказался спокойно-нейтральным.

– Не берусь с ходу припомнить. Очень распространенная фамилия.

– В годы войны вы могли знать его как Василия Лощинина. Не припоминаете?

– Да, что-то такое… Возможно. Сами понимаете, столько лет прошло.

– Хорошо, давайте отмотаем пленку ближе: в 1960 году вы заведовали медсанчастью на соликамской зоне? Так?

– Да.

– В это время там отбывал очередной срок осужденный Алексеев. Которому вы подтвердили и завизировали диагноз «тяжелая форма туберкулеза». Так?

Бесстрастное доселе лицо женщины дрогнуло, напряглось, и подозрения Кудрявцева окончательно переросли в уверенность.

– Возможно. Поймите, через меня проходят тысячи больных и столько же диагнозов. Я физически не могу помнить подробности лечебных дел каждого!

– Согласен. Но ведь Алексеев – не каждый?

– Что вы имеете в виду?

– Объясните, почему в архиве медслужбы загадочным образом отсутствуют флюорографические и рентгеновские снимки именно этого зэка?

– Не знаю. Впрочем, бардака у нас хватает.

– Ну да, ну да. По сути, бардак – универсальный ответ на любые неприятные вопросы. Этим термином у нас действительно можно объяснить всё.

– Владимир Николаевич, перестаньте ходить вокруг да около! – устало попросила Анисимова. – Говорите прямо, начистоту.

– Хорошо, будь по-вашему. Мы полагаем, что, встретив на зоне однополчанина, человека, с которым вы, Клавдия Михайловна, воевали в одном партизанском отряде, вы решили помочь ему выйти на волю досрочно. По так называемой актировке. И с этой целью обеспечили ему фальшивый диагноз. Было дело?

Всё. Вот теперь Клавдии сделалось по-настоящему страшно. Не за себя. Не за карьеру, судьбу и все прочее, под откос летящее. Страшно за сына. Каково ему, Сереженьке, будет, когда в адрес воинской части прилетит казенная депеша. Гласящая о том, что мать проходящего срочную службу ефрейтора Анисимова взята под стражу и дожидается суда по обвинению в должностном подлоге. А ведь она была абсолютно уверена, что авантюру с диагнозом Юры провернула так, что комар носа не подточит. Увы! На поверку оказалось, что сплетни-страшилки про всемогущество КГБ не лишены оснований.

И все же запираться далее было глупо, и Клавдия сдалась.

– Вы правы. Все именно так и было. Но Юрий в данном случае ни в чем не виноват. Все это я сделала по собственной инициативе и вопреки его желанию.

Анисимова отважно посмотрела на Кудрявцева, давая понять, что от своих слов не отступится.

– А почему он возражал? Не хотел вас подставлять?

– И это тоже. А еще по причине статуса.

– По причине, простите, чего?

– К тому времени в зэковской среде Юрий проходил по разряду так называемых положенцев. Которым, извините за жаргон, западло пользоваться льготами и послаблениями со стороны администрации.

– Теперь понял. И что, с тех пор вы его не…

– Нет. Больше мы не встречались, – покачала головой Клавдия. И, предупреждая возможный вопрос, добавила: – Где он сейчас, чем живет – не знаю.

– Что ж, спасибо за откровенность.

Кудрявцев высунулся в предбанник:

– Олег Сергеевич, мы через пару минут заканчиваем. Я вас попрошу, потрудитесь затем проводить Клавдию Михайловну. На борт.

– Как на борт? – потрясенно уставилась на кагэбэшника Анисимова. – А разве вы меня не аресто… не задерживаете?

– Не вижу необходимости. Единственное, вы должны пообещать, что этот разговор останется между нами. Договорились?

– Договорились, – растерянно подтвердила Клавдия. – Скажите, Юрий снова что-то натворил?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Врать не хочу, а сказать честно – не имею права.

– А я очень сильно навредила ему своим… признанием?

– Нет. Может быть, даже наоборот – помогли.

Анисимова облегченно выдохнула. А затем неожиданно улыбнулась:

– А я вас, Владимир Николаевич, вспомнила.

– То есть? Разве мы?..

– Летом 42-го года вы провели одну ночь у нас в отряде. После того как каратели уничтожили вашу диверсионную группу.

– Было дело. Надо же, а вот я вас, к сожалению, совершенно не помню.

– В этом нет ничего удивительного, – грустно улыбнулась Анисимова. – «Мужчина двадцать лет спустя» и «женщина двадцать лет спустя» – это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

– Не знаю, как в Одессе, но для своего возраста вы выглядите просто шикарно.

– А вы и про возраст мой разузнали?

– Ничего не поделаешь, служба.

– Согласна, дурацкий вопрос.

– В свою очередь соглашусь, что мой как бы комплимент исключительно бестактен. Клавдия Михайловна, раз уж такое дело, позвольте вопрос личного характера?

– Да, конечно.

– Вам известны обстоятельства гибели Михаила Михайловича Хромова?

Лицо Клавдии исказилось неподдельной болью.

– Нет. Я даже не знала, что дядя Миша погиб. Когда это случилось?

– Судя по всему, в ноябре 1942-го.

– Дело в том, что в конце августа у нас образовалась редкая возможность переправить на Большую землю партию раненых. Вместе с нею в Тихвин улетела и я. И с тех пор никого из наших больше не встречала. За исключением Юры. А что, это как-то связано…

– Нет. Просто Хромов был моим другом.

– Дядя Миша, он… он очень хороший человек. Был. Я его очень любила. Его и Сережу Лукина. Если бы не они, меня вообще могло не быть сейчас на этом свете.

– Как?! Как вы сказали? Сергей Лукин?

– Ну да.

– Он что? Он тоже был в вашем отряде?

– Лукин попал к нам в октябре 1941-го. Вскоре после того, как бежал из немецкого плена. Я помню, как в день его у нас появления дядя Миша увел Сергея в землянку и беседовал с ним часа три, не меньше. А потом пошел к командиру и персонально за него поручился.

Кудрявцев задумчиво потер лоб.

– М-да… Как говорили древние мудрецы, предопределенного роком не может избежать даже Бог. А вас, выходит, тогда, летом, тоже ранили?

Реакция Анисимовой на сей, казалось бы, невинный вопрос последовала совершенно удивительная: она залилась краской и, насупившись, произнесла почти сердито:

– Вы могли бы обойтись и без наводящих вопросов.

– В каком смысле?

– А в таком, что, изучив мое персональное дело, вы, разумеется, не оставили без внимания тот факт, что в феврале 1943 года у меня родился сын. Исходя из чего нетрудно догадаться, по какой именно причине я была отправлена на Большую землю.

На самом деле, Клавдия разозлилась напрасно. Подготовленную на нее справку Кудрявцев, конечно, читал. Но как раз этому моменту в биографии значения не придал. Но теперь, когда он увязал внезапную нервическую вспышку с услышанными подробностями, его потрясло-осенило:

– Отец ребенка – Алексеев?

– Да, – сухо подтвердила Клавдия.

– А он… знает?

– Нет. И я вас очень прошу, Владимир Николаевич…

– Я понял. Даю честное слово, что персонально от меня Юрий этого не узнает.

ИТК № 9 УИТЛК УМВД по Пермской области, март 1960 года

С некоторых пор в соликамскую «девятку» свозили все отрицалово с Урала. Воры знали, что будут страдать, – и они действительно страдали. Но в отличие от произвола красных лагерей, где морили голодом, опускали, заставляли одевать косяк на рукав и публично по радио отрекаться от воровской идеи, в «девятке» все было строго по закону. Вернее – по инструкции. А еще точнее – по сотням инструкций.

Подъем в 6:00 – шконки к стенке, лежать запрещено. Лёг – нарушение. Ночью не спишь – нарушение. Камера открылась, не встал на полосу – нарушение. И так далее, и так далее. Очень многие из тех, кто не знает, что такое тотальное подчинение инструкциям, мечтают о законе. Но эти многие не очень опытны и не мудры. Ибо, как некогда высказался печальной судьбы печальный писатель Даниил Хармс: «В тюрьме можно остаться самим собой, а в казарме нельзя. Невозможно». Оно так: когда только по закону и ничего, кроме закона, – это АД. Ну а 37-летняя Клавдия Михайловна Анисимова заведовала в этом аду больничкой (в лагерной терминологии – главлепила). Но на судьбу не роптала, работала по 10–12 часов в сутки, не жалея ни своих, ни чужих нервов. И при этом очень не любила, когда кто-нибудь совался в ее антиепархию без крестов…

Лишь около полуночи порядком измотанная за день Клавдия вспомнила об ужине и вернулась в административный корпус. В свой напоминающий монастырскую келью кабинетик. Здесь она перелила из термоса в стандартную зэковскую посудину бульон, развернула газету с упакованными в нее бутербродами и приступила к нехитрой полуночной трапезе. За этим занятием ее и застала влетевшая в кабинет медсестричка Рая.

– Клавдия Михайловна! Ой, вы кушаете? Приятного аппетита.

– Спасибо, Раечка. Хочешь, присоединяйся?

– Нет-нет, я уже.

– Что-то стряслось?

– В бараке 2-го отряда снова ЧП.

– Что на этот раз?

– Массовая драка с поножовщиной.

– Опять? Это ж какая по счету?

– С тех пор как на исправление партию черных блатных перевели – четвертая.

– А ведь еще недавно была относительно спокойная зона.

– Вот-вот. Казалось, уже и думать забыли про ихние, прости господи, сучьи войны. Ан нет, новоприбывший положенец никак не навоюется.

– Что за положенец?

– Алексеев, кличка Барон. Неделями из буров и шизняков не вылезает и все равно никак не угомонится. Замначальника оперчасти у меня всю валерьянку выпил. Из-за его художеств.

– Сколько пострадавших? – деловито уточнила Анисимова.

– Семеро легких. Там в основном переломы и черепно-мозговые. Но один тяжелый, как раз этот самый Барон. Ему, помимо прочего, в общей свалке нож в левое бедро всадили и точнехонько в артерию угодили. Большая кровопотеря, не исключен сепсис. А у нас, сами знаете, с антибиотиками беда. Еще и хирург второй день в запое.

– Ну что ж, пойдем посмотрим на их благородие. Попытаемся спасти эту трижды ненужную жизнь.

– Вот вы сейчас в самую точку сказали. Именно что ненужную.

– Это не я сказала, а доктор Ливси.

– Это какой же Лившиц? Который по гинекологии, из Усолья?

– Не Лившиц, а Ливси. Из «Острова сокровищ». Читала?

– Не-а. Это ведь мальчишеская книжка.

– А мне так ужасно нравится. Пиастры, пиастры!

– Ой, хорошо, что напомнили. Машина с лекарствами заказанными опять из города не пришла. С утра придется снова звонить…

* * *

В операционной больничного корпуса было полутемно, хотя в дополнение к тускло мерцающей под потолком лампочке сочился свет полной нынче луны, повисшей строго в створе зарешеченного окна.

Лежавший на койке-каталке зэк был без сознания. Неудивительно, при такой-то кровопотере. Нянька Серафимовна, по-матросски опрокинув на бетонный пол ведро воды, замывала кровь, костеря на чем свет стоит и данного конкретного урку, и весь уголовный мир в целом. Используя при этом такие выражения, которые и не всякий-то матрос знает.

– Серафимовна! Вот самое последнее, что сейчас требуется, так это намытые полы, – машинально сделала замечание Анисимова, входя в операционную. – Рая, ты прививку от столбняка ему сделала?

– А что, надо было?

– Быстро готовь. Но рану, надеюсь, антисептиком обработали?

– Было бы чем. Обрабатывать, – огрызнулась Серафимовна, но швабру отставила и направилась к шкафчику с медикаментами.

– Да хотя бы мыльным раствором! Если ничего другого нет.

Анисимова подошла к каталке, всмотрелась в кровавое месиво, менее часа назад бывшее лицом, и в ужасе зажала рот рукой:

– О боже! Василий?!

– Вы ошиблись, Клавдия Михайловна. Барона Юрием зовут. Юрий Всеволодович.

– Что? Да-да… Юрий Всеволодович. Это я… обозналась. – Клавдия мучительно потерла виски, пытаясь сосредоточиться и взять себя в руки. – Значит, так. Ослабить жгут, не хватало еще для полного счастья ишемию конечностей получить. Затем укол. Рану обработать на предмет занесения инфекции с лезвия. Через час наложите повязку, предварительно смочив ее физраствором. Да пошевеливайтесь, что вы как мухи сонные. Где его медкарта?

– Вот.

– Заберу, ознакомлюсь. Если возникнут осложнения, немедленно дайте знать. Я буду у себя.

Бросив последний взгляд на Барона, Анисимова взволнованно покинула операционную.

– Райка! А чего она так переполошилась? Подумаешь, очередного урку подрезали. Невелико событие.

– Понятия не имею. Сама удивляюсь.

– Еще и дефицитную противостолбнячную на него изводить. У-у-у! Гаденыш! Лучше бы тебя насмерть прирезали – всем бы спокойнее стало…

* * *

Когда за зарешеченным окошком операционной пышнотелую луну вытеснил предрассветный рваный сумрак, Барон открыл глаза. Какое-то время он невидяще пялился в потолок, а после, учуяв в непосредственной близости некое постороннее дыхание, осторожно поворотил голову. Возле его каталки, склонив голову на грудь и умудрившись закемарить на табурете, сидела взрослая копия Клавдии. В белом медицинском халате. Для этих стен подобное зрелище было настолько невероятным, диким и нелепым, что Барон зажмурился, прогоняя то ли морок, то ли вызванную болью во всем теле галлюцинацию. Но когда он снова распахнул глаза, женщина в белом никуда не делась.

– Клавдия? – неуверенно позвал Барон.

– А? Что?! Ох, слава богу, очухался.

– Это правда ты? Не наваждение, не сон?

– Это правда я. Не сон. – Клавдия тихонечко взяла Юрия за руку. – Убедился?

– Теперь да.

– А вот кто ты, Василий? У меня голова кругом идет. Юрий Алексеев… Барон… Положенец… Поножовщина… Как же так? Почему? Ты – и вдруг убийца?!

– Ты немного сгущаешь краски, Клавдия.

– Я читала твою учетную карточку.

– Да, грех смертоубийства в моем послужном списке в самом деле имеется. Вот только…

– И кого же ты? – не дала докончить Клавдия. – За что?

– Так, одно жЫвотное. Между прочим, некогда ты его неплохо знала.

– Ты это о ком?

– То, Клавдия, история долгая. А мне сейчас малость некомфортно… языком ворочать.

– Понимаю. Но после, потом расскажешь?

– А куда я денусь? Я правильно понимаю, что ты в этих стенах вроде как банкуешь?

– Вроде того.

– Значит, еще наговоримся, гражданин начальник.

– Кабы не твое нынешнее состояние – сейчас ка-ак стукнула бы тебя по лбу. Или по заднице как маленького. Ваську-шкоду.

– Не надо. Меня давеча уже достаточно обстучали.

– Это точно.

– Поэтому ты лучше меня поцелуй. Как большого. Ваську-шкоду.

– Экий вы прыткий, больной. Только-только в беспамятстве валялся… Ладно, исключительно в целях посттравматической профилактики. – Клавдия чмокнула Юрку в лоб. – Ну, здравствуй, однополчанин. Вот не думала-не гадала, что когда-нибудь свидимся. Да еще ТАК свидимся.

– Не-ет, ты меня по-другому поцелуй. Как тогда, в 42-м. Помнишь?

Разумеется, она помнила. Ибо то было воспоминание из разряда тех, что не забываются всю оставшуюся жизнь.

Анисимова молча, изучающе всмотрелась в некогда родное лицо – лицо первого в ее жизни мужчины, отца ее ребенка. А затем, дежурно оглянувшись на дверь, склонилась и впилась в губы вора-рецидивиста…

Рассказывает Григорий Анденко

Воскресенье выдалось на редкость суматошным.

Потолковав с Вавилой и снабдив его подробными инструкциями в части завтрашних телодвижений, я поехал домой, теша себя мыслью провести остаток дня в активном ничегонеделании. Благо ситуация позволяла – жена с сыном укатили на дачу к родителям. Которые и не подозревали, что их пустующая квартира отныне превращена в мышеловку, заряженную на крупного зверя. Но – увы мне. Едва лишь я комфортно расположился на диване, с откупоренной бутылкой пива и со свеженьким номером «Крокодила», на тумбочке в прихожей заголосил телефон. Настойчиво, я бы даже сказал, нагло заголосил. Так что и не захочешь – подойдешь.

Основания у наглости имелись. Звонил дежурный по отделу, и, как выяснилось, далеко не в первый раз. А всё затем, чтобы порадовать сообщением, что наш дорогой Накефирыч взалкал личной встречи. Причем бегом. Все ясно, прослышал о нашем воскреснике и возжелал изустных подробностей.

Ничего не поделаешь – пришлось поехать, уважить…

* * *

– …Значит, говоришь, случилась поклёвочка? – переспросил Иван Никифорович, задумчиво почесывая щетинистый подбородок.

– Еще какая! Осталось дождаться завтрашнего утра, когда клиент контрольно оближет червячка. И тогда будем готовить сачок. Для рыбины крученой.

– Ну-ну. Дай бог нашему теляти волка заломати. Кстати, с чего вдруг такая убежденность, что на этот ваш постановочный скок Хрящ пойдет именно с Бароном? О последнем, я так понимаю, неделю ни слуху ни духу? Вот и наружка подтверждает: ничего, даже отдаленно похожего, в контактах ни Хряща, ни Любы не зафиксировано.

– Да вашей наружке верить – себе дороже! Они вон, с утра Хряща потеряли. А в сводке на голубом глазу отписались: «В силу активных проверочных действий объекта наблюдение было прекращено». А какие могут быть активные, если он всю ночь у Вальки Гуманистки керосинил? В таком состоянии не до проверочных, лишь бы до дому доползти да спать завалиться. Работать надо лучше, а не липу сочинять.

– Ах, так это, оказывается, МОЯ наружка? Прелестно. А кто, стесняюсь спросить, здесь, в этом самом кабинете, на коленях стоял? Умоляя пробить ноги вне очереди?

Допустим, в подобной пикантной позе я доселе замечен не был. Но, теша самолюбие начальства, отчего бы и не подыграть?

– Виноват, в самом деле зарапортовался. Но так ведь я ничего такого и не говорю. Разумеется, лишний пригляд не помешает.

– Во-во. Это он для тебя, Анденко, лишний. А для других служб в эту самую минуту, быть может, жизненно необходимый. И вообще, вам-то с Захаровым на коврах не стоять. Тогда как лично я уже на пупе перед руководством извертелся. Изобретая основания для продолжения наблюдения одновременно за двумя объектами в рамках одного, да и то надуманного, дела предварительной оперативной проверки.

Я мысленно представил Накефирыча, исполняющего акробатический этюд «верчение на пупе», и с трудом подавил смешок.

– Мы ценим, Иван Никифорович. Честное слово!

– Спасибо, родной, утешил. Ты бы лучше подсчитал на досуге, во сколько обходится этот ваш гостевой прием? В силах и средствах? И без того у меня такое ощущение, что всю неделю целая бригада работала только на вашу художественную самодеятельность. Барон – это прелестно. Но, если память не изменяет, у вас с Захаровым по парочке нераскрытых дел на брата.

– Если вы на кражу из квартиры замдиректора Кузнечного рынка намекаете, у Захарова по этой теме наметились очень серьезные подвижки.

– Как раз сей рыночный фрукт меня интересует меньше. Как выясняется, по нему давно ОБХСС плачет. Я сейчас имею в виду кражу на канале Грибоедова. Мне по поводу этого Амелина кто только не позвонил. Причем с самого высока, и каждый – с настоятельной просьбой уделить особое внимание и держать в курсе. И думается мне, не могла молва так быстро разлететься. Без самого Амелина всяко тут никак не обошлось. Подключил, сукин кот, нужных людей.

– С ограблением на канале пока хуже. Бельдюга – в несознанке. Да и не станет он колоться. О чем, между прочим, я сразу предупреждал.

– Согласен, погорячился Чесноков с этим задержанием. Ну так что теперь? Сиднем, лапки на мудях сложивши, сидеть?

– А никто и не сидит. Лично я уверен, что Барон причастен к краже в квартире Амелина. Вот как возьмем его, глядишь, и сдвинется дело с мертвой точки.

– А мне, Анденко, не уверенность, не классовое чутье твое, а факты, доказательства нужны.

– Будут, Иван Никифорович. И факты, и доказательства.

– Когда?

– Крайний срок – 25-е. Но, возможно, и быстрее.

В выражении лица майора Грабко читалось сомнение, граничащее с недоверием, так что старика требовалось спешно дожимать.

– Иван Никифорович! Благодетель! Не губите операцию! Нераскрытые мы отработаем, но сейчас главное – Барон. Тем более вся основная работа проделана – капкан изготовлен, заряжен, зверь приманку учуял. Осталось набраться терпения и дождаться, когда он защелкнется.

– «Терпение, Штюбинг, терпение, и ваша щетина превратится в золото», – с издевочкой спародировал артиста Кадочникова Накефирыч. – А почему крайний 25-го?

– До Хряща доведено, что мнимые хозяева квартиры возвращаются в четверг. Так что, либо в ближайшие три дня они решатся и вломятся, либо… Факир Анденко был пьян, и фокус не удался.

– За «не удался» мне особенно понравилось. Учти, я в одиночку за ваши с Захаровым художества отвечать не собираюсь. Если что – вместе, паровозом пойдем.

– Само собой.

– Само собой только кошки родятся.

И от этой начальственной, с во-от такенной бородой хохмочки, меня буквально подбросило. Черт! Как же это я про кошку-то забыл? Вот ведь как, все утро шпынял Мыколу за невнимание к мелочам, а сам едва не упустил такую важную деталь.

– Хорошо, Григорий, три дня я вам даю. Но не больше. Сколько человек планируешь привлечь к операции по захвату?

– Думаю, квартета рыл, включая нас с Захаровым, за глаза и за уши…

В данном случае я умолчал про пятого штыка, которого мы с Захаровым вынужденно привлекли к операции. Штыка звали Анюта Маркина. Была она студенткой 5-го курса юрфака и в настоящее время проходила у нас в отделе производственную практику. Девушка грезила оперативной работой, мечтала о раскрытиях тягчайших преступлений, о погонях и задержаниях. Причем непременно чтоб со стрельбой. Но вместо этого она второй месяц сидела в канцелярии и занималась скучнейшей писаниной – от составления статотчетов до оформления стенпечати. Вот мы с Мыколой и решили привлечь бедолагу к реальному делу. Резонно рассудив, что Хрящ, обнюхивая квартиру, захочет убедиться в реальности домработницы. А коли так, в ближайшие три дня некая особа женского пола должна приходить в адрес на Марата, проводить там около часа, после чего отправляться на Финляндский вокзал и садиться в электричку сестрорецкого направления. Работа вроде и несложная, но у нас в отделе не так уж много бабья. А то, которое имеется, подбить на подобную авантюру представлялось делом решительно невозможным. Так что практикантка Маркина пришлась очень кстати.

Надо ли говорить, что наше предложение Анюта приняла с зашкаливающим восторгом? Хотя и немного огорчилась, узнав, что домработнице служебное оружие по роли не полагается.

– Квартет, говоришь? А не маловато? Впрочем, с учетом допштыков из дежурной смены закрытого поста наружки – да, согласен. Иное дело, еще бы понимать, где этот закрытый пост организовывать? Не на соседнюю же крышу их сажать.

– Обойдемся без наружки. Мы закрытый пост своими силами организуем. Обещаю, выйдет дешево и сердито.

– Это как же?

– Воспользуемся гостеприимством бабы Гали и ее технической новинкой.

Далее я коротенько рассказал Накефирычу о заморской штуковине под названием «дверной глазок» и о блестящих перспективах использования оной в оперативно-розыскной деятельности. После этого мы распрощались, и я снова поехал на улицу Марата. На сей раз за кошкой.

О чем и толкую – исключительно суматошным выдалось нынче воскресенье.

* * *

Вот кого этим вечером менее всего ожидала и хотела увидеть Люба, так это Хряща.

Знала бы, кто прозванивается, ни за какие коврижки дверь не открыла бы.

Но теперь делать нечего, впустила. Провела длинным коммунальным коридором в свою комнату и, не скрывая раздражения, поинтересовалась:

– Чего приперся?

– Не знаешь, где Барон?

– А я что – сторож ему? Или супруга?

– Вы же в прошлое воскресенье вместе в город возвращались. Может, говорил чего?

– Сказал, что собирается отъехать из Ленинграда ненадолго. А чего, куда – понятия не имею.

– Жаль, – огорчился Хрящ, но тут же с плотоядным интересом взялся рассматривать Любу. На которой сейчас были надеты лишь легкомысленный халатик поверх комбинашки да шлепанцы на босу ногу.

– А ты, выходит, одна в выходной день скучаешь? Может, вместе поскучаем?

Он сделал попытку облапать ее своими ручонками, но Люба увернулась и злобно сверкнула глазищами:

– Алё! Лапы в карманы убрал!

– Ты чего сегодня такая? Как с цепи?

– А того! Много вас тут желающих ходит. Которые на халяву норовят. Плати червонец, вот тогда я с тобой поскучаю. А нет – так ступай в Летний сад.

– Почему в Летний?

– А там до фига статуй голых. Любую выбирай и лапай сколько влезет.

– Скока-скока? Червонец? Да за десятку я на Невском такую кралю снять смогу!

– Без проблем. Вперед. Трамвайную остановку показать или сам найдешь?

– А Барону-то, небось, бесплатно дала?

– Дала. Потому что Барон настоящий мужик. А вы, остальные, – плесень.

– Обидные слова говоришь, Любаша, – показно вздохнул Хрящ.

Впрочем, следом достал бумажник и отслюнявил две пятерки.

– На, подавись.

Пихнув деньги в карман любимого халатика, он схватил девушку за руку, рывком притянул к себе и, обдавая перегаром, принялся деловито расстегивать пуговицы.

– Погоди! Слышишь-нет? Да уймись ты, кобель похотливый!

– А щас-то чё не так? – все более распаляясь, пузырил слюнями Хрящ. – Уплочено – так что будьте любезны.

– Буду. Любезна. Только сперва сгоняй на угол. – Люба сунула ему одну из пятерок. – Возьми портвяшку и чего-нибудь на зуб положить. С утра маковой росинки во рту не было.

– А вот это дело! Мудрая ты женщина, Любка! Сей момент, одна нога здесь, другая там.

Довольный Хрящ выскочил в коридор, хлопнула входная дверь, и в квартире снова сделалось тихо.

Люба устало опустилась на табурет. Скользнула взглядом по прикнопленной к стене фотографии Коренева-Ихтиандра, с неземной улыбкой и столь же нездешними глазами, и по щекам ее потекли тонкие струйки слез, а губы задрожали.

– Господи! Как же вы мне все надоели!..

«Не плачь, Гуттиэре!»

* * *

Добывать кошку Анденко решил не в тещином, а в соседнем дворе, чтобы случайно не оказаться опознанным кем-то из жильцов, знающих его в лицо. А то ведь за милую душу настучат Анне Спиридоновне, что ее разлюбезный зять совсем с глузду двинулся.

Кошачья стайка предсказуемо сыскалась у мусорных баков. Окрас и размер особого значения для Григория не имели. Главное, чтоб отловленный экземпляр оказался не откровенно помоечного вида.

Достав из авоськи купленную в гастрономе полуметровую связку, она же – цепочка сосисок, Анденко отломил одну, присел на корточки и, вытянув руку с зажатым в кулаке лакомством, начал приманивать тварей «кыс-кысаньем».

Кошки смотрели на инспектора УР настороженно. С выражением «и хочется, и колется» на мордах. И все же одна, самая смелая или самая голодная, некоторое время спустя решилась на сближение. Анденко не шевелясь выжидал. Кошка, шевелясь, подступала. Наконец она подошла настолько близко, что смогла вцепиться зубами в сосисочный хвост, – и тогда молниеносным движением свободной руки Григорий схватил зверя за загривок. Кошка обиженно мяукнула, вырвалась и бросилась наутек, оставив Анденко на прощание горсть шерстинок в кулаке.

Чертыхнувшись, инспектор предпринял новую попытку заманухи. Да только наученные чужим горьким опытом кошачьи сотоварищи на «кыс-кысанье» более не покупались. Пришлось изменить тактику.

Подойдя на максимально возможное расстояние, Анденко забросил сосисочную цепь в гущу животных, намереваясь подсечь добычу по принципу спиннинга. Не вышло. Одна из кошек заглотнула было наживку, но, едва Григорий рванул цепь на себя, подсекая, зверюга сорвалась с крючка, отжав при этом почти целую сосиску. Отбежав в сторону, животное победоносно посмотрело на опера (дескать, «ну что, взял?») и принялось нахально поглощать взятый в бою трофей. Два с половиной «рэ» за кило, между прочим! И не казенного, а семейного бюджета.

Матерясь сквозь зубы, Анденко осмотрелся и зафиксировал взгляд на вывешенном на просушку покрывале. Почти сразу родилось новое оригинальное решение. М-да, не зря говорят, что охотничий инстинкт у каждого мужчины в крови.

Воровато озираясь по сторонам, Григорий подошел к покрывалу, стянул его с бельевой веревки и возвратился к мусорным бачкам. Кошки с интересом продолжали следить за оперативником, словно гадая, какую же штуку он выкинет на сей раз. И Григорий оправдал их ожидания вполне: покрошив пару сосисок на мелкие кусочки, разбросал их компактно и отошел в сторонку, держа наготове покрывало. Помоечные обитатели, немного поразмышляв, сбежались на угощение, аки голуби на крошки, и тогда Анденко сетью метнул в эпицентр пиршества покрывало, а следом рухнул на него сверху, намереваясь зафиксировать добычу.

И этот маневр удался ему вполне: одну из животин все-таки удалось скрутить и упаковать в ткань. Таким образом, у него в руках образовался увесистый, брыкающийся сверток, внешне напоминающий конверт с новорожденным. То была полная и безоговорочная победа. Однако в следующую секунду радость от оной была изрядно омрачена мощным, а главное, подлым ударом сзади. Тяжелым предметом и аккурат в темечко. Взвыв от боли, Григорий, не выпуская трофея, скакнул вбок, уходя из «сектора обстрела», гневно развернулся и обнаружил воинственного вида бабку. С занесенной над ним, наподобие шашки, палкой-клюкой.

– Мамаша! Вы чего творите?! На мирных советских граждан с дубинами кидаетесь! Аки расисты при разгоне демонстрации темнокожих студентов.

– Я вот те щас покажу темнокожих! Ишь ты, средь бела дня покрывало спёр и думал, всё у него шито-крыто.

– Протестую! Я не спёр, а взял во временное пользование.

– А я вот щас милицию вызову, она тебя быстренько попользует! Мало того что белье ворует, так еще и животных мучает. Живодер! Ну-ка, выпусти кису!

– Спокойно, мамаша. Считайте, что милиция уже вызвалась. Вот. – Одной рукой прижимая к груди брыкающийся сверток, свободной Анденко достал из заднего кармана брюк удостоверение.

Бабка подслеповато всмотрелась в него, долго и тщательно сличая фото с оригиналом.

– Вроде похож. Нешто взаправду милиционер?

– Взаправдее не бывает.

– А животное тебе зачем?

– Поступил сигнал. Из вашего дома. На помойке обнаружена кошка, страдающая… э-э-э… бешенством. И лишаём. Стригущим.

– Свят-свят!

– Согласно жалобам трудящихся, я изымаю ее из обращения. А вы, вместо того чтобы сперва разобраться, лупите сотрудника при исполнении палкой. Между прочим, такие действия подпадают под Административный кодекс. Вплоть до 15 суток.

– Ну, извини, я ж не знала. Просто, сидю на скамеечке, гляжу: подходит такой, с наглой рожей. Покрывало – цап, и ходу.

– Я не понял? Чего там насчет наглой?

– Ой! Прости, сынок, нечаянно вырвалось.

– За нечаянно срокá дают отчаянно. Ладно, будем считать инцидент исчерпанным. Обещаю, что через полчаса покрывало будет возвращено на прежнее место. А вам, гражданочка, за проявленную бдительность объявляю устную благодарность. Так держать!

Бабка расплылась в довольной улыбке, а Анденко, болезненно морщась (ударчик у старухи вышел что надо), выдвинулся в направлении нехорошей, по определению Захарова, квартиры. С намерением натурально подложить теще – не свинью, но кошака…

* * *

– …Как привели его – даже не сразу узнала! Худющий, кожа да кости, стриженый, взгляд – как у собаки побитой. «Мама» да «мама», а сам, смотрю, все в кошелку заглядывает. Потом не выдержал, спрашивает: «Мама, а чем это у вас там так вкусно пахнет?» Я ему: «Дак колбаской». А он жалобно так: «А можно кусочек?»

– Что ж их там совсем голодом морют?

– Голод не голод, но, сами понимаете, какая в тюрьме кормежка? Щи да каша… А мой-то с детства к разносолам, к пирожкам да котлеткам привыкший…

По роду службы Клавдия и без того ежедневно сталкивалась с горестями, печалями, а то и с откровенными ужасами тюремно-лагерной жизни. Так на тебе: еще и в самолете угораздило заполучить в соседки женщину, возвращавшуюся из Москвы после посещения сына, отбывающего предварительное заключение в Бутырке. Вот и не верь теперь постулату о том, что подобное тянется к подобному. Не найдя достойного собеседника в лице Анисимовой, женщина быстро спелась с пассажиркой, сидящей по правую от нее руку, через проход, и теперь они без умолку общались.

– Ох ведь горе-горюшко! Долго ему еще сидеть-то?

– Ой, долго! Адвокат сказал, целых пять лет дать могут… Правда, люди говорят, что, может, амнистию объявят. К 20-летию Победы.

– Дай-то бог.

– А еще он мне рассказывал, что…

Страхуясь от посторонних ушей, соседка склонилась в проход и принялась уже шепотом рассказывать сердобольной пассажирке какую-то историю. И в обстановке временного затишья у Клавдии наконец появилась возможность погрузиться в мысли о жизни собственной. А не вынужденно выслушивать про чужую.

Странная, а поначалу и вовсе страшная встреча в аэропорту с генералом Кудрявцевым снова разбудила в душе Клавдии чувство, которое она много лет старательно, как сказали бы ее подопечные – звероподобно, давила, гасила в себе. Это было чувство вины. Вины перед отцом ее ребенка. Перед отцом ее Сереженьки, которого Клавдия назвала в честь Лукина, а в метрику вписала отчество Васильевич. Лишь без малого двадцать лет спустя узнав, что на самом деле первого в ее жизни мужчину зовут Юрием.

Поняв, что беременна, Клавдия поначалу впала в жуткую панику, переросшую затем в глубокую депрессию. Впрочем, на тот момент слова «депрессия» она, конечно, не знала.

Что ей теперь делать, как с этим пониманием не просто жить, а продолжать, наравне с другими, сносить все тяготы партизанской жизни, Клавдия решительно не представляла. А посоветоваться не с кем. Вернее – было с кем, с Анфисой. Но тогда пришлось бы рассказать, от кого. То бишь признаться, что закрутила любовь – мало того, что с парнем младше себя, так еще и несовершеннолетним. Причем по своей, не по его инициативе. Господи, стыд-то какой! Именно по этой причине о своем незавидном положении она ничего не сказала и Ваське. Более того, с этого момента стала всячески избегать любых контактов и пересечений с отцом будущего ребенка. А «отец», маленький и влюбленный, не понимая истинной причины внезапного к нему охлаждения, мучился, страдал. А однажды даже неумело напился с горя. По-взрослому. После чего его выворачивало так, что беспощадный в подобных ситуациях Хромов отменил свое в отношении Васьки взыскание, заменив парню пять суток гауптвахты сутками лазарета.

Когда срок беременности перевалил отметку три месяца, Анфиса подошла к ней сама. Не просто распознала, но еще и догадалась, сообразила – откуда подарочек прилетел. Выслушав признательные показания, Анфиса за милую душу отчихвостила Клавдию в хвост и гриву, после чего организовала за будущей матерью нечто вроде негласного патроната. Последний, впрочем, продолжался недолго. Две недели спустя, когда появилась возможность отправить раненых на Большую землю, Анфиса, через своего партизанского мужа Чапаева, выхлопотала для Клавдии местечко. Официально – как для сопровождающей особо тяжелых бойцов. Клавдия тянула до последнего и все-таки ближе к ночи, накануне отправки, приняла решение поговорить с Васькой и рассказать ему о беременности. Но, как назло, именно той ночью паренька направили в охранение на самый дальний кордон. Поэтому не то что сложного разговора, даже дежурного прощания промеж влюбленных не случилось. Вот так и разошлись их пути. Разошлись с тем, чтобы вновь пересечься 18 лет спустя – в тюремной больничке ИТК № 9.

Конечно, после войны у Клавдии были мужчины. Разные. Но все они были – не то. Какие-то избалованные, самовлюбленные, капризные. Отчасти это понятно: когда на десяток одиноких, истосковавшихся по любви, по мужскому телу баб приходилось от силы три-четыре мужичка, тут хошь не хошь – запривередничаешь. Так что, как ни крути, все ее недолгое, но настоящее женское счастье было связано с той весной 42-го. И чем старше становилась Клавдия, тем крепче и вкуснее, по аналогии с хорошим вином, становились ее воспоминания о Ваське. Воспоминания о яркой звездочке, мелькнувшей на небосклоне ее жизни: осветившей, согревшей, но – тут же и погасшей.

Потому-то, когда все-таки случилась их новая встреча – уже не с Васькой, но с Юрой, уже не со светлым и чистым пареньком, а с жизнью битым, покрытым шрамами и рано начавшим седеть рецидивистом, – его уголовное прошлое и настоящее хотя и немало удивило, но не отпугнуло Клавдию. Уж она-то на своем пути видала-перевидала зэков: и таких и сяких; и «черных», и «красных»; и конченых мерзавцев, и невинно осужденных. И прекрасно знала, что фраза «органы не ошибаются» справедлива лишь для передовицы газеты «Правда». В чем Клавдия лишний раз убедилась, выслушав Юркину исповедь…

ИТК № 9 УИТЛК УМВД по Пермской области, март 1960 года

– …Так в самом конце 1944-го я впервые попал в лагерь. За соучастие в разбое и убийстве. К которым ни малейшего касательства не имел.

– Бедный, бедный ты мой мальчик.

– А это, Клавдия, с какой стороны посмотреть? Мне ведь, считай, с самого начала, еще с «Крестов», повезло невероятно.

– Скажешь тоже! Хорошенькое везение – попасть в тюрьму ни за что.

– Я не про «виновен/не виновен» сейчас. Понимаешь, в отличие от большинства первоходов, у меня, так оно вышло, с самого начала были исключительно толковые, скажем так, опекуны. Люди старого поколения, очень старого. Сперва Чибис, затем Корчмарь, Лапа. Кабы не их советы и уроки…

– Чибис? Помнится, я что-то слышала о нем. От своих… подопечных. Если не ошибаюсь, он покончил с собой?

– Да. В 52-м. Я тогда на другом краю света сидел. Но потом и туда докатились слухи о том, что его настоятельно о том… хм… попросили.

– Кто попросил?

– Твои коллеги по цеху.

– Как это?

– А так, что сперва Чибис свой правый глаз в руках держал, причмокивая с досады. А когда всё же упал, ему, для полноты ощущений, повязку в рот красную засунули, с тремя желтенькими буковками – СДП. Слыхала про такую?

– Секция дисциплины и порядка?

– Она самая. Засунули, да еще метлой сверху накрыли. Вот Чибис той же ночью и…

– Кошмар какой! Я ничего об этом не знала.

– Разумеется. О таких вещах ведомственные газеты и боевые листки предпочитают не писать… Интереснейший был человек Чибис. Представь: в тюрьме, в лагерях читал Достоевского, Толстого, Горького, Герцена… К слову, позднее я познакомился с врачами, которые сидели по делу Горького. Они отнеслись ко мне очень хорошо, так как я рассказал им про деда Степана, а они его знали… Конечно, таких людей в лагерях мало. Да ты и сама это знаешь прекрасно. Но именно эти люди привили мне любовь к чтению, к искусству. Вернее, возродили заложенное во мне еще в детстве родителями, бабушкой, дедом Степаном…

Отдельная палата в тюремной больничке, выделить которую для «тяжелого пациента» распорядилась сама главлепила Анисимова. Барон полулежит на кровати, опираясь спиной на подушку. Рядом с ним, прижавшись всем телом, примостилась Клавдия. Отдыхая от бурно проведенной ночи, она расслабленно-нежно поглаживает кончиками пальцев голую грудь Барона и продолжает слушать его печальный рассказ.

– Порой думается – уж лучше бы меня тогда, в 1947-м, автоматчики в своем бараке на тряпки порвали. Не было бы тогда всех этих последующих воровских лет. Тех, что на постоянном оскале, терках блатных да косых взглядах за плечо – не пристроился ли кто? Ну да что уж теперь… А за Битюга мне накинули срок и перевели

из Усть-Цильмы аж на Колыму. А там в ту пору собрались такие «сливки общества», что дальше ехать некуда. Чтобы постоять за себя, пришлось снова показывать зубы. Я, Клаша, принципиальный противник убийств, но – врать не буду – порой защищаться приходилось насмерть. Но сам никогда никого не унижал. В нашей стране и так унижены все, поэтому унижать людей еще и в лагерной обстановке – это надо просто зверем быть.

– Господи, как же все это ужасно! Наверное, только у нас в стране и могло случиться такое – война между преступниками по идеологическим мотивам. Звучит как чистейший бред.

– Согласен. Тем не менее за этот «бред» суки и воры резали друг друга беспощадно и яростно, на полное уничтожение. Честно говоря, очень сомневаюсь, что в этой бесконечной и безжалостной кровавой круговерти я дотянул бы до конца срока. Но потом, как ты знаешь, случилась бериевская амнистия. И в феврале 1954-го, со справкой об освобождении на кармане, я впервые очутился в Москве. Да только берега к тому времени потерял окончательно.

– А почему в Москве? А не дома, в Ленинграде?

– Как-нибудь потом, после расскажу.

– Почему не сейчас?

– Потому что до обхода осталось полчаса, и я хочу потратить эти драгоценные минуты на более интересное занятие, нежели ковыряние в собственном незавидном прошлом…

С этими словами Барон обнял ее самым непринужденным образом, как обнимаются давно привыкшие друг к другу муж и жена. А, собственно, разве не ими эти двое и были?..

И вот кем, вот какой распоследней тварью надо быть, чтобы после всего этого не пожалеть человека? Да хрен-то с ними, со всеми! С законами, устоями, уставами! Ведь с большой буквы Правда все равно была на стороне Юры. На стороне очень хорошего человека, с которым так несправедливо, так страшно обходилась жизнь – раз, другой, третий… А он, невзирая на это, все равно пытался оставаться человеком.

Слепив Барону фальшивый диагноз, Клавдия была глубоко убеждена в том, что делает правое дело. Не любовнику помогает – вершит справедливость. Есть такое расхожее выражение – «Бог управит». Это так. Но в данном конкретном случае Бог предоставил ей, майору медицинской службы Анисимовой, редчайший шанс «управить» ее же руками. И разве можно было им не воспользоваться? Отвернуться, пройти мимо? Теоретически – можно. Но тогда, по сути, это означало отречься от мужа и отца ее ребенка. Но как после этого она смогла бы смотреть в глаза своему сыну? Их общему сыну? О котором Анисимова так и не рассказала Барону. Теперь-то уж оно было совсем ни к чему. К сожалению. А может, к счастью…

* * *

СВОДКА СКРЫТОГО НАБЛЮДЕНИЯ № 3/147-62

За объектом Хрящ по заданию № 0423

Наблюдение велось с 16:00 22.07.62

до 24:00 22.07.62

В 16:45 объект Хрящ был принят выходящим из адреса проживания по Загородному пр., 16 бис-33.

В 16:54 в сквере на Пионерской площади объект встретился с неизвестным гражданином, кличка которому дана Пингвин. Оба проследовали в шашлычную на улице Дзержинского, где заказали бутылку вина и две порции шашлыка.

В 18:10 Хрящ и Пингвин покинули шашлычную и расстались. Дальнейшее наблюдение за объектом Пингвин не велось, по причине несхожести его примет с приметами разыскиваемого. Объект Хрящ прошел на остановку общественного транспорта, откуда троллейбусом проследовал до конечной остановки «Балтийский вокзал» и далее, пешком, выдвинулся в направлении улицы Шкапина.

В 18:50 Хрящ зашел в известный заказчику адрес объекта по кличке Царевна, где пробыл около десяти минут.

В 19:00 объект Хрящ покинул адрес и прошел в гастроном на площади Балтийского вокзала, где приобрел две бутылки портвейна, два плавленых сырка, полкило колбасы «Любительская» и 300 г конфет «Подушечки». После чего в 19:35 возвратился в адрес объекта Царевна.

Вплоть до 24:00 объект адреса не покидал.

В 24:00 наблюдение за объектом временно прекращено до 06:00 23.07.

Приметы Пингвина: ср. роста, плотного т/с, на вид 35–37 лет, волосы черные с проседью, с левой стороны лица возле уха ожог. Одет: серый джемпер с белыми полосами на воротнике, т/синие брюки, черные туфли.

Начальник Управления,

полковник милиции В. Я. Гвоздев

* * *

С входной дверью коммуналки пришлось немного повозиться, но с дверью, ведущей в комнату Любы, проблем не было. Барон всего лишь просунул лезвие ножа в щель между дверью и косяком и тихонечко отжал «собачку» замка. Всех делов-то.

Неслышно ступая, на ощупь, он вошел в комнату и сразу понял, что его здесь сегодня не ждали. Из темноты, со стороны кровати, раздавались характерные звуки любовных игрищ, с тяжелым дыханием, ритмичными ударами и поскрипыванием.

Барон поставил чемоданчик, нашарил табурет, уселся, закинул ногу на ногу и, выждав небольшую паузу, ухнул с усмешечкой:

– Бог в помощь!

Люба испуганно взвизгнула, а Хрящ от неожиданности громко пустил ветры.

Не сразу нашарив кнопку, Люба зажгла свет в торшере.

– Ф-фу, дурак, напугал! Чуть не родила со страху!

– Так уж сразу и родила? Я гляжу, вы еще толком и зачать-то не успели.

– Тьфу! Типун тебе на язык. Откуда ты вообще взялся? Через форточку залетел, что ли?

– А тебе не все равно? Важен результат.

– Если б было все равно, все бы лазали в окно. Так нет, зачем-то дверь прорубают, – сердито огрызнулась Люба. Ей было неприятно осознавать, что Барон застал на ней именно Хряща. Потому как то был клиент, после которого, что называется, ниже падать некуда.

Сам же Хрящ, напротив, пришел в себя и расплылся в довольной радостной улыбке:

– Ну ты дал, Барон! А главное, даже я ничегошеньки не учуял. – Он нашарил под одеялом трусы, натянул и слез с кровати. – А ведь я тебя по всему городу разыскиваю. Ты даже не представляешь, наскока кстати объявился.

– В части «кстати» вопрос спорный. Ладно. – Барон подхватил со стола бутылку недопитого портвейна. – Я на кухню, а ты заканчивай тут и тоже подваливай. Побазарить в самом деле нужно.

– О дает, а?! Талант! – восхитился Хрящ. – Ну чего, Любк, давай, по-быстрому?

– Да пошел ты! На кухню! И вообще – валите-ка вы оба отсюда! Я спать хочу!

Люба демонстративно отвернулась, уткнулась лицом в подушку и с головой накрылась одеялом. Хрящ в ответ лишь пожал плечами, надел штаны, подобрал с пола остальные свои шмотки и вышел следом за Бароном.

– …В общем, хреновая выдалась неделя. А тут еще и Зойку Графиню повязали.

– На Зойку вашу мне начхать с высокой колокольни. Но вот что касается Бельдюги…

– Да ты не ссы! Кто-кто, а Бельдюга не вломит.

– Знаю. Вот только товар с Грибоедова, получается, йок? Ручкой сделал?

– С товаром – да, худо. Когда Бельдюгу взяли, кодла евонная на другой день кто куда рассыпалась. Лови их теперь по всему Союзу майками.

Барон и Хрящ сидели в огромной коммунальной кухне за чьим-то «индивидуальным» столиком (у Любы своего здесь не имелось, не заслужила). Свет не зажигали – для задушевного, вполголоса, разговора им было вполне достаточно освещения от уличного фонаря за окном.

– Ч-черт! А ведь всего и делов было – грамотно товар распихать. Что за народ нынче пошел: ни украсть, ни посторожить… Так ты меня по всему городу искал, чтобы поведать душераздирающее известие за выловленную Бельдюгу?

– И за него, и не только. Классная тема надыбалась, без особых напрягов сделать можно. Только есть нюанс: если делать, то не позднее послезавтра.

– Ты же знаешь, я не люблю импровизаций с чистого листа. Есть такой средневековый принцип, он же тезис: «Барон всегда идет на войну, зная, что он ее выиграет. Иначе лучше совсем не ходить».

– Да при чем тут война? Я ж говорю, там нюанс имеется…

– Тебе что, на аменины словарь иностранных слов подарили? Что ты заладил «нюанс, нюанс»?

– Во дает! Почти угадал. У меня на Загородном, в общем сортире, именно такая подтиралка лежит. Полезная вещь, вроде как гадишь и как бе просвещаешься.

– Ключевое – «как бе». Переведи на человеческий: что там у тебя за нюа… Тьфу, блин, прицепилось!

После того как Хрящ вкратце пересказал историю хаты на Марата, в стенах которой размещался персональный «эрмитаж» заведующего оптовой базой сантехники и фаянсовых изделий, Барон надолго задумался. А потом вынес свой вердикт:

– Нет. Не глянется мне эта тема.

– Да ты чего?! Квартира двадцать три часа в сутки пустая стоит. И замки дверные – барахло. Верняк!

– Во-во. С чего бы это вдруг барахляные замки, да на двери, за которой, как ты говоришь, малый Эрмитаж?

– Да потому, что заведующий этот – сквалыга редкостная. Такие, знаешь, шампанское пьют, а на спичках экономят.

– А за психологический портрет хозяина в газете прочел?

– Почему в газете? Тоже Вавила рассказал.

– Вот и еще одна причина, по которой не шибко хочется пристёгиваться в эту упряжь. Мутный он, твой Вавила. Мальчик с глазами предателя.

– Слухай, Барон, нам с ним все равно детей не крестить. Отмаксаем ему крошек с пирога да и разбежимся… Ну, так чего? Может, все-таки поставим хату? Завтра прокатимся, посмотрим, что к чему. А послезавтра…

– Подумать надо.

– Думой камня не своротишь, – сварливо проворчал Хрящ.

Тем не менее Барон снова задумался. И на сей раз думка его затянулась на две подряд выкуренные папиросы.

– Э-эх, кабы мне деньги до зарезу не были нужны, хрен бы я в эту делюгу вписался. Но, учитывая, что на кармане меньше сотки осталось…

– Вот-вот! У меня такая же фигня!

– Шут с тобой. Давай попробуем. Адрес, где Вавила дохнет, знаешь?

– Знаю. Он в Свечном переулке обретается.

– Тогда собирайся, пойдем.

– Прямо щас, что ли?

– Ты же сам сказал, времени в обрез. А прежде чем на обнюх идти, хотелось бы у твоего набойщика кое-какие детали уточнить. У него же и заночуем. – Барон поднялся из-за стола. – Короче, выкатывайся и жди меня на улице. А я парой слов с Любкой перекинусь…

* * *

А Любке в эту самую минуту было совсем худо. Тошно и пакостно на душе. И жалко саму себя – мочи нет. А все потому, что понимала – не будет никогда в ее жизни такого мужчины, как Барон. И самого Барона у нее тоже не будет. А будут сплошь одни Хрящи…

– Спишь?

– Сплю.

– Ты прости, Люб, что без приглашения, да еще столь беспардонным образом заявился. Понимаешь, всего час как с поезда. Ночь. Перекантоваться негде. Вот я и…

– Понятно. Так и живу. С теми, кому перекантоваться негде. Потому не надо, не извиняйся, Барон. Не за что.

– Люба, ты…

– Думала, хоть ты человеком окажешься. Да, из блатных, но человек. А ты такой же, как все они…

Барон подошел и присел на самый краешек кровати. Молчал, не оправдывался.

– Извини, я… глупость сейчас сказала. Со зла. Но не на тебя, нет. На себя. Конечно, ты не такой. Жаль только, что… не мой, чужой… Знаешь, я тут на днях в кино ходила, «Девчата» называется. Не смотрел?

– Нет. Стоящее или так себе?

– Хорошее. Сказка, но хорошая. Там одна героиня была, Анфиса – словно с меня списали. Красивая, работящая, не дура. Мужиков вокруг полно вьется, но все так – погулять да за сиську подержаться. А любви и близко нет… Вот так же и я: двадцать пять годочков на свете прожила, а что это такое – не знаю. Окрестили Любовью – будто сглазили.

Барон нежно, как ребенка, погладил ее по голове.

– Потерпи, всё у тебя будет. И любовь тоже. Знаешь, как шутила моя бабушка? Была бы рожица – любовь приложится. А рожица у тебя – я вас умоляю!

– Правда?

– Правда. И вообще, ты у нас девка на загляденье.

– Знаю, что врешь, – шмыгнула носом Люба. – Но все равно спасибо… А у тебя, Барон, была? Любовь? Такая, чтоб настоящая?

– Была.

– Счастливый.

И тут, к немалому ее удивлению, Барон сунул руку в карман пиджака и извлек на свет помятый, явно выдернутый из земли с корешками, букетик анютиных глазок и положил на подушку.

– Извиняюсь, что с клумбы. Все закрыто кругом – ни купить, ни своровать. Ну, спокойной ночи, Любаша.

Барон чмокнул ее в щеку, заботливо поправил одеяло и быстрым шагом вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собою дверь.

* * *

– …Хорошо, Степан Казимирович, будем считать, договорились. Завтра в районе 16:00 я у вас. Вот тогда обстоятельно и поговорим.

– Ты мне пока, Володя, одно скажи: удалось в Ленинграде что-то разузнать про Юру?

– Кое-что удалось. К сожалению, вести не самые утешительные.

– Ах ты, господи! Скажи, конкретно я могу ему чем-то помочь?

– В определенной степени – да. Собственно, по этой причине я вас и беспокою в столь поздний час.

– Я тебя умоляю, Володя! Какое там поздний? Я последние ночи вообще не могу заснуть. Слушаю тебя внимательно.

– Нужно заготовить одну как бы официальную бумагу. Вашей рукой написанную. С тем чтобы завтра же я у вас ее и забрал. Найдется, чем записать?

– Подожди минуточку… Есть, готов. Диктуй.

– Шапка у нас будет такая: «В Комитет государственной безопасности СССР от пенсионера союзного значения, члена КПСС с 1925 года, автора книги „Шесть лет с Лениным“ Гиля С. К.»Записали? Теперь основной текст, по существу. Диктую…

Глава пятая

СВОДКА СКРЫТОГО НАБЛЮДЕНИЯ № 3/147-63

За объектом Хрящ по заданию № 0423

Наблюдение велось с 06:00 23.07.62

до 13:00 23.07.62.

В 06:00 возобновлено наблюдение за адресом объекта Царевна по улице Шкапина, в котором остался на ночь объект Хрящ.

В 08:15 из адреса вышла объект Царевна и прошла до площади Балтийского вокзала, где села на троллейбус 11-го маршрута. Далее наблюдение за объектом Царевна не велось.

Вплоть до 13:00 объект Хрящ из адреса Царевны не выходил.

В 13:00, по согласованию с заказчиком, наблюдение за адресом и объектом снято.

Начальник Управления,

полковник милиции В. Я. Гвоздев

* * *

Когда часовая стрелка уткнулась носом в «барабанные палочки», Анденко забеспокоился всерьез. Согласно сочиненного им сценария, Анюта Маркина, исполняющая роль домработницы, должна была укатить в Разлив последней перед большим дневным перерывом электричкой – в 12:40. То бишь самое позднее через полчаса ей требовалось покинуть квартиру. Меж тем Хрящ с Вавилой вокруг да около адреса так и не объявились. И это означало…

Да что угодно могло означать! От переноса осмотра местности на завтра до отказа от совершения квартирной кражи. Последнее означало бы для Григория полное фиаско. Уже и без того Чесноков насмешливо величал его Азефом. И лучше не думать о том, какого рода приставочки добавятся в отделе к сему прозвищу в случае, если операция по поимке Барона окажется несостоятельной.

А вот Захарова тяготили совершенно иные, земного происхождения печали. Накануне вечером они с отцом изрядно перебрали, преуспев в обмывании батиной премии. Так что с утра голова трещала – будьте-нате. Следя за подъездом, друзья-оперативники сидели во дворе за доминошным столом и работали легенду «шахматисты». Далеко не идеальный для утреннего часа вариант, но ничего лучшего они придумать не смогли.

– Гришка, ты ходить будешь, или где?

– Угу, щас, – рассеянно кивнул Анденко. – Мне вот тоже дико интересно: будут они сегодня ходить, или где?

– По мне, лучше бы уже завтра заявились.

– С чего вдруг?

– С того, что сегодня я категорически не способен к активным телодвижениям.

– Пить меньше надо. С каких, стесняюсь, радостей изволили укушаться?

– Бате на заводе премию выписали. Они у себя на Кировском-Путиловском новый трактор в серию запустили. К-700. Читал?

– Не-а, как-то мимо проскочило.

– Ты даешь! Во всех газетах было! Такую махину изобрели, куды там танку. Прикинь, мощность – 220 лошадок! А сам трактор – 11 тонн весу.

– Внушительно.

– О чем и толкую! Американцы нервно курят в рукав. А и то, знай наших! С такой машиной мы все целинные земли за одну пятилетку распашем… Стоп! Вроде кто-то в наш подъезд?.. Нет, отбой. Старикан. Из гастронома возвращается.

Вдоль дома прошаркал сгорбленный старик в затрапезном плащишке, неся авоську, из которой торчали коричневые макароны, пучок зеленого лука и бутылка кефира. Дойдя до подъезда Анденковой тещи, старик остановился, собираясь с силами, отдышался и, с усилием толкнув дверь, скрылся в парадной.

– Я бы сейчас тоже… того… кефирчику заглотил. А еще лучше – кваску холодненького, – проводил старика завистливым взглядом Захаров и двинул в атаку коня. – Ваше слово, товарищ маузер?

– В Красной Армии штыки, чай, найдутся, – пробурчал Анденко, двигая пешку. – Кстати, помнишь историю с работягой, который засунул в бочку с квасом инспектора по распределению жилья Петроградского райсовета товарища Сапего?

– За то, что тот у него взятку за ордер на комнату вымогал? Помню, конечно. И чем там дело кончилось?

– Боевая ничья.

– Как это?

– Мы пришли к мировому соглашению: никто ничего не вымогал, а в бочку с квасом товарищ Сапего сам случайно подскользнулся.

– Однако! – крякнул Захаров. – Случайно свалился, затем сам себе крышку снаружи завинтил, а потом еще и опечатал?

– Нет. Крышку укрепили проходившие мимо прохожие, обратив внимание, что она открыта… Мол, непорядок, шпана квас бесплатно отчерпает.

– И как бы не заметили внутри бочки сорокапятилетнего орущего мужчину, со смятыми бланками за шиворотом? Нет, я, конечно, искренне рад за работягу. Но… а если бы товарищ Сапего того, утонул?

– Ну так – не утонул же?

– Логично. Вот только вам, товарищ Анденко, боевая ничья не светит. Шах! И, по всему видать…

Договорить Захаров не успел, потому что Григорий напряженно всмотрелся куда-то ему за спину и азартно прошептал:

– Купился-таки!

– Хрящ?

– Он самый. Сиди спокойно, башку не поворачивай!.. Запоминай приметы: белая рубаха в крупную клетку, синие брюки, на голове кепарь, наподобие тех, что таксисты носят… Ишь ты, принюхивается, зар-раза… О! Есть заход в подъезд! Ай да Григорий, ай да сукин сын!.. Всё, сворачивай карлсбадский турнир.

– Эка не вовремя нарисовался. – Захаров с сожалением смахнул фигуры и взялся убирать их в доску.

– Отнюдь, явился в соответствии с утвержденным нами регламентом.

– Я говорю, верная партия была! Еще пяток ходов – и ты бы у меня петушка под лавкой запускал.

– Тьфу на вас, гражданин Ботвинник! Я ему о деле, а он…

Оперативники снялись с насиженного места и не спеша побрели со двора.

– Или это я катастрофически нюх теряю, или кое-кто кое-кого потерял?

– Ты о чём, Гриш?

– Решительно не наблюдаю парней из наружки.

– Думаешь, снова маханули?

– Боюсь, что да. Вот уроды!

Приятели вышли на улицу Марата.

– Давай, Мыкола, вали в гастроном, там через витрины картинка отлично просматривается. А я быстренько позвоню Катерине и к тебе присоединюсь.

Бормоча под нос проклятия в адрес топтунов, Анденко добрел до таксофона, сунул в щель двушку и набрал номер телефона родной тещи.

– Катюша, это Анденко. Я так понимаю, поклёвочка состоялась? Прекрасно. И что там наш пациент?.. Надеюсь, ты разговаривала через цепочку?.. Умница. И под каким соусом он представился?.. Даже так? Умен, собака… Я говорю – неплохо придумано. Да… Далее – как договаривались: через десять минут выходишь, идешь на остановку, дожидаешься «девятки» и катишь на Финляндский вокзал… Надо, Катюша, надо. Он наверняка захочет удостовериться. Поэтому не просто сядешь в электричку, но и проедешь минимум остановку… Да… Что тебе за этот подвиг будет? Я тебя поцелую… Хорошо, поцелую и мороженое… Вымогательница! Смотри, ну как осерчаю и окончательно переведу из оперативного состава в домработницы? Всё, удачи!

Десять минут спустя со двора на улицу вышла миловидная девушка и, цокая каблучками по тротуару, направилась к трамвайной остановке. Следом за ней выкатился мужик в клетчатой рубахе и, контрольно осмотревшись по сторонам, лениво двинулся туда же. Словом, события разворачивались ровно так, как прогнозировал Анденко. За исключением одного момента – наружное наблюдение за Хрящом не велось. Да оно и не могло здесь вестись по определению: ночную смену топтунам не согласовали, поэтому ровно в полночь они со спокойной душой оставили наблюдение за домом Любки, снова выставившись там лишь ранним утром. Но как раз в этот ночной промежуток квартиру посетил вернувшийся из Перми Барон, после чего спокойно покинул адрес на пару с Хрящом. Короче, промашка случилась. А точнее – бухгалтерская экономия. Ведь за ночную работу сотрудникам положены надбавки.

Всех этих подробностей инспектор Анденко, разумеется, не знал. А тут еще и девятый маршрут почти сразу подрулил. Так что приятелям ничего не оставалось, как подхватить выпавшее из рук сотрудников наружки знамя, загрузиться в переполненный трамвай и прокатиться в одном вагоне с Катюшей и Хрящом до вокзала. И уже там, на месте, своими глазами пронаблюдать, как блатарь добросовестно проводит милицейскую стажерку до электропоезда сестрорецкого направления. В общем, как говорил немецкий товарищ (который на самом деле нам совсем не товарищ) Фердинанд Порше, «если хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам».

А ровно в ту секунду, когда Анденко с Захаровым загружались в «девятку», из тещиного подъезда вышел давешний старик с авоськой. Правда, теперь он ничуть не горбился, двигался ровной, уверенной походкой, а невзрачный свой плащишко нес, небрежно перекинув через свободную руку. Да, собственно, и на старика он не очень-то тянул – вполне еще молодой, разве что с ранней сединой мужчина. Дойдя до мусорных баков, «старик» сбросил туда авоську и плащ. Затем, обернувшись, какое-то время внимательным взглядом поизучал фасадные окна второго этажа, после чего, никем во дворе не замеченный, отправился восвояси.

* * *

Проведя на пару с Хрящом рекогносцировку подходов к квартире «фаянсового директора», Барон взял такси и поехал на Невский. Здесь он первым делом посетил Главпочтамт, где, отстояв небольшую очередь к окошечку с надписью «Корреспонденция до востребования», получил телеграмму из Москвы, дожидавшуюся его со вчерашнего дня. Надорвав бланк, прочел: «У нас все поправились зпт беспокоит лишь здоровье товарища Айвазяна тчк будет возможность приезжай навестить тчк встретим достойно тчк тетя Шура дядя Халид».

– Ну, хоть Шаланда с Халидом не подкачали! – улыбнулся Барон. – Что ж, будем считать, на хлеб заработал. Теперь бы еще маслица кусок.

Он порвал телеграмму, выбросил клочки в мусорную корзину и пешочком направился в Дом ленинградской торговли. Навестить старого знакомого…

Заведующий секцией наручных часов Георгий Маркович Гуревич был загодя оповещен о предстоящем визите, а потому к встрече подготовился. И после того, как они с Бароном распили в каморке, служащей раздевалкой и местом перекуса для сотрудников универмага, по стаканчику «индюхи со слоном», водрузил на стол пухлый портфель.

– Чтение книг развивает не только эрудицию, но и память, – не без пафоса объявил завсекцией и, щелкнув замочком, вытянул из портфеля довоенного издания альбом-каталог живописных работ мариниста Айвазовского. – Страницы 219–220.– Георгий Маркович бережно перелистнул страницы. – Она?

Барон уткнулся в демонстрируемый разворот и сразу опознал в репродукции полотно, которое они с Шаландой умыкнули из квартиры любвеобильной московской мадам.

– Да, Жора. Память у тебя и в самом деле… – уважительно заключил Барон и прочел текст комментария к картине: «…Вечер в Неаполитанском заливе… Хранилась в Ленинграде, в частной коллекции профессора Лощинина. Бесследно утеряна зимой 1942 года». Ититская сила!

– Ты чего?

– Похоже, я знаю, каким именно образом она была… хм… утеряна.

Во взгляде Гуревича зажегся неподдельный интерес:

– И каким же, если не секрет?

– В феврале 42-го на эту картину поступил заказ одному жигану. Вот он, со своей подростковой шайкой, и организовал налет на квартиру Лощининых. В результате тогда внук профессора был убит, а сами старики… В общем, цена этому полотну – три человеческие жизни.

– Да-да, времечко было, что и говорить… – дежурно-сочувственно поцокал языком Гуревич. – Кстати, сугубо в целях расширения кругозора: ты, случайно, не в курсе – кто выступал заказчиком?

Вопрос был исключительно невинный. Тем не менее, услышав его, Барон нервно заиграл желваками.

Накатило-нахлынуло тогда, в начале весны 42-го, Гейкой поведанное…

Ленинград, февраль 1942 года

Сразу после того, как Юра и Оленька покинули пещеру блокадного Али-Бабы, ее хозяин устроил Гейке знатное правилово:

– …Я ведь, кажется, неоднократно просил не приводить сюда своих дружков?! Еще и с детским садом!

– Анатоль Яковлевич! Да Юрец – нормальный пацан! Я за него ручаюсь. Зуб даю!

– А мне твой гнилой зуб на хрен не сдался! «Дяденька, возьмите овечку». Тьфу! У меня, между прочим, нервы тоже не из канатов скручены! Думаешь, мне малолеток доходяжных не жалко? Да только если всех жалеть, никакого здоровья не хватит.

В этот момент в дверь условным стуком постучали.

Марцевич вздрогнул, а Бабай вопросительно поднял бровь.

– Это Дуля! – успокоил Гейка. – Вы же сами просили, чтоб пришел.

Марцевич, вспомнив, кивнул Бабаю, и цепной пес впустил в квартиру закоченевшего Дулю.

– Ходи за мной, доходяги. Базар до вас имеется, – приказал Марцевич, и пацаны покорно проследовали в кабинет.

В святая святых. Где они до сей поры еще ни разу не были…

– Ну и? Как там ваша ватага? – поинтересовался Марцевич, усаживаясь в кресло. – Слухи доходили, что Гриня того? Откинулся?

– Спёкся Гриня, – подтвердил Гейка. – И Горыныч вот-вот.

– Нам бы, Анатоль Яковлевич, в какую делюгу по-шустрому вписаться, а? – заискивающе, давя на жалость, затараторил Дуля. – Иначе – край. С рынка всем уже не прокормиться. Еще немного – и парняги друг на дружку кидаться станут.

Гейка злобно цыкнул на подчиненного, и тот сконфуженно прикрыл пасть.

– В принципе, есть у меня на примете одна темка, – после паузы, как бы размышляя вслух, протянул Марцевич. И – уперся взглядом в Гейку. – Но, боюсь, твоим соплякам не потянуть.

– Да мы! Да вы только прикажите! – снова полез поперек батьки в пекло Дуля.

– Приказывают в армии, Дулечка, – ласково уточнил Марцевич. – А промеж своих – полюбовно соглашаются. Разницу чуешь?

– Ага, – подтвердил Дуля и покосился на Гейку. Дескать, а что? Разве я чего-то не то?

И Гейка вынужденно согласился:

– Ну да… Мы эта… мы согласны.

– На ЧТО вы согласны, дурьи ваши бошки? Я ж еще ничего не озвучил?

– Да какая разница? Что в лоб, что по лбу.

– Тоже верно, – неожиданно согласился Марцевич. – А теперь слушаем сюда: есть одна квартирка, в Коломенской части. Живут трое – дед-профессор, его старуха и их внук. – Анатолий Яковлевич бросил взгляд на Дулю. – Примерно твоего возраста будет. Задача: зайти в квартиру и забрать картину товарища Айвазовского. Узнать ее нетрудно, там всего одна марина висит.

– Чего висит?

– Море нарисовано. Корабль. Шторм утихает. И солнышко сквозь тучи пробивается. Теперь понятно?

– Ага. Только, это… А если не откроют? Дверь вышибать?

– Откроют. Старики почти неходячие, так что к двери подойдет внук. Спросит – кто? Скажете: от Анатолия Яковлевича посылка.

– Прямо вот так вас и называть? – удивился Гейка.

– Вот прямо так! Иначе не откроет. Далее входите, внука… в общем, надо его… Ну, вы меня поняли?

– В смысле? – насторожился Дуля. – Кончить, что ли?

– Именно.

Какое-то время уркаганы-малолетки поварили услышанное. Затем Гейка осторожно предложил альтернативу:

– Так, может, просто в дыню ему пару раз сунуть, и все дела? Навалимся кодлой – он и пикнуть не успеет.

– Наваливаться – это ты на бабу будешь! – рассердился Марцевич. – А парня завалить нужно. Разницу чуешь? И его, и… профессора с женой.

– А стариков-то на фига?

– Они все равно одной клешней в могиле стоят. Неделя, от силы две, осталось. Так что им, считай, без разницы. Потому и картину нужно быстрее взять. Пока она государству, как бесхозная, не отошла… Тебя, я гляжу, что-то смущает?

– Да нет. Просто… – Гейка замялся. – Просто мы с парнями по-мокрому еще ни разу не…

– Ну так все когда-то случается в первый раз. Впрочем, никто не неволит. Вы спросили за работу, я сделал конкретное предложение. Не нравится – без проблем. Других исполнителей найду. Сейчас народ до такой ручки дошел, что за буханку хлеба не то что на квартиру профессорскую, налёт на Смольный упромыслит. – Марцевич жестом указал на дверь: – Всё, свободны! Не было разговора.

Прочитав отчаяние на лице Дули, Гейка запротестовал:

– Погодите, Анатоль Яковлевич! Это ведь я так, сгоряча сказал. Мы сделаем! В лучшем виде, даже не сомневайтесь. Только скажите адрес и когда?

– Уверен?!

– Да!

– Хорошо. Тогда вот адрес. – Он протянул Гейке заранее заготовленный клочок бумаги. – Сделать надо не позднее среды. Из хаты, кроме жратвы и карточек, больше ничего не тяните. Я все равно не возьму, а сами сбывать решите – спалитесь. Но за холст – отсыплю щедро. Уразумели?

– Да, – в унисон подтвердили оба.

– А теперь, Дулечка, выйди-ка за дверь. Подожди там, в коридорчике.

Приятели недоуменно и слегка тревожно переглянулись, что не укрылось от проницательного взгляда Марцевича.

– А ты мне, друг ситный, больше ничего поведать не желаешь? – вкрадчиво поинтересовался он, после того как Дуля покинул кабинет.

– Про что? Поведать? – насторожился Гейка.

– Ну, например, про диверсанта немецкого. Которого вы уработать решили. И из-за которого Шпалер кони двинул.

– Ка… какого еще диверсанта?

– Слышь, ты, малолетний токарь по хлебу, слесарь по карману! Я ведь Бабая свистну, и он с тобой по-другому, без задушевности, поговорит!

– Не надо Бабая! – испугался Гейка. – Я… расскажу. Всё расскажу.

– Прекрасно! Вот только «всё» мне кое-кто из твоих дружков уже нашептал. Так что меня сейчас лишь отдельные детали интересуют. Если совпадут детальки, тогда один разговор будет. Но коли нестыковочки сыщутся, в показаниях, не взыщи – и тебя, и всю кодлу твою пацанскую придется в распыл пустить. Осознал ответственность момента?

– Осознал.

– Откуда диверсант этот нарисовался?

– Не знаю. Он как-то сам на Шпалера вышел. А вечером они уже вдвоем к нам в подвал заявились. Вдатые.

– Диверсант этот – немец?

– Русский. По ходу, местный, ленинградец. Уж больно хорошо город знает.

– И чего он от вас хотел?

– Чтобы мы «цепочки зеленые» запустили, – нехотя признался Гейка. – Там, где он скажет.

– Взамен что посулил?

– Деньги и карточки хлебные.

– Так-так… А вы что?

– Мы как бы согласились. Попросили задаток. Ну, он и сунул нам по пачке на брата. Мы их тока-тока по карманам рассували, а Шпалер вдруг как завопит: «Мочи` падлу!» И метнулся на него с финкой. Прямо в грудину засадил. Но тот, гад, все равно умудрился вальтера достать и Шпалере аккурат в глаз шмальнул. Наповал. А потом мы с пацанами этого урода палками добили. И – дёру.

– То бишь поступили как сознательные ленинградцы? На происки врага не поддались? Что ж, похвально. А в безмозглые головы ваши не пришла такая простая мысль, что карточки эти, дармовые, фальшивыми оказаться могут?

– Шпалер сам лично проверил. Сказал, вроде всё путём.

– Вроде – у бабки в огороде! А теперь вот с этим самым «путём» на кармане позавчера Сеню Мерзавчика энкавэдэшники взяли. И чем теперь это все обернется – одному богу известно.

– Сеня не вломит.

– Хочется верить, что он не до конца идиот и станет молчать за диверсанта. Иначе при таком раскладе ему однозначно стенка… М-да… С какими же дилетантами приходится иметь дело… Ладно, если грамотно провернете тему с картиной, – считай, будет твоей ватаге полнейшая индульгенция.

– Чего будет?

– Не анализируй. А как сработаете – с меня ящик тушенки.

– Еще бы спиртяги? Братве для сугрева?

– Там видно будет… Всё, свободен…

* * *

– …Барон! Ты чего?

– А? Что?!

– Ты куда-то того… в астрал ушел?

– Я? Да нет, все нормально.

– Просто мне показалось…

– Показалось, что казалось… – Барон тряхнул головой, сбрасывая морок бередящих душу воспоминаний. – Все нормально, Жора. И я – да, могу расширить твой кругозор. В ту блокадную зиму картину Айвазовского парням заказал человек по фамилии Марцевич.

– Ха! – клацнул вставными челюстями завсекцией. – Как же, как же, мог бы и сам догадаться… Да, Анатолий Яковлевич в блокаду поднялся – будьте-нате! Ну да не зря говорят, что и на старуху бывает проруха.

– А что такое?

– После войны, если не ошибаюсь году в 54-м, его самого обнесли, – поведал Георгий Маркович не без злорадства. – Ох, и хорошо взяли! Разве что обои шелковые поленились со стен содрать.

– Иди ты? Вот ведь как.

– Увы, бедняга не пережил подобной подлянки со стороны судьбы-индейки и пару месяцев спустя скончался от обширнейшего инфаркта.

– Мир праху его… Ну да вернемся к нашим баранам: на твой взгляд, конкретно эта картина представляет художественную ценность?

– Ну, это как посмотреть… Если ты полистаешь сей каталог, то обнаружишь, что Айвазовским были созданы десятка полтора вариаций с Неаполитанским заливом: «Залив ранним утром», «Залив туманным утром», «Залив ночью», «Залив лунной ночью» и так далее. Но при всем при том Иван Константинович продолжает оставаться Айвазовским. А значит, любое его полотно представляет как художественную, так и выраженную в денежных знаках ценность… Можно начистоту, Барон?

– Жора, ты меня обижаешь! Мы ведь с тобой не первый год замужем?

– Прости… Я догадываюсь, что твой интерес к этой картине – он, мягко говоря, не случаен. А потому спешу расставить точки над «ё»: лично я не стану – ни покупать ее сам, ни заниматься поиском покупателей. Книги с… хм… трудной судьбой – это одно. Их и почитать, и полистать можно. После чего поглубже во второй ряд поставить. Но палёного каталожного Айвазовского, да еще тройной мокрухой обремененного, стрёмно на стену вешать. Всегда могут сыскаться люди, которые тоже… книги читают. Увидят – выводы нехорошие сделают. Оно мне надо?

– Я тебя услышал, Жора. Благодарю за чай и за консультацию. И – желаю успехов на трудовом фронте.

– Погоди!

– Что?

– Видишь ли, в чем дело: книга, которую ты мне в последний раз подогнал… Я… э-э-э-э… навел справки и понял, что ошибся. Она стоит дороже.

– Я знаю.

– Знал и молчал?

– В тот раз у меня не было иного выхода, – пожал плечами Барон.

– У меня мало друзей, Барон. Зато все они настоящие. – С этими словами Гуревич достал из внутреннего кармана увесистое портмоне. – При этом у меня довольно много врагов, но они в основном так, пар пердячий. – Георгий Маркович отсчитал пять бумажек номиналом в 50 рублей. – Так зачем мне наживать хотя бы и одного врага настоящего? При цене вопроса в каких-то 250 рэ? Вот, возьми.

– Спасибо. – Барон забрал деньги, которые оказались как нельзя кстати. – Однако этим благородным жестом ты все равно не приобрел себе настоящего друга, Жора.

– Но зато избавился от потенциального врага? – лукаво усмехнулся Гуревич. – Как по мне – нормальный гешефт…

Покинув ДЛТ, Барон направил стопы прямиком в «Метрополь» с твердым намерением прокутить струйку-другую от внезапно пролившегося на его голову золотого дождя. Опять же настроение было соответствующее – невзначай озвученное Жорой известие о скоропостижной смерти Марцевича, последовавшей вскоре после обноса его квартиры, Барона изрядно воодушевило. А все потому, что обнос тот стал первым и последним в его уголовной биографии профессиональным грабежом. Вернее, сам Юрка Барон так сие действие не квалифицировал, числя свой исключительно махновский по исполнению налет на Сенной по разряду классической мести. Той самой, что «око за око, зуб за зуб».

Тогда, отправляясь с Филькой на печально известную по блокадной зиме 1942-го квартиру разжиревшего на человеческих страданиях упыря, Юрий понимал, что убить хозяина не сможет ни при каких обстоятельствах. Хотя, что и говорить, руки чесались. И вот теперь, восемь лет спустя, выяснилось, что казнь, пускай и отложенная во времени, состоялась. Состоялась, как ни крути, его, Барона, стараниями…

Ленинград, март 1954 года

Несмотря на то что московский урка Филька в подобных темах был много опытнее, в обносе квартиры Марцевича первым номером выступал Юрка. Этот момент был заранее, еще в Москве, особо оговорен стариком Халидом, и Юрий клятвенно пообещал доверие оправдать…

Остановившись на лестничной площадке перед знакомой дверью, Барон попросил Фильку спуститься на полпролета ниже, дабы не попадать в сектор обзора. Сам же нацепил на нос очки с простыми стеклами, достал копеечный блокнотик и огрызок карандаша и крутанул рычажок звонка.

– Кто? – донеслось из-за двери минуту спустя.

– Из собеса.

Защелкали замки, и дверь приоткрылась на размер щели, сдерживаемой цепочкой.

– Я никого не вызывал.

– А добрые вести, Анатолий Яковлевич, не спрашиваясь, сами приходят. Открывайте, будем вам перерасчет оформлять.

– Какой перерасчет?

Барон перелистал пару страниц блокнотика, делая вид, что сверяется с записями.

– Ну, как же? Вы ведь у нас блокадник?

– Я? Да.

– Значит, все верно. Согласно постановлению Минфина за номером… – здесь Барон снова «подглядел» в блокнотик, – номер 323/бис от 1 января сего года, вам полагается надбавка к пенсии. Надеюсь, лишние 25 рэ в месяц вам не помешают?

– Хм… Не помешают, конечно.

Дверь распахнулась.

– Проходите, только обувь снимайте. Я дам вам тапочки.

– О, благодарю.

Барон зашагнул в прихожую, привалился спиной к двери и скомандовал:

– Заруливай, бродяга.

Увидев выскочившего, аки чертик из табакерки, Фильку, хозяин квартиры вздрогнул и рефлекторно схватился за дверную ручку:

– Это кто?

– Не волнуйтесь, Анатолий Яковлевич, это стажер. Навязали, понимаешь. На мою голову.

Лишь теперь смекнув, что дело нечисто, Марцевич попытался оттолкнуть Барона, но было поздно. Одного неуловимого движения оказалось достаточно, чтобы Анатолий Яковлевич спиной влетел в собственную прихожую и шумно приземлился на пятую точку. Эх, Бабая бы сейчас сюда! Да только блокадный цепной пес получил свой, по всем статьям выслуженный, законный «вышак» еще в 1946-м.

– Я не понимаю, что здесь… Выйдите вон! Я сейчас в милицию позво-ну… – ню..

– Ню-ню, – передразнил Филька, запирая дверь изнутри.

– Милиция – это хорошо, – согласился Барон. – Никак решил явку с повинной оформить? Дело! Лучше поздно, чем никогда.

– К-к-к-какую явку?

– Ну, ты ж у нас человек – и аферами умудренный, и сединами убеленный. Так на кой мне тебе прописные истины читать? О том, что военные преступления срока давности не имеют?

– Нет, я решительно не понимаю – о чем вы?

– Всё! Хорош в сенях держать! Тем более прихожую твою я уже видел. А где у тебя, не побоюсь этого слова, кабинет? Помнится, где-то там? Вот туда и пойдем. Пошепчемся, перерасчет сделаем. Нам ведь давно потолковать следовало. Да все как-то не склеивалось: то ты на курорте, в Ялте, то я на курорте, за Уральским хребтом.

Марцевич с усилием поднялся и, шаркая ногами, обреченно повел непрошеных гостей в святая святых.

Кабинет, что и говорить, впечатлял. Интерьер и обстановка – если не императорские, то великокняжеские уж точно. Даже старинное пианино имелось, хотя сам Марцевич едва ли отличал ноту «до» от ноты «ля».

– Присаживайся, Анатолий Яковлевич. В ногах правды нет, а она нам сейчас – ой как понадобится.

Марцевич покорно плюхнулся в плюшевое гостевое кресло и злобно уставился на визитеров:

– Быть может, вы, наконец, объясните, что здесь происходит и по какому праву вы…

– Барон, а товарищ не понимает! Может, мне объяснить? С легонца?

– Пока не стоит. Возможно, чуть позже. Вот что: мы тут с товарищем потолкуем, а ты пока поброди по хате, пошукай по сусекам. На свой вкус. Только я тебя умоляю! Бронзу не бери. Мне сегодня тяжести носить впадлу. С утра кости ломит. Видать, к дождю.

– Это мы с превеликим удовольствием, – ухмыльнулся Филька и вынырнул из кабинета.

Барон же прошел к письменному столу и устроился в роскошном хозяйском кресле. Марцевич следил за ним настороженно, лихорадочно просчитывая в уме, что же это за такая «беда пришла, откуда не звали».

– Вишь как, Анатолий Яковлевич, оно складывается, – после минутной паузы заговорил Барон. – Ты, небось, думал: столько лет прошло, все быльем поросло? Иных уж нет, а те далече? Нет, конечно, первые 3–5 после войны годков очко наверняка еще поигрывало. Небось, и мальчики кровавые в глазах стояли, и тени из прошлого по ночам наведывались? Но потом пообвык. Успокоился, расслабился. А зря.

– Послушайте! Не знаю, как вас по имени-отчеству. Я вас решительно не понимаю! Какие мальчики? Какие тени?

– Ладно, перейдем от прелюдий к делу. Меня и моего товарища уполномочили провести в твоем, Марцевич, доме экспроприацию ценностей. Посему – предлагаю добровольно выдать оные. В первую очередь нас интересуют ювелирные изделия, монеты и прочая мелюзга. Крупногабаритные предметы сегодня вывозить не будем.

– И кто же это вас… уполномочил?

– Должно быть, Тот, кто не только всегда думает о нас, но и все о нас знает – и хорошее, и плохое. Сразу предупреждаю, временем мы располагаем. Твоя новая женщина, та, что из секции грампластинок в Гостинке, она ведь сегодня до семи работает, так?

Физиономия Марцевича покрылась бледной испариной:

– А откуда вы?..

– А за это время мы всё успеем. И паркет перекурочить, и обои отодрать, и шкафы разломать, и сантехнику расколотить. А оно тебе надо? Отдай по-хорошему и существуй себе дальше. В сносных условиях да с молодой женой. Короче, думай. Даю тебе на всё… – Барон дотянулся до стоящих на столе песочных часов и перевернул их. – Время пошло.

В кабинете воцарилась тишина. Марцевич затравленно смотрел, как в часах бежит песок, продолжая лихорадочно соображать. Барон же выбрался из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, осматриваясь и присматриваясь. Оказавшись рядом с пианино, он машинально открыл крышку и одним пальцем, что называется на автопилоте, начал перебирать клавиши:

– Протекала речка. Через речку мост. На мосту овечка. У овечки хвост.

Услышав этот дурацкий текст, Марцевич вскинулся. С момента появления в квартире этих двоих в его глазах впервые отчетливо обозначился страх.

– …Дяденька, а мою овечку не возьмете? За хлебушек?

– Спасибо, девочка. Оставь себе…

– ТЫ?! Ты – Юра?! Тебя и твою сестру сюда Гейка приводил?

Барон с шумом опустил крышку.

– Узнал, старый хрыч? Вот и славно. Извини, Гейка подойти не смог. Хотя у него тоже кой-какие перерасчеты к тебе имеются.

– Он что, тоже жив?

По всему, это известие стало для Марцевича не меньшим потрясением.

И Барон тут же взялся развить тему.

– Например, он посчитался бы с тобой за набой на квартиру профессора Лощинина. Который ты дал доходягам-пацанам. И где они, за пайку харчей, семейство профессора к праотцам отправили. Чтоб тебе, упырю, картину Айвазовского приволочь. Правда, почти всех пацанов вскорости мусора покрошили. В отличие от тебя. Пенсионера-блокадника.

Расценив слова и интонацию Барона как вынесение смертного приговора, Марцевич упал с кресла, бухнувшись на колени.

– А за твое «тоже жив» – отдельное спасибо. Как видишь – живой. Более того, намереваюсь тебя, гниду, пережить.

– Не убивайте! Прошу вас! Я все… я все отдам!

– Картина где? Айвазовский?

– Нету. Христом Богом, нету. Продал. Вскоре после войны.

– Кому?

– Одному ответственному работнику. Из Москвы. Фамилии не знаю, честное слово.

– Допустим. Схрон?

– Да-да. Сейчас. Я сейчас, Юра…

Тайник в виде замурованного в несущую стену металлического сейфа был замаскирован с изрядной изобретательностью. Так что, не поплыви сейчас Марцевич, Барон с Филькой вполне могли бы его и не отыскать. Центральное место в сейфе занимала старинная шкатулка. Как оказалось, доверху набитая самой разной ювелиркой. Барон попробовал на вес – килограммов пять, никак не меньше.

– Серьги, те, что мы с сестрой приносили, здесь?

– Извините, я же не знал, что… Серьги, они тоже проданы, – испуганно пролепетал Марцевич, но тотчас спохватился. – Но цепочка, кажется, не ушла. Где-то здесь, в шкатулке, должна быть.

И, демонстрируя феноменальную память о судьбе каждой хранившейся в шкатулке вещи, очень быстро (минуты не прошло) откопал среди прочих сокровищ действительно ту самую, мамину, с камушком, цепочку.

– С-с-сволочь! – проскрипел зубами Барон и, не удержавшись, съездил Марцевичу по физиономии.

В этот момент в кабинет возвратился Филька: на морде – улыбка до ушей, в каждой руке – по чемодану.

– «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» – пропел он глумливо. Но тут вдруг запоздало вспомнил слова своей роли, которую они загодя сочинили с Бароном. – Ну чего? Здесь его кончать станем? Как по мне, лучше в ванной. Там гигиеничнее.

Услышав эту угрозу, Марцевич схватился за сердце, а Барон выразительно посмотрел на Фильку, давая понять, что кошмарить терпилу более не требуется.

– Ну зачем же сразу – кончать? Мы с товарищем Марцевичем, можно сказать, только-только нашли друг друга. После долгой разлуки. Поди вон лучше прибери. Там, на столе.

– Мать моя, женщина! – так и ахнул Филька и, бросив чемоданы, принялся жадно распихивать по карманам ювелирку из шкатулки.

– Ладно, Анатоль Яковлевич. Пора нам, как говорится, и честь знать. Но ты не отчаивайся. Коли уж нашлись, теперь более не потеряемся… Мы к тебе захаживать будем. Станем чаи по-стариковски распивать да былое вспоминать. Нам ведь есть чего повспоминать, правда?

– П-правда, – полуобморочно подтвердил Марцевич.

– Вот и славно. А там, глядишь, и Гейка подтянется… Ну всё, пошли мы. Супруге, как вернется, приветы передавай. Видели ее вчера в Гостинке, очень интересная женщина. Одобряю. Нет-нет, не провожай, не нужно.

Лишь после того, как до кабинета донесся звук захлопнувшейся входной двери, Марцевич вышел из ступора и, сотрясая воздух вскинутыми стариковскими кулачонками, по-звериному завыл. Выплескивая наружу свой ужас перед визитерами и свою же к ним ненависть.

Вернувшаяся домой в восьмом часу продавщица из секции грампластинок застала его в таком состоянии, что сразу метнулась к телефону – накручивать «03»…

* * *

Наконец-то москвичи дождались настоящей июльской жары, когда столбики термометров переползли вожделенную отметку +20. А жара и холодное пиво – это, как известно, дуэт классический. Вот только поди сыщи его – холодное. Места надо знать.

Подельники Шаланды – блатари Казанец и Гога – такое место знали. Причем в своих родных Сокольниках. Так что в разгар понедельника, когда большинство москвичей продолжало вкалывать на предприятиях и производствах, мучительно считая часы до завершения первого дня новой рабочей недели, эти двое с комфортом проводили время в ресторане самообслуживания «Прага», что на Майском прóсеке. Благо деньжата отныне водились.

Открытая два года назад, аккурат к выставке «Чехословакия-1960», «Прага» числилась одним из немногих в Москве общепитовских заведений, где можно было выпить хорошего разливного чешского пива. Хотя сам формат («ресторан самообслуживания», без официантов) для тех же чехов представлялся, мягко говоря, диким. А уж про проклятых капиталистов и говорить не приходится. Ну да Казанец и Гога были до мозга костей людьми советскими, а потому на подобные мелочи внимания не обращали. Без официантов еще и лучше – не запалят и не попросят на выход с предусмотрительно захваченной с собою чекушкой. А как вы хотели? Пиво и водка – дуэт не менее классический…

– …Ну, обратно вздрогнем! Предлагаю выпить за Барона. Дай, как говорится, бог здоровья и фарта нашему корешу залётному!

– А можно без придыханий? – скривился Гога. – Без нас ленинградец такой сытый кусок в одну харю все равно не прожувал бы.

– Э-э-э-э, не скажи. Кабы не Барон… – Казанец расплылся в довольной улыбке и похлопал себя по оттопыренному карману. – Сколько годков ремеслом балуюсь, но такую сумму зараз впервые поднимаю… Кстати, ты как мыслишь? Возьмет Вахтанг шкурки оптом?

– Уже забрал. К вечеру Халид обещал окончательный расчет с Шаландой произвести.

– Тогда точно в Крым подорвусь! Все девки мои будут. Ай да Барон! Ай да Шаланда!.. А ты, помнится, хотел на откол идти. А оно, вишь, как обернулось: и дело провернули, и барахлишко меньше чем за неделю пристроили…

За соседним столиком, отгородившись от приятелей развернутой газетой, неспешно и словно бы нехотя цедил кружечку пива мужчина лет сорока в строгом сером костюме. Зато газету изучал с таким неподдельным интересом, что за него делалось немножечко страшновато. Хотелось подойти и сказать: дружище, как можно настолько не понимать своего счастья?! Ведь тебе сегодня исключительно повезло – ты пьешь ледяное, возможно, неразбавленное чешское пиво, о котором 99 % населения СССР могут только мечтать, и даже не мечтать – грезить! Так неужели за ради такого случая ты не способен расщедриться на более приличную закуску, чем трехкопеечная «Правда»?

– Еще картина осталась, – напомнил Гога.

– Барон просил ее зашхерить. Покамест.

– Во-во! А на фиг вообще тогда было ее подрезать? Картина – это тебе не воротники меховые, на которых клеймов нет. Спалимся с ней, к чертовой бабушке!.. Если уж Барон – такой любитель живописной писи, то и забирал бы ее в счет своей доли. А нам еще по пять сотен на брата сверху всяко бы не помешало.

– Хочешь сказать, Шаланда за вычетом доли Барона отслюнявил?

– Вот именно. Ленинградец в прошлый раз почти весь наличман загреб, и теперь… Обратно ему отстегивай.

– И когда он снова заявится?

– А шут его знает. Меня вчера Шаланда на почту гонял, телеграмму в Питер отстучать. Дескать, приезжай, гость дорогой. Мы всю черновую работу за тебя сделали, товар сбагрили. Приходи, кума, любоваться… Разве что… Может, обойдется? Не приедет?

– Эге ж! Раскатал губёнку! Чё Барон – дурак, от таких деньжищ отказываться?

– А ну как повязали его мусорá? Мало ли за ним грехов водится?

– Типун тебе!.. Ох и жаден ты до бабок, Гога! Ради лишней косой готов товарищу беду накликать. Совести у тебя нет.

– А на кой она мне? Опять же, в этой жизни одна только курица от себя гребет. Да и та – назад оборачивается.

– Ну, смотри. Как бы тебе самому за такие пры`нцыпы не огрести. По самое не балуй.

Казанец сердито опустошил кружку и встал из-за стола.

– Ты куда?

– Пойду отолью…

Мужчина за соседним столиком аккуратно свернул газету трубочкой, сунул во внутренний карман пиджака и двинулся следом за Казанцом. Видать, и ему приспичило. Недаром же газетку с собой прихватил…

В мужском туалете наличествовали три писсуара и отдельная кабинка-монплезир (для больших дел). Правда, на захватанной ручке кабинки сейчас болталась табличка «Ремонт». Казанец пристроился у крайнего писсуара, запустил мощную струю, блаженно выдохнул и…

Последнее, что он услышал, – скрип двери за спиной.

А потом – все в его глазах вдруг померкло, и сознание мгновенно отключилось. Разве что струя какое-то время продолжала жить своей обособленной жизнью.

Мужчина в сером костюме подхватил обмякшего Казанца за подмышки, затащил в кабинку и усадил на унитаз. После чего плотно прикрыл дверь, вернул на место упавшую «ремонтную» табличку, помыл руки и вышел из туалета.

Далее мужчина проследовал не к своему столику в зале, а на улицу. Выйдя на крыльцо, он закурил и бросил выразительный взгляд в направлении «Волги», припаркованной метрах в двадцати. С заднего сиденья машины тотчас выбрался собственной персоной генерал Кудрявцев, по гражданке одетый, и направился к ресторану. Когда он поднимался на крыльцо, мужчина в сером костюме произнес негромко: «Полчаса я гарантирую». Владимир Николаевич в ответ молча кивнул и толкнул входную дверь…

В ту секунду, когда скучающий в одиночестве Гога только-только забодяжил себе новую порцию «ерша» и уже собрался ее заглотить, к нему подошел интеллигентного вида мужик. С обычно несвойственным подобным типам нахальством он, не спрашивая разрешения, поставил свою кружку с пивом на их столик и бесцеремонно уселся на место Казанца.

– Алё! Мужик, ты чего – очки дома забыл? Не видишь – занято!

– Ничего-ничего, в тесноте, да не в обиде.

– Ты мало того что слепошарый, так еще и глухой? Русским языком объявлено – занято! Отвали!

– А у тебя самого, Гога, со зрением как? – невинно поинтересовался Кудрявцев, заставив Гогу поперхнуться удивлением.

– ЧЕ-ЕГО щас сказал?

– Дывысь!

С этими словами Кудрявцев сунул под нос Гоге свои, в раскрытом виде, корочки, ответная реакция на которые оказалась исключительно предсказуемой:

– Ой-йо-о-о-о… Генерал?! Ка… а… гэ… э-э-э…

– Сам ты – гэ! – усмехнулся Владимир Николаевич, пряча ксиву. – Челюсть в исходное верни. И лицо попроще сделай… Штаны, надеюсь, не намочил?

– А-а-а-а… Э-э-э-э-э… Я не… Э-э-э-э-э…

– Понятно. – Кудрявцев не без удовольствия отхлебнул пивка. – Времени у нас мало, поэтому предлагаю провести диалог в конструктивном ключе? Идет? – В ответ Гога лишь затряс головой. – Прекрасно. Надеюсь, не нужно объяснять, что наша случайная встреча не должна стать предметом огласки?

– Н-нет… Я понимаю… Толька-а…

– Обойдемся без Толика. Итак, нам доподлинно известно, что на прошлой неделе вы с Шаландой и прочими славными парнями обнесли квартиру в Столешниковом переулке.

– Мы?!.. Мы ничего не… Ка-акую квартиру?

– Мы же с тобой договорились? Либо беседуем здесь и сейчас – коротко, продуктивно и без свидетелей. Либо – мучительно долго, на Лубянке и под протокол. Разницу чуешь?

– Чу… ю…

– Тогда идем дальше: как ты понимаешь, нашу организацию подобного рода преступления интересуют не так чтоб очень сильно. Хоть и обнесли вы человека государственного, причем на неприлично много. Я, в принципе, готов закрыть глаза и на подобные шалости. Но! При одном условии!

– К-кк-аком условии?

– Мне нужен Барон. Человек, который, как я понимаю, был идеологом и разработчиком сего, не решенного оригинальности, налета.

– Да-да. Это все он! Барон! – ухватился за спасительное Гога. – Барон, а еще Шаланда. Лично я вообще к этой теме касательства не имею. Просто попросили вещички отвезти. А что за вещички, чьи – ни сном ни духом. Вот честное благородное!

– Какое-какое?.. Ладно, проехали. Итак, вопрос первый, он же последний: где сейчас Барон?

– Я… я не знаю, гражданин… генерал! Вот честное бла… хм…

– Плохо, – резюмировал Кудрявцев. – Ибо в таком качестве ты мне не интересен.

– Но я знаю, что он скоро должен нарисоваться! Здесь, в Москве!

– Как скоро? Откуда знаешь?

– Как скоро – не скажу. А знаю… Да я вчера сам ему телеграмму посылал. Меня Шаланда попросил.

– Адрес? Текст?

– Там не было адреса. Просто до востребования, на Главпочтамт, Ленинград. А текст… Сейчас… Я, кажется, не выбросил… Бумажку…

Гога принялся судорожно выворачивать карманы.

– Спокойнее. Не стоит привлекать внимание окружающих повышенной нервозностью.

– Вот она. Как Шаланда написал, так я на почте и отстучал. Слово в слово.

Владимир Николаевич ознакомился с содержанием записки, в несколько глотков допил свое пиво и подвел черту:

– А теперь слушай меня очень внимательно. Ибо от этого зависит не только дальнейшее твое небо коптящее существование, но и судьба твоего родственника. Которому вы с каждого налета отстегиваете денюжку за амортизацию транспортного средства марки «Победа»…

Надо ли говорить, что от подобной осведомленности генерала КГБ у потрясенного Гоги челюсть отвисла так, что едва не стукнулась об столешницу?..

* * *

Мужчина в сером костюме не соврал – Казанец очнулся лишь через тридцать пять минут. Обнаружив себя сидящим на толчке, в нелепой позе, с расстегнутой ширинкой и выглядывающим наружу «антоном», он первым делом в панике сунул руку в карман – деньги были на месте. Затем, болезненно поморщившись, ощупал затылок – но ни крови, ни каких-то других следов повреждений не обнаружил. Странно. Тогда как и почему он здесь оказался? Да еще и в таком виде? Неужели вырубился сам? Но с чего бы? С каких-то трех кружек, пускай и с прицепом? А если так, тады – ой. Неужели и в самом деле – всё, кирдык организму? Как говорится, отпели курские соловушки? Казанец выполз из кабинки, склонился над раковиной, открыл кран и подставил затылок под струю холодной воды…

Когда он вернулся в зал, Гога сидел с мрачным лицом и, уже никого не таясь, в открытую пил водку.

– О! Явилась святая душа на костылях! Медвежья болезнь одолела?

– Ва-аще ничего не понимаю, – подсаживаясь, заблажил Казанец. – Прикинь, только дошел до гальюна и – вырубился на хрен! Очнулся – сижу на толчке. И затылок ломит. Думал, может, того… Какие залётные уработали? Но нет – бабки на месте, часы… Вот и гадаю: что это былó?

Гога, не будь дураком, в общих чертах догадывался – что. Однако своими догадками делиться с приятелем не стал, лишь показно пожал плечами:

– Ершить меньше надо, а закусывать – больше.

– Думаешь?

– Тут и думать нечего.

Казанец, вздохнув, потянул было руку за кружкой, но тут же и отдернул.

Может, и в самом деле хватит?

– М-да… Старею, что ли? Раньше – пить пил, но ума вроде не пропивал… Жуть какая… И это – накануне Крыма! Еще не хватало при бабах осрамиться!..

– Поздорову, бродяги! – весело ухнуло за спинами.

Гога, вздрогнув, поворотил голову:

– Тьфу, черт! Ажно нежданчик приключился. Экий ты, завсегда внезапный!

– На том стоим, – гыкнул Шаланда, подсаживаясь. – Так и думал, что здесь вас найду… Ты телеграмму Барону отправил?

– Вчера еще, – кивнул Гога, мысленно перекрестившись. Потому как нарисуйся здесь Шаланда минут на десять раньше – во была бы картина маслом. А может, у комитетчиков заранее все просчитано было? С них, с чертей, станется.

– Сейчас тоже чего-нибудь на зуб кину, и поедем.

– Куда?

– На Рогожский. К Халиду. Его человек весточку прислал: рассчитался Вахтанг за шкурки.

– Вот это дело! – расцвел Казанец. – А мы тут как раз фарт обмывали. За тебя, за Барона пили. Кстати, помнится, ты обещал рассказать, как вы с ним познакомились.

– Ха. Это, други мои, такая история, что без стаканá не изложишь. – Шаланда машинально обернулся в поисках «человека», но запоздало вспомнил, что в «Праге» таковые не водятся. – Тьфу, черт! Забыл, что здесь всё через заднее место. Гога, не в службу – метнись, принеси мне борща, салатик какой, 150 и кружечку пивка.

Гога покорно поплелся на раздачу, хотя внутри него все так и клокотало: «Шестерку себе нашел? Тоже мне – человек и пароход!.. Ну-ну… Банкуй пока, Шаланда!.. Потом опосля поглядим, кто кому передачи носить станет…»

Коми АССР, Усть-Цилемский район, ИТЛ, март 1947 года

Этап от Воркуты до станции Печора по недавно отстроенной Северо-Печорской железной дороге оказался быстр, а потому неудобен: только разложились – сразу на выход. Пока их выгрузили на станции, пока посадили на корточки, пока не спеша суетился конвой, Барон осмотрелся. Медленно поводил глазами, шеей – нет, ничего особенного. Всё, как везде и всегда, – темно, ветер, грязно, мороз. На платформе несколько женщин усиленно делали вид, что не смотрят на сидящий этап. А ведь смотрят, и очень даже с любопытством. В свое время Барон много размышлял над тем, почему это этапы так притягивают взгляды людей? И пришел к выводу, что причин минимум две. Во-первых, это оборотная сторона недоверия к власти, к ее «справедливости». А во-вторых, как ни крути, – следствие отмеченной еще Достоевским жалостливости русского человека не только к преступникам, но и к военнопленным, и вообще ко всем страдальцам. Неспроста же на Руси заключенных в народе величали несчастненькими – «несчастненьких повели».

Когда всех затолкали, а последних буквально забили в автозак (особо при этом усердствовал старший сержант, остервенело утрамбовывавший пассажиров при помощи приклада карабина), Барон оказался притиснутым около клетки двери. После командного «поехали!» он тихонько заговорил с конвоиром:

– Старший сержант, ты что, в себе не уверен?

Конвоир вопросительно-свирепо глянул на него из-под кустистых бровей.

– Я говорю: ты в людях человеков-то видь.

Сержант угрожающе приподнялся было, но тут из-под полуприкрытых век Барона неожиданно блеснул такой взгляд, что конвоира словно финкой по лицу полоснуло. Он даже не понял, почему ему вдруг резко расхотелось взять этого парня за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтоб знал свое место…

До лагеря на ухабах доподпрыгивали быстро и столь же быстро и нервно оказались в зоне. Когда с мороза все попали в помещение ШИЗО и туда-сюда разобрались, Барон вновь начал приглядываться. И снова – нет, ничего особенного. Лагерь, он и есть лагерь. Для наблюдательных людей он прозрачен. И это хорошо. Ведь чем больше мы друг о друге знаем, тем нам… ну как минимум безопасней.

Уже на следующий день этапники переехали из ШИЗО в карантин – в небольшой отряд рядом с изолятором. Здесь их переодели и провели по зоне, организовав что-то вроде ознакомительной экскурсии. Заодно объяснили правила и порядки. Разумеется, исключительно официальные и персонально Барону оскомину набившие.

Тем же вечером Шаланда пробрался в отряд, в котором разместили новоселов. Надо сказать, что локальный режим в лагере был жестким, и посещение чужих отрядов грозило тремя сутками ШИЗО. Но после получения малявы очень уж хотелось поболтать. Да и в эту смену вахтеры из зэков, осуществляющие режим, подвернулись не паскудные. За курево вопрос можно было решить. Конечно, на следующий день стукачки в оперчасть всё одно донесут, что чужой отряд посещал такой-то. Но ведь в глаза у опера сексоты этого никогда не заявят, а посему: «Извиняйте, оклеветали, гражданин начальник!» Да и сами оперативники не шибко реагировали на подобные сигналы…

* * *

– …Правда, что с вашим этапом несколько жмуров пришло?

– Четверых профоршмачившихся зарезали. И это еще по-божески, потому что сук [13] ехало числом мало не в десять раз поболее, чем воров правильных. Те могли и ответить.

На занесенном снегом по щиколотку крыльце, под раскачивающимся на ветру фонарем, смолили папиросы двое – новоприбывший Барон и здешний старожил Шаланда.

– Да уж, навезли подарочков на нашу голову. И так было от автоматчиков не продохнуть, а теперь и подавно. Куды податься честному вору? Да скажи мне кто раньше, что эти крысы станут ноги об воровской закон вытирать и силу в лагерях иметь, я бы в рожу харкнул фантазеру. А теперь… М-да… А самое паскудное, Барон, что здесь, помимо мужиков, у нас до черта еще и обычных фронтовиков чалится. Так они сук чуть ли не за лепших корешей держат.

Барон равнодушно пожал плечами.

– В принципе, оно логично. Как бы – вместе воевали, вместе в окопах кормили, под маслинами ходили. Пока такие, как мы с тобой, типа, на лагерных харчах отъедались…

– Да придурки они! Не секут, что суки – те же блатные, даже толком не перекрасившиеся. Думаешь, все они, дуриком, на фронте родину защищали? Не насильничали, не грабили, не издевались над мирным населением? Да они еще лучше научились там грабить и убивать!

– Это точно.

– Но я рад, что тебя к нам перевели, Барон. Нам такие, как ты, щас до зарезу нужны. Потому как совсем мало честного ворá у нас здесь осталось.

– А ну как не оправдаю высокого доверия?

– Не скромничай. За тебя ТАКИЕ люди отписались! Чибис, Корчмарь, Сашка цыган, Лапа… Мои бродяги, когда маляву читали, разве что не рыдали.

Заметив зэка, бредущего к ним от соседнего барака, Шаланда как-то резко подобрался и посуровел:

– По ходу, к нам топочет? Интересно, за какой такой надобностью?

– Что за чертила?

– О! Это ты в самый кадык попал. Черт он и есть. Гунька это, в шестерках, правда козырных, ходит. У Клыка.

– А обратно интересуюсь, Клык у нас кто?

– Авторитет автоматчицкий.

– Ты что ли будешь Барон? – поинтересовался подваливший шнырь, демонстративно игнорируя Шаланду.

– Добрый вечер. Прекрасная погода, не правда ли? «Зима недаром злится, прошла ее пора…»

– Ты это… – выпучился Гунька. – Ты не того… Э-э-э-э…

– А нельзя ли сформулировать просьбу поотчетливей?

– Эта-а-а… Пошли, короче. Базар до тебя имеется.

– А у кого, стесняюсь спросить, до меня рыночный интерес?

– У Клыка. Вот у кого!

– Хм… Клык… Клык… Что-то не припоминаю? Да, но раз уж у него интерес к моей скромной персоне имеется, возможно, тогда правильней было бы ему самому подойти?

– Ты чё, никак глумишься? Я ж говорю: сам Клык зовет!

– Ах, САМ? Что ж, это, безусловно, меняет дело. Веди меня, таинственный незнакомец.

Гунька посмотрел на Барона как на идиота (редчайший случай – сейчас Шаланда был с ним полностью солидарен) и почапал обратно к бараку, стараясь ступать след в след. Барон двинулся за ним, но Шаланда придержал его за рукав телогрейки:

– Погодь!

Услышав это, шнырь притормозил, недовольно повернул голову.

– Топай-топай. Он догонит, – крикнул Шаланда, после чего сердито зашипел на Барона. – Совсем на голову отмороженный?! Честному вору в одиночку к сукам в барак суваться?!

– Судя по твоим рассказам, этой встречи все равно не избежать. Так лучше сразу верительными грамотами обменяться. Не переживай, я буду предельно осторожен.

– Хоть ты и Барон, но дура-ак, – неодобрительно покачал головой Шаланда и жестом заправского фокусника сунул в рукавицу новичка заточку. – Спрячь. Пригодится.

Благодарно кивнув, Барон отправился догонять шныря.

А обеспокоенный Шаланда, сделав пару глубоких затяжек, загасил папиросу, спрятал хабарик в карман и подорвался к своим. Как оно далее выяснится – проводить экстренную мобилизацию…

* * *

Следуя за провожатым, Барон шел по центральному «продолу» барака антагонистов, ловя на себе недобрые, а то и откровенно враждебные взгляды местных сидельцев. Все правильно, так оно и должно быть. Ведь лагерь – это немытое маленькое зеркало мира. И если что, уж будьте уверены, в вас всмотрятся.

Куст сирени дышит ароматом,

Хотя цвет изрядно поредел,

Эх, судьба, ты сделала солдатом

Жулика, который погорел,—

донеслось откуда-то сбоку и сверху заунывное хрипловатое пение. Этой песни Барон не знал, что немудрено. Классический тюремный песенный фольклор старался обходить стороной тему блатарей-фронтовиков. Ведь об изменниках не слагают песен. А для представителей уголовного мира Страны Советов осужденные и сидельцы, обменявшие свои срокá на передовую, как раз таковыми и считались.

…И теперь в окопе сером, длинном,

К сердцу прижимая автомат,

Вспоминает о своей любимой

Бывший урка, Родины солдат…

Берлога Клыка располагалась в самом дальнем, козырном углу, отделенном от остального пространства свешенными с нар одеялами – эдакая пародия на отдельное поездное купе в СВ. Дойдя до него, Гунька громко кхекнул, а затем угодливо отрапортовал:

– Клык! Тут этот, который Барон. Доставил в лучшем виде.

Уголок одного из одеял приглашающе приподнялся.

– Доставляют бандероль. А я на своих двоих пришел, – пробурчал Барон, наклоняя голову и ныряя под одеяло. Здесь, в импровизированном купе, обнаружились двое – неопределенного возраста, но явно матерый человечище Клык и относительно молодой, лет 28, уркаган с обожженной правой стороной лица. Оба синхронно повернули головы и уставились на гостя с нескрываемым интересом.

Клык был старшим дневальным барака автоматчиков. Здесь, пожалуй, стоит пояснить, что старший дневальный – это начальник. А просто дневальный (как в данном случае Гунька) – всего лишь шнырь и уборщик, часто опущенный. Такая вот пропастная разница между двумя должностями. А еще старший дневальный, как правило, докладывает режиму и оперчасти о ситуации в отряде. Частенько просто стучит, но при этом умудряется лавировать «и нашим и вашим».

Клык попал в лагерь неизвестно как и неизвестно за что. По крайней мере, этим своим сакрально-сокровенным ни с кем не делился, хотя в его деле, естественно, всё было прописано. Поговаривали, что вроде как залетел Клык за некое, уж совсем из ряда вон лютое мародерство, учиненное в ходе боев за освобождение советской Прибалтики. Может, конечно, то и домыслы, но прибалтов и чухонцев Клык и в самом деле на дух не переносил.[14] А вообще, такие типы, как Клык, всегда страшны тем, что преданы власти, куда бы они ни попали. А власть им всегда дают маленькую – сержантскую. Но зато вместе с чином – кусок хозяйственного мыла, большой. Вот они, клыки, и лютуют. Власть это видит, но ей это, до поры до времени, выгодно…

– А я так меркую, Танкист, что куда важнее на своих двоих обратно уйти? – после затянувшейся паузы не то спросил, не то констатировал Клык.

– И желательно, чтоб не ногами вперед, – подтвердил урка с обожженным лицом.

– Хм… веселый разговор.

– Да ты присаживайся. Чую, щас еще веселее будет.

Барон молча уселся на шконку напротив этих двоих.

– Это с чего ж такое, не по летам, погоняло? Из их благородий, нешта?

– Кому куда, но, по мне, максимум на баронёнка тянет, – заключил Танкист. – Да и то, из ублюдочного приплода.

– Происхождения обнакновенного, – пояснил Барон, проглотив до поры «ублюдочного». – Юшка алая, без голубых примесей. А что касается погоняла, за то вам лучше у крестников моих выспросить.

– Про крестников мы наслышаны. Люди авторитетные, слов нет. Вот только, сдается, обмишурился ты, ваш бродь, с выбором родственничков?

– Так ведь родителей не выбирают?

– Оно так, – согласился Клык. – Но вот вагоны, в которых с родителями на побывку к Хозяину едут, всенепременно выбирать надобно. И – с умом. Потому как иначе можно не в ту волость заехать.

– Или ва-аще не доехать, – хмыкнул Танкист.

– Да что ж вы за люди такие?! Не представились, чифиря не предложили – оно-то ладно, перетопчусь. Но с хрена ли вы мне здесь туману напускаете? С порога на ушах повисли и давай кружева плести. Проще изъясняться не пробовали?

– Слышь, Клык, по ходу, он нас манЭрам поучить вздумал?

– Да куды нам? – досадливо сплюнул Барон. – Мы люди простые: родились в лесу, молились колесу… Но и разводить меня на словеса, как фраера дешевого, не надо. Это мы уже жували. Так что, коли предъявить чего собрались – валяйте. А нет – так и разбежались. Нет у меня никакого интересу тута с вами хороводы водить.

– Убедительно излагаешь. Мне даже на секунду показалось… Ну хорошо. Никто тебя за язык не тянул – сам напросился. Угадал, имеется до тебя предъява.

– Излагай.

– А ты не понукай! Короче, есть у нас опасение, что ты, Барон, не по чину себя в козыря´ определил. Тебе на руки одни карты сдали, а ты взял да и смухлевал – масть подменил. Небось, думал, не заметит никто? Однако сыскались люди с глазами – предупредили.

– Хочешь сказать, «стуканули»? Так ведь люди – они человеки. А человеку свойственно ошибаться. Эррарэ хумапум эст.

– Да я тебе щас такую хумапу устрою! – взвился Танкист.

– Осади! Это их благородие на латыни изъясняться изволили… Значит, не признаешь предъявы?

– Да уж, оставьте мне такую возможность. С вами не согласиться.

– Ладно. Гунька, ты здеся?

– Туточки я, – донеслось из-за импровизированной шторки угодливое.

– Кликни Битюга! – приказал Клык и невинно поинтересовался у Барона: – Слыхал за такого?

– А как же. У нас, в Питере, на окраинах, до войны золотари-чухонцы на битюгах бочки с дерьмом вывозили.

– С дерьмом говоришь? Ну-ну…

На пару минут в «купешке» Клыка установилась тишина. Не зловещая, как оно пишут в романах, но нехорошая однозначно. Барон начал было просчитывать возможные варианты дальнейшего развития событий. Но тут же и оставил это занятие, ибо все, на ум лезшее, проходило по разряду «куда ни кинь». Прозвучавшее из уст Клыка погоняло заставило Юрку внутренне содрогнуться. Поверить в случайное совпадение и хотелось бы, но… Неужели и в самом деле жив курилка? Мало того, сейчас действительно находится здесь, в этом чертовом бараке. А если так, прав был Шаланда: не стоило ему, понадеявшись исключительно на былой лагерный фарт, сюда идти. Как некогда наставлял Чибис, «береженого – бог бережет, а не береженого – конвой стережет». Вот только в данном конкретном случае внезапное появление конвоя явилось бы как раз спасительным чудом.

Но чуда не произошло. В тревожном затишье выпростался знакомый хриплый басок и под занавеску занырнул… Он самый! Бывший рядовой боец партизанского отряда имени товарища Сталина по прозвищу Битюг. Настоящее имя которого в отряде знали разве что командир, комиссар да Михалыч на пару с Лукиным. И, лицезрев его рожу, круглую, ничуть за минувшие годы не исхудавшую, не очень-то веривший в фатум Юрка Барон обреченно подумал о том, что как-то уж слишком часто возникают в его жизни пресловутые роковые моменты.

– Опять ты, пионэр? Что ж ты вечно у меня под ногами путаешься?! А может, ты того, посмотреть зашел? Так на эту фильму дети до шестнадцати не допускаются.

– Я сказал: отпусти ее, сволочь! А не то!

– Не то – что?

– Пристрелю! Вот что!..

– Ну, здоровá, пионэр! – весело громыхнул с порога Битюг. – Что молчишь как рыба об рельс? Али не признал? А вот я твою фотокарточку сразу срисовал. Еще когда ваш этап тока-тока в прожарку определяли.

– Ты-то, может, и срисовал. Вот только в моем фотоальбоме я такой карточки не видáл.

Сейчас Барону ничего не оставалось, как только жестами и мимикой выражать свою крайнюю степень презрения к происходящему.

– Ой ли? Может, просто запамятовал?

– Нет. Такую харю я бы точно запомнил.

– Ах ты ж, перхоть! Клык, он это! Стопудово он, Васька!

– Ты обознался, милейший! С младенчества в Юрия окрещен.

– Во, гад! Врет и не краснеет! Клык! Вот падла буду! Зимой 42-го мы с Митяем этого Васькá самолично на базу партизанскую доставили! До конца года с нами хороводился да еще и с особистом корешился.

– Вот ведь как получается, Барон. Согласись, нехорошо? Честные ворá тебе поверили, вписались за тебя, а ты, оказывается, из нашего, из автоматчицкого, племени-звания будешь? Вот и разъясни нам, с каких таких щей побрезговал с братками на одну лавку сесть?

– Во-во! Он ведь сука натуральная, а канает под честняка. Барон… Еще бы графьём обозвался!

– Никуда ты не пойдешь. А с Битюгом я сам разберусь. И на этом – всё, закрыли вопрос. Между прочим, Васька, тебя тоже касается.

– Я ЭТОТ ВОПРОС закрою САМ! – дерзко, с вызовом отчеканил Юрка.

– Вот ведь баран упертый! Да Битюг тебя по стенке размажет!

– Это мы еще посмотрим…

Всё. Продолжать гонять порожняка и далее смысла не было. Теперь – или пан или… Второе, судя по всему, увы, вернее.

Решившись, Барон поднялся со шконки и вплотную приблизился к продолжавшему стоять в сенях «купешки» Битюгу.

– Ты сейчас ворá сукой при людях назвал. А знаешь, ЧТО, по нашим воровским законам, за такое полагается?

– Нешто потявкаешь на меня да укусишь?

– Тявкать я не стану. Это, сявка, твоя прерогатива. А вот насчет укусить… Здесь ты в самую точку…

Барон стремительно выбросил перед собой правую руку, одновременно вытряхивая из рукава в ладонь заточку, и воткнул подарок Шаланды прямехонько Битюгу под кадык. И это тоже была она – школа Чибиса.

Никак не ожидавшие от него такой прыти, Клык с Танкистом на миг застыли в обалдении. Воспользовавшись этим обстоятельством, Барон оттолкнул в их сторону забившееся в предсмертных конвульсиях тело, сорвал служившее входной дверью одеяло, швырнул его в том же направлении, выскочил из «купешки», походя сбив с ног оторопелого Гуньку, и кинулся по центральному продолу, сшибая на своем пути зазевавшихся, еще не прознавших о случившемся зэков.

– Хватайте его, православныя! Держите падлу! Он Битюга завалил! – раздался позади истошный вопль Танкиста.

Барону почти удалось добежать до спасительной двери, но тут кто-то услужливо подставил ногу – и он грохнулся лицом вперед, чудом не рассыпав по полу зубы. Сверху тут же навалилось несколько человек. Потом еще. И еще… Все закончилось тем, что Барона перевернули мордой в потолок и растянули на полу в форме морской звезды. Несколько секунд спустя барак автоматчиков уже гудел как встревоженный улей, в который забрался медведь. И то сказать – какая-никакая, а движуха, развлекаловка. Бесплатное кино. А чем эта фильма закончится, предсказать нетрудно.

К «распятому» Барону подошли внешне спокойный Клык и разъяренный, трясущийся, как в припадке падучей, Танкист.

– Ай маладца! Шустрый какой хлопец. Уважуха! – резюмировал Клык и показно вздохнул. – Даже жалко где-то… Танкист, займись им! Гунька! На стрёму!

Танкист, оскалившись, достал из-за голенища сапога наборную финку.

– Щас я тебя, падла, на ремни резать стану.

– Валяй, – сплюнув кровью, прохрипел Барон. – А то у тебя и в самом деле того… штаны спадают…

И тут входная дверь не просто распахнулась – слетела с петель, не выдержав напора массы людей, хлынувшей в помещение барака. Вооруженных кто арматуринами, как, к примеру, Шаланда, кто – ножками от столов, кто – обломками кирпичей, а некоторые – так и просто с голыми руками. И – понеслась густая драка. Она же – резня.

Она же – спасение Барона от неминуемой гибели.

Лагерь есть лагерь. И в те минуты, когда он гневается, лагерь жесток. Самое главное – гнев лагеря необратим. И этот закон – он не только для блатных, но и для до поры нейтральных мужиков. А мужики – они и есть народ. А мировоззрение народа, его гнев – вещи, как ни странно, материализующиеся. И никакие вертухаи со своими овчарками и карабинами, никакие часовые с пулеметами на вышках, никакие начальники отрядов, и прочая, и прочая, имеющие мало-мальское отношение к на-зоне-власть-имущим, этого закона изменить не в силах. Да и, по правде сказать, менять не собираются. Наоборот, порой даже поддерживают традиции. Все правильно, время от времени стоит устраивать «крысиные бои». Сугубо в утилитарных, дезинфекционных целях…

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Плодотворно пообщавшись с Гогой, я ненадолго подскочил к старику Казимирычу, а от него сразу поехал на Лубянку. Буквально на пять минут – переоблачиться в парадное генеральское. Вообще-то я мундиры не очень жалую, но исполнение замысла того требовало.

Переодевшись и уже спускаясь по парадной лестнице, весь из себя такой красивый, наткнулся на Грибанова. Еще издали было видно: шеф мрачнее тучи. Так что я невольно пожалел о том, что не воспользовался лифтом.

– Здравствуй, Владимир Николаевич. Ты куда это? При полном параде?

– У меня встреча с источником, особо восприимчивым к визуальным эффектам, – ответил я. Причем почти не соврал.

– Надолго?

– Думаю, за пару часов уложусь.

Грибанов кинул взгляд на свой японский хронометр:

– Как вернешься – сразу ко мне. Будем коммюнике сочинять. Для ТАССа. Я сейчас как раз к Семичастному направляюсь. За общими тезисами. Ну а потом ты это дело расцветишь, как ты умеешь. Коротко, ясно, идеологически выверенно.

– А что у нас опять стряслось?

– Вчера Египет провел первые испытания баллистических ракет среднего радиуса действия.

– Ни фига себе! Как-то они это… того… Скоренько упромыслили… Представляю, как отреагирует Израиль.

– Уже. Отреагировал. Визгу было как от поросенка резаного.

– Тогда уж – от теленка. Поросенок – некошерно.

– Нам однохренственно, – буркнул Грибанов. – Знаешь, что этот хрущевский любимчик, этот Гамаль Абдель на всех Насер, уже успел заявить? Что его ракеты способны поразить любую цель, расположенную на территории «к югу от Бейрута»!

– Ну, допустим, ракеты не его, а немецкие. Насколько я в курсе, в их разработке какие-то немецкие ученые участвовали?

– Не просто ученые, а бывшие нацисты. Работавшие на заводах Мессершмитта и в лабораториях фон Брауна…[15]

– Обалдеть.

– Вот-вот. О чем и речь. С такими египетскими друзьями и врагов не надо… Всё, Владимир Николаевич. Езжай, ослепляй источника своими лампасами и звездами, а через два часа жду тебя в своем кабинете.

– Хорошо, Олег Михайлович. Буду…

Вот еще прилетело на мою голову. А все потому, что пару лет назад Семичастный имел неосторожность похвалить на совещании мою докладную записку. Дескать, учитесь, сынки: вот хоть и видно, что автор воды в документ изрядно налил, но послевкусие от прочтения такое, словно бы чаю с лимончиком напился. Вот с тех пор меня регулярно и привлекают. К причесыванию официальных, к широкой печати предполагаемых текстов. И все это, разумеется, на безвозмездной основе.

По такой погоде, в Столешников было бы много приятнее прогуляться пешочком. Да только – где и когда вы в последний раз видели генерала-пешехода при полном параде? (Ну, разве что на параде.) Так что пришлось воспользоваться служебной машиной.

Но зато и до адреса долетели всего за пару минут, припарковавшись во дворе, возле шикарной круглой клумбы, обсаженной садовыми цветами. Такой вот оазис посреди каменных джунглей сталинского ампира. Натасканная консьержка оповестила хозяев о моем визите по внутреннему телефону, так что добиться эффекта полной неожиданности не удалось. Да и ладно. Все равно моя затея проходила по разряду чистейшей импровизации. Вот и станем. Импровизировать.

* * *

– Уф-ф-ф… Благодарю, Алла Анатольевна! Ваше земляничное варенье – это что-то с чем-то!

Мадам сделала вид, будто безмерно счастлива. Да только глаза подкачали – в них в очередной раз плеснулась настороженная тревожность. Оно и понятно: слишком многие были в курсе того, что краже из элитной квартиры в Столешниковом предшествовало постельное кувырканье хозяйки с одним из организаторов этой самой кражи. По счастью для Аллы Анатольевны, в число «слишком многих» пока не входил ее супруг Аркадий Григорьевич. И, разумеется, ей очень хотелось, чтобы в подобном неведении он продолжал пребывать и далее.

К слову, Алла Анатольевна выглядела вполне себе. Не скажу за содержание, но с формами – всё в полном порядке. Разве что рот – слегка приоткрытый, с немного выпяченными, пухлыми губами – определенно свидетельствовал о порочности. Невольно вспомнив составленное хозяйкой дома описание внешности Юры, где в качестве особых примет фигурировал шрам на левом бедре, я внутренне усмехнулся. Окончательно отклассифицировав мадам как ДНП (дамочку нестрогих правил).

А вот Аркадий Григорьевич, рано полысевший, рано обрюзгший и рано подсадивший зрение и печень, являл собой классический тип карьериста-номенклатурщика. В его случае и додумывать ничего не требовалось: не человек, а мельком перелистанная, скучнейшая книжка, в которой все сюжетные повороты – банальны и предсказуемы. К тому же по роду службы мне пару раз посчастливилось выслушивать его нуднейшие речи на сессиях Моссовета. В последний раз, если не ошибаюсь, он клеймил с трибуны Пастернака. У которого, даю голову на отсечение, не прочел ни строчки. Единственное, чего я пока не мог определить, так это причины обильного потоотделения: либо Аркадий Григорьевич страдает гипергидрозом, либо он меня боится. Но не персонально Кудрявцева Владимира Николаевича, а моих корочек и мундира. И если второе верно, я не зря затеял весь этот пафосный маскарад.

– Может, еще чайку, Владимир Николаевич?

– Нет-нет. Благодарю. Быть может, чуть позже. Э-э…

– Что?

– Крайне невежливо с моей стороны просить хозяйку покинуть законную кухонную территорию, но… Не могли бы вы ненадолго нас?..

Я невинно подмигнул Аркадию Григорьевичу, придав своей просьбе оттенок пикантности, столь необходимой в мужской компании.

– Разумеется. Аллочка, солнышко, оставь нас!

– Конечно-конечно.

Изобразив саму покорность, Алла Анатольевна удалилась из кухни. Хотя было понятно, что сейчас она многое бы отдала за то, чтобы услышать содержание нашего разговора.

Аркадий Григорьевич прикрыл кухонную дверь и возвратился на свое место.

– Я весь внимание, Владимир Николаевич!

– Начнем с того, что я намеренно нанес вам визит лично, а не стал приглашать к себе, на Лубянку. Сами понимаете – пошли бы ненужные кривотолки, слухи, сплетни…

– Да-да. Я понимаю. Спасибо… Э-э-э-э… Вернее, если честно, я не вполне понимаю… А… почему, собственно, моя скромная фигура вдруг… э-э… заинтересовала…

– Давайте не будем кокетничать. В части «скромной фигуры». Если не ошибаюсь, ваш партийный чин соответствует званию не ниже полковника?.. Ну да это лирика. А мы обратимся к прозе.

– Слушаю вас.

– Как вам должно быть известно, Никита Сергеевич направил в Президиум ЦК служебную записку, в которой обосновал необходимость укрепления партийно-государственного контроля?

– Да-да. Разумеется. Известно.

– Не скрою, и самого Никиту Сергеевича, и наше ведомство тревожат участившиеся факты расхищения государственных средств и казенного имущества в целях… личного обогащения.

– Да-да. Я понимаю. Я и сам, признаться… по роду службы… э-э-э… порой наблюдаю весьма неприглядную картину…

– К КАРТИНЕ, – я недвусмысленно выделил последнее слово, и Аркадий Григорьевич заметно побледнел, – мы еще вернемся… Неутешительные факты свидетельствуют, что отдельные партийные руководители на местах занимаются не столько строительством коммунизма, сколько увеличением личного благосостояния.

– Да-да, Владимир Николаевич, эта… имеют, к сожалению, место быть подобные… Да-да, это вы… увы…

Здесь хозяин окончательно потерялся и запутался. Очки его запотели, а лицо, чисто выбритое, гладкое, пошло багровыми пятнами.

– А теперь – от прозы официальной к прозе жизни. – Я открыл портфель, достал папку и выудил из нее исписанный мелким стариковским почерком лист бумаги, за которым полтора часа назад заезжал к Гилю. – Мы получили сигнал. Не анонимный. Вот что пишет старый большевик, пенсионер союзного значения Степан Казимирович Гиль. Надеюсь, вам знакомо это имя?

– Ну как же… Конечно… «Шесть лет с Лениным»…

– Прекрасно. Весь текст я озвучивать не вправе, но отдельные выдержки… Вот, например: «…Этот партиец явно позабыл, что Ильича всегда отличали непритязательность, исключительная личная скромность и нетребовательность к комфорту…» Нет, не то… Секундочку… А! Вот, нашел: «…Когда партийный работник такого уровня оценивает сумму похищенного у него имущества более чем в двенадцать тысяч рублей, невольно возникает вопрос: неужели настолько выросло благосостояние советского народа? Конечно, если под такую сумму имеются оправдательные документы – это одно. Но если в данном случае речь идет о нетрудовых доходах, спрашивается: почему наша доблестная милиция должна тратить время и силы на поиск сомнительного происхождения цацек зарвавшегося в своей безнаказанности партийного чинуши?..» Ну и так далее…

Я убрал листок обратно в папку.

– Вы догадываетесь, Аркадий Григорьевич, кто в данном случае подразумевается под этим самым «чинушей»?

– А-а-а… Э-э-э-э…

Похоже, хозяин дома был близок к инфаркту, что категорически не входило в мои планы. По крайней мере – на данном этапе.

– Вы неважно выглядите. Попейте водички… Ну как, лучше?

– Д-да… Спа-а-с-с-ибо.

– Надеюсь, вы понимаете, что, если бы я не испытывал к вам определенную долю симпатии, наш разговор состоялся бы в ином месте и велся совершенно в ином ключе?

– Да-да, – угодливо затряс головой ответственный партийный работник. – Я очень ценю ваше расположение. И… в свою очередь… я… всегда готов…

– Вот только письмо, к сожалению, прошло регистрацию. Входящий номер проставлен, и просто отмахнуться, оставить его без внимания мы не можем. Не имеем права.

– Что же теперь делать? Получается, всё? Всё пропало?

– Как знать, – неопределенно отозвался я. Не вполне понимая, что он в данном случае подразумевает под словом «всё» – похищенное или карьеру?

– А может, поговорить с этим Гилем? Как-то… хм… повоздействовать? Образумить?.. Простимулировать?

– Не стоит лишний раз дразнить гусей. Гиль – большевик старой формации. А сухие дрова, как известно, жарче горят.

– Что же мне делать, Владимир Николаевич? Умоляю, посоветуйте?! У вас такой… э-э-э… опыт в подобного рода…

– Даже не знаю, что здесь можно… Разве что…

– ЧТО?

– Вы, кажется, упомянули, что в ходе первичных следственных действий список похищенного составлялся со слов супруги?

– Да-да, – растерянно подтвердил Аркадий Григорьевич. – Я на тот момент находился в ГДР, в составе официальной делегации.

– Знаете, женщины, они частенько выдают желаемое за действительное. В свою очередь, мы, мужчины, потакая женскому честолюбию, тоже порой идем на маленькие ухищрения. Вы меня понимаете?

– Э-э-э-э… Простите, не вполне?

Ладно, раз ты мало того что рогоносец, так еще и недоумок, шут с тобой, разжуем:

– Вот, к примеру, преподнесли вы в качестве подарка супруге колечко с поделочным камушком, а выдали его – за бриллиантик. В другой раз осчастливили бижутерией, а она возьми да и вбей себе в голову, что это – ювелирка. Помните, у классика? «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

– Да-да. Как же! Есенин.

– Пушкин… Так вот, почему бы не допустить, что Алла Анатольевна, оценивая ту или иную похищенную вещь, будучи в состоянии стресса, добросовестно заблуждалась?

– Кажется, я начинаю понимать! – посветлел лицом ответственный партийный работник. – Не алмаз, а стекло? Не чернобурка, а, скажем, хорек? Не рейнский, а ленинградский фарфор?

– Именно. Или вот… Не Айвазовский, а копия Айвазовского.

– Как? И картину тоже?!

– Аркадий Григорьевич, вы меня удивляете. Кстати, позвольте полюбопытствовать: откуда у вас это полотно?

– Я приобрел его у частного коллекционера, – нехотя признался депутат Моссовета. – Еще в 1949-м году, в Ленинграде, когда был временно прикомандирован к местному обкому.

– «Ленинградское дело»?

– Оно.

Опаньки! Так этот хорек, оказывается, еще и персонально к моим послевоенным бедам мог иметь отношение? Ах ты ж, с-сука! Знал бы раньше, я бы по-другому с тобой разговор строил!

– Понятно… Но в данном конкретном случае скверно даже не то, что «приобрел у частного», а то, что затем, вместо того чтобы передать картину великого художника в дар Русскому музею или Третьяковке, вы частнособственнически повесили ее у себя в кабинете. Как ни крути, приходится согласиться с мнением пенсионера Гиля: поступок, не красящий.

– Да-да, Владимир Николаевич! Я только теперь начинаю понимать, что был абсолютно, преступно не прав… Но… Как же мне все это… э-э-э?

– Нет ничего проще. На днях заглянете под каким-либо предлогом к следователю, ведущему ваше дело, и невзначай попросите уточнить список похищенного. А заполучив оный, ужаснетесь, посетуете, извините, на «дуру жену» и пересчитаете стоимость похищенного. Уменьшив в разы.

– Завтра! – взвился ужом Аркадий Григорьевич. – Завтра же с утра и поеду!.. Владимир Николаевич! Вы – гений!

– Бросьте. Я всего лишь… парадоксов друг.

– Я… я… ваш вечный должник!

Это само собой разумеется! Особенно теперь, когда я узнал про твое ленинградское прошлое, гнида!

– Сочтемся, Аркадий Григорьевич, всенепременно сочтемся… А пока – можно вас еще чайку попросить? Больно уж у вас вареньице…

– Да что там чаек?! Да мы с вами сейчас и чего покрепче сообразим! – ответственный партийный работник рванул кухонную дверь и завопил вглубь своей стометровой халупы: – Аллочка! Возвращайся к нам! Бегом, солнышко, бегом!..

* * *

– Аллё!.. Начальник?! Это я. Вавила.

– Можешь не представляться. Тебя и Никиту Сергеевича по голосу я узнаю всегда.

– Они решились. Хату на Марата ставим завтра.

– Да иди ты? Ай, молодца!.. А время?

– Не знаю. Барон сказал – ближе к ночи пойдем. И меня с собой тянут. Уж как я ни отбрехивался…

– Абсолютно логично. Так что не стоило и начинать. Отбрехиваться. В любом случае, готовь дырочку, Вавила.

– Какую дырочку?

– К ордену. «Почетному барабанщику РСФСР».

– Опять начинаешь, начальник?

– Всё-всё. Прости. Невольно вырвалось… Короче, завтра ступай на дело спокойно и – не дрейфь. Наши люди будут повсюду. Так что в обиду мы тебя не дадим. Разве что слегка мордой по асфальту поволотузим. При задержании.

– От спасиба, начальник.

– Не за что. Это, дружище, для твоей же пользы. Чтоб убедительнее выглядело. Всё. Если вдруг какой форс-мажор случится – сразу набирай меня.

– Чего случится?

– Я говорю, если какие новые вводные у Барона нарисуются – тут же звони мне. В отдел. Телефон мой служебный помнишь или повторить?

– Помню.

– Вот и ладушки. Тогда спокойной ночи, друг сердешный.

– Угу… Это у вас она спокойная, а у меня очко так и играет.

– А ты валерьяночки прими. Ректально…

Глава шестая

– …И если ситуация с наглядной агитацией в отделах более-менее сносная, то вот стенная печать!.. Это, товарищи, простите за грубое слово, ни в какие ворота! А ведь как сказано в ведомственной Инструкции МВД за № 64/15 от 7 мая сего года, «талант и компетентность, инициатива и страстность печатного слова – все это должно лечь на алтарь стенной печати»!..

Внеплановое рабочее совещание началось полтора часа назад. Общий сбор наличествующего на местах личного состава был внезапен, и в ходе спешной мобилизации в заброшенный руководством невод угодили в том числе инспектора УР Анденко и Захаров. И как эти двое ни отбрыкивались, ссылаясь на нетерпящую отлагательств оперативную необходимость, отмазаться не получилось: основному докладчику требовалась аудитория размером не менее актового зала, а залу – массовость. И кого в данном случае волнует, что этим вечером на дело собрался идти не абы кто, а сам Барон.

– Бли-и-ин! Ну почему именно сегодня у этого штабного придурка случилось очередное обострение? – страдальчески закатил глаза Анденко. – Забурлило в заднице ретивое!

– Да тише ты! На нас уже и так из президиума косятся.

– Да и насрать.

– А я тебе говорю – не психуй! Тебе Вавила как сказал? «Ближе к ночи пойдем». А еще только четвертый час.

– Не только, а уже!

– Все, Гришка, хорош. Не изводи себя. Вон, гляди, штабной к стакану´ прикладывается. Верный признак: уставать начал.

– Да чтоб у меня так встал, как у него устал! Ты перед совещанием успел Волчанскому позвонить?

– Да. Парни с девяти утра на боевом посту. Бдят. Вот только…

– Что?!

– Волчанский жалуется, что хозяйка квартиры… как бишь ее? Галина Макеевна?

– Маркеловна.

– Точно. Маркеловна. Припахивает парней к мелкому ремонту – там прибить, здесь починить. Короче, заставляет отрабатывать – и пост, и постой.

– Ладно. Им только на пользу. Главное, чтоб за хозработами наших визитеров не проморгали.

– Волчанский уверил, что они с Геращенковым по очереди, посменно пашут: пока один лудит-паяет, второй смотрит. Потом меняются… Но Маркеловна эта, я тебе доложу, и в самом деле не подарок: вчера на меня так разоралась, когда я ботинки в прихожей забыл снять.

– За стервозность бабы Гали я и без тебя в курсе. Зато, зная ее характер, уверен – в понятые с удовольствием впишется. Нам ведь всяко придется их прямо там, на месте, оформлять.

А штабной докладчик продолжал монотонно бубнить с трибуны:

– Карл Маркс называл печать зорким оком народного духа, духовным зеркалом, в котором человек видит самого себя. И для того, чтобы наше «зеркало», отражающее деятельность органов внутренних дел, не было кривым, требуется оперативное и объективное информирование личного состава…

* * *

В это же самое время в пельменной, что на Вознесенском проспекте, также проходило совещание. С гораздо меньшим количеством участников, но зато – плановое и куда более конструктивное.

– …Ты чего такой зажатый, Вавила? – поинтересовался Барон, заглатывая очередную в уксусе смоченную пельмешку. – Махани` стопарик, раскрепостись? Аки крестьяне в тыща восемьсот шестьдесят первом.

– Я перед работой предпочитаю не злоупотреблять. После – да, сам бог велел.

– Профессиональный подход к снаряду? Что ж, заслуживает уважения. Хотя очен-но сомневаюсь, что бог и в самом деле велел водяру хлестать. Да еще и после гоп-стопа… О! А вот и мусье Хрящ нарисовался… Подсаживайся, бродяга. Ну как, проводил барышню?

Одной рукой подхватив стул, а другой – пельмешку с тарелки Вавилы, Хрящ подсел к столу.

– Проводил, в поезд посадил. Уехала. Всё чики-пики.

– Добре. Я вот что решил, каторжане: щас дожевываем… Хрящ! Да не шакаль ты из чужих мисок! Лучше поди возьми себе порцию. – Барон достал пачку купюр, выложил на стол червонец: – На вот, должок отдаю.

– Фигасе! Прикинь, Вавик! Вчера от меня гол как сокол уходил, чирик на бедность позаимствовал, а к сегодня цельную котлету бабла где-то надыбал?! Шоб я так жил!.. Ну-ну, Барон, дожевываем, и чего?

– И сразу выдвигаемся. Хату ставить.

Вавила от такого сообщения аж подавился.

– Как это? Почему сразу? Мы ж это… Ближе к ночи условились?

– Объясняю. Машины у нас нет. Ночью с барахлишком на воздух выпремся, а до ближайшей стоянки таксомотора – три квартала пёхать. Шансы 50 на 50 – либо нарвемся на патруль, либо повезет. Лично мне такая раздача не глянется. Поэтому идем сейчас, работаем, чердаком выходим через соседний подъезд и канаем под отъезжающих на курорт. На стоянке культурно встаем в хвост очереди, берем такси, в поездке вешаем водиле лапшу про Ялту, выгружаемся на банý и электричкой катим в Радофинниково.

– А че? Толково! Вот только… Народ во дворе, бабки на окнах висят, прочие сознательные граждане рыскают – как бы не срисовали фотокарточки наши?

Барон легонько пнул ногой стоящий под столом чемоданчик.

– Я кое-какой театральный реквизит прикупил: усы, бороды, парики. Пущай фотографируют, нам же лучше.

– Ну ты даешь, Барон! Все правильно: раньше сделаем – раньше загуляем. А ты чего такой кислый, Вавик? Или возразить что имеешь?

– Я нормальный… Просто… это… я-то думал, мы – ближе к ночи… У меня это… в общем, планы были. На сейчас.

– Да пошли ты их куда подальше, планы свои. Слыхал, Барон, какой занятой у нас товарищ? Весь день по часам расписан. Может, секретаршу заведешь? А может, как раз к секретарше и настропалился? Перед нашим делом заняться этим делом? – Хрящ фривольным жестом показал, каким именно.

– Не этим, а просто обещал своей… подъехать. Там ей… кое-что… по дому помочь надо.

– Ишь ты! Хозяйственный, ёшкин кот! Ну так позвони ей, скажи, что поменялись планы. Мол, завтра поможешь. Два раза подряд. Не отходя от станка.

– Да-да. Надо бы в самом деле… того. Предупредить, – засуетился Вавила и, порывшись в карманах, сыскал в горстке мелочи двушку. – Вы ешьте-пейте, а я быстренько на угол, до автомата сгоняю.

– Заодно насчет подруги поинтересуйся. Я бы тогда с тобой подъехал, помочь.

Вавила торопливо подорвался на выход, провожаемый цепким, внимательным взглядом Барона.

– Что-то не нравятся мне его ужимки. Глазки мутные так и бегают, словно вину за собой чуют. Не находишь?

– Дрейфит мала-мала, оттого и ужимки… Ладно, в самом деле, пойду пельмешек попрошу. Еще водочки взять?

– Не надо. Эту допьешь, и – хватит пока…

* * *

В служебном кабинете инспекторов уголовного розыска Анденко и Захарова голосил-надрывался телефон. Но поскольку обитатели кабинета в настоящий момент продолжали отбывать срок в актовом зале, снять трубку и принять исключительно важную информацию было решительно некому…

…Стоящий в таксофонной будке Вавила вслушивался в длинные гудки, на чем свет стоит костерил про себя «начальника» и обильно потел.

– Ну как, получил от зазнобы увольнительную?

Вавила вздрогнул, испуганно обернулся и уткнулся в Барона.

– А-а-а-а-а… Э-э… Нет… Ее того… дома нет. Не подходит…

Барон молча перехватил у него телефонную трубку, прижал к уху.

– Приходите в гости к нам, когда нас дома нет… А на нет – и суда нет. – С этими словами он повесил трубку, забрал двушку и сунул себе в карман. – Пошли. Нет у нас времени на бабьи капризы…

* * *

Час спустя самые разные события внутри и вокруг квартиры с нехорошим номером «13» завертелись столь непредсказуемо и стремительно, что для удобства их изложения далее приходится запускать хронометраж. Не протокола, а пущей объективности ради.

16:21 мск

трамвай девятого маршрута

– Вот на фига загодя премся?! Только лишний раз харями светить. Хоть бы сумерек дождались.

– Не бурчи. Посидим пару часиков во дворе, а там Ершов с Ладугиным подтянутся, сменят. А мы к бабе Гале поднимемся и уже там, с парнями, окончательно дожидаться станем.

Совещание закончилось без четверти четыре. И пары минут не прошло, как Анденко с Захаровым выскочили из отдела и припустили к трамвайной остановке. Нужного ждали долго. Вплоть до того, что Григорий уже подумывал пожертвовать заначкой и потратиться на такси. Но тут наконец пригромыхала «девятка», и приятели втиснулись в переполненный вагон. Учитывая, что у Захарова под мышкой была зажата давешняя шахматная доска, злобного ворчанья и откровенной брани в его адрес было отпущено с горочкой.

– Кстати, Мыкола, ты оружие получил?

– Не-а, не дали в дежурке.

– Твою ж… А мне почему сразу не сказал?

– А чтобы тогда изменилось? Сегодня дядя Миша на раздаче.

– Красный нетопырь?

– Он самый. Сказал, утром Геращенков ствол уже получил, и, дескать, хватит с нас. Для одной операции.

– Вот скотина! Ладно, будем надеяться, что не понадобится. Уж вшестером-то как-нибудь да одолеем.

– Ежели чего – вот этой самой шахматной доской да по сусалам Барону, по сусалам, – пошутил Захаров.

Григория шутка не повеселила.

– Сплюнь, – на полном серьезе посоветовал он приятелю. – И вообще… Не грози на грязи – сперва вывези… О, следующая наша! Давай, пробирайся на выход…

16:28 мск

квартира бабы Гали, кухня

В качестве закрытого поста наблюдения квартира соседки бабы Гали подходила идеально. Во-первых, во входную дверь была ввинчена заморская диковина – глазок, позволяющая без проблем следить за лестничной площадкой в целом и за дверью квартиры № 13 в частности. Во-вторых, из окна кухни прекрасно просматривался двор, причем в сектор обзора неминуемо попадал каждый человек, направляющийся к подъезду. Именно у этого окна, за кухонным столиком сидючи, с самого утра и несли службу оперативные сотрудники в штатском – Виктор Волчанский и Алексей Геращенков. Занавеска на окне была плотно задернута, только нижний уголок как бы случайно задрался. Сей нехитрый прием позволял одному из сотрудников обозревать двор, но при этом оставаться со двора незамеченным.

В данный момент на месте смотрящего обустроился Геращенков. Сидящий напротив него Волчанский тасовал колоду карт – оперативники коротали время, играя в «очко». Играли не просто так – на интерес, на папиросы поштучно.

– Да хорош уже ее мусолить, сдавай!.. Еще… Еще одну… Хм… Себе… Вскрываемся!

– Девятнадцать!

– А, ч-черт! Восемнадцать.

– Миль пардон! Па-а-апрашу!

Геращенков вытянул папиросу из своей пачки, переадресовал напарнику и снова контрольно глянул в окно – чисто.

– Та-ак! Опять лодыря гоняете? – проскрипело за спинами сварливое.

– Так ведь солдат сидит – служба идет, – лениво отдежурился на скрип Геращенков.

А вот Волчанский возмутился:

– Чья бы корова мычала, но, извиняюсь, ваша, Галина Маркеловна… Лодыря! Да я за эти полдня, вашими заботами, так наломался, словно бы вагон угля разгрузил.

– Ох уж и наломался? Подумаешь – шкаф передвинули, корыто повесили и выключатель починили. Всех делов-то!

– А полочку?!!

– Вот Гришка вечером заявится, я ему все расскажу, – контратаковала баба Галя. – Про то, как вы, вместо того чтобы за двором приглядывать, в карты резались.

– А вот сие, Галина Маркеловна, есть форменное стукачество, – заключил Геращенков.

– Вот-вот. Вставай, Лёшка. Пошли со мной.

– Куда опять?

– В спальню.

– Вы, Галина Маркеловна, женщина, безусловно, привлекательная, но не до такой же степени? И вообще, я человек семейный.

– Тьфу, паскудник! Да чтоб у тебя язык отсох, такие гадости произносить! Карниз там… подстучишь. А то на соплях держится – вот-вот отвалится.

– Не, теперь Витькина очередь тимуровскую пилотку надевать.

– У Витьки твоего руки из задницы растут.

– Па-азвольте?! – оскорбился Волчанский.

– Пошли-пошли, Лёшка, не кобенься. А то ужином вас кормить не стану.

– На смену стукачеству явился грубый шантаж. Ох, и штучка вы, Галина Маркеловна. Надо будет вас в картотеку подучетного элемента занести.

Геращенков встал из-за стола, кивнул напарнику, дескать, давай, пересаживайся, все равно старуха не отстанет.

– Хоть бы рассказали, кого вы там всё высматриваете? А то я Гришку и этого вашего, как его… Захарова… давеча пытала – молчат как партизаны.

– Мы с Виктором, разумеется, можем посвятить вас в сию государственную тайну. Но тогда вы сделаетесь носителем секретной информации, и по окончании операции придется вас, извините, ликвидировать.

– Тьфу на тебя еще раз! Балаболка!

Старый да малый направились в спальню, а Волчанский продолжил наблюдение…

16:33 мск

ул. Марата, гастроном

А вот Барон на такси не поскупился, и в половине пятого машина выгрузила троицу налетчиков возле гастронома, за полквартала от дома «фаянсового директора». И сейчас сия несвятая троица представляла собой зрелище презабавное. Нет, Барон-то как раз удачно подобрал себе типаж командировочного госслужащего, при котором его вечный спутник – небольшой фанерный чемоданчик – смотрелся вполне органично. Но вот Хрящ и Вавила – у одного накладная староверческая борода, у второго, напротив, клинышком, а-ля Троцкий, – выглядели скорее комично. Ну да и не на групповую карточку приехали сниматься.

– …Хрящ, прогуляйся до квартиры, понюхай там вокруг и притуши соседскую «зыркалку». Если чисто, подымайся этажом выше, мы ровно через пятнадцать минут выдвинемся следом. Учуешь чего – не дергаясь, спокойно, уходишь и двигаешь в гастроном. А мы тебя на предмет хвоста поизучаем. Вопросы?

– У матросов нет вопросов, но ответов – до фига! – отрапортовал Хрящ, продолжая катать за щекой кусочек жеваной смолы.

– Надеюсь, ты уважил мою просьбу?

– Какую?

– Вытащить шпалер из ридикюля и оставить его дома, на рояле?

– Бли-ин! Совсем из башки вылетело.

– А у тебя вообще что-нибудь когда-нибудь туда влетало?! – рассвирепел Барон. – Всё, последний раз с тобой на дело иду!

– Барон! Ну прости дурака? Матерью клянусь – запамятовал!.. Ну что мне его теперь – в эти кусты выкидывать, что ли?

– Не скули! Если у тебя память девичья и мозгов с гулькину дурилку, это еще не означает, что за ради этого мы, вон с ним, готовы в разбойную статью вмазываться, – услышав прилагательное «разбойный», и без того мандражирующий Вавила окончательно сбледнул лицом. – Всё, ступай! Глаза б мои тебя…

Вжав голову в плечи, пристыженный Хрящ перешел улицу и направился в разведку.

– Пьяница проспится, дурак – никогда! – ругнулся Барон, закуривая.

В этот момент его охватила непонятной природы тревожность. Как сказал бы Чибис – «чуйка забеспокоила». Когда вчера, после визита на улицу Марата, он вынес Хрящу необратимое «ДЕЛАЕМ», Барон не знал, что

через пару часов получит на руки 250 шальных рублей, а к ним, до кучи, пышущую оптимизмом телеграмму из Москвы. С этого момента его персональные финансовые проблемы разом потеряли былую остроту, и необходимость в незамедлительном подломе первой подвернувшейся под руку квартиры, как ни крути, отпала.

Опять же – тема была сырая, не проработанная. А подельники – друг друга краше. Один, придурок, приперся на дело со стволом на кармане. Второй – просто мутный, вечно глазенки отводит: не то очко играет, не то прячет чего за душой. В общем, дико расхотелось Барону в этот адрес заходить. Но и отказаться – как? Сослаться на ту самую профессиональную чуйку? Кто другой, тот же Шаланда, его бы понял правильно, лишних вопросов задавать не стал. Но эти два клоуна…

16:38 мск

квартира бабы Гали, спальня

Карниз в спальне и в самом деле держался «на честном слове и на одном крыле». А потолки в комнате, между прочим, трехметровые. А стремянки нет.

Так что пришлось Геращенкову сооружать пирамиду из подручных средств: придвинув к окну стол, водрузить на него табурет, а сверху – маленькую скамеечку. Совершив осторожное восхождение на вершину, инспектор осмотрел место крепежа, достал из кармана молоток и принялся загонять опасно покосившийся крюк обратно, в несущую стену. Но крюк ни в какую не поддавался.

– Умели, собаки, при царском режиме кирпичи обжигать! – брюзжал с верхотуры Геращенков. – Это тебе не наши, на дерьме замешанные.

Он в очередной раз со всей дури шарахнул молотком по крюку, и… карниз сорвался. Вот только не в месте нанесенного удара, а в противоположном. Стремительно описав маятниковую дугу, карниз безжалостно смахнул со стола не только возведенную Геращенковым конструкцию, но и самого инспектора. Падение, оно же фиаско, оказалось стремительным. Вслед за грохотом, зафиксировавшим приземление на паркет, тишину квартиры разорвали семиэтажный мат инспектора и истошные взвизги бабы Гали. И когда эта какофония звуков донеслась до кухни, Волчанский преступно оставил наблюдательный пост, кинувшись в спальню.

16:40 мск

ул. Марата, двор

– Угу, такое, значится, решение? Считай, удивил. Ладно, пешечка счет любит, беру.

– Всеядность, Мыкола, первый признак дурного вкуса, – хмыкнул Анденко, перемещая коня. – Ты, конек вороной, передай, да-ар-а-агой, что…

– …что Григорий играет не очень, – докончил Захаров.

Будучи не в курсе за полученную на производстве травму Геращенкова, эти двое, расположившись за знакомым доминошным столом, разыгрывали очередную шахматную партию. На этот раз играли сосредоточенно, всерьез, поскольку гости ожидались много позднее. Да и контроль захода в квартиру нынче дублировался коллегами.

– За «не очень» – это мы еще посмотрим. Не суди по дебюту – суди по результату.

Задумавшись над ходом, Анденко отвел глаза от шахматной доски и увидел пересекающего двор бородача.

– Хм… А мужик-то в наш подъезд направляется… Чем-то на Хряща смахивает, не находишь? Правда, с бородой. И колóр скорее пегий.

Захаров мазнул бородача равнодушным взглядом.

– Согласен. Что-то общее есть… Расслабься, для наших всяко рановато. Ты давай ходи лучше.

В свою очередь и Хрящ приметил вчерашних шахматистов, но подозрения на их счет у него не возникло. Понятно, что персонально он, да по такой погоде, проводил бы время не за шахматным, а за пивным столиком. Ну да мало ли чудиков на этом свете? С этими мыслями Хрящ спокойно зашел в подъезд.

Анденко же уставился на окно кухни бабы Гали, пояснив:

– Если мужик по нашу душу, парни должны маякнуть. Я дал задание каждого входящего в подъезд через глазок провожать.

– А как сигналить станут? Свет включат?

– Если кто будет просто у двери вертеться – занавеску на кухне на четверть приоткроют. А если состоится заход внутрь – полностью.

– Эка у вас! Прям как у шпиёнов!.. Ну, убедился? На месте твоя занавеска. Не шелохается. Так что давай ходи уже. Или сдавайся.

– Щас, моя мала-мала разбежалась!..

16:43 мск

подъезд, 2-й этаж, лестничная площадка

Поднявшись на площадку второго этажа, Хрящ остановился у двери квартиры № 13. Присел, приложил ухо к замочной скважине, вслушался – тихо. Распрямившись, подошел к двери квартиры, что напротив, вынул изо рта кусочек жеваной смолы и залепил ею дверной глазок. Снова не учуяв окрест ничего подозрительного, поднялся этажом выше, уселся на подоконник и посмотрел на часы: до захода в подъезд Барона с Вавилой оставалось минут восемь.

16:45 мск

квартира бабы Гали, спальня

– Вот, Лёшенька, попей водички холодненькой. Или, может, компотику хочешь? У меня есть. Свежесваренный.

В спальне бабы Гали продолжались хлопоты, связанные с оказанием первой помощи безвинно пострадавшему сотруднику уголовного розыска.

– Ему бы сейчас стакан водяры вмазать. В качестве обезболивающего, – заключил Волчанский и строго посмотрел на хозяйку. – Ну что, Галина Маркеловна, довели своими рабовладельческими замашками человека до бытового травматизма? А если бы он себе шею сломал? Лежал бы тут трупом хладным?

– Господь с тобой! Да что ты такое говоришь, Витенька?

– А что? Подобных случаев по городу – сплошь и рядом. Вот тогда бы я вас с превеликим удовольствием закрыл. Сразу по двум статьям.

– Как это?

– А так это! Убийство по неосторожности – раз! Несоблюдение техники безопасности при проведении высотно-монтажных работ – два!

– Я ж не думала, что оно так-то обернется? – съежилась от подобных перспектив баба Галя. Впрочем, тотчас ухватилась за спасительное: – А водочка – что ж, есть и водочка. Сейчас-сейчас. Подождите, мальчики…

Хозяйка подорвалась за водочкой, а Волчанский присел на краешек пенсионерской кровати, на которой в данный момент распластался Геращенков.

– Как ты, Лёха? Симптомы, ощущения?

– Ощущения? Хм… Словно бы с парашютом прыгнул, но без парашюта приземлился. А симптомы… Ребро, может, и не сломано, но трещина, похоже, имеется… Ты это… возвращайся на кухню. Бдить.

– Да там уже наши «шахматисты» во дворе засели. Вот ведь неймется людям – в такую рань нарисовались.

– Все равно иди. А я еще немножко отлежусь и тоже…

– Вот, мальчики. – В спальню возвратилась баба Галя, неся початую бутылку «Зубровки» и блюдце с солеными огурчиками. – Обезболивающая, холодненькая…

16:40 мск

ул. Марата, двор

– Как же это я… Хм… Где же это я упустил?

– Во-во… Слона-то ты, Мыкола, и не приметил. Не переживай, я тебе на день рождения учебник куплю. Подучишься малость, и тогда…

– Лучше себе купи… учебник, – огрызнулся Захаров, двигая пешку. – Ну, и что на это скажет дилетант?

– А дилетант на это скажет… Ёйоптыть!

– Не понял?

– Это ОНИ!

Захаров проследил направление взгляда приятеля и увидел заруливших во двор двух мужчин. Один нес в руках небольшой чемоданчик, второй – большую хозяйственную сумку.

– Ты… ты уверен?

– Грош мне цена, кабы я не узнал своего агента. Пускай и с подвешенной козлиной бороденкой… Ч-черт! Получается, нам с тобою не казалось, что показалось? То действительно был Хрящ?

– Хочешь сказать, этот, который с чемоданчиком и при усах, и есть Барон?

– А иных вариантов у нас вроде как нет? Странно, почему же парни нам ничего не…

– Если это и в самом деле Барон, то сейчас он пялится на нас.

– Быстро ставь мне мат!

Не вполне понимая задумку напарника, Захаров двинул на доске первую подвернувшуюся фигуру.

– Всё. Партия.

В ответ Анденко натянул на лицо выражение скорбной досады, перевел черного короля в горизонтальное положение и… полез под доминошный стол. Пару секунд спустя оттуда, к неподдельному веселью играющих поодаль ребятишек, на весь двор разнеслось заливисто-раскатистое «ку-ка-ре-ку».

– Проигрался мужик, – усмехнулся Барон, проходом наблюдая за этой сценой. – М-да… Вот она, мирная жизнь. На зоне после таких телодвижений ему бы не до смеху было. Как мыслишь?

Вавила еще издали признал в одном из шахматистов «начальника» и теперь старательно избегал смотреть в ТУ сторону.

– Что?.. Не люблю шахматы. Тягомотина.

– Не скажи! Наша жизнь – большая шахматная доска. Чуть зазеваешься – разменяют.

Оставляя шахматистов справа по борту, эти двое добрели до подъезда.

– …Всё, вылезай. Они вошли.

Анденко выбрался из-под стола, отряхнул испачканные песком брюки.

– Я, конечно, не физиономист, но, похоже, твое сольное выступление Барону понравилось.

– Очень на то надеюсь.

– И что теперь? Ершов с Ладугиным хорошо если через пару часов подтянутся.

– Сам знаю, – сердито буркнул Анденко. – Ждем от ребят сигнала о заходе, а далее расставляемся теми силами, что есть…

16:44 мск

подъезд, 2-й этаж, лестничная площадка

Дверь 13-й квартиры открыли за пару минут – по минуте на замок. Здесь в очередной раз продемонстрировал мастерство Хрящ, орудуя незатейливым, но давно зарекомендовавшим себя способом – посредством засовывания в замочную скважину универсального ключа и последующего нанесения легких частых ударов отверткой. При таких действиях энергия ударов передается на пружинящие штифты – они хаотично подскакивают, а ключ в свою очередь создает легкий натяг в сторону открытия…[16]

16:51 мск

ул. Марата, двор

– Какого черта наши не реагируют? Семь минут прошло!

– Может, эти не вошли еще? С замками возятся?

– У тестя с тещей такие замки, что даже с моим школьно-слесарным опытом их сковырнуть что высморкаться!

– Может, я на улицу метнусь, к таксофону? Позвоню им?

– Вот самое последнее, что в нашей паршивой ситуации нужно, так это метания.

– Но ведь надо что-то делать? Сидим тут как два придурка.

– Значит, так! – принял решение Анденко. – На тебе контроль выхода – окна по этой стороне дома и подъезд. Если что, главная цель – Барон! Хочешь – бери его на залом, хочешь – садись на хвост и тащи до ближайшего постового. Главное – не упустить. А эти двое от нас и после никуда не денутся.

– Ты чего задумал, Григорий?

– Прогуляюсь до квартиры. Выясню: в самом деле штормит, или где? А после – к нашим смотрителям маяка загляну.

Анденко поднялся со скамейки и быстрым шагом направился к подъезду…

16:54 мск

квартира бабы Гали, прихожая

Дверной звонок жалобно дзынькнул разок, да тут же и оборвался. Словно поперхнувшись. Баба Галя вышла в прихожую, уже привычно приникла к глазку, но не увидела ничего. Сплошь темнота. Неужто сломался? Вот тебе и заграничная вещь, месяца не прослужила.

– Кто?

– Это я, баб Галя, – донесся из-за двери знакомый голос, почему-то шепотом.

– Ой, Гриш, а у нас тут такое стряслось, такое… – с порога запричитала хозяйка, но просочившийся в прихожую Анденко поднес указательный палец к губам: «Тс-с!..» Тихонько прикрыв за собой входную дверь, ничего не объясняя, Григорий сразу протопал на кухню. Куда, для более оперативной связи с закрытым постом наблюдения, они временно перенесли телефонный аппарат…

16:55 мск

квартира бабы Гали, кухня

– Григорий?! А Колька где?

– В Караганде! Прошлепали заход, красавцы! – огрызнулся Анденко, накручивая диск телефона. Походя заметив на столе брошенную колоду карт, рявкнул: – Вы бы еще девочек позвали!

До кухни на голоса дохромал увечный Геращенков.

– Что случилось, Гриш?

– А до кучи к картам еще и водочка, – учуяв легкий выхлоп, резюмировал Анденко. – А что? Все правильно. «Раз пошли на дело, выпить захотелось…»

– Нет-нет! Это не то, что ты подумал!

– В самом деле, Гриша…

– Заткнитесь! Оба два!.. Ну же?! Давай, родной! Возьми трубку!.. Ёршик, ты?! Хвала богам! Срочно! Бегом! Хватай Ладугина, берите служебную машину, и – пулей в адрес!.. Да мне плевать, что нетопырь на дежурке! Не даст – угонѝте! Да!.. Именно что под мою ответственность! Всё!

Анденко швырнул трубку на базу так, что едва не расколотил аппарат.

– Я не понял? Так они чё?.. Э-э-э-э… Витька, Гриша?.. Они уже в хате, что ли?

– Ути? Никак зачет по смекалке в яслях сдавал?.. Ладно, про то, как вы просрали Барона, мы после успеем наговориться. И разговор, чую, будет – у-у-у-у!.. А сейчас… Ты! – Григорий ткнул пальцем в Геращенкова. – Аккуратно, на цырлах, выходишь из квартиры, спускаешься во двор и делаешь стометровку по времени братьев Знаменских на противоположную сторону дома.

– Зачем?

– А затем, что окно кабинета в квартире выходит на противоположную сторону дома! Туда, где палисадник.

– Думаешь, они решат на ту сторону окном уходить? – догадался Волчанский. – Где людей поменьше?

– Я думаю, что вы оба – моральные уроды!.. А еще допускаю, что они могут сбросить вещи в окно, чтобы выйти из квартиры налегке, чистыми. Я доступно излагаю?!

Геращенков виновато кивнул и, морщась от боли в ребрах, пошкандыбал исполнять поручение…

16:57 мск

квартира № 13, кабинет

Между прочим, стихийно родившееся в мозгу Анденко предположение оказалось не лишено здравого смысла. Как раз в эту минуту Барон стоял у окна кабинета и, глядя с высоты второго этажа на пышный палисадник, окруженный маленьким декоративным заборчиком, размышлял как раз о чем-то подобном.

Но потом в нем сказался заядлый библиофил, и все внимание переключилось на шкаф, за стеклянными дверцами которого кротко блестели золотыми буковками корешки книг. Старых, дореволюционных изданий тут не наблюдалось, тем не менее подборочка была вполне себе, из разряда дефицитных. Барон вытянул из первого ряда томик любимых «Трех мушкетеров» и, как это делал в детстве, загадал номер страницы и номер строчки. Перелистав, прочел следующее пророчество: «Друг, судьбе угодно, чтобы мы были разлучены еще некоторое время, но прекрасные дни молодости не потеряны безвозвратно. Исполняйте свой долг в лагере, я исполняю его в другом месте...»

Барон нахмурился – понятно, что в данном случае речь шла о лагере, разбитом под Ла-Рошель, однако итог гадания оставил неприятное послевкусие. Он собрался было возвратить «Мушкетеров» на прежнее место, но тут разглядел стоящую во втором ряду книгу узнаваемо-серенького дизайна – явно что-то из серии «ЖЗЛ». Так и есть – биография Николая Баумана. После того как, интереса ради, он вытащил еще несколько книг из первого ряда, догадка подтвердилась вполне: хозяин кабинета оказался любителем пускать пыль в глаза. Поэтому на виду держал подобранный по цветовой гамме книжный дефицит, а внутри, за ним, – заурядную макулатуру. Среди которой, кстати, сыскалось и до боли знакомое издание «Шесть лет с Лениным». Не удержавшись, Барон раскрыл его, обнаружив на авантитуле надпись следующего содержания: «Заслуженному корабелу Павлу Матвеевичу Жукову в день 60-летия от коллектива судостроительного завода им. тов. Жданова».

Отложив книгу, Барон задумался.

– Хрящ! – окликнул он, и через пару секунд из гостиной в кабинет зашагнул сияющий как медный таз закадыка, держа на руках хозяйскую кошку. Ту самую, которую днями назад героически отловил инспектор Анденко.

– Скоро заканчиваем, – с пионерским задором отрапортовал Хрящ. – Вавила последнюю сумку запаковывает. Нормально зашли, жаль, все не поместится. Думаю, может, какой местный чумодан позаимствовать?

– Как зовут этого заведующего унитазами?

– В смысле, хозяина? Понятия не имею. А чего?

– А стоило бы иметь. Понятие.

– Так это… щас у Вавилы спросим.

– Погодь! Не кипешуй!

Барон обвел все вокруг медленным внимательным взглядом, снова задержался на книжном шкафу и увидел, что между его задней стенкой и несущей стеной имеется небольшой зазор. Заглянув, он обнаружил спрятанную там не то картину, не то просто картинную раму. Но сунуть руку глубже и достать нычку не получилось – слишком узок был зазор.

– Никак еще чего сыскал?

– Да брось ты этого кошака! Лучше помоги шкаф толкнуть.

– Во-первых, это не кошак, а девица, – уточнил Хрящ, отпуская помоечную животину. – А во-вторых, без проблем: нас просят – мы делаем… Па-а-дна-жа-ли… Получите. Всех делов! А ты… ты чё на меня так?..

– Ты уверен?

– В чем?

– Что девица?

– Не, ну я, конечно, не профессор медицины. Но чем баба от мужика отличается, кое-какое представление имею. А ты это к чему?

– Ты же говорил, у хозяев – кот домашний, кастрированный? Потому-то они его с собой на дачу и не взяли.

– Так это не я, это Вавила мне…

Барон присел на корточки и вытащил из-за шкафа заинтересовавший его предмет, коим оказался парадный портрет, сделанный в стилистике «фото с Доски почета». На прикрученной к исполненному в лучших традициях соцреализма полотну металлической пластинке имелась гравированная надпись, гласящая: «Павел Матвеевич Жуков. По итогам производственного года признан лучшим клепальщиком Судостроительного завода им. тов. А. А. Жданова». Барон посмотрел на сиротливо торчащий в стене крюк, обрамленный прямоугольным пятном выцветших обоев, приложил портрет к пятну – совпадение оказалось идеальным.

– Это чё за старый хрен? – воззрился на «живопись» Хрящ. – Родственник директорский, что ли?

А в мозгу Барона вспышкой молнии щелкнула, мелькнула фраза из исповедального рассказа случайного вагонного попутчика Бориса:

– …Дохожу до подъезда барыги, а там «черный ворон» стоит-дожидается. Веришь-нет, чуть не разрыдался от унижения. Когда понял, что мусора нарочно у магазина принимать не стали. Всю дорогу следом катили, наблюдали, как человек мучается. Во зверье?..

– Нет, это не родственник. Это, друг мой, – она.

– Кто – она?

– ПОДСТАВА! А ну, пошли!..

17:04 мск

квартира № 13, гостиная

– …Всё. Больше не влезает. И без того неподъемно получилось, – отчитался Вавила перед возвратившимися в гостиную подельниками и демонстративно взвесил в руках набитые товаром сумки. – Каждая, почитай, килограмм по десять будет.

– Хрящ! Я в сенях, на тумбочке, телефонную книгу видел. Принеси.

– Ага.

Хрящ протопал в прихожую, а Барон устало опустился в кресло-качалку. Не снимая перчаток, достал папиросу, задымил. Как бы между прочим поинтересовался:

– Вавила, как, ты говорил, хозяина зовут? А то я что-то запамятовал?

– Я? Говорил?

– Ну не я же? Дмитрий Леонидович, кажется?

– А! Ну да…

– Или, может, все-таки Павел Матвеевич?

– П-п-почему, П-п-авел?..

В гостиную возвратился Хрящ со справочником телефонных абонентов города Ленинграда за 1961 год.

– Эта, что ли?

– Она самая. Будь любезен, поищи страничку на букву «Жэ»… Жуков Павел Матвеевич.

– Щас… Ну, есть такой.

– Адрес какой указан?

– Адрес? Улица Марата, дом… Не понял? Что за хрень? Это ведь…

– Именно. Хата, в которой мы в данный момент обретаемся, принадлежит замечательному клепальщику – товарищу Жукову. И никакого заведующего здесь отродясь не было. То-то, я смотрю, в сортире унитаз – мало того что родной, советский, так еще и бачок течет. Все равно как у сапожника без сапог.

Вавила почувствовал, как сердце обрывается и падает вниз. Большие водянистые глаза его напряженно вытаращились, как у человека, которого рубит сон, но спать ему никак нельзя. Он рефлекторно кинул взгляд в направлении спасительной входной двери, но путь туда преграждал Хрящ. До которого только теперь начал доходить смысл озвученных Бароном умозаключений.

– М-да… Крепко ты нас… Снимаю шляпу, – безэмоционально подвел черту Барон. – Был бы с нами в доле Нерон, сказал бы: «Какой артист погибает!» Как мыслишь, Хрящ?

Но Хрящ в эти секунды мыслил по-другому: он молча подошел к бледному как мел Вавиле, блеснул исподлобья глазами и, неожиданно вытащив откуда-то из-за спины «тэтэху», с силой заслал иуде в лоб рукояткой пистолета. Вавила коротко вскрикнул, взмахнул руками и свалился на пол. После чего Хрящ ударил снова. Теперь уже ногой в лицо.

17:05 мск

ул. Марата, палисадник

Почти сразу за кустами палисадника брала начало маленькая тихая улочка, названия которой два года назад перебравшийся в Ленинград из Кустаная по комсомольской путевке Геращенков не знал. Но, по всему, улочка – значения второстепенного, поскольку машины здесь почти не проезжали да и прохожих для этого часа было непривычно мало.

Вычислив единственное выходящее на улицу окно тринадцатой квартиры, Алексей принялся неторопливо, с исключительно индифферентным выражением лица, прохаживаться туда-сюда и обратно вдоль декоративного заборчика, изредка бросая косые взгляды на окно. Подобное расхаживание давалось непросто, так как каждый шаг болезненным эхом отдавался в отбитые при падении с высоты ребра. В какой-то момент, воровато оглядевшись по сторонам, Геращенков сунул руку под полу пиджака и расстегнул подмышечную кобуру с табельным оружием. Так, на всякий случай…

Впоследствии Анденко крепко пожалеет о том, что тогда, на квартире бабы Гали, по запарке забыл забрать у Алексея единственный на всю группу задержания ствол. Хотя… При облаве на волка все равно никогда не угадаешь, на кого в конечном счете тот выскочит: на главного стрелка или на рядового загонщика.

17:07 мск

квартира № 13, гостиная

Хрящ со сладострастным остервенением продолжал урабатывать ногами Вавилу, лицо которого уже давно превратилось в красный блин с закрытыми глазами.

По-прежнему покачивавшийся в кресле-качалке Барон докурил папиросу до «фабрики» и лишь после этого брезгливо скомандовал:

– Всё! Будет! Еще убьешь ненароком!

– А именно это я и собираюсь сделать! – заблажил вошедший в раж Хрящ, снова вынимая трофейную «тэтэху». Он встал на колени и затолкал ствол в окровавленный рот полуобморочного Вавилы. – Ну что, падла? Готов к последнему приему пищи?

– Я сказал: оставь его! – отчеканил Барон. – Вот так. И волыну спрячь… Этот деятель, от слова «стук-по-стук дятел», нам живым нужен.

– Может, тебе и нужен. А лично мне… – проворчал Хрящ, нехотя поднимаясь с колен. – Ты, Барон, того. Не опасайся. Я эту мокруху на себя возьму.

– От спасибо, благодетель! Вообще-то отправляться этим вечером в крытку в мои планы не входило… Алё! Есть кто дома?

Сообразив, что вопрос обращен к нему, Вавила с усилием распахнул глаза.

– Мусора нас на выходе из подъезда вязать собирались? Ну, телись живее, Сусанин?

– Да-а-а-а…

– Понятно.

Барон поднялся с кресла и прошел на кухню.

Вернувшись, констатировал:

– Мой косяк, каюсь. Все-таки шахматисты… Но – молодцом! В таланте импровизации нашей доблестной милиции не откажешь.

Далее он прошествовал в кабинет. Где также пробыл совсем недолго.

– …И с той стороны уже выставились, собаки! Точнее – собака. Вроде как одна… А вязать нас, если верить этому жЫвотному, собираются со двора. Хм… – взгляд Барона неотчетливо заскользил по интерьеру гостиной и в какой-то момент уперся в стоявший на комоде двухведерный, по нынешним временам уже сугубо интерьерный самовар.

А почему именно на нем – бог весть. Возможно, потому, что необходимость принятия ключевого, единственно верного решения в очень непростой (да что там – критической!) ситуации в некоторых случаях неожиданно оборачивается во благо, помогая адекватно оценить риски и отреагировать на них самым оригинальным образом.

– Хрящ! Ступай в ванную, набери там ведро, а лучше таз горячей воды.

– На фига?

– Некогда объяснять. Воду сделай погорячее, чтоб почти кипяток. А потом отнеси в кабинет, поставь у окна.

– Ладно. Как скажешь…

17:11 мск

подъезд, лестница

Пока Геращенков вел наблюдение с противоположной стороны дома, а Захаров контролировал окна, выходящие во двор, Анденко и Волчанский заняли позиции на лестничных площадках в подъезде. Первый – на пролет выше, второй – одним пролетом ниже нехорошей квартиры. «В принципе, нормальный расклад, – успокаивал сам себя Григорий. – А минут через десять-пятнадцать подтянутся Ёршик с Ладугиным, тогда и вовсе будет – зашибись».

17:13 мск

квартира № 13, гостиная

– Вставай! – приказал Барон.

Вавила покорно, с видимым усилием поднялся на ноги. Его покачивало.

– Ходить можешь?

Вавила неуверенно кивнул.

– Прекрасно. Я ж говорю, далеко пойдет товарищ. – Барон забрал с комода старорежимный самовар (ох и тяжеленный, зараза!) и всучил его недоумевающему Вавиле: – Держи! Обеими руками за ручки берись… Да, так. Хорошо.

– Барон, я не понял? Это че за пантомима? – изумился теперь уже и Хрящ.

– Сейчас поймешь.

Барон подсел к своему чемоданчику, распихал по карманам хранившиеся там разные важные для него мелочи, а все остальное, включая потыренное, безжалостно вытряхнул на пол. Как пришло – так и ушло. Мысленно обратившись к Борису: «Ну, пейзанин из колхоза „Красный маяк“, если выгорит тема с подарочком, будем считать, что тот четвертной, в поезде одолженный, ты с гаком отработал!», он выпрямился и продемонстрировал подельникам зажатую в кулаке учебную гранату. Ни Хрящ, ни тем паче Вавила не знали, что это муляж, а потому не на шутку струхнули. А когда Барон сделал вид, что начинает разгибать усики предохранительной чеки, и вовсе довел этих двоих до состояния легкой паники. Собственно, на такой эффект он и рассчитывал.

Ну а теперь – пора. Как говорил космонавт Гагарин: «Поехали. С Богом».

Барон подошел к трясущемуся Вавиле, снял крышку самовара и аккуратно положил внутрь, на самое дно, гранату. После чего обрисовал перспективы:

– Уронишь – тебе хана. Сильно растрясешь, проволочка соскочит – обратно хана. Потому двигаемся плавно, меленько перебирая ножками. Знаешь, как китаяночки ходят? Шорк-шорк, шорк-шорк?.. Вот и молодец. Тады – валяй, шоркай на выход…

17:17 мск

подъезд, лестница

Дверь тринадцатой квартиры неожиданно распахнулась, и из нее на лестничную площадку медленно, на полусогнутых, выперся персональный стукач инспектора Анденко. Изрядно помятый, с окровавленным лицом, в руках он держал – не барабан, но здоровенный самовар. Сия «цыганочка с выходом» была откомментирована громким, чуть насмешливым голосом, раздавшимся из нехорошей квартиры:

– Товарищи мусорá! Чтоб вам не скушно тама стоялось, мы вам чифирку замастырили! Угощайтесь! Стукачок на раздаче!

Дверь снова захлопнулась. Щелкнули замки.

– Твою ж дивизию!

Перескакивая ступени, вниз, на площадку, слетел Анденко, а секунду спустя те же телодвижения, только наверх, предпринял Волчанский.

– Не подходите! Не трогайте меня! – истошно заблажил Вавила. – Там… там… граната!

От такого известия Волчанский невольно сделал пару шагов назад, Анденко же осторожно подошел к своему агенту и заглянул в самовар.

– Ой-йо-о-о!

– Он… он сказал, что если… если… главное не трясти… он… чеку… там… Григорий Алексеевич, гражданин начальник… богом молю… Я… не могу больше… я… уроню-ю-ю-ю…

– Спокойно, Вавила, не паникуй… Щас мы его… – Анденко предельно осторожно наложил свои ладони на пальцы Вавилы. – Так, хорошо… А теперь, давай, только потихонечку, пальчик за пальчиком разжимаем… Спокойно, Вавила, спокойно… Вот молодец… Так-так… да не трясись ты! Всё! Видишь, я уже сам держу?

Вавила отшатнулся и, теряя остатки последних сил, начал заваливаться спиной назад – аккурат на руки Захарова.

– Витя! За тобой дверь, но сам в квартиру не ломись! А Вавилу, чтоб под ногами не путался, к бабе Гале воткни.

– А как же ты?

– А я… – Анденко осторожно сделал шаг, спустившись на одну ступеньку. – А я – потихонечку-полегонечку… Главное, эту дуру из подъезда вынести…

17:20 мск

квартира № 13, кабинет

– Ты всё понял?

– Да, – нервно сглотнув подступивший к горлу ком, подтвердил Хрящ.

– Приземляемся, и – ты налево, я направо. Друг на дружку не оглядываемся. Кому больше повезет, тот и… Если выгорит, в десять встречаемся у Любки и уже оттуда рвем когти из города. Ну, с богом!

Хрящ снял с подоконника таз, наполненный горячей водой, а Барон, двинув шпингалеты, рванул на себя раму. Услышав звук распахиваемого окна, Геращенков задрал голову и уперся глазами в незнакомца, смотрящего на него с неприятной ухмылочкой.

– Слышь, мужик?! Ты чё тут под окнами шоркаешься? Потерял чего? Или местечко облегчиться ищешь?

Не готовый к такому вопросу, Геращенков поначалу опешил, но затем, придав лицу выражение придурковатости, не вполне убедительно парировал:

– Да собака у меня потерялась. Вы случайно не видели? Беленькая такая?

– А порода, небось, легавая?.. Хрящ, давай!

И в следующую секунду на голову и без того изрядно пострадавшего за сегодняшний день Лёхи Геращенкова обрушился поток горячей воды. Мало того – следом, и опять – аккурат в голову, с высоты прилетел оцинкованный таз. Неудивительно, что после таких подлянок инспектор временно потерял не только способность соображать, но и сознание как таковое.

– Браво, Хрящ! А теперь – ходу!

Барон запрыгнул на подоконник и сиганул в окно, рассчитывая приземлиться на заранее облюбованную цветочную клумбу…

17:21 мск

ул. Марата, двор

Милицейская машина зарулила во двор в тот момент, когда покрытый испариной Анденко выходил из подъезда в обнимку с самоваром. Слегка обалдев от столь странного зрелища, выбравшиеся из машины Ладугин и Ершов кинулись к коллеге за разъяснениями. Еще раньше к нему же подорвался Захаров.

– Нет! Стойте! Ближе не подходите!

– Гриш, ты чего?

– Срочно уводите людей со двора! У меня в самоваре граната!

– Чего у него там? – обалдело переспросил Захаров.

– Говорит, граната, – пожал плечами Ладугин. – Стойте здесь, а я пойду гляну.

– Нет! Я же сказал – уводите людей! Быстро!

– Да не ори ты! Уши закладывает. Где граната? Какая граната?

– Здесь! На дне.

Ладугин заинтригованно заглянул в самовар.

– Хм… Действительно… Ты, Гриня, в армии не служил, что ли? Это ж учебно-тренировочная. «Пшёнка».

– Ка-ак учебная?

– Да так. – Ладугин беспечно сунул руку в самовар, вытащил муляж и пояснил. – Видишь, специально в черный цвет выкрашена. Ты разве не знал?

Всё. Теперь до Анденко дошли все тонкости коварной задумки Барона, и он ощутил себя самым последним на советской земле идиотом.

– Р-р-р-р-развел! Как фраера лопоухого, р-р-р-развел! У-У-У-У!

Григорий с ненавистью шваркнул самоваром об асфальт.

Громыхнуло, понятное дело, знатно. А следом…

А следом раздался одиночный выстрел. Вернее, до них донеслось эхо выстрела, произведенного не во дворе, а где-то неподалеку.

– А вот это, похоже, не учебный?! – изумился Ладугин.

– ЛЁХА?!!! – осенило Григория, и он со всех ног бросился к подворотне, выводящей на противоположную сторону дома…

17:23 мск

ул. Марата, палисадник

В отличие от Барона, Хрящ спустился на эту грешную землю крайне неудачно – подвернул лодыжку. С трудом поднявшись, он попытался сделать шаг, но тут же снова свалился на газон, кривясь от боли. Оценив его состояние, Геращенков понял, что этот, второй, никуда не денется, и сосредоточился на убегающем первом. Отдавая себе отчет, что в спринтерской гонке шансов у него нет (какой там бег – он и ноги-то с трудом передвигал), Алексей достал пистолет и, прокричав «Стой! Стрелять буду!», сделал предупредительный (как учили в школе милиции) выстрел в воздух. Именно его услышали Анденко, Ладугин, а с ними заодно – все, в тот момент во дворе находившиеся.

Не добежавший каких-то десяти метров до спасительной, уводящей из зоны поражения улочки, Барон сбился на шаг, остановился, сплюнул досадливо:

– Не получилось рывка. Обидно-то как.

Он медленно поднял руки и повернулся лицом к милиционеру.

– Не пугай людей, начальник. Твоя взяла, банкуй.

Не убирая оружия, Геращенков направился к нему, оставляя за спиной корчащегося на траве Хряща. И такая беспечность едва не стоила Алексею жизни. Усилием воли Хрящ подволочил ногу, умудрившись встать на четвереньки, затем, устойчивости ради опираясь левой рукой о газон, правой нашарил «тэтэху», засунутую за пояс брюк, и прицелился в спину нынче уже и битого, и ошпаренного милицейского бедолаги.

– НЕТ! – отчаянно завопил Барон. – Саша! Не надо! НЕ-Е-ЕТ!

Геращенков испуганно обернулся, подставляя под выстрел теперь уже голову и грудь, и… на долю секунды опередил Хряща. Выстрелил первым – раз, второй… А потом, уже в паническом приступе, – третий, четвертый, пятый…

Не разум, но звериный инстинкт вытолкнул Барона из состояния ступора, и он рванул десятиметровку, на несколько секунд сделавшись движущейся мишенью для двух оставшихся в милицейской обойме патронов. Вот только Геращенков этого его рывка даже не заметил. Да и не смог бы он выстрелить. С Лёхи достаточно было и того, что он первый раз в жизни стрелял в живого человека. И впервые же – убил человека.

А убитый им человек лежал на спине посреди клумбы, словно в загодя подготовленной, украшенной цветами могиле. Очень немногие в этом мире знали, что Хряща звали Александром Ярославовичем Невским. И совсем никто, включая самого Хряща, не знал его подлинной фамилии.

Отца полугодовалого Саши убили в феврале 1940-го на Зимней войне с финнами. А мать погибла в октябре 1941-го: очередной немецкий авианалет застал их на Троицком мосту, добежать до бомбоубежища с ребенком на руках сил не хватило, и тогда она положила Сашеньку на тротуар и прикрыла его своим телом, больше

уже не поднявшись. Документов при ней не обнаружили, а фамилию свою Саша, по малолетству, выучить не успел. Вот в детдоме его и перекрестили в полного тезку великого князя – очень уж директрисе нравился фильм с Черкасовым в главной роли.

Профессиональные моряки, будучи людьми суеверными, убеждены, что несчастье постигнет тот корабль, которому сменили название. Истоки этого суеверия восходят еще ко временам написания «Книги Перемен», автор которой, полумифический китайский император Фу Си, учил осторожному отношению ко всему, что дано судьбой от рождения. Включая имя… Вот точно так оно с Сашей и произошло. Новое, ко многому обязывающее имя счастья ему не принесло. Напротив, всё в его жизни с того момента пошло наперекосяк да под откос. В эвакуации детдомовский старожил Невский постепенно превратился в волчонка и угодил в детскую колонию, из которой выпустился уже почти волком. И с тех пор, с каждой новой посадкой, все больше обрастал шерстью и острел клыками. Кстати, именно за индивидуальное пристрастие с волчьим упоением обгладывать сахарные косточки с хрящами Сашу еще в колонии прозвали Хрящом. И кого в подобном перерождении «из князи в самыя грязи» винить? Самого себя? Директрису детдома? Немецкого летчика? Финского снайпера? Или, быть может, товарища Сталина, не обеспечившего поголовного счастливого детства?

– …Лёха! Лёшка! Живой?.. Слава богу! Не ранен? Что у тебя с лицом?.. Почему ты такой мокрый?.. Лёха! Очнись! Ты меня слышишь?

– Я. Убил. Человека.

– Перестань! Ты убил преступника.

– Не важно. Я УБИЛ ЧЕЛОВЕКА… А еще я упустил Барона.

– Нет, Лёша, – покачал головой Анденко, и лицо его перекосила гримаса злости. – Это я упустил Барона…

* * *

А Барон не оглядываясь несся по улицам и переулкам, расталкивая прохожих и пересекая перекрестки перед капотами движущихся машин. В спину неслись брань и проклятия. В лицо лупил невский бриз. Он бежал не потому, что так уж люто страшился посадки, а потому, что ему не хотелось садиться именно теперь. Потому что за этот его бег, за саму его возможность, Хрящ заплатил ценой собственной жизни. И в память о товарище Барон не имел права второй раз за вечер перейти на шаг и сдаться. Когда-то потом – быть может. Но только не сейчас.

Барон бежал. Бежал так, как в сентябре 41-го летел, спасаясь от разъяренного владельца разбитой хрустальной люстры; как в марте 47-го несся по центральному продолу сучьего барака…

* * *

Скорый поезд № 56 Ленинград – Москва отправляется через пять минут. Просьба пассажирам занять свои места, а провожающим покинуть вагоны. Па-автаряю… Скорый поезд…

Барон торопливо шел по перрону вдоль состава, изучая лица проводников и пытаясь угадать: который из них может оказаться сердобольным (либо алчным) настолько, чтобы посадить зайца. Выбор пал на толстоморденького седенького дядечку лет пятидесяти.

– Отец! Тут такое дело…

– Места есть. Билеты в кассе.

– Пять минут осталось. До отправления. Я даже до касс добежать не успею!

– Без билета посадить не могу. На линии работают ревизоры.

– Ну будь ты человеком! Войди в положение! Я час назад узнал, что у меня в Москве невеста за другого собирается! Завтра свадьба! Если утром в столице не окажусь – всё, мне край!

Проводник посмотрел на Барона уже с некоторым интересом.

– Сочувствую. Но ничем помочь не могу.

– Можешь, отец! Можешь, родной! Выручай, а?! Мне без нее – веришь, нет? – и жить-то незачем! Ей-богу, под поезд кинусь. Причем намеренно ваш выберу, чтоб вас потом по дознавателям затаскали.

– Хм… Ну, если прям вот так вопрос стоит… Типа жизнь или смерть?

– Именно так, отец. Еще хуже, чем так! – подтвердил Барон и неуловимым движением сунул в нагрудный карман форменной тужурки скомканную двадцатипятирублевку.

Проводник опасливо повертел головой – не заметил ли кто?

– Черт с тобой, жених. Заходи. Дуй в мое купе и дверь за собой прикрой…

* * *

– …И все-таки ответь мне, Григорий. Пока мы с тобой один на один и без протокола. Что это такое сегодня былó? Если в двух словах?

– Если в двух: я – идиот.

– Хм… А в трех?

– Возомнил себя самым умным, но – нашелся ухарь поумнее и половчее. В этом поединке Барон меня вчистую переиграл. Оказался фехтовальщиком более высокого класса. Теперь, задним числом да умом, думается, у меня против него и шансов-то не было. Все равно как первый юношеский против мастера спорта.

– Чего ты мелешь? Уголовник, и вдруг выше классом?

– Получается, что так. Мне кажется, если бы этот парень у нас в уголовке работал, то стал бы легендой сыска. Он… Он очень талантливый. Я никогда с таким не сталкивался… И, сказать по правде, не верю, что второй такой Барон еще когда-нибудь на моем пути повстречается.

– Ты и в самом деле так думаешь?

– Да. Барон – это «диво дивное, чудо чудное». Потому и не учат нас, не умеем мы таких, как он, ловить… Вы не подумайте, Иван Никифорович, я не оправдываюсь. И готов понести заслуженное наказание.

– Успеешь еще понести. За этим как раз не заржавеет… А может, все-таки неспроста все это, а, Гриш? Может, все-таки чекисты рядышком стояли? Ты же сам рассказывал, что дело Барона из нашего милицейского архива комитетчики в Москву забрали.

– Я поначалу, в своем больном воображении, тоже на «старших братьев» грешил. У нас ведь чуть что, сразу – Комитет, еще какие-нибудь таинственные конные водолазы… Ерунда это всё. Там, где комитетские, – там всегда их непередаваемый, отчасти предсказуемый, квадратно-гнездовой способ работы. А здесь – другое. Здесь индивидуальное мастерство Пеле. Который решил взять игру на себя, после чего полкоманды обвел, вышел один на один с вратарем и пробил в девятку. Такому, как Барон, в общем-то, и команда не нужна. Разве что в качестве массовки… Но это уже так, из разряда философских рассуждений. Повторюсь – готов понести заслуженное…

– Что ты заладил как попка?!.. Ладно, давай, заводи народ. Будем решать, как теперь эту кашу расхлебывать… Хотя, если верить твоим философским рассуждениям, не тот это случáй, когда одна башка хорошо, а дюжина лучше…

Глава седьмая

– …Так точно, товарищ комиссар третьего ранга. Есть, записал. В одиннадцать ноль-ноль. Какой кабинет?.. Принято, да… Доброй ночи… Хм… Согласен…

Майор Грабко положил трубку и обвел тяжелым взглядом всех, в этот поздний час в его кабинете собравшихся:

– Ну что, соколики? Мало – сами обгадились, так еще на репутацию отдела кучу навалили.

– Иван Никифорович! Парни здесь ни при чем. Провал разработки Барона – целиком моя вина. Мне и отвечать. За всё. Включая Хряща.

– Ох ты ж, какие мы благородные. Один вон тоже якал-якал, да потом заплакал… Разумеется, ответишь. И без этих своих напоминалок.

– Ничего подобного! – вытянулся следом за Анденко Геращенков. – Гришка тут не при делах. Хряща застрелил я. Целился, правда, в ноги… А получилось…

– …а получилось в грудь. Два из пяти. Маладца, ворошиловский стрелок! Все правильно, преступник не белка – шкурку жалеть нечего.

– Иван Никифорович! Ну зачем вы так? Вы же видите, как Лёшка переживает?

– Никак еще у кого-то голосок прорезался? Ну-ну, Захаров, валяй, продолжай. Потому – мне дико интересно: как именно переживает лейтенант Геращенков? Сколько им крокодиловых слез обронено, валериановых капель выпито и свечек в молельном доме поставлено? За упокой души четырежды судимого рецидивиста Сашки Невского по прозвищу Хрящ. Застреленного при оказании вооруженного сопротивления сотруднику милиции.

– Вот-вот, и я того же мнения, – буркнул Ладугин. – Развели, понимаешь, детский сад – штаны на лямках. Туда этому Хрящу и дорога. Жаль, заодно Барону своей пули не сыскалось.

– Так эта… Иван Никифорович… – слегка обалдел от подобного поворота Захаров. – Может, раз такой расклад, Лёху к ордену представим да и разбежимся?

– Про «разбежимся» это ты в самую точку… Ладно. Шутки шутками, но вот с не к ночи будь помянутым Бароном в самом деле нужно что-то решать. Причем срочно.

– Да тут решай не решай, а все без толку. Заляжет он теперь на самое дно. И вряд ли здесь, в Питере. Страна большая.

– Разумеется. Заляжет. Но я сейчас о другом… Значит, так, товарищи офицеры. Озвучиваю новую вводную. И очень надеюсь, что все, далее мною поведанное, не выйдет за пределы этого кабинета.

После таких слов начальника присутствующие резко подсобрались.

– В общем, так: никакого Барона в квартире не было и в ограблении он не участвовал.

– Как это?! Так ведь я ж его… собственными глазами?

– У страха глаза велики. А ты, Геращенков, чую, там под окнами в штаны наложил. Если вместо одного прицельного – пол-обоймы в Хряща разрядил.

– Иван Никифорович!

– Да ладно, думаешь, я сам, окажись на твоем месте под стволом, не обгадился бы? Но ведь, согласись, о том, что убежавший преступник был именно Барон, ты знаешь исключительно со слов инспектора Анденко? Который в свою очередь идентифицировал его как Барона, опять-таки, лишь со слов своего «барабана». А к показаниям агента всегда следует относиться с особой осторожностью. А вдруг этот… как бишь его?.. Вавила?.. все это время Анденко дезу сливал? Или просто… добросовестно заблуждался.

– Иван Ники…

– Сядь, Григорий. И помолчи. Тебе слово после будет дадено. Итак, завтра, в 11.00, нам назначено романтическое свидание с комиссаром третьего ранга товарищем Белько и с зампрокурора города товарищем Кондратьевым. На которое отправятся все, здесь присутствующие, за исключением Ершова и Ладугина.

Первый исключенный отреагировал на такое распоряжение облегченным выдохом, а вот второй, напротив, поинтересовался:

– А мы с Ёршиком, значится, доверия у комиссара и зампрокурора не вызываем?

– Нет, по иной причине.

– И по какой же?

– А вас двоих, равно как Барона и Вавилы, этим вечером на Марата не было.

– О как?! Интересное решение…

* * *

За окном крохотной служебной купешки изредка проносились огоньки далеких городков и деревушек, промелькивали желтые вспышки фонарей на переездах и полустанках, а потом все снова сливалось в единую непроглядную ночную мглу – как в кинотеатре, где свет уже погасили, но фильму еще не крутят.

Барон сидел у окна, пытаясь подсчитать: это ж сколько в общей сложности часов за последние десять дней он провел в поездах? А еще ему, сыну инженера-путейца Юрке Алексееву, невольно подумалось, что теперь, столетие спустя, гоголевская Русь-тройка окончательно переродилась в Русь-поезд. Да только вагоны в ней – сплошь разномастные, друг на друга не похожие. В «столыпинах» катят на восток бедолаги этапники, в СВ – номенклатурщики и богема, в плацкартах – раз-в-год-отпускники и командировочные с окладом в 120 рэ, в общих – мужики и селяне. Ну а в служебных купе – затравленные милицейскими ищейками зайцы…

Дверь откатилась вбок, и в купешку возвратился ленинградский спаситель Барона. Он же – проводник Иван Савельевич.

– Уф-ф-ф… Теперь до Бологого можно и передохнуть чутка. Что, Ромео, не спится?

– Нет.

– Переживаешь?.. Понятно. Стакашек жахнешь?

– А есть?

– В эмпээсь – всё есь! – хмыкнул Савельич, доставая из служебного шкапчика початую бутылку. – В конце концов, раз уж ты мне за билет по тройному тарифу заплатил, я тебе должóн и сервис соответствующий предоставить.

Проводник освободил от подстаканника граненый стакан, протер полотенцем и плеснул в него на три четверти водки.

– Закусить надо?

– Нет, спасибо, – отказался Барон, выпивая залпом. – Благодарствую, отец. Даже не представляешь, как это было кстати.

– Так сильно любишь ее?

– Кого?

– Ну, не водку же. Девку свою.

– Да. Сильно.

– Тогда сам бог велел: как в столицу приедешь, жениху ейному – в рыло, а ее саму – в охапку, и дёру. – Савельич усмехнулся своим мыслям, подсел напротив. – Я Настю свою вот точно так же, в 1940-м, в соседней деревне из-под венца увел. Ох и наваляли мне потом дружки жениха! Месяц в больничке дохнул, думал – не встану уже. Но ничего, оклемался.

– И как? Хорошо жить стали?

– Хорошо. Только не долго… Меня в августе 41-го призвали, Настя как раз на сносях была, последние недельки дохаживала. А зимой 42-го немец их… всю деревню, кто остался, под корень… Так что я сынка своего, народившегося, не видал никогда. Даже на фотокарточках… – Савельич перевел взгляд на пустой стакан. – Еще будешь?

– Не откажусь.

– Тогда и я с тобой… Давай не чокаясь. За всех невинно убиенных и геройски павших.

– Принимается, отец.

Два фронтовика поднялись и молча выпили – каждый в первую очередь за свое, но следом и за общее, всенародное Горе.

В этот момент Барон невольно ощутил чувство вины перед Савельичем за то, что там, на Московском вокзале, принял его за типичного железнодорожного барыгу. А он мало того что оказался человеком с непростой судьбой, так еще и принадлежал к фронтовому братству, которое Барон исключительно уважал. Хотя, в силу своего воровского окраса, на людях чувство это тщательно скрывал. Лишь иногда, в очень редких случаях, приобнажал Юрка Барон свою душу перед чужими людьми. А своих в его жизни давно не водилось… Что же касается принятого Савельичем четвертного, согласитесь, то была более чем скромная плата за спасение от праведного гнева ленинградской милиции.

* * *

А ленинградская милиция, в лице полудюжины сотрудников районного отдела уголовного розыска, в настоящее время не столько гневалась, сколько изобретала способ прикрыть собственную задницу. И когда стрелки часов в кабинете Накефирыча перевалили одиннадцать, консенсус по предложенным начальником новым вводным был практически достигнут. Упираться рогом к этой минуте продолжал только один – инспектор Анденко.

– …Да какого черта?! Получается, мы Барона с места насиженного спугнули, из Ленинграда выкурили, и теперь – всё? Дальше пускай у других голова за его художества болит?

– А почему нет? – пожал плечами Ладугин. – Баба с возу – волки сыты.

– Так и работаем. По принципу, сперва ты меня повози, а потом я на тебе поезжу.

– Я отчасти согласен с Григорием, – вынужденно поддержал друга Захаров. – Это мы Барона упустили. И негоже нам на заднице ровно сидеть и делать вид, что ничего не случилось.

– ША! Хорош мне тут дискуссии устраивать! – жахнул кулаком по столу майор Грабко. – Повторяю, для особо непонятливых! Если завтра утром мы, в присутствии товарища комиссара, равно как и зампрокурора Кондратьева и представителя Большого дома…

– А что, еще и чекисты к посиделкам ожидаются?

– А ты как думал, Витя? Пальба в центре города!.. Итак, если завтра мы озвучим, как предлагает Анденко, истинную картину нашего грехопадения, то Кондратьева, в соответствии с фамилией, хватит Кондратий. Ибо… – Иван Никифорович начал загибать пальцы: – Подстрекательство к преступлению – раз; вынос вещдоков за пределы отдела и их использование ненадлежащим образом – два; привлечение агента к спецоперации с явной угрозой для жизни оного – три; утаивание информации о человеке, который находится в розыске по делу на контроле МВД, – четыре… Мне продолжать? Или достаточно?

– Вполне, – в унисон согласились Ершов с Волчанским.

– Да с нас за такие шалости не то что погоны – шкуру сдерут! Я уже молчу за партбилеты! – Иван Никифорович почти просительно посмотрел на Анденко: – Если себя не жалко, то хотя бы ребят и меня пожалей? У них – жены, дети. У меня – внуки и три года до пенсии… Ну, что молчишь?

– Хорошо, – не сразу отозвался Григорий. – Будь по-вашему.

– Вот спасибо, благодетель! Тогда последний раз пробежимся по деталям. Итак, соседка баба Галя посредством дверного глазка разглядела, как в квартиру напротив заходит незнакомец подозрительного вида. Могло такое быть? Да запросто. Зная, что хозяев в городе нет, она позвонила на службу их зятю-милиционеру. Логично?

– Вполне, – подтвердил Ладугин.

– Получив тревожный сигнал, Анденко попросил сослуживцев прокатиться с ним к дому тестя – проверить, что да как. Таким образом, к дому прибыли: он сам, Захаров, Волчанский и Геращенков. Лёшка направился приглядеть за окном на противоположную сторону дома, а остальные поднялись в квартиру, которую Анденко открыл своим, запасным комплектом ключей.

– Да-а, Иван Никифорович, вам бы дюдики писать.

– Мерси за комплимент. Если с вами, с архаровцами, все-таки дотяну до пенсии – займусь… Хрящ, услышав звук открываемой двери, запаниковал, выпрыгнул в окно и в палисаднике наткнулся на Геращенкова. Представившись и предъявив служебное удостоверение, Лёшка объявил, что гражданин задерживается. До выяснения. В ответ преступник выхватил оружие с явным намерением применить. И тогда, сделав несколько – подчеркиваю, несколько! – предупредительных выстрелов в воздух, Геращенков вынужденно открыл огонь на поражение.

– Браво! Я фактически поверил, что именно так все и было на самом деле. А ты, Ёршик?

– Вполне себе убедительная версия.

– Анденко?

– А чего я? Все понятно.

– А коли понятно, с тебя обработка соседки. Завтра с утра пораньше к ней заедешь, возьмешь правильные письменные свидетельские показания.

– А если будет кобениться, напомни про карниз, – предложил Геращенков.

– Молчи уже, тимуровец. И еще, Григорий, я распорядился, чтобы этого твоего Вавилу официально не оформляли. Он сейчас внизу, в «стакане» сидит. Проведи с ним разъяснительную беседу – и пусть катится на все четыре стороны. Задача ясна?

– Так точно.

– Тогда иди выполняй. Остальные свободны. Волчанский, Геращенков, Захаров! Завтра к одиннадцати, чтоб у меня без опозданий!..

* * *

Уткнув лицо в ладони, Анденко сидел за столом в своем кабинете и размышлял о цепочке роковых случайностей, начавшихся с непринятого звонка Вавилы о переносе времени захода в квартиру. С другой стороны, Григория не покидало ощущение, что, даже если бы адрес на Марата загодя обложили двойным милицейским кольцом, Барон и тогда бы выкрутился, нашел способ улизнуть.

В дверь, постучав, заглянул сержант из дежурки.

– Григорий Алексеевич! Задержанный Вавилов доставлен!

– Спасибо. Запускай.

В кабинет прохромал угрюмый Вавила. Башка в бинтах, правая рука на шине, под левым глазом – здоровенный бланш. В общем, зрелище не для слабонервных.

– Заходи, присаживайся. М-да… Эка тебя Хрящ уработал. Приходи, кума, любоваться.

– Вашими стараниями, начальник.

– А вот этого не надо! Как раз моими стараниями тебя в амбулаторию свозили. На казенном транспорте. В общем, так, невзирая на то, что наша… канитель завершилась не вполне так, как оно планировалось, я держу свое слово по части наших договоренностей. И по выслуге агентурных лет отправляю тебя на заслуженный отдых. Правда, извини, без назначения пенсии.

– Как это?

– Более в твоих стукаческих услугах государство, в моем лице, не нуждается, – разжевал Анденко.

– С чего вдруг такие подарки в непраздничный день?

– Вот-вот, я очень рассчитываю, что ты по достоинству оценишь сей мусорскóй души прекрасный порыв и при случае подгонишь достойное алаверды. Просьбишка до тебя напоследок имеется. Точнее – две.

– Прошу покорно, наступивши на горло? Вот теперь ясно. А то – «слово держу». Тьфу!

– Не харкай! Не в пивной. Я ж сказал – просьбишка. Первая: про давешнюю театральную постановку, начинавшуюся как комедь, а завершившуюся… как… неприличное слово в рифму – забыть как дурной сон!

– Базара нет! Уже забыл, начальник!

– И вторая: если где-то, как-то, от кого-то краем уха учуешь любого рода информашку о Бароне – сразу дашь мне знать.

– И в чем тогда разница? Шила от мыла?

– А разница в том, что информация эта будет для моего внутреннего осмысления. А значит материализовываться в виде подшитого к делу тугамента не станет.

– А раньше, выходит, подшивалась?

– Ты меня удивляешь. Агентурная работа – это прежде всего бумажная работа. Помнишь, чем занялись уголовники в первые дни Февральской революции?

– Меня тогда еще на свете не было.

– Под легендой народного гнева они принялись жечь полицейские архивы. Дабы в очистительном пламени революции в том числе исчезли агентурные дела с прелюбопытнейшими подшивками… Ну да бог с ней, с историей. В данном случае деятельное реагирование на мою просьбишку, оно и в твоих интересах.

– И где ж туточки мой интерес?

– А ты не задумывался о том, что Барон сейчас спит и видит, как бы тебя на перо поставить? За твои сегодняшние художества.

– Ни хрена себе мои?! Да это чисто ваши, мусорские прокладки! А я… эта… жертва… этих… обстоятельств!

– Видишь ли, жертва обстоятельств, не важно – чьи прокладки. Важно – кто водопроводчик.

– Произвол, начальник!

– Да, произвол. Но ведь не беспредел?.. Ну так что? Продолжим приватно и по-соседски дружить домами?

– Шут с вами… И не хочет медведь плясать, да за губу теребят… Э-эх… Не сочтите за грубость, Григорий Алексеевич, но…

– Но?

– Жаль, что Баронова граната у вас тогда… того… не взорвалась.

– От спасибо, мил человек. Я тебя тоже… нежно люблю… Ладно, кончен разговор. Ступай. И про уговор не забывай. Иначе – обратно хлопотно статься может…

– Вот и делай после этого людям добро! – проворчал Григорий, когда дверь за Вавилой закрылась. – Я, можно сказать, жизнью с этим самоваром рисковал… Ну, почти рисковал… У-у, скотина неблагодарная!..

В этом месте мы прощаемся с инспектором уголовного розыска Анденко.

Хороший он человек, Гришка! И при иных обстоятельствах вполне могли бы они с Бароном сыскать друг в дружке родственные души. Ну да не инспектор Анденко – герой нашего романа. Засим пожелаем ему новых звезд на погонах да не подпорченной финками, мойками, волынами и кастетами блатарей милицейской шкурки и проследуем далее.

По следам чудом избежавшего задержания Юрки Барона…

* * *

Погода в столице установилась – не чета питерской.

Когда в начале седьмого утра Барон сошел с поезда, огромный термометр, установленный в зале Ленинградского вокзала, уже показывал +17. Рынок начинал работу с семи, и Барон решил прогуляться до Можайского Вала пешочком. Давненько не бродил он по Москве ногами и просто так. Опять же подумать, поразмышлять по дороге было о чем. Ох, и было!..

У центрального входа на Дорогомиловский рынок внимание Барона привлек уличный стенд со свежим утренним номером «Правды». Вернее – броский заголовок передовицы: «О ВНЕСЕНИИ ИЗМЕНЕНИЙ И ДОПОЛНЕНИЙ В УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС РСФСР». Для рядового обывателя чтение подобного рода казенных документов – скука смертная. Но для таких, как Барон, персонажей – жизненная необходимость. Ибо, кто предупрежден – тот вооружен. Так что Барон простоял у стенда минут пять, не меньше. А всё потому, что «изменения и дополнения» носили характер жутковатый. Если кратко: отныне вводимое законом число уголовных статей, по которым предусматривалась крайняя мера (вышак), увеличивалось с 24 до 31. Не хило! Правда, в основном то были статьи, с которыми Барон сосуществовал перпендикулярно (изнасилование, получение взятки, нарушение правил о валютных операциях, хищение госимущества в особо крупных размерах и т. д.). Но! Во-первых, сама позиция власти, заточенная на очередное закручивание гаек, мягко говоря, не радовала. А во-вторых… От милицейских подстав все равно не застрахован никто. И вчерашняя ленинградская история – наглядное тому подтверждение.

Налегке, без привычного, греющего руку чемоданчика Барон пересек несколько торговых рядов, вышел на базарную площадь и дотопал до сапожной будки. Старый знакомый был на месте и уже что-то такое починял-подшивал.

– Мерхаба, Халид! Заратустра в помощь!

– С приездом, дарагой! Что-то ты к нам зачастил, да? – расплылся было в улыбке старик, но почти сразу и нахмурился – считал настроение. – Праблэмы?

– Есть такое дело. Мне бы схорониться.

– Дажэ так?

Халид выбрался из будочки, подслеповато осмотрелся и молодецки свистнул.

– Эй, Санька! Хади суда!

Тотчас к ним подбежал шпанского вида пацаненок лет двенадцати.

– Чего, дядь Халид?

– Присмотры за заведэнием.

– Ладно.

– Пашли, Юра…

* * *

Минут через пять они спускались в небольшое подвальное помещение, переоборудованное под относительно жилое. Примерно так могла выглядеть дворницкая Тихона, в которой состоялась эпохальная встреча товарища Бендера и Кисы Воробьянинова. В рыночном лежбище Халида все было предельно аскетично, но зато чисто, тепло и относительно безопасно.

– Будто и не изменилось ничего. А ведь столько лет прошло.

– Зато ты, Юра, изменился. Патому саветы тебе, как в тот раз – помнишь? – давать не собираюсь. Свая галава на плечах, да?

– Голова как у вола, а всё кажется – мала, – невесело отшутился Барон.

– Но… я так думаю, в Маскве, при таких раскладах, рассыжываться тэбе неслед. Она, канэшна, бальшая, Масква. Но так и челавэк – пабольше иголки будет?

– Верно ты говоришь. Я, собственно, к вам с оказией заскочил – баланец с Шаландой подбить.

– Всё, что са сваей стараны мог, я для Шаланды сдэлал. Даже Вахтанга – туда-суда, привлек. Дальшэ – ваши тэмы и расчоты… Ни капейки лишней свэрху не взял. Вэришь-нэт?

– Верю, конечно. Я же знаю, что ты у нас – труженица-пчела.

– Как сказал?

– Мне один доходяга, из интеллигентов, на пересылке такую теорию толкнул. Дескать, человечество делится на две категории: есть люди – мухи, а есть люди – пчелы.

– Ай, харашо сказал!

– Слушай, Халид, я еще в прошлый приезд хотел тебя попросить. Да замотался, со всей этой беготней.

– Гавары.

– У вас тут на рынке, у центрального входа, пару раз в неделю безногий обретается. Митяем зовут.

– Видел, знаю.

– Он копилки глиняные мастерит, а супруга его, Зинаида, где-то здесь их продает. Просьба у меня… Вот, держи. Будем считать, это своего рода кредит. Можно сделать так, чтоб из этих денег кто-то из твоих периодически по одной-две «кошки» у нее покупал?

– Без праблем, – не задавая лишних вопросов, старик убрал деньги в шкатулку. – Сдэлаем.

В расположенное под самым потолком крохотное окошко постучали.

Халид, кряхтя, забрался на табурет и приподнял уголок занавески.

– Филька прышол.

– Ох ты! Жив курилка? В ящик от пьянки не сыграл?

– Мала-мала живой. Что ему, дураку, сдэлается?.. А вот Катьку залетный адын парезал… насмэрть…

– Да ты что? Когда?

– Два года назад… У нас с Филькой… туда-суда дела. Не нада, чтобы он тебя… Пасыди тут, я закрою… Час, может палтара, нэ больше, буду.

– Здесь, поблизости, магазина школьных принадлежностей, случаем, не имеется?

– А што нужно?

– Не в службу. Нужен тубус для чертежей, длина – не менее метр двадцать.

– Тубус, тухес, глобус, шмобус… Саньку атправлю. Паищет…

После того как Халид удалился, заперев гостя от непрошеных визитеров, Барон жадно напился из носика чайника и завалился на топчан, закинув руки за голову. Почти сразу на него навалились воспоминания о его первом посещении рыночной берлоги Халида, случившемся восемь лет назад.

23 февраля 1954 года, Москва

По случаю выпавшего на этот день праздника торговля на Дорогомиловском рынке свернулась раньше обычного. Так что, когда откинувшийся с зоны по амнистии Юрка добрался сюда – пешком, по морозцу, отмахав приличное расстояние от Курского вокзала, – людей на рынке оставалось совсем немного. А сапожная будка оказалась и вовсе закрыта.

Ежась от холода, Юрий стянул с плеча вещмешок, уселся на брошенный рядом с будкой деревянный ящик, закурил и стал обдумывать свое незавидное положение. Незавидное, потому как иных вариантов в столице у него не было.

– Решил с вечера очередь занять? – неожиданно раздалось за спиной. – Правильно. Сапожник у нас – первый на всю Москву.

Юрий обернулся.

Перед ним стоял приблизительно ровесник, причем с очевидным блатным налетом.

– Вот только рынок через полчаса закрывается. Возьмет дворник Дорофеич свою поганую метлу и… фьють!

– Не знаешь, где можно Халида сыскать?

– Тебе зачем? – насторожился парень.

– Дело у меня к нему.

– А ты, значится, из деловых?

– А что, сомнения имеются?

– Судя по стуку зубов – скорее, опасения.

– Так ведь не страшно, когда зубы стучат, страшнее, когда показывают?

– Веселый ты хлопец, как я погляжу?

– А как же?! Шагая весело по жизни, клопа дави и масть держи!

– Крови нет – менты попили? Никак прямиком от Хозяина причапал? – догадался парень.

– Хороша страна Коммунистия: семь – поднял, пять – потел, два – амнистия.

– Ишь ты! Как тебя кличут, каторжанин?

– Не кличут, но окликают. Бароном. Я что, обратно что-то веселое изрек?

– Да нет. Ты это… не обижайся. Просто видуха у тебя самая что ни есть доходяжная.

– Посмотрел бы я на тебя! После десять суток ехамши, двое дней не жрамши.

– Ладно. Я Филька. Айда, Барон, чапай за мной. Будет тебе Халид…

Они побрели рыночными закоулочками и неведомыми обычным посетителям тропами, потом нырнули в какую-то щель и вышли к двухэтажному полузаброшенному складскому зданию. Обогнув его, остановились возле обледенелых ступенек, ведущих вниз, в подвальное помещение.

Филька присел на корточки и постучал в расположенное почти вровень с землей окошко. Занавеска с той стороны приоткрылась, но мелькнувшего в окошке лица Юрий разглядеть не успел.

– Здесь обожди, – приказал Филька, спускаясь по ступенькам на звук открывшейся двери.

Юрка остался стоять на морозе, притоптывая и озираясь.

Пару минут спустя дверь внизу снова скрипнула:

– Эй, Барон! Заваливай!..

* * *

От растаявших валенок Юрки уже натекла приличная лужа, а сидящий за столом старик, щурясь, продолжал изучать привезенную из лагеря маляву. Она же – рекомендательное письмо. Закончив наконец чтение, старик снял очки и посмотрел на стоящего перед ним Юрку умным, внимательным взглядом.

– Считай, удывил, да… Так ты, выходит, самаго Чибыса знал?

– Знал. Он… был моим… ну, навроде наставника. Кушали вместе.

– О! Кстаты! – спохватился старик. – Филька! Беги до Катэрыны! Пусть па-быстраму гарячего саабразит. Видышь, человек с дароги? Замерз совсэм.

– Понял. Щас сделаем.

Филька набросил на плечи ватник и метнулся на улицу.

– И как тэбе Чибис паказался?

– Умный человек. И сильный. Его боялись все, даже вохра. Порой складывалось ощущение, что зона подчинялась Чибису полностью. При этом не ругался матом, в последнее время даже не курил… Я… я гордился дружбой с ним. И очень многое взял от него.

– Паследний раз кагда виделысь?

– Давно. В январе 47-го. А после меня в другой лагерь этапировали.

– Знаешь, что его…

– Слышал, – хмуро подтвердил Юрий. – Но за подробности не в курсе.

– Да и не нужна тэбе их знать. Падробнасти. Крепче спать будешь… Да-а-а… Да ты садись, Барон, атдыхай. Щас Катэрына, туда-сюда, пакушать принесет. Она здесь рядом, в сталовке работает… Извини, водки пака не предлагаю – в мамент развезет. Сперва щей пахлебаешь, гарячих, а патом уже водку пить станем.

– Тут, Халид, вот какое дело, – заговорил Юрий, подсаживаясь к столу. – Я ведь тебя еще в сентябре 44-го хотел сыскать. Даже билет до Москвы на руках имелся. Но – не получилось. В тот же день меня мусорá и приняли.

– А зачем? Хател?

– Хотел рассказать о том, как погиб твой ленинградский племянник.

– Гэйка?

– Он. Мы с ним в самом начале блокады закорешились. А в марте 42-го вместе, на рывок, из Ленинграда уходили.

После того как Юрка, умолчав ряд нюансов, пересказал подробности их зимнего побега, смертельно споткнувшегося на заснеженном минном поле, Халид долго молчал.

– Эх, Гэйка-Гэйка… Виноват я перед их семьей. Пэред мамой его винават… Нада была еще тагда, до вайны, парня к сэбе забрать. К делу приспасобить. Глядышь, может, жывой остался, туда-суда…

Скрипнула входная дверь, и в подвальную каморку вкатилась румяная, пухленькая молодуха лет тридцати.

Задорно звонко поинтересовалась с порога:

– Ужин туточки заказывали?

– Здэсь-здэсь! Захады, дверь закрывай. Сквазняки, врэдно мне!

Женщина, видимо та самая Катерина из столовки, по-хозяйски прошла к столу и выставила на него судки, от которых шел легкий ароматный парок. С любопытством поглядывая на незнакомца, она сняла верхнюю одежду, под которой обнаружились весьма легкомысленные по такой погоде юбчонка и кофточка, скорее подчеркивающие, нежели скрывающие аппетитные женские формы. Таких, как Катерина, раньше называли кровь с молоком: пышнотелая, белокожая, с симпатичной ямочкой на подбородке, указывающей на решительность и настойчивость обладателя оной. А еще Катерина являла собой тот редкий тип женщин, чье обаяние вне избирательно доступно каждому. Причем доступно – совершенно бескорыстно. Неудивительно, что в свою очередь и Юрий, хоть и пытался демонстрировать напускное равнодушие, нет-нет да и бросал на нее косые плотоядные взгляды.

Тем временем Катерина деловито разлила по принесенным с собою мискам щи, крупными кусками нарезала хлеб, выставила по центру стола бутылку.

– Мужчины! Кушать подано.

– Нэт, мне нэ нада. Я уже покушал, туда-сюда…

– Ничего не знаю! Я на двоих принесла.

– Он у нас парэнь маладой, за дваих съест… У меня сейчас мало-мало дела… Идти нада. А ты, Барон, не стэсняйся, кушай, атдыхай. Вернусь – дагаварим.

– Мне бы угол какой на эту ночь сыскать?

– Здесь переначуешь. А завтра – придумаэм.

Одевшись, старик направился на выход, но у самой двери задержался, окликнул:

– Катерына!

– Аюшки?

– Падайды.

– Ну, чего тебе?

– Челавек с лагеря пришол, – зашептал Халид. – Сколько лет женщыны не видел, не щупал. Опять же – замерз, туда-сюда. Панимаешь?

– Ой, да поняла, поняла! Чай, не дура! Все, дядь Халид, иди уже. По своим делам.

– Дэньги с него не бэри!

– С такого-то красавчика? Да я ему еще сама приплачу. Лишь бы его в штанах хозяйство… не до конца обмороженным оказалось.

Катерина возвратилась к столу, за которым Юрка, по-зэковски торопливо, уже добивал первую миску со щами. Подсев рядышком, она выразительно облизнула губы и поинтересовалась:

– Как тебя звать-то?

– Юрием.

– Ю-ю-юро-очка… – улыбнулась Катерина и, прильнув к парню, нежно погладила его по голове. Юрка вздрогнул всем телом, инстинктивно перехватил ее руку и… бесцеремонно заграбастал женщину в крепкие объятия. Звякнула полетевшая на пол пустая миска. Отлетел в сторону табурет. Слегка утоливший голод Барон вскочил, подхватил Катерину на руки, зарываясь лицом в ее пышную грудь, и потащил на топчан, спеша утолить теперь уже истосковавшееся по женскому телу буйство плоти.

Катерина не возражала. Тем более что с «хозяйством» у парня оказался полный порядок.

* * *

– …Оно-то так. Но вот лично ты что присоветуешь?

– Э-э-э-э… Из стараго Халида саветчик как… из дэрьма пуля… Чую, не проста тэбе придется. Чего в жызни большэ сабэрешь – ашибок или папыток? Эта толька аднаму богу извэстно. Одно скажу: ты уже, мала-мала, вольной жызни хлэбнул, и инжэнера-путейца, по пятам атца, из тебя нэ выйдет… Да и не пустят тебя в инжэнеры. С такой биографыей.

– Это точно, – угрюмо подтвердил Юрий.

Сейчас это была уже слабая копия того доходяги, что заявился на Дорогомиловский рынок неделю назад. Стараниями Халида Барон и жирку («мала-мала») прибавил, и приоделся по-человечески, и в парикмахерскую сходил, и пару раз в баньке попарился. А уж о том, как на общем физическом состоянии сказались ежедневные «старания» Катерины, и говорить не приходилось.

– Можна, канешно, аткусить да выплюнуть… Сколька ты в общей сложнасти тянул?

– Девять.

– Эге ж! Девять гадков лагерной жизни. Нэт, савсэм забыть не палучится, но хатя бы не часто вспаминать. Устроишься слэсарем на завод или шόфером на стройку. 900 рэ на руки за вычитом члэнских взносов. Жить трудна, существавать – туда-суда.

– Допустим. А что потом?

– А патом… – Халид усмехнулся, обнажив редкие кривые зубы. – Патом ударным трудом и активным участием в жызни каллектива станешь, мала-мала, втираться в даверие страителей каммунизма. Лэт через десять, еслы павезет, сдэлаешь карьеру. Па прафсоюзной лынии. Патомушта в камсомол все равно нэ примут. Как тэбе вариант? Устраывает?

– Нет. И дело не в карьере. Понимаешь, хочется просто жить. Нормально, по-человечески. И, по возможности, без членских взносов и профсоюзных собраний.

– Па-челавечески нынче адни главпартэйцы, балерыны и спэкулянты жывут. Да и те все равно платят. Взносы. Кто чем. Первые два тебе не светят. А барыгой ты, все едино, нэ станешь. Не твае это. Но кем-то становыться нада. Мужчыне без серьезнаго занятия нэльзя. Иначе душа акрысится.

– То бишь куда ни кинь… Иного пути, кроме как «по тундре, по железной дороге»?

– Мае дэло предлажить. Твае – размыслить. Вот толька, думаэтся мне, ты уже ДРУГОЙ человек, не такой, как… – Халид обвел взглядом рыночную суету вокруг. – ОНИ. А знаешь, пачему? Патому шта они, самое бальшое, затрещины да падзатыльники от жизни получали. А тебя она па-настоящему била. И не один раз. Панимаешь, о чем я?

– Кажется, да.

– Харашо. С атветом не тараплю. Ты в Лэнинград сабрался? Правыльно. Пракатись, праветрись, падумай. На магилы радных сходи. Эта святое… Какие там у тебя еще дела, забыл?

– Марцевич.

– Шакал, каторый на хадячих мертвэцах дэньги делал? Барахлишко-залатишко на крошка хлеба мэнял?

– Он самый.

– Дрянь-челавек. Даже без челавек. Проста – дрянь, савсем плахой, да. Убьешь его?

– Не знаю… Нет, наверное, не смогу. На мне и без того столько душ загубленных висит.

– Не зарэкайся! Жызнь заставыт, ищо не так извэрнешьса. А если не убьешь – зачэм?

– В рожу ему – либо плюну, либо суну. Или – и то и другое. По ситуации.

– Думал, ты акончательно мужчина, а ты еще, мала-мала, мальчык… Ты прасил совета? Так вот, саветую: не тарапись! Сыщи Марцэвича, присматрись харашенька, абнюхай там вокруг… И – вазвращайся. Я тебя ждать буду. Скажешь свае решение. Если выберешь «против НИХ», а не «с НИМИ заодно», памогу. Падскажу, как этому шакалу атамстить. Без смертоубийства. Но так, чтобы слезы лил. Дагаварылись?

– Договорились. Спасибо тебе, Халид. И за совет, и за… все остальное. При первом же случае рассчитаюсь, в долгу оставаться не привык.

– А-а… Не беры в голаву! – беспечно отмахнулся Халид. – Эта тебе спасыбо.

– Мне-то за что?

– Забыл, кагда паследний раз с нармальным, харошым челавеком разговарывал. Кругом, панимаешь, сплашные Фильки! Тьфу!

* * *

– …Вот потому-то нам, работникам музейного дела, особенно дорога и близка статья 67-я нашей родной Конституции. Где говорится о том, что «забота о сохранении исторических памятников и других культурных ценностей – долг граждан СССР». В настоящее время, по самым скромным подсчетам, в нашей стране более 80 миллионов советских людей посещают музеи, знакомятся с памятниками старины и истории советского общества, участвуют в различных торжественных церемониалах…

Хороший сегодня выдался денек. Директор галичского экскаваторного завода товарищ Трубников сдержал обещание, и в 9:00 служебный заводской автобус ПАЗ-652 был подан, как и договаривались, прямо к музею. Он был предоставлен в полное распоряжение Ирины на весь день. Опять же – с погодой повезло. Так что, добравшись до Унорожского городища [17], они с ребятами успели не только хорошенько поработать на этюдах, но еще и искупаться, организовать подобие пионерского костра и полакомиться запеченной в золе картошкой.

В Галич возвратились в начале пятого. Выгрузив подопечный детский народец там же, у музея, и взяв с ребят слово, что все эскизы и наброски они доведут до ума в ближайшие пару дней, Ирина подошла к водителю пазика. Немного смущаясь, протянула десятку. К слову, очень серьезная, по ее доходам, сумма. Ну да нынешняя вылазка того стоила.

– Да вы что, Ирина Петровна! – возмутился водила. – Да это не вы мне, я вам приплатить должен! За своего оболтуса. Раньше уж с такими обормотами водился – страх и горе! А как в ваш кружок поступил – не узнать парня.

– Ой! Извините, а вы?..

– Я буду отец Миши Железнякова. Иван Николаевич Железняков.

– Миши? Простите, я не знала. Ну какой же он оболтус? Очень славный мальчик. И не бесталанный. Неусидчивый немножко, это да. Но рука, кисть хорошо поставлены. И вообще… фантазия, воображение дай бог каждому в его возрасте.

– Во-во, – усмехнувшись, подтвердил водила. – С его фантазиями мы только чудом до учета в детской комнате милиции не дотянули. Но теперь, вашими стараниями, Ирина Петровна… Короче, денюжку вы свою уберите. Нынешний рейс мне на заводе оплатят. Директор лично распорядился.

– Спасибо вам, Иван Николаевич. И товарищу Трубникову, как увидитесь с ним, тоже огромную благодарность от меня передайте.

– Всенепременно, Ирина Петровна. Счастливо.

Пазик, натужно зафырчав, покатил на завод, а Ирина, вполне собою довольная, поднялась на крыльцо и, толкнув старую, дореволюционной ковки дверь, нырнула в прохладу сыроватого, с извечными комарами, музейного предбанника.

И вот здесь-то ее радужное настроение с ходу и приподопустили.

– Ирка?! Ты? Ну наконец-то! – метнулась к ней кассирша, а по совместительству уборщица тетя Глаша. – Где тебя черти носят?!!

– Как это где? Мы с ребятами в Унорож на этюды ездили! Я же эту поездку больше месяца выбивала!

– Да знаю я! И угораздило тебя именно на сёдня ее! Выбить!

– А что случилось?

– Комиссия случилась. Из костромского управления культуры. Во главе с этим козлищем, с Пономаренкой.

– О нет! – простонала Ирина. – Только не это!

– С двух часов у нашей директрисы заседают. Мало того, еще и сучку эту, Элеонору Рудольфовну, из РОНО, позвали. А она на тебя давно зуб точит… В общем – натурально как снег на голову. Хотя… уж лучше бы и в самом деле заместо них снег пошел.

Раздосадованная Ирина бросилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Вслед донеслось озабоченное причитание тети Глаши:

– Ирк! Ты там только того… Не возникай! С этими костромскими связываться – себе дороже. Просто молчи и кивай: дескать, была не права, отдельные ошибки признаю, приму к сведению…

Ирина пересекла небольшой выставочный зал, ныне отведенный под выставку работ местных художников (тот самый зал, в котором они волею судьбы познакомились с Юрием), и подошла к двери кабинета директрисы. Перед тем как войти, приложила ухо к дверной щели, прислушалась.

– …Как и прежде, во главу угла поставлена проблема тематической картины, этого наиболее действенного и полномасштабного продукта советского искусства, – бухтел в кабинете на раз-два узнаваемый, скрипуче-неприятный тенорок товарища Пономаренко. – Реалистические традиции, которыми окрашивалась во все времена картина о современнике, о революционном прошлом, не в состоянии иссякнуть, лишь по-разному трактуясь каждым новым поколением…

Ирина тяжело выдохнула и решительно толкнула дверь.

– Добрый вечер. Прошу прощения за опоздание. Просто я не была поставлена в известность о том…

– Ба-а! А вот наконец Ирина Петровна соизволили появиться! – расплылся в саркастической ухмылочке Пономаренко. – Ну да, лучше поздно, чем никогда. Не правда ли, товарищ директор?

Директриса в ответ не произнесла ни слова. Разве что смерила Ирину таким взглядом, словно бы та как минимум продала секреты Родины иностранным агентам.

– Проходите, Ирина Петровна, присаживайтесь. Вы, надо сказать, очень вовремя, хоть и под занавес рабочего дня появились. Ибо мы тут, голубушка, как раз о вашем секторе речь ведем.

– Да-да… Я… извините… Я вас внимательно слушаю.

– Нет уж, теперь позвольте НАМ вас послушать!

– А-а-а… А что вы хотели услышать?

– Да вот хотя бы… Скажите, на каком основании вы взялись вести при музее изобразительный кружок?

Ирина попыталась собраться с мыслями. Но те решительно не собирались. Слишком уж внезапной и резкой оказалась перемена обстановки: от сурожского веселья к галичскому похмелью.

– Да как вам сказать, Андрей Аркадьевич… Просто по собственной инициативе. Опять же ребята попросили.

– «Ребята попросили»! Чудесное основание, не правда ли? – Пономаренко обвел глазами собравшихся, и все, за исключением старейшего музейного работника Спиридона Леонтьевича Ветлушкина, солидарно-осуждающе покачали головами. – А если бы вас ребята попросили… скажем, обнаженную натуру рисовать? Вы бы тоже… пошли навстречу?

– Извините, Андрей Аркадьевич, но я не вполне понимаю, к чему вы клоните?

– А клоню я, голубушка, к тому, что подобного рода деятельность – от слова «само-» – должна опираться на утвержденные учебно-методические планы. – Пономаренко перевел взгляд на «сучку из РОНО»: – Элеонора Рудольфовна, скажите, вам таковые предоставлялись?

– Разумеется, нет, – охотно отозвалась та. – Более того, я никогда не скрывала своей тревоги по поводу функционирования на базе нашего краеведческого музея этой… подпольной изостудии.

– Элеонора Рудольфовна! – укоризненно покачал головой Ветлушкин. – Вы бы все-таки выбирали выражения? Ну что значит подпольной?

– А я выбираю! Вы видели, что они там с учениками рисуют? Церкви, погосты, курганы какие-то, избы разрушенные. Сплошь, извиняюсь за грубое слово, декаденс.

– А разве «декаданс» – грубое слово? – невинно уточнила Ирина.

– А вы мне тут не дерзите! Я вам так скажу, Андрей Аркадьевич, даже если бы Ирина Петровна и сподобилась принести мне на утверждение методические планы… Хотя лично я сомневаюсь в ее способности грамотно их подготовить…

– Ну, это уже слишком! – снова возмутился Ветлушкин. – Между прочим, до перехода на работу в музей Ирина Петровна несколько лет преподавала рисунок в Доме пионеров!

– Вот именно! А теперь, воспользовавшись служебным положением, переманивает к себе наших детей! В итоге по результатам минувшего учебного года недобор учащихся по изостудии Дома пионеров составил почти сорок процентов!

– А я никого и не переманиваю! Дети сами…

– Сами, Ирина Петровна, это когда после шестнадцати лет! – назидательно изрек Пономаренко. – Стукнет сопляку шестнадцать – вот тогда пожалуйста: хочешь во взрослое кино, хочешь в музей. Вот с этого момента, как говорится, сами с усами. Но до того – извини-подвинься! С детьми самодеятельность хороша только в одном случае.

– Это в каком же? – с вызовом поинтересовалась Ирина.

– Когда она художественная и на сцене! А для всех остальных случаев существуют педагоги, методисты, пионервожатые и комсомольская организация. Я доступно излагаю?

– Вполне.

– Прекрасно. Довожу до общего сведения, товарищи, что по возвращении в Кострому мною будет подготовлено распоряжение о запрещении штатным музейным работникам заниматься любой сторонней деятельностью, за исключением научно-просветительской. А то – сегодня один при музее изостудию заведет, завтра другой – кружок кройки и шитья. А там, глядишь, и вовсе какую-нибудь частнособственническую потребкооперацию замутят?..

* * *

Ближе к вечеру, когда московская жара начала потихонечку, нехотя идти на убыль, в Сокольниках, на Оленьем валу, остановилось такси, высадив одинокого пассажира, имущество которого состояло из чертежного тубуса и небольшого, явно нового чемоданчика.

Дождавшись, когда такси уедет, Барон перешел на противоположную сторону улицы и прошествовал с полквартала назад. Следуя профессиональной привычке, он никогда не озвучивал таксистам настоящего адреса, ибо опыт показывал, что те, как правило, обладают отменной зрительной памятью. Через пять минут он оказался возле дома, в котором квартировал Шаланда. Загодя посланный сюда человек от Халида предупредил старого приятеля о вечернем визите, так что в хату Барон заходил, не беспокоясь о том, что его тут не ждали…

Словно бы и не минуло недели с момента его последнего визита на эту воровскую малину. В насквозь прокуренной, пьяно гомонящей комнате за столом обнаружились всё те же. Разве что сам стол сегодня был накрыт много богаче.

– Ба-а! – восторженно откликнулся на заход питерца Казанец. – Их превосходительство Барон прибыть изволили!

– Хлеб да соль, бродяги. Но коли уж взялся следовать правилам этикета, к барону, не состоящему на службе, следует обращаться «их благородие».

– Во дает! Шпарит как по писаному!

– Присаживайся, Бароша, присаживайся, гость дорогой. Надеюсь, хотя бы в этот раз откушаешь с нами?

– Всенепременно, Шаланда. Всенепременно. По правде сказать, нынче я – голодный аки волк.

– Вот и добре.

Казанец тем временем озабоченно заглянул под стол, осматривая расставленную там батарею бутылок, большею частью уже пустых.

– А напитки-то у нас катастрофически испаряются! Я, пожалуй, метнусь за добавкой, а, Шаланда? Пока гастроном не закрылся.

– Сиди, я схожу, – поднялся со своего места Гога, вызвав немалое удивление подельников. Ибо ранее в подобных «благородных» поступках замечен он не был. – Все равно мне еще… того… папирос купить.

– А и то. И сгоняй. Тебе физические упражнения только на пользу, – благодушно дозволил Шаланда. – Барон! А ты пока харчись, дорогой! Жировка у нас нынче по высшей категории!

– А всё твоими молитвами, – угодливо уточнил Казанец.

– Харчись и рассказывай. Как сам? Как Питер? Как девки питерские?

– Братцы! – взмолился Барон. – Не портите обедню! Дайте хошь серёдку набить, чтоб краешки заиграли.

– Всё-всё, умолкаем… Но водочки-то выпьешь?

– Не откажусь. Я ж из Ленинграда, а у нас там не пьют всего четыре человека. Да и то потому, что руки заняты.

– Это кто ж такие занятые будут?

– Парни с конями. Те, что на Аничковом мосту стоят.

Московская гоп-компания дружно заржала. Аки те кони, что на Аничковом…

* * *

Часа через полтора, когда была выпита уже и изрядная часть принесенного Гогой спиртного, Шаланда, пошатываясь, прошествовал на кухню, где под фальшь-половицей он хранил ватажный общак. И вскоре возвернулся с неизменно радующей взор каждого строителя безденежного коммунистического общества пачкой дензнаков, торжественно выложив ее перед Бароном.

– Твоя доля, друг сердешный. За вычетом комиссионных Халиду. Не беспокойся! Со стариком я рассчитался, так что более никто никому ничего не должен.

– Премного.

Барон небрежным жестом смахнул деньги со стола.

– Еще картина осталась, – напомнил Казанец.

– Точно! Барон, ты там, в своих невских палестинах, на живопи`сь, случаем, никого не подписал?

– Пока нет, но активно работаю в этом направлении. Потенциальный клиент категорически не желает брать кота в мешке. И я его отчасти понимаю. Слишком высок в этих и без того узких кругах оборот подделок. Холст под лупой смотреть надо, пальца`ми щупать… Потому, если высокое собрание возражать не станет, я бы забрал его с собой? Так будет проще общаться с коллекционерами.

– Да ва-аще без проблем! Забирай и увози отседова эту дуру. Лично мне только спокойнее будет.

С этими словами Шаланда распахнул створки платяного шкафа и достал спрятанный под грудой шмоток свернутый трубочкой холст.

– Не понял? Ты что, прямо здесь его, на хате, хранишь?

– Ты ж сам сказал беречь от сырости? Значит, подвал и чердак отметаем, в дровяном сарае не оставишь. И куда ее прикажешь сувать?

– Согласен. Погорячился. Вопрос снимается. – Барон прошел в прихожую и вернулся с оставленным там чертежным тубусом.

– Видал-миндал? – зашептал на ухо Казанцу Гога. – Дескать, «как высокое собрание решит». А сам загодя тарой под картину обеспокоился.

Упаковав холст, Барон подхватил с блюдца соленый огурец и смачно похрустел, зажевывая перегарное послевкусие.

– Ну всё, братцы! Как говорится, в гостях хорошо, а дома – и солома едома. Пошкандыбаю я.

– Да ты чё?! Даже не посидели толком! – возмутился Шаланда. – Не, Барон, не знаю, как у вас в Питере, но в столице так дела не делаются!

– Тем более скоро девки срамные нарисуются, – подтвердил Казанец. – Ох и загуляем!

– Да на фига мы, убогие, такому расписному сдались? Он бабки взял, картину забрал. А поскольку больше здесь взять нечего, таперича можно и ручкой сделать.

– Грубый ты человек, Гога, – тщательно взвешивая слова, отозвался на очевидную дерзость Барон. – Запомни на будущее: не след людей, всех скопом, персональным аршином мерять. Я это тебе потому говорю, что у тебя лицо вроде неглупое.

– Да уж не дурнее других прочих будем.

– Хотя… возможно, я и ошибаюсь. Всё, извиняйте, братцы, но поезд у меня. Только-только, впритык на вокзал успеваю.

– Ну, коли так, прощевай, – стиснул старого кореша в объятиях Шаланда. – Когда в следующий раз в наших краях нарисуешься – маякни, не забывай.

– А ежели не просто нарисуешься, – весело подхватил Казанец, – а с новым набоем фартовым, тогда вдвойне не забывай. Считай, мы уже в доле!

– Заметано!

Шаланда вышел закрыть за Бароном дверь, а Казанец плеснул себе на полстакана, залпом махнул и восторженно констатировал:

– Э-э-эх, вот это я понимаю – человек! Чтоб ему сто раз куда надо попасть, но при этом – ни разу не попасться.

Услышав это пожелание, Гога криво усмехнулся и принялся с преувеличенным старанием убирать с лацканов пиджака невидимые ниточки…

* * *

Выйдя на улицу, Барон двинул стопы в направлении станции метро. Неохота было выстаивать очередь на стоянке такси, да и время поджимало – до поезда на Галич оставалось меньше часа.

Решение схорониться у Ирины возникло у него спонтанно, но теперь считалось единственно правильным. В случае, если ленинградцы объявили всесоюзный розыск, глубокая провинциальная дыра – самое распоследнее место, где его могли бы начать искать. Так что под легендой летнего отпуска в Галиче вполне можно спокойненько пересидеть недельку-другую, а потом видно будет. Опять же и Айвазовского там, до поры, схоронить можно.

Погруженный в свои мысли, Барон даже не заметил, откуда вдруг возникла притормозившая «Волга», из которой резво выскочили двое мужчин в штатском. Отлаженными движениями они лихо заломили Барону руки и, ничего не объясняя, затащили на заднее сиденье машины, крепко зафиксировав с боков своими телами. Тот, что плюхнулся слева, профессионально обшмонал его на предмет оружия и содержимого карманов, а правый – бесцеремонно занялся внутренностями чемоданчика.

В машине, на месте водителя, находился еще один – тоже в штатском. Он покамест сидел молча, головы не поворачивал, но по всему читалось, что он тут – за главного.

– Здесь чисто, – закрывая чемоданчик, доложил правый.

К слову, присутствуй при этом захвате Казанец и Гога, то, напрягши зрительную память, они, возможно, и опознали бы в нем посетителя ресторана «Прага». Того, что пару дней назад пил пиво и почитывал «Правду» за соседним от них столиком.

– У меня тоже. Чисто, – сообщил левый. – Вот, только это. – Он положил на свободное сиденье рядом с водителем обнаруженные в карманах Барона паспорт (за исключением нескольких потертостей – подлинный), бумажник, полученную от Шаланды пачку денег и картонный прямоугольник билета.

Водитель взял паспорт и билет, несколько секунд поизучал и лишь тогда соизволил обернуться.

– Ну, здравствуй, Юра. Наконец мы с тобой снова сыскались в этой жизни. Рад встрече.

ТВОЮ ЖЕ!.. Чего-чего, но столь томного окончания вечера Барон никак не ожидал.

– А уж как я-то, Владимир Николаевич, рад. Словами не передать, а руками показать – извини, не могу. Боюсь, твои псы нервничать станут.

Левый и правый, обидевшись на псов, недовольно засопели.

– Кучеряво живешь, Юра. Если навскидку – в одной только этой пачке мое жалованье за год.

– Так ведь в человеке всё должно быть прекрасно. Включая содержимое карманов.

– Возможно… Однако поездку в Галич, извини, придется отложить. Да и ни к чему она. Нет в Галиче Ольги! Я этот след задолго до тебя прокачал. Пустышка.

– Значит, плохо качал.

– ЧТО?! Что ты хочешь этим сказать?!

– То и говорю – искать надо лучше.

– Ты… Ты НАШЕЛ ОЛЬГУ?!

– Нашел.

– Ну дела!.. – ошеломленно протянул Кудрявцев и, плохо скрывая досаду, приказал правому: – Завтра к 14.00 вызовешь ко мне на ковер Сейфуллина. Уволю, к чертовой матери! Сыщик хренов!

– Вот это правильно, – усмехнулся Барон. – Бракодела – к ответу!

– Сделаю, Владимир Николаевич, – отозвался правый. – Кстати, у него в тубусе какая-то картина. Похоже – старинная.

– Я знаю. Там Айвазовский. Оставь пока.

После этих слов в мозгу доселе сомневающегося Барона все окончательно разложилось по полочкам.

– Меня Гога сдал?

– А кто такой Гога? – максимально равнодушно уточнил Кудрявцев.

– Понятно. То-то я подумал, с чего вдруг он с таким пионерским задором в гастроном шестернулся?

– Хлопцы! Спасибо за помощь, на сегодня вы свободны.

«Хлопцы» понимающе кивнули и выбрались из салона. Правда, перед этим правый достал наручники, защелкнул их на кистях Барона, а ключ передал Кудрявцеву со словами:

– Вы поосторожнее с ним, товарищ генерал! Тот еще фрукт.

– Жену поучи! Щи варить! – сварливо огрызнулся товарищ генерал.

– Вот это правильно! Служебным псам панибратства спускать никак нельзя – не то кусать разленятся, – язвительно подтвердил Барон, разглядывая стальные наручники. – Ишь ты! Я такие только у КУКРЫНИКСов видел. На карикатурах про жертв апартеида.

– Извини, Юра. Нам сейчас предстоит совершить довольно продолжительный авто-марш-бросок, а изучив твой… хм… послужной список… – взялся неуклюже оправдываться Кудрявцев. Было видно, что ему самому неловко за браслеты на Юркиных руках. – А ну как задумаешь по дороге выскочить? У меня возраст и здоровье не те, чтоб в горелки играть.

– Так ведь и я, Владимир Николаевич, уже не мальчик-зайчик. Чтоб на ходу с трамвайной колбасы спрыгивать.

– Слово даешь?

– Даю. Хотя в данной ситуации, согласись, звучит малость пафосно?

– Слово Барона? – с легким уколом уточнил Кудрявцев.

– Слово внука профессора Кашубского и сына Георгиевского кавалера Алексеева.

– Хорошо. Руки давай…

* * *

Ирину милостиво отпустили из кабинета директрисы примерно час спустя. И если сегодня днем в Суроже настроение у нее было таким, что впору запеть, то теперь хотелось забиться куда-нибудь в угол и заплакать.

– Ну что, Ириша? – обеспокоенно встретила ее внизу тетя Глаша. – Отчихвостили? Сильно досталось?

– Да. Сильно.

– За изостудию?

– За нее больше всего.

– Вот так и знала! Пономаренко как только на второй этаж поднялся да как увидел нашу выставку, сразу ножками засучил, лысиной заблестел. Дескать, кто позволил музейные площади под несогласованную мазню отдавать? А когда узнал, что это работы наших, галичских, да еще и в Союзе художников не состоящих, и вовсе на пену изошел. Убрать, говорит, немедленно. А сюда развернуть экспозицию к 45-летию Октябрьской революции. Про видных большевиков родного края. А то мало у нас тут такого дерьма?

– «Здесь барство дикое, без чувства, без закона», – печально процитировала Ирина. Машинально подумав

о том, что после демонтажа выставки Ольгины работы надо будет сложить в отдельную папку и, когда приедет Юрий, подарить ему. Вот только… Приедет ли? Вот уже который день из Перми никаких известий.

– Ой, забыла совсем! – спохватилась тетя Глаша. – Пока тебя там пропесочивали, примерно с час назад в приемной телефон зазвонил. Необычно так зазвонил. Я сразу поняла, что межгород.

– Так это, наверное, из Костромы? Пономаренко разыскивали?

– Вот и я поначалу также подумала. Снимаю трубку, а там девушка-телефонистка говорит: не вешайте, мол, трубку, сейчас с вами Пермь разговаривать будет.

– Пермь?!!

– Ну да. Жду я, значит. В трубке чего-то потрескивает, а потом вдруг голос: «Здрасти. Ирину Петровну можно услышать?»

– МУЖСКОЙ голос?

– Да нет. Женский. Я ее сразу узнала. Олька эта, ученица твоя бывшая. Помнишь, ты с ней еще вечно носилась?

– И что она сказала?

– Очень хотела с тобой поговорить. Дескать, специально после работы на переговорный пункт пошла.

– Ох, теть Глаша! Что ж ты меня не позвала-то?

– Да забоялась я. Туда к вам соваться. Директриса сегодня и без того злющая как мегера… Но ты не расстраивайся. Олька просила передать, что завтра будет снова звонить. У нее с часу до двух обед. Так чтоб ты в это время на месте была. Поняла?

– Да-да. С часу до двух. Конечно, буду. Спасибо, теть Глаша.

– Да куда там спасибо…

– А про брата? Про Юрия она случайно ничего не говорила?

– Нет. А нешто у ей брат имеется? Никогда не слыхала.

– Имеется, теть Глаша. Теперь имеется… Ладно, пойду я домой. Устала, сил нет.

– Еще бы, такая поездочка – чай, не ближний свет.

– Да в поездке я как раз отдохнула. А вот здесь… Может, мне уволиться, а?

– Даже мыслить не моги! Ишь, чего удумала! А ребятишки твои как же?

– Разве что ребята. Но вот все остальное…

– Э-э, милая! Если из-за каждого дурака…

– Пономаренко – он как раз далеко не дурак.

– Мерзавец он! – авторитетно заключила тетя Глаша. – А мерзавцы всегда дураки…

* * *

Ведомая Кудрявцевым «Волга», оставив справа по борту Филёвский парк, выскочила на Можайское шоссе, держа курс на юго-запад. Вскоре столица как-то резко закончилась, сменившись Подмосковьем, в которое они теперь углублялись всё дальше и дальше. Поняв, что Кудрявцев если даже сейчас и везет его в крытку, то всяко в ту, что «не для простых свиней», Барон почему-то подуспокоился. Вплоть до того, что вольготно распластался на заднем сиденье, продолжая вести непростой для обоих разговор в расслабленной позе отдыхающего после насыщенного трудового дня человека…

– …Хочешь сказать, у этого полотна криминальная судьба?

– Не просто хочу, а говорю открытым текстом. На ней кровь членов семьи профессора Лощинина, убитых налетчиками в блокадном марте 1942-го. А заказ на нее поступил от ленинградского коллекционера-упыря Анатолия Яковлевича Марцевича.

– Навскидку мне это имя ни о чем не говорит. Но я проверю. По нашим каналам.

– Можешь не суетиться. Это животное давно горит в аду.

– Уж не твоими ли стараниями? – насторожился Кудрявцев.

– Отчасти.

– Кхм… Кстати, я листал твое дело. Особенно мне понравился обнос квартиры замдиректора ДК пищевиков товарища Калинковича, за который тебя в последний раз, в 56-м, посадили.

– В крайний, – рефлекторно поправил Барон.

– Хорошо, пусть будет крайний, – усмехнулся Кудрявцев. – Изящно ты, что и говорить, тогда обставился. Даже странно, что в итоге вычислить смогли.

– Ничего странного – сдала меня одна сука, из наших. Как это обычно и бывает. Только в данном случае мы с тобой, Владимир Николаевич, расходимся в терминологии. Персонально для меня то был не обнос, как ты выражаешься, а реализация принципа социалистической справедливости.

– Эка загнул!

– Напрасно иронизируешь. По совокупности деяний, связанных с хищениями госимущества, товарищу Калинковичу, в свете сегодняшних поправок к УК РСФСР, «вышак» с конфискацией имущества однозначно светил. Но поскольку карательные органы категорически не интересовались этим товарищем, то хотя бы самое малое – конфискацию – я взял на себя. Сработал, так сказать, на опережение графика… К слову, тогда, на хате Калинковича, помимо иного прочего, я подрезал батальную картину Франца Рубо «Горцы на переправе». Пропажа которой, в числе еще одиннадцати единиц хранения, была обнаружена в запасниках Музея Суворова в 1954 году.

– Хм… А откуда такие сведения? О пропаже в запасниках?

– Сорока на хвосте принесла.

– Понятно. И где теперь картина? Если не хочешь, можешь не говорить.

– Картина снова в музее. Только уже не в запасниках, а в основной экспозиции.

– Не понял?

– Все очень просто. На следующий день я позвонил новому директору музея – старого по итогам ревизии, понятное дело, сняли, – представился доброжелателем и назвал номер и код ячейки на Московском вокзале. Оттуда ее и забрали.

– Ишь ты… Прям неизвестный герой! А чего б тогда тебе, «доброжелателю», заодно не назвать было по телефону и того адреса, по которому пропавшая картина обнаружилась?

– У каждого свой хлеб, – пожал плечами Барон. – Я, к примеру, занимаюсь экспроприацией экспроприированного. Тесть секретаря обкома Калинкович – скупкой краденого. Но! Это персональный выбор каждого. А в стукачестве доселе замечен не был.

– У тебя и в самом деле есть что на этого… культурно-пищевого деятеля?

– Выше крыши.

– Поделишься?

– Это вряд ли. Мне с тобой, Владимир Николаевич, делиться – статус не дозволяет.

– А коли не дозволяет, тогда и нечего мне тут мозги полоскать! – рассердился Кудрявцев. – «Карательные органы»! «Категорически не желают»! Очень удобная, между прочим, позиция – оправдывать чужим скотством свое собственное!

– И что ж я, по-твоему, такого скотского в своей жизни совершил?

– А сам-то ты, к примеру, картину эту, Айвазовского, КАК взял? А деньги? Скажешь, честным трудом заработал?

– А ты у моих потерпевших при случае поинтересуйся. Этих бабок происхождением.

– Ну-ну. Хочешь сказать, вор у вора дубинку украл? И что, от этого он перестал быть вором?

– Да, я – вор! Но эти, которые… Это – насосы, крупные спекулянты, которые жили и живут за счет нищих и пьющих. Ни в одной стране мира, кроме нашей, ты не возьмешь так дешево у несчастного человека драгоценную вещь! Вот все мои потерпевшие и грабили таким образом людей, скапливая у себя огромные ценности. А я в свою очередь имел интерес оставить их без этих ценностей.

– Ты только Робин Гуда из себя не корчь, – поморщился Кудрявцев. – И вообще! У нас в стране нищих нет.

– Опаньки! Очнись, Владимир Николаевич. Ты давно в последний раз за пределы Москвы выезжал? Если давно, то прошвырнись как-нибудь с оказией по губерниям. Не обязательно по ту сторону Уральского хребта, можно и где поближе: Воронежская, Псковская, Новгородская… Да в тот же Галич скатайся! Посмотри, как люди в глубинке живут.

Похоже, последняя Баронова ремарка задела Кудрявцева за живое.

Ибо далее он заговорил сбивчиво, с трудом подбирая слова, что обычно ему, профессионально красноречивому, было несвойственно.

– Я знаю, что многие у нас пока еще… хм… Но! Не нищенствуют!.. Да – трудно. Но мы работаем в этом направлении, государство работает… Конечно, легче всего, ничего не созидая, а, наоборот – разрушая, разглагольствовать. Сам собой любуясь…

– Неправда! Я не любуюсь собой. Просто с некоторых пор понимаю, что, встав на свой путь, поступил скорее правильно. Конечно, обижаются на меня некоторые. Но обида – она быстро проходит. После чего у этих высокопоставленных жуликов снова продолжается нажива, и они снова становятся жирными…

«Волга» свернула с трассы на грунтовку, ведущую в замаячивший на горизонте дачный поселок, по главной улице которого через пару минут они и покатили. Судя по внешнему облику местных домиков, ухоженности приусадебных участков и крепостной внушительности заборов, поселок принадлежал к разряду элитных. Опять-таки, выражаясь метким определением Барона, «не для простых свиней».

Дорулив почти до конца улочки, Кудрявцев повернул налево и, проехав еще метров пятьдесят, остановился возле наособицу стоящей двухэтажной дачи, окруженной почти двухметровым глухим забором.

– Всё, приехали.

– Однако! Кто-то, помнится, меня за «красиво живешь» отчитывал?! Ваша дачка, товарищ генерал? Или супружницы?

– Супружницей не обзавелся. А дача – казенная. Вылезай.

Они выбрались из машины, прошли к внушительным железным воротам. Кудрявцев достал ключи, открыл замок и распахнул одну из створок.

– Иди к дому, а я пока машину загоню.

Барон с интересом всмотрелся.

– А вохра, я так понимаю, засела в кустах?.. О! – его взгляд задержался на сидящем на крылечке дома старике, на плечи которого была накинута армейская шинель, а на голове красовалась буденовка. – А вот и старик привратник Фирс. Только на пролетарский манер. Интересно, и в каком же он звании будет?

– В звании пенсионера союзного значения.

– ЧТО?!

Запоздало сообразив, Барон бросился к старику. А тот, заприметив подъехавших, уже и сам ковылял навстречу, причитая и охая:

– Юрочка… Мальчик мой!.. Ну как же так? Что ж ты меня тогда?.. Ушел и… А я ведь так ждал тебя… Я так…

– Прости, дед Степан! Прости меня, слышишь… Я… я очень виноват перед тобой… Ты… ты только зла на меня не держи… Очень тебя прошу…

– Ну что ты, Юрочка… Ну что ты, мальчик мой…

– А ведь я нашел ее, дед Степан! Нашел Ольгу-то! НАШУ ОЛЬГУ!..

Наблюдая за этой сценой, Кудрявцев почувствовал, как к горлу подступил ком. Закусив до боли губу, дабы не пустить непрошеной слезы (все мы на старости лет становимся сентиментальнее), он развернулся и пошел загонять машину…

* * *

– …Да пойми ты, дурья твоя голова! Именно сейчас, когда ты разыскал Ольгу, у тебя появился реальный шанс остановиться и начать совершенно другую, новую жизнь.

– А под остановиться, я так понимаю, подразумевается отсидеться? Годков эдак семь-восемь?

– А ты как хотел?! Чтоб тебе за грабеж в Столешниковом переулке талоны на усиленное питание выдали? Да вы со своим Шаландой и его урлой весь МУР на уши поставили!

– Отрадно слышать.

Воссоединившаяся троица старых знакомых сидела на застекленной дачной веранде за круглым столом, по центру которого громоздился большой пузатый самовар. А вот спиртного на столе не было – градус продолжавшейся второй час дискуссии сейчас и без него зашкаливал.

– Юра! Вот напрасно ты, честное слово. Володя… Владимир Николаевич, он ведь тебе добра желает.

– Да куды нам с добром?

– Юрий! Прекрати ёрничать! И послушай, что тебе умный человек предлагает!

– Не могу не подчиниться голосу, он же – честь и совесть партии! Потому умолкаю и весь обращаюсь во слух, – усмехнулся Барон, после чего Кудрявцев в очередной раз взялся рисовать перспективы:

– Во-первых, про семь-восемь лет речь уже не идет. На днях потерпевший пересчитал сумму ущерба. В том числе официально признал украденного Айвазовского копией. Посему максимум, что тебе светит, – трёшка. От силы – четыре года. При условии, разумеется, что завтра мы с тобой проедем на Лубянку и зарегистрируем явку с повинной. Легче будет потом с милицейскими торговаться.

– Ах, еще и явку? Прелестно! А явку, стесняюсь спросить, в качестве кого?

– В качестве наводчика и организатора квартирной кражи в Охотном Ряду. Конкретно – в Столешниковом переулке.

– О как? А что, и доказательства имеются?

– У МУРа, насколько мне известно, пока лишь косвенные. Но вот у меня – прямые.

– Так ты, Владимир Николаевич, в свободное от забот о государственной безопасности время частным сыском изволишь подрабатывать?

– Прекрати! На самом деле это не смешно.

– Как сказать. А… э-э-э… стесняюсь спросить: от розыска по ленинградской теме вы, товарищ генерал, меня тоже отмажете?

– О господи! – схватился за сердце Гиль. – А в Ленинграде-то ты что уже успел натворить? Главное – когда?

– Когда? – догадавшись, нахмурился Кудрявцев. – Да, похоже, что не далее как вчера вечером. Я прав? Ты каким-то боком причастен к ограблению квартиры на улице Марата, где милиционером был застрелен налетчик по фамилии Невский?

– М-да… А у вас и в самом деле – Контора! Снимаю шляпу. Прикинь, дед Степан? Всего сутки прошли, а наш генерал уже за всё про всё в курсе… Что там человек? Это КаГэБэ звучит гордо!

– Просто мы получаем ежедневную сводку обо всех случаях применения и использования огнестрельного оружия в стране.

– А уж сводку о всесоюзном розыске и подавно?

– Разумеется. И твоя фамилия в ней не фигурирует.

– Экие у нас в Питере мильтоны неповоротливые.

– Я сегодня днем звонил в Ленинград и общался с дежурным по городу, выясняя подробности. По версии местного уголовного розыска, преступник действовал в одиночку.

– Что?!

– Что слышал. Будучи застигнутым на месте преступления, он попытался оказать вооруженное сопротивление и был застрелен. Я еще дополнительно уточню этот момент, но по состоянию на сегодняшний день иных подозреваемых в этом деле нет. Так что, считай, тебе в очередной раз крепко подфартило.

Потрясение Барона от поведанного Кудрявцевым оказалось столь велико, что он не смог выдавить из себя ни единого слова в ответ, продолжая ошалело переваривать свалившуюся на него информацию. И то сказать – второй раз за минувшие сутки, даже уже будучи покойным, Хрящ чудесным образом спасал его от милицейского преследования.

– Что и требовалось доказать, – продолжил Кудрявцев. – Судьба раз за разом тычет тебя носом в дверь, в которую тебе следует как можно скорее зашагнуть. А ты с бараньим упрямством этому сопротивляешься…

Доселе спокойная интонация Кудрявцева переросла в почти отчаянную:

– Объясни нам! Как?! Ну как мы с Казимирычем можем тебе помочь, если ты сам себе помочь не хочешь?!

– В самом деле, Юра. Пора тебе завязывать с… Знаешь, как говорится, «раньше сядешь – раньше выйдешь»?

Расхожую дурацкую прибаутку Гиль произнес таким серьезным авторитетным тоном, что Барон невольно рассмеялся.

– Дед Степан! От кого другого, но из твоих уст – никак не ожидал афоризмов фраерской мудрости.

Всё, на этом Юрином смешке терпение Кудрявцева окончательно лопнуло.

– Значит, так! Чую, сейчас мы ни до чего путного так и не договоримся. Потому даю команду: всем спать. Подъем в семь ноль-ноль: умываемся, завтракаем и выслушиваем твое окончательное решение. После чего…

Владимир Николаевич запнулся. Поскольку и сам не знал, что ему следует предпринять в случае, если Юрий откажется от их с Гилем предложения.

– Всё, братцы! Будет утро – будет пища. А пока – отбой… Хотя погоди-ка…

Кудрявцев запоздало вспомнил, что за всей этой суетой позабыл задать один очень важный вопрос. Связанный не с бурным уголовным настоящим парня, а с его былым партизанским прошлым.

– Скажи, Юра, тебе известно что-нибудь о том, как и при каких обстоятельствах погиб Хромов?

Вопрос оказался столь неожиданным, что у Барона глаза на лоб полезли.

Когда к нему вернулся дар речи, все, что он сумел выдавить, – хриплое:

– Известно.

– Что именно?!

– Дядя Миша, а с ним Сережа Лукин погибли в неравном бою возле деревни Нилово. Это случилось сразу после того, как они провели успешную ликвидацию подполковника абвера.

– Рассказывай, – дрогнувшим голосом попросил Кудрявцев. – И постарайся максимально подробно.

– Ну, всех подробностей я и сам не знаю, – мрачно уточнил Барон.

– Тогда давай, какие есть.

Барон достал папиросу, закурил и начал рассказывать…

– В самом начале ноября 42-го мы получили с Большой земли информацию о том, что в ближайшие дни в Нилово… это такая довольно крупная деревня, километрах в 30 от нашей тогдашней партизанской базы… должен прибыть высокий немецкий чин. Фамилию я теперь, разумеется, не вспомню. Но – в звании подполковника точно. В расположенной рядом с Нилово немецкой разведшколе вроде бы намечался выпуск очередной партии агентов, и этот фашист должен был присутствовать на экзаменах… или… уж не знаю, как это у них правильно называлось. Отряду была поставлена задача ликвидировать этого чёрта.

Наш командир, Яков Трофимович, поначалу склонялся к подготовке полномасштабной боевой операции, но Лукин убедил его, что в такой ситуации диверсия – более надежный вариант. Комиссар Прохоров это решение поддержал. Так была создана группа из трех человек – ликвидаторы (Лукин, Хромов) и я в качестве связного. А я к тому моменту, как назло, простуду подхватил. Не то чтобы критично, температура небольшая, но противная, от которой легкий озноб и в костях ломота. Но я в том, разумеется, не признался – еще решат, что струсил. И на следующее утро мы выдвинулись в Нилово.

По прибытии оборудовали небольшой схрон на краю леса, откуда до деревни, если напрямки, метров сто, не больше. Сергей с Михалычем оставили меня там стеречь оружие и боеприпасы, а сами ушли проводить рекогносцировку. Не возвращались долго, часа четыре. Помню, я уже стал всерьез опасаться, что их обнаружили и захватили. Но ближе к вечеру они вернулись. Информация вроде как подтверждалась – от одного из местных жителей узнали, что небольшой, но крепенький домишко, что в трех дворах от здания местной комендатуры, немцы накануне весь день прибирали-вылизывали. Вплоть до того, что даже нужник покрасили и утеплили… По всему – высокопоставленный гость должен был остановиться именно в той избе. А может, уже остановился. По крайней мере, часового у калитки Сергей с Михалычем срисовали.

Понятно, что штурмовать избу нашим маленьким отрядиком было равносильно самоубийству. И тогда Лукин, как старший группы, принял решение валить этого гада на дороге, примерно в километре от деревни. Сыскалось там одно очень удобное местечко для засады. И путь отхода вполне себе: небольшим оврагом, аккурат к лесу выводящим. Единственная загвоздка – «знающего» среди нас не было. А надо сказать, дорога для этой глухомани была вполне себе оживленная. Машины периодически туда-сюда между деревней и лагерем разведшколы перемещались. Включая и легковые. Поди пойми – в какой из них берлинскую шишку возят. А стационарный наблюдательный пункт устроить решительно негде. Разве что… В общем, это была идея Лукина, хотя Михалыч поначалу очень неодобрительно к ней отнесся.

Там, в деревне, через улицу, почти в створе интересующего нас дома, некогда хата стояла. Ныне дотла сожженная – одна лишь печь с трубой посреди прочего уцелевшего мусора. Вот они меня той же ночью до того места довели и на печи пристроили, сверху мусором закидав. Взрослый человек там всяко не схоронился бы. После этого мужики в лесок к схрону возвратились, ну а я остался. Наблюдать. А температура ночью уже почти до нуля опускалась. Да еще, скрючившись в одной позе, на холодных камнях лежать пришлось. Так что к утру моя легкая простуда предсказуемо переросла в тяжелую. Но все-таки оно того стоило. В восьмом часу увидел я этого абверовца, в нужник важно прошествовавшего, уже при полном параде. Помню, мордоворот у него был – будь здоров, даже не с двойным – с тройным затылком… Ну, думаю, раз при мундире, значит, скоро поедет. И действительно – ровно в восемь остановилась у дома машина в сопровождении двух мотоциклов охраны. Мордоворот вышел с портфельчиком, уселся в нее и уехал. С почетным эскортом – один мотоцикл спереди, второй – позади. Я тогда потихонечку из своего укрытия выбрался, на землю упал и ползком, ползком, огородами…

Вернулся, рассказал, что да как. Номер легковушки назвал, приметы абверовца. Михалыч смотрит на меня и вдруг говорит: да ты, парень, весь горишь! А я и в самом деле еле на ногах стою. Они-то изначально намеревались меня сразу назад в отряд отправить, а теперь видят, что в таком состоянии я тридцать километров в одиночку могу и не одолеть. В общем, растерли они меня остатками спирта из фляги, уложили в небольшую канаву, телогрейки свои поснимали, накрыли, а сверху еще и прелой листвой присыпали. Приказали, как чутка оклемаюсь, их не дожидаться – топать на базу. Предварительно оставив о том весточку – ветку сломанную в землю воткнуть. Лукин сказал, что возвращаться они по-любому через это место станут, так что либо «прочтут» послание, либо если я все-таки не рискну в одиночку, то подберут. Правда, второе, говорит, не шибко желательно, поскольку уходить, при положительном исходе, бегом придется. Ну а затем забрали вещмешки с гранатами, автоматы и ушли в засаду.

А я, едва они ушли, тут же и отключился. Оно и понятно – мало того, что всю ночь глаз не сомкнул, за домом наблюдая, так еще от температуры высоченной колотило – мама, не горюй!.. В общем, проспал почти полдня. Проснулся, лишь когда солнце уже садилось. И не просто проснулся – а от звуков далекого боя. Взрывы, пальба… Очень много пальбы для просто ответки мотоциклетного сопровождения. Это меня сразу насторожило… А потом все как-то резко оборвалось. Я из канавы вылез, в сумрак всматриваюсь, жду, когда мужики появятся. Не менее часа прождал – это точно. Потому что совсем темно стало. Ну, думаю, может, место впотьмах проскочили, может, еще чего… Да только вторую ночь на голой земле да под открытым небом точно не выдержу. Решил возвращаться в одиночку. Километра четыре, через лес, по сплошной темноте, пожалуй, что и одолел. А дальше – всё. Чувствую, силы оставляют. Сейчас упаду и больше не встану. У меня близкое к такому состояние уже было однажды, в блокадном Ленинграде, в декабре 41-го… Всё, думаю, хана. Тут гляжу – вдали несколько огоньков горит: похоже, жилье какое-то близко… Ну, я из распоследних сил – туда. Причем уже на уровне буквально животных рефлексов, не задумываясь, что за огни, чьи дома, немцы ли, свои ли?.. Добредаю – мать моя, женщина! Это ж Поречье! Получается, с какого-то времени я вообще не в ту сторону загребал. Не приближался к базе, а наоборот – удалялся от нее!..

А деревня Поречье для меня – особый случай. В апреле 42-го именно здесь я впервые принял участие в настоящей боевой партизанской вылазке. Помимо прочего, мы тогда привели в исполнение смертный приговор в отношении местного старосты – редкостной сволочи по фамилии Корж. А еще тогда же я убил своего первого полицая и сделался невольным свидетелем того, как Михалыч, хотя Лукин и возражал, подарил жизнь женщине, которую Корж угрозами сделал своей сожительницей. И так оно в ту ноябрьскую ночь сложилось, что к деревне я вышел как раз рядом с ее домом. Туда-то и направился. Все равно больше некуда…

Женщину звали Ефросиньей. Когда на мой осторожный стук она открыла дверь (а могла бы, кстати, и не открывать: не те времена, чтобы привечать ночных непрошеных гостей!), я, прямо с порога, натурально ей на руки рухнул. Силы покинули окончательно… Очнулся лишь к вечеру следующего дня. В постели, накрытый кучей одеял. Со смоченными в уксусе повязками на лбу и на запястьях. Мокрый насквозь от пота, но зато – живой… Ефросинья напоила теплым кипятком, сменила повязки, и я вновь провалился в беспамятство… До сих пор теряюсь в догадках – узнала ли она меня? Скорее всего, да, но виду не подала… В доме Ефросиньи я провел четверо суток, пока болезнь не отступила. Причем один из дней пришлось провести в погребе по той причине, что деревню навестили полицаи, устроив тотальный шмон по всем хатам. Не тронули лишь избу Ефросиньи – видимо, на руку сыграло ее былое сожительство с Коржом. И вот когда полицаи убрались, Ефросинья рассказала мне о событиях последних дней. Так я узнал, что три дня назад двое партизан забросали гранатами машину крупного германского чина, уложив заодно пятерых сопровождающих. На их беду, минуту спустя по дороге проезжал грузовик с немецкими солдатами. Завязался бой. Сережа с Михалычем сражались отважно, но слишком уж силы были неравны. Живыми их взять не удалось, поэтому в отместку на следующий день немцы соорудили на базарной площади Поречья виселицу и вздернули уже мертвые тела. А ближе к вечеру в деревню прибыл отряд карателей, которые на следующее утро устроили прочесывание окрестных лесов. Как рассказали Ефросинье полицаи, в ходе этой операции каратели смогли обнаружить стоянку партизанского отряда, но та была пуста – судя по всему, наши оставили ее за несколько часов до появления немцев и болотами ушли на север. Лезть в болота каратели не рискнули, на том акция возмездия и закончилась. Шумно, но бесславно…

На пятые сутки я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы выступить в дорогу. Понимая, что отряда мне теперь не отыскать, принял решение на удачу идти в направлении линии фронта и, если повезет, наткнуться на каких-нибудь своих. Ефросинья дала мне в дорогу старый тулуп, рукавицы и узелок с вареной картошкой. И я ушел. Что называется, на свет путеводной звезды. И, хотя шансов практически было ноль, в конечном итоге эта самая звезда меня вывела. К нашим регулярным… А вообще, как ни крути, но в тот раз я выжил прежде всего благодаря Хромову. Если бы тогда, в апреле, у него не дрогнула рука, не оставь он в последний момент в живых Ефросинью, не сидел бы я сейчас за этим столом и не гонял бы с вами чаи… Вот уж действительно, нам не дано предугадать, чем наш поступок отзовется… Хотя… Шут его знает… Оглядываясь на всю свою последующую жизнь, порой мнится мне, что, может, лучше бы мне было и в самом деле замерзнуть-окочуриться в тех ноябрьских лесах…

Кудрявцев выслушал этот рассказ молча, ни разу не останавливая, не перебивая.

А по окончании Юркиного монолога, опять-таки молча, поднялся со своего места и скрылся в доме.

– Господи, Юрочка! Это ж сколько тебе испытать пришлось! – утирая красные от стариковских слез глаза, прошамкал Гиль. – А ведь ты тогда еще совсем мальчик был.

– Здесь ты ошибаешься, дед Степан. Каждый мальчик, сумевший выжить в блокадную ленинградскую зиму, по определению – мужчина.

На террасу вернулся Кудрявцев с бутылкой коньяка и тремя стаканами.

– Давайте, мужики, по одной. За настоящих людей. За героев.

Они выпили. Стоя. Не чокаясь.

– Юра, еще раз, как ты сказал, деревня называется?

– Нилово. После войны, после всех этих административных пертурбаций, это теперь не Ленинградская, а Новгородская область.

– Понял… Ну, всё, братцы, спать. Юра, ступай за мной.

– Как прикажете, товарищ генерал. Доброй ночи, дед Степан.

– Спокойной ночи, Юрочка. И… очень тебя прошу – не руби сплеча?! Хорошенько все обдумай, взвесь? Ладно?

– Я… я постараюсь, дед Степан…

Комнатушка, куда Кудрявцев отвел Барона, более всего походила на монашескую келью. Кровать с панцирной сеткой, прикроватная тумбочка, пустой стол, табурет и полочка с книгами. Окно имелось, но сегодня оно было наглухо закрыто ставнями с внешней стороны дома.

– Извини, Юра, но мне снова придется предпринять кое-какие меры предосторожности. Так что я тебя здесь закрою, до утра. Ставни крепкие, замок английский. Это я так, на всякий случай, уточняю.

– А я, Владимир Николаевич, только с виду на лицо дурак. А так-то, мала-мала, соображаю. – Барон присел на краешек кровати, и пружины отозвались противным скрипом. – А, извиняюсь, по нужде?

– Под кроватью пустое ведро. Тебе ведь… Хм…

– Ты хотел сказать, тебе к параше не привыкать?

Кудрявцев смутился – Барон действительно снял почти слетевшее с языка.

– Ну, извини еще раз.

– Да ладно тебе, Владимир Николаевич. Все нормально.

– Тогда отдыхай. Ровно в семь я тебя разбужу.

– Премного благодарны, ваше благородие. За приют, за ласку.

– Кончай, а? И без того на душе погано…

Кудрявцев вышел, закрыв за собой дверь.

Звякнула связка ключей, щелкнул на два оборота замок, и Барон остался один – о четырех стенах и в полной тишине. По профессиональной привычке первым делом он ознакомился с «внутрикамерным» устройством: подошел к окну, оценив крепость ставен, затем вернулся к двери, где, присев на корточки, внимательно изучил замок. Последний оказался действительно английским, но столь же барахляным, как и расставленная на книжной полке литература. Придя к такому выводу, Барон немного повеселел – приятно осознавать, что потенциальный выход из, казалось бы, безвыходного положения существует. Ведь все остальное – при желании – лишь дело навыка и техники. А «техника» в данный момент у Барона имелась – в виде обломка сапожного ножа, искусно спрятанного в подошве левого ботинка. Такое вот ноу-хау от старика Халида. Дай бог ему, старому бродяге, здоровья.

Рассказывает Владимир Кудрявцев

После того как до меня дозвонился Гога и сдал с потрохами объявившегося в Москве Юрку, я тотчас отложил всю служебную текучку и кинулся «разруливать» в Сокольники. А так как в отложенном имелось немалое количество важного оператива, пришлось прихватить часть бумаг с собой. И вот теперь, разместив на ночлег гостей, я направился в свой дачный кабинет разбираться с привезенными документами.

Но разобраться не получилось. Продолжая пребывать под тягостным впечатлением от Юркиных исповедальных рассказов, я никак не мог заставить себя сосредоточиться на делах государевых. Внутриведомственный отчет о посещении Хрущевым Мурманска, с полными стенограммами его косноязычных выступлений; обзор статей западных газет, посвященных июльскому визиту в СССР Фиделя Кастро; донос осведомителя Пашенного о накануне состоявшейся в редакции «Нового мира» литераторской сходке, на которой кулуарно обсуждался «Один день Ивана Денисовича»… Все эти, под грифом «секретно», темы вдруг показались исключительно мелкотравчатыми, убогими, не имеющими и мало-мальского отношения к подлинной жизни. Так, кастрюлькины истории, не более.

«Разбередил душу! Зараза такая! Чтоб тебя черти… Робин Гуд хренов!»

Мысленно костеря Юрку, я сгреб со стола бумаги, убрал их в сейф, а взамен достал распечатанную с гостями бутылку коньяка. Нацедил полстакана, маханул разом, не закусывая. Самое дурацкое заключалось в том, что, будучи всю сознательную жизнь человеком служивым, сейчас я искренне завидовал парню, который, в отличие от меня, строил свою судьбу сам. Не подчиняясь ничьим приказам, указаниям и распоряжениям. Его били – он поднимался, его нагибали – он выпрямлялся. Самые лучшие, самые дорогие для человека годы детства и юности пришлись у Юры на войну и лагерь, где смерть – повседневная реальность, а концентрация беды, озлобленности и цинизма зашкаливает. Но, несмотря на это, в сердце парня все равно сохранилось место для любви. Именно она, любовь, в итоге помогла ему найти Ольгу. Тогда как я, весь из себя такой прожженный профи, с раздутым аппаратом сыскарей и раскинутой по стране агентурной сетью, сделать этого не сумел. Не сумел по той причине, что искал Ольгу разумом, а не сердцем, которое у меня давно огрубело, превратившись именно что в «пламенный мотор».

Я накапал себе еще на треть стакана, выпил и посмотрел на часы – те показывали начало второго. Поздновато, конечно, хотя… Коли начальство бодрствует, то и подчиненным спать не след.

И я набрал домашний номер своего порученца.

– Приветствую, Олег Сергеевич. Не разбудил?

– Доброй ночи, Владимир Николаевич. Ну… Так, самую малость.

– Не спи, казак, во тьме ночной. / Чеченец ходит за рекой.

– Почему чеченец? Ходит? – не то спросонья, не то по причине незнакомства с классикой удивился Марков.

– Потому что Пушкин. Написал… Кстати, а у тебя есть под рукой чем записать?

– А, э-э… Секундочку… Готов.

– Первое. Марцевич Анатолий Яковлевич. Ленинградец. По оперативным данным, в блокаду занимался скупкой и кражей предметов, представляющих ювелирную, художественную и историческую ценность. За эти свои, на грани «стенки», художества за жопу отчего-то схвачен не был и к суду не привлекался. Меня интересует все, что у нас и у смежников могло иметься на этого ублюдка. И отдельно – обстоятельства его смерти, случившейся не ранее 1954 года. Записал?

– Так точно.

– Идем далее. Второе: фамилия Калинкович. Полные установочные данные найдешь в уголовном деле Юрия Алексеева, которое ты подрезал в ленинградском милицейском архиве. Меня интересует максимально полное досье на этого деятеля, равно как на его тестя. Принято?

– Да, записал. Первое и второе – как срочно?

– Не стремглав, но поспешая.

– Понял.

– И, наконец, последнее. Нужно отправить толкового человечка в командировку, в деревню Нилово Новгородской области. Задача: переговорить с местным населением, в первую очередь из числа тех, кто жил в деревне в годы оккупации, и попытаться выяснить подробности боя, случившегося там в первых числах ноября 1942 года. В ходе этого боя погибли двое партизан. На всякий случай запиши их фамилии – Хромов, Лукин. Прежде всего меня интересует – были ли впоследствии погребены тела? И если да, то где именно. У меня пока всё. Вопросы?

– Вроде нет. Правда, временной и географический разлет поставленных задач немного удивляет. Не понимаю, какая тут может быть связь?

– А тебе, Олег Сергеевич, поставлена задача исполнять – не анализировать. Знаешь, как в наружке говорят? Вот самое распоследнее дело – начать думать за объекта. Уловил?

– Так точно. А вы завтра в конторе когда появитесь?

– А в чем причина, если не секрет, подобного любопытства?

– Вас вечером Грибанов активно искал, интересовался.

– Когда появлюсь, не знаю. А Грибанову я сам с утра отзвонюсь. Всё, Олег Сергеевич, ложись, досыпай…

Интересно, по какой такой теме меня Олег Михайлович ввечеру лицезреть возжелали? Скорее всего, по Солженицыну. По этой, будь она неладна, литературной сходке у Твардовского… Ну да, в любом случае, сейчас я был уже не в состоянии вдумчиво ознакомиться с лежавшим в сейфе донесением непосредственного участника сей писательской вечеринки – моего штатного осведомителя с агентурной кличкой Пашенный (между прочим, лауреат Сталинской премии в области литературы и искусства!). Посему, следуя народной традиции «Бог троицу любит», я накапал себе еще немного коньяку и, выпростав его, отправился на боковую…

* * *

Спалось архискверно.

Всю ночь мучили кошмары, самым лютым из которых явилась виселица. На ней, помимо Михалыча и незнакомого мне Лукина, болтался ваш покорный слуга. Причем, в отличие от этих двоих, последний вел себя совсем не геройски – хрипел, пыжился и сучил ножками, пытаясь, оттолкнувшись от воздуха, подтянуться, дабы ослабить сжимающую горло петлю. Возможно даже, что и обделался. Теперь уже и не вспомню…

Так что на этот раз я был исключительно благодарен будильнику, выдернувшему меня из мерзких сновидений в половине седьмого. Умывшись, побрившись и

приведя себя в более-менее божеский вид (вот не нужно! вот никому не советую на ночь выпивать такое количество коньяка, да еще без закуски!), я спустился на первый этаж и со словами «Па-адъем! На зарядку ста-ановись!» открыл ключом дверь «арестантской».

М-да… А вот проводить зарядку оказалось решительно не с кем: старик Гиль для подобных дел слишком стар, а перспективного молодого спортсмена в комнате не оказалось. То бишь – совсем! И это притом, что замок был закрыт ровно на те же вчерашние два оборота и внешних повреждений не имел.

На столе лежала записка. Не обнаружив в комнате листа бумаги, Юрка безжалостно вырвал из книги Серафимовича «Железный поток» фронтиспис с портретом автора и набросал на его внутренней стороне следующий текст:

Здравия желаю, товарищ генерал!

Тысяча извинений за уход по-английски (к слову, ваши английские замки – полное дерьмо). Возможно, отчасти вас утешит тот факт, что я внял вашим и деда Степана рекомендациям и отправился «сесть пораньше». К сожалению, мой нынешний статус не позволяет воспользоваться любезным предложением явки с повинной, так что, боюсь, раньше выйти не получится…

Две просьбы:

1. Озаботьтесь, пожалуйста, судьбой Айвазовского. Если прямые наследники не сыщутся, пристройте картину в музей (желательно в мамин, в Русский).

2. Если дозволят ваши чекистские принципы, то деньги, что вы у меня изъяли (хотя бы часть), перешлите в Пермь, Ольге. Она в них сейчас очень нуждается.

Утешьте, как можете, деда Степана и вообще – приглядывайте за ним.

Всех благ. Остаюсь ваш непутевый Юрка Барон.

P. S.: Поскольку давеча вы реквизировали у меня всю наличность, невольно пришлось позаимствовать из карманов вашего плаща пять рублей с мелочью. С тем чтобы добраться до Москвы. Да не сочтите за кражу, а примите за вспоможение.

Свою реакцию на это послание в частности и на саму ситуацию в целом здесь публично озвучивать не решаюсь.

По причине абсолютной нецензурности таковой…

* * *

– …Галич? Пермь на проводе. У вас три минуты. Говорите…

– Алло! Алло! Это музей?

– Оленька, ты?! Здравствуй, моя хорошая! Это Ирина Петровна!

– Ой, Ирина Петровна! Здравствуйте! А я вам вчера…

– Я знаю, знаю, милая… Ну, как ты там?

– Да более-менее. Нормально, в общем. Вы меня извините, что я, свинья такая, столько времени вам не писала.

– Ну что ты?! Это ты меня извини. Я ведь, когда ремонт делала, случайно вместе с мусором конверты твои выбросила. И в итоге без адреса осталась… Оленька!

– Да?

– Ты… Ты встретилась с Юрой? Он нашел тебя?.. Алло! Ты меня слышишь?

– Я слышу, Ирина Петровна… А с Юрой… Очень странно все получилось… Он приехал ко мне на работу, подошел, поговорил со мной немножко, о пустяках разных. Но себя почему-то так и не назвал. А потом сел в такси и уехал.

– Как это, сел и уехал? Он же… Он же столько лет искал тебя?!

– Да, теперь я и сама это знаю. Но в тот раз я ничегошеньки не поняла… Я лишь в последний момент тогда догадалась, что это был он, Юра. Побежала за ним, но он все равно уехал.

– Ничего не понимаю… Просто голова кругом идет… Как же так? Он ведь только о тебе и…

– Но на днях я получила от Юры письмо. А с ним еще и деньги. Очень много денег.

– Письмо? И что же он написал?

– Ой, по телефону это очень долго… Но в конце написал, что сумел найти меня благодаря вам, и просил, чтобы я не теряла с вами связи. Потому что вы, Ирина Петровна, очень хорошая женщина.

– Вот прямо так и?.. Очень хорошая?

– Да. А может, чудесная. Я сейчас точно не вспомню.

– Но где он сейчас, получается, ты не знаешь?

– Нет. Я как раз подумала, может, вам что-то про Юру известно?

– Нет, милая. Мне, к сожалению…

– Ваше время истекает, заканчивайте разговор!

– Ой, Ирина Петровна!

– Оленька, милая! Нам обязательно надо с тобой… Послушай! В течение этой недели я должна оформить и сдать под ключ новую выставку. И как только я ее… У меня как раз накопились отгулы… И я сразу же к тебе приеду… Ты меня слышишь?

– Алло! Ирина Петровна… Алло…

– Девушка! Подождите, не разъединяйте!.. Деву…

* * *

– Ну как, Ириш? Поговорила с Ольгой?

– Поговорила, теть Глаша.

– А чего мрачная такая? Нешто какие неприятности у нее?

– Неприятности?.. Да, пожалуй. И у нее, и у меня.

– О господи! А что стряслось-то?

– Брат у Ольги пропал. Едва только нашелся – и тут же пропал.

– Жалко, конечно. Но тебе-то какое дело? До ейного брата?.. Ой, Ириша?! Да у тебя никак глаза на мокром месте?.. Перестань, ну что ты? В конце концов, человек не иголка. Найдется…

* * *

А человек, об исчезновении которого сейчас кручинились не только в Перми и Галиче, но и в элитном подмосковном дачном поселке, в данный момент преспокойненько прогуливался по центру столицы, вдумчиво выбирая объект преступного посягательства…

Намекнув в оставленной записке о намерении поехать в Москву, Барон ничуть не лукавил и не наводил на ложный след, как это поначалу подумалось Кудрявцеву. Покинув дачу, Юрий на попутке добрался до ближайшей железнодорожной станции, откуда электричкой прикатил в Первопрестольную. Прикатил с твердым намерением «садиться».

И то сказать – засиделся на вольных хлебах, перегулял. Оно конечно – нет на свете ничего слаще воли, но так ведь и тюрьма – дом родной. Потому-то вор, если, конечно, он правильный, должен время от времени садиться. А Барон не наведывался к «хозяину» уже давненько, с 1956 года. Да и тогда, стараниями Клавдии, отсидел срок не полностью, откинулся по липовой болезни. Опять же – относительно сытая стабильность порождает безразличие…

Так что зерна убеждений, давеча щедро рассыпаемые Владимиром Николаевичем и дедом Степаном, как ни странно, попали на благодатную почву. Но – с одной маленькой оговоркой: Барон не собирался плясать под чужую дуду. Предлагая устроить добровольную явку с повинной на Лубянку, Кудрявцев, понятное дело, руководствовался самыми благими намерениями. Да только благими намерениями – известно, что и куда вымощено. Прознай кто из коллег по воровскому братству о том, что Барон к мусорам с челобитной [18] заявился, – вся его прежняя биография, все без мало двадцать годков – коту под хвост. И с «котом» – это еще гуманный расклад, запросто могли нарисоваться варианты и пожестче. Потому как с авторитетного вора – и спрос особый. Как говорится, взялся за гуж… А не можешь или, к примеру, устал нести свой крест – что ж, добро пожаловать в касту мужиков, потерпевших или стукачей. Только помни – обратного пути не будет. Закон лагеря суров: раз оступившийся более никогда не сможет переступить рамки своего низшего сословия.

Была еще одна причина, по которой Барону резко и вдруг захотелось уйти на зону. У причины имелось имя собственное – Ольга. После того как в его жизни неожиданно появился по-настоящему родной, близкий человек, Барон, по правде сказать, растерялся. Он не знал, не понимал, как вести себя с сестрой. Разумеется, он любил ее, любил до безумия. Но жизненный опыт неумолимо доказывал, что его любовь – она из разряда тех, что ранит всякого, с ней соприкоснувшегося. А в жизни у Ольги этих самых ран и шрамов и без него, без непутевого брата Юрки, имелось предостаточно…

Короче, счастья нетучки, господа присяжные заседатели. А посему – посижу-ка я немножечко в тюрьме! Перефразируя Пушкина: «Пришла пора. Она спалилась…»

Барон неторопливо брел по Большой Дмитровке, изучая окрестности на предмет подходящего ларька, палатки или какой иной торговой точки. Которую можно было бы постановочно подломить, а затем эффектно спалиться. Так, чтоб годика на два. Садиться на более долгий срок Барону не хотелось, а двух лет для временного передыха, для приведения мыслей в порядок и воровского реноме поддержания – вполне достаточно. Опять же, за это время былые прочие уголовные дела, в которых он мог каким-то краешком засветиться, благополучно канули бы в архивную Лету.

На подходе к дому, в цокольном этаже которого размещалась «Котлетная», Барона обогнала милицейская машина и, проехав метров тридцать, зарулила на тротуар, остановившись возле тележки мороженщицы. Из машины выбрались двое – милиционер-водитель и его напарник, с погонами старшего сержанта. По всему, приехали на обед.

– Здорова, теть Дусь! – весело поприветствовал водила торговку мороженым. – Как торговля? План делаешь? Или помощь нужна?

– Без вас, мальчики, боюсь, не справиться, – интонационно подыграла торговка.

– Заметано. Щас по комплексному обеду проглотим, а потом к тебе строем за десертом явимся.

– Вам как обычно? Тебе пломбир, а Семенычу – фруктовое?

– Так точно, – улыбнувшись, подтвердил старший сержант. – Привычка, теть Дусь, вторая натура.

Сделав предварительный заказ на десерт, парочка милиционеров проследовала в «Котлетную». А шествовавший за ними Барон, уловив последние фразы из микродиалога с мороженщицей, машинально скользнул взглядом по салону оставленной машины. Так и есть – ключ был беспечно оставлен водилой в замке зажигания. Оно и понятно – какому дураку придет в голову угонять милицейскую машину?

Барон добрел до дверей «Котлетной», здесь остановился, закурил и задумался. Конечно, мусоровоз – это тебе не пивной ларек, за него на желаемую «двушечку» не отскочишь. Но, с другой стороны, угон милицейской машины сулил немалые перспективы в части персональной имиджевой составляющей. Ведь такие истории в лагере неизменно обрастают самыми невероятными подробностями, превращаясь в легенды и мифы уголовного мира.

Первые уроки вождения автомобиля Юрка Барон получил еще до войны, будучи совсем сопливым подростком. Случай по тем временам уникальный. Но согласитесь, вряд ли сыскался бы другой советский школьник, крёстный матери которого отсчитывал водительский стаж с дореволюционных времен? Мало того, впоследствии сделался личным шофером самого Ленина!.. Десять лет спустя, уже на Колыме, там, «где тундра и тайга кругом», основы матчасти Барон добрал у законника Лапы. Не имея за плечами и четырех классов школы, Лапа тем не менее разбирался в технике – дай бог каждому инженеру-механику. Как результат, Барон едва ли сумел бы перебрать мотор или определить на слух неисправность, но вот газануть-проехать-застопориться – запросто. В общем, обладал навыками, сродни военной поры скороспелым выпускникам летных школ. Натасканным, в первую очередь, на «взлет-посадку». А далее – как повезет.

Всё более склоняясь к версии угона, Барон обвел взглядом подходы-отходы, невольно уткнулся в тележку мороженщицы и… Снова, как и десять дней назад, на блат-хате в загородном Орехово, вспыхнула, мелькнула перед глазами картинка-воспоминание из мирного довоенного ленинградского детства: угол Невского и Литейного, четверка возвращающихся из кино пацанов, тележка с мороженым, спонтанный «разбойный налет» и его персональное воровское фиаско…

Могу ли я и в самом деле украсть мороженое? Или способен только на то, чтобы расплатиться за тех, кто убежал?..

Высоколобые ученые утверждают, что наша память избирательно относится к воспоминаниям. При этом особенно глубоко в них якобы отпечатывается негативный опыт, пережитый в детстве. По мнению психологов, если мысли о былом, к примеру еще школьной поры, позоре заставляют сердце уже взрослого человека биться быстрее, а на лбу его проступает пот, – это очевидное свидетельство «подготовки к будущему».

Барон, понятное дело, о таких высоких материях ничего знать не мог. Однако в эту секунду его сердце и в самом деле учащенно забилось. Пот на лбу, правда, не выступил, но зато губы расплылись в хитрой и азартной улыбке. С которой он и направился к мороженщице.

– Добрый день, тетя Дуся.

– Добрый… – недоуменно воззрилась на него продавщица.

– Скажите, будь ласка, на сколько потянет коробка пломбира?

– Как это? Потянет?

– Ну, сколько стоит коробка? Оптом, так сказать? Есть у вас целая?

– Сейчас посмотрю.

Тетя Дуся заглянула в морозильное чрево тележки, достала оттуда коробку и посмотрела на этикетку, приклеенную сбоку.

– Есть. Здесь шестьдесят стаканчиков. Устроит?

– Вполне, – подтвердил Барон. – Посчитайте, сколько на круг по деньгам получается? – И пока продавщица щелкала деревянными костяшками счетов, невозмутимо, как само собой разумеющееся, отволок коробку в салон милицейской машины.

– С вас 11 рублей 40 копеек.

– Ах ты ж, досада какая! Забыл кошелек в дежурной части. Но ничего, сейчас наши отобедают, выйдут и расплатятся. Передайте Семенычу, что я ему вечером отдам.

С этими словами Барон загрузился на водительское сиденье и… повернул ключ на старт.

– Э-э-э-э… Мужчина!.. Вы это чего это, мужчина?! Погодите!.. Эй!..

Не реагируя на визги-призывы представителя уличной торговли, милицейская машина не очень умело, но развернулась и далее, уже вполне себе резво, покатила в направлении Страстного бульвара. Пару секунд спустя обалдевшая от подобной наглости тетка вышла-таки из ступора и бросилась в «Котлетную». За подмогой.

Шут с ней, с милицейской машиной. Но вот «11.40» недосдачи – это полный караул!

* * *

Внимание! Всем постам!

В 12:26, от дома 32 по Большой Дмитровке угнана патрульная милицейская машина – госзнак «14–72 МКЖ».

Угонщик – мужчина 33–36 лет, славянской внешности, рост – выше среднего, шатен, одет в серый костюм.

Совершению угона предшествовало хищение коробки мороженого марки «Пломбир», которая в данный момент находится в салоне машины.

Принять все меры к розыску машины и задержанию угонщика.

Повторяю! Внимание! Всем постам!..

* * *

Москву Барон знал плохо. Потому, свернув со Страстного бульвара на центровую, всегда оживленную улицу Горького, он встроился в поток и аккуратно, не поспешая, просто покатил прямо, более никуда не сворачивая. Орудовских [19] «скворечников» на здешних перекрестках имелось предостаточно, так что вскоре в зеркальце заднего вида он приметил явно севший ему на хвост синий милицейский мотоцикл с коляской.

Собственно, его-то Барон и дожидался. А посему далее совершил абсолютно нелогичный, с позиций преследователя, маневр: вместо того чтобы попытаться оторваться на идеально подходящей для рывка трассе, угонщик, напротив, сбросил скорость и свернул в арку ближайшего дома…

Охваченный азартом погони 24-летний орудовец Дима Горячев, следуя за угонщиком, промахнул один проходной двор, следом второй, а далее уперся в небольшой скверик с детской площадкой, с трех сторон зажатый домами. Всё, приехали – тупик. А вот и они, голубчики: угнанная милицейская машина и преступник, собственной персоною. Вот только преступник в эту секунду повел себя, скажем так, нетипично. Вместо того чтобы броситься бежать, он спокойно вышел из машины, беспечно присел на капот, достал папиросы и закурил.

Не спуская с угонщика глаз, Горячев притормозил возле лавочки, на которой сидела старушка с вязаньем.

– Гражданочка, вы из этого дома?

– Да. А что?

– Телефон в квартире имеется?

– Имеется. Общий.

– Срочно поднимайтесь в квартиру и звоните «02».

– Охти мне! А чего стряслось-то?

– Передайте, что сержант Горячев обнаружил преступника, угнавшего объявленную в розыск патрульную машину, госзнак «14–72 МКЖ». Пусть срочно высылают подмогу. Запомнили?

– 14–72 МКЖ. Ага. А где преступник-то?

– Да вон, на машине сидит. Видите?

– Ах ты господи! Страсти какие!..

Старушка испуганно похватала вязальные причиндалы и кинулась к подъезду. Горячев же медленно, опасаясь какого-либо подвоха со стороны странного угонщика, подъехал ближе, остановившись метрах в пяти от милицейской машины.

– Стоять! Не двигаться! Буду стрелять!

– Сижу! Не двигаюсь! – покладисто согласился угонщик. – Можно вопрос, начальник?

– К-какой еще вопрос?

– Из чего стрелять-то станешь?

– Хм…

– Кстати, мои поздравления.

– К-какие поздравления?

– Ну, как же? Задержал преступника. Можно сказать, по горячим следам. Считай, Почетная грамота на кармане. А то и котлы именные.

Горячев подозрительно покосился на угонщика:

– Мужик, а ты, часом, не из Кащенко сбежал?

– С чего вдруг такие выводы?

– А с того, что надо быть конченым придурком, чтобы угнать милицейскую машину.

– А я ее не угнал – просто взял покататься. Представляешь, столько раз меня на заднем сиденье возили, а вот порулить ни разу не удавалось!

– Вот ты и нарулил. Годика на три-четыре.

Отчего-то совершенно успокоившись, Горячев заглушил мотор, слез с мотоцикла и без опаски подошел к машине, отфутболив по пути подкатившийся к его ногам мяч, – на детской площадке резвилась местная пацанва.

– А мороженое-то на фига спёр?

– Блин, точно! – Барон спрыгнул с капота, сунулся в салон и вытащил начавший подтекать картонный ящик. – Слушай, начальник, а давай пацанов угостим? Пропадет ведь?

– Не положено, – нахмурился Горячев. – Вещдок.

– Да брось! Пока до оформления этого вещдока дело дойдет – там, внутри, все в молочную кашу превратится. А так… Коробка-то все равно останется. А на ней, вон, гляди, написано: «60 штук». Отсюда и сумма ущерба – 11.40.

– Не, ты точно псих! А впрочем… Делай как знаешь.

– Пацаны! – зычно оглашая двор, закричал Барон. – Кто желает мороженого – айда к нам! Бесплатная раздача от доблестной московской милиции!

Пацаны недоверчиво уставились на странного дядьку – в гражданском костюме, но прикатившего на милицейской машине. Не врет ли? Потому – с чего вдруг такие подарки?

Наконец один, самый хулиганистый, а потому самый смелый, решившись, подошел:

– Чо, правда, что ли?

– Честное слово, красная звезда, Ленина и Сталина обманывать нельзя, – подтвердил Барон. – На, держи. И зови остальных…

Когда десять минут спустя во двор въехала милицейская «буханка», глазам выгрузившихся из нее сотрудников предстала престранная картина: на капоте объявленной в розыск милицейской машины сидел какой-то мужик, держа на коленях ящик с мороженым. К мужику выстроилась натуральная, составленная исключительно из детворы очередь. Которую весело регулировал, пересыпая свою речь балагурными присказками, втянувшийся в аттракцион невиданной щедрости орудовец Горячев…

Так сбылось двухдневной давности пророчество, озвученное устами литературного героя Дюма-отца: «Друг, судьбе угодно, чтобы мы были разлучены еще некоторое время, но прекрасные дни молодости не потеряны безвозвратно. Исполняйте свой долг в лагере, я исполняю его в другом месте…»

Глава восьмая

(очень короткая)

– …А вот прямо вдоль канала, никуда не сворачивая, идите. И там, чутка не доходя до залива, в железные ворота упретесь. Это, значит, и будет яхт-клуб, – обозначил ориентир местный стрельнинский житель [20].

Кудрявцев поблагодарил, поправил лямки рюкзака и, свернув с шоссе, спустился по дряхлой лестнице к вытянутому стрелой речному каналу. В рыбацких сапогах, в тяжелом прорезиненном плаще, сейчас он более всего походил на грибника. Вот только корзинки при нем не наблюдалось. Да и время суток для тихой охоты было неподходящим – короткий октябрьский день уже потихонечку начинал клониться к закату.

Вечер сегодня выдался тихий, не по питерскому климату теплый. Кудрявцев шагал по ведущей вдоль канала узенькой улочке с громким названием Портовая, застроенной дачными времянками, многие из которых уже были заколочены, законсервированы до нового садово-огородного сезона – мало из какой трубы струился печной дымок. Привычного буйства осенних красок окрест тоже не наблюдалось, разве что под ногами. А виной тому близость залива, ветра которого преизрядно потрепали здешние кусты и деревья. Остались только самые стойкие – березы. Лишь они, продолжая сопротивляться, не спешили скинуть желтизну со своих белых, в крупную черную крапинку плеч.

Вдали, на фоне закатного солнца, показались верхушки мачт. «Верной дорогой идете, товарищ!» – усмехнулся про себя Кудрявцев и, приметив небольшой, пьедесталообразный гранитный валун, свернул к нему, чтобы сделать последний короткий привал на перекур. Владимир Николаевич был служакой старорежимным, а потому, в отличие от молодых, продолжал придерживаться негласного офицерского этикета. Одна из заповедей которого запрещала военнослужащим курение на ходу. Осторожно поставив на землю рюкзак (лежащая в нем бутылка все равно предательски звякнула, ударившись о банку консервов), он уселся на холодный камень и задымил, наслаждаясь разлитой вокруг тишиной и благодатью…

Десять минут спустя Кудрявцев стоял у затянутых металлической сеткой ворот, приветствуемый выскочившим из будки огромным лохматым «кабысдохом». Из чуть покосившейся деревянной сторожки, на крыше которой красовалась ржавая жестяная табличка «Яхт-клуб Кировского завода», вышел человек в тренировочных штанах и наброшенном поверх тельняшки ватнике. На затылке у него красовалась бескозырка – без лент, но зато с золотыми буквами «Свирепый».

– Боцман! Аа-тставить брёх!.. Я кому сказал?.. Вот, молодца. А теперь – сдай-ка в трюм! Давай-давай, смотри у меня!

«Кабысдох» обиженно засопел и нехотя, задом, забился в будку.

– Добрый вечер, Михаил Васильевич.

– Ба-а! Какие люди! Э-э-э… Владимир Николаевич, если память мне не изменяет?

– Не изменяет.

– Вот уж, по правде сказать, никак не ожидал. Каким ветром к нам?

– Попутным, Михаил Васильевич, исключительно попутным.

– Ну, раз такое дело, милости прошу к нашему шалашу… Боцман! Не ворчи! Это свои!.. А у меня как раз чайник на плите. Так что давай, проходи в кубрик. Только сразу предупреждаю: чай у меня сегодня с таком. Потому как гостей не ждал.

– Ничего страшного. Зато у меня кое-что имеется.

– Эге ж? Неужто снова салями?

– И салями тоже.

– Добре. Ну, заходи… Ох и мировые у тебя, Владимир Николаевич, сапоги! Может, сменяемся?..

…Лишь после того, как они приговорили половину выставленной Кудрявцевым бутылки («за встречу», «за тех, кто в море» и «за прекрасных дам, которые не с нами») и выпили по две кружки обжигающего, заваренного на мятном листе чая, Михаил Васильевич резко оборвал дежурную, порожняковую беседу и, вперившись в Кудрявцева умным, внимательным взглядом, неожиданно спросил:

– В каком ты, я запамятовал, звании?

– Советник 2-го класса.

– Всё, Владимир Николаевич, хорош! Давай уже обойдемся без этих твоих мидовских легенд прикрытия? Я ведь тебя тогда, в поезде, с первых минут раскусил. От тебя же, друг сердешный, комитетом буквально за версту разит.

– Даже так?

– Даже без даже.

– Ну, извини. Сам понимаешь – в каждой избушке свои погремушки. Но… Неужели вот прям за версту?

– Так я ж старый матерый волчара-агентурщик, Владимир Николаевич. У меня нос по-другому устроен. Чует то, чего другим природой не дано.

– В таком случае – снимаю шляпу.

– Не надо, не снимай… А теперь рассказывай, госбезопасность, за какой такой надобностью тебе старый отставник понадобился? Не на яхты же с лодочками посмотреть ты в такую даль притащился? Впрочем, посмотреть я тебе после могу устроить. Коли будет такое желание.

– Спасибо. С удовольствием посмотрю… А приехал я к тебе, Михаил Васильевич, с тем, чтобы… – Кудрявцев сделал паузу, чуть прикрыл рукой уставшие, непривычные к чаду печурки глаза. – Чтобы рассказать о том, как в ноябре 1942 года погиб капитан Лукин.

Михаил Васильевич и в самом деле был матерым разведчиком и здорово умел владеть собой: на его бритом лице сейчас не дрогнул ни один мускул.

– Рассказывай…

Эпилог

Верхне-Човская ИТК, Коми АССР,

март 1966 года

Этой ночью начальнику оперчасти ИТК майору Сомову пришлось принимать гостей. Мало того что незваных, так еще и как снег на голову свалившихся. Но не принять было никак нельзя, ибо визит в его епархию внезапно нанес цельный столичный генерал КГБ в сопровождении парочки свитских комитетчиков.

Так что хошь не хошь, а пришлось отдать команду спешно высвистывать свалившего после лагерного ужина на поселок повара, дабы тот быстренько забил-ощипал курей и оперативно сварганил подобие ночного застолья. Для которого Сомов, с болью в сердце, пожертвовал неприкосновенную бутыль спирта. (А куда деваться? С чекистами, конечно, дружить не стоит, но и ссориться не след!) Ну а пока остывшая к тому времени лагерная кухня разводила пары, а генеральские свитские отогревались в Ленинской комнате, майор принимал в своем кабинете их генеральское благородие.

– …Небось, немало хлопот вам доставляет?

– Клиент – да, шебутной. Из авторитетов. Но у нас здесь и до Барона проблем хватало. Причем таких, от которых башку на сторону ведет. У нас тут ведь как? Чуть перекос пошел, баланс сил сместился – всё, жди движений. А от движений – уже и до крови недалеко.

– Но Барон, насколько мне известно, по-мокрому не работает?

– В душегубстве доселе не замечен. Да и вообще… из пазов старается не выходить. Но товарищ, что и говорить, дерзкий. За примерами далеко ходить не надо. Взять хотя бы события прошлой недели…

В этот момент по коридору мимо двери кабинета прогромыхало несколько пар тяжелых сапог, а следом раздался истошный вопль:

– Вот только орать на меня не надо! Тут их две тысячи голов! И в каждой голове раз в час зреет мысль, как нас надуть!..

– Весело тут у вас, – усмехнулся генерал.

– Ага. Обхохочешься, – подтвердил майор.

В колонии Петр Лукьяныч Сомов, пользуясь зэковской терминологией, был кумом. То бишь по штатке обязан был быть для сидельцев самым опасным человеком. И он – был им. Сомов знал о происходящем на его территории не всё, но почти всё. К примеру, содержание большинства ночных разговоров в отрядах. Которые очень хорошо переводятся в тексты агентурных сообщений, а остальное домысливается с высоты опыта и хватки. Но это еще не означает, что Сомов выявлял и пресекал всё. Майор знал: есть свои внутрилагерные правила игры, и нарушать их нельзя. Вот многие говорят: «Дети есть дети!» А майор Сомов говорил: «Лагерь есть лагерь…»

– Да, так что у вас на прошлой неделе стряслось?

– Да лаврушники снова взялись свои темы в литейке мутить. Есть тут у нас один уровня Барона авторитетный персонаж. Казбек. Неугомонный – сил нет. Вот он и запылил дискус на тему: «Можно ли есть из шлёмок, ежели они в столовой все вперемешку?» Во, вопрос, а?!

– Да уж.

– То есть если шлёмки вперемешку, то теоретически из твоей, сегодняшней, может, когда-то ел пидор. А это значит, что ты с опущенным ешь из одной посуды, – стало быть, некошерно получается.

– Эка! Глубоко копнул.

– Во-во. Настолько глубоко, что под эту философскую базу черные очередную бучу замутить попытались. Но в последний момент в их бараке Барон нарисовался. Причем, заметьте, в одиночку. Прошел прямиком к Казбеку, взял его под локоток, отвел в сторонку, минут пять ему на ухо о чем-то убедительно подышал, и – все. Сдулась буза. Каково?

– По собственной инициативе пошел? Или?..

– Разумеется, по собственной. Таких, как Барон, на сотрудничество крутить – это все равно что собственную дурь напоказ выставлять. Я это сразу, едва только он у нас появился, понял… Но вообще, Владимир Николаевич, вы даже представить себе не можете, как же они меня задолбали с этими своими мутиловками да базарами гнилыми за чистоту воровских рядов!

В дверь кабинета, предварительно постучавшись, заглянул солдатик-конвойный.

– Тащ майор! Осýжденный Алексеев доставлен!

– Хорошо, Халилов, через минуту заводи.

Сомов встал из-за стола и, деликатно подавив зевок, потянулся всеми конечностями.

– Мой кабинет в вашем распоряжении, товарищ генерал. Общайтесь, сколько нужно. А я покамест до кухни прогуляюсь, проконтролирую процесс. Опять же – ваших людей надо по-человечески разместить. Если какая нехорошая запутка в ходе разговора образуется – Халилов за дверью.

– Думаю, не образуется. Но, в любом случае, спасибо, Петр Лукьяныч. Лишний раз простите за хлопоты доставленные. Мало того что без предупреждения завалились, так еще и ночью.

– Ай, бросьте! Никаких проблем. В нашей дыре любым гостям рад будешь. А уж тем, которые по своей воле явились, – вдвойне.

С этими словами Сомов покинул кабинет, а несколько секунд спустя в него вошел немало удивленный ночной побудкой и вызовом к куму Барон.

– Ну… здравствуй, Юра.

– Владимир Николаевич?! Вот уж удивил так удивил! Здорова!

Оба порывисто шагнули навстречу друг другу, крепко, по-мужски обнялись.

– Для этих стен ты очень даже неплохо выглядишь, Юрка Барон.

– Так ведь не стены красят человека, а человек – стены. Какими судьбами, товарищ генерал?

– Да вот, катался на совещание в Сыктывкар. Обратный самолет завтра в полдень, и, зная, что ты рядышком, решил воспользоваться случаем. Надеюсь, ты не шибко против? Что я тебя посреди ночи поднять распорядился?

– Какое там против?! Двумя клешнями за. Рад тебя видеть, Владимир Николаевич!

– Ой ли?

– Без «ой». Здесь вообще каждое, мало-мальски человеческое лицо на вес золота.

– Неужто и в самом деле все так запущено?

– Еще хуже. Ночью по бараку по нужде пойдешь, на спящие лица посмотришь – мама дорогая! Это же не лица, это – ХАРИ! Они же невиновные все, поголовно. Потому – разве может быть виновной скотина безмозглая?!. А тут на тебе: какая-никакая, а родная физиономия. Даром что чекистская.

– Ты это сейчас дерзишь или брюзжишь?

– Ни то ни другое. Всего лишь неуклюже пытаюсь скрыть волнительное смущение. Или смущенную взволнованность. Присядем, покурим?

– Присядем. Только я свои уже откурил.

– Что так?

– Мотор сбоить начал. Что, в принципе, логично. Как любил говорить старик Гиль, уже не на ярмарку – с ярмарки едем.

– Как он там? – продувая папиросу, поинтересовался Барон. – Шуршит еще старый большевик?

– КАК? А ты разве не в курсе? Казимирыч умер.

– Когда?!

– 5 января этого года. Странно, что ты не… Во всех центральных газетах некролог печатали.

– А мы здесь, Владимир Николаевич, газеты читать не успеваем – слишком уж быстро по клозетам разлетаются. Э-эх, дед Степан… сколько ему на круг было-то?

– Семьдесят семь.

– Учитывая, как его жизнь кидала и била, это еще по-божески.

– Эт точно.

Кудрявцев открыл портфель, достал чекушку.

– Давай помянем старика.

Осмотревшись и не углядев в чужом кабинете ножа и пустых стаканов, он мастерски, зубами, откусил пробку, сделал большой глоток из горлышка и передал бутылку Юре.

– Земля пухом, – отозвался Барон, ответно прикладываясь.

– К слову, все свои невеликие сбережения Казимирыч отписал тебе с сестрой.

– Мне ничего не нужно. Так что, будет такая возможность, переведи всё на Ольгу. – Потускнев лицом, Барон сделал еще один глоток. – Ох, Олька-Олька… Еще одна светлая и невинная душа на моей совести.

– Брось! Уж в случае с Ольгой ты ни в чем не виноват. Видать, судьба такая.

– Угу. Универсальное определение собственной никчемности, а то и подлости – «судьба такая». Вот ты, Владимир Николаевич, умный. Скажи, почему одним судьба дарит, а другим – лишь одалживает?

– Тоже мне, сыскал умника. Генералу голова не для ума дана, а чтоб папаху носить.

Барон вопросительно покосился на чекушку:

– Я допью?

– Сделай такое одолжение. Кстати, к Ольге я заезжал относительно недавно, осенью прошлого года.

– Да ладно?!.. И как она там?

– Врать не буду. Не очень.

– …Ну, давай, гость дорогой, добивай, чего уж там.

– Появился у нее о позапрошлом годе молодой человек. Красивый, спортивный, видный общественник и все такое прочее. Я так понимаю, втрескалась в него Ольга по уши. Что для нее, несомненно, только на пользу. Потому как после смерти приемной матери очень уж крепко она в себе замкнулась, словно бы окончательно интерес к жизни потеряла. А тут – романтические ухаживания, букеты-конфеты…

– Ну? И что дальше?

– А дальше – обычная, увы, история. Как только сей общественник узнал, что Ольга беременна, тут же и сдристнул: не только из ее жизни, но и, на всякий случай, из Перми.

– Выйду, найду и порву падлу! – Барон непроизвольно сжал кулаки.

– Ольга решила оставить ребенка. В коем желании я, опять-таки, очень хорошо ее понимаю. Но на четвертом месяце, когда она работала на объекте, у нее закружилась голова, и она упала с лесов… В общем, ребенка потеряла. Врачи сообщили, что падение с высоты, безусловно, сыграло свою роль, но на самом деле у Ольги, оказывается, какие-то проблемы по женской части. Похоже, организму аукнулась блокадная зима 41—42-го.

– И что? С этим теперь ничего нельзя поделать?

– Я наводил справки. Вроде как на Западе такие вещи научились делать. Но у нас еще нет.

– А в Швеции? – неожиданно уточнил Барон.

– Возможно, что и в Швеции. А почему ты?..

– Помнишь, ты мне рассказывал, что после войны нас с Олькой наша шведская тетя Нэлли разыскивала? Мамина сестра?

– Ну, было дело. А ты это сейчас к чему?

Барон ответил не сразу. Но – уж ответил так ответил!

– Слушай, Владимир Николаевич! А вот, сугубо теоретически, можешь ты Ольгу… того… переправить? К тетушке нашей, шведской?

– Ты это сейчас серьезно? – ошарашенно спросил Кудрявцев, невольно переходя на полушепот.

– Более чем. В конце концов, шведы – нейтралы, не совсем уж махровые империалисты.

– Между прочим, такие вещи называются «измена Родине».

– Вот только не начинай, а?! – скривился Барон. – Родину любить – не березки целовать! Подумай сам: ну что Олька к своим тридцати с хвостиком годам видела в жизни? Смерть близких, война, эвакуация, предательство, загубленный талант, восемь лет ухода за неходячей приемной матерью, задуривший голову подонок, выкидыш… Неужели она не заслужила права на шанс, хотя бы на полшанса, попробовать пожить по-человечески?! Испытать счастье материнства? Или обратно скажешь «судьба такая»?

– Да ты даже представить себе не можешь, насколько это сложно! Да один маленький прокол-просчет – и меня… вон сюда же, в эту же зону, определят.

– Ах да, извини, совсем забыл про непорочную чистоту генеральских лампасов. Всё правильно: ваша хата в центре, наша хата – с краю.

– А ты меня раньше времени не сволочи`! – рассердился Кудрявцев. – И лампасами не попрекай! Я их, между прочим, не по кабинетам высидел и не по задницам начальственным вылизал!

– Ну извини. Не подумавши шлепнул.

– Вот то-то и оно. А в подобных делах прежде думать надо. Причем крепко. Да и, к твоему сведению, поговорка, тобой помянутая, изначально иной, не жлобский смысл имела. И звучала целиком: «Моя хата с краю – первым врага встречаю». Разницу чуешь?

– Чую.

– М-да… Огорошил ты меня, Юра, что и говорить. Но допустим. Сугубо теоретически, допустим, я попробую предпринять кое-какие шаги в этом направлении. Но ведь здесь ключевым должно быть согласие самой Ольги. А я очень сомневаюсь, что она на это согласится.

– А ты убеди! В конце концов, это же твоя профессия – убеждать.

– Легко сказать – убеди.

– Ну, скажи ей, к примеру, что сначала ты переправишь в Швецию ее. А потом, когда мой срок закончится, и я следом подтянусь.

– Блин! Ты что, издеваешься надо мной?

– А чего такого? Думаешь, из меня не получится респектабельного европейца? Мсье! Же не манж па сис жюр! Подайте сыну жертв сталинских репрессий!

– Не паясничай. И заруби себе на носу: переправлять за кордон тебя я не возьмусь даже теоретически!

– Да ты чего так завелся-то, Владимир Николаевич?! Нешто в самом деле не понял, что шутканул я? О, даешь! Сам посуди: кому я ТАМ, за кордоном, нужен и что я ТАМ забыл? Каковы мои, не побоюсь пафосного слова, перспективы? Становиться шведским вором? Так ведь, чтобы профессионально воровать, надо местность знать. Опять же – с тамошней братвой я не алё, ихней блатной музыке не обучен. А мелким крадуном становиться, из магазинов тефтельки, как Карлсон, таскать, согласись, глупо? В моем-то возрасте.

– Но почему сразу воровать? – поморщился Кудрявцев. – Неужели нельзя…

– А кем? – перебил Барон. – На шведскую ферму? Быкам хвосты крутить? Или, может, в местном шапито выступать, говорящей русской обезьяной?.. Ты пойми, Владимир Николаевич, у меня здесь, в определенных, так сказать, кругах, какое-никакое уважение, авторитет, имя имеются. Опять же – любимая профессия.

– Очень смешно.

– А это с какой стороны посмотреть.

– То бишь из твоей пламенной речи следует, что через полтора года, или сколько там тебе осталось, ты выйдешь на свободу и снова вернешься к прежнему… хм… ремеслу? Я правильно услышал?

– В целом да. Видишь ли, Владимир Николаевич, парадокс заключается в том, что другой жизни для себя я уже не хочу. Я человек вольный, на адреналин подсевший. И, как ни странно, в нашей, не самой свободной стране реально могу таковым оставаться. Могу не ходить каждый день на работу к восьми утра, могу плевать на мусоров, могу… Да много чего могу… Да, за всё это своя, особая плата взымается. Но это МОЙ выбор, понимаешь?

– Понимаю. Но согласиться, извини, не могу.

– Да и не надо соглашаться. Пусть каждый останется при своих. Опять же – не обо мне речь. Мне еще, как ты метко подметил, полтора года сидеть. А потому давай отмотаем пленку разговора назад и вернемся к Ольке. Так вот, за ее переправку ТУДА я готов с тобой расплатиться.

– Только не убивай меня сообщением, что у тебя на руках имеется очередной Айвазовский или Рубо! – взмолился Кудрявцев. – К слову, наследников профессора Лощинина отыскать не удалось, так что твое полотно отныне прописалось в Русском музее.

– А за это – отдельное спасибо. Но спешу успокоить: еще одного Айвазовского у меня нет. Зато имеется кое-что поинтереснее… Например, дневники Гиля.

– ЧТО?!! Они же сгорели?!! В блокаду?

– Дневники Гиля сохранились, – небрежно подтвердил Барон. – Они у меня. Вернее, спрятаны в надежном месте.

Кудрявцев ошарашенно молчал, силясь переварить свалившуюся на голову неожиданную, да что там – невероятную информацию.

Пристально наблюдающий за ним Барон догадался о том, что сейчас творится в генеральской душе, и, не удержавшись, хмыкнул:

– А я знал! Знал, что именно так ты на это известие и отреагируешь. И что на тему с дневниками деда Степана поведешься однозначно.

Насмешливая интонация заставила Кудрявцева хмуро сдвинуть брови.

– А не много ли, друг мой ситный, ты сейчас на себя берешь?

– Обычно стараюсь брать ровно столько, сколько в силах донести.

– И как? Получается?

– Вполне.

– Ну хорошо. Допустим. – Кудрявцев постарался взять себя в руки. – Кстати, с чего вдруг такие выводы? Что поведусь?

– Да потому, что тетради эти, Владимир Николаевич, уже давно нужны не твоей Конторе вообще, а только и лично тебе. Потому что все эти годы ты был одержим идеей хоть одним глазком заглянуть туда, куда в этом мире заглядывали всего несколько человек. Тебе, как тому Буржуину, дико хочется узнать: в чем же заключалась та самая военная тайна.

– А ты опасный человек, Юра… Что ж, ты почти угадал… Гиль хотел, чтобы эти тетради исчезли, и, попадись они в мои руки, я бы обязательно исполнил его волю. Но до того, действительно, я очень хочу их прочесть. Я должен… понимаешь? Должен досмотреть эту пьесу до конца! – Кудрявцев почти сорвался на крик, но осекся и заговорил уже тихо, с болью: – Все зрители давно ушли с этого спектакля – кто куда, в основном в могилу. Я – остался. Может быть, потому, что сильнее прочих хотел понять: из-за ЧЕГО и ради ЧЕГО все это случилось с нами? По какой причине твоя, твоих родных, моих друзей, лично моя жизнь весной 1941-го резко, одномоментно совершила флотский маневр «все вдруг»?! Понимаешь, о чем я?

– Очень хорошо понимаю.

– Ты сам-то их читал?

– Да.

– И что скажешь?

– Скажу, что чтение – прелюбопытное. Но помянутых тобой поломанных судеб и отданных жизней все равно не стоит.

– Наверное, ты прав… Да, чуть не забыл… Так вышло, что в Сыктывкар я летел через Ленинград. У меня там образовалось немного свободного времени, и я смотался на Волково кладбище. К вашим… К нашим.

– Спасибо. Как там? Плита не завалилась еще?

– Нет, но подправить не мешало бы. И ограду тоже. Но теперь уже летом, сейчас там снегу по колено.

– Там карточка мамина… Неудачная, с музейного пропуска. Она там на себя совсем не похожа, какая-то слишком официальная.

– Согласен. Мне больше нравилась та ее фотография, что висела у вас в спальне.

– Мне тоже. Но, к сожалению, она сгорела. Вместе с домом.

– Нет, не сгорела. Я забрал ее в тот день, когда… когда ты стрелял в меня.

А вот теперь настал уже черед Барона несказанно удивиться:

– Не может быть?!

– Может. – Кудрявцев снова открыл портфель. – Вот, я сделал с нее две копии. Для тебя и для твоей сестры.

Подрагивающими пальцами Барон принял протянутую фотографию, с которой на него, улыбаясь, смотрела… Ольга. Нет, конечно же, это была она, Мама, – родная, любимая, красивая… Такая, какой Юра запомнил ее навсегда. Такая, какую по-прежнему любил некогда заурядный чекист Володя, а ныне генерал КГБ Владимир Николаевич Кудрявцев… Просто на этой карточке мама была как раз в нынешнем возрасте Ольги. В возрасте сестренки, которую Барон все-таки нашел летом 62-го в Перми, на Егошихинском мосту. Нашел с тем, чтобы уже больше никогда не потерять. ДЛЯ СЕБЯ – не потерять.

– Я скоро приеду! Слышишь? Жди меня! Я очень скоро приеду за тобой! О-БЯ-ЗА-ТЕЛЬ-НО ПРИ-Е-ДУ!!!

А еще в портфеле Кудрявцева волшебным образом сыскалась вторая чекушка.

Исключительно кстати сыскалась…

Андрей Константинов,

при участии Игоря Шушарина,

Санкт-Петербург, 2015–2019

P. S.: Несмотря на исключительную авантюрность озвученного Бароном предложения, генерал Кудрявцев, решившись, пойдет на должностное, граничащее с уголовным преступление. И, рискуя не только карьерой, погонами и партбилетом, но и личной свободой, найдет способ переправить Ольгу за кордон, в Швецию.

Но это уже совсем другая история.

Примечания

1

Позднее Зиганшин расскажет, что на самом деле трагическая эпопея длилась 51 день. Но на момент описываемых событий цифру «49» озвучил Никита Хрущев, и никто в ту пору не решился его поправить.

2

Премьера фильма состоялась 15 марта 1962 года. Довольно быстро он ушел из проката, а когда в начале 1970-х режиссер Генрих Габай эмигрировал в Израиль, фильм и вовсе оказался на полке. Копия не оцифрована – в наши дни увидеть фильм почти нереально.

3

На протяжении многих десятилетий «Красная стрела» традиционно прибывает в столицы в 7:55. А в 8:00 на надводных российских кораблях 1-го и 2-го ранга отбивают восемь склянок (четыре сдвоенных удара в корабельный колокол).

4

Как вы относитесь к тому, чтобы пропустить по стаканчику? Надеюсь, вы не ведете аскетический трезвый образ жизни? (Нем.)

5

С удовольствием. Каюсь, грешен. (Нем.)

6

Отчасти схожий эпизод появится в романе Ю. Семенова «Семнадцать мгновений весны» (1969).

7

Михаил Васильевич вольно трактует цитату Ницше из книги «Так говорил Заратустра»: «Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное есть глупость».

8

Попутчик Кудрявцева цитирует одну из популярных тавтограмм (литературная форма, в которой все слова текста начинаются с одной и той же буквы).

9

В рассказе попутчика Кудрявцева частично использованы факты из биографии профессионального разведчика, ветерана ВОВ, генерал-майора Михаила Васильевича Березкина, с которым А. Константинову в свое время посчастливилось познакомиться и обстоятельно побеседовать… Михаил Васильевич ушел из жизни 20 января 2017 года, не дотянув два года до столетнего юбилея.

10

«Шюцбунд» – прокоммунистическая военизированная организация, разгромленная в Австрии, после чего многие ее участники выехали в СССР.

11

БМП – Балтийское морское пароходство.

12

В данном случае Барон демонстрирует разнообразные способы тасовки карт.

13

Термин «сука» – не изобретение советских времен, он уходит корнями в ХIХ век. В записках Петра Якубовича «В мире отверженных» (1896) встречается следующее наблюдение: «Есть только два бранных слова в арестантском словаре, нередко бывающие причиной драк и даже убийства в тюрьмах: одно из них (сука) обозначает шпиона, другое, неудобно произносимое, – мужчину, который берет на себя роль женщины». Помимо значения «шпион» (стукач, осведомитель), «суками» именовали сотрудников тюремных учреждений (надзирателей, конвоиров). В широком смысле сука – это уголовник, изменивший уголовному братству с государством. Потому-то большинство профессиональных урок презирало собратьев, взявших в руки оружие в лихую для страны годину.

14

Современный исследователь субкультуры советского уголовного мира писатель Александр Сидоров (литературный псевдоним – Фима Жиганец) писал в одной из своих книг: «С 1943 года многие в воровском мире почувствовали запах легкой добычи и желали принять участие в ее дележе; впереди лежала богатая Европа – прежде всего Германия, куда можно было войти победителем, с оружием в руках и с „праведным гневом“… Так что на фронт шли уже не столько спасаясь от голодной смерти, сколько в расчете на легкую добычу и жиганский фарт».

15

Узнав, что над египетским проектом баллистических ракет работают немецкие специалисты, агенты МОССАДа отправили им письма с просьбой выйти из проекта, который может угрожать безопасности Израиля. Немецкие ученые на сей сигнал никак не отреагировали. И тогда агенты МОССАДа приступили к физической ликвидации: несколько инженеров погибли при вскрытии полученных по почте посылок со взрывчаткой, а один немецкий специалист пропал без вести.

16

Подобный способ проникновения в чужое жилище благополучно дожил до наших дней и на сленге профессиональных домушников ныне именуется бампингом.

17

Объект археологического наследия у села Унорож Галичского района Костромской области.

18

Челобитная – явка с повинной, собственноручные показания (жарг.).

19

В 1961 году, после принятия первых единых для всего СССР Правил дорожного движения, отделы регулирования уличным движением (ОРУД) и Госавтоинспекция были объединены в одну службу – ОРУД – ГАИ.

20

Стрельна – поселок в окрестностях Ленинграда, расположенный на южном берегу Финского залива, на пути в Петергоф и Ораниенбаум.

Content

Андрей Дмитриевич Константинов
По счетам

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая (очень короткая)

Эпилог

Примечания