Геннадий Толмачев

РАДИ СМЕХА, ИЛИ КАНДИДАТ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ НАУК

Повести, юмористические рассказы, фельетоны

РАДИ СМЕХА, ИЛИ КАНДИДАТ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ НАУК

Повесть

I

У Миши Блинова было много мыслей. И все разные. А в этот день — давайте уточним: 16 мая, в среду — Миша поймал, а может, и сам родил крупную идею. Для идеи нужен толчок. И Миша, конечно же, не думал, кукушкой высовываясь из своей торговой точки, что толчком послужит милое создание с голубыми мультфильмовскими глазами. Вот она подошла — нет, подплыла — к пивному ларьку и попросила:

— Стакан лимонада, пожалуйста.

Миша мгновенно ответил:

— Для красавиц и птичье молоко найдем. — Он пошарил рукой под стойкой и извлек коробку конфет «Птичье молоко».

— Ловко! — тонко улыбнулась девушка. — Но я очень хочу пить.

— Какой разговор! Сделаем! — пообещал Миша, артистично наливая в бокал пива. — Прошу.

— Пиво. Горькое оно. — Но бокал взяла, пригубила. — Нет, не могу. Спасибо. — Она мельком посмотрела на цену и положила на прилавок монеты.

— Девушка, подождите! — всполошился Миша. — Лимонад будет, шампанское!

Сорвав фартук, он метнулся к двери, ногой распахнул ее и через секунду стоял рядом с девушкой.

— Не уходите, — попросил он. — Мне будет скучно.

— Глупости какие! — повела плечом девушка.

Блинов не знал, что сказать. Наконец нашелся:

— Я вам воблы дам. — Он понял, что сморозил глупость, потому что девушка холодно, очень холодно посмотрела ему в глаза и спокойно пошла своей дорогой. И Миша не посмел задержать ее. Каблучки, удаляясь, стучали все глуше. А Блинов, симпатичный тридцатилетний Блинов, владелец новеньких «Жигулей» и суммы, которой бы вполне хватило на покупку вот этого самого трамвая, в который нырнула красавица, стоял в позе разъяренной базарной торговки, но лицо его потемнело не от гнева, а от грусти. Миша Блинов знал, что — увы! — в городе много хорошеньких девушек, которым, между нами говоря, «до лампочки» и его «Жигули», и его потенциальные возможности купить рижский трамвай.

«И умом вроде бы бог не обидел, — продолжал терзаться Миша, — и похохмить при случае могу. Что им еще надо?»

Это был первый звонок на подступах к мысли.

Если б кто знал, как Миша и 17, и 18 мая мечтал увидеть голубоглазую красавицу. И, что бы ни делал: вскрывал ли бочки, отсчитывал ли сдачу, переругивался ли с очередью, — глазами косил на тот проулок, откуда некогда выплыла Она.

Ближе к вечеру к ларьку подтягивались завсегдатаи: Леша Губошлеп, Степа Академик, Мурат Прохиндей. На правах постоянных клиентов они никогда не стояли в очереди. Подойдут к оконцу: «привет — привет», «набрызгай пару кружечек» — и все дела. И рассчитывались солидно.

— Мишенька, сколько я принял?

— Не считал.

— И я не помню. Держи целковый.

Хорошие клиенты, достойные. Им иногда и в долг не грешно отпустить. А бывает, рыбу подвезут, сухарики соленые или еще какой деликатес — Миша приглашает завсегдатаев в подсобку. В «гадюшник» — как говорит Степа Академик. Посидят тут часок — другой, порассуждают за жизнь, за «Кайрат» — и расползаются, поглаживая круглые животы.

Академика Миша Блинов увидел издалека. Как всегда, при галстуке, в лоснящемся костюме и в шляпе, полученной еще по лендлизу. Но осанка у Степы Академика была мировая. Гордая, можно сказать. Брюшко, из-под которого неспешно и косолапо выдвигались ноги; шея, с удовольствием поддерживающая большую голову, и… Конечно, надо еще сказать о глазах. Редкие глаза. Будто сами по себе беспробудно пьянствовали, получили пятнадцать суток за мелкое хулиганство, черт-те сколько назанимали в долг и вот, извините покорно, вернулись.

— Степа, зайди с тылу! — крикнул из пивнушки Миша Блинов.

Академик приветственно помахал рукой и наклонил голову: понял, мол.

— Давненько я в твоем гадюшнике не бывал, — усаживаясь на табуретку проговорил Степа. — Что новенького?

— Дело есть, Степа, — пододвигая ему кружку, сказал Миша. — Мужик ты, я заметил, башковитый. Да и понятно, что разную шушеру в Академии наук держать не будут. Ты еще там трудишься? — на всякий случай поинтересовался он, по опыту зная, как порой неусидчивы бывают его клиенты.

— Там, — сдувая пену, кивнул головой Степа. — А что?

— Ну так вот, — сказал Миша. — Мы сначала с тобой теоретически поговорим. Хочу твое академическое мнение знать. Согласен? На, кури.

— Интересно ты подступаешься.

— Предположим, я влюбился, — сплеча рубанул Миша и замолчал.

— Хе-хе! Это ты не по адресу, Миша. Ты по этим делам с Лешкой Губошлепом порассуждай. Он на эти дела мастак.

— Не понял ты, Степа! Лешка он, как бы это сказать, похабный очень. Губошлеп он и есть губошлеп. А я хочу теоретически поразговаривать. Ведь все знают, что ты самый юродированный человек. Вот скоро мы за судей голосовать будем. Да-к я твою фамилию напишу.

— Спасибо, Миша, — прочувствованно сказал Академик. — Но что толку?

— И я говорю, — со вздохом согласился Миша. — Если на то пошло, я не то чтобы в судьи тебя, в прокуроры бы выдвинул. Понял?

— Спасибо, Миша.

— Ну ладно, хватит об этом. Вот ты мне теоретически объясни: почему от меня девушки нос воротят? Не все, конечно, сам знаешь, но воротят. Что об этом в Академии наук думают?

— Трудный вопрос. А ну-ка, налей еще пивка.

Степа принял из рук Блинова кружку, фыркнул на пену и попросил:

— Обрисуй мне ее внешность.

— Ну как сказать, — замешкался Миша, Зажмурился, силясь вызвать образ девушки. — Аппетитная. Все при ней и сзади и спереди. Туфли итальянские.

— Речь какая?

— Культурная речь. Сам понимаешь, не как у Лешки. Пиво не пила, а деньги заплатила.

— Все ясно! — решительно поднялся с табуретки Академик. — Не ровня ты ей.

— Это почему? — обиделся Миша и вдруг вспылил: — Да видали мы таких! Вспомни Таньку Оглоблю. Королева, а не женщина! Коньяк только из фужера пила. А потом что? Увидела мои «Жигули» и обмякла. Впереди машины бежала, дорогу домой показывала. И еще гудела на перекрестках. Помнишь?

— То Танька, а это другой коленкор, видать. Вот, скажу, у нас в Академии. Всякие люди есть: и умные, и прости-господи. Посмотришь порой — стоит шибздик в очочках, тоненький, как карандаш. Мелочь, словом. А рот раззявит эта малявка, а там формулы видать. Вот это, я понимаю, ученый. Член-корреспондент, не меньше! Это я к чему говорю? Ты думаешь, у этого шибздика какие женщины? Конечно, не то что твоя Оглобля. И им, этим женщинам, кроме учености, ничего не надо. Понял, куда я клоню?

— Пока еще не совсем, — честно признался Миша.

— Слушай дальше. Ты ведь, по сути, кто такой? Неуч, Митрофанушка, тыква…

— Ну ты поаккуратней, Степа. Тыква, нашел что сказать.

— Это я, Миша, не в обиду, а к слову. Плесни пивка.

На этот раз Миша налил только полкружки.

— И если ты хочешь послушаться разумного совета, — продолжал разглагольствовать Академик, заметив «щедрость» Миши, — то тебе надо остепениться.

— Чево-о?! — брезгливо поморщился Миша. — Иди-ка ты со своими советами в церковь. Остепениться?! Хм… Пока молод — погуляю еще.

— Глупый ты! — снисходительно проговорил Академик. — И ничего не понимаешь. Остепениться — это по-нашему заработать степень.

— Какую степень? Может, статью? — съехидничал Блинов.

— Степень кандидата наук, дурашка. И тогда все девушки твои. Любую выбирай: хочешь — рыжую, хочешь — черную, а по нынешним временам и синюю найдешь.

Миша стоял не шелохнувшись. Глаза его вперлись в лицо Академика. Рот приоткрылся. Миша думал. Наконец он выдавил:

— А как же я остепенюсь? Экзамены, небось, сдавать надо.

— Поможем.

— А сколько это будет стоить?

— Прилично.

— Сколько?

— Две тысячи. Да плюс банкеты, приемы…

Миша крупно вздрогнул и прислонился к двери.

— Ты что это, без подготовки такие цифры называешь?! Совсем рехнулся?

— Другие больше платят.

Миша снова задумался. Наконец мучительно выдавил:

— Говоришь, и синие будут? Интересно. Да за эти деньги я стадо павлинов куплю. Правильно я рассуждаю?

— Правильно, Миша. Ни к чему тебе остепеняться. Оставим этот разговор.

Степа Академик своими редкими глазами проводил уплывшую в мойку кружку и расчетливо подумал: «Если закажу сейчас пива, этот торгаш за три кружки слупит. Пойду-ка я лучше к Ефиму, авось он и на воблу разорится».

— Ну бывай, Миша! — поднимаясь с табуретки, попрощался Степа.

— Бывай, — буркнул в ответ Миша. — Так-таки ничего ты мне дельного и не посоветовал.

— Прижимистый ты, потому и советы мои не впрок.

— Ох и каналья ты! — Миша картинно всплеснул руками. — Надулся пива, как паук, и еще прижимистым обозвал. Это как называется?

— Мне твое пиво — во где застряло! — ладонью показал на горло Степа Академик. — Получи полтинник и давай-ка мы с тобой на будущее спина к спине и кто дальше отскочит.

— Ладно, Степа, не дури, — думая о своем, примирительно сказал Блинов. — Но и ты гусь порядочный. Это ведь надо учудить: за девицу две тысячи выложить.

II

А ночью Мише приснился сон. Подходит он будто к своей пивнушке, а у той очередь — хвоста не видать. И все степенные, почтительные. Молча стоят. Ни ругани, ни утреннего кашляющего смеха. Удивило Мишу, что знакомых мало. Да и откуда им взяться среди этой публики: тут и профессора с тросточками, и полковники, и главные бухгалтеры. Многие на «Волгах», «Жигулях». А первой, первой у окошка стояла Она. Размякшая, глазки сонливые, увидела Мишу и как-то просительно улыбнулась:

— А я, Миша, — сказала Она, — с без пятнадцати шесть очередь заняла.

— Зато первая, — находчиво ответил Блинов.

И что удивило Мишу: на всю эту очередь, и на Земфиру в том числе (Миша считал, что ее зовут не иначе как Земфира), — он нуль внимания. Как будто давным-давно привык к новым клиентам. Проходя к подсобке, он жизнерадостно хлопнул какого-то начальника по плечу и, точно зная, что сейчас в ответ раздастся смех, пошутил:

— Ну что, бугор, вчерась перехватил малость?!

— Грешен, Михаил Сергеевич, перебрал, — довольный, что его отличили, победно оглядел очередь начальник. Миша снял с замка пломбу, прошел в павильон (конечно, это был стеклянный павильон, а не пивнушка), взял бархотку и через три секунды оказался рядом с Земфирой. Сейчас он не смотрел на нее. Были дела поважнее. Он нетерпеливо провел бархоткой по запыленному щиту, и вот для всей очереди засияли первые слова. Сначала это были «Вас обслуживает…» Миша во сие скривился, и буквы как бы растворились. «Кто они такие? — разбушевался Миша, — чтобы писать „Вас обслуживает“? Надо так: „Вас опохмеляет“ — и все! Это было хорошо. Еще один взмах рукой: „Михаил Сергеевич Блинов“. Пауза. Следом открылось тире. И, наконец, нижняя главная строка: „Кандидат индустриальных наук“. Красиво-то как: „Вас опохмеляет Михаил Сергеевич Блинов, кандидат индустриальных наук“».

Миша проснулся, на половине прервав восхищенный стон клиентов. Сообразив, что дивный сон кончился, он застонал сам. От горечи. И еще оттого, что в голове противно и звонко ударили дятлы. Он пошарил рукой под кроватью и за толстое горло поймал кефир. Отдышался. Спать не хотелось. Хотелось думать. Про сон. Про себя. Про завтрашний день. Миша вдруг светло и радостно подумал о том, что ему не жалко двух тысяч рублей (но почему две? Они и за полторы согласятся), и какие тогда перспективы открываются. Земфира. Ах, Земфира! И рука снова потянулась за кефиром. Все, идея созрела. Это случилось на рассвете, 19 мая.

Через крупнопанельную стену пять раз металлически прокуковала кукушка. Рано еще. Миша прикрыл глаза, и картинки, какие-то рваные картинки из детства и отрочества, из юности и зрелости расплывчато и кособоко мельтешили в голове.

Вот школа. А вот и он сам. В вельветовом костюмчике, белых бурках (ни у кого таких не было). Поднимается из-за парты Лена Васильцова и шпарит, как по бумаге: «Дорогая Марья Ивановна! Разрешите в Международный женский день 8 марта преподнести вам наш скромный подарок». И вместе с подснежниками она поставила на стол клетку с двумя щеглами-непоседами.

После уроков Миша дождался, когда все ушли из класса, подошел к Марье Ивановне и, точь-в-точь как велела мама, сказал: «Разрешите преподнести вам хрустальную вазу за двести сорок рублей». Марья Ивановна закусила губу и долго-долго смотрела на Мишу. Она ничего не сказала, но когда Миша пришел домой, он увидел, как мать сметает в угол осколки той самой вазы. А за стеной в тяжелом кашле заходился отец.

Еще картинка. Мише лет четырнадцать-пятнадцать. Он на вещевом рынке, проще, на барахолке. Тут они с матерью как бы не знакомы. Миша весь какой-то неухоженный, в телогрейке, в разбитых кирзовых сапогах. Милиция его обходит стороной: ну, торгует мальчишка брюками, ну, дороже, чем надо — какая ни на есть, а все родителям поддержка. Доля у Миши была твердая: десять процентов чистого дохода. По тройке, по пятерке, а накопилась у Миши изрядная сумма. И однажды он решил разыграть Лену Васильцову. Она была за ним закреплена как шеф, и вот как-то после занятий он говорит ей:

— Хочешь, дам почитать книжку?

— Какую?

— Оноре де Бальзака.

— Ну дай.

Лена берет книгу — и в портфель.

— Нет, — протестует Миша. — Ты ее сначала полистай.

Лена открыла книгу, и она вывалилась у нее из рук. Сразу за титульным листом в страницах был вырезан глубокий прямоугольник, в котором Миша хранил деньги.

— Здорово? — довольный произведенным эффектом, смеялся Миша.

— Книгу испортил, — сказала Лена.

— Подумаешь, книга! Цена-то ей 90 копеек.

— А зачем тебе столько денег?

— На институт коплю.

— Вот никогда бы не подумала, что на институт надо деньги копить.

— Ты еще, Лена, многого не знаешь, — сказал тогда Миша.

— Эх ты, Мишка-кубышка!

— Это я кубышка? Посмотрим, как ты запоешь лет через пять. Я свою линию твердо знаю: буду жить, как баобаб.

— Набоб, наверное? — подсказала Лена.

— Дядя Вадя говорит: баобаб. Значит, так и есть.

Если и был кумир у Миши Блинова, то это дядя Вадя. Как он представлялся: скромный работник торговли. Ну это, положим, для красного словца, потому что на самом деле дядя Вадя зашибал огромную деньгу. А в торговле, Миша знал, на зарплату не разгуляешься. Приезжал дядя Вадя к Блиновым позже всех гостей, но подросток примечал: за стол никто не садился. Ждали дядю Вадю. И как только фыркнет машина у подъезда, кто на балкон бежит, чтобы поприветствовать, кто навстречу ему. И все кричат.

— Вадим Семенович пожаловал! Ай да сюрприз!

Следом за дядей Бадей из машины извлекались картонные коробки: с икрой и балыками, колбасами и коньяками, с птицей, и под занавес — с невероятных размеров тортом.

— Прошу всех к столу! — командовал дядя Вадя, и начиналось пиршество. Мишу начинал распирать восторг еще до того, как его узнает и отличит за столом дядя Вадя.

— Ну как школа, дела? — промокая губы салфеткой, обращал наконец дядя Вадя свой взор на Мишу.

— Учимся, дядя Вадя, — привставал Миша.

— Я спрашиваю: как учишься?

— Ну не то, чтобы…

— Это плохо! Учиться надо так, Михаил, чтобы друзья от зависти зубами скрежетали.

— Золотые слова, Вадим Семенович, — вставляла мать Миши. — И я ему втолковываю…

— Дай договорю, а то запутаюсь. Учиться надо хорошо для того, Михаил, чтобы остроту мысли выработать, нужного человека от голытьбы отличать, чтобы поговорить умно, цитату к слову ввернуть.

— Слушаю и удивляюсь: министерская башка!

— Помолчи! Так вот: знания — они что? Сегодня от них голова пухнет, а завтра в книжку не глянул и — фьють! — все формулы поразлетались. И пусть летят, потому что формулами с человеком не поговоришь, а значит, и каши с ним не сваришь. Вот у меня случай был. Приходит ко мне один контролер — и ну стращать: я, мол, выведу вас на чистую воду. А я ему в ответ: а ну-ка марш отсюда, голь перекатная! Я не то что тебя, гнида, я и твоего начальника с места вышибу.

— Так и сказали?

— Слово в слово. А почему он мне не страшен? — Дядя Вадя сделал паузу и обвел глазами гостей. — Да потому, что я не только его начальника, а еще через его начальника дружбу вожу. Вот вам и секрет весь. А будь я темный, необученный — кому я в друзья понадоблюсь? Потому и говорю: учись, Михаил!

За столом зааплодировали. Польщенный дядя Вадя протестующе замахал рукой:

— Не мне ведь учиться, ему хлопайте. Кстати, в комсомол ты вступил?

— Нет пока.

— Ошибка, Михаил, главная твоя ошибка.

И рад бы Миша Блинов последовать советам дяди Вади, а не получалось. Ни с учебой хорошей не получалось, и с комсомолом оконфузился. На собрании зачитали его заявление: так, мол, и так, прошу принять и прочее. Миша помнил: за других ребят легко голосовали. А тут почему-то все молчали. И вдруг поднялась Лена Васильцова. Миша обрадовался сначала, а посмотрел на Лену, и нехорошим предчувствием обожгло. То, что ей наедине говорилось, все выболтала. И сказала еще: «Если примете Блинова, лично я выйду из комсомола». Миша ей, конечно, потом отомстил и жестоко отомстил. Васильцова шла на медаль, а он ей на экзамене пять лишних запятых в сочинение поставил. Вся школа тогда всполошилась, а все равно медаль — тю-тю! На вечере Лена подошла к Блинову и сказала:

— Господи, сделай так, чтобы я подлее тебя в жизни никого не встретила.

Миша засмеялся и ответил:

— Встретишь еще, какие твои годы!

В институт Блинова не приняли, и он с радостью пошел работать к дяде Ваде. Дядя Вадя похлопал Мишу по плечу и сказал:

— Ты человек верный и поэтому будешь при мне адъютантом. По особым поручениям. А по приказу оформим подсобным рабочим.

— Спасибо, дядя Вадя.

— Не за что. А костюмчик и галстук-бабочку попридержи для свиданий. На работе ты должен быть, как мышь: серенький и маленький.

— Дядя Вадя, а зарплата какая будет?

— Семьдесят рублей в месяц. — Дядя Вадя с усмешкой посмотрел на разочарованного Мишу и добавил: — Посмотрим, на что ты способен.

— Да я буду…

— Самое главное, держи язык за зубами.

И Миша приступил к работе. Удивлялся поначалу, не узнавая щедрого дядю Вадю. На пять минут отойдет от стола — обязательно настольную лампочку выключит. Сломал грузчик лопату — из аванса высчитал. Сигареты дядя Вадя курил или чужие, или «Памир». Никогда бы Миша не поверил, что есть в городе другой дядя Вадя, для которого сотня — трамвайный абонемент.

Миша не торопил события. Терпел и не торопил. Ждал своего часа. И он настал, этот час. Дядя Вадя пригласил его в свой кабинет (не кабинет, а клетушка) и с улыбкой спросил:

— Ну-с, к каким выводам пришел, молодой человек?

Миша знал, что ответить.

— Главное — держать язык за зубами.

— Дело говоришь! — удовлетворенно отозвался дядя Вадя. — Значит, пора приступать к настоящей работе.

Так пришел черед особых поручений. Он не хотел вникать в их суть, хотя все было предельно ясно. Он отвозил кому-то картонные коробки, привозил пакеты, конверты, с каких-то складов перетаскивал дубленки, женские сапоги, ковры, мотался с чеками по мебельным, а то и ювелирным магазинам, бывал в чьих-то квартирах и везде паролем служила одна фраза: «Я от Вадима Семеновича». Ему понимающе кивали головой, вручались и забирались конверты и пакеты и, судя по улыбкам, охам и вздохам, все были довольны… «А ведь есть и другие… адъютанты. И покрупнее, — с благоговейным трепетом думал Миша. — Неужели никто ничего не видит?»

Видели. Мишу с картонной коробкой задержали у склада и отвезли в милицию. Блинова заранее научили, как отвечать следователю: «Ничего не знаю, я подсобный рабочий, какой-то мужчина попросил поднести коробку к машине. За три рубля. Вот они. Ни мужчину, ни машину я раньше не видел». Если бы задержали с конвертом, он бы рассказал похожую байку.

А потом был суд. Мишу пригласили свидетелем.

— Свидетель Блинов, — спросили его, — вы кого-нибудь раньше встречали из тех, кто сидит на скамье подсудимых?

— Да, встречал, — твердо сказал Блинов.

— Кого?

— Дядю Вадю, извините, Вадима Семеновича…

— И что вы можете сказать о подсудимом?

— Для меня он не подсудимый, — с пафосом объявил Блинов. — Для меня он положительный герой. — И Миша стал рассказывать об экономии электроэнергии, о поломанной лопате, о сигаретах «Памир». Он рассказывал, глядя на подсудимого, а тот гордо расправлял плечи и даже начал поддакивать своему племяннику.

Мишу прервали. Дяде Ваде дали семь лет, хотя прокурор просил пять.

После суда к Блинову подошел лопоухий толстячок и, отрекомендовавшись Василь Васильевичем, проникновенно спросил:

— Молодой человек остался без работы?

— Турнули, — хмуро подтвердил Миша.

— Молодой человек не согласится продавать пиво?

— Пиво? — не поверил своим ушам Блинов. Он всегда считал, что на эту работу можно попасть только за особые заслуги перед человечеством. Но Василь Васильевич, похоже, не разыгрывал.

— Молодой человек согласен?

И Миша ответил:

— Считайте, что я приступил к работе, получил первую зарплату и отдал ее вам.

— Все зарплаты, — спокойно уточнил Василь Васильевич.

Так Миша Блинов стал продавцом пива.

III

У Блинова была нелегкая служба. Вся его клиентура делилась на две части: те, перед которыми надо было угодничать, заискивать (торговые начальники, контролеры, ревизоры и т. д.), а другая категория, ну, скажем, — обыкновенные любители пива. Но и тут надо было держать ухо востро: знать, кому сказать «ты», кому «вы», кому недолить, а кому и через край плеснуть. Не сразу, не вдруг, а через страхи, выговоры, выволочки у Миши наметывался глаз. И с какого-то времени, наконец, глаз стал у Миши почти как алмаз. Безошибочно угадывал клиентов. Соответственно благодарности появились, премии. А однажды Блинова рационализатором назвали.

Дело было так. Миша в пору своего торгового мужания налил кому-то кружку пива. «Еще наливай», — подсказал клиент. Миша сбросил в кружку еще глоток пены. «Мало!» — отметил клиент. И тогда Блинов вспылил:

— Слушай, ты, скряга, — на рубль!

— Мне чужих денег не надо.

— Тогда наливай себе сам! — вскричал Миша, и через полминуты свершилось чудо. Привередливый клиент сам налил себе в другую кружку, и пива в ней было чуть больше половины. С видом победителя «скряга» отчалил от прилавка.

Миша не закричал «Эврика» только потому, что не знал ни самого слова, ни по какому поводу его надо употреблять. Но открытие состоялось. И со следующего дня он так переоборудовал пивные краны, что покупатели сами себя обслуживали. Подойдет человек, надавит кнопку, и пиво струится в кружку. Полное доверие. И не было случая — ни одного случая! — чтобы клиент налил себе норму. Ведь наш клиент, он не мелочный. А тут такое доверие. Палец отсохнет под взглядом Блинова или следующего в очереди, если он будет с отстоями, пока уляжется пена, жать на кнопку. Просто?

— Миша, это на грани гениального, — сказали ему в тресте — Ты вырвал из лексикона ревизоров такое некрасивое слово как «недолив». Они его забудут. Держи премию, а мы побежим распространять твой передовой опыт.

Вот так Блинов стал рационализатором. К слову сказать, в чем-в чем, а в наблюдательности Мише отказать было нельзя. Однажды, увидев у стойки непростого товарища, подкатившего на «Волге», Блинов ему без обиняков сказал:

— Вы куда смотрите, товарищи руководители?

— Не понял, — насторожился клиент с «Волги».

— Почему мер никаких не принимаете? — наседал Миша.

— Снова не понял.

Народу почти не было, а иначе Блинов не осмелился бы сердить такого посетителя. Он отпустил ему пива и без горлопанства пояснил свою мысль.

— Государство — оно, конечно, не дуро, — сказал он. — Но тогда чем объяснить, что появились какие-то часы «пик»?

— Это очень сложная проблема.

— А по-моему, нет. Давайте разобьем всех трудящихся на три группы: первая начинает работу в восемь, вторая — в девять, третья — в десять. И вся проблема.

— А детские сады, школы, магазины? — спросил солидный клиент.

— Детские сады пусть работают с восьми, школьник перейдет дорогу — не заблудится (вон сколько школ), а магазины, как работали, так пусть и работают.

— Это не так просто, — вздохнул клиент, отставляя кружку. — Ты думаешь, один такой умный?

— Один не один, — заскромничал Миша. — Но ведь можно так сделать?

— Попробуем, — загадочно улыбнулся посетитель.

Вскоре Миша узнал, что такая система в городе внедряется. Блинов чуть не свихнулся от радости.

— Варит котелок у Блинова! — по десять раз на день втолковывал он постоянным клиентам. — Еще как варит! Но и тот гусь хорош: хоть бы грамоту прислал за идею. А ведь у меня этих идей невозможное количество.

И опять не соврал Блинов. Идей у него было хоть пруд пруди. Большинство, правда, таких, на которые можно было «Жигули» купить, мебелишкой обставиться, кое-что на черный день отложить. Но не верил Блинов в черный день в силу своей молодости, красоты и здоровья. А после встречи с Земфирой… Да, это должно было случиться.

Встреча произошла в полдень. Миша увидел Ее. Увидел и сначала не поверил. А когда поверил, то оказалось, что он стоит в фартуке рядом с девушкой и, растопырив руки, не пускает ее в трамвай. Очередь у пивного павильона приняла форму стрелы-стаи и с изумлением взирала на труженика прилавка, с диким воплем покинувшего рабочее место.

— Это она, товарищи! — зачем-то кричал Миша Блинов, в пять шагов настигая девушку. — Это она!

— Жена, что ли? — предположил кто-то в очереди.

— Какая жена? Ревизия! Слышали, как заблажил?

Миша, убедившись, что трамвай отчалил, отпустил руки в исходное положение и как-то канюче спросил:

— Узнаете? Это — я. Миша-пивник. Помните, я еще «птичье молоко» предлагал?

— Какой пивник? Какое молоко? Это безобразие! — по тону почувствовав, что на правонарушение Миша не способен, вспылила девушка.

— Успокойтесь, — попросил Блинов. — И знайте, я не такой, как они, — он кивнул на очередь. — Я на диссертацию способен.

— Какую диссертацию? — поморщилась девушка.

— Обыкновенную. Индустриальную.

Честно сказать, до этой минуты Миша Блинов все еще сомневался: мол, стоит ли ему ввергать себя в пучину до удивления малознакомой науки, и, кроме того, требующей сил не столько духовных, сколько материальных, но… Миша по долгу службы был неплохим психологом, и он увидел, что когда произнес слово «диссертация», то в глазах девушки промелькнуло что-то вроде любопытства.

— Диссертацию? Вот бы никогда не подумала! — тоном, близким к дружелюбному, проговорила девушка.

— Да я эту диссертацию за месяц сварганю, — вдруг раздухарился Блинов. — Степа Академик поможет, Лешка Губошлеп…

— Миша! — крикнул кто-то из очереди. — Иди сюда, поилец ты наш.

— Не переломишься! — сквозь зубы процедил Блинов и даже не посчитал нужным повернуть туда голову. — Не дадут с человеком поговорить, алкаши несчастные.

— Миша, ты на работе, — опять напомнили из очереди.

— Вот жлобы! — поморщился Миша. — Надо идти, а то опять телегу накатают.

— Конечно, идите, — торопливо согласилась девушка.

Миша было шагнул к павильону, но сразу спохватился: нелогичная получилась беседа. Не для того ведь он метеором вылетел с рабочего места, чтобы вот так непутево закончить разговор.

— Вы ко мне придете? — напоследок спросил он.

— В пивную? Странное приглашение.

— Мы можем встретиться после работы. — И, пока девушка раздумывала над ответом, присовокупил: — У меня «Жигули» есть.

— Хорошо. Позвоните мне. Спросите Элю.

Мишу так обрадовало ее согласие, что он не заметил, когда она уехала. Словно в тумане трудился Блинов и в себя пришел, лишь завидев Степу Академика, лениво подплывшего к павильону. Академик — диссертация — Земфира, (Вот ведь как: не Земфира, а Эля.) По этой цепочке проскочила мысль Блинова. Он сразу пригласил Степу зайти в «гадюшник».

— Ну так вот, — сказал Миша, подавая Академику кружку, — я согласен быть кандидатом наук.

— Ишь ты, какой шустрый! — подивился Степа Академик. — Да знаешь ли ты, что такое кандидат наук? Бывает, что люди ноги до колен стирают, пока добьются этих корочек. А он: согласен…

— А таксу снизить нельзя? — думая о своем, спросил Миша. — Не наскребу я две тыщи.

— Наскребешь.

Академик прикрыл глаза, мысленно оценивая предстоящую работу, и понял, что отныне надолго лишится покоя. Суеты будет много.

Степа Академик вздохнул. И верилось и не верилось ему, что он, Степан Христофорович Чаплыгин, в свои-то годы пустится в аферы. Не так задумывалась жизнь. Не так… А винить некого. Эх, где мои семнадцать лет!

Но присказка эта так, к слову. Потому что и в семнадцать лет Степа Чаплыгин к подвигам не готовился. Можно сказать, что еще тогда судьба уготовила ему свое место. На улице его звали тюфяком. Сколько помнит себя, столько и тюфяк. И откуда к нему такое прилепилось? Драчлив был в меру, учился — так себе, наперед ни словом, ни делом не заскакивал. Другие, мол, пусть высовываются.

Улица у них была хулиганская. А все потому, что отцов мало с фронта вернулось. Ни ласки мужской, ни ремня. И понятно, пацаны сами торопились стать мужчинами. А какие самые выпуклые признаки у мужчин? В них хитрости нет: вставить в зубы папиросину подлиннее, ругнуться по-трехэтажному, а высший шик, когда какой-нибудь загулявший инвалид сто граммов водочки нальет. В колек и ванек словно бес вселялся: такие штучки отмачивали — никто не поверит. Да они и сами не верили, со смеху помирали, как в беспамятстве куролесили.

— Да неужели? Это я так сказал? А потом что, потом? — наседали кольки и ваньки на рассказчика, гордясь своей жуткой отвагой.

И ведь битыми были, с фингалами на физиономии, а все одно любовались собой: не в своей, в чужой жизни повали. В мужской.

Степа как раз был из тех, кто мог в лицах передать подвиги загулявших сверстников. И приврать, конечно, мог, что не возбранялось, а наоборот, придавало ему вес.

— А ну-ка теперь ты, тюфяк, расскажи.

Тюфяк рассказывал, потом пересказывал. До следующей потехи. Что любопытно, сам Степа в душе презирал пороки своих сверстников. Если он и курил, то только за компанию и «не в затяг», когда матерился, сам краснел, образно представляя предмет ругани, ну а чтобы к спиртному приложиться — тут Степа был кремень.

— Цирроз у меня изнутри, — таинственно объявлял он, вспоминая мучительную кончину деда.

Но почему все-таки тюфяк? И это ему как-то припомнилось. В те годы пацаны превыше всего предпочитали игру в войну. Ну а какая война без оружия? Вот и изготовлялись повсюду самопалы, луки, на худой конец — рогатки. Днем и ночью ухали выстрелы, свистели стрелы, звенели стекла и на разные голоса ревели участники сражений и безвинно пострадавшие прохожие. И вдруг в фанерных лавках-лотках, которых было полным-полно в городе, появились… пугачи. Да, пугачи, отливающие серебром, с барабанами для патронов, с устрашающим громом выстрела. Все бы хорошо, но эти пугачи стоили денег. А откуда они в семьях, где каждой спичке вели счет?

Но ведь не зря улица была хулиганской! В чьей-то буйной головушке созрела нехитрая мысль: ограбить. Но кого, где, когда? Да еще ведь надо так ограбить, чтобы денег хватило на покупку двадцати пугачей, для всей улицы. Идею, как ни странно, подал Степа. Он сказал:

— Петькина крестная завтра идет корову покупать.

— Откуда знаешь? — навострился Федька Брым, верховодивший на ихней улице.

— У колонки сам слышал.

— Это правда, Петька?

Петька поелозил на краю скамьи, размышляя что лучше: или корова у крестной, или личный пугач. Частнособственническая психология взяла верх:

— Правда. За три тыщи хочет сговориться.

Три тыщи! Никто из пацанов таких денег и не видел враз. Вот ведь, посмотрите, какая житуха бывает.

— Три тыщи нам ни к чему, — твердо сказал Федька Брым. — Ограбим, пятьсот рублей себе заберем, а остальные назад подбросим.

— Правильно, — с облегчением согласился Петька. — Пусть она корову попостнее купит.

— Грабить будем так, — заговорщически объявил Брым и по пунктам расписал, кому что делать. С тихим ужасом Степа Чаплыгин услышал, что ему отводится главная роль. Это ему предстояло внезапно выскочить из кустов, вырвать у тети Лизы сумку с деньгами и перебросить ее через траншею. Там сумку подхватит Колька, а все остальные будут лупить из самопалов, чтобы петькина крестная не смогла перелезть через траншею. План был изумительный, не подкопаешься. Степа выворачивал мозги и так и эдак, но страх был плохой помощник, чтобы найти в плане изъян. Степу начали похлопывать по плечу, благословляя его на завтрашний подвиг:

— Ты не дрейфь! Мы тебя артиллерией поддержим.

— Знаю я вашу артиллерию, — огрызнулся Степа. — Она у вас только в штанах стреляет.

Помощь пришла с неожиданной стороны — от Петьки.

— Ребяты! — заорал он. — Да-к ведь Степку тетя Лиза как облупленного знает!

Все замерли. Степа обалдело посмотрел на Петьку и, мигом поверив в свое спасение, радостно закивал головой:

— Ишо как знает! Лучше, чем Петьку, — подтвердил он.

Федька Брым высокомерно улыбнулся и ловко сплюнул через губу.

— Предусмотрено, — спокойно сказал он. — Мы ему морду глиной намажем.

Крыть было нечем.

Всю ночь Степа не сомкнул глаз. Сначала он молил, чтобы тетя Лиза захворала и не пошла покупать эту чертову корову, потом выглянул в окно и посмотрел, не загорелся ли случаем ее проклятый дом, ближе к рассвету он ждал землетрясения, селевого потока, тунгусского метеорита, ну а перед тем, как пойти на дело, он понял, что единственная и последняя его надежда — это внезапное нападение агрессора. Но и агрессор, гад, подвел Степку. Пришлось мазать морду глиной.

Вся ватага была в сборе. Каждый счел своим долгом пожать Степе «петушка», все как один помогали ему оборудовать место засады, а потом Федька Брым прижал его к своей груди и сказал:

— Ты сейчас такой страшный, что она тебе сама сумку отдаст.

— Ага, жди. Хрен с маслом она отдаст, а не сумку, — гукнул Степа в грудную клетку своего душегуба.

— Следи за моим сигналом, — деловито продолжал Федька Брым. — Как только я подниму самопал — вперед!

Стена залег на краю кукурузного поля, а напротив, шагах в трехстах, спряталась группа прикрытия. Прошел час, еще минут двадцать — сигнала не было. «Малость подожду и встаю, — решил Степа, — значит, она передумала». И только эта мысль пронеслась в его голове, как из проулка вывернула тетя Лиза и направилась в сторону Стены. А вот и сигнал Федьки Брыма. Степа весь подобрался и… захлопал глазами.

Сумки у тети Лизы не было!

А Федька Брым в открытую метался за траншеей, яростно жестикулируя руками. Наконец не утерпел, поджег затравку у самопала и бабахнул в небо. Степа понял: атаман взбешен и надо действовать. Пулей он выскочил из засады, в пять шагов нагнал тетю Лизу и жутким голосом заорал:

— Хенде хох!

Тетя Лиза как-то странно дернулась и через плечо посмотрела на Степу.

— Фу, черт босоногий, напужал-то как! Ты чо тут разорался?

Степа смешался лишь на секунду. Пострашнее выпучив глаза, он сделал еще шаг и гаркнул:

— А ну выкладывай пиастры! Живо, а то всей жизни лишу! — И с облегчением увидел, как с пальбой на помощь мчится вся ватага. Тетя Лиза прищурилась и неуверенно спросила:

— Да никак это Степка Чаплыгин? — И, не обманувшись, перешла в наступление: — Ты с кем, поросячий хвост, игру затеял? Я тебе ровня, что ли? А ну, марш отседова!

Дело приняло неожиданный оборот. Ведь никто из нападающих не знал, что тетя Лиза узнала Степу. А намерения у нападающих были самые решительные. Один с ходу подкатился ей под ноги с тем, чтобы другие повалили ее наземь. Что было бы потом, трудно представить. И Степа снова завопил:

— Тетя Лиза, мы так шутим! Мы в войну играем!

— И-и-и-и! — испуганно и тонко заголосила тетя Лиза. — Убивцы!!!

Все замерли, словно на стейку наткнулись. У калиток появились любопытные физиономии. Пора было спешно ретироваться. Вот тогда-то Степа Чаплыгин услышал от насупленного Брыма:

— Тюфяк ты! Тюфяк.

По совести говоря, Степа ждал мер физического воздействия, но в тот раз обошлось. А вот кличка прилепилась надолго…

После школы Степа Чаплыгин завербовался в геологическую партию. Разнорабочим, куда пошлют. Деньги Степа получал хорошие, но вот распорядиться ими не умел: заработал — истратил. А то, бывало, или в карты продует, или за три дня в городском ресторане спустит. Заметил за собой Степа в ту пору черточку: что бы ни случилось, а он на все — ну и фиг с ним! И ни расстройства тебе, ни переживаний. Силушка у него была, так что с работой он справлялся играючись. А через год, или чуть побольше, ему предложили работу экспедитора. Думал недолго: экспедитор так экспедитор. Фиг с ним! Не без дотошности вникал он в новую роль и вскоре убедился, что главный принцип в его работе — увы! — не нов: ты — мне, я — тебе. А если еще и на трезвую голову… Степан умерил себя в спиртном, завел сберегательную книжку и вскоре стал незаменимым человеком во всей экспедиции. Экспедиция, между тем, открыла мощнейшее месторождение, начальника перевели в город, ну и, конечно, никто не удивился, когда повышение получил и Степан Чаплыгин.

Ну, а дальше все получилось как-то само собой. Подошел срок, и на жизненном пути встретилась невеста — женился. Еще какое-то время прошло — Степан стал отцом. Лет через пять шефа Чаплыгина перевели в Академию наук — следом подался и Степан. С экспедиторскими замашками надо было кончать, и Чаплыгин, зорко присматриваясь к ученым хозяйственникам, в какой-то момент почувствовал себя степенным и уверенным в жизни гражданином. Все было бы ладом, если бы у Степана было побольше работы. Но ее было так мало и он за два-три часа так надоедал своим активным присутствием, что многие из его коллег чувствовали себя последними бездельниками и чуть ли не в приказном порядке заставляли его поберечь здоровье и немедленно идти отдыхать. А по пути к месту отдыха раскинули паутину — две пивных и замечательный винный отдел. И как-то незаметно Степан Чаплыгин вскоре раздобрел, потолстел и, есть предложение — принять за основу, был доволен выпавшей на его долю судьбой.

…Да, с сегодняшнего дня, похоже, у Степы Академика начнется другая жизнь.

И ведь надо сделать все так, чтобы Блинов ни на секунду не усомнился, что станет стопроцентным кандидатом наук. Значит, нужны помощники. Будут помощники! Но каков прыщ! Уверен, что все на свете продается. Есть, конечно, и в пауке темные жучки. Но чтобы пивник — и кандидат? Извините… Итак, начнем.

Академик поднялся, подошел к пивной бочке, нажал кнопку и, до краев наполнив кружку, сел на свое место.

— Ты чо это тут раскомандовался? — с напускной строгостью спросил Миша.

— Не тарахти. Завтра после шести приготовь стол. Коньячок чтобы, водочка, закуска приличная… Нужные люди придут.

— А за чей счет, прошу пардону?

— За мой. — И таким холодом повеяло от этих слов, что Блинов понял, какую он сморозил глупость.

— Ладно, не разорюсь, приходите. Еще пить будешь?

— Нет, спасибо. Пойду заниматься твоим делом. Кстати, Миша, ты какой язык в школе учил?

— Английский, по-моему, — не очень уверенно ответил Блинов. — Гуд бай — это по какому?

— По-английски.

— Значит точно, английский.

— Ты полистал бы учебник. Кандидатский минимум сдавать придется.

— Еще чего?! — взъярился Миша. — Два куска и еще учебники читать. Сам читай, понял?

— Хорошо, завтра обсудим. — И приподняв на прощанье шляпу, Академик степенно удалился.

IV

С утра у Миши было приподнятое настроение. Все его радовало: и то, что нисколечко не болит голова, и то, как забавно кувыркаются в небе облака, и даже очередь у пивной, куда он подъехал с опозданием, была сегодня на диво приветливой. Вырядился Миша, как на раут. Темный костюм в полосочку (200 рэ), переливающийся, как елочная игрушка, галстук и коричневые штиблеты «Made in Kaskelen». Набросив поверх парада белый халат, Блинов приступил к выполнению повышенных обязательств. Тугой струей било пиво, урча от удовольствия, таяла очередь, звенели и шуршали деньги. Миша думал и не думал о предстоящем свидании. Ему казалось, что все заботы, связанные с защитой диссертации, это не его заботы, а тех, кто получит деньги. Но все равно выглядеть перед ними стоеросовой дубиной Миша не собирался.

— Мордой в грязь я не ударю! — твердо сам себе пообещал Миша.

С работой Миша закруглился пораньше. Надо было марафет навести, закуску приготовить, спиртное. Блинов глянул на стол как бы со стороны и по резкому притоку слюны понял, что гости будут довольны. К схожему умозаключению пришел и Степа Академик, посланный, судя по всему, на разведку. Одного взгляда хватило ему, чтобы сказать пророческие слова: «Ох и вздрогнем!» А вскоре Степа Академик начал представлять «нужных» людей. Первым, с кислой, едва ли не брезгливой миной, в пивную зашел Аполлинарий Модестович.

— Твой шеф, — шепнул Мише Академик, — Научный руководитель.

— Очень приятно, очень приятно, — глядя поверх Мишиной головы на стол, сказал Аполлинарий Модестович и от души потряс руку будущего соискателя.

Держался Аполлинарий Модестович, как и подобает ученому мужу, скромно, но с достоинством. Живот не выпячивал, чокался, чуть привставая, и, что особенно понравилось Мише, сигаретный пепел Аполлинарий Модестович стряхивал в свою ладошку. И внешностью бог не обидел научного руководителя. Тучный, крупноголовый, бородка клинышком, глаза маленькие, но не юркие — еще бы очки им.

— Я извиняюсь, Аполлинарий Модестович — профессор? — спросил Миша.

— Доцент, — склонил голову научный руководитель.

— Я так и думал, — обрадовался Блинов, хотя был глубоко убежден, что, если у ученого борода клинышком, значит, он профессор, а если без бороды да еще нескладный и тощий, то доцент.

— А в науке, еще раз извиняюсь, какие тайны открываете? — очень довольный своей культурной речью поинтересовался Миша.

Аполлинарий Модестович поймал рукой бородку и крепко задумался. Тут вмешался Степа Академик:

— Не скромничайте, Аполлинарий Модестович, ну мало ли ученых прошло через ваши руки?

— Много, очень много, — степенно согласился Аполлинарий Модестович. — Всего и не упомнишь. Ну, например, в последнее время я много уделяю внимания летающим тарелкам.

— Это почему же они летать стали? — удивился Миша, легко представив себе кухонную перебранку. «Неужели и этими делами ученые занимаются?» — с недоверием, но вместе с тем с гордостью за отечественную науку подумал Блинов.

— Под летающими тарелками я имею в виду, молодой человек, НЛО, — популярно разъяснил Аполлинарий Модестович. — А НЛО — это неопознанные летающие объекты. Извольте взглянуть! — Доцент протянул Мише тертую-перетертую вырезку из газеты. Заметка называлась: «Загадочное явление природы. Наш корреспондент передает из Петрозаводска…»

— Прочитав эту статью, я сделал неожиданный вывод. — От волнения Аполлинарий Модестович не знал куда девать руки. Но вот правая рука обняла стакан с коньяком и сразу успокоилась. — Я сделал вывод: мы не одиноки во Вселенной. Поэтому первый тост предлагаю поднять за инопланетян. Я всегда первый тост поднимаю за инопланетян, потому что вдруг они наблюдают за нами. Им будет приятно: вот, мол, отдыхают настоящие земляне.

— Вот это да! — вслух восхитился Миша, решив отныне во всех компаниях начинать с этого тоста. Выпили. Закусили.

— Аполлинарий Модестович, — почтительно привстав, обратился Миша к доценту, — а другие тарелки вам на жизненном пути не встречались?

— Как же, как же, молодой человек, встречались, — густо намазывая икрой булочку, сказал Аполлинарий Модестович. — Однажды всю ночь портвейн… Да-да, Степан Гаврилович, мы всю ночь глушили портвейн с голландской ассоциацией ученых…

— И они портвейн пьют? — не поверил Миша.

— Задарма все пьют, молодой человек. Так вот, где же мысль? Ага, вот она! Сидим, значит, отдыхаем, вдруг вижу: через форточку вплывает тарелка. На детскую юлу похожая, только без стержня.

— Аполлинарий Модестович, — осторожно вмешался Степа Академик, — быть может, нашему соискателю это не интересно? Не лучше ли…

— Это почему не интересно? — обиделся Миша. — Я, можно сказать, первый раз со светилой сижу. Не встревай, Степа!

Аполлинарий Модестович скрестил на груди руки и свысока, не без удовольствия выслушал Мишину отповедь.

— Я продолжаю, — сказал он. — Где же мысль? Ага! Влетает, значит, в форточку тарелка, тормозит над столом, а в бутылках еще кое-что осталось. Я наблюдаю. Ассоциация спит. Смотрю, веревочная лестница из тарелки вылезает. А по лестнице вот такие козявочки спускаются. — Доцент пальцем потрогал ноготь, чтобы показать, какими крохотными предстали инопланетяне. — Зелененькие все, лупоглазые. Я им: брысь! А они ноль внимания. Ну, думаю, одного-то я в плен захвачу. В научных целях. И как только первая козявка зависла над бутылкой, я ее хлоп — и в горлышко. А сверху пробкой.

— Захватили, значит?

— Захватил. Козявки сразу в тарелку — и на выход. А я спать улегся. Бутылку, между прочим, под себя подложил.

— А потом, потом что?

— Перевоплощение произошло, — горестно вздохнул доцент и развел руками. — Когда я козявку из бутылки вытряхнул, оказалось — сортирная муха. Зеленая такая, мерзкая. И заметь: сразу в форточку, за своими, значит.

Миша задумчиво разлил коньяк. От пришедшей мысли вскинулся:

— Аполлинарий Модестович, а как вы это с научной точки зрения объясните?

— Я ведь сказал: перевоплощение произошло. Мне бы, дураку, эту муху большому ученому отнести: он бы разобрался, что к чему, да еще и премию отвалил. Да… Упустил я свой шанс. Жалею. Ну что, друзья, то, что налито, должно быть выпито. Я правильно говорю?

Степа Академик и Миша молча поддержали доцента: звякнули стаканы, забулькал коньяк, и тут же заработали челюсти. Раздался стук в дверь.

— Это Михеич, наверное, — высказал догадку Степа Академик и, обращаясь к Блинову, присовокупил: — Твой первый оппонент. Войдите!

Распахнулась дверь, и в проеме объявилось несуразное коротконогое существо в белом парусиновом костюме и соломенной шляпе. Первое впечатление: шляпа прикрывала печеное яблоко. Морщины, как хотели, исхлестали смуглое лицо, самую малость оставив для глаз, рта и приплюснутого, но все равно в морщинах, носа. Он снял шляпу, озарив каморку седой шевелюрой, и сказал:

— Привет честной компании! — Увидев Аполлинария Модестовича, широко и радостно улыбнулся: — Здорово, вешалка!

Доцент скривил губы.

— Ну и шуточки у вас, Юрий Михайлович! Я думаю, молодой человек, пока не поздно, нам надо отказаться от такого оппонента.

— Не надо так строго, — попросил Миша. — Проходите.

Юрий Михайлович шагнул в каморку и, увидев за спиной Блинова батарею бутылок, не мог сдержать душевного порыва.

— Е-мое! — всплеснул он руками. — Поговорим.

— Может, штрафную? — учтиво предложил Миша.

— Нет-нет, не стоит, — запротестовал от лица оппонента Степа Академик. Не сводя глаз с Юрия Михайловича, он со значением продолжал: — У ученых не принято напиваться допьяну. Верно ведь, Юрий Михайлович?

Юрий Михайлович понимающе покивал головой.

— Для разрядки, конечно, не мешало бы, — не без сожаления сказал он. — Но если общество вытерпит… я хочу сказать, как общество, так и я. Ну, а чтобы быть на равных, я, пожалуй, от штрафной не откажусь.

— Юрий Михайлович! — осуждающе протянул Степа Академик.

Зато Мише Блинову этот жест понравился.

— Это по-нашему, по-простому! Юрий Михайлович случайно не доцент?

— Энэс он, — сказал Аполлинарий Модестович и сразу просветил: — Научный сотрудник то есть. И, молодой человек, он ваш первый оппонент. Все в его руках: напишет хороший отзыв на диссертацию — заказывайте банкет, плохой — и на защиту не ходите. Пустая трата времени.

— Сила! — уважительно сказал Блинов, поближе подсаживаясь к всемогущему оппоненту.

Степа Академик сделал вид, что не заметил льстивого перемещения Блинова. Однако создавать культ в их среде он посчитал излишним. Дожевав бутерброд, он сказал:

— Да, первый оппонент — фигура. Но самый главный человек, Миша, в твоей будущей карьере — это научный руководитель. Помни, Аполлинарий Модестович отныне твой отец в науке. Он ночей не будет спать, чтобы помочь своему питомцу подготовить хорошую диссертацию.

Миша посмотрел на первого оппонента, на научного руководителя, подумал, а потом вместе со своей табуреткой откочевал в сторону Аполлинария Модестовича. Тут самое время было поднять авторитет Степы Академика, и Аполлинарий Модестович, распорядившись разлить коньяк, предложил поднять стаканы за здоровье Степана Гавриловича.

— Если бы не он, молодой человек, мы бы и не знали друг друга. Пожмите его руку, молодой человек!

Миша послушно пожал руку, быстренько освежил на столе закуску и, сказав, что сбегает в магазин за «Боржоми», предложил гостям поговорить на научные темы. Покрасневший Аполлинарий Модестович взял слово первым.

— Ты зачем, Михеич, — сердито спросил он, — меня вешалкой обозвал?

— Да потому что ты гардеробщик, — бесхитростно ответил Михеич. — Я думал, хохма получится, а ты, видишь, обиделся.

— Гардеробщик! Нашел, что высмеивать. Я ведь, Михеич, в свое время и всякие посты повидал. Да-да, и не скаль рожу-то. Ты еще «би-би» говорил, а у меня уже в то время персональная машина была. Вот так-то!

— Представляю. Небось, эта машина только по пивнушкам и шастала?

— Я тогда слова-то такого не знал. А был я в ту пору заместителем директора института по АХЧ. По административно-хозяйственной части значит. По-нынешнему, проректор. Понял? А ты — «вешалка»! Степан, какая у нас дальше программа? Ведь что-то сообразить надо.

— На двоих или на троих? — сразу встрял Михеич.

— Помолчи. Дай Степану высказаться.

Степа Академик поднялся с табуретки, на цыпочках подошел к двери и, прислушавшись, рывком распахнул ее. У ларька никого не было.

— Осторожность не помешает, — возвращаясь на место, сказал он. — Пивники — они народ ушлый, насквозь видят. Поэтому никаких хохмочек, Михеич. И речь должна быть, как на собрании: культурная, уважительная и всех по имени-отчеству. Вспомни, Михеич, ты ведь сам когда-то был аспирантом.

— Был да весь вышел, — грустно отозвался Михеич. — Это ведь надо: дедушкой назвали.

— Это он сослепу. Но и ты хорош! Рожу-то хотя бы на этой неделе сполоснул. Но давайте ближе к делу. В среду или в пятницу пусть он сдает кандидатский минимум.

— А почему не в четверг?

— В четверг — рыбный день. Мы ведь после экзамена пойдем в ресторан. Экзамен будет по иностранному языку. — Услышав за дверью тихие шаги, Степа Академик замер и приложил палец к губам. Затем нарочито громко продолжил: — Парень он с головой, денька два-три позанимается, ну, а остальное я беру на себя. Долго я уламывал Федор Федоровича — едва уговорил. Все-таки ученый ученого всегда поймет. Кроме того, сегодня мы должны определить тему диссертации. Какие у вас предложения, Аполлинарий Модестович?

Аполлинарий Модестович вздрогнул. Степа Академик не без основания предположил, что он разбудил будущего научного руководителя.

— Что? — Аполлинарий Модестович резко крутнул головой и тут же вспомнил про чувство собственного достоинства. Подбоченился, сказал: — Ага. Но где же мысль?

— Тему диссертации нужно придумать, — повторил Степа Академик.

— Это мы в момент, — пообещал Аполлинарий Модестович. — Один член-корр забыл у меня…

В это время без скрипа отворилась дверь, и Миша Блинов тихо, бочком, чтобы не сбить ученых с мысли, проник в каморку.

— Где же мысль? Ага! Один член-корр забыл у меня на кафедре брошюрку. Я полистал ее и, по-моему, нашел тему для соискателя.

— Вот это, я понимаю, научный руководитель! — восхищенно отметил Степа Академик. — И какая же это тема?

— Что-то связано с философией. Молодой человек будет кандидатом философских наук.

— Нет, нет, нет! — вдруг шумно запротестовал Блинов, вспомнив свой сои. — Я хочу быть только кандидатом индустриальных наук.

— А разве…

— Юрий Михайлович, здесь последнее слово за Михаилом.

— Правильно, Степа! Деньги мои, а ваше дело: кем я хочу, тем меня и делайте. Согласны? Наливай!

VI

Когда Миша Блинов открыл учебник английского языка, то он здорово удивился, что во всей книге нет ни одного знакомого слова. «Ведь учил я его в школе, точно помню, — поражался своей непрочной памяти Миша. — И учителку помню: Агнесса Филипповна». Картинки из школьной жизни выстроились перед его мысленным взором. Он увидел журнал с четкими двойками по иностранному языку, свою нескладную фигуру у доски, когда он в конце четверти по шпаргалке читал английский текст, записанный русскими буквами. «Знал бы я тогда, кем буду, — запоздало посетовал Миша, — весь бы алфавит выучил». Блинов забросил учебник под кровать, твердо решив, что эту часть хлопот пусть делят между собой его ученые друзья, и сразу успокоился.

На другой день посетители пивного ларька были немало изумлены, когда вместо слов «ушел на базу» прочитали чистосердечное признание Миши: «Закрыто на кандидатский минимум». Не знал Блинов, мечущийся в этот час по зданию Академии, что к его ларьку подходила девушка его мечты Эля и, разомлев то ли от жары, то ли от многообещающего объявления, на всякий случай подложила под пломбу листок с номером телефона.

С Аполлинарием Модестовичем Миша разминулся. Он думал, что научный руководитель будет ждать его у Академии, но ученый почему-то решил, что встреча назначена у ресторана, где он с превеликим удовольствием заказал столик на пять персон. А Миша тем временем мотался по этажам, разыскивая аудиторию, где сдают кандидатский минимум. И представьте, нашел! Прикинув, что в порядке живой очереди времени уйдет уйма, Миша потеснил какого-то пузатого очкарика и нырнул за дверь.

— Я, конечно, айм сорри, — бодро сказал он, увидев за длинным столом трех хмурых преподавателей. — Но я думаю, джентльмены правильно поймут меня.

Джентльмены переглянулись. Миша ослепительно улыбнулся и вразвалочку подошел к столу.

— Я еще раз айм сорри, джентльмены. — Мише очень нравилось это благородное слово «джентльмены», и он перед зеркалом разучил, как изящнее отрывать его от своих губ. — Я — Блинов.

Комиссия безмолвствовала. Но тут один из ее членов исподтишка заглянул в листок и тихо сказал:

— В списках не значится.

Импозантный мужчина, который сидел посредине, с улыбкой предложил:

— Давайте отвлечемся на пяток минут. — И, сделав приглашающий жест рукой, сказал: — Сит даун, плиз, комрад Блинов.

Миша догадался, что его приглашают сесть и ответил:

— Ничего, постоим. Не гордые. Впрочем, я ненадолго.

— Вы хотите сдать кандидатский минимум? — поинтересовался импозантный мужчина.

— Прямо в точку попали, — охотно согласился Миша и в свою очередь спросил: — Аполлинария Модестовича знаете?

Тот, который сидел посредине, посмотрел на своих коллег. Коллеги отрицательно покачали головами.

— А Степу Академика знаете? — с вызовом спросил Блинов.

— Степана Прокопьевича Огнева? — осторожно поинтересовался импозантный мужчина.

— Фамилию, честно скажу, не знаю, — рубанул рукой Миша. — Но он мой мировой кореш. Вчера сидим с ним, отдыхаем, он мне и говорит: передай привет от Аполлинария или от меня лично. От Степы, значит, Академика. А они, мол, хорошую оценку соорудят.

— Какая прелесть! — ласково удивился импозантный мужчина. — Ну, а язык-то вы, молодой человек, знаете?

Миша задумался только на секунду. Решив быть предельно честным, он твердо заявил:

— Откровенно говоря, джентльмены, ни в зуб ногой!

— Какая прелесть! — снова восхитился тот, что посредине, хлопнув в ладоши. — И на какую же оценку вы рассчитываете?

— Я думаю, четверка будет в самый раз. А вечерком, джентльмены, как говорится, прошу к столу. Отдохнем от трудов праведных. Ох, и отдохнем!

Крайние преподаватели заволновались. В два голоса они что-то быстро залопотали по-английски. Миша насторожился: тон не предвещал ничего доброго. «Поторопился я, видать, с приглашением, — переживал Миша свою оплошность. — Хотя, с другой стороны, что тут рассусоливать?» Вслух Блинов проговорил:

— Я, конечно, айм сорри. Но моей вины тут нет. Вы сами сказали, — Миша указал пальцем на импозантного мужчину, — что у вас пять минут. А прошло семь. Законно?

На этот раз Миша не услышал: «какая прелесть». Улыбчивый мужчина стер с лица и намек на добродушие. Он хмуро спросил:

— За кого вы нас принимаете?

— А что я такого сказал? Четверку попросил. Вы всем четверки ставите. А язык-то все равно никто не знает. Давайте на спор, джентльмены, что девяносто процентов кандидатов наук по иностранному языку — ни бэ ни мэ. Спорим?

Издав что-то похожее на рычание, отбросив стул, вскочил тот, что посредине. Мгновенно, как телохранители, стремительно взвились двухметровые крайние.

— Это поклеп! — крикнул который посредине. — Вон! Питекантроп!

Миша метеором вылетел из аудитории. Навалившись спиной на дверь, он вытер со лба испарину. Пузатый очкарик заботливо спросил:

— Ну как, спихнули?

— Стантарт, четверка, — ответил Блинов и, увидев у окна Степу Академика, показал ему кулак.

Степа был бледен. Просемафорив Мише глазами, дескать, следуй за мной, Степа Академик с независимым видом продефилировал в другой конец коридора.

— Правда, что ли, сдал? — спросил он у Миши.

— Ага, сдал! — злорадно отозвался Блинов. — Держи карман шире! Ну и зловредные канальи попались. И, по-моему, чокнутые. Кстати, Степа, как твоя фамилия?

— Чаплыгин, а что?

— А почему Академиком зовут?

— Работаю я здесь, поэтому и академик. А ты что, рассказал им про наше знакомство? — дрогнувшим голосом поинтересовался Степа.

— Привет передал.

— А они что?

— Положили мы, говорят, прибор на твоего Степу Академика вместе с Аполлинарием Модестовичем. Вот так и сказали.

Степа задумчиво поскреб затылок и, решив, что под кличкой Академик его вряд ли знают в научных кругах, успокоился.

— Ты сам во всем виноват, — жестко сказал он. — Зачем ты поперся в эту аудиторию? Тебе велено было ждать у входа в здание — вот и ждал бы. Мы с Аполлинарием тебе другого преподавателя подготовили.

— Ни за что! — вскинув руки, бурно запротестовал Миша. — На сегодня хватит.

Степа оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто их не слышит, поймал Мишу за галстук и, пригнув его голову, с жаром прошептал:

— Не валяй дурочку. Этот преподаватель наш человек. И он глухой.

— Глухой?! — не поверил Блинов.

— Как тетерев, — решительно подтвердил Степа Академик. — И тут самое главное, когда ты ему отвечаешь, не закрывай рта. Говори и говори…

— А что я ему буду говорить, — усмехнулся Миша, — если я три слова знаю: гуд бай да айм сорри. Ну еще о’кей и олл райт.

— И хватит! На разные лады повторяй эти слова, историю расскажи или сои какой-нибудь. Но главное — не молчи. И величай его по фамилии: товарищ Букин. Понял?

Степа Академик вызвался проводить Мишу в аудиторию, где глухой спец будет принимать экзамен. Не без робости Блинов перешагнул порог, по, отыскав глазами сморщенного старичка, на случай резкого похолодания прижавшегося к батарее, почувствовал необычайный прилив анергии. У старичка был вид, как будто его только что разбудили. Увидев Мишу, он поманил его к себе пальцем и, когда Блинов приблизился, величественно протянул ему руку.

— Какой язык? — почти не шамкая, спросил он.

— Английский, товарищ Букин! — громко отрапортовал Миша.

— Впрочем, неважно. — Старичок чуть было не признался в своей глухоте, но вовремя спохватился. — Начинайте.

Миша прилежно подсел к столу и, заглядывая в глаза преподавателя, сказал:

— Гуд бай, олл райт, о’кэй…

— Прекрасное произношение! — похвалил старичок.

— О’кэй, олл райт, гуд бай, — назидательно повторил Миша и, увидев, что глаза экзаменатора остались несокрушимыми, с удовольствием продолжил:

— Олл райт, гуд бай, о’кэй. Гуд бай, о’кэй, олл райт. Молчишь, дедуля. Но я ведь эдак и заговариваться начну. О’кэй, гуд бай, олл райт. А может, тебе лучше сказочку рассказать? Жили-были дед да баба, о’кэй жили! Ели кашу с молоком…

— Продолжайте, я весь внимание.

Миша вздрогнул: уже не прорезался ли слух у старикашки? Пошел на попятную:

— Гуд бай, олл райт, о’кэй…

Глаза экзаменатора оставались равнодушными. Лишь изредка, видимо, в такт своим думам, он барабанил пальцами по столу. А Миша — никто не поверит! — взмок от напряжения. Он рассказал старичку о своем детстве и отрочестве, о своей доходной и изнурительной работе, вспомнил пару приличных анекдотов и, наконец, перешел к песням. Миша был почти уверен, что один куплет каким-то образом проник в сознание старичка, потому что глаза его повлажнели и он, прервав Мишу, попросил:

— Это место еще раз.

Миша не мог отказать старичку в его просьбе и почти пропел:

— Где же папа, спрашивает мальчик, теребя в руках британский флаг, и стыдливо говорит японка — твой отец английский был моряк…

Но вот, наконец, настал момент, когда Мише вся эта процедура порядком надоела. Он не знал, о чем еще говорить. Да и устал, признаться.

— Долго ты еще меня будешь мучить, старая перечница? — из последних сил обратился он с монологом к глухому экзаменатору. — И что я тебе такого непоправимого сделал? Сидели бы сейчас в ресторане, я б тебе, дедуля, кефирчика купил и пил бы ты его столько, пока не обмарался. Пойдем, а? — Молчит. — Тут Мише на ум пришла детская считалка. — Эники, бэники, сухэ, дэма, огель, фогель, гумана, тики, пики, грамматики, граф.

— Еще раз, пожалуйста, — сказал старичок, жадно следя за губами Блинова.

— С удовольствием, товарищ Букин. Эники, бэники…

Когда истомившийся Степа Академик заглянул в аудиторию, то он увидел поразительную картину. Блинов и Букин сидели друг против друга, поочередно хлопали ладошками по своим и чужим коленям, очень ритмично выкрикивая:

— Эники, бэники, сухэ, дэма, огель, фогель, гумана, тики, пики, грамматики, граф! — И заразительно смеялись.

Степа тронул за плечо Букина, и тот вмиг посерьезнел.

— За экзамен я ставлю четверку, — солидно сказал он.

— А почему не пять? — обиделся Миша.

— Могут перепроверить, — быстро среагировал экзаменатор, чем серьезно смутил Блинова: глухой он или притворяется?

VII

Возле Академии Миша втиснулся в свои «Жигули» и поехал на работу. Подъезжая, он увидел, что у пивного ларька под сенью хлипких карагачей расположились три завсегдатая. При появлении Миши они дружно вскочили и весьма почтительно поздоровались.

«Уважают, — с удовольствием подумал Блинов, срывая листок с объявлением: „Закрыто на кандидатский минимум“. — То ли еще будет, когда остепенюсь».

Записка от Эли, торчащая из замка, привела Мишу в исключительно благодушное состояние. Чтобы как-то разрядиться от переполнившего его ликования, Миша нарочито хмуро крикнул:

— А ну, братва, подруливайте ко мне!

Робко, без видимой охоты завсегдатаи подошли к ларьку.

— Да мы, Миша, — печально сказал один, похлопав себя по карманам, — сегодня не при деньгах. Едва хватило на бутылочку портвея…

— Я угощаю! — прервал излияния Миша и вручил каждому по кружке пива.

Дармовое угощение надо было отрабатывать. Надо было что-то такое сказать Мише, чтобы ему было приятно, чтобы он не пожалел о своей щедрости. Первым подал голос рыжий увалень в черном пиджаке, наброшенном на модерновую майку. На майке английский текст: «Kiss me». Рыжий сказал:

— Подходим мы, слышь-ка, к твоему кантарасу… Это еще до портвея было. Читаем афишу — хоть стой, хоть падай. Вот это, думаем, шагнул Миша: в кандидаты наук нацелился, слышь-ка. — Рыжий значительно потряс указательным пальцем: — Ты, Миша, когда наверх уйдешь, не забывай и про нас, грешных.

— Не бойсь, не забуду.

— Какой экзамен сдавали? — поинтересовался узколицый мужчина в синем больничном халате и до неприличия стоптанных башмаках на босу ногу.

— Английский. Четверку получил.

— О, итс файн! Май фейверит лэнгвидж. — Неожиданно он встал в позу и выкинул вперед руку. — Ту би ор ног ту би — зат из зе квесчен…

Если бы на этом самом месте забил родник из чистого портвейна «777», то и тогда бы рыжий со своим приятелем-молчуном да и Миша Блинов удивились бы меньше.

— Слышь-ка, это ты по какому заблажил?

— По-английски. Мой любимый язык. А читал я монолог Гамлета.

— Во дает! Слышь-ка, а что на моем пузе нарисовано? — спросил рыжий, показывая на майку.

— Пошлость… «Целуй меня».

— Слышь-ка, правильно.

Миша почувствовал себя уязвленным: какая-то голь перекатная, а смотри, как по-ихнему шпарит. Кстати или некстати он придрался к слову.

— Вот ты сказал, — начал он, — что английский язык вроде бы твой любимый. Ты что, и другие, выходит, знаешь?

— Да. Французский и арабский. Немецкий похуже.

— Слышь-ка, во дает!

— А как тогда, мусье, понимать ваше обличье? — И Миша повел рукой от башмаков до проплешины незнакомца.

— Обычная история на почве алкоголизма. Пока язва. Ждем рака.

— Будешь еще пить? — спросил Миша у незнакомца.

— Спасибо, хватит.

Такое было хорошее настроение у Миши! А вот пообщался пять минут с… Подумалось: с алкоголиками. Но прогнал эту мысль. С несчастными скорее… И потускнело все вокруг.

Миша включил магнитофон, и в уши ударила густая медь оркестра и хриплые голоса. «Сейчас я позвоню Эле, — строил программу он. — Приглашу ее в ресторан и познакомлю с ученой братией. Пусть посмотрит, кто в друзьях у Блинова!» Миша круто повернул налево и в последний момент увидел, что нарушил правила. Час назад ГАИ умудрилось поставить новый знак, запрещающий поворот, и, конечно, для полного счастья рядом со знаком выставила бдительного инспектора. Жезл почтительно предложил припарковать машину к бордюру. «Предложу-ка я ему десятку, авось, клюнет», — промелькнуло в сознании Миши, и он аккуратно в водительские права вложил красную ассигнацию.

— Нарушаем? — небрежно отдавая честь, не то спросил, не то констатировал инспектор.

— Утром проезжал, никакого знака не было! — для порядка забунтовал Блинов, отлично понимая, что это не оправдание.

— Права, техталон… Гражданин, вы забыли деньги в правах. Немедленно уберите!

— Какие деньги? — округлил глаза Миша. — Это не мои, у меня и десяток-то не было.

— Хорошо, — спокойно сказал инспектор, и у Миши сразу отлегло от сердца. Инспектор посмотрел по сторонам и продолжал: — Сейчас пригласим понятых и оформим эти десять рублей как взятку при исполнении обязанностей.

— Это мои деньги! — крикнул Миша, выхватывая из рук милиционера злополучную ассигнацию. — Никакую взятку я давать не собирался.

— Тогда прокольчик сделаем.

— А может, не надо, а? Товарищ сержант, возьмите штраф. Прошу, штрафаните!

Инспектор, нацелившийся сделать насечку, отвел руку и задумчиво проговорил:

— Не плохой ты вроде парень, а хотел взяткой оскорбить.

— Да я…

— Так и быть, — вынес окончательный вердикт инспектор, — учитывая, что от вас, нарушителей, голова раскалывается, принеси-ка мне из того кафе стаканчик коньяку.

Миша расцвел в улыбке.

— Золотой ты человек, товарищ сержант! Мигом сделаю. — Переступив через бордюр, Миша оглянулся. — А может, бутылку?

— Обижаешь, — поморщился инспектор.

Блинов стремглав бросился к кафе, заказал двести граммов коньяка, пол-лимона и, прикрывая ношу полой пиджака, направился к месту происшествия. Инспектор сидел в машине. Он молча взял стакан и вмиг перелил содержимое в свое горло. Крякнул, смачно закусил лимоном и сказал:

— А ты взятку предлагал. Нехорошо. Поезжай!..

И Миша уехал.

VIII

…А сейчас давайте чуть поближе познакомимся с Элей, милой двадцатилетней девушкой, не прошедшей по конкурсу в медицинский институт. Она бы не попала на страницы повести, если бы хоть раз не послушалась мамы. По сделать это она не могла да и не хотела. Потому что мама у Эли была всезнающей и всевпередугадывающей.

— Мамочка, я познакомилась с Володей, — сказала как-то Эля.

— А кто его родители?

— Я не спросила.

— Надо было спросить. А кто он сам?

— Он учится в техникуме.

— В техникуме? Забудь о нем, дочка, это не наш вариант.

— Но, мама…

— Я свое мнение сказала.

Были и другие варианты. Да почему бы им и не быть у симпатичной девушки, модной и, заметим, строгих правил? Но — увы! — варианты были не «наши». Мама на десять, а то и на двадцать лет вперед по месяцам, по годам расписывала будущую семейную жизнь Эли с очередным горемыкой. Жизнь, по-маминому, получалась жалкая и тоскливая. Понемногу у Эли выработался стереотип жениха, который бы смог удовлетворить запросы мамы, ну и ее, конечно. Он должен быть элегантный, интеллектуальный, с престижной профессией и… возраст не имел значения. Желательно, чтобы был разведенный, а если есть дети, чтобы были взрослыми.

— Поверь мне, дочка, лучше прожить жизнь в гостиной, чем на кухне.

Однако интеллектуальные и элегантные на жизненном пути Эли не попадались. А если и попадались, то разводиться почему-то не торопились. И тогда за дело взялась мама.

Однажды она влетела в квартиру и рассыпала на столе кучу конвертов.

— Что это, мама?

— Сейчас все узнаешь.

Мама разорвала первый конверт и вытряхнула из него фотокарточку. Бравый и лысый, как бильярдный шар, мужчина, томно закатил глаза и разве что только не мурлыкал. Мама отодвинула фотографию и вспорола следующий пакет. На этот раз на женщин воззрился пятидесятилетний разбойник с таким носом, что мама перевернула фотографию, отыскивая там его продолжение. Продолжения не было. Был текст:

«Дорогая! Я вас буду лубить!»

— Какой кошмар! Мама, объясни, наконец, в чем дело?

— Погоди, — отмахнулась мать. — Впрочем, никакого секрета нет. Я от твоего имени дала объявление в газету. Ну, мол, ищу спутника жизни и все такое прочее.

— Мама!

— Что, мама? Помоги лучше распечатать письма. Я ведь не думала, что откликнется весь паноптикум, — брезгливо отбрасывая следующую фотографию, сказала мама.

— Покажи, мама.

— Нет-нет, дочка, не смотри, а то ночью плохо спать будешь.

Но как бы то ни было, из тридцати писем два весьма заинтересовали и маму, и дочку. И слог культурный, и люди, судя по всему, самостоятельные, и на фото, если не красавцы, то и не рожи, прости господи!

Но и от этих потенциальных женихов проку было мало. Один, как выяснилось, уговорил своего внука составить любовное послание, а другой готов был предложить руку и сердце только в том случае, если Эля и мама разрешат ему поселиться вместе с двоюродным братом.

Мама на какое-то время сникла. И случилось так, что в эту пору Эля познакомилась с Мишей Блиновым. Что он торгует пивом, Эля благоразумно промолчала, а вот про «Жигули» маме было доложено во всех подробностях.

— Делай как знаешь, — флегматично отозвалась мама и, устремляя взгляд в никуда, присовокупила: — Но, смотри, чтобы нашу дверь не испачкали дегтем.

— Мама, сейчас ведь двадцатый век! — всплеснула руками Эля.

— То-то и оно, — многозначительно вздохнула мать.

Оставляя для Миши номер телефона, Эля и у кульмана на работе, и вечерами у телевизора вырабатывала тактику будущих отношений. Тактика была весьма гибкой: вольностей — не позволять, но и дурочкой не прикидываться. Третьего, как говорится, не дано…

Эля не стала отнекиваться, когда Миша предложил ей познакомиться с его учеными друзьями. Не протестовала она, узнав, что встреча состоится в ресторане.

— Подъезжай в пять, — сказала Эля и назвала адрес.

И выпорхнула из подъезда ровно в семнадцать ноль-ноль — изящная, улыбчивая. Миша с ходу поведал ей о своей первой победе, принял поздравления, но сказать что-нибудь по-английски отказался:

— Противно! Я стал ловить себя на мысли, что и думаю по-ихнему.

Так получилось, что Блинову нужно было снова миновать злополучный перекресток, и то, что он увидел, повергло его сначала в изумление, а потом Миша глубоко задумался. А увидел он, как инспектор, промокая губы платком, вылазил из «Москвича».

«Интересно, какой это стакан по счету? — прикинул Миша. — Допустим, третий, это как минимум. Но ведь от трех стаканов коньяка ему в самый раз танцевать лезгинку на перекрестке, а он как огурчик».

Какая-то хитроумная тайна скрывалась за всем этим. Миша, как торговый работник, не мог в силу своего служебного положения допустить, чтобы какая-то афера осталась неразгаданной. Иначе прогресса в его работе не будет. Так сказать, духа времени. Миша извинился перед Элей, не поленился заехать во двор кафе и занять позицию наблюдателя у стойки буфета. Минут через пять в кафе появился испуганный счастливец.

— Двести коньяка, — сказал он. — И шоколадку. Не возражаете, если я со стаканом отличусь на минутку?

— Пожалуйста, — милостиво согласилась буфетчица. За стакан десять копеек. А всего семь тридцать.

Стакан уплыл за двери кафе, а Мише понадобилось всего три-четыре минуты, чтобы уточнить нижеследующее. Первое: буфетчица наливала в стакан не коньяк, а крепкий чай. Второе: буфетчица единственная и законная жена инспектора ГАИ…

Не в правилах Блинова было делиться чужими производственными секретами, но на этот раз он все рассказал Эле, и они нахохотались до икоты. А как известно, совместные радости… сближают. Так что в ресторан они приехали почти как молодожены.

За столом собралась знакомая компания. Степа Академик, научный руководитель Аполлинарий Модестович, оппонент Юрий Михайлович, старичок-экзаменатор товарищ Букин и Миша Блинов с Элей. Когда Миша представил Элю, Букин нежно сказал:

— Точь-в-точь как моя третья жена. Копия.

— А где она сейчас? — тактично поинтересовался Миша, написав вопрос на салфетке.

— Тоже утонула, — горестно вздохнул товарищ Букин.

Тут подошли два официанта и аккуратнейшим образом расставили на столе холодную закуску и спиртное.

— Е-мое, — не удержался Юрий Михайлович и налил коньяк в фужер.

Степа Академик холодно посмотрел на сотрапезника, и тот, правда, с неохотой, отмеряя дозы пальцем, разлил фужер по рюмкам.

— Слово Аполлинарию Модестовичу, — объявил Степа Академик.

Аполлинарий Модестович был краток. Он сказал:

— Разрешите наше собрание считать… откупоренным. Гм… Простите, где же мысль? Ага! Так вот, наше собрание считаю открытым и первый тост предлагаю поднять за товарища Букина. До дна!

— До дна — это хорошо, — вновь овладел слухом товарищ Букин и хищно посмотрел на рюмку.

Враз, как по команде, застучали ножи и вилки, с недозволенной скоростью сметая с тарелок холодную закуску. Лишь товарищ Букин не вооружился прибором и тоскливо поглядывал на компанию.

— Закусывайте, товарищ Букин, — спохватился Миша, простирая над столом руку.

— Хочу, — чуть не плача, пожаловался старичок, — но не могу. Я такую закалку выработал.

— Хозяин-барин, — философски рассудил Блинов, вгрызаясь в куриную ножку.

Настало время разлить еще по одной, но тут из-за соседнего стола раздался такой душераздирающий текст, что пить было просто грех. Текст принадлежал угрюмому экс-импозантному существу с горящими глазами.

— Я — поэт, — сказал он. — Вы это все знаете.

— И не только мы, — польстили ему за столом.

— Вам, своим друзьям, я хочу раскрыть свою душу.

— Говори, Николя, говори.

— Я скажу, вам я все скажу. Так вот: мне изменила жена. И с кем вы думаете? Стыдно признаться, друзья. Изменила… с прозаиком.

— Это ведь вандализм!

— Да, вандализм, — быстро согласился Николя. — В тот день я написал потрясные стихи. Она плакала, кикимора, когда я прочел их. Вот они: «Ты меня и любишь, и жалеешь, ведь и я немножечко красив»…

— Какой ритм! Какая глубина!.. Официант, еще бутылочку.

— Да и нам пора выпить, — будто со сна встряхнулся Блинов, близко к сердцу принявший беду поэта.

Аполлинарий Модестович предложил тост за Мишу Блинова.

Затем подняли тост за Элю, за Аполлинария Модестовича, Степу Академика, Юрия Михайловича, — обычное застолье. Перед тем как приступить к новому витку, Степа Академик начертал дальнейшую программу.

— Другие экзамены, Миша, сдавать не будешь, — объявил он. — Юрий Михайлович сдаст под твоей фамилией. Это в науке практикуется.

Товарищ Букин доверительно склонил голову к Мише и пожаловался:

— Вторая жена долго тонула. А третья — буль и нету. — Слезливо глянув на Элю, он подытожил: — Вылитая копия. Плавать умеете?

— Успокойте товарища Букина, — распорядился Степа и, когда тот замолк, продолжал: — Думаю, возражении нет?

— Мы не согласны! — вдруг сказала Эля. — Мы подготовимся и сами сдадим экзамены. Ведь кандидат наук — это великолепно грамотный специалист. Разве не так? Миша, почему ты молчишь?

— Вот те на! — удивился Степа.

— Е-мое! — прошептал Юрий Михайлович.

— Оно, конечно, так, — прокашлявшись, солидно начал Аполлинарий Модестович. — Но, милая девушка, Михаил, как бы это помягче сказать, не совсем с парадного хода желает попасть в науку. И мы, ученые, иногда разделяем эти стремления. Пусть он сегодня не внес своей лепты в науку, но зато завтра, когда он будет получать приличную зарплату, пользоваться заслуженным авторитетом в обществе, он вернет этот долг государству с лихвой.

— Да-да, — подтвердил Миша.

Где же мысль? Ага. Только такая политика, когда мы делаем многих кандидатов наук почти ни за что, как бы авансом, принесет нечервивые плоды в эпоху научно-технической революции.

— Е-мое! — вновь изумился Юрий Михайлович. — Рехнуться можно.

Черту под разговором подвел Степа Академик:

— Детали обсудим завтра у Миши на работе. А то здесь… — Степа покосился на Элю. — Возражений нет? Возражений, спрашиваю, нет, товарищ Букин?

— До дна — это хорошо! Эники, бэники, сухэ, дэма…

Когда поднимались из-за стола, то снова обратили внимание на экс-импозантного поэта. Он не то чтобы твердо, но как-то самоуверенно высился над столом, лишь в последний миг удерживая свое тело от падения. Колебался он в такт классическому хорею.

— А сейчас, — провозгласил он, не отрывая горящих глаз от официантки, — я прочту стихи, которые называются очень просто: «Письмо из пионерского лагеря». Это из цикла «Цветы в чужом палисаднике». — Поэт откашлялся, выстрелил вперед рукой и почти запел:

Получил от внука

Письмецо Федот.

Внук его прекрасно

В лагере живет!..

Что-то до боли знакомое почудилось Мише в этих стихах. Может, в школе проходили? Но ведь тогда это очень известный поэт. А ведь, посмотрите, как он прост, как любит своих друзей…

— Миша, ну пойдем, — потянула его за рукав Эля. — Что ты стал как вкопанный?

— Да вот думаю: поставить, что ли, поэту бутылку?

— Ну что ты?! Они такие гордые: возьмет да и бросит бутылку в тебя.

— Тогда пойдем.

…В четверг состоялось заключительное заседание штаба по подготовке Михаила Блинова к защите диссертации. Председательствовал Степа Академик.

— Экзамены сданы? — спросил он.

— Е-мое — сколько пришлось помучиться, — запричитал Юрий Михайлович.

— Я спрашиваю: экзамены сданы? — поднажал голосом Степа Академик.

— Сданы, — ответил первый оппонент.

— Пойдем дальше. Диссертация готова?

Аполлинарий Модестович утвердительно кивнул головой и сказал:

— Готова. — Он поерзал на стуле, решая, стоит ли говорить о том, каких трудов ему стоило чуть ли не на блюдечке поднести Блинову готовую диссертацию. Шутка ли: умыкнуть чью-то диссертацию из подвала библиотеки, очистить ее от мышиного помета, перепечатать, сменить титульные листы, приблизить к сегодняшнему дню библиографические источники, наконец, переплести диссертацию. Аполлинарий Модестович устало махнул и подтвердил:

— Готова.

— Оппоненты подготовили отзывы? — снова спросил Академик.

— Подготовили. Но… — «но» принадлежало Юрию Михайловичу. — Я хотел спросить: рефераты разосланы?

Степа Академик нахмурился, но тут ему на выручку поспешил Аполлинарий Модестович:

— Давным-давно, — бойко соврал он.

Степа Академик улыбкой поблагодарил коллегу и, перечеркнув на листочке все пункты жирным крестом, сказал:

— Ну, а сейчас давайте проэкзаменуем нашего соискателя. И подшлифуем его речь. Ты знаешь, Миша, что такое защита диссертации?

— Как сказать… — заметался мыслью Блинов.

— Тогда слушай, — торжественно продолжал Степа Академик. — Защита — это пятнадцать минут позора. Да-да, пятнадцать минут позора, но зато потом всю жизнь хлеб с маслом.

— Я не хочу позориться, — насупившись сказал Миша.

— Миша, не ты первый, не ты последний. Ты выучил стенограмму?

— Выучил.

— Тогда проверим. Что надо сказать первому оппоненту?

— Пожалуйста. — Миша поднялся со стула, наморщил лоб и вдруг каким-то не своим голосом заверещал: — Прежде всего я хотел бы сердечно поблагодарить первого оппонента, уважаемого Юрия Михайловича, за внимательное прочтение моей работы и те ценные замечания, которые он сейчас высказал и которые, безусловно, помогут мне при дальнейшем изучении данной темы.

— Хорошо, — похвалил Степа Академик. — Только ты зенками-то не блуди, а смотри на Юрия Михайловича и поклонись ему. Дальше.

— Но вместе с тем, — чудным голосом продолжал Блинов, — я хотел бы не то что не согласиться с уважаемым оппонентом, а как бы дополнить мою мысль, которая, видимо, не совсем точно нашла отражение в моей диссертации. Итак, Юрий Михайлович отметил…

— Молодец, Миша! И тут ты ему выскажешь все, что о нем думаешь. — Степа Академик поднялся со стула, заложил руки за спину и, словно рассуждая вслух, заговорил: — Оппоненты — они кто? Они, как правило, крупные ученые и им, конечно, некогда читать всякую белиберду. Рефератик полистает — и то ладно. Поэтому замечания для оппонента, как правило, пишут сами соискатели. Но надо, чтобы они были солидные и вместе с тем не по главным вопросам, а так, сбоку. И — упаси бог! — обидеть оппонента. Поэтому в конце что ты должен сказать?

— Я еще раз от всего сердца благодарю первого оппонента, уважаемого Юрия Михайловича…

— Глаза, следи за глазами! — скомандовал Степа Академик.

— …за внимательное прочтение диссертации и весьма ценные замечания, которые он сделал, — докурил фимиам Миша Блинов.

Надо было видеть Юрия Михайловича: он млел, с удовольствием поддакивал и, не сдержавшись, зааплодировал:

— Е-мое! — с чувством сказал он. — Какая глыба идет в нашу науку!

Степа Академик сложил на этот раз руки на живот и, переступив с пяток на носки, игриво поинтересовался:

— Ну, а что мы скажем второму оппоненту?

— Слово в слово, что и первому! — выпалил Миша. — Только не перепутать имя-отчество.

— Садись, Блинов, пять, — удовлетворенно потирая руки, подытожил Степа Академик.

IX

Это было необычное утро. Оно занялось как бы персонально для Миши Блинова. И не для него ли старательно кувыркались облака в небе и, радуя взгляд, наперегонки носились по двору куры. Пройдет два, три, ну от силы пять часов, и Миша с торжеством ли, устало, гордо или безразлично, но обязательно скажет: «Я — кандидат индустриальных наук».

Миша вырядился в строгий костюм, придирчиво осмотрел себя в зеркале, и, вполне удовлетворенный своим внешним содержанием, направился к гаражу. «Жигули» плыли по улицам как утюг — ровно и мягко. Город не то чтобы не проснулся, но по случаю субботы был нешумен и явно не торопился выстраивать у магазинов очереди, греметь переполненными трамваями и рисковать беспардонными пешеходами, так и не научившимися различать красный и зеленый цвета. А вот и Эля. Симпатичная, нарядная — как же! Такой день. Она ловко юркнула в машину, и они покатили дальше, к рынку, где Мише предстояло купить цветы. Эля доверительно прижалась к плечу Блинова и полутаинственно сказала:

— Хочешь знать, что мне сказала мама?

— Еще бы!

Голос Эли стал совсем таинственным:

— Она сказала, что если ты со мной встречаешься, то ты должен на мне жениться. Правда, у меня умная мама?

— Не мама, а Ришелье. А раньше у тебя были парни?

— Да какие это парни, — фыркнула Эля. — Один студент, другой лаборантик. А третий — и не помню кто. Когда я маме сказала, что ты кандидат наук и что у тебя «Жигули» — она чуть не заплакала. Это, говорит, дочка, твоя судьба.

— А ты сказала ей, что я в пивнушке работаю?

— Зачем? — Округлила Эля свои голубые глаза. — Это ведь пройденный этап. А ты завезешь меня переодеться перед банкетом?

— Завезу.

Блинов не без труда припарковал машину у центрального входа рынка. Сюда то и дело подкатывали пропыленные автобусы из районов, ссаживая нагруженных всякой всячиной торговцев. Откуда ни возьмись, прямо на Мишу выпала сухонькая старушонка с полным ведром длинноствольных гладиолусов: белых, красных, бордовых и почти черных — словом, то что надо.

— Эй, бабка, продаешь, что ли, цветы? — по-базарному обратился Миша.

— Продаю, за тем и приехала.

— И почем твой товар?

— За цветочек, али как? — решила уточнить торговка.

— За все.

Старушка посмотрела на ведро, задумчиво пожевала губами и ответила:

— Пятнадцать рублей.

Миша достал тугой кошелек и отсчитал требуемую сумму.

— Хорошо, беру. Держи деньги.

И тут со старушкой произошло необъяснимое. Она посмотрела на автобус, который сейчас увезет ее домой, в сторону рынка, наполненного гамом и новостями. Лицо у старушки сделалось плаксивым, и она выложила свой главный аргумент:

— Так ить я поторговать приехала!

— Да ты что, бабка? — искрение удивился Миша. — Я ведь оптовый покупатель.

— Не продается, — хмуро отрезала торговка и, поправив на голове платок, шустро засеменила к рынку.

Миша хохотнул ей вслед и сказал Эле:

— Ну и ну! А в общем-то бабку понять можно. Всю неделю ждала субботы, а тут на тебе — купец явился. А ведь бабка пообщаться приехала. Вот так-то!

В половине десятого Миша и Эля были у одного из институтов. Заметив прибывших, какой-то паренек ловко пришпилил к двери огромный лист ватмана. Никогда еще Мише не приходилось видеть свою фамилию, написанную такими большими буквами. В объявлении сообщалось, что он, Михаил Блинов, в аудитории номер 14, будет защищать диссертацию. Соискатель, наверное, удивился бы, если бы узнал, что, едва он переступил порог храма науки, объявление сняли, а еще через четверть часа двери института наглухо закрыли для посторонних. Для посторонних, но не для тех, кто пришел на защиту диссертации. Тут было много знакомых и полузнакомых лиц, тучных и хлипких, лысых и кучерявых, улыбчивых и хмурых. И над всем этим не очень благородным собранием витал до боли знакомый с детства запах… нафталина. Кланяясь и смущаясь, Блинов прошел сквозь живой коридор к четырнадцатой аудитории. Взявшись за массивную ручку двери, он зажмурился и, повернув голову к Степе Академику, спросил:

— Тамаду нашел?

— Нашел. Не тамада, а соловей. И от грузина не отличишь.

— Молодец. Банкет на сколько человек?

— На тридцать.

— Молодец. Ну… Господи, пятнадцать минут позора! — И Блинов исчез за дверью. Следом потянулись ученые и недоученые, приглашенные и незваные.

В десять ноль-ноль, призывая к тишине, затренькал графин и началась прекрасно отрепетированная сцена защиты диссертации. Перед тем как подняться на трибуну, Мише гордо подумалось: «В этот день в Москве, в Риге, в Калуге, в Ашхабаде появятся новые кандидаты наук и среди них он — Блинов».

Хорошо подумалось Мише! Но только не знал он, что по выходным дням диссертации не защищаются. Впрочем, на то они и выходные.

«Ученый совет» шел своим чередом. Авторитетно басил председатель, поборол под конец икоту первый оппонент Юрий Михайлович. Очень внятно, хотя и пришлось поддерживать вставную челюсть пальцем, выступил оппонент № 2. Но больше всех переживал Степа Академик: из укромного уголка он четко дирижировал всем спектаклем, руками, глазами, ногами, кашлем подсказывая, чья очередь взбираться на трибуну. Чем ближе к банкету, тем мощнее звучала оценка диссертации Блинова: «вклад в науку», «несомненный вклад в науку», «бесценный вклад в науку», «открытие», «что ни глава, то открытие»… Ну, а когда прозвучали олова: «эпохальное открытие», Степа Академик подал команду немедленно приступить к голосованию. И вот он, кульминационный момент!

— Таким образом, — в последний раз пробасил председатель ученого совета, — восемь членов проголосовало «за», один — «против». Товарищу Блинову присуждается искомая степень кандидата индустриальных наук!

Аплодисменты. Цветы. Рукопожатия.

Вместе с запахом нафталина в коридор выплеснулись соучастники сегодняшнего торжества. Самыми несолидными в этой гурьбе выглядели Степа Академик и Аполлинарий Модестович. Первый держал за грудки научного руководителя и хулиганским тоном интересовался:

— Ты почему нашу науку опозорил? Почему, спрашиваю?

— Не здесь, давайте отойдем в сторонку, Степан Гаврилович, я все объясню.

— Ты почему науку опозорил?

— Как это опозорил?

— Где это видано, чтобы научный руководитель голосовал против?!

Аполлинарию Модестовичу наконец, удалось молитвенно сложить руки.

— Степан Гаврилович, я все объясню.

— Если плохо объяснишь, — погрозил Степа Академик, — на банкет не пойдешь.

— Я хорошо объясню. — Аполлинарий Модестович затравленно посмотрел по сторонам и припал губами к уху Академика: — Я испугался, что ему на самом деле степень присвоят.

— А почему испугался?

— Но ведь я и сам мог так защититься, — едва не прослезился научный руководитель.

— Ладно, — почти простил его Степа Академик. — А насчет банкета я еще подумаю.

— Не бросайте меня, — попросил Аполлинарий Модестович. — Мне будет одиноко.

Степа Академик, не очень церемонясь, протаранил толпу поздравителей и приблизился к Блинову.

— Все как по нотам, — сказал он и хлопнул Мишу по плечу. — Поздравляю! Через сорок минут банкет.

Блинов аккуратно расценил на своем локте пальчики Эли, передал ей цветы и, дождавшись, когда их со Степой Академиком оставят вдвоем, солидно проговорил:

— У меня сегодня праздник. Это твоя заслуга. А за праздник, я знаю, надо платить. Сейчас или попозже? — Он с готовностью полез в карман.

Это была трудная минута для Степы Академика. Это была одна из самых трудных минут в жизни Степана Гавриловича Чаплыгина. Его редкие глаза темнели и влажнели… Он решил:

— С деньгами, Миша, повременим. Пусть сначала Москва утвердит.

И знал ведь он, что Москва никогда не увидит диссертации Блинова. А значит, и денежки — фьють! Что скрывать? Мишу, конечно, удивила… стеснительность Степы, но вида он не подал. Только сказал:

— Уважаю!

А потом был банкет. Было много выпито, съедено, сказано. И, наверное, благодаря усилиям тамады, за столом было очень весело. Потому что, когда предоставили слово первому оппоненту Юрию Михайловичу, он посмотрел на Блинова, на стол, на свой хрустальный фужер и проговорил:

— Е-мое! — Заплакал и добавил: — Е-мое!

Эпилог

Прошло полгода.

Миша Блинов, донельзя взвинченный после защиты диссертации, понемногу успокаивался. А в последние дни и вовсе перестал подкарауливать почтальона, ожидая дорогой весточки из Москвы. Исчез почему-то из поля зрения Степа Академик. Блинов вспоминал: смурной он какой-то был после банкета и объявлялся на мишином горизонте раза два, три. Вместе с листьями опали у пивной колготные очереди, и лишь по праздникам Мише удавалось раззадорить клиентов.

— А ну пошевеливайся, синхрофазотрон! — кричал он замешкавшемуся посетителю, и очередь с готовностью смеялась и удивлялась Мишиной шутке.

Постоянные клиенты иногда спрашивали:

— Когда, Миша, диссертацию утвердят?

Миша на минуту прекращал торговлю, нагонял на лицо значительность и как бы вслух размышлял:

— Что я могу ответить? Мои оппоненты еще на защите сказали: «Слишком ты, товарищ Блинов, до хрена открытий наделал. Долго в них Москва разбираться будет». Вот они и разбираются. Думаю помочь им, сам махну в Москву.

Махнуть в Москву Миша передумал после одной знаменательной встречи. Ехал он как-то по улице, смотрит, на тротуаре под надзором милиционера орудует бригада пятнадцатисуточников. И очень Мише показался знакомым гражданин с совковой лопатой. Вылитый Аполлинарий Модестович. Миша притормозил, всмотрелся — точно он! Он подошел, поклонился.

— Здравствуйте, Аполлинарий Модестович, — поприветствовал Блинов научного руководителя.

Аполлинарий Модестович через плечо взглянул на Мишу, крякнул и еще шибче заработал лопатой.

— Обмишурились, дорогой товарищ! — норовя не поворачиваться лицом, сообщил мелкий хулиган.

— Аполлинарий Модестович, неужели не узнали? Вспомните: летающие тарелки, Степу Академика…

— Летающие тарелки? — вскинулся Аполлинарий Модестович и потеребил свою клинообразную бородку. Потом сказал:

— Ну и что? Я их всего два раза видел.

Сказал и так и остался с открытым ртом, поняв, что проговорился.

— Ну вот видите…

— Гражданин милиционер! — фальцетом заверещал Аполлинарий Модестович, — ко мне тут пристают, норму выполнять мешают…

Миша сказал милиционеру:

— Пожалели бы старика в интересах науки.

— Этого, что ли? — удивился милиционер и пояснил: — В Академии хулиганил.

— Я не хулиганил, — обиделся Аполлинарий Модестович, — я ученому инопланетян приносил.

— Во-во, — поддакнул милиционер. — А зачем ты ему в кабинет мух напустил?

— Это не мухи…

— Занимался бы своим делом, а то и с работы погнали.

— А кем он работал? — спросил Миша.

— Гардеробщиком.

Грустный это был день у Миши. Столько надежд — и в один момент все прахом.

— Так вот почему Степа Академик исчез, — подытожил свои безрадостные мысли Блинов.

И в тот момент, когда Миша подсчитывал, какую сумму он профукал на знакомства, попойки и всякое прочее, пришла Эля и с порога спросила:

— Миша, ты на мне женишься или нет?

Миша помусолил карандаш губами и, глядя поверх Эли, ответил:

— Созвонимся.

МАМИНА ДОЧКА

Повесть

I

Последние полгода Нина Васильевна не знала, куда девать себя, свою энергию. А все потому, что ушла на пенсию. Отговаривали ведь ее повременить, упрашивали, можно сказать, а она ни в какую.

— Хватит, — заявила она, — свое оттрубила, пора и отдохнуть.

Отдыхалось хорошо месяц — два: книжки почитывала, блеск навела в квартире, кулинарных хитростей поднабралась — ну а дальше что? А дальше — скука. И ничем ее не убьешь, не вытравишь. Поторопилась, видать, с уходом.

Квартира у Нины Васильевны находилась в центре. Она была хоть и однокомнатная, но удобная, светлая, с телефоном. Одно слово, что телефон, а звонил он крайне редко. Да и то в основном Оля. «Мама, я задерживаюсь», и сразу — пи-пи, пи-пи. Оля — единственная дочь Нины Васильевны, конечно, умная, скромная и внешностью бог не обидел, но — увы — неустроенная. Без мужа, но, слава богу, и без детей. А может, наоборот — не слава богу. Много ли проку от нынешних мужиков. Да и какие это мужики — одно название. Заявился как-то инженер с Олиной работы — и с виду охламон, и в разговоре не лучше. Потом признался:

— Я, говорит, покамест трезвый, очень стеснительный.

А спросил бы, кому он здесь нужен, наспиртованный?

Но время-то не удержишь, вон как скачет. И чем дальше, тем придирчивее становилась Нина Васильевна. И такой взгляд выработала, что посмотрит на человека, как рентгеном просветит. Ну а прощелыг всяких — тех за версту чует. И Оле строго-настрого наказала:

— Хоть и старомодно это, но без моего благословения замуж не пойдешь.

— Мама, но ведь мне жить! — запротестовала Оля.

— Вот ты найди сначала такого, чтобы жить не в этой квартире. Тогда и рассуждай.

Нина Васильевна часто спрашивала себя: куда настоящие мужики подевались? Ни кола, ни двора, а все нажитое в портфеле умещается. И хоть бы перспектива какая! Приводит Оля как-то парня. Да какой парень?! — мужчина в летах.

— Познакомься, это мой хороший друг Гриша.

— Сколько вам лет, Гриша? — спросила Нина Васильевна.

— Тридцать семь.

— А кем вы работаете?

— Лаборантом. Работа не пыльная, тихая, — лепечет он.

— А зарплата какая?

— Если чистыми, то девяносто два рубля.

— А женские сапоги, знаете, сколько стоят?

— Не знаю, зачем мне это? Мы с Олей вещизмом не болеем.

— Вещизм, говорите. Но неужели к тридцати семи годам зарплату побольше не заслужили?

— Я не карьерист.

Тогда Нина Васильевна сказала дочери:

— Оля, убери с моих глаз эту добродетель.

— Мама, ты чересчур строга к моим поклонникам, — обиделась дочь, когда они остались наедине.

— Ничуть! Когда здоровый мужик к сорока годам не получает и ста рублей, то это трутень. Куда ему жениться? Если бы он уважал себя, то хоть и без диплома, а пошел бы на стройку, шофером — да мало ли куда? А у таких убогих и невесты должны быть убогие. Потому что им не муж нужен, а самец. Они в лепешку будут расшибаться, чтобы содержать таких трутней. Нет, Олечка, это не наш вариант.

— Но, мама, мне ведь двадцать пять!

— По нынешним временам — это не катастрофа.

Конечно, не катастрофа, но плохо и то, что эти разговоры становились дежурными. Поистине, у кого что болит… Бывает, прильнут они на весь вечер к телевизору и словом не перекинутся, потому что всякие беседы рано или поздно перескакивали на эту злополучную тему. И ни сна потом, ни покоя. Так не лучше ли молчком отсидеться?..

Дело шло к конфликту, и он бы наверняка произошел, если бы не приезд Константина Васильевича — родного брата Нины Васильевны. Ни телеграммы, ни звонка — явился и, как говорится, прошу любить и жаловать. Был он чуть постарше Нины Васильевны, богатырского сложения, громкоголосый, увенчанный красивой сединой. Протопав к столу, он вывалил на него с десяток разнокалиберных пакетов и только потом, скинув полушубок, робко и нежно поцеловал Нину Васильевну в щеку.

— Здравствуй, Нинуля! — пробасил он. — Заждалась, поди?

— Да, годочков семь не виделись. Или шесть?

— Не считал. — Константин Васильевич грузно повернулся. — А где моя племянница?

— Дядя Костя, я сейчас, — услышал он голос из ванной. — Здравствуйте, миленький дядя Костя! Я сейчас.

— Одна? — тихо спросил он у сестры.

Нина Васильевна кивнула головой и горестно развела руками. Тут из ванной выскочила Оля и с разбега бросилась в открытые объятия Константина Васильевича.

— Ну, здравствуй, здравствуй, племянница, — густым голосом проговорил он, слегка растроганный теплой встречей. И приказал: — А ну, поворотись-ка, дева красная.

Оля послушно и лихо крутнулась на каблучке, не забыв при этом состроить дурашливую гримасу.

— Ну как?

— Красавица! От парней-то, небось, отбоя нет?

— От женатых. Нынче ведь зачем женятся? Не знаете? Чтобы жене изменять. Вот так.

— Оля! — строго сказала мать.

— Ишь какая ты шустрая! — не то удивился, не то восхитился Константин Васильевич. — Все мы, значит, на одну колодку, по-твоему?

— Не все, конечно. А у вас как на целине с супружескими изменами?

— А мы про это только в кино видим.

— Ой! — не поверила Оля.

— Ой не ой, а семьи у нас верные, — назидательно сказал Константин Васильевич и вдруг улыбнулся, совсем не к месту припомнив историю, случившуюся в студенческие годы. После стипендии они всем курсом наведывались в модное кафе. В этом кафе была своя примечательность: всегда пьяный Игнат, или, как он сам себя называл, «малопьющий художник». Почему малопьющий?

— Потому что, — гордо объявлял Игнат, — сколько я не выпью, мне все мало.

Так вот этот художник однажды подсел к студентам и печальным голосом сказал:

— А я, ребята, прощаюсь сегодня с этой жизнью.

Никто ему, конечно, не поверил. Стали спрашивать, мол, почему да что случилось, а он — бряк паспортом об стол и чуть не плача сообщает:

— Читайте сами. Женился я, братцы-кролики. Сегодня женился.

Смотрим — и правда штамп в паспорте. Ну как тут не порадоваться за человека?! Поднатужились студенты и отпраздновали новую жизнь художника.

А дальше, как в сказке. Приходят через месяц студенты, а художник Игнат пьян пуще прежнего.

— Игнат, у тебя ведь медовый месяц, — с укоризной напомнили ему.

Игнат — в слезы.

— Сам знаю, братцы-кролики. — Игнат рукавом потер глаза. — По я ведь ее адрес потерял. И через милицию не могу найти. Она в нашем городе не прописана…

Константин Васильевич рассказал эту историю и с удовольствием повторил концовку про утерянный адрес.

— Враки все это, — не поверила Нина Васильевна.

— Ниночка, клянусь, — приложил руку к груди Константин Васильевич, уверенный, что всякая история гораздо смешнее, если она не придумана, а случилась на самом деле. — Кстати, Нинуля, пора и самобранку развернуть.

— Прости ты, Костя, ради бога, — спохватилась Нина Васильевна, — Совсем голову потеряла. Да и что взять с пенсионерки?

— Ты — на пенсии? — не поверил брат.

— А я разве не писала? Шестой месяц…

— В твои-то годы, с твоим-то здоровьем?!

— Какое тут здоровье! — махнула рукой Нина Васильевна. — Ты, что ли, на пенсию не собираешься? Или на целине другие законы?

— Не думал пока об этом. Кстати, что вы заладили: целина да целина. Нет никакой целины. Распахали мы ее, матушку. Почти тридцать лет назад. Вы ведь свой город станицей не называете?

— Ну как-то привыкли все. А потом слово хорошее — целинники.

— Хм, привыкли. Ты, наверное, не поверишь, Нина, но после института я чуть ли не со слезами поехал в совхоз.

— Это ты-то со слезами? Ни за что не поверю.

— Точно, Нина. За работу я не боялся, голова, слава богу, на плечах есть. А думаю, чем я вечерами-то после городской жизни заниматься буду? Ни кино, ни театра, ни книг. Это сейчас мы короли и нам не надо бить стекла, чтобы попасть на концерт приезжей певички…

— Ну и чем ты занимался? Не отвлекайся.

— Нинуля, я жил. Понимаешь, я жил. Мне каждый наш воробьиный шажок был в радость. Я первые четыре года в отпуск не ездил, не хотел. Боялся, а ну как я в стороне от какого-нибудь дела останусь… Стоп! — сказал сам себе Константин Васильевич и улыбнулся. — Меня в это время жена по носу щелкает, чтоб не хвастался. А я ведь не виноват. Хорошо у нас там!

— На целину агитируете? — не утерпела Оля.

— Опять двадцать пять. Да нет у нас, Оленька, целины! Нет землянок, палаток, шпаны у нас нету…

— Перевоспитали?

— Да, можно и так сказать. Ну, а кто не поддавался, тем под зад коленом — и будь здоров.

Между делом Нина Васильевна расстелила крахмальную парадную скатерть, споро, и вроде бы не выходя из комнаты, умудрилась приготовить два-три салата, наложила в глубокие тарелки соленья, нарезала сыр, колбасу и напоследок, если, конечно, не считать дразнящего мясного запаха из кухни, украсила стол двумя бутылками сухого вина. Константин Васильевич с удовольствием потер ладони и подсел к столу.

— Итак, на чем я остановился? — спросил он.

— Под зад коленом — и будь здоров, — подсказала племянница.

— Оля! — сказала Нина Васильевна.

— Да-да, так оно и было, представьте себе. И это как закон. К любому большому делу обязательно примазывается и дрянь. Но проходит время, и совсем становится ясно, что дрянь есть дрянь. Дряни делается неуютно, что ее раскусили, и она исчезает. На какую-нибудь новую стройку, где народу побольше и распознать ее, то бишь дрянь, труднее. А потом повторяется все сначала. Предлагаю тост за встречу с милыми родственниками.

— За встречу, дядя Костя!

— Красиво ты рассказываешь, Костя, — отпив глоток из фужера, сказала Нина Васильевна. — Все-то у вас гладко, все-то у вас хорошо. Неужели никаких проблем?

— Ну почему? — чуть ли не обиделся Константин Васильевич. — Есть проблемы, сколько угодно. Но, понимаешь, это наши текущие, рабочие проблемы. Построить свой завод, комплекс отгрохать, сад, наконец, разбить, чтобы спекулянты не драли с нас три шкуры…

— Дядя Костя, а у вас молодежь хиппует?

— Что, что?

— Молодежь, спрашиваю, хиппует? Ну, когда у парней патлы до плеч, носят всякую рвань, музыка у них своя, кумиры иностранные.

Константин Васильевич откинулся на спинку стула и рассмеялся.

— Интересное словечко, хиппует. Мы-то думаем, они за модой следят, а они, получается, хиппуют. Честна скажу, проклевываются кое-где. Немного, но есть. Не то что в городе. Представь, Нинуля, иду я сейчас от гостиницы…

— Родни, что ли, нет, опять гостиница! — посетовала Нина Васильевна.

— Не перебивай! Иду мимо тысячи окон, мимо ста балконов — и что я слышу из комнат? Ну хоть бы кто по-нашему, по-русски, песню пропел. А то все по-английски, по-французски и черт те знает по-каковски блажат! Стыд-то какой! Наши песни весь мир ценит, композиторы у нас величайшие, деды да бабки какое чудо для нас сохранили… А мы все это по боку и признаем только иностранное. Скажи, Оля, прав я?

— Как сказать…

— Скажи, как есть. Ну, например, когда ты сама в компании песни пела?

— Признаться, давненько, — после раздумья сказала Оля. — Да и не принято как-то сейчас. У всех магнитофоны, стереофоны, кассеты всякие, пластинки… Слушаем, танцуем — все равно ведь лучше не споем.

Да, все так. И все эти вечеринки, подумала Оля, как близнецы. Дамы и кавалеры курят без продыха, ревет и стонет музыка, из разговоров слышны одни междометия, танцуют все скопом, а под конец бала какой-нибудь потный ухажер норовит уединиться с партнершей хотя бы на балконе. Как-то на Новый год Оля пришла в компанию в маскарадном костюме. И весь вечер просидела как на еже, ловя удивленные взгляды. Да что удивленные! Смотрели глазами, будто в треугольнике увидели два тупых угла. Неужели поотшибало у всех хороший вкус к развлечениям? Мысли Оли прервал голос Константина Васильевича:

— Если б ты знала, какая певунья твоя мама.

— Мама?! Шутите, дядя Костя. Мама, это правда?

— Была певуньей, дочка, была.

— Ну и дела! — протянул Константин Васильевич. — В голове не укладывается. Знаешь, Оля, за что раньше невест любили? За косы длинные, за голос певучий, за трудолюбие. Ну еще за что?

— За скромность девичью, — подсказала Нина Васильевна.

— Верно, скромность в большом почете была, — согласился гость.

— А сейчас все наоборот, — складывая в стопку тарелки, проговорила Оля.

— К сожалению. Косы — долой и чем раньше — тем лучше, голоса у курящих женщин, что им в пору медведей в мультфильмах играть, ну а трудолюбия еле-еле от получки до аванса хватает.

— Дядя Костя, а про скромность?

— Не берусь судить. Это от воспитания, от культуры человека зависит.

Константин Васильевич подошел к окну, привлеченный громоподобным тарахтеньем мотоцикла. Какой-то парубок в красном шлеме что есть мочи гонял его по двору, уверенный, что сбившиеся на балконах пешеходы вскидывают руки лишь для того, чтобы поприветствовать его, Федю, в самый разгар переходного возраста.

— Да, от культуры человека, — повторил Константин Васильевич.

— И от окружающей среды. Ученые говорят: микросреды… Да, дядя Костя, не в восторге вы от нашей молодежи. А в газетах-то по-другому пишут: образованные, культурные, талантливые… Под стать веку — атомному, космическому. Что скажете на это?

— А то и скажу: согласен я с газетами. Не удивляйся, тут нет никакого противоречия. С сегодняшними делами и в совхозе, скажем, и в министерстве, да где угодно, нам без вас не управиться. Потому что вы образованные и талантливые. Мы и отцы наши создавали атомный век — вам его двигать дальше. Это закон природы. Но я о другом хочу сказать. Не слишком ли вы поторопились обрезать косы и тащить в дом песни, в которых ни бельмеса не смыслите? Я думаю, мы должны беречь и с каждым днем ревнивее беречь то, что принадлежит только нам. Да, есть мода, веяния, влияния. Мы отдаем и должны отдать всякой моде сколько ей положено. Но не более того. Дальше — свято. Потому что оттуда, из веков, произросли мои предки, моя правда, мое понимание любви и ненависти. А это — свято… Что-то ты приуныла, Оля. Или не согласна?

— Согласна, да не совсем. Давайте я заменю тарелочку. Мне показалось, дядя Костя, что всю вину за какие-то нынешние несуразности несем только мы. Это так?

— Не сказал бы, — засомневался Константин Васильевич.

— Нет, так. Мы не поем и не знаем наших песен, увлекаемся иностранщиной, забили квартиры магнитофонами, курим, работаем от сель до сель…

— Оля, это ведь касается не всех. Но какая-то часть молодежи…

— Я еще не закончила, дядя Костя.

— Посмотрите-ка, какая ершистая!

— Так вот, дядя Костя, во всех этих грехах, в которых вы обвинили какую-то часть молодежи, — передразнила Оля Константина Васильевича, — виноват — знаете кто? Встаньте, пожалуйста, из-за стола.

Оля подошла к чуть растерявшемуся родственнику, взяла его под руку и подвела к зеркалу.

— Кого вы там видите?

Константин Васильевич слегка поправил прическу, картинно развернул плечи и, настраиваясь на шутливый лад, ответил:

— Я вижу главного инженера совхоза «Победа» Константина Васильевича Чубова. Как говорится, собственной персоной.

— Очень приятно. — Оля сделала книксен и торжественно продолжила: — Товарищ главный инженер совхоза «Победа» Константин Васильевич Чубов, в этом виноваты вы!

— Я?! — отпрянул от зеркала Константин Васильевич.

— Вы и ваши сотоварищи, — подтвердила Оля.

— Требую доказательств.

— С превеликим удовольствием! Я от имени своих сверстников спрашиваю: зачем вы мне купили магнитофон?

Константин Васильевич посмотрел на свою сестру и, расценив ее кивок, как предложение принять игру, ответил:

— Ты закончила десятый класс — это событие в жизни. Мы решили сделать тебе памятный подарок. Но мы и сами не против послушать хорошую музыку. Ты, надеюсь, не возражаешь?

— А джинсы за двести рублей?

— По ты ведь сама сказала, что сегодня на улицу выйти удобнее голой, чем без джинсов. Говорила?

— Неплохо, — улыбкой оценила Оля шутку Константина Васильевича. — Пойдем дальше. Почему вы решили, что мое призвание быть агрономом и изо всех сил толкали в этот институт?

— Трудно сказать… Но твои скромные успехи в школе…

— Стоп, дядя Костя! А почему обязательно институт? Почему не стройка, не завод, не училище, наконец?

— Лично я бы не возражал…

— А много ли таких? Раз-два и обчелся. Потому что сегодняшние мамаши и папаши спят и во сне видят, как их чада получают дипломы. А толку-то от этих дипломов?! Работа для многих постылая, нелюбимая, но зато у нас дипломы.

— Оля, это жестоко с твоей стороны, — вступила в спор Нина Васильевна. — Разве не справедливо, что родители желают своим детям судьбы более счастливой, чем была у них?

— Но одно дело желать, а другое… втискивать нас в эту судьбу. И какими средствами? Блат, подарки, взятки… Ведь и я попала в институт по протекции.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Константин Васильевич.

Оля подошла к столу, отпила из бокала глоток вина и задумчиво проговорила:

— Не знаю. Но в одном уверена: не так вы нас воспитываете. Не так. Под одну гребенку, по шаблону, сюсюкаете с нами… А потом удивляетесь: песни забыли, на импортные тряпки кидаемся, свою семью создать не умеем. Да и не знаем, впрочем, как ее создавать. Одним словом, спасибо, дорогие мои, за родительскую заботу!

Воцарилась тишина. У Нины Васильевны лицо сделалось плачущим, она порывалась что-то сказать, но слова не шли, рукой она показала на брата, призывая его заступиться, не оставлять последнее слово за Олей. Константин Васильевич будто не заметил этого жеста.

— Так, так, — сказал он и запустил большие пальцы под лацканы пиджака. — Ловко ты разобралась в жизни, племянница! Выходит, надо было сызмальства пороть вас, держать на воде и ржаном хлебе, ходили чтобы в отрепье…

— Это крайности, дядя Костя!

Константин Васильевич сделал вид, что не слышал реплики.

— Ходили чтобы в отрепье и сами себе по сердцу выбирали институты. Так, Оля?

— Не так. Все хорошо в меру, и вы это прекрасно знаете.

— Ах, в меру?! Ну тогда расскажи мне про эту меру. Может, формула есть такая, а может, где в учебниках она описана. Что-то не слышу твоего голоса. И не услышу. Потому что нет ее, этой меры, ни в формулах, ни в учебниках.

— Скажите, что она в жизни, — запустила шпильку Оля.

— Ты не далека от истины. Да, мера эта есть. И она есть у каждого человека. Знаешь, как она называется? Совесть. Твоя совесть.

— А вы мне изобразите формулу совести.

— Изобразить? Могу и изобразить. Но для начала одно сравненьице. Как ты думаешь, племянница, твое поколение образованней, чем наше? Безусловно, образованней. Ну а с дедами и сравнивать не приходится. А что такое образованность? Это кругозор. И вот на твой кругозор влияют тысячи книг, телевидение, радио, театр, кино… Имей в виду, ты получаешь информацию, а точнее, тебя учат жить самые умные люди на земле. Тебе нравятся не все книги, не все передачи. Ты говоришь: это глупо, это банально, это старо, это неинтересно. То есть ты имеешь свой вкус, свою позицию в жизни. А теперь я тебя спрашиваю: какое ты имеешь право обвинять нас в том, что мы тебя не так воспитываем? Где твоя образованность, где твои авторитеты, где твое личное осмысление сегодняшнего бытия?! Поторопилась ты нас обвинять, Оленька! Это мы должны спросить: почему вы лезете в трясину, когда у вас столько мудрых учителей? Почему? Что ты на это ответишь?

— Только одно. Что и у вашего поколения хватало подонков.

— Не спорю. И наша совместная цель, чтобы их с каждым годом, с каждым днем было все меньше и меньше.

— Ну и эрго? — с вызовом спросила Оля.

— Вывод, хочешь сказать? Вывод напрашивается такой. Только ты не улыбайся, пожалуйста. Потому что истина до удивления проста. Она звучит так: без труда не выловишь и рыбку из пруда. Вот такое эрго! А если его чуть-чуть расшифровать или, вернее, вникнуть в самую суть, то получится, что в нашем обществе нет ни одного фактора, который бы заставлял человека становиться дрянью.

— Словом, трудись и все придет.

— Да, трудись честно и все придет.

— И никаких проблем?

— Меньше будет проблем. Ты вот, Оля, съехидничала, что у нас в совхозе семьи верные. А ведь это действительно так. Потому что семьи создавались не в кафе и не на танцульках. Тебе, наверное, трудно понять, какое для нас было счастье выбраться из землянки, купить кухонный гарнитур, отправить пацанов в свою школу. Но стоит ли об этом?.. Про пуд соли — это точно сказано. А посмотри на сегодняшние браки. Сумасшедшие ресторанные свадьбы, отдельные комнаты или квартиры с гарнитурами, а то еще и машины в приданое. Где им, молодым, знать цену заработанному рублю, когда все преподносится на блюдечке. Залезай в постель и жди, когда родители жрать приготовят. Какая это семья? Ведь люди-то познаются в трудностях, в умении бороться с ними. Вот где проверяются мужья да жены. А когда приходишь на все готовенькое — что может связать жениха и невесту?

— Пустячок под названием любовь, — сказала Оля.

— Любовь — это повод к женитьбе, — убежденно ответил Константин Васильевич. — И мало кому удается растянуть ее на всю жизнь. За любовью в хорошей семье появляется другое чувство, великое чувство — уважение друг к другу. И оно навсегда, до конца. Ты согласна со мной, Нина?

Нина Васильевна кивнула головой.

— Согласна, Костя.

— А я не согласна! — демонстративно объявила Оля, поднимаясь из-за стола. — Не согласна я! Но от этих разговоров я, наверное, чокнусь.

— Оля! — запротестовала Нина Васильевна.

— Нет, точно чокнусь! Дядя Костя, у вас там что — другая планета, другая цивилизация? У вас молодоженов загоняют в землянки? Или после свадьбы дают им в руки кайло, чтобы они вместе преодолевали трудности? Так у вас?

— Оля, что за тон? — снова вмешалась Нина Васильевна.

— Пусть выскажется, видно, накипело.

— А я высказалась. Теперь ваша очередь. Только прошу иметь в виду, что на нашем да и на вашем календаре последняя четверть двадцатого века.

— Спасибо, учту, — с улыбкой согласился Константин Васильевич. — Но я не совсем понимаю, что ты хочешь услышать? Как у нас справляют свадьбы?

— Начните с этого.

— Хорошо. Свадьбы у нас шумные, многолюдные. С этого года всем молодоженам предоставляются отдельные квартиры.

— С гарнитурами?

— Да, вскладчину, как правило, покупаются гарнитуры. Кайло ни жениху ни невесте мы не даем — у каждого своя работа.

— А где трудности, с которыми надо бороться?

Константин Васильевич посмотрел на Нину Васильевну, развел руками и улыбнулся:

— Племянница-то думает, прижала. — И повернувшись к Оле, продолжил: — В логике это называется подмена тезисов. Я рассказывал, Оля, о том, как создавались наши семьи. Наши. Но мы ведь не в вакууме живем. Дети смотрят на нас, учатся у нас, как строить семьи. Так что проколов у наших детей гораздо меньше. И как бы ты ни иронизировала, я убежден: нынешние браки потому столь недолговечны, что под ними нет прочной основы. А основа — это, как сама знаешь, не вздохи и не охи. А точнее не только вздохи и охи. Когда до женитьбы все идет гладко и благополучно — это далеко не залог крепкого союза. Далеко. Разве новость сейчас, что при первых невзгодах семейный катамаран разваливается на две части. Вот и получается, что материального благополучия для жизни маловато.

— Значит, впереди никакого просвета? — быстро спросила Оля.

— Трудная задача. — Константин Васильевич разрезал яблоко, раздал по дольке сестре и племяннице и повторил: — Трудная. А есть ли выход? Не знаю. Можно только предполагать, что количество неудачных браков сократится.

— Это что-то новенькое, — заинтересовалась Оля. — Почему?

— От нашей образованности. Туманно? Тогда слушай. Ты знаешь, я знаю, сестра моя знает, как много сейчас разводов. Какой отсюда вывод? Быть осторожнее, осмотрительнее. Ведь любой развод — это горе, драма. Мы не враги своим детям и поэтому сейчас во всех семьях родители внушают будущим женихам и невестам: не торопитесь, впереди целая жизнь. И поверь, Оля, они не будут торопиться. Браки повзрослеют, ну а это в свою очередь предостережет от многих ошибок. Ведь браки в двадцать пять, тридцать лет намного надежней.

— Дядя Костя, а ведь это резонно, — чуть подумав, согласилась Оля.

— Более того, я думаю, что придет время, когда для тех, кто подал заявление в загс, будут проводиться… будут проводиться… не знаю, как и сказать. Ну что-то под вид сборов. Мы считаем нормальным свадебное путешествие. Ну а почему бы не сделать такое путешествие перед вступлением в брак. Представь, в каждом городе есть такой уголок, где целый месяц женихов и невест учат повара, психологи, врачи, экономисты, портные, няньки, вплоть до электриков. Принесло бы это пользу? Безусловно. Две или три тысячи рублей отдать на свадьбу нам не жалко, так неужели мы по сто рублей пожалеем, чтобы наши дети прошли вот такие житейские университеты.

— Костя, а ведь это очень дельная мысль, — сказала Нина Васильевна. — Ты написал бы об этом в газету?

Константин Васильевич шумно вздохнул:

— Времени негу. — Он почему-то посмотрел на часы. — Да и кто я такой, чтобы учить жить нашу образованную и культурную молодежь? Скажи, Оля?

— Я скажу, что мой дядя Костя — самый умный из всех дядей.

— Спасибо, племянница. А я в свою очередь…

Голос Константина Васильевича прервал резкий телефонный звонок. Оля быстро сняла трубку.

— Игорь, это ты? — спросила она и через секунду безразлично положила ее на рычаг. И словно по телефону ответила: — Нет, вы ошиблись номером.

— Игорь? — У Нины Васильевны поднялись брови. — Кто это, Оля?

— Один мой знакомый, — равнодушно отозвалась дочь и неизвестно зачем присовокупила! — Кстати, женатый.

— О, господи! — покачав головой, прошептала Нина Васильевна. — Костя, хоть бы ты повлиял, что ли?

— Это артель «Напрасный труд», — сказал Константин Васильевич. — Вот если бы Оля согласилась в наш совхоз поехать, я бы ей там подыскал молодого да неженатого. Поехали, Оля?

— И не подумаю! Как-нибудь обойдусь без ваших механизаторов широкого профиля.

Константин Васильевич развел руками и театрально произнес:

— Извините, покорнейше, что я столбовую дворянку едва не обидел.

И снова вспыхнул диспут, бушевавший почти до полуночи. Увы, каждый остался при своем мнении.

Константин Васильевич сказал!

— Подождем, Оля, когда тебя жареный петух клюнет.

Нина Васильевна сказала:

— Порядочные мужчины на дороге не валяются.

Оля подытожила:

— Хоть вы и родные мне, а рассуждаете, как питекантропы.

На том и разошлись.

II

Нина Васильевна вернулась из похода по магазинам и сейчас раскладывала добычу по кухонным ящикам и отсекам холодильника. Нечаянно ее взгляд упал на газетный лист. Она отставила в сторону сетку с продуктами и присела на краешек табуретки.

— Кто бы мог подумать?! — вслух удивилась Нина Васильевна, пробегая глазами строчки. — Интересно. «Молодая женщина, русская, рост 170 сантиметров, образование высшее, с уравновешенным характером, но малообщительная, хотела бы познакомиться с мужчиной 30–32 лет, интеллигентным, добрым, со спокойным характером, желательно с высшим образованием. Буду признательна за письмо с фотографией. Писать по адресу»… М-да. Может, розыгрыш? Не похоже.

Нина Васильевна ладонью расправила газету, посмотрела название и снова углубилась в текст. Следующее объявление гласило: «Одинокая пенсионерка, 69 лет…» Батюшки, и ей женихи покоя не дают! «69 лет, рост 166 сантиметров, материально обеспечена, ищет спутника жизни примерно такого же возраста. Писать по адресу…» Посмотрим дальше. «Мужчина 40 лет, русский, рост 172 сантиметра, разведен…» Да, наверное, жена выгнала! «…материально обеспечен, любит активный отдых на природе, хотел бы познакомиться с женщиной 25–30 лет с серьезными намерениями, приятной внешности, без детей, любящей чистоту и порядок. Заранее благодарю за письмо с фотографией. Писать по адресу: Москва…» Ишь, какой любвеобильный! В Москве ему женщин не хватает! За нашими погнался.

Нина Васильевна, не расставаясь с газетой, прошла в комнату, села на диван и задумалась. Зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Да, Оленька… Пожалуйста, не задерживайся, я приготовлю на ужин голубцы. Кстати, тут появилась одна идея. Я потом все расскажу. Мне надо кое-что обдумать.

…Процесс обдумывания, видимо, приближался к концу. На столе перед Ниной Васильевной лежали скомканные листы, но вот она в последний раз заглянула в газету и удовлетворенная отложила ручку.

— Итак, что получилось, — она подняла листочек на уровень глаз и с выражением прочитала: — «Тихая, скромная девушка, с высшим образованием, 25 лет, приятной наружности, готова вверить свою судьбу неженатому, несудимому, непьющему, некурящему, негуляющему… нет, про негуляющего надо вычеркнуть… мужчине до 35 лет, интеллигентному, поклоннику театра, музыки, живописи, любящему внуков… Почему внуков? Детей!.. Буду признательна за письмо с фотографией. Писать по адресу…»

Монолог Нины Васильевны прервал щелчок дверного замка.

— Писать по адресу, — не поворачивая головы, повторила Нина Васильевна. — Оля, это ты?

— Конечно, я. А ты еще кого-нибудь ждешь?

— Могла бы и поприветливей. Посмотри-ка эту газету.

Оля, расстегивая пальто, склонилась над столом.

— Куда смотреть-то? — спросила она.

— «Знакомства». Никогда бы не подумала, что наши газеты решатся на такое.

— Знакомства? — протянула Оля. — Нашла чем удивить. У нас одна кикимора выскочила по объявлению. Вот смеху-то было! В объявлении написала стройная, утонченная…

— А что тут смешного? По-моему, очень современно и в духе времени.

— Да я не о том. В этой стройной и утонченной — шесть пудов весу. Хоть бы постеснялась. Ужин готов?

Нина Васильевна неспешно собрала со стола бумажки, при этом трижды проницательным взором окинула Олю, решая, стоит ли начинать главный разговор и найдет ли этот разговор понимание. Нина Васильевна пришла к выводу, что рискнуть стоит.

— Сейчас будем ужинать, — сказала она. — Но сначала прочти эту страничку.

Наверное, ни один поэт не волновался столь явно за свое произведение, как Нина Васильевна, дрожащей рукой вручая дочери тетрадный листок. Оля взяла из вазы яблоко, впилась в него крепкими зубами и, не замечая или делая вид, что не замечает взвинченного состояния матери, равнодушно прочитала:

— «Уважаемая редакция». Интересно! — прокомментировала Оля первую строку. — «Прошу опубликовать мое объявление под заголовком „Знакомства“». — Оля прекратила жевать и строго посмотрела на Нину Васильевну. — Ма-ма!

Нина Васильевна стушевалась. Она замахала руками и срывающимся голосом попросила:

— Читай, доченька, читай. Дальше будет лучше.

— Ну хорошо. «Тихая, скромная девушка…» Это я тихая, скромная девушка?! Мама, окстись! Да я ведь бандит в юбке. Гангстер! Мафиози! Да я… — Оля горящими глазами порыскала по столу, схватила нож, на пиратский манер вставила его в зубы и мягко шагнула к матери. — Я тихая, скромная девушка, р-р-р!

Нина Васильевна с ужасом следила за дочерью, а когда та с ножом в зубах по-кошачьи двинулась в ее сторону, не выдержала и стремглав бросилась да кухню.

— Олька, ты совсем сдурела! Прекрати!

— Я тихая, я скромная…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появился щупленький, ясноглазый паренек с чемоданчиком в правой руке. Улыбка, заготовленная на его лице, при виде Оли померкла, сошла на нет, уступив место растерянности. Он было подался назад, но тут Оля вынула изо рта нож, все еще играя, поклонилась гостю и великодушно предложила:

— Проходите. Хотите познакомиться с тихой, скромной девушкой?

Паренек мгновенно переключился на Олину волну. Он ответил:

— С удовольствием! Но где она, покажите?

— Хм-м, — одобрила Оля.

— Оля, кто там? — раздался голос Нины Васильевны.

— Гомо сапиенс.

— Кто, кто? — Нина Васильевна вышла из кухни и воззрилась на пришельца. — Вы к кому?

Паренек поклонился.

— Видимо, к вам. Я — телемастер.

— Наконец-то! — всплеснула руками Нина Васильевна. — А мы вас ждали на прошлой неделе.

Еще как ждали, хотелось добавить Нине Васильевне. До ломоты в пальцах пришлось ей накручивать диск телефона, пока она вызвонила мастера, чтобы он в урочный день и час исполнил свою работу. А он — нате вам! — явился не запылился спустя неделю. Напрашивается аналогия: если бы сантехники, электрики, телемастера приходили на свидание к девушкам, как на выполнение заказа, то на месте условленных встреч они бы обнаруживали гражданок давно вышедших из моды. А может, и из жизни.

И где логика, скажите? Сегодня за простой вагона — коробки на железных колесах — платятся громадные штрафы, а вот если в подъезде по три дня, ожидаючи мастера, простаивает рабочий человек (в это время простаивает его миллионнорублевый станок), то с представителя сервиса и гривенника не слупишь. Ладно, хоть пришел.

— С прошлой недели ждете? Значит, тем радостней должна быть наша встреча, — бесхитростно сказал телемастер и улыбнулся. В следующую минуту он деловито снял пальто, распахнул на стуле чемоданчик и, как бы предвкушая приятную работу, потер руки. Спросил: — На что жалуемся, хозяюшки?

— Это в каком смысле?

— Что с телевизором? — уточнил мастер.

— Ни звука, ни изображения.

— Прекрасно! — порадовался мастер. — И давно?

— Недели две.

— Прекрасно! Сейчас мы вашему телевизору сделаем харакири. Ох и сделаем!

— Это как: харакири? — в голосе у Нины Васильевны прозвучали тревожные нотки.

— А это значит, потрохи — на стол, а там посмотрим, много ли лишних деталей останется.

— Молодой человек…

— Мама, да он ведь шутит. Пойди займись ужином.

Мастер распечатал телевизор, помычал, разглядывая схему, и, видимо, по укоренившейся привычке работать разговаривая или разговаривать работая, без особого интереса спросил:

— А молодая хозяйка случайно не артистка?

— С чего это вы взяли?

— Ну, а кто бы еще с ножом в зубах после работы бегал?

— А-а, — чему-то своему улыбнулась Оля. — Это я стрессовое состояние снимала.

— Это хорошо, когда стрессовое состояние снимаешь, — бездумно ответил молодой мастер, ковыряясь отверткой в телевизоре. — А почему с ножом?

— Проучить ее хочу.

— Правильно, почему бы и не проучить. Постойте, — насторожился мастер, — кого проучить?

— Маманю.

— А… а в чем она провинилась?

— Взгляд у нее сегодня нехороший. Я ее ножичком — бжик! — она и подобреет.

Мастер от неожиданности едва не выронил отвертку. Потом выглянул из-за телевизора, пытаясь по лицу девушки понять: не розыгрыш ли? Оля с самым серьезным видом изучала журнал. Мастер слегка ошарашенно спросил:

— А если мой взгляд н-не понравится?

Оля поднялась с дивана и равнодушно через плечо сказала:

— Я не смотрела в вашу сторону.

— Ну, а если…

— Ну, а если не понравится, трахну чем-нибудь по башке и привет!

— От кого привет? — обалдело спросил мастер.

— Какой несообразительный! — Оля покачала головой. — Если я трахну, то, значит, и привет от меня.

— Ясненько! А г-где вы работаете? — сглотнув слюну, спросил мастер.

— Я? Ха-ха-ха! Да нигде. Мы на особом счету у государства.

— Кто это — мы?

— Не понятно, да? Вот сейчас возьму…

— Хозяйка! — вдруг громовым голосом пророкотал щупленький телемастер и, когда Нина Васильевна зашла в комнату, попросил: — Сядьте, хозяйка, между нами, а то мне ваша дочь совсем голову заморочила. Ага, вот здесь и сидите смирненько. Тихонько, смирненько…

Нина Васильевна непонимающими глазами смотрела то на мастера, то на Олю и, так и не угадав причину случившегося, спросила у дочери:

— Что произошло?

— Ничего. Сидели, разговаривали, — она кивнула на мастера, — я ему кое в чем призналась.

— В чем призналась? — встревожилась Нина Васильевна. — Оленька, он ведь посторонний человек.

— Вот постороннему и призналась, — удовлетворенно подтвердил мастер и молодцевато вытянулся за телевизором. — А своим зачем признаваться? Свои и так все знают, — многозначительно добавил он и посмотрел на Олю.

Услужливая память подсказала представителю сервиса уйму самых невероятных ситуаций, в которые попадали он сам и его коллеги. Разве забыть ему сверхвежливую бабулю, которая перед работой напоила его чаем с шанежками, а когда он прошел в гостиную, к телевизору, замкнула дверь и вызвала наряд милиции. Телевизор у бабули оказался исправным, и ему долго пришлось доказывать, что он на вор-домушник, а всего-навсего рассеянный телемастер, который по ошибке захватил наряд полугодичной давности. Совсем мало приятных воспоминаний оставила и встреча с мужем-ревнивцем: он на его глазах курочил телевизор и заставлял мастера немедленно устранять поломку. А если бы подвела квалификация?! В том смысле сегодняшний вызов представлял минимальную опасность.

— Своим зачем признаваться? — повторил он. — Свои и так все знают.

Оля вспыхнула и, бросив журнал на диван, удалилась на кухню. Нина Васильевна проводила ее взглядом, шумно вздохнула и скрестила на груди руки.

— Все-таки, что здесь произошло?

Мастер, как завороженный, смотрел на руку Нины Васильевны, перехваченную бинтом. Та, почувствовав упорный взгляд, заерзала на стуле.

— Что вы так смотрите? И вообще, вы пришли телевизор ремонтировать…

— Хозяйка, что у вас с рукой?

— С какой рукой?

— С левой. Где бинт. Ничего. Обычные кухонные дела. Порезалась.

— Порезались, — удовлетворенно заключил мастер.

— А как это произошло?

— Не помню.

— А рядом с вами… дочурки не было? — вкрадчиво поинтересовался телемастер.

— Была. Она меня и зацепила нечаянно.

— Нечаянно, — осклабился мастер. — Ножичком.

— Точно. Мы чистили картошку, Оля кого-то уморительно скопировала, я засмеялась, вскинула руки и — бжик…

Жест Нины Васильевны был копией олиного, когда о на демонстрировала мастеру, как владеть ножиком. Мастер огромным носовым платком утер лицо и с опаской посмотрел на дверь, ведущую в кухню.

— И давно она так уморительно… бжикает? — ткнул воображаемым ножичком телемастер.

— Что вы сказали?

— Я говорю, давно она у вас, — мастер недвусмысленно крутнул пальцем у виска, — с приветом?

— Это как понимать? — В голосе Нины Васильевны прозвучали отдаленные, почти мурлыкающие интонации тигрицы.

— Я, конечно, сочувствую… Такая с виду симпатичная, образованная и…

— Что «и»? — короткая реплика не позволила повторить голос большой кисы, но зато поза была весьма красноречивой.

— Я думал, это только в книжках… Образованная, симпатичная и такая… чудовище!

— Что-о-о?! — сказала мама-тигрица и…

Ну, а дальше все было так, как должно быть. Двери, оказывается, можно открывать не только руками, но и спиной, пальто надевать не обязательно в прихожей, тем более, что у подъезда места значительно больше, что же касается инструмента телемастера, то при помощи магнита он его собрал на лестничной площадке за каких-нибудь два часа.

Оля сначала смеялась, а потом вдруг накатила грусть. Она вышла на балкон и сказала:

— Товарищ телемастер, приходите к нам еще раз.

И почти не удивилась, когда щуплый телемастер спокойно пообещал:

— Обязательно приду. Но только со взводом автоматчиков.

III

Время тянулось нудно, как в самолете. Десять раз было говорено и переговорено, где сядет Оля, как она встретит гостя, когда предложит ему чай… По сценарию получалось, что минут через тридцать-сорок позвонит Нина Васильевна и, если в трубке услышит «нам так интересно», должна немедленно взломать дверь. Но если и не взломать, то все равно действовать как по сигналу «SOS». Другой пароль: «мы пьем чай» или «мы собираемся пить чай». В этом случае мама может не суетиться, потому что дочь целиком владеет инициативой.

— Мама, — сказала Оля, взбивая прическу у зеркала, — а если я не смогу подойти к телефону, что тогда?

— Это почему? — медленно спросила Нина Васильевна, прокручивая в голове сразу сто вариантов.

— Ну мало ли… Кавалеры нынче всякие бывают. Заломит руки и — прощай молодость.

— Глупости! Это ведь не шпана какая-нибудь, а солидные люди.

— Мое дело предупредить.

Нина Васильевна тяжело опустилась на стул и сокрушенно проговорила:

— Оля, что ты со мной делаешь? Ты хочешь мать до инфаркта довести? В таком случае я никуда не уйду. Буду сидеть на этом стуле и…

— Мама!

— Что ты предлагаешь? — Нина Васильевна мельком взглянула на часы. — О, господи, через десять минут он заявится. Как его? Ах да, Вадим Сазонович! Неужели этот Вадим Семенович, научный работник, способен на вероломство? Я ухожу, ухожу со спокойной совестью.

Нина Васильевна резко сорвала фартук, кинула его на диван, но сообразив, что ему тут не место, отнесла на кухню.

— Я спокойна, я спокойна, как сфинкс, — то и дело повторяла она, и лишь металл в голосе выдавал ее истинное состояние. Наконец она собралась и, перед тем как шагнуть за порог, предупредила: — Если я услышу «нам так интересно», то, клянусь, одним научным работником в нашей стране будет меньше.

Нина Васильевна ушла. Оля задумчиво и совсем не по-женски, сложив руки за спиной, дважды обошла вокруг стола, остановилась перед зеркалом и, как о чем-то давно решенном, сказала:

— Дура я набитая!

Будто кто ждал этих слов за дверью, потому что сразу заверещал звонок.

— Войдите.

Дверь стремительно распахнулась, и перед Олей предстал темноволосый крепыш в синем вельветовом костюме.

— Точность — вежливость королей, — с улыбкой сказал он, пальцем постучав по корпусу часов.

— В таком случае, здравствуйте, ваше величество.

— Нормально, это мне нравится. Позвольте? — Крепыш галантно поцеловал Оле руку.

— Благодарю, садитесь, пожалуйста, Вадим Сазонович.

Теперь Оля могла рассмотреть своего визави. Говорят, самая незапоминающаяся внешность у разведчиков, которых в случае провала называют шпионами. Так вот, у Вадима Сазоновича была самая обычная физиономия. Все вроде бы на месте, и в то же время смотришь, как в дыру. Поправив стрелку у брюк, Вадим Сазонович проговорил:

— Я понимаю ваше смущение, Ольга Максимовна, и поэтому позвольте нить разговора, так сказать, взять в свои руки?

— Не возражаю. Но, может быть, я поставлю чай?

— С удовольствием.

Оля отстучала каблуками на кухню, провожаемая архизаинтересованным взглядом Вадима Сазоновича. Удовлетворенно кашлянув, он поднялся с дивана и подошел к книжному шкафу. Через полминуты Вадим Сазонович подытожил:

— А всемирочки-то нет. И раритетиков не вижу.

— Простите, что вы сказали?

— Я говорю, а не поставить ли нам музыку?

Оля вышла из кухни.

— К сожалению, магнитофон забарахлил.

— Вот что значит в доме нет хозяина! — удовлетворенно воскликнул Вадим Сазонович.

Оля расставила на столе чашки, придвинула гостю сахарницу, раскрыла коробку конфет и спросила:

— Вам покрепче?

А в мыслях промелькнуло: «Господи, и на кой он мне сдался этот чаехлеб! Шугануть бы его… Нельзя. Сама вроде бы зазвала. Ах, мама, мама!»

— На ваш вкус, Ольга Максимовна, — откуда-то издалека услышала она и снова подивилась взгляду гостя. Не глаза, а ценники. Сейчас он на свет рассматривал чашку, определяя качество фарфора. Подытожил: — Саксонский. Итак, я беру нить разговора в свои руки. Это ваша квартира?

— Нет, мамина.

— Нормально! — без энтузиазма прокомментировал сообщение Вадим Сазонович. — Пойдем дальше. Замужем, простите, не бывали?

— Не приходилось, хотя…

— Что хотя? — быстро спросил Вадим Сазонович в предвкушении пикантного признания.

Оля подержала паузу, отпила глоток чаю и сказала:

— Хотя… хотела бы.

— Нормально! — растянул губы в кислой улыбке потенциальный жених. — Я в том смысле, что это нормальное желание. А мне, Ольга Максимовна, не везет. Все какие-то мымры попадаются.

— И часто не везет?

— Понимаю, тут хвастать нечем, но я обжигался трижды. И странная закономерность: когда ухаживаешь, предложение делаешь и все с цветочками да с конфетками — не девушки, а золото. Но зато после загса, хоть караул кричи. За один месяц в мымру превращается. Только прошу не беспокоиться, Ольга Максимовна, официально я совершенно бездетный. Алиментов никому не плачу и платить не собираюсь.

Вадим Сазонович манерно оттянул мизинец и потрогал им несуществующие усы. Жест был до такой степени некстати, что Оля почувствовала раздражение.

— Я коплю на машину, Ольга Максимовна. И, между нами говоря, близок к цели. Сейчас это модно. Простите, а у вас есть машина?

Оля, чтобы не выдать свои чувства взглядом, прикрыла глаза рукой.

— Есть, — ответила она спокойно. — «Мерседес-бенц» последнего выпуска.

— Нормально, — привстал со стула Вадим Сазонович. — Наверное, оттуда привезли? — Он кивнул головой.

— Оттуда. И кое-какие сбережения есть. Доллары, фунты, сертификаты.

Вадим Сазонович так и замер, зависнув над стулом. Потом нетвердыми руками подтянул к ноге портфель, раскрыл его и выложил на стол коробку конфет и букетик цветов.

— Это вам, Ольга Максимовна. За разговором чуть не забыл про подарочки.

Настроение у гостя улучшилось. Вежливая улыбка преобразилась в обволакивающе-значительную, тембр голоса зазвучал проникновеннее, глаза слегка затуманились.

— А я все думаю: чей это мерседес бегает по городу? Кстати, за рулем сидел мужчина.

— Это мой дядя.

— А вы, я посмотрю, широкая натура: кому-то доверить мерседес…

В любой другой ситуации Оля бы совершила антиобщественный поступок, но не в этой. Она всеми фибрами презирала гостя с глазами-ценниками, презирала себя за то, что согласилась на эту авантюру с объявлением. Оля сказала:

— Вадим Сазонович, а ведь вы написали не только мне.

Вадим Сазонович откинулся на стуле и рассмеялся.

— Нормально! В проницательности вам не откажешь. — Он неожиданно посерьезнел: — Да ну их всех, знаете, куда?.. Сейчас я на ваших глазах весь список… Хотите?

— Конечно, хочу.

Снова руки Вадима Сазоновича нырнули в портфель, извлекли на свет какие-то листочки и с ожесточением разорвали их на клочки.

— Вот так мы! Вот так, — приговаривал он. — Мне никого не надо. А теперь, что я должен сделать?

Ольга поднялась со стула и, уверенная, что скажет эту фразу с презрением, вдруг сорвалась на крик:

— А теперь идите вон!

Вадим Сазонович ничего не понял: по лицу его пробегали то жалкая улыбка, то испуг, то зачем-то хмурились брови.

— Нормально! — громко прошептал он.

— Вон, я сказала! — Оля выбежала на кухню и не видела, как пришелец судорожно сгреб в портфель цветы и конфеты, а секунду поразмыслив, смахнул туда и бумажные клочки. В дверях он крикнул, доведя свой голос до обличающего рокота:

— Мерседес-бенц! Да у такой дуры, как ты, велосипеда никогда не будет. Мымра!

Когда пришла мать, Оля уже не плакала. Но по хмурому виду дочери Нина Васильевна догадалась о ее состоянии.

— Это я во всем виновата. Прости, дочка, — со вздохом проговорила она.

Оля закусила губу и ничего не ответила.

— Если хочешь, то я никуда не буду уходить. Порядочный поймет, ну а если какой прощелыга заявится, то я найду, что ему сказать.

— Хватит, мама. Я никого не хочу видеть: ни прощелыг, ни порядочных.

— Как знаешь, — покорно отозвалась Нина Васильевна и настороженно посмотрела в сторону двери. Оттуда послышались какое-то шарканье, кашель и следом громкий стук в дверь.

— О господи, кого это нелегкая принесла! Звонок ведь есть, — удивилась Нина Васильевна и громко разрешила: — Войдите!

В ответ — стук в дверь. Нина Васильевна вскинула глаза на часы, пожала плечами и сама открыла дверь. Слегка посторонившись, она пригласила:

— Входите, пожалуйста!

Оля уловила растерянность в голосе матери. Она повернула голову и увидела, как чья-то нога с трудом преодолела порог, а потом появился и ее владелец: сухой смуглый старик с клинообразной седой бородкой. Из-под белых бровей неожиданно светились молодые глаза. Он подал Нине Васильевне руку и сказал:

— Здравствуйте, уважаемая хозяйка. Как ваше здоровье?

— Спасибо, пока не жалуюсь.

— Здоровы ли дети? — мелкими шажками подходя к Оле и подавая ей руку, спросил он. — Вижу, дочка, по глазам, что ты здорова и приветлива.

— Садитесь, пожалуйста. — Оля пододвинула стул.

— Спасибо, дочка. — Гость сел, осваиваясь посмотрел по сторонам и лишь потом заговорил: — Думаю, что уважаемые хозяйки удивляются: зачем это, скажут, старый Курмантай Джаксыгельдинович…

— Ой, батюшки! — всплеснула руками Нина Васильевна.

— Понимаю, хозяйка, — кивнул головой Курмантай Джаксыгельдинович, — что трудно будет со мной разговаривать. У нас, у казахов, принято к пожилому человеку обращаться так: если он Абильмажин — зови его Абике, если Сапаргали — Саке, если Курмантай, как меня, зови Куреке.

— Ку-ре-ке, — улыбнулась Оля. — Дядюшка Куреке.

— Видишь, как просто. Но если человек неуважительный, глухой к старшим, он может глупость сказать. — Глаза Куреке озорно блеснули. — Знаешь, как мне однажды сказали? Дедушка Кукарек. А я ему говорю: почему Кукарек? Я ведь не петух.

Гость, судя по всему, любил над собой подтрунивать и был доволен, когда его шутки вызывали смех.

— Веселый вы человек, дядюшка Куреке, — сказала Оля и поняла, что ей удалось начисто прогнать горечь от предыдущего визита.

— Ты сейчас будешь смеяться, дочка, когда узнаешь, зачем я пришел.

— Я думаю, что вы агитатор.

— Ошибаешься, дочка.

— Из домоуправления?

Куреке издал цыкающий звук, который на всех языках мира обозначал бы «нет».

— Тогда… — ей не хотелось в это верить, потому что старик ей был очень симпатичен.

— Ты объявление писала в газету? — спросил Куреке.

— Да-к вы что — жених? — не очень приветливо спросила Оля.

— Я не жених, — ответил он и, чтобы весомей прозвучала следующая фраза, сделал паузу. И потом: — Но я пришел за невестой.

— Какая чепуха!

— Не торопись, дочка. Это не чепуха. Я пришел за невестой для моего сына.

— Час от часу не легче. А где сам жених? Почему он не пришел?

Старик вдруг потупился, морщинистой рукой стал разглаживать скатерть и, наконец, собравшись с мыслями, глухо проговорил:

— Ты не обижайся, дочка, на Куреке. Я всегда говорил правду. И я сейчас скажу правду. Он у… жены.

— У какой жены? — в два голоса спросили Нина Васильевна и Оля.

— У своей жены.

Оля ладонью ударила по столу и вскочила с дивана.

— Да-к какого же… Мама, я скоро чокнусь с этими женихами! Разбирайся с ними сама! Все! — И Оля стремглав выскочила на кухню.

— Как нехорошо получилось, — сказала Нина Васильевна, и нельзя было понять, кого она осуждает.

— Нехорошо, — сразу согласился Куреке. — Вас, простите…

— Нина Васильевна.

— Рахмет. Горе у меня, Нина Васильевна. Большое горе. Было у меня четыре сына. Джигиты. Двое погибли на фронте. Нурлан умер мальчиком. И вот остался один сын. Тридцать шесть лет ему. Жена у него есть. А беда у них такая, что нету детей. Двенадцать лет нету и, врачи сказали, не будет. Как же так: мне умирать скоро, а я не видел внуков. Чем прогневал я аллаха?.. Да, Нина Васильевна, чуть не забыл! Ваша дочка знакома с моим Адильбеком. Они на пароходе за границу ездили. И фотокарточка у него есть. Других фотокарточек нет, а вашей дочки есть. Почему бы это, а?

— Кто их разберет, нынешнюю молодежь?!

— Это ваша дочка молодая. А у моего сына и седые волосы появились. Да вы, может, его знаете. Он большим начальником в районе работает. Начальник, а детей нет.

— И все-таки странно, Куреке: почему он сам не пришел?

— Гордый он.

— Ой ли? — усмехнулась Нина. Васильевна.

Куреке внимательно посмотрел на хозяйку и покачал головой.

— Умный вы человек, Нина Васильевна! — просто сказал он. — Когда Адильбек прочитал газету, он не поверил, что ваша дочка написала туда. Она, говорит, и без газеты каждый день женихам отказывает. Иди, говорит, отец, узнай она ли это. Вот я и пришел. Приветливая у тебя дочка, Нина Васильевна. Хорошей матерью и хозяйкой будет. Мамина дочка.

— Мамина дочка, — задумчиво повторила Нина Васильевна, отгоняя случайно забредшие воспоминания.

— Я что хочу сказать, — почему-то громче обычного сказал Куреке, — нет у них в семье уважения друг к другу. Чужие они. А без детей совсем чужие.

— Ну и развелись бы, зачем мучиться?

— И я так говорю. Но у них, у начальников, какой-то обычай непонятный.

— Интересно, что за обычай?

— Если муж уйдет от жены, то его с работы прогоняют. А если жена уйдет от мужа, то его опять с работы прогоняют.

— Неужели?

— Мне Адильбек сам рассказывал. Говорит, если муж уходит, то он распутник, а если, говорит, она уйдет, то какой же ты начальник, если даже собственная жена тебя не уважает и уходит к другому мужчине. Вот так у них, Нина Васильевна.

— Не приведи господь быть таким начальником!

— Я так думаю, Нина Васильевна: пусть Адильбек уходит из начальников, зато семья будет у человека. И я среди внуков умру спокойно. А работу он всегда найдет: инженер-металлург. Помогите мне, Нина Васильевна.

— Боюсь, в этих делах я плохой помощник, — и понимая, и сочувствуя гостю, сказала Нина Васильевна.

Откуда-то издалека в комнату проникла залихватская песня не то про тучку, не то про кучку, которая по просьбе солистки должна была куда-то улететь. Песню тут же перекричало с десяток мальчишечьих голосов, умудрившихся развернуть спортивное сражение в песочке под грибком. Прогнать бы их подальше, но «дальше» было занято гаражами предприимчивых родителей, успешно подменивших хлопоты о недисциплинированных наследниках заботами о послушных лошадиных силах. И вот так каждый день: чем ближе к вечеру — тем больше шума. Но полной неожиданностью для Нины Васильевны был вопль, приглашавший ее выйти на балкон.

— Гражданка, это я — телемастер, — раздался голос снизу.

— A-а, явился. Заходи, коли пришел.

— А нельзя, — жалобно попросил телемастер, — если мой товарищ заберет ваш телевизор и мы его дома отремонтируем? У нас и машина есть.

— Еще чего не хватало! — объявила Нина Васильевна и захлопнула балконную дверь. — Куреке, давайте пройдем на кухню и попьем чаю.

— Спасибо, Нина Васильевна, с удовольствием.

Оля, не поднимая глаз, молча прошла мимо Куреке и заняла место на диване. С полным безразличием она встретила телемастера, который от порога бочком двинулся к телевизору.

— А где же взвод автоматчиков? — спросила она.

— Сейчас будет, — хмуро пообещал телемастер. — Сеня, заходи!

На зов в комнате мгновенно объявился здоровущий парень и принял позу, напоминающую стойку боксера.

— Пока без надобности, Сеня, — снова сказал телемастер и, не рассчитывая, что его услышат, присовокупил: — Психи!

Но Оля услышала.

— Это кто — психи?

— Я ничего не говорил, — сразу стал отнекиваться телемастер, — Сеня подтвердит. Я его как свидетеля взял. На всякий случай. А по-честному, гражданочка, если бы не бригада, я сюда бы и свататься не пришел.

— Нашелся мне жених, — насмешливо отозвалась Оля. — Палкой, что ли, в наш дом гнали?

— Палкой не палкой, а когда ваша мать пожаловалась начальству, нашей бригаде сказали: лишат премии. Пришлось мне отдуваться. А знали бы они, какие тут живут…

— Какие, кто? Я сейчас маму позову.

— А я ничего не сказал. И свидетель есть. Скажи, Сеня?

— Трус несчастный! — сказала Оля.

— Сеня, записывай. По-моему, начинается.

Сеня снова вскинул руки и слегка наклонил корпус. Но ничего не происходило. Оля спокойно сидела на диване и мило улыбалась ребятам.

— Игорь, по-моему, ты зря, — пробасил здоровущий парень. — Симпатичная девушка.

— Ага, симпатичная. Ты бы еще на ее маму посмотрел, — без вдохновения строжился мастер.

— Да брось ты, Игорь!

Оля подошла к шкафу, потянула за корешок книгу, а потом, ладонью вбив ее на место, сказала:

— Давайте не будем ссориться, ребята. Согласны, Игорь, Сеня?

— Я ведь говорил. — Щеки Сени в один миг налились румянцем.

— На всякий случай, я — Оля…

— Я ведь говорил, симпатичная девушка, — сказал Сеня и обратился к Игорю: — Я пошел к машине. Гуд бай, Оля!

Он чинно поклонился, осуждающе посмотрел на Игоря и лишь потом удалился:

— Гуд бай. Ну и денек выдался!

— Что-нибудь случилось? — без всякого участия поинтересовался Игорь, потому что он начал работать и терпеть не мог в это время молчать. А Оля, наоборот, не признавала равнодушных собеседников и в этих случаях в разговор, как в огонь, подливала масла. Она сказала:

— Пустяки. Дала объявление в газету, и все равно никто замуж не берет.

— Это хорошо, когда никто замуж… — в своей манере начал Игорь, но, подсознанием уразумев, что слова складываются не те, что они необычны для поддакивания, замер с открытым ртом и отверткой на весу.

— Объявление в газете? — переспросил он. — Какая чушь!

— А почему чушь?

— В наши-то годы — заочные женихи и невесты?

— Что тут особенного?

— Я хочу сказать, не для молодых это. А для тех, кто обжегся, у кого дети и кто смотрит на жизнь не через розовые очки: ах, романтика, ах, любовь! Им нужен просто надежный партнер в жизни. Таким людям должно быть за тридцать.

— Посмотрите-ка! А что, за тридцать любви не бывает?

— Бывает. Если очень повезет. Но за тридцать ищут не любовь, а надежность.

— Нет, вы его послушайте! Вам-то откуда об этом знать? Я понимаю, когда об этом судит пожилой, умудренный опытом человек, а тут…

— По поводу женитьбы, — перебил ее Игорь, — есть одна хорошая притча. Приходит к мудрецу юноша и спрашивает: «Скажи мне, учитель, жениться мне или нет?» Мудрец подумал-подумал, а потом махнул рукой. «Делай как знаешь, — ответил он, — все-равно раскаиваться будешь».

— Забавно. И что из этого следует?

— А следует то, что личные встречи иногда по году, по два, по пять лет и то не гарантируют счастливого брака. А тут — через газету. Блажь это! Просто мы сегодня разленились до такой степени что уже и в постель приглашаем через газету. Все остальное у нас есть: баня — в квартире, уборная — в квартире, за водой, или, как говорят, по воду, никуда ходить не надо, дров запасать не надо. Я это называю одним словом — рассолдатились. Сегодня мы так напугали друг друга всевозможными стрессами, перегрузками, что боимся с девушкой познакомиться. Мол, вдруг она пощечину залепит, а мне переживать потом, мучиться. Куда проще: дал объявление в газету и жди почтовых извещений. Ну не прав я?

— Скажите, Игорь, а у вас есть девушка? — Оля и сама не ожидала, что задаст этот вопрос. Вырвался почему-то.

— Навалом, — беззаботно ответил он и согнулся над телевизором.

— Вот не подумала бы, хвастунишка несчастный!

— Не верите? Заходите к нам в общежитие. Десяток — гарантирую.

— Это за что десятку? — Нина Васильевна открыла дверь кухни и, дав возможность пройти вперед Куреке, продолжала: — Прекратите эти поборы, а то я снова вашему начальству…

— Мама, — вмешалась Оля, — ты совсем не в ту степь. Мы о другом говорили.

— В таком случае, извините, — легко отозвалась Нина Васильевна. — Куреке, быть может, вас проводить?

— Рахмет, Нина Васильевна, — поблагодарил старик. — Я хотел бы дочке еще два слова сказать. Можно?

— Садитесь, пожалуйста.

— У нас, дочка, есть такой обычай. Замечательный старинный обычай. Когда у молодых рождается первый ребенок, то они отдают его родителям мужа. Какой хороший обычай, правда?

Воцарилась пауза, потому что Оля не находила слов для ответа. Смущаясь, сказала первое, что пришло на ум:

— Ничего себе обычай…

— Мудрый обычай! — с нажимом подтвердил Куреке. — Ребенка они отдают родителям мужа на воспитание. Сами они еще молоды, им надо в гости ходить, учиться, работать — тяжело. А старикам зато радость. Для них это самый дорогой человек. И знаешь, дочка, я сам видел — молодеют старики, как родившая женщина. Болеть им нельзя, умирать им нельзя, им надо много сил, чтобы вырастить молодое деревце. Ну а других детей молодые воспитывают сами. Мы помогаем, а они воспитывают. Ты придешь к нам, дочка?

— И-не знаю, — боясь обидеть отказом, пожала плечами Оля.

— Я не тороплю. Но приходи, дочка. До свиданья. Коп рахмет!

Куреке поднялся, заложил руку за спину и, поддерживаемый Ниной Васильевной, удалился.

— Ничего себе обычай, — задумчиво повторила Оля.

— Это кто — жених? — не скрывая сарказма, поинтересовался телемастер.

— Ага. Один из женихов. Вот думаю: дать согласие или нет?

— Конечно, давайте, — нарочито бодряческим тоном подсказал Игорь. — Притом он такая знаменитость!

— Откуда вы знаете?

— Сразу видно, — Игорь вскинул руки, показывая, неужели, дескать, это объяснять надо.

— А знаете, Игорь, — не приняла шутку Оля, — я, пожалуй, соглашусь.

— Поздравляю! Наконец-то и вы нашли своего Ромео.

IV

Оля идет по улице. И странное дело: встречные мужчины галантно приподнимают шляпы, женщины завистливо смотрят вслед. «Что бы это значило? Ах, да! — неожиданно прозревает Оля. — Ведь сегодня в „Вечерке“ опубликовали мой портрет». «Пятьсот женихов Оли К.», — сообщила газета, потрясенная лихим рекордом. Профессора и домоуправы, инженеры и студенты, военнослужащие и просто служащие и, по слухам, сам директор мебельного магазина предложили ей руку и сердце. И сейчас Оля шла на стадион «Динамо», где собрались все кандидаты в женихи.

Стадион гудел. Со стадиона волнами доносились запахи роз, калл, сирени, гвоздик, пионов и прочих дивных растений, отличающихся от своих съедобных собратьев некрасивыми ценами. Тут Оля услышала голос мамы, которая сидела посреди футбольного поля у микрофона и мягким голосом предупреждала: «Прошу не горланить! Оля всегда опаздывает». Когда Оля, пройдя через какой-то мрачный тоннель, вынырнула у края поля, мужчины как по команде встали. Оля, придерживая правой рукой сумочку, на все четыре стороны продемонстрировала изящный книксен. Потом подошла к маме и села рядом.

— Кворум, дочка, есть, — сказала Нина Васильевна, — надо только утвердить регламент. Какие будут предложения? — спросила она в микрофон.

— Утвердить! Утвердить! — загудели на трибунах.

— Значит, так, Оля, — зажав рукой головку микрофона, предупредила Нина Васильевна, — женихи пойдут по алфавиту. — И на весь стадион: — Буква «а», подготовились.

Женихи ручейками полились с трибун и через две-три минуты по ранжиру вытянулись на беговой дорожке. Оля зябко повела плечами: какие они все-таки разные, эти мужчины! Пузатые и поджарые, гривастые и лысые, длинные и маломерки, носатые и нет, и… впрочем, что ни жених, то индивидуальность. В это время какой-то ветхий кавалер шага на два выпал из строя. Имитируя кулачные удары в грудь, он выкрикнул:

— Ольга, смотри сюды. Я дохтур, глазник.

— Надо говорить: окулист, — строго поправила Оля.

Ветхий кавалер не согласился:

— Окулисты — они кто? Нищие. А я глазник. Станем мази готовить, заговаривать научу.

Чьи-то руки схватили глазника за чесучовый пиджак и втянули в строй. Неожиданно Оля увидела в шеренге Вадима Сазоновича.

— Вадим Сазонович! — вскрикнула она, — но вы ведь на другую букву?!

Десятки разгневанных женихов повернулись к мошеннику. А он, нимало не смутившись, ответил:

— Я боюсь, Ольга Максимовна, что вы за буквой не увидите современного человека.

Поднялся ропот. Кто-то из женихов, перед тем как вмазать Вадиму Сазоновичу, показал ему золотой значок ГТО. И он бы вмазал. Но тут с улицы сквозь бетонную заграду раздался истошный женский вопль:

— Юрка, черт окаянный, а ну марш домой!

Самым удивительным было то, что и с трибун, и из шеренги к выходу разом сорвалось человек тридцать и нельзя было понять: то ли они все «юрки», то ли устыдившиеся женатые женихи.

Нина Васильевна схватила со стола микрофон и потребовала немедленно предъявить ей паспорта. Ручейки, стекавшиеся к беговой дорожке, вдруг резко изменили направление и стали исчезать в тоннеле, а то и перехлестывать через забор. Тогда Нина Васильевна пошла на попятную и сказала, что, у кого нет паспортов, хватит и удостоверения личности. Но и послабление режима не помогло: женихи хмуро перли на выход.

Вдруг Оля увидела, как с пятого ряда трибуны поднялся сухощавый паренек с чемоданчиком в правой руке и направился прямо к столу. Оля узнала его: это был телемастер Игорь.

— Ну, что я говорил? — поставив чемоданчик на-попа и усевшись напротив Оли, спросил он.

— Я… Я не помню, — ответила Оля.

— Я говорил, что не для молодых эта затея с брачными объявлениями, — популярно разъяснил Игорь.

Оля виновато опустила голову и чуть слышно проговорила:

— А где я возьму… жениха?

Игорь хмыкнул и спросил:

— И не стыдно?

Оля отрицательно покрутила головой:

— Нет.

— Эх ты! «Тихая, скромная девушка с высшим образованием», — без запинки процитировал он строчку из объявления. — Ведь ты молодая! А молодым за свою судьбу бороться надо.

— А как бороться?

— Не знаешь?

Игорь хлопнул ладонью по колену и твердо объявил:

— Тогда я скажу. После работы сиди до полуночи у телевизора. Если нечего смотреть — читай какую-нибудь глупую книжку. Ну, а если и это надоест, иди в свою компанию, где вы друг другу опротивели до чертиков, и кури там, и пей вино, и всем показывай, что тебе это нравится.

— Я так и делаю.

И тут Игорь стал грубить. Он сказал:

— Дура! Я ведь иронизирую.

— Нашел время иронизировать. Ты лучше скажи, как мне жить дальше?

— Я царь-бог, что ли? — Игорь заерзал на своем чемоданчике, поднял голову, проводив глазами крестик-самолет, и спросил:

— Где твой столетний Ромео?

— Откуда я знаю? Нужен он мне, как бане гудок. Ты не увиливай, отвечай.

Игорь нахмурился, поскреб пятерней затылок и великодушно разрешил:

— Ладно, записывай.

У Оли откуда-то в руках появилась ученическая тетрадка и — совсем странно — огрызок химического карандаша. Она прилежно склонилась над листочком.

— Слушаю.

Игорь авторитетно сказал:

— Первое. Старики не любят заводить новых друзей. Почему? Боятся нарушить привычную жизнь. Спрашивается: для кого созданы стадионы, парки, горы, концертные залы, костры, лыжные прогулки, балы, путешествия?.. Для кого? Для кого? Для…

Оля подняла голову, удивленная, что голос Игоря доносится все глуше и глуше. Отбросив тетрадку, карандаш, она вскочила, готовая броситься вдогонку, но почему-то не тронулась с места. Как вросла в землю. А Игорь все удалялся, мельчал, а потом и вовсе испарился.

— Мама! — на весь стадион закричала Оля и… проснулась.

Она потерла виски, лоб и, скосив глаза на будильник, увидела, что еще целых пятнадцать минут имеет право понежиться в постели. Сквозь шторы сияло голубое небо, шумели во дворе машины, подготавливаемые к утреннему броску, обиженно скулила у подъезда собака, которую силком возвращали с прогулки. Обычное утро. Вот только сон…

Оля выскользнула из-под одеяла и набросила халат. Нина Васильевна, увидев Олю на кухне, подставила ей щеку.

— С добрым утром, дочка!

— С добрым утром.

Позавтракали молча. Поднимаясь из-за стола, Оля сказала:

— Мама, поделись опытом: как вызвать мастера?

— Какого мастера?

— Из телеателье.

— Это не так просто. В последний раз я звонила в приемную министра… Постой, а зачем нам мастер? Телевизор ведь исправен.

— Мама, — строго сказала Оля. — Мне лучше знать, что у нас исправно, а что нет.

— Но, Оленька…

— Мама, если ты задашь еще хоть один вопрос, я чокнусь.

— О господи!..

РАССКАЗЫ ФЕЛЬЕТОНЫ

Обвороженные старцы

У Архипа Петровича Нилина в тот год произошло два ярких события: грустное — он ушел на пенсию, радостное — он получил отличную квартиру. И вот радостному событию, а его простыми словами не обскажешь, Архип Петрович решил посвятить стихотворение. А надо сказать, что жил он тогда с внуком, которого в скором времени собирались забрать его непутевые родители.

И вот сидит Архип Петрович и сочиняет стихотворение. Долго, трудно сочиняет. Хотел он его от всей души написать — поначалу рифма не пускала. А потом ничего — пустила. Получилось такое стихотворение:

Нам квартиру с внуком дали,

Вот спасибо за уют!

Туалет не за горами,

И живем теперь мы тут.

Если кто думает, что я для смеха это стихотворение привел — ошибается. Я его прочитал в стенной газете «За здоровый быт» и сразу выучил. Тогда я не думал, что когда-нибудь судьба сведет меня с его автором А. Нилиным.

Архип Петрович по-прежнему пишет стихи в стенную газету, их заучивают студенты и на вечеринках рассказывают в компании. И еще одну причуду знали за Нилиным. Архипу Петровичу назначили пенсию, а он отказался: «Своих сбережений хватит», — заявил он, а в газету написал стихотворение. Начиналось оно так:

Зачем мне пенсия,

Если в сердце песня…

— Питекантроп ты, однако, — сказал Архипу Петровичу частый абитуриент медицинского института. — Презентовал бы мне пенсию. А я б потом веночком отблагодарил.

По-разному, словом, относились жильцы к Нилину: кто с пониманием, а кое-кто считал, что Архип Петрович старичок-простачок. И однажды «кое-кто» объявился у дома, где жил и творил А. П. Нилин. Объявились они на черной «Волге» с лишними фарами. Первой порог переступила эдакая кокетливая дамочка лет сорока пяти, по локоть в перчатках, в крикливой шляпке. Назвалась Екатериной Александровной.

— Архип Петрович, голубчик, — сказала она. — Жить негде. Не сдадите ли уголок?

— Ну если негде — прошу.

— Голубчик, я не одна. Со мной сестра будет жить.

Архип Петрович пожал плечами.

— Где она?

— Не беспокойтесь, голубчик, моя сестра очень интеллигентна, импозантна. — Она приоткрыла дверь и крикнула: — Леночка, заходи!

Появилась Леночка. Зашла в прихожую, повернулась к Нилину спиной.

— Ну? — сказала она.

— Что «ну?» — не понял Нилин.

— Перестань таращить глаза и прими манто.

Архип Петрович не шелохнулся. Тогда Лена спросила сестру:

— Он что, с приветом?

— Леночка, мы пока мало знакомы. Будь, пожалуйста, поаккуратнее. — И Нилину: — А где тут будет наша спальня?

— Простите великодушно, — спасовал после такого напора Архип Петрович, — но у меня всего две комнаты.

— Отлично! В другой мы будем принимать гостей. Итак, Архип Петрович, приготовься к новой эре.

Одно удивляет: почему Архип Петрович не спровадил бесцеремонных гостей? Он сказал: не знаю. Подумал и присовокупил.

— То ли зельем каким опоили, то ли по компании я соскучился, то ли просто заробел от нахальства.

Но дело не в этом. Мы расскажем, как в жизни старика началась новая эра. Гости, вино, музыка до полуночи, пышный день рождения Архипа Петровича, на который ему вскладчину купили самую необходимую вещь, — раскладушку — вот главные приметы первых дней новой эры. А где-то через неделю Екатерина Александровна сказала Нилину:

— Архип Петрович, голубчик, ты у нас в квартире весь пейзаж портишь.

— Это почему?

— Ну хоть бы приоделся, а то в пижаме ты, как арестант.

— Я и не думал об этом.

— А зря. Давай, голубчик, двести рублей, и я куплю тебе костюм с искрой и бабочку.

Надев картуз, Архип Петрович вздохнул, пошел в сберкассу и принес деньги. На другой день побывал в парикмахерской и стал ждать костюма с искрой и бабочку. Наконец зажурчала у окна машина, и вскоре появились квартирантки. Похвастали обновами: отрезами на платье, туфлями.

— И о тебе, голубчик, не забыли, — сказала Екатерина Александровна. — Как жених будешь.

— Скажете ведь, — засмущался Архип Петрович.

— Получай, — она развернула сверток и достала оттуда галстук-бабочку.

Ах, что это была за бабочка! Цвета морской волны и в крапинку. И на резинке.

— Хороша штучка! — обрадовался Нилин. — А костюм-то, боюсь, впору ли купили?

— Какой костюм?

— Ты что, с приветом? — спросила импозантная Лена.

Старик поначалу насупился, да, спасибо, квартирантки напомнили, что не себе на костюм он деньги давал, а им, в долг. Отошел Архип Петрович.

— Надо ведь, — казнился он, — чуть не обидел квартиранток.

Прошел месяц. Сидят как-то они втроем — хозяин и квартирантки, Пугачеву слушают.

— Что-то гостей не видать, — сказал Архип Петрович.

— Не придут больше, голубчик, — ответила Екатерина Александровна.

— А что так?

— Что им в этом хлеву делать?

— То есть как в хлеву? Тут и полы паркетные, и ванна с уборной отдельно.

— Отстаешь от моды, Архип Петрович. Ведь об твои сундуки да шкафы до костей пораниться можно. Ты смотри, какие чудесные гарнитуры в магазине: «Гавора» «Перепица», «Адмирал»…

— Дорого, поди.

— Одному, конечно, дорого. А если вскладчину? — предложила Екатерина Александровна.

Купили. Гарнитур стоил рублей восемьсот, а вот вскладчину он обошелся Архипу Петровичу во всю тысячу. Надо было продавца «подмазать». Когда разгружали мебель, сбежались соседи и наперебой стали расхваливать: красивый до чего, гладкий! Екатерина Александровна терпеливо объясняла:

— Мы хотели с Леночкой взять подороже, да денег не хватило.

Архип Петрович только головой качал. «Ну и любят ведь эти женщины прихвастнуть!» И смолчал.

Новая эра продолжалась. И что ни вечеринка, у Нилина на двадцатку меньше. Взаймы давал квартиранткам. Вот и триста, вот и пятьсот рублей набежало… Однажды Архип Петрович решился. Покашлял в кулак, попереминался с ноги на ногу, попросил:

— Мне б, тово, должок бы получить.

— Какой должок, голубчик?

— Ты что, с приветом? — удивилась импозантная Лена.

— Пятьсот шестьдесят целковых дал я. Да и за постой рассчитаться бы.

Екатерина Александровна перевернулась на тахте.

— Всего-то! — сказала она. — Завтра рассчитаемся.

В этот вечер дом ходил ходуном. Хватил лишку в первый раз, пожалуй, и Архип Петрович. Неожиданно посреди танца квартирантка подхватила его под руку и утащила в спальню. И тут перед Нилиным Екатерина Александровна раскинула необыкновенные карты: дамы с хвостом русалки, валеты с кинжалами…

— Голубчик, говори только правду, — предупредила Екатерина Александровна.

— Буду как на исповеди, — заверил Нилин.

— Сколько на твоей сберегательной книжке осталось?

— Ну, положим, две тысячи.

— Не две, а две триста, — строго поправила Лена.

— Ну хорошо, не будем мелочными. Итак, я гадаю. Мои карты не лгут… Ой, что это? — вдруг вскрикнула Екатерина Александровна. — Леночка, ты посмотри, что выпало Архипу Петровичу.

— Подумать только! — схватилась за щеки Леночка. — Везет ведь простофилям.

— Лена! — прикрикнула Екатерина Александровна.

— Что там такое? — заинтересовался Нилин.

Екатерина Александровна поднялась с кушетки и чмокнула Нилина в лоб.

— Поздравляю, голубчик! Вы будете жить сто лет.

— А я меньше и не думал. Ну и что?

— Не понял? Но ведь это очень просто. Ты нам отдаешь деньги, а взамен получишь… Ну угадай, что?

— Драгоценности какие-нибудь?

— Нет, дедуля, облигации.

— Трехпроцентные?

— Зачем трехпроцентные? Обычные. В этом-то и вся прелесть! И к своему столетию все до единой погасишь. Давай руку, голубчик!

Как хорошо, что «голубчик» был «под мухой»! А иначе бы у него никогда не хватило духу так грозно спросить:

— Что-о-о?! — И грозно добавить: — Завтра я иду в милицию.

Спозаранку он написал заявление и пошел в милицию. Вернулся, а в квартире хоть шаром покати. Лишь галстук-бабочка лежит на подоконнике. Соседи тут как тут. Говорят:

— Гарнитур свой забрали и укатили.

— Это мой гарнитур.

— Не скажи, Петрович. Помнишь, когда разгружали его, жалели, что другой не купили. И ты им не подзанял.

— Это мой гарнитур.

К вечеру из милиции пришел сержант. С ним два старика. Тихие такие, благообразные. Один и спрашивает у Архипа Петровича:

— Костюм с бабочкой покупали?

— Покупали.

— Это две сотни, — подытожил старик.

— Гарнитур покупал?

— Покупал.

Благообразный старик повернулся к сержанту.

— Это они, товарищ милиционер, язви их в душу!

А вскоре обворованные старики в качестве свидетелей предстали перед судом. Не знаю, как проходил этот процесс, но аферисток, понятное дело, уличили и наказали. И еще в приговоре отметили: возместить старикам убытки. Услышав такое, Лена из-за перегородки помахала ручкой и сказала:

— К столетию, дедуля, как раз и рассчитаемся. Карты — они не врут.

Процессом обвороженные старцы остались очень довольны. Я потому так думаю, что однажды прочитал в стенной газете новое стихотворение А. Нилина. Называлось оно так:

Прокуратура и суд

В обиду не дадут.

Выходит, за старое принялся Архип Петрович. И правильно сделал: поэзия — не всегда прокормит, но уму-разуму в любом возрасте учит…

Я — официант

Я решил стать официантом. Нравится мне эта работа. Разве не удовольствие — целый день принимать гостей. А ведь известно: если в дом — гости, значит, в дом — радость. Слышал я, знал я, что подчас гостям в ресторане портят настроение хамством, завышенными счетами, равнодушием. Я постараюсь быть хорошим официантом.

Уроки мне давал великий знаток общепита, ныне пенсионер, Аркадий Семенович Левин. Когда я впервые по его просьбе сервировал стол, то грешным делом подумал, что это будет последний урок. Спохватившись, я дал ему понюхать нашатырный спирт и, когда он оклемался, то сказал:

— Да за это пятнадцать суток дать мало!

Но не боги горшки и тарелки носят. Понемногу и я опыта поднабрался. Конечно, двенадцать блюд без подноса (в ресторане говорят: без разноса) мне до стола не дотащить, но все-таки кое-чему я научился. И вот я в ресторане «Звезда».

— С деньгами, наверное, туго? — участливо осведомился директор ресторана. — Знаешь, где дела поправлять. А где ты раньше работал?

— Самоучка я.

— Тогда ты не по адресу. Начни с пивной. А это ведь рес-то-ран!

И верно. В ресторане без специального образования делать нечего. Словом, ушел я ни с чем. Зато назавтра, скажу не хвастая, мне повезло: я стал работать (по протекции!) в лучшем ресторане города — «Люкс». На радостях решил вести дневник.

День первый

Рабочий день мы встретили, как в пионерском лагере.

— На линейку становись! — пророкотал под сводами зала голос директора ресторана Василия Кузьмича Трюкова.

Наши груди, упрятанные под черными смокингами, приняли форму колеса.

— Если посетитель заказал сто граммов, принесите сто, — напомнил директор, — и рассчитывайтесь с посетителями тютелька в тютельку. Разойдись!

Коротко и ясно. Но мои коллеги, узнав, что я новичок, поспешили дать мне полезные советы:

— Не вздумай счета выписывать, — сказала официантка Дуся Кимина, — в нашем ресторане это не принято.

— Если придут парень с девушкой, — присоветовал руководитель оркестра Федор Тупаков, — смело завысь счет рублика на три. Парень постесняется шум поднимать.

— Закажут пол-литра водки, — подала голос Нина Полупьянова, — принеси четыреста пятьдесят. Разумеется, в графине.

Ну и чудаки! Прямо целую науку придумали про посетителя, которого, как я понял, надо обдирать как липку.

— Официант! — раздается крик моего первого клиента, — триста граммов водки…

— Более ста не могу! Закон.

Ты принеси, — подмигивает он, — потом рассчитаемся.

— Как это потом?

— Рупь дам.

— А я в чужих рублях не нуждаюсь.

Как хорошо, что в нашем ресторане дежурят дружинники! А то бы — клянусь! — мой посетитель обидел меня действием. Немного постонав, он приказал:

— А ну, зови мэтра!

Мэтр — это заведующий залом. Я позвал. Они о чем-то посовещались, и мэтр сказал:

— Принеси ты ему триста — пусть отвяжется. — Он с интересом посмотрел мне в глаза: — Ты какой-то чудной официант.

Мэтр ушел, а я принес посетителю сто граммов. Посетитель чертыхнулся, плюнул и пересел за другой столик.

Я стою у раздачи, жду бифштексы. Слышу сзади голоса:

— Говорят, какой-то ушибленный в нашем ресторане работает.

— Да ну?

— Точно! Брать чаевые не хочет.

— А может, мало дали?

А я стою и думаю: «Часу не проработал и — пожалуйста — ушибленный. Сколько я километров пробежал? Сколько тонн перетаскал?» Сдав смену, я вышел на улицу. У подъезда — кавалькада такси. С банкета, что ли, разъезжаются? Но нет. Один за другим мои коллеги ныряют в машины: и те лихо разбегаются по улицам. Официантка Дуся Кимина жалуется:

— Что-то моя машина запаздывает.

И едва она сказала это, как сразу подрулило такси.

— Извините, что заставил ждать, — сказал шофер.

— Чтоб в последний раз! — объявила сердитая Дуся.

Они уехали. А я потопал пешком: благо живу неподалеку.

День второй

Суббота. От посетителей нет отбоя. Грохочет музыка. Ужас, а не музыка! Восемь микрофонов и каждый гремит на пределе. Ну почему бы не отнять у оркестра микрофоны?! Ресторан — он ведь для отдыха. Тихо чтоб было, пристойно. Бегу к буфету.

— Четыреста водки!

— Семь рублей! — бойко откликается буфетчица Фитова. Грустно размышляю: «Опять нагрела на двенадцать копеек. Четыреста граммов стоит шесть восемьдесят восемь. Думает, что я с клиентов больше беру».

Снова вспоминаю советы бывалых: «Посетитель — твоя дойная корова». Скажут ведь! А впрочем, попробую подсчитать. Подсчитал и не поверил. «Левый» заработок проворного официанта за день составляет пятнадцать рублей. И сто рублей заработная плата. Поэтому стоит ли удивляться персональным такси?

Поделился я своими мыслями с работницей кухни Галиной Чакиной.

— Пятнадцать? — засмеялась она. — Есть и по тридцать выколачивают! Особенно на свадьбах и на банкетах.

Послушал я ее и вспомнил случай с Софьей Искандеровой. Рассказывают, что за год работы в «Люксе» она умудрилась купить кооперативную квартиру, «Москвич», ну и, понятно, что «Москвич» покупается не сразу после раскладушки. Я, по наивности, тогда спросил: «Ее, конечно, посадили?».

В ответ — смех:

— Она в другой смене мэтром работает.

День третий

За мной, как за новичком, закреплены два стола. Эти столы, как принято говорить в ресторане, моя позиция. И вот однажды смотрю я на свою позицию час, другой — нет посетителей. Иду к швейцару — Ивану Егоровичу. А он весь мокрый от работы: посетители норовят в зал пройти, а Иван Егорович не пускает.

— Иван Егорыч, моя позиция пустая, — сказал я.

— Не слепой — вижу. Но за твои столы я хочу благодарь получить.

— Благодарь?! Что это за штука?

В этот момент кто-то рывком открывает дверь, и в фойе появляется жизнерадостная компания.

— Шеф, — сказал один швейцару, — мы тут столик заказывали. Помните? — И он подмигнул.

— Помню, помню, проходите. Граждане, не шумите, — объявляет швейцар в дверь, — у этих товарищей заказан столик.

Посетители зашли, а швейцар разомкнул ладошку и показал мне три рубля.

— Это и есть благодарь, — сказал он.

Благодарь. Ну и слово! Я потом кучу талмудов перерыл и не нашел этого самого «благодаря». Откуда оно взялось? И думаю, я угадал, откуда оно появилось. Сейчас никто не скажет — ни в такси, ни в ресторане — «а это возьмите на чай». Тут постаралась печать: она убедила, что получать «на чай» при всем при том унизительно. Но «чаевые» не малая статья дохода для шофера такси или официанта. И поэтому при обоюдном согласии выражение «на чай» исчезает. Сейчас это говорится так: «Сдачу, пожалуйста, оставьте себе» или «Получите с меня не три шестьдесят, а четыре рубля». Но в любом случае эта форма взаимоотношений требует своего названия, И вот Иван Егорыч придумал новое слово: «благодарь».

Интересно, долго ли оно протянет?

День четвертый

Перечитал я свой дневник и посочувствовал читателям. «Надо ведь, — скажут они, — эдакое непорочное дитя и в такой вертеп попало!» Неправда это! Ресторан — нужное и вполне приличное предприятие. И если получается, что я пользуюсь не очень радостными красками, то и это объяснимо. Представьте, идем мы по улице: сотни, тысячи мужчин и женщин незамеченными проходят мимо.

И вдруг на той самой улице появляется парубок. Он пьян, что называется, в зюську. Ревет песни, гогочет, машет руками. Мы его запомним, ибо он необычен. Приблизительно подобная история происходит с моим дневником. Я пишу о том, что необычно, что из ряда вон и что, наконец, отравляет времяпребывание в ресторане. Кому не портили настроение в «Люксе»? Кого «не грабили» официанты средь бела дня? Портили. Грабили. Но, поверьте прогнозу, сегодня работники ресторана будут не столь жестоки к посетителю, как вчера. И день ото дня они добреют. А кто работает по-старинке, по принципу «посетитель — твоя дойная корова», тому в ресторане сейчас неуютно. И проделайте, пожалуйста, опыт. Скажите жене, что сегодня приглашаете ее в ресторан. Я готов спорить, что лишь один процент жен удивится: «В ресторан? Где всякие-рассякие…»

Коль скоро я упомянул о процентах, стоит, думается, продолжить этот разговор. В рабочее время (каюсь) я занялся подсчетами. В нашем ресторане работают сто пятьдесят человек. Будь я тут самый преглавный человек, я бы завтра, с согласия местного комитета, конечно, уволил четырнадцать человек, т. е. почти десять процентов. Ресторан улучшил бы работу процентов на триста, как минимум. Ибо эти четырнадцать человек — рвачи и хамы. И, к сожалению, они зачастую придают ресторану эдакий ухарски-забулдыжный вид.

— Что ты тут строчишь? — спросил подошедший официант Николай Левин.

— Подсчитываю, сколько человек стоило бы уволить.

— A-а, фигня все это! Глянь на ту парочку. Смотри, как они пьют с наслаждением. Умора! Попросили марочного казахстанского вина, а я им приволок… вермут. Провинция.

Пятнадцатым для моего будущего приказа я записал этого официанта.

День пятый

Сегодня ресторан посетили директор треста столовых и ресторанов, его заместитель и старший инженер. Директор сам встретил начальство, усадил за стол и написал мне записку: «Коньяк — 1 бут., „Пшеничную“ — 1 бут., закуску в ассортименте, 4 бифштекса. Трюков».

Начальство сытно пообедало, выпило, а рассчитаться, видимо, позабыло. Я бросился за ними в фойе.

— Товарищи, извините, но…

Директор подошел ко мне.

— Ты зачем тут?

— Понимаете, они забыли расплатиться.

— Ты что, с ума сошел?! — Директор прямо в лице изменился. — Ты, может, еще и мне счет выпишешь?

— А я уже выписал.

Василий Кузьмич побледнел и что-то сказал. Мне послышалось: «Ойпырмай!»

День шестой

Работал до обеда. Позвонили из редакции:

— С работой официанта кончайте. Надо сдавать фельетон в набор.

Дело о поцелуе

Вечер. Самый что ни на есть лирический вечер. Луна, ручейки, музыка. Из сада несутся трели соловья. Благоухают цветы… На одной из скамеек — пара. Она нежно склонила ему на плечо кудрявую головку. Шепчет:

— Вань, а Вань?

— Что, милая?

— Ты хочешь сесть… в тюрьму?

Скамейка покачнулась. Ване показалось, что в этот миг соловей каркнул.

Хриплым сдавленным голосом он попросил:

— Милая, этим не шутят.

Девушка игриво погрозила Ване пальцем:

— Боишься? Я это учту!

И снова засвистали соловьи…

На другой день Вайя до блеска надраил свой мотоцикл и покатил с девушкой за город. Много ли, мало ли проехали они — вдруг видят: цветы. И тут среди полевых ромашек Ваня, зажмурившись, протянул руки и, простите, обнял Свету.

Говорят, правила хорошего тона рекомендуют девицам в данной ситуации отвесить кавалеру пощечину. Или хотя бы густо покраснеть. Светлана Чаева по-новому разрешила эту проблему. Она закричала:

— Караул, целуют!

Объездчик и пастух, стоявшие шагах в двадцати, детально обсудили этот клич и скорее из любопытства пошли на помощь. Они подошли на приличествующее случаю расстояние и тут услышали, как девушка объявила вконец растерявшемуся парню:

— Считай, Ваня, что ты в тюрьме.

— Шутишь ведь, Света! — взмолился юноша.

— Посмотрим, кто шутит, — она тряхнула кудряшками. — Этот поцелуй ты лет пять помнить будешь. А то и шесть, но это как суд решит.

Шли дни. А Ваня никак не мог забыть эту историю. Терялся в догадках: два месяца чин чином встречался со Светой, и вдруг, когда он решил сделать ей предложение, ссора. Потом эти угрозы, странные намеки… Света начисто отказывалась прийти на свидание.

Ну а дальше, чтобы не томить читателя, я буду рассказывать о том, какая отрицательная Света и какой положительный Ваня. И еще о том, что из рыцарских побуждений, а иначе этого не объяснить, сторону отрицательной Светы заняла наша положительная милиция.

Словом, к делу.

Однажды в Академии наук, где трудится и, заметим, успешно, наш незадачливый влюбленный, раздался звонок. Ваня снял трубку.

— Мне инженера Ивана! — потребовала трубка.

— Инженер Иван Серов слушает.

— Значит, фамилия Серов. Пометим. — И трубка продолжает: — Вы знаете, что мы на вас завели уголовное дело?

— Кто это — «мы»?

— Милиция. Зайдите к старшему следователю Шишкину, — и назвал адрес.

Ваня не верил своим ушам. Уголовное дело? На инженера Ивана? Шутка, конечно! И тут мелькнула догадка: «Видать, Света разыгрывает». Подобные шутки в ее стиле. «Ну, если звонит, — обрадовался Ваня, — значит, ссора забыта».

И вдруг, как гром средь ясного неба, — повестка: «Явиться к следователю». Тогда-то и туда-то. Иван Серов явился.

— Светлану Чаеву знаете?

— Знаю.

— За город ездили?

— Ездили.

— На мотоцикле?

— На мотоцикле.

— Марки «Ява»?

— Марки «Ява».

— Ну, что я говорил! — обрадовался следователь и свысока посмотрел, по-видимому, на практиканта. Практикант поддакнул: «Здорово».

Следователь сел поудобнее, минуты две молча и насквозь сверлил Ивана, а потом, резко перегнувшись через стол, не очень громко крикнул:

— Поцеловать потерпевшую хотели?

— Какую потерпевшую? — переспросил Ваня и вдруг его осенила ужасная догадка. — Что случилось со Светой? Не томите, скажите!

Следователь нахмурился.

— Вы что тут из себя Олега Попова строите? Я вам кто, следователь или дурак?!

— Да нет, я не об этом совсем. Скажите, что со Светой?

— Нет, это вы скажите. Кто я тут, следователь или дурак? Но посмейте только оскорбить!

— Я не о том, товарищ следователь.

— Гражданин следователь, — поправил Шишкин. — Итак, хотели ли вы поцеловать гражданку Чаеву в область ротового отверстия?

Иван глубоко вздохнул, положил руки на стол и с отчаянием в голосе сказал:

— Да поймите вы наконец! Я люблю Свету, я хотел ей сделать предложение. И ни в область, ни в отверстие я ее целовать не собирался. Я хотел поцеловать Свету, хорошую девушку Свету.

Следователь вскочил.

— Ты слышал? — крикнул он практиканту. — Он наконец сознался! — Выждав паузу, он снова обратился к Ивану: — Поцеловать хотели — это теперь следствием установлено. А что еще хотели?

— Больше ничего.

— Не сознаешься?! — обиделся следователь. — А ведь как хорошо начался допрос.

Если бы не повестка в кармане, Иван бы подумал, что это сон. Отдать под суд… Какое суду дело до… поцелуев. Неужели этим всерьез могут заняться столь солидные органы? Ничего не понимая, пришел домой. Ночью зазвонил телефон. Света приглашала в гости. Немедленно. Она встретила Ивана у калитки, спросила:

— Сейчас ты понял, что я не шучу?

— Это ты?! — последние сомнения рассеялись. — А кто этот следователь?

— Друг нашей семьи. Догадываешься, зачем позвала?.. Ты хочешь, чтобы я забрала свое заявление?

— Я не понимаю, зачем ты его подавала?

— Не понимаешь? Тогда слушай. Я хочу поехать туда, — мечтательно проговорила Чаева, — где яхты, бухты, пихты. Словом, хочу на курорт.

— Ну, а я здесь при чем?

— Ты дашь мне 500 рублей, и я заберу заявление. Продай свой драндулет, займи у приятелей — и гони деньги.

Иван смотрел на Светлану. Не верил, что эта симпатичная милая Света — та самая девушка, за которой еще вчера он бы пошел на край света. А сейчас, сейчас он ничего не понимал. Ни слова не сказав, он встал и ушел. На другой день Иван Серов подал заявление в управление милиции. Капитан Сатин, которому поручили изловить шантажистку, за дело взялся, что называется, засучив рукава. Об этом заявлении он «по секрету» сообщил следователю. Через два дня Светлана Чаева пригрозила Ивану:

— Жаловаться вздумал?! Ты еще об этом пожалеешь… И Серов пожалел, потому что он снова и не по своей воле зачастил к следователю.

Дважды состоялось общее собрание сотрудников Академии наук. И дважды все как один заявили:

— Не верим, что Серов мог совершить преступление! Он жертва аферы.

Десятки соседей Серова написали в милицию письмо: «Ваня не пьет, не курит. Ни разу за все время мы не видели Серова с девушкой, кроме той, рыжей…»

Друзья снисходительно улыбаются:

— Скорее в черта поверим, чем в Ивана-соблазнителя. Ну, а пока проходили собрания, Ваня ждал суда, месяц ждал. Адвокат между тем продолжал бомбардировать прокурора. Спорили до хрипоты.

— У обвинения есть свидетель, — напоминает прокурор.

— И у защиты есть.

— Есть экспертиза. На предмет губной помады.

— Она ничего не подтверждает. Кстати, — спрашивает президиум суда, — а что видел свидетель обвинения?

— А защиты?

Наконец приходят к общему знаменателю: оба свидетеля ничего не видели. И все это наговоры туповатого следователя. Во время очередной перепалки прокурор подошел к окну и на полуслове замолчал. Минута, другая, а прокурор стоит с открытым ртом. Подбежал испуганный адвокат, смотрит, а на улице, под самым окном, красивый парень… целует красивую девушку. Весной это было. Когда расцвела сирень.

В тот день прокурор и адвокат смеялись дуэтом. Редко это бывает, чтобы вот так, при исполнении своих обязанностей, обвинение и защита смеялись…

Прошло время. И вот однажды я снова встретил Ивана Серова. Его не узнать: статный парень, отец симпатичного мальчонки. Поговорили о том, о сем.

— Ну, Ваня, женился?

— Само собой…

— Доволен?

— Еще бы. Отличная жена!

— А кто она, если не секрет?

— Конечно, нет. Врач. А вообще дочь прокурора…

Смелый, чертяка!

Медвежья услуга

В Казахстане есть пустыни, степи. Горы имеются и, наоборот, впадины. И еще в Казахстане есть совершенно сказочный уголок природы. Среди бескрайней пустынной степи поднимается изумительный сосновый бор, а в том бору — ожерелье синих озер в оправе из золотых пляжей и причудливых скал. И грибы, и ягоды, и звонкая тишина. Место для отдыха — идеальное. Если кому посчастливится побывать в Золотом бору, то потом в Крым или на Кавказ он даже в командировку не поедет.

Ясно, что этот благословенный уголок пользуется безграничной любовью казахстанцев. С каждым годом тут становится все оживленнее. Построены санаторий, дома отдыха, пионерские лагеря, туристская база. Все довольны: гуляют, поют. Только два человека не разделяли общего восторга по этому поводу: директор заповедно-охотничьего хозяйства Н. Т. Тугов и главный лесничий Д. И. Федоров. Люди здесь не по их ведомству. Одно беспокойство от них…

— С утра до ночи по лесу шастают, — докладывал лесничий директору. — Беспорядок. Меры бы какие-то принять.

— Какие тут меры! Проволокой ведь не отгородишь санатории…

— А может, фигурным частокольчиком? Да повыше. И вывески написать: «Вход на территорию заповедника запрещен».

— Не разрешат, — вздыхал директор. — Если бы это в порядке охраны самих отдыхающих. Так от чего их охранять? Не везет нам. В других хозяйствах даже тигры попадаются. А у нас что? Есть маралы, есть олени… А хищников — ни одного! Хоть бы какой завалящий медведишка объявился…

— А может, купим медведя? Для пополнения фауны…

— Ну, если для пополнения… Могут и разрешить.

Начальство разрешило. И даже присоветовало: отчего, мол, одного, купите пять медведей.

На зообазе в городе Фрунзе удивились: почему пять, а не шесть? Распри еще начнутся. Да и не гуманно это. Для круглого счета послали десять.

Весь наличный состав хозяйства с двухстволками наизготовку вышел встречать медведей. Распахнули двери вагона, и на перрон посыпались пушистые черные шарики.

— Вот очковтиратели! — в сердцах топнул ногой директор. — Разве это медведи? Их же пионеры всех переловят.

— Ничего, подрастут, — мечтательно улыбнулся главный лесничий. — А там, смотришь, шатун объявится. — И он вздрогнул от удовольствия.

Медведей пустили в бор. И оповестили об этом отдыхающих. Те присмирели, в лес — ни ногой.

Шли дни, медвежата подрастали. И вот однажды в солнечный день они пожаловали в санаторий. Когда переполох утих и с крыш поснимали отдыхающих, выяснилось, что гости в общем-то милые. Свои в доску медведи. Они мирно отобедали в столовой, сфотографировались и скромно убрались восвояси.

Через неделю медведи знали распорядок лучше, чем те, кто его составлял. Они с удовольствием принимали участие в забавах отдыхающих, вместе со всеми гуляли по лесу, а если какой-нибудь компанейский курортник предлагал им по рюмочке, они не отказывались, выпивали. Когда звери долго не приходили в санаторий, отдыхающие, разбившись на отряды, разыскивали их в лесу. Находили, затевали игры на свежем воздухе.

Славные медведи стали одной из самых приятных достопримечательностей Золотого бора, и всякий уважающий себя отдыхающий не уезжал из этих мест до тех пор, пока не покатается на медведе и не сфотографируется с ним.

Время от времени директор спрашивал про медведей у лесничего:

— Где эти алкоголики?

— На рыбалку с отдыхающими ушли, — вздыхал лесничий. — Совсем от рук отбились… Разве что с годами поумнеют! — И он опять вздрогнул.

Лесничий как в воду смотрел. Через два года медведи преобразились. Настала пора и вывески писать. Один из отдыхающих направился по старой памяти к своим косолапым друзьям с бутылкой. Вернувшись из леса, он до сих пор lie может вспомнить свою фамилию. Директор одного из совхозов избежал такой неприятности, своевременно выпрыгнув в окно, когда в комнату ввалился шатун. А один медведь забрался на кухню.

Кое-кто из работников здравницы, сообразуясь с создавшейся обстановкой, стал заново переписывать проспекты. Жирным шрифтом подчеркивалось: «При желании отдыхающего гарантируем сбавление в весе». Делалось это очень просто. Врач спрашивал:

— Похудеть желаете?

— Еще бы!

— Тогда побегайте по лесу.

— Да что вы, доктор! Разве я смогу бегать? — И он тоскливо смотрит на брюшко.

— Сможете! У нас тут все бегают, — сатанински улыбается врач. — Иной у нас так драпанет, что в соседней области разыскивать приходится.

Вскоре в местной газете появилось объявление:

«Администрация заповедно-охотничьего хозяйства доводит до сведения всех граждан района, что, в связи с имеющимся случаем нападения медведей на дикое копытное животное… и ведением медведями обособленного образа обитания после зимней спячки (наконец), дальние прогулки по лесу многочисленных групп и одиночек опасны для жизни».

В лесу сейчас пусто. Некому любоваться живописными полянками. Без пользы пропадают грибы, истекают соком ягоды. Лишь изредка под охраной егерей появляются здесь группы самоотверженных любителей природы. Все молчаливы, сосредоточенны. Задумчиво читают красочные вывески на соснах: «Граждане! Будьте осторожны! В данной местности обитают медведи».

Точно, обитают. Злющие, как черти. Подойдут ночью к палатам, рявкнут по разочку — и тишина в санатории. Да еще и жуткая.

Местное руководство сейчас недоуменно задает вопросы: «Что делать? Как быть?»

В данном случае вопрос решается очень просто! Надо закрыть санатории, дома отдыха, лагеря, вывезти людей из Золотого бора. И пусть там обитают одни медведи. Под чутким руководством товарищей Тугова и Федорова.

Здравствуйте, я ваша тетя!

Петя — хороший мальчик. Скромный, тихий, послушный. Однажды он пришел из школы и сказал:

— Мамочка, ко мне сегодня придет сын профессора. Ты приготовь, пожалуйста, черный кофе. Он любит кофе.

— Кто он? — спросила удивленная мама.

— Я ведь, кажется, сказал: сын профессора, — повысил голос Петя.

Потом мама узнала, что гостя зовут Саша и что он одноклассник ее сына.

Мальчики ушли в другую комнату решать задачки. У мамы задачка посложнее: с чего это вдруг ее Петя сделался сам не свой, пригласив в гости шестнадцатилетнего отпрыска профессора?

Когда она побеседовала с сыном, то поняла: потому Петя не в своей тарелке, что: а) имеются серьезные пробелы в его воспитании и б) Петя оставался бы самим собой, если бы Саша не использовал служебную машину папы в личных целях. Ну а сейчас пункт «а» мы оставим на совести родителей и педагогов, а сами перейдем к следующей проблеме: проблеме родного человека.

Профессор, отец Саши, — известный ученый, мудрый руководитель. Но ему, наверно, никогда не приходило в голову, что плохо и очень плохо, когда сын два квартала едет в школу на «Волге». Дети ему завидуют. Дети по-глупому набиваются в товарищи. Дети учатся быть услужливыми. Дети рады до полусмерти, когда они едут в сашин-папином лимузине.

Профессор — добрый отец. Сам он когда-то знал и окопы, и комнату в общежитии для трех семей. Сейчас он профессор, и, упаси боже, считает он, чтобы сын прошел эти тернии. Папа смиряет гордыню и через год звонит фронтовому товарищу: «Тут мое чадо в твой институт поступает. Присмотри, пожалуйста». Тот смотрит, и чадо чуть ли не строевым шагом попадает в институт. А потом папа еще куда-нибудь пристроит сыночка. Потом еще. Давно доказано, что человеку рейсфедер держать легче, чем, скажем, кайло. Ибо кайло имеет очень далекое отношение к любимой профессии. Но и инженер — не всегда любимая. Зато престижная, солидная, я бы сказал. И, конечно, папа старается. Да и как вроде бы иначе: враги мы, что ли, своим детям?

В нашей школе завучем работал Сергей Михайлович Крутой, скорый на расправу человек. Сын Сергея Михайловича, по прозвищу Балбес, учился вместе со мной. Как-то в шестом классе этот самый Балбес на манер Митрофанушки заявил:

— Не хочу учиться!

— Почему? — спросили мы.

— Не хочу. Все равно потоп будет. Всемировой. Подохнем, как кутята.

Ну, думаем, задаст ему жару отец. Но нет. Балбес тихо исчез из школы. Объявился он через многие годы. Неузнаваемым стал человеком. Грузный, с портфелем, а на лацкане пиджака «поплавок» — институтский значок.

— Где ты пропадал?

— Учился, трудился, — словоохотливо отозвался однокашник. — Мне ведь папаня аттестат раньше вас выписал. Ну, а в институт тогда поступить, да еще на заочный, — пара пустяков.

— Ловко! — И тут я вспомнил: — Ну а потоп будет все-таки?

— Потоп? — Он шмыгнул носом, настороженно глядя в мою сторону — не подначиваю ли? — и задумчиво проговорил: — Лично я думаю, хрен его знает. Он ведь нас с тобой спрашивать не будет.

Что тут скажешь? Покривил когда-то душой Сергей Михайлович, на преступление решился, чтобы порадеть родному человеку. А в итоге пошел гулять по миру Балбес — командир производства, поджидающий «всемирового» потопа.

Но это, так сказать, уникальный случай, где слепая любовь обернулась изрядным вредом для государства. А ведь совсем не редко, чаще, чем хотелось бы, мы сталкиваемся с менее яркими проявлениями проблемы родного человека. Сколько писано и говорено про то, как папа-начальник насаждает в своем учреждении родственников чуть ли не по седьмое колено. Им и работа поспокойней, и спрос с них поменьше, словом, дела идут, контора пишет. А дела идут плохо, контора беспринципная, семейная. Поэтому есть закон, запрещающий превращать учреждения в семейные кланы. Но ведь не запретишь Ивану Ивановичу разговаривать с Иваном Петровичем. И он звонит. Устраивает своего парубка к Ивану Петровичу и ждет ответного звонка. Все вроде бы в рамках приличий, чин-чинарем: никаких подарков или — не приведи господь! — взяток. По дружбе. А если по дружбе, то, мол, и криминала нет. Есть криминал! Использование личных отношений в корыстных целях. Это про тех, кто не в силах уяснить границу, где он начальник, а где — глава семьи.

Он геолог. Она врач. Он работает в поле, она — в Алма-Ате. Он очень скучает, и она, стало быть, тоскует по мужу. Те, кто знает Виталия Алексеевича Зубова, считают, что страдания Вертера по сравнению с его любовью — не больше, чем вздох мальчонки на вечернем киносеансе. Ходит он себе целыми днями по полю, срывает с саксаула желтенькие цветочки, ставит в какую-нибудь тару и на листочке пишет: «Нина». На песке писал, на скалах.

А однажды попалась под руку разлинованная бумага, и он начертил полностью: «Зубова Нина».

В конце месяца на Доске Почета экспедиции появилось новое имя: «Зубова Нина. План 262,7 процента». Это на доске. А в карман любящий супруг положил более двухсот рублей. И перестал с той поры Виталий Алексеевич ходить за цветочками в саксаульную рощу, перестал заветным именем размалевывать скалы. Все помыслы только об одном: самый родной человек должен работать лучше всех, ударнее всех, а главное, чтобы заработок крепчал день ото дня.

А Нина Зубова тем временем в Алма-Ате заглядывала в ухо, в горло, в нос и ничуть не беспокоилась о той далекой Доске Почета, где ее имя красовалось на первом месте. И ничего, кстати, не имела против махинаций мужа.

— Не пишите в газету. Мы ведь любим друг друга, — задушевно проинформировал нас В. А. Зубов. — Ведь Нина для меня самая родная!

Да, родная кровь — это не шутка. «Не порть мне кровь», — слышим мы подчас от своих родичей. И мы не портим. Для этого ломаем перед кем-нибудь шапку или сами, дабы угодить родному человеку, даем кому-нибудь по шапке.

Утверждать, что кумовство — опасная болезнь, безусловно, хватить через край. Это явление относится к той части докладов, которую мы начинаем со слова «однако» и в которой призываем, засучив рукава, бороться без пощады.

И кое-где следует начать со скромности. Однажды многие газеты с удовольствием напечатали заметку «За сеялкой… генеральша». Речь шла о том, что жена директора совхоза, генерала в отставке, в трудную для хозяйства пору стала работать сеяльщицей.

Спрашивается: ну и что? И где, давайте рассудим, быть генеральше в посевную пору? На океанском лайнере? На премьере в «Ла Скала»? Словом, зряшная шумиха. Просто это один из многих тысяч примеров, когда личные семейные интересы не заслонили общественных.

Когда я писал эти строки, раздался стук в дверь, и в кабинете появилась полная, пышущая здоровьем дама.

— Здравствуйте, — сказала дама. — Я ваша тетя.

В кабинете стало очень тихо.

— Чья т-тетя? — спросил я.

— Именно твоя, племянничек. — Дама разверзла объятия, и я поднялся ей навстречу.

Минут через десять я ничуть не сомневался, что роднее и ближе человека, чем моя распрекрасная тетя, в мире нет. Именно ей я обязан тем, что держу сейчас ручку не горстью, именно она выхолила, вырастила, выпестовала меня.

— Племянничек! — сказала она, — не мог ли бы ты за всю мою щедрость и доброту оказать мне маленькую услугу? Моя золовка подала документы на стюардессу…

— Тетя, какой разговор! — ответил я. И тут мой взгляд упал на недописанный фельетон.

Тетя стояла рядом. Она молчала.

— А будь что будет! — сказал я и…

Месть из колодца

Весело жилось предкам! Раньше как? То домовой ночью под кровать загонит, то покойничек зайдет побеседовать, а то, смотришь, и бабуся по своим нехорошим делам на метле мимо промчит. Чудеса кругом.

Сейчас не то. Сейчас дворники за метлы спокойны, потому как пенсионеркам они без надобности. Ну, а если и взбредет какой колдунье на метле почудить, то ускачет она недалече, до первой «скорой помощи».

Нет, чертей или привидений в нашем рассказе не будет. Но в столице, как заявил один во всем разбиравшийся милицейский работник, где-то что-то не то. Шкодит кто-то. Скрытно. Загадочно. Не щадя ни детей, ни стариков.

Поймать злоумышленника помог случай. Ближе к ночи вдруг откинулась крышка колодца, и оттуда выпрыгнул злоумышленник. Тот самый. Волосы всклокочены, весь в мазуте. Обратив свое хохочущее лицо в сторону огромного здания, он голосом магистра Фауста прокричал:

— Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

И сразу в окнах дома, где проживает полтысячи трудящихся, замелькали странные тени. Картина точь-в-точь, как в предбаннике. Жильцам мгновение едва ли представлялось прекрасным. Потому что злоумышленник отключил горячую воду, и омовение пришлось довершить при помощи кастрюль и лоханок.

Злоумышленника схватили. И странно, он не пытался улизнуть и не проявил особого беспокойства.

— Руки прочь от директора! — когда ему все надоело, воскликнул он.

— Это кто тут директор? — не поверили ему.

— Я сам и есть директор, — сказал злоумышленник.

Предъявил документы — и правда. Вано Саркисян — директор тепловых сетей города.

— Ну и ну! А в колодце-то что делали?

Вано сначала гордо вскинул голову и лишь потом ответил:

— Отмщенье, любопытные, отмщенье!

Вслед за этим оторопевших граждан окутал синеватый дымок из выхлопной трубы «Москвича» последней модели, и Вано Саркисяна не стало.

Хорошо, когда инженер встает к станку, не менее приятно, когда агроном ведет комбайн, и очень плохо, когда директор Саркисян сам спускается в колодец. Потому что из колодца Вано Саркисян имеет привычку мстить.

Приходит он однажды на работу, снимает трубку, а телефон молчит.

— Отключили, товарищ Саркисян, — докладывают ему, — за неуплату.

— Что-о? Ну, они еще пожалеют об этом. И попляшут.

Он садится в машину — и к колодцу. Распахивает крышку и, ругаясь, как простой сантехник, получивший производственную травму, директор приступает к акту мести. Думаете, он посадил на холодную воду работников городской телефонной сети? И не подумал. Много ли проку с сошкой связываться? На уличный обогрев В. Саркисян перевел работников Министерства связи: мол, знай наших! И в министерстве жалели, что кто-то зачем-то отключил грозному директору телефон. Жалели, ну и, само собой, плясали: холодно ведь.

— Дорогой Вано, мы ни при чем тут, поверьте, — увещевали его.

— То есть как ни при чем?! А кто при чем?

Ему пояснили: абонентный отдел станции.

— Ай-я-яй!! — искренне расстроился Саркисян. — Простите, милые. Обмишурился я малость: не в тот колодец нырнул.

Ах, если бы Вано Саркисян мстил только телефонистам! Но нет. Воюет он с половиной города. Саркисян, чтобы не тратить слов попусту, и ругательство-то свое собственное придумал. Автобаза не прислала машину? Саркисян снимает трубку и звонит директору.

— Идите в баню, — заявляет он.

На другой стороне провода кто-то икает.

— Простите, не понял…

— В баню, говорю, идите!

Таинственный смысл этих слов раскрывается, когда работники автобазы возвращаются домой. Горячей воды нет, помыться негде. Делать нечего, приходится топать в баню. На другой день Саркисяну в срочном порядке доставляются письменные извинения и грузовики.

Министерство финансов не утверждает штатное расписание? Снова загадочный звонок: «Идите в баню!»

Словом, нашему Вано ничего не стоит взять измором любую организацию. Увещевать лихого администратора бесполезно. Как-то на совещании старший инженер-инспектор Клавдия Сазонова попыталась урезонить не в меру мстительного директора. Саркисян критику воспринял весьма своеобразно: он согласно кивнул головой, улыбнулся и, задумчивый, склонился над своим столом.

— Где вы живете? — мягко поинтересовался он.

— У нас печное отопление, — без боязни ответила инженер.

— Какая жалость! — искренне расстроился директор. — Но ладно, что-нибудь придумаем.

И придумал. После совещания он зачитал приказ: «За влезание не в свои дела К. Сазоновой объявить строгий выговор». С приветом, Саркисян, дескать! После этого охотников приструнить директора явно поубавилось. Зато увеличилось число специалистов, пожелавших навсегда распрощаться с Саркисяном. «По собственному желанию», не своему, конечно, а Саркисяна, с работы ушли старший диспетчер, мастер цеха, начальник отдела, председатель местного комитета и многие, многие другие.

Представьте картину. Сослуживец заходит в кабинет директора, мнется у дверей. В общем-то ему не хочется бросать работу, он рассчитывает, что сейчас по-доброму объяснится с директором и не надо будет подавать заявление об уходе.

— Явился — не запылился, — рубит директор. — Я не вызывал.

— Я хочу сказать…

— Когда вызову, тогда и скажешь.

— В таком случае я хочу подать заявление.

— Заявление? — оживляется Вано. — Давай почитаем.

Директор в предвкушении удовольствия потирает руки.

— Ага, я, значит, груб, — резюмирует Саркисян, — зазнался, не образован. И это все? Разрешите спросить: кто здесь директор?

— К сожалению, вы.

— Прекрасно! — Он нажимает кнопку и объявляет появившейся секретарше: — Напишите приказ: за грубость, зазнайство, необразованность… Как фамилия? Ага, инженера А. И. Елкина уволить. С сегодняшнего дня.

— Я буду жаловаться!

Вано Саркисян брезгливо морщится.

— Фи, какой глупый! А еще инженер.

Что тут скажешь! Увы, есть еще чинуши, про которых сказано: «Своя рука — владыка». Саркисян — редкий индивидуум этой категории. Никто из сотрудников не знает, что он сделает в следующую минуту: даст премию или уволит, согласится с разумным предложением или унизит. Чего, например, стоит один образчик эпистолярного жанра, принадлежащий перу Саркисяна!

Главный инженер тепловых сетей А. Кролов обратился к Саркисяну с письмом, в котором пишет, что, по-видимому, не стоит промывать трубы простой водой, ибо сеть засоряется. Письмо как письмо. Но появляется резолюция: «Пошлите его подальше с его рассуждениями… Не сети будут занесены песком, а его мозги, видимо, засорены, но чем, не знаю, а только догадываюсь. Саркисян».

Нечего сказать, посоветовались инженеры! Ну, а жители города подчас оказываются в роли потерпевшего, того самого, когда двое дерутся, а у третьего чуб трещит.

Жалобы идут густыми косяками. Однажды инженер Петров зачитал на общем собрании жалобу, в которой жильцы сообщали о том, что В. Саркисян ни за что ни про что отключил горячую воду. Инженер дочитал до этого места, набрал полную грудь воздуха и сказал: «А ведь они правы».

Вано Саркисян покрутил в руках карандашик и сказал:

— Ты что-то прокукарекал, Петров?

— Я сказал — они правы.

— Получается, Петров, что ты авторитет мой подрываешь. Учтем. По какому адресу живешь?

— А это зачем?

— Иди ты в баню, Петров! — с чувством сказал директор и, после совещания захватив разводной ключ, отбыл к колодцу. На третий месяц инженер Петров публично запросил «пардону».

О художествах Саркисяна как-то прослышали его начальники, вволю посмеялись и чуть не объявили ему строгий выговор. Потом сошлись на простом. Узнал об этом Саркисян и страшно разгневался. Я, говорит, дайте срок, и до ваших колодцев доберусь.

И ведь доберется. А потому отменяйте свой грозный приказ, товарищи начальники. Иначе — жуткая месть. Месть из колодца.

В науку — через форточку

Молодой ученый Матай Утеулкин гулял среди древесно-плодовых насаждений. Флора стояла зеленая и молчаливая, а фауна радостно чирикала, перелетая с одного одревесневшего стебля на другой. И тут с молодым ученым случилось то, что произошло с Исааком Ньютоном тремя веками раньше. Перезревший плод перпендикулярно упал ему на голову. Потер ученый ушибленное место, задумался.

— А все-таки шлепнулось оно не зря, — суммировал он свои наблюдения. — Закон всемирного тяготения, конечно, давно открыт, но и тут пахнет по меньшей мере докторской диссертацией.

Едва он произнес слово «докторская», как план действий сразу созрел. Утеулкин поспешил в институт.

— А мне, коллеги, как и Ньютону, свалилось на голову яблоко.

— Не очень ушибло?

— Ничуть! Просто подсказало идею. А сейчас, простите, бегу писать книгу.

Вскоре Матай расположился за столом, заправил ручку чернилами и посмотрел в окно. По улице шел старый ишак. Шел себе и шел. Матай прикинул, что животина ступает параллельно земному меридиану. И если бы ее воля, она бы легко дошагала до Центрального Казахстана. Поэтому само собой напрашивался вывод: не относится ли Заилийский Алатау к Центральному Казахстану? Ведь они находятся на одном меридиане. Правда, и Диксон почему-то пристроился к этому меридиану… Итак, старый ишак помог заложить первый краеугольный камень в науку.

Изложив идею на бумаге, Матай Утеулкин с благодарностью помянул и ишака, и яблоко, которое, как нельзя кстати, свалилось ему на голову.

Но на одном открытии далеко не уедешь. Тем более, этот научный труд не что иное, как трамплин для получения степени доктора наук. Словом, требовались дополнительные открытия.

Ученый выглянул в окно. И опять — везет ведь людям! — открытие. Увидев яблоню, он настроился на лирический лад: «Скоро с одревесневших стеблей отделится лиственный покров и регулярно будут выпадать атмосферные осадки: в начале квартала в виде дождя, а потом в виде снега… И тут-то для яблони наступает состояние покоя. Потому что зима. А в связи с этим нельзя ли предположить, что у яблони имеются… зимующие части. Помилуйте, почему нельзя? Раз зима, значит, и зимующие части есть. Взять, к примеру, медведя, урсидэ по-латыни. Сам он зимует, а лапа все время в работе находится, сосет он ее, значит. И лапу, потому как она бодрствует, зимующей частью назвать просто смешно. А яблоня спит. Спит и зимующие части от всех ученых прячет. А я разглядел. Открытие? Открытие!»

Матай Утеулкин задумался: он почему-то все мелкие термины придумывает. А надо что-нибудь посолиднев, помасштабнее, чтобы эдак и через тысячу лет потомки знали его труды и его имя. «Что, если мне по-другому взглянуть, скажем, на дерево? Дерево — что это? В конечном итоге — оглобля, дрова. А если дать свое, утеулкинское, определение дереву?» И следом он начертал: «Дерево состоит из дерева и корней». Вот так-то оно понадежнее будет. И с приветом, так сказать, Утеулкин!

Тут Матай подвел первый итог. Открытий он, в общем-то, понаделал много, а исписано всего три десятка страничек. Самый раз привлекать источники. Утеулкин раскрыл книгу «Почвы Казахской ССР» и весьма добросовестно списал часть текста.

Рукопись медленно, но верно набирала вес. И тут Матай вспомнил о своих коллегах. Многие годы работают они в институте, корпят над экспериментами, по крохам собирают данные, сообщают наблюдения. А не позаимствовать ли ему кое-что из этих работ?

— С миру по строчке, а мне книжка, — рассудил он и принялся за дело.

Вооружившись ножницами, он легко обобрал своих доверчивых коллег. Много ценных наблюдений, данных перекочевало в рукопись Утеулкина. Получилось, что весь институт в поте лица трудится над тем, чтобы расчистить Утеулкину дорогу к докторскому званию.

Пришел, наконец, день, когда наш герой завершил свой труд. Отложив в сторону ножницы, он составил план действий. Представить рукопись на ученый совет Матай не решился — разоблачат и взгреют по первое число. И тогда он понес рукопись в издательство «Большая наука». Редакторы из «Большой науки» с благоговением подержали труд на руках, но читать не стали.

И вскоре готовая книга попала к одному из ученых института. Он полистал ее — по спине побежали мурашки. Почитал — на голове зашевелились волосы. Когда изучил ее всю, то издал крик, который на языке матросов прозвучал бы как «полундра».

Собрался ученый совет. И, конечно, не составило особого труда уличить Утеулкина в неблаговидных проделках. Когда предоставили слово Утеулкину, то гомерический хохот часто сменяло искреннее изумление:

— Да неужели этот человек — кандидат биологических наук?! Неужели он всерьез собирается стать доктором?!

Чего, например, стоит хотя бы этот «научный» довод, когда он во всеуслышание заявил:

— Заилийский Алатау я отношу к Центральному Казахстану, потому что они находятся на одном меридиане.

Говорят, лучше поздно, чем никогда. И хорошо, что ученые наконец спохватились: «Как попал в науку этот Утеулкин? Что он сделал для нее?» На последний вопрос ученые ответили с помощью кассира. За пять лет работы в институте на проведение научно-исследовательских работ лаборатория Утеулкина израсходовала 47 тысяч рублей да еще заработная плата 10.423 рубля. Личный вклад М. Утеулкина в науку — нуль.

Побеседовать об этой невеселой арифметике Утеулкина пригласил в кабинет ученый секретарь. Он сказал:

— Ну и ну!

И хоть он сидел в своем кабинете, Матай, что называется, турнул ученого секретаря с кресла, потом догнал его в коридоре и спросил:

— Ну, кто ты есть? Тьфу! Ты вот такусенький человечишко. А сейчас наоборот — кто я? Я без пяти минут доктор, без десяти — академик и без пятнадцати, если хочешь знать, памятник самому себе. Понял? Ну и дуй отсюда!

Ученые — народ щепетильный. Но и они сейчас возмущаются, негодуют, требуют принять к Утеулкину самые строгие меры. И они правы: чванливость, зазнайство, бесчестность — черты, которые, прямо скажем, не красят ученого.

Директор научно-исследовательского института С. Мынбаев справедливо заметил:

— В науку принято заходить через дверь. Для Утеулкина она не подходит. И он лезет в форточку.

Кстати, насколько нам известно, и из науки выходят тоже через дверь. Не правда ли?

Р. S. В конце работы полагается приводить список литературы, использованной автором при написании труда. Не будем нарушать этой доброй традиции. Итак, литература.

23 рецензии на работу М. Утеулкина «Яблоко и его влияние на обоняние и осязание».

Протокол заседания партийного бюро.

Протоколы заседаний ученого совета института.

Стенограммы, акты, заявления, справки и др.

Но нет пока одного документа: приказа администрации института.

Катавасия

— Ку-ку!

Ксенья и виду не подала, что услышала кукушку. Сразу смекнула: это проделки Ерофея. Она сорвала с головы косынку, мельком глянула в зеркальце:

— Ку-ку! Где я? — снова донеслось с дуба.

Ксенья не на шутку испугалась: ишь, куда забрался — упадет еще!

— Ерофей, как ты на дуб залез?

Ерофей радостно объявил:

— А я, Ксюша, по лестнице.

Пятью минутами позже он спустился с дерева, обнял Ксенью и они, напевая, побрели по скверу. Прохожие оборачивались, пожимали плечами: «Чудаки!» И вдруг Ерофей почувствовал необычайный прилив смелости. Он объявил Ксенье:

— А не пора ли, Ксенья Елизаровна, в загс пойти?

Ксенья потупила глаза, прошептала:

— Давно пора, Ерофей Харитоныч!

И они — скатертью им дорога! — пошли в загс. Но тут случилась закавыка. В загсе им сказали:

— Здесь не маскарад, товарищи брачующиеся!

— В чем дело? — удивился будущий супруг.

— Снимите бороду!

Ерофей Путин показал паспорт, и все сомнения рассеялись. Ерофею Харитоновичу миновал… семьдесят первый годик, Ксенье Елизаровне — шестьдесят девятый.

Не правда ли, странный брак? И дело здесь, конечно, не в запоздалой любви. Амур еще полвека назад поразил стрелами сердца Ксеньи и Ерофея. Быть может, один из супругов дал повод для ревности? И дабы не разойтись, как в море корабли, другая половина настояла на регистрации брака и потуже затянула узелок. Нет, супруги живут в мире и согласии и находятся на подступах к золотой свадьбе. Но не будем гадать. Брак этот, если хотите, с прицелом. Чтобы в свое время без проволочек получать за кормильца пенсию.

Увы, хоть и печально, но дело житейское. И в этом случае, так сказать, поставлены все точки над «и». Поздний брак был зарегистрирован. Но бывает и иначе. Нехорошо и некультурно бывает.

Дарья Ивановна подсчитала: пенсию принесут под троицу. Но прошла троица, завяли березовые веточки, развешанные по углам, а пенсии все нет и нет. Дарья Ивановна снарядилась в дорогу — в райсобес. Поинтересовалась: по какой-такой причине пенсию задержали?

Инспектор Мария Вострина заявила:

— Плакала, бабуся, ваша пенсия!

— Да неужели?

— Свидетельство о браке есть?

— Нету.

— Значит, плакала. Следующий.

Дарья Ивановна поначалу растерялась. Но, поразмыслив, воспрянула духом. На другой день она взяла под руку сверточек, пробилась на прием к инспектору и провозгласила:

— А я принесла свидетельство.

— Да ну?! — удивилась Вострина, не ожидавшая от старушки такой прыти.

Дарья Ивановна распаковала сверток и явила изумленному инспектору… подвенечное платье. Старушка подбоченилась, мечтательно проговорила:

— В церкви с Мишей венчались. А про загсы в ту пору, при царе, и не слыхивали.

И ушам не поверила, когда Вострина рубанула:

— А мы, гражданочка, подвенечные платья к делу не пришиваем. Следующий!

Старушка оторопела. Ударилась в объяснения, а Вострина — ни в какую.

— Бесплатный разговор, гражданочка. Следующий!

Дарья Ивановна стукнулась в соседнюю дверь. Вышла оттуда сама не своя: прямо закручинилась старушка. Ей сказали:

— Если нет свидетельства, деда в загс веди.

— Помер он.

— Ну тогда напиши в церковь: пусть поп справку даст.

Но и церковь не дожила до наших дней: две мировых войны прокатились по Смоленщине. Шутка ли, шестьдесят лет прошло.

— Разыщи свидетелей!

— А где искать?

— М-да, — и консультант развел руками, — значит, плакала пенсия.

Словом, Дарья Ивановна осталась при своих интересах. Да одна ли она? Более девятисот старушек, проживающих в городе, в один погожий день понапрасну атаковали почтальонов: выдачу пенсии приостановили. И сейчас городской отдел социального обеспечения поставил пред старушками вопрос ребром: или вы нам свидетельство о браке, а мы вам пенсию. Или вы приходите с пустыми руками, и мы вам, соответственно, выписываем дырку от бублика.

Старушки, само собой, ударились в амбицию. Потом пригорюнились. Сейчас — в панике. А ну как и впрямь лишат пенсии? Подобное оживление в стане пенсионеров наблюдалось лишь в дни полета Юрия Гагарина. Но то радость…

На орбиту вокруг учреждений города вышли сотни старушек. Это не считая снох, кумушек, своячениц. Одни в два счета представили справки и встретили у своих квартир улыбающихся почтальонов. Другие еще не скоро «приземлятся».

Внуки истосковались по ласкам. Бабушки самым серьезным образом запамятовали дорогу в церковь — некогда. В загсах перестали удивляться, встречая пенсионеров. Деды помолодели — как никак медовый месяц! У юристов — работы невпроворот. Во все города и веси пишут за старушек заявления: «Просим поднять архивы Псковской губернии»… И сотни людей во всех уголках страны роются в церковных книгах, ищут свидетелей, пишут справки для наших экс-пенсионерок.

Наконец девятый вал миновал. В собесах наступило затишье. Но что же все-таки дала проверка? Инспектор ответила:

— Из девятисот человек 899 представили справки!

В общем, перебирали стог сена, чтобы найти иголку. Мы, разумеется, не против проверок, которые направлены на то, чтобы вывести на чистую воду жуликов и проходимцев. Но мы за разумные проверки. А стоило ли разводить волокиту, добиваться у старушек брачного свидетельства, лишать престарелых людей заслуженного покоя — и все это впустую. Одна лишь Дарья Ивановна сейчас не получает пенсию. Все документы в порядке, а брачного свидетельства — вот ведь оказия! — нету. И старушка сейчас в большом расстройстве.

— Как думаете, получу я до покрова пенсию?

— Получите, Дарья Ивановна. Раньше получите. Ей-богу!

5:0 не в нашу пользу

В городе Сочи есть гостиница «Ленинградская». Волны, поверите ли, у самого цоколя плещутся. И в этой гостинице летом народу тьма. Сезон, понятное дело. И знаете, как облагораживают приезжих море, солнце, кипарисы. Никакой субординации, никакого чинопочитания и, прошу обратить внимание, никакой разницы между отдыхающими и командированными. Поутру и те и другие дружно шлепают на пляж, вечером степенно фланируют по приморским бульварам. Разница между двумя этими категориями чисто рублевая… Одни, как призывают сберегательные кассы, «накопили и путевки на курорт купили», другие не копили и — нате вам! — тоже на курорте. Просто становится по-человечески обидно. Лично мне обидно стало в этой самой гостинице «Ленинградской».

Стою я бесперспективно в очереди к администратору и слышу ее вежливый голос: «Только командированных принимаем! Не стойте попусту».

Любопытство разобрало: кто они, эти счастливчики, в разгар сезона командированные в Сочи? Заглянул через плечо в чужое командировочное удостоверение — читаю: «Тимофей Васильевич Голованов. Директор городской топливной базы. Цель командировки: обмен опытом». Но самое главное, Т. В. Голованов — земляк. Из Казахстана.

— Здравствуйте, земляк! — не утерпел я. — Надолго?

— Да нет, язви их в душу! — сказал он. — На две недели, и то еле выцыганил. Хочу тут контракт заключить.

— Какой контракт?

— Саксаул в Сочи поставлять.

Увидев мое недоуменное лицо, земляк словоохотливо пояснил:

— Он им, конечно, этот саксаул, как зайцу стоп-сигнал нужен. Ну а, авось, купят… А я у ихнего курортторга взамен контейнер ласт куплю, или плавок, или эвкалипт какой-нибудь. Сговоримся, думаю.

— Ответственная командировка, — посочувствовал я.

— Еще бы! — согласился земляк. — Управлюсь ли? А то продлевать придется.

— Пятнадцать дней и продлевать?

Он подмигнул: понимать, мол, надо.

И вот я стою и думаю. Т. В. Голованов подсказал мне любопытную идею: много ли земляков продают саксаул в Сочи? Разузнал: много. Не обязательно саксаул, конечно, но что-то вроде. И командировочные расходы, убедился я, все уверенней и уверенней начинают обретать форму дополнительного заработка, а сами командировки прямо до удивления напоминают дни отпуска.

Начальник цеха трикотажной фирмы «Красная новь» Владимир Огольцов срочно, самолетом, отбыл в Москву и Никольск. Срок командировки — 20 дней. Цель — качественный отбор чернильниц. Но Огольцову не везло: все какие-то не такие попадались чернильницы, и он в родные пенаты прибыл через шестьдесят дней. Его встречали хоть и без музыки, но шумно. Директор фирмы лично вручил Огольцову пакет с премией, а местком путевку в дом отдыха: утомился ведь, поди, за два месяца, бедняга!

Написал я до этих пор и думаю: «Почти анекдот». А ведь есть случаи и похлеще. Просматриваю записи. Прямо глаза разбегаются. Например, этот.

Усть-каменогорцам предложили направить на семинар в г. Славянск специалиста по рыболовству и рыбоводству. Специалист уехал, «просадил» три сотни рублей и, наконец, прибыл. Ни одного пескаря не прибавилось в Восточном Казахстане после этой командировки. Потому что на семинар поехал не рыбовод, а заведующий городской баней Иван Чуйкин. Смешно? Скорее наоборот.

Тут мы сделаем еще одно лирическое отступление. Государство тратит огромные средства на командировки. И они, конечно, диктуются необходимостью производства. Давайте, к примеру, попристальней вглядимся в командировку Ивана Чуйкина. Двадцать дней он бил баклуши на семинаре, на который явно попал не по адресу — это раз. Израсходована солидная сумма на командировочные — это два. Чуйкин руководитель организации, а место заведующего баней энный период пустовало и, разумеется, это в какой-то мере отразилось на производстве — это три. Чуйкин, хотя он и не работал, получил зарплату — четыре. И наконец, заняв на семинаре чужое место, Иван Чуйкин уехал руководителем городской баней, им и вернулся. В итоге 5:0! 5:0 не в нашу пользу.

Любителей прокатиться за государственный счет год от году прибывает и прибывает. И несть числа толкачам, совещающимся, обменивающимся и просто любителям культурно провести рабочее время.

Сидят как-то на планерке директор треста столовых и ресторанов У. Балалайкин, зам. Б. Алмаз и начальник отдела капитального строительства В. Дудкин. Сидят и зевают.

— Скучища! — молвил У. Балалайкин.

— Сидим, почитай, в дыре, — подхватил зам, — ни тебе Большого театра…

— Ни тебе Малого, — добавил В. Дудкин.

В глазах Балалайкина полыхнула мысль.

— А что — это идея! — объявил он и полез в сейф за командировочными бланками.

Днем позже три руководителя взошли по трапу самолета и отбыли в Москву, где и тебе Большой, и тебе Малый, и тебе другие театры, в которые они, конечно, не пошли…

Зато вдосталь порезвились на предприятиях, к которым питали служебную близость: рестораны «Арбат», «Арагви», «Армения», на «б» — «Баку», «Берлин», на «в» — «Варшава» и далее по алфавиту. Директор треста Ульян Балалайкин блестяще научился отплясывать «джигу». Борис Алмаз ударился в латынь и с удовольствием познал, что ин вина веритас, а если по-русски, то это звучит: истина в вине, а Владимир Дудкин никаких открытий не сделал, потому что пятнадцать дней он подвергался на московских бульварах действию указа о мелком хулиганстве.

— Кто разрешил командировку? — громыхнуло руководство, когда похудевшие друзья прибыли из столицы.

Три буйные головы поникли. Ну, а покаянную голову, известное дело, меч не рубит. Пожалели проказников. А зря.

Командировка, откровенно говоря, дело трудное. Так иной раз завертишься, что и голову потеряешь. Заместитель управляющего автотрестом В. Питушкин за десять месяцев двенадцать раз слетал в Москву, четыре раза в Ленинград, прокатав в общей сложности целый «Запорожец» последней марки. Города, как в калейдоскопе, мельтешили перед его глазами, и вскружили ему голову до такой степени, что он не узнал своего родного города. В родном городе снял номер в гостинице, прожил тут двадцать дней, получил 176 рублей командировочных и укатил в Москву. Вот ведь до чего командировки доводят!

Кстати, читатель, а приходилось ли тебе быть свидетелем таких картинок? В аэропорту или в самолете друг другу в объятия падают два или три симпатичных мужчины. Кто они? Родные? Соседи? Нет, это вечные странники за государственный счет. Их много. Им впору свой профсоюз создавать.

Далеко-далеко, где и людей-то почти нет, есть трест. Раз есть трест, значит, есть и управляющий. Знакомьтесь: Б. Б. Байка. Раскрыв наш городской телефонный справочник, мы читаем: Байка Б. Б. Это не тезка и не родственник. Все дело в том, что далекий Б. Б. Байка — это и есть столичный Байка Б. Б. Кто пожелает лично убедиться в этом, пусть встретит Б. Байку в аэропорту под Первое мая, под Новый год, под праздник Великого Октября и под другие всенародные торжества. В аэропорт, чтобы повидать эту знаменитость, вам придется ехать за свой счет, а вот Б. Б. Байка огромные расстояния покрывает за счет государства. И не раз, и не два, а по десять раз в год.

А однажды… Впрочем хватит примеров. Читателю, по-видимому, и так ясно, что дело с командировками обстоит, мягко говоря, не совсем гладко. И беда тут в том, что мы порой не умеем подходить к делу творчески. Представьте, какую, например, экономию даст всего-навсего одна перефразированная пословица: «Любишь кататься — люби и денежки платить». Так-то оно, между нами говоря, справедливее будет.

Букет улыбок

Расстроить человека — пара пустяков: он что чуткий музыкальный инструмент. И потому приходится слышать: «Не играй на нервах». А мы частенько играем. И чем хуже слух, тем больнее и горше окружающим. Потому что, в отличие от рояля, человек реагирует и на погоду, и на очереди в магазине, и на день недели (понедельник и суббота!), и на уйму всяких других вещей. Человек всегда в настроении. В добром ли, в дурном, но в настроении. А настроение прямо пропорционально количеству улыбок, отпущенных в наш адрес за текущий день.

Мы падки на улыбки. Женские и мужские, детские и пенсионные, родные и чужие. Но всегда добрые. Ибо улыбка, как значится в словаре, «есть выражение лица, рта, глаз, показывающее расположение к смеху…» Казалось бы, чего проще: бери и располагай в этом направлении лицо, рот, глаза. Не скупись, одаривай улыбками ближних и дальних!

Наступил, скажем, кто-то в троллейбусе тебе на ногу. Думаете — грубиян? Ан нет. Гражданин вдруг смущенно улыбнулся: «Простите». А вы отвечаете: «Пожалуйста!» И сразу лицом, ртом и глазами показываете расположение к смеху, забыв, что секунду назад хотели ему сказать такое, отчего волосы поднимаются. А тут улыбка. И инцидент исчерпан. А если бы все так! Да везде бы так! Смешно…

Но мечтать так мечтать. Скажем, идет по коридору директор института. Увидев вас (лично вас, обыкновенного мэнэса), он приостанавливается и говорит: «С добрым утром!» Ваши действия, товарищ мэнэс? Подсказываю. Вы делаете лицо, будто вас поприветствовал двухтумбовый стол и шествуете дальше. Что бы о вас подумал директор (я не говорю, что бы он сделал)? Да, наверное, у директора испортилось бы настроение. И он бы в этот день хуже работал. К счастью, директоров у нас мало, а нас много. Не потому ли начальники здороваются с нами гораздо реже, чем мы. А чтобы еще с улыбкой, да по ручке…

Социологи утверждают: у высококвалифицированного рабочего производительность труда падает на 20–30 процентов, если в злополучное утро начальник не ответит на его приветствие. 20–30 процентов… Вот вам и цена доброй улыбки.

У нас, в общем-то, всего две категории людей, для которых, чем меньше фронт работ, тем лучше. Это пожарники и милиционеры. Стояли бы, скажем, последние на перекрестке и, вместо «дыхнем, гражданин», требовали бы: «Улыбнемся, товарищ… Не будем нарушать правил уличного обхождения». Все хорошо, но «бы» мешает. Но будет так когда-нибудь, товарищи. Ей-ей, будет!

Мы сейчас запросто привыкли обходиться без нашатырного спирта, когда к нашему столику подходит официант и говорит: «Здравствуйте! Рад вас видеть». И сколько бы мы у кассы ни гоняли из ладони в ладонь сдачу — все правильно. Как в аптеке, так и в другой торговой точке. А если вспомнить не столь далекую пору юности? Тогда шофер скорее бы отдал дневную выручку, чем включил счетчик. А сейчас и сесть не успеешь, а он «тик-тик», «тик-тик»…

Это, товарищи, прогресс. Или сервис. А по-русски значит — на всех фронтах пошла в наступление улыбка. И тут самый раз общественным организациям во всю ширь развернуть своеобразное соревнование под девизом: «Ты мне улыбку, а я тебе две». Тем более, что ведь они совсем бесплатны, эти улыбки: хоть одна, хоть целый букет.

Бесплатны и бесценны!

Другой девиз: «Ты мне кислую мину, а я на тебя жалобу без подписи». И будь уверен, с тебя такую стружку снимут, что сразу смех прошибет. Будешь знать, как не смеяться!

Тут требуется одно уточнение. В самом начале не совсем точно дано определение слову «улыбка». В толковом словаре записано: «Улыбка — выражение лица, рта, глаз, показывающее расположение к смеху, привет, удовольствие, насмешку и т. п.» Из этого следует понимать, что улыбка улыбке — рознь. И среди всего арсенала есть и такие, которых даром не надо. Например, насмешка и кое-что из «т. п.»…

Однажды погожим утром через дорогу шел пушистый черный кот. Дорога — не заповедник, и, прекрасно понимая это, школьник Коля П., целясь, подставил себе под правый глаз рогатку. Прошло меньше мига, и под правым глазом у гражданина Н. появился фингал, или гематома. Кот, красивый и невредимый, сидел на трубе и с интересом следил за разворачивающейся на улице баталией. Безвинно пострадавший гражданин Н. изловил стрелка и, как на веревочке, потащил его за ухо на перекресток, к милиционеру. Но тут дорогу им пересекла мама Коли П. и не мешкая ухватила гражданина Н. за смоляные кудри.

Когда все акты легли в папку, гражданина Н. с миром отпустили на работу. А этот самый гражданин — шофер. И при том персональный. Товарищ, которого он возит, сейчас нервничал, потому что опаздывал на совещание к министру. И ругал подчиненных. У тех все валилось из рук. Гражданин Н., взяв в гараже машину, что есть духу помчался к своему начальнику. Лужи он не замечал и поэтому обдал грязью десятки прохожих. А все они спешили на работу и пришли туда в дурном расположении духа. С 9 до 6 они не улыбались, а играли у всех на нервах. В итоге два или три предприятия не справились с дневным заданием.

Кто в этом повинен? Не тот ли пушистый черный кот? Ведь если бы он, дурная голова, не попер через дорогу, а смирно сидел на чердаке, городская промышленность управилась бы с планом. Здесь могут возразить. Скажут: «А сам Коля П.? А родители?» Да, пожалуй, они правы. Потому что накануне, когда мальчик мастерил свое страшное орудие, отец все видел. Видел и промолчал. А ведь у нас есть мощные улыбки, значащиеся под «т. п.» Разоружающие — слышали? От такой улыбки школьникам становится стыдно за сварганенную рогатку. Отец Коли П. тогда не улыбнулся, а сейчас — хоть плачь. Правда, он улыбается в милиции, но как? Жалостливо…

На улыбки типа «Привет», «Удовольствие» скупиться не стоит. Потому что они возвращаются сторицей. С ними теплее, уютнее. Согласитесь, как много житейских проблем, неувязок можно решить с помощью простой улыбки! Словом, надо действовать! Почему бы, скажем, эту приятную кампанию не начать с «воскресника улыбок»? А на другой день подбить итог. И приятно удивиться.

Но семь раз примерь и лишь потом рискуй насмешничать. Ибо насмешка, хоть и улыбка, но она жалит, ранит, морально убивает…

Сельсовет. У порога двое: он и она. Смущенные, растерянные. Он поправляет галстук и отважно распахивает дверь. В комнатушке душно, до слез накурено. К четырем столам — четыре очереди. Одни платят налоги, другие — с заявлениями.

— Мы к вам, — объявляет жених. — Насчет регистрации.

— Покойника регистрировать или сами?

— Сами.

— Становитесь в очередь! — командует секретарь сельсовета товарищ Камшиев. Он величественный. Он в шляпе.

Проходит час, два. Жених робко подает голос, мол, нельзя ли побыстрее.

— Потерпишь, — ухмыляется секретарь и исчезает.

И снова проходит час, другой. Наконец секретарь припожаловал. И — земной поклон ему — зарегистрировал брак. Намыкавшиеся молодожены отправились восвояси.

— А ты говорил, что в загсе Шопен, шампанское, — упрекнула молодая супруга.

— Это в Ленинграде, — ответил он, — в специальном Дворце.

На таких людей, как Камшиев, по словам Салтыкова-Щедрина, даже смотреть глупо. Потому что черствы они, равнодушны и их на пушечный выстрел нельзя подпускать туда, где к ним обращаются больше трех человек в день. И логика-то у камшиевых тмутараканья. Дескать, тут я хозяин и куда им, брачующимся, деться? Не в Ленинград же ехать! Вот и насмешничают над ними в селе.

Один из руководящих работников искренне подивился этой истории.

— Это очень красивое село, богатое, — сказал он. — Не грех бы им раскошелиться на приличный загс. И, конечно, Камшиева — коленом.

— И тогда будет Шопен? — спросил я.

— Будет.

— И шампанское?

— И шампанское.

Ну, а главное приложится. А главное — это улыбки и хорошее настроение.

Не скупитесь на улыбки: они бесплатны, они бесценны.

Гуси-гуси, га-га-га

Жили у бабуси два веселых гуся: один серый, другой белый… Но бог с ней, с этой бабусей! Мы лучше расскажем другую историю про гусей, не менее занимательную и чудную.

У Дмитрия Михайловича Тикина жили не два, а сразу семь веселых гусей. Среди них вожак: скажешь ему «Бригадир», и он сразу отзывается: «га-га». А что такое «га-га» по-человечески, ученые пока не установили.

27 сентября 19… года Бригадир подошел к хозяину и без обиняков заявил ему: «Га-га». Дмитрий Тикин ничего не ответил. Тогда вожак построил свою команду и повел ее на улицу. Наступил вечер — нет гусей. Пришла ночь — опять нет. Дмитрий Михайлович едва дождался утра. Вдоль и поперек сам весь пригород избегал, да еще и родичей на розыски подключил. Но гуси как сквозь землю провалились. И лишь спустя месяц Дмитрий Тикин за праздничным столом сознался:

— Это я во всем виноват. Ведь я понял, что мне на прощанье Бригадир сказал: «Жмот ты, говорит, хозяин. Рацион-то для нас явно неудовлетворительный».

Подивились гости рассказу хозяина, но поверили: всякое, мол, бывает. Порой человек человека не понимает, а почему бы этому самому человеку гуся не понять?

Прошел год. И вдруг в один из ноябрьских дней распахивается калитка и во двор строем заходят семь гусей. От удивления Дмитрий Михайлович всплеснул руками.

— Га-га, — сказал Бригадир.

— Одну минуточку, миленькие вы мои! — засуетился Тикин, — сейчас я в магазин за пряниками сбегаю.

— Га-га, — ничем не выдавая своего волнения, проговорил Бригадир и первым зашел в сарай.

Вот ведь какая удивительная история приключилась в городе! Но поражает еще и другое: гусь-то, заметили, какой хитрый в наше время пошел! Без лишних хлопот и тревог Бригадир добился увеличения рациона. Однако при всей своей хитрости гусю в общем-то одна дорога: на новогодний стол. Другое дело, когда хитрить начинает человек: он явно рассчитывает на выгоду. К слову сказать, дальнейшими своими действиями Дмитрий Тикин преследовал совсем иную цель. И схитрил он потому, чтобы дознаться в конце концов, кто из жителей хотел прикарманить его гусей.

Дмитрий Михайлович написал объявление и приклеил его к столбу: «Кто потерял гусей, прошу зайти ко мне».

А сам взял гантели и стал хмуро поднимать их вверх. Ах, если бы знал Дмитрий Михайлович, какие баталии развернутся после объявления, он бы отрубил свою наблудившую руку! Но дело было сделано, и что написано пером… Словом, вечером, как и следовало ожидать, к Тикину пришел Аркадий Нуйкин, проживающий по улице Арбатская, 42.

— Я по объявлению, — сказал он, перекладывая кочергу в правую руку.

— Очень хорошо! — многообещающе улыбнулся Тикин…

Расстались они часа через два. Словесный спор результатов не дал, ибо противники использовали одинаковые методы: «Мои гуси!», «Нет, это мои гуси!» Дмитрий Тикин показал на птицах метку. И Аркадий Нуйкин показал. Тогда Д. Тикин показал кулак и воочию убедился, что у А. Нуйкина кулак ничуть не меньше. И два кулака, наконец, с грохотом опустились на весы богини правосудия — Фемиды.

Городской суд тщательно проанализировал ситуацию, опросил двенадцать свидетелей и обобщил все данные по этому делу. В ходе судебного разбирательства под председательством товарища Раева чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Для полноты картины суд затребовал характеристики с места работы и убедился, что «Д. Тикин к работе относился хорошо, прогулов не имеет, участвует в общественной жизни, пляшет в самодеятельности, дисциплинирован». А в характеристике у А. Нуйкина про общественную жизнь и про то, что он пляшет — ни слова. Итак, один ноль в пользу Тикина.

Когда судьи ушли в совещательную комнату, секретарь на председательский стол поставила четвертый графин с водой. И вот решение. Хитрое решение. «Пусть гуси остаются у Тикина, — сказал товарищ Раев, — и пусть Тикин за этих гусей заплатит Нуйкину».

— Но ведь это мои гуси, — взмолился Д. Тикин.

— Не согласны? Обращайтесь в областной суд.

Дмитрий Михайлович Тикин поехал в Караганду. Члены областного Суда, вызвав шестнадцать свидетелей, пришли к выводу, «что гуси пропали, а потом вернулись, материалами дела не подтверждаются».

— Но ведь он присвоил моих гусей?!

— Обращайтесь в Верховный суд…

Свидетели торжествовали. За государственный счет они засобирались в Алма-Ату, чтобы дать там свои ценнейшие показания.

Конечно, я не мог отказать себе в удовольствии повидаться с участниками этого громкого судебного процесса. Процесса, где судебные издержки превзошли стоимость средней птицефермы. Дмитрий Тикин стоит на одном: мои гуси. И Нуйкин как кремень. В Москве, говорит, за них воевать буду, если в Алма-Ате не присудят.

Когда-то гуси спасли Рим. Этот факт исторический, и вклад гусей в развитие цивилизации никто не отрицает. В нашем случае гуси поссорили земляков. Факт прискорбный, но, видимо, на научно-технической революции он не отразится. Но, хотите верьте, хотите нет, «гусиные дела» и им подобные заполонили наши суды от Каспия до Алтая и от Тянь-Шаня до Урала. За пятнадцать сантиметров приусадебного участка грызутся родные братья, не могут поделить перину и чайный сервиз экс-Ромео и экс-Джульетта и т. д. и т. п. А что делать? Отвечу откровенно и принципиально: не знаю. И все-таки предложил бы пуды «гусиных» заявлений разослать в товарищеские суды, в месткомы, в поселковые Советы… Тут быстрее разберутся в деле, которое тянет на 49 рублей и, извините, на 51 рубль — дело, которым товарищескому суду заниматься нельзя. Не согласны? Тогда делите перину в Верховном суде.

Но закончим нашу историю. Перед отъездом я побывал у Дмитрия Тикина и спросил:

— Дмитрий Михайлович, все-таки чьи это гуси?

— Мои. А не верите — у Бригадира спросите, — устало попросил он.

— А вы сами спросите.

Дмитрий Михайлович подошел к вожаку:

— Бригадир, чьи вы на самом деле?

— Га-га, — сказал Бригадир и важно отошел в сторону.

Тикин удивленно пожал плечами.

— Что он сказал? — спросил я.

— Говорит, пусть Верховный суд разбирается.

Вот так гусь!

Браконьерская арифметика

Из сетей на палубу фелюги блеснул серебристый ливень. У юнги широко раскрылись глаза: среди частиковой молоди бились две огромные белуги.

— Экое счастье привалило! — воскликнул он. — Центнера на два потянут…

— На два? — усмехнулся рыбак. — Да тут и пуда не наскребешь!

Юнга засмеялся: рыбины по два с лишним метра и — пуд! Но рыбак и ухом не повел.

— Учись, юнга, — сказал он, вооружаясь ножом. Потом не спеша подошел к белуге и — раз! — одним касанием натренированной руки вспорол ей брюхо. Выскоблил икру из одной рыбины, из другой и… сложил в бочонок. А выпотрошенные белужьи туши полетели за борт. Рыбак веселый, сияющий, повернулся к юнге.

— Ну, сколько весу?

— Пуд, — согласился новичок.

Когда фелюга причалила к берегу, браконьер предупредил своего юного помощника:

— Завтра пойдем на черный рынок.

— На какой черный рынок?

— Увидишь.

Пожалуй, удивительней рынка, чем в Гурьеве, едва ли сыщешь. Толпятся тут вроде бы без дела двадцать, от силы — тридцать человек, лузгают семечки и каким-то чутьем угадывают торговых партнеров. Рыбак с юнгой подошли к одному представительному мужчине. Рыбак тихо спросил.

— Икорки желаете?

— Не отказался бы, — сказал мужчина. — Сколько?

— Пуда три.

— По пятерке?

— Ладно, уговорил.

Условившись о встрече, разошлись. Юнга удивился:

— Но ведь на рыбе мы бы больше заработали. Мы ее вчера центнеров пять за борт выбросили.

— С рыбой хлопотно. Помню я тут полтонны икры загнал. Хороший купец попался.

— Пятьсот килограммов икры? — не поверил юнга.

И я, читатель, не поверил бы лихому браконьеру до приезда в Гурьев. Сейчас, конечно, там такого разбоя нет, а вот в ту пору — поверил. С работниками рыбоохраны мы плывем по Каспию. На пути — фелюга. Инспектор сказал:

— Куантаев рыбачит. Хитрюга — на редкость. Ну да и мы не лыком шиты.

Мы пошли на сближение.

— Добрый день, приятель!

— Браконьеров не встречал? — спросил инспектор.

— Не встречал. Перевелись, думаю, браконьеры.

Поговорили о том, о сем. Потом инспектор поинтересовался.

— Что в этой бочке, аксакал? Вода?

— Врать не буду. Икорки тут немного. Детишкам на хлебушек намазать.

— Разрешите взглянуть?

Взглянули. Ахнули. Взвесили. Снова ахнули. Подсчитали, что икры этой хватит на сто лет, и детишкам и внукам Куантаева, правнукам еще останется.

728 килограммов икры изъяли мы тогда у гражданина Куантаева! А рыбы на борту не нашли. Сколько тонн спустил ее потрошитель в море?!

Когда я рассказал эту историю одному из руководящих работников инспекции, он нахмурился.

— Ай-яй-яй, — сказал он. — Плохо работаете. Никакой проницательности.

Я ничего не понимал.

— У этого Куантаева, — продолжал руководящий собеседник, — в прошлый раз пятнадцать центнеров изъяли. И сейчас, если бы как следует поискали, не меньше нашли.

— А к суду его тогда не привлекали?

— Еще как привлекали. Три раза привлекали!

— Ну и что?

— Все бы хорошо, да суд не нашел в его действиях состава преступления.

Не мешкая я ринулся к зданию суда. По дороге дал в редакцию телеграмму: мол, задерживаюсь недели на две. Буду изучать уголовные дела на злостных браконьеров.

И вот я в суде. Получил разрешение. Сейчас мне принесут первую партию уголовных дел. Заходит секретарь.

Я спрашиваю:

— А дела, простите, не принесли?

— Принесла. — И положила передо мной три ученических тетрадки.

— Странно. Мне инспектор сказал, что за прошлый год задержано 1137 браконьеров.

— Точно. Но мы рассмотрели лишь три дела.

Делать нечего — читаю, что дали. Кстати, любопытные стенограммы: Давайте почитаем вместе.

Судья: Гражданин Чурин, вы обвиняетесь в злостном браконьерстве. На вас составлено 17 актов. Согласны вы с предъявленными обвинениями?

Чурин: Нет, не согласен. Меня задержали всего четырнадцать раз. В этой тетрадке все записано.

Суд прерывает заседание и удаляется на совещание. Судья оглашает решение: отправить дело на доследование. Еще одна стенограмма. Перед судом Михаил Котлов.

Судья: На протяжении многих лет вы, нигде не работая, занимались браконьерством.

Котлов: Занимался.

Судья: И дальше будете заниматься?

Котлов: Как сказать… Я ведь больше ничего не умею делать.

Суд штрафует Котлова на 200 рублей.

Котлов, говорят, даже расстроился… Перед уходом он объявил:

— Ну стоило ли из-за грошей в суд таскать, волокиту разводить? Хорошо, что я добрый. Приезжайте, граждане судьи, на уху!

Неожиданно для себя судья заинтересовался:

— Тройную?!

— Сообразим и тройную.

Говорят, что приглашение было принято. На следующий день судья посетил усадьбу Михаила Котлова на побережье Каспия. К его огорчению, хозяина дома не оказалось: браконьер отбыл на промысел.

Ну, а с третьей тетрадкой я познакомил читателей раньше. Речь идет о Куантаеве. В первый раз дело на него поступило два года назад. Но и по сей день работники следственных органов гадают: есть состав преступления в деяниях Куантаева или же его нет?..

Я знаю, читатель, ты, конечно, не ринешься в Гурьев, дабы поживиться дешевой икоркой. Да в общем-то и кончается масленица у браконьеров. Труднее икру и добывать стало, да и сбывать центнерами — проблема. Приумолкли малость каспийские пираты.

И все равно есть еще в Гурьеве черный рынок с черной икрой. Браконьеры по-прежнему продолжают свой промысел. И по-прежнему беспокойно шумят волны седого Каспия.

Близнецы

В арбитраже на лестнице встретились два юриста. Один представлял интересы фирмы, другой — дирекцию строящихся предприятий. Как и надлежит достойным соперникам, они представились друг другу.

— Примак, — поклонился представитель фабрики.

— Примак, — отозвался юрист дирекции.

Оба удивились. Смотрят — и лицом схожи. Пробуют дальше:

— Ладислав Янович?

— Ладислав Янович.

Оба заразительно смеются. Юрист фабрики хлопает себя по коленям.

— Ну и шутник ты, приятель! Может, ты еще скажешь, что тебя выгнали из прокуратуры?

— Точно. Как непригодного работника.

Лица у юристов вытягиваются. Потом один из них, который, видно, посмекалистей, воскликнул:

— О слепая Фемида! Да ведь мы с тобой такие близнецы, каких свет не видывал!

— Конечно, не видывал.

Но тут вмешалось зеркало. Оно сказало:

— Слушай, хапуга, перестань кривляться.

Примак растерянно оглянулся: он один стоял на лестнице и держал в руках две трудовые книжки.

Тревога

Начальник отдела уехал на совещание, и поэтому я спокойно читал «Аэропорт». Спокойно — это, конечно, так, к слову. Разве можно читать спокойно такую вещь?! В горле у меня пересохло, голова кружилась, а руки едва ли не в пыль растерли спичечный коробок. Хорошо, кто-то крикнул «обед», а то бы не знаю, что со мной было. Это ведь надо, чуть обед не прозевал.

Я вышел на улицу и все думал, взорвется ли бомба в самолете. Взорвется или нет?..

По-весеннему припекало солнце. Чирикали воробьи. А так все остальное — тихо. Взгляд мой нечаянно упал на угол родного здания, скользнул ниже, и тут я увидел черный чемоданчик. Обыкновенный черный чемоданчик, немного зашарпанный, с металлическими углами. Стоит, ну и пусть себе стоит — мне-то какое дело? То есть как… какое дело? Странно, что он здесь стоит? Пузатый, невзрачный чемоданишко. Я подошел поближе. И действительно, что он здесь стоит? У нас тут не камера хранения. Интересно…

Я наклонился над чемоданом. Вот была бы хохма, если бы я еще услышал тиканье часов… нет, вроде не тикает… Стоп! Как не тикает?.. Тикает, кажись… Тихо, правда… А вот сейчас громче. Точно, тикает. Да как же я раньше не услышал, что в чемодане идут часы?! А зачем часы в чемодане? Вот так штука! Да неужели у нас такое возможно?! Это в развитом-то обществе? Бред это, конечно… Бред-то бред, но почему часы тикают в чемодане, который стоит у самого угла здания, как раз под конструкторским бюро. Нет, это не чушь! Ишь, как хитро! Стоит себе чемодан, кто, мол, подумает, что в нем… мина… Конечно, мина! А иначе, с какой бы стати ему торчать под конструкторским бюро?!

— Эй, Петр Степаныч! Подождите! Тревогу объявите! Чтоб все из здания выматывались!

— Какую тревогу, Гулькин? Ты что, с ума сошел?! — сказал мне комендант здания.

— Объявляй, говорю, тревогу! — закричал я. — Не видишь, что ли, мина подложена.

— Где мина? Какая мина? — А сам смотрит на меня. И по глазам вижу, что он начинает мне верить. — А ты не шутишь. Гулькин?

Ну не дубина ли, наш комендант? Тут, можно сказать, вот-вот шандарахнет, а он про шутки какие-то. Я рассердился:

— Пошел к черту! Объявляй тревогу!

И тут мы в два голоса закричали:

— Тревога! Тревога! Всем выйти из здания!

Что тут поднялось! В пять минут здание опустело. Выволокли даже два сейфа с годовыми отчетами. Буфетчица, так та умудрилась унести ящик водки, которая в продаже не значилась.

Я приказал всем уйти на сто метров от здания и укрыться за забором. Оглашая улицы жутким воем, подкатили пожарные машины. Следом за ними саперная с солдатами. Я кратко доложил обстановку.

— Чемодан — вон тот черный — под конструкторским бюро. В чемодане мина. А может, бомба, я не разобрал.

Пожарники и саперы стали совещаться. И вдруг в этот самый момент из будочки, которая стояла в углу двора и на которой большими буквами было написано «туалет», выскочил паренек. Он бросился прямо к зданию.

— Куда?! Куда прешь?! — закричал я. — В укрытие! Бегом!

Паренек растерянно огляделся, потоптался на месте, потом вдруг схватил черный чемоданчик и что есть духу бросился в нашу сторону.

— Да ведь это наш Петька — сантехник, — сказал кто-то…

…До сих пор чуть не каждую ночь снится мне комендант-матерщинник.

Гость

В такую ночь, последнюю ночь старого года, не удивляются. Не удивились и этому — благообразному старичонке в дубленом полушубке, борода, как лопата, и с острыми глазками.

— Дед Мороз пришел! — захлопала в ладоши Лена Мокрецова.

Старичонка разом развеял иллюзии:

— И никакой я не Дед Мороз. Я из Совета пенсионеров.

— Все равно, милости просим!

— А я и спрашиваться особливо не буду, — скрипучим, как шаги на морозе, голосом объявил пришелец. — Я по поручению Совета.

Петя Дьякин, Боря Липов, Алла Мусягина, словом, весь ведущий отдел проектного института отобразил на лицах живейший интерес. А старик без суеты освободился от полушубка и, приглаженный, парадный, скромно сел на самый краешек дивана. Рядом поставил пузатый портфель.

— Я тихо, смирно посижу. А пластиночку иностранную, между прочим, прошу снять.

— Шутите, дедушка, — не поверил Петя Дьякин.

— И не думаю. Хоть и могу, но сейчас я при исполнении.

— Да что это за праздник без музыки?

Дед выдержал солидную паузу, обозрев напряженные лица, и с наслаждением объявил:

— Наш Совет и лично товарищ управдом предусмотрели это. Пожалуйте. — Он обеими руками нырнул в портфель и извлек пачку пластинок. Спокойно осведомился: — Разрешите, сам буду крутить!

Мелкими упругими шагами дед подкатил к радиоле, прибавил громкость и набросил на язычок свою пластинку. Мужественный голос с удовольствием запел:

«Ходили мы походами…»

Дед умиротворенно закрыл глаза. Институтская братия кисло улыбалась. Вдруг гость спохватился и достал из кармана клочок бумаги.

— Чуть не забыл, простите великодушно! — засуетился он. — Будем танцевать сегодня вальсы, водить хороводы, а вот всякие бяки-вуги не рекомендую. Начнем с вальса. Пра-а-шу! — И столько властности прозвучало в этом «пра-шу», что парни и девушки с готовностью сцепились парами и заскоблили по полу ногами. Не хватило пары одной Лене Мокрецовой, и дед расположился рядом.

— Это чей ухажер? — спросил он и бородой нацелился на Борю Липова. — Твой?! А почему он с белобрысой танцует, а не с тобой?.. Послушай, а не сын ли это Липова? Да что ты, мать честная? — оживился старик. — Какой статный парень! А в детстве-то, помню, ноги нараскоряку, весь в цыпках. А глаз-то, девушка, у него выправился? Мы все не могли понять, то ли бельмо, то ли еще чертовщина какая.

— Это у Бориса? — испуганно спросила Лена, косясь на ухажера.

— У него самого. Борька, ты что, сорванец, деда Порфирия и признавать не хочешь?!

— Здравствуйте, дедушка Порфирий, — угрюмо процедил Липов.

— Здравствуй, здравствуй… Ну что, от цыпок-то избавился? Покажи-ка свои голяшки.

— Дедушка Порфирий…

— Ну ладно, ладно. Это я шутейно. Я просто этим хочу сказать, что и я шутить мастер.

Одна пластинка сменяла другую. Честно сказать, кое-какие представляли прямо историческую ценность и соглашались издавать приличные звуки лишь тогда, когда дед усердно и очень ловко подгонял пластинку пальцем. Один из певцов стал повествовать про бродягу, которому крупно не повезло в жизни. Дед печально ссутулился. Он уперся своей бородой в грудь и поштучно три — пять слезинок спровадил на лацкан пиджака. Потом он вскинул голову.

— Танго. Разрешаю танцевать танго. Танцуйте, мать честная!

Но никто не внял этому призыву. Как на танцевальной площадке, все выстроились у стен и безразличными, отсутствующими глазами смотрели под ноги.

— Братцы, — робко воззвал Петя Дьякин. — Ведь этак старая перечница нам весь праздник испортит. Давайте хоть выпьем. Подумать только: Новый год шагает по Сибири.

— Долой тоску! Выпьем! Ура! Эх раз, еще раз…

За вспыхнувшим шумом сначала и не расслышали голоса деда Порфирия. Лишь когда старик шлепнул ладонью по столу, все угомонились.

— Кому сказал — тихо! — Он грозно повел глазами. — Не советую и еще раз не советую принимать спиртные напитки. Все слышали?

За столом зазвенела тишина. Всхрапнули и одиннадцать раз ударили часы, оповестили мир, что Новый год начал властвовать в Новосибирске.

— Хлопцы, а он не тово? — Петя многозначительно покрутил пальцем у виска.

— Я те дам тово! — прикрикнул дед. — Мне Совет пенсионеров и лично товарищ управдом…

— А я выпью и будь что будет! — голосом обреченного проговорил Боря и дрожащей рукой потянулся за бокалом.

— Стой! — приказал дед Порфирий. — Предупреждаю, делайте что хотите, а согласно инструкции в час ночи мы уедем на машине.

— По домам?! Тогда пейте, хлопцы!

— Нет, не по домам, — старик протестующе поднял руку. — Сначала поедем на медицинскую экспертизу, а потом, естественно, в вытрезвитель. Совет пенсионеров и лично товарищ управдом забронировали целую палату. А завтра кое-кому объявим принудительное лечение.

Вдруг Дьякин, предварительно щелкнув себя по лбу, штопором взвился над стулом.

— Братцы! — вскричал он. — Я знаю, что делать! Давайте шугнем отсюда этого старика.

— Правильно! Долой старика! — прокричал Липов, ничуть не заботясь, что дед Порфирий стоит рядом. Тут все умолкли, прикидывая, как лучше привести приговор в исполнение. А старик стоял, не трогаясь с места, и сокрушенно покачивал головой. Наконец сказал:

— Эх, молодо-зелено! — Он нарочито медленно достал из кармана милицейский свисток, подошел к окну и, издав трель на всю улицу, прошумел:

— Сержант, ты здесь?

— Так точно! — донеслось снизу…

Странно булькнув, Петя повалился на стул. Тактичный Боря Линов сказал «гы-гы» и пошел ставить пластинку пенсионного фонда.

Компания оживилась, когда длинная стрелка подтянулась к цифре двенадцать. Все встали со своих мест и, о чем-то посовещавшись, подошли к столу. Среди гробового молчания раскубрили «шампанское» и разлили по бокалам. Дед, придерживая на всякий случай у губ сирену, приблизился.

— Петя, — попросила Света, — ты тамада, скажи тост.

— Хорошо.

— Минуточку! — Поднятая длань старика призвала к вниманию. — Сейчас я зачитаю личное приветствие товарища управдома.

— У нас свой тамада, — в последний раз вспылил Петя, — и на фиг нам сдался ваш управдом.

Дед Порфирий будто и не слышал Дьякина. Он бережно расправил лист бумаги, приосанился и зычным голосом прочел: «Экземпляр нумер шестнадцать. Несекретно. Мое новогоднее приветствие. Товарищи квартиросъемщики! Вот и на наш квартал пришел Новый год. Здравствуйте ему! Первое, что вы должны сделать — это отставить в сторону бокалы и посмотреть, за все ли месяцы вы внесли квартирную плату. А впрочем, можете и не смотреть. Я и так знаю, что Клавдия Епишкина, Сергей Мухин — злостные задолжники. Новогодний стыд и срам вам, товарищи! И еще хочу предупредить. В Италии, например, есть диковинный обычай: в новогоднюю ночь эти самые итальянцы выбрасывают за окно старые вещи. Предупреждаю вас, товарищи, чтобы ни один человек не выбрасывал утиль на улицу. А то как мусорить, вас хоть в очередь ставь, а как убирать — палкой не выгонишь.

Хочу дать бесплатный совет, товарищи. Когда наступит Новый год, не кричите, ради бога, как полоумные, а тихо, желательно в мягкой обуви, подойдите к жене или мужу или еще к какому-нибудь квартиросъемщику и душевно, с теплотой в голосе, скажите:

„С Новым годом, с новым счастьем, спокойной ночи“.

Свое поздравление я хочу закончить словами: „Лучше один раз недогулять, чем потом целый год выглядывать из сатирической витрины“. Спокойной ночи, товарищи…»

В этот миг часы начали бить двенадцать.

— С Новым годом, друзья, с новым счастьем! — восторженно закричал Петя и опорожнил свой бокал.

Тут случилось невероятное. С последним ударом курантов старик… исчез. Испарился. Провалился в тартарары. Друзья удивленно переглянулись, а потом громко, радостно засмеялись. И сразу забыли о старике.

Вот какая произошла история в нашей компании. Впрочем, мало ли что может случиться в новогоднюю ночь? А сейчас посмотрите вокруг себя и убедитесь, что среди вас нет ни одного зануды.

Веселитесь на здоровье!

Спор в лаборатории

Я зашел в лабораторию. Мой друг Алик, а тут он, конечно, Альберт Николаевич, кивнул мне и, продолжая разговаривать, рукой указал на стул. Я сел. Посмотрел по сторонам: отличная лаборатория! Я, правда, мало что смыслю в приборах, но, судя по габаритам, великому множеству лампочек, стрелок, тумблеров и прочих финтифлюшек, лаборатория стоила бешеных денег. Я прислушался к разговору, пытаясь вникнуть в суть. Но куда мне до них! Как интеллигентно, как умно спорили ученые мужи!

— Ха-ха! — сказал собеседник Алика Турсун Максутович, — не для того ведь я защищался в Ленинграде, чтобы не решить столь чепуховой задачи.

— Турсун Максутович! — сказал Алик. — Но ведь надо учитывать психологию индивидуума. Позвольте, я подскажу решение.

— Я не возражаю. Но мне сдается, что в данной ситуации достаточно элементарной логики. Квадрат пять «г» мы не трогаем третью неделю, и я уверен, что наш коллега, товарищ Климов, учел это обстоятельство и не преминул им воспользоваться.

И тут я увидел товарища Климова. Сосредоточенный, руками поддерживает голову и почему-то упорно молчит.

А Алик продолжает спор:

— Помнится мне, Турсун Максутович, — излагает он, — неделю назад… Впрочем, минуточку, я все записал. — Алик достал тетрадь, бегло просмотрел записи: — Ага, нашел! Так вот, милейший Турсун Максутович, в прошлую пятницу по вашему предложению мы дали задание электронной машине и именно она нам подсказала, что в квадрате пять «г» — вакуум.

Так его, Алик! Молодец!

— Позвольте напомнить, Альберт Николаевич! — протестует Турсун Максутович, — что эрарэ гуманум эст.

— Да, я знаю, что человеку свойственно ошибаться.

— Именно это я и хотел сказать! Если я соглашусь с вашим решением, то мы вновь можем потерпеть фиаско. Я за то, Альберт Николаевич, чтобы сначала проверить квадрат семь «д».

— Ну неужели этот пустяковый вопрос мы будем выносить на ученый совет?

— Хорошо, Альберт Николаевич, допустим, что я соглашусь с вами. Но позволите ли вы мне потом обработать квадрат «д»?

И тут я услышал голос Климова:

— Коллеги, — сказал он, — скоро кончается рабочий день. Я, думаю, вам пора прийти к общему соглашению.

Алик твердо сказал.

— Итак, я за квадрат пять «г».

— Хорошо, я согласен.

Алик подобрался весь, как для прыжка, и громко объявил Климову:

— Мы решили 5!

Все затаили дыхание. Палец Климова лихорадочно забегал над листком бумаги. Потом он вскочил и радостно крикнул:

— Мимо.

Я подошел к столу Климова и заглянул в чертеж. Он мне показался до боли знакомым. И тут я вспомнил: этот четкий квадрат используется лишь для одной цели. Для игры в «Морской бой».

Грустная история

Это случилось в обычный теплый весенний день. Впрочем, нет. День как раз был необычный. День был праздничный, футбольный день. Самая сильная команда города, страшная, как тигр, «Барса-кельмес», принимала сегодня футболистов из другой республики. И если все будет хорошо, они, может быть, когда-нибудь выиграют. Кому не известно, что в такие дни случаются сотни забавных и грустных историй. Мы расскажем лишь об одной. Ну, а насколько она весела или печальна — судите сами.

Итак, представим себя зрителями. Представим, что мы с вами находимся в одном из отделов одного из учреждений в одном из городов.

Главный инженер сидит в отдельном кабинете. В другой комнате, как бы в преддверии, еще три занятых стола. Над головами таблички: «Старший инженер», «Простой инженер», «Вообще не инженер». «Вообще не инженер» — симпатичная модная девушка. Главный инженер смотрит на ручные часы, на стену, с которой бибикают сигналы точного времени.

— Опять отстали на три секунды. — Он манипулирует над своими часами, стенными, потом подходит к столу, нажимает кнопку. Сначала один звонок, потом два, потом три. Шесть звонков сразу — это значит аврал и всем необходимо явиться к главному инженеру.

Главный инженер поднялся из-за стола и объявил:

— Товарищи! Кровь из носа, а чтобы сегодня документацию подготовили. Работать будем часов до восьми. Это как минимум.

— Но ведь сегодня футбол, — встрял простой инженер, но безуспешно. Главный инженер хмуро продолжил:

— Если к завтрашнему дню не подготовим документацию, с меня снимут голову. А я, естественно, с вас сниму. Кому это не ясно?

— Но ведь сегодня…

— Разойдись!

И вот главный инженер остается один. Задумчиво ходит он по кабинету. Подходит к шторке, скрывающей громадные строительные секреты, распахивает ее. Но — увы! — это «Положение команд». «Барса-кельмес» — красными буквами. Главный инженер мечтательно закрывает глаза. И в это время в его голове как бы включаются кадры хроники. Звучит футбольный марш.

Счастливые, как Чипполино, барсакельмесовцы выбегают на поле. Они по очереди вскидывают руки и как бы клянутся, что на этот раз они все вместе, всем высокооплачиваемым коллективом, обязательно попадут по воротам. Стадион верит им и не верит, но ревет. Главный инженер открывает глаза, задергивает шторку, распахивает другую. Там таблица: «Физические данные футболистов». И снова в его голове кадры хроники и явственно звучит футбольный марш. Он бьет кулаком по столу.

— Не могу! Пора идти. Но как? — И тут его задумчивое лицо расцвечивает улыбка. Он быстро подходит к телефону, снимает трубку, пальцем нажимает на кнопку. Вбегает старший инженер. Главный инженер говорит в трубку:

— Ну какое может быть совещание? Мы тут все в мыле. Говорите, управляющий будет? Хорошо, буду непременно… Да, сейчас выезжаю. Беда прямо с этими совещаниями, — жалуется он Петру Кирилловичу. — Но ничего не поделаешь! Я поехал, командуйте тут без меня.

Петру Кирилловичу это явно не по нраву. Он почему-то волнуется:

— А я хотел отпроситься. У меня, понимаете ли…

— Кто-то в больнице?

— Правильно. Теща! — радостно продохнул Петр Кириллович.

— Вы мне бросьте эти штучки! Я вас насквозь вижу. У вашей тещи здоровье как у Жаботинского.

— Правильно! — не очень кстати поддакивает инженер.

— А вот как футбол, тут ее почему-то скручивает. — Главный инженер торопливо запихивает бумаги в дипломат и уходит.

Старший инженер устало пошел к своему столу и сел за чертежи. И сам не заметил, как вместо окон нарисовал футбольные мячи. Через плечо заглянул простой инженер и вздохнул:

— Оригинально получается. Может, вместо дверей две штанги поставить? И разрисовать, как зебру.

— Старо, скажут. Идите работать, Василий Анисимович!

Василий Анисимович загадочно улыбнулся, достал из кармана термометр и стал тереть его об лацкан пиджака.

Петр Кириллович поднялся со стула.

— Я хочу сказать, Василий Анисимович, что у меня теща в больнице и мне нужно…

— Вам нужно и мне нужно.

— Но у меня теща…

Василий Анисимович еще быстрее трет термометр.

— А у меня температура.

— А у тещи, наверное, сорок градусов.

Василий Анисимович смотрит на термометр.

— А у меня сорок один. Тру-ля-ля! Сорок два скоро будет. На футбол захотели, Петр Кириллович? Не выйдет!

Девушка оторвала голову от бумаг:

— Кто сказал, футбол? Сегодня, значит, футбол? И они опять в трусах играть будут? Прелесть какая! Кто бы знал, как я люблю футбол! Помню момент: бежит это наш футболист, по мячику стукнуть хочет, а навстречу ему из другой команды торпеда и тоже в трусах…

— А у меня теща…

— А я почти при смерти. Посмотрите на термометр. Тру-ля-ля…

Девушка раскраснелась от волнения.

— Да погодите вы! Слушайте дальше. И вот, значит, бежит он. Я ему хлопаю изо всех сил. А он таким неловким оказался. Подбежал к самым воротам, а торпеда, которая на воротах, к нему руки тянет: дескать, ты устал, давай мне, пожалуйста, мячик. И что вы думаете? Наш как ударил пинком по мячу, что даже в руки ему не попал. Как тут все закричат на него, на нашего, значит. Стыд-то какой! Люди в такую даль ехали, а он им гол.

Но — увы! — девушку не слушали. Старший и простой инженеры подали друг другу руки.

— Договорились?

— Договорились. Идем!

В дверях Петр Кириллович распорядился:

— Леночка, оставайтесь тут за старшего. Мы по больницам. Я к теще, а у Василия Анисимовича — температура…

Они исчезли. Но еще не успели затихнуть шаги, как Лена в миг спрятала работу в стол и подхватила сумочку.

— Ха! Нашли дурочку! — сказала она. Потом снова подошла к столу и хорошим почерком написала объявление: «Отдел закрыт на футбол».

От автора. Я хотел написать смешную концовку. Маялся почти месяц. Потом пошел на стадион. А там хоккей. Народу — уйма. Стадион облепили тысячи личных и государственных машин. А время-то рабочее. Грустно стало…

Спите спокойно, мужчины

Наконец я поставил три восклицательных знака, обозначив тем самым, что мой новый роман закончен. Устало откинувшись в кресле, я долго еще сквозь слезы видел мою несравненную Мадлен — главную героиню романа. Ни один образ, поверьте на слово, не удавался мне так полно и жизненно, как образ Мадлен. Она умна, изящна, современна, и она до последних восклицательных знаков с честью пронесла свое женское достоинство. Выгоняя на студеную улицу мужа, она простирает вперед руку и в неподражаемом экстазе заявляет:

— Я любила тебя, блудливый пес. И я выгоняю тебя, пес блудливый. Твое место не рядом со мной, на нашей семейной святыне — барнаульской кровати, а где-нибудь, чтоб ты знал, под забором. Цыц, блудливый пес!!!

На этом, как вы догадались, роман заканчивается. Я, не в силах совладать с переполнившим меня чувством, разбудил жену и предложил прочесть мою рукопись.

— Милый, — сказала она, — я ведь могла сделать это и завтра.

— Нет, — твердо стоял я на своем. — Ты прочти сейчас, а я лягу спать. Тем более ты получишь удовольствие.

— Смешно.

В душе, конечно, я побаивался, что стоит мне забраться под одеяло, как чтение романа на полуслове оборвется. Но я верил своей Мадлен. Я не сомневался, что она не отпустит мою жену до тех пор, пока не скажет своего гневного прощального «цыц». Так оно и случилось. Раза два или три я просыпался ночью и видел, как жена с пылающим взором дрожащими руками переворачивала страницы.

Я услышал, как она воскликнула: «Какая наглость! Сказал жене, что ушел ночевать к Рите, а сам всю ночь дулся в преферанс. Нет, каков плут!» Перед утром я ее застал верхом на стуле. Она рыдала.

Когда совсем рассвело, жена зашла в спальню и с упреком в голосе сказала:

— Ты, конечно, беззаботно спишь, и тебе нет дела до того, что саксаул еще не нарублен.

Я, пытаясь унять икоту, стал искать пенсне.

— Зачем саксаул? — пролепетал я. — Ведь у нас паровое отопление.

Жена ни с того ни с сего хлопнула себя рукой по лбу и кончиком языка попыталась достать нос. И тут я все понял. Образ Мадлен настолько обворожил мою жену, что она невольно стала подражать ей. И как это я не узнал этот выразительный жест Мадлен, когда она в трудных ситуациях ладошкой ударяет по своему челу, и, словно играючи, тянется языком к носу!

— Ах да, — вспомнила моя жена. — Я и забыла, что у нас паровое отопление. Но все равно ты бы мог выйти на перекресток и спросить, не надо ли кому-нибудь порубить дров.

— Да я кто, по-твоему, писатель или дровосек?! — вспылил я, набрасывая халат. Но в следующую секунду я взял себя в руки. Ведь такие ясные порывы души, забота о ближних свойственны Мадлен. Нет, вы представляете, какой фурор произведет мой роман, когда выйдет в свет миллионным тиражом! Люди с колунами в руках будут ловить друг друга на перекрестках и наперебой предлагать свои услуги. Я даже подумал, не изменить ли мне эту сцену и не сделать ли так, чтобы мой герой отказался от рубки дров и клал печи, а то ведь лесные массивы подвергнутся серьезной угрозе. И тут снова раздался характерный щелчок по лбу. На этот раз, правда, по моему. Я не удивился. Так Мадлен привлекала к себе внимание собеседников.

— Не забудь купить мне самоучитель игры на гармошке.

— Зачем? — ахнул я.

— Мне стыдно. Я прожила на свете тридцать два года и не умею играть «Камаринскую». Ведь это так редко встречается, чтобы женщина играла на двухрядке. Это ты во всем повинен.

— Ну, знаешь ли… — это стало меня раздражать. — Может, ты еще и в секцию мотогонщиков запишешься, как это сделала Мадлен?

— Нет, моя свистулька…

— О, господи!

— Нет, моя свистулька. Мадлен была молода и неопытна и поэтому она пошла к мотогонщикам. А я решила заняться парашютным спортом.

И столько печали прозвучало в ее голосе, что я понял — так может говорить лишь человек, решившийся на все. Я не сомневался, что скоро, очень скоро, ее до боли родной силуэт впишется в небесный пейзаж. Надо было что-то предпринимать. Притом срочно. В какую-то долю секунды передо мной, как в калейдоскопе, пролетело все житие Мадлен. Ведь, если жена войдет в этот образ, я безвозвратно погиб. Представьте себе: моя героиня обожает медвежью охоту, футбольную команду «Кайрат» и во время матча, подбадривая игроков, резво бегает рядом с судьей.

— Моя свистулька…

— Дорогая, зови меня как прежде: милый.

— Хорошо, милая свистулька. Занеси, пожалуйста, на работу мое заявление… Я не могу жить в отрыве от общественных организаций.

— Дорогая, мы взрослые люди. И пойми, слепое подражание героям книг попросту не вяжется со здравым рассудком. Какое тебе дело до Мадлен? Ведь у тебя своя семья, свои интересы…

— Ах, оставь! — Жена устало хлопнула себя по лбу и, естественно, языком потянулась к носу. — До сегодняшнего дня я жила, как в болоте, не зная, что в мире есть кружки самодеятельности и парашютная вышка.

Когда я, выскочив на улицу, громыхнул дверью, из пятнадцати квартир высунулось пятнадцать жильцов. «Что делать? Что делать?» — в тяжелом раздумье я долго бродил по улицам города. Я знал, я ничуть не сомневался, что еще ни одно перо на свете не оставляло после себя столь, простите, гениального романа. И образ Мадлен получился настолько жизненным, что все читательницы на какое-то время становятся великими артистками и, как губки, впитывают в себя черты характера моей героини. Я грустно улыбнулся. В Болгарии, в Англии, в Венесуэле добрые мужья приносят своим женам в подарок мою книгу. И на другой день из лексикона народов исчезают слова «муж», «супруга», «милый» и все это подменяется одним всеобъемлющим словом «свистулька». Жены из ружей всех калибров лупцуют медведей, прыгают с парашютами и занимаются штангой, создают гармошечные ансамбли и гоняют мужей валить лес. Ведь это страшнее любого потопа. И как жить тогда нам, мужьям?! Нет, тысячу раз нет! Я …уничтожу свою Мадлен!

Ты вот, очкарик, идущий мне навстречу, знаешь ли ты, что сейчас я иду домой спасать человечество. И тебя заодно, очкарик. Да-к помаши мне вслед рукой, подбодри меня напутственным словом. Молчишь? Впрочем, откуда тебе знать, что через несколько минут погибнет самое великое произведение в истории человечества. Прощай, Мадлен!

Я открыл дверь и решительно направился к столу. И — о ужас! — мой роман куда-то исчез. Не веря своим глазам, я перерыл всю квартиру. Пот градом катился с моего лица. Ныла спина. Я прилег на пол и вдруг услышал голос соседки. Гневным фальцетом, покрывая жалкий лепет мужа, она воскликнула:

— Я любила тебя, блудливый пес. И я прогоняю тебя. Цыц, каналья!!!

Вслед за этим по лестнице скатилось два или три чемодана. Я потерял сознание. Очнулся я к вечеру. Над постелью склонилась жена. Она сказала:

— Я дала твой роман почитать соседке. Она в восторге.

— Я з-знаю…

— Ну и отлично! Ты, моя свистулька, как придешь в себя, помой полы, а я пойду пыжей куплю.

…Сейчас мы живем вместе с соседом в Доме колхозника. Свою рукопись, а вместе с ней и несравненную Мадлен, я все-таки уничтожил. И я хочу сказать вам, если у вас дома все благополучно, благодарите меня… Я пошел на великую жертву. Словом, спите спокойно, мужчины.

Я сав юлбюл

Озарение пришло, как это всегда бывает, в самой неожиданной обстановке. Я стоял посреди улицы, на «островке безопасности», мимо меня проезжал милицейский мотоцикл. И вот, когда я посмотрел на мотоцикл, в голове у меня что-то щелкнуло (озарило, значит) и я, что есть мочи, закричал:

— Дуро!..

Вручая мне «штрафную» квитанцию, сержант сказал:

— Может, гражданин, вы и на самом деле открытие сделали, но врачу все-таки покажитесь, — Милиционер козырнул и укатил.

А я мял в руках квитанцию, улыбался и думал: это, наверное, первое открытие, за которое сам изобретатель заплатил государству рубль. Что я сделал открытие — в этом сомнения не было. И натолкнул меня на открытие симпатичный милицейский мотоцикл. На люльке у него было написано «оруд». А когда щелкнуло у меня в голове, я увидел это слово по-своему, наоборот: «дуро». Просто? Вот в этом-то и вся гениальность!

Почему, скажите, в последнее время появляются такие слабые, серые, пустые стихи? Отвечаю. Все рифмы заталдычены до такой степени, что поэту, как бы он ни крутился, нового ничего не придумать. Слова как бы «девальвировались», поизносились. И поэту сейчас — ни тпру, ни ну. Возьмем, к примеру, слово «любовь». Какие на эту «любовь» рифмы? Они давным-давно известны. Кровь, вновь, свекровь… И, пожалуй, все. И все эти «крови» и «свекрови» поэтами так затырканы, что и слушать-то их не хочется. По себе знаю. Я как-то в трамвае по дороге с работы сказал одной длинноногой блондинке: «Я вас люблю». И что, вы думаете, она мне ответила? «Пьянчуга ты, говорит, проклятый, а еще бороду отпустил». А вот теперь представьте, если бы я по-своему, по-новому, сказал той же самой длинноногой блондинке: «Я сав юлбюл». Чувствуете, сколько нежности, новизны в слове «юлбюл», как неожиданно и интимно складываются в этот момент губы.

И какой необычный простор для поэтов! Вместо набивших оскомину пустых слов: «утро», «звезда», «сердце», «любовь», «марс» — мы бы слышали загадочные и удивительные звуки: «Орту», «адзевз», «ецдрес», «юлбюл», «срам». И какие неожиданные рифмы находили бы поэты! Например, на слово «юлбюл». Кабул, Абдулл, надул…

Вот, собственно, в этом-то и заключается смысл моего удивительного открытия. Согласитесь, что за такое открытие и рубля не жалко. Надеюсь, что читатели поддержат меня, а самые талантливые из них углубят мое изобретение.

С уважением

ВЕЧАМЛОТ Г.

Факсимиле

Длинный, как пенал, кабинет. По ковру к массивному столу движется управляющий трестом Гаврил Мефодьевич Булкин. Следом, соблюдая дистанцию, трусит услужливый секретарь, числящийся по штатному расписанию бульдозеристом. Замыкает процессию стенографистка. Гаврил Мефодьевич усаживается в кресло, перебрасывает листок календаря и зычно объявляет:

— Итак, приступим к работе. Какие планы на сегодня?

Секретарь-бульдозерист распахивает книжку и читает:

— В девять пятнадцать изучение приказов главка, в десять тридцать составление наших приказов, в одиннадцать ноль-ноль совещание ИТР, в одиннадцать тридцать прием посетителей, в одиннадцать тридцать пять — посещение объектов…

— Ишь сколько натараторил! — удивился Гаврил Мефодьевич. — Для начала я хочу написать приказ. Где ручка? Я хочу проучить одного выскочку. Иду я вчера по коридору, а он как выскочит из отдела и головой прямо в солнечное сплетение. Как его фамилия?.. Ну он такой длинноногий, и вот с такими ушами.

Для наглядности Гаврил Мефодьевич растопырил руки у головы.

— Улыбкин.

— Вот я сейчас этому Улыбкину прочищу мозги. Где бумага?

— Не утруждайте себя, продиктуйте приказ стенографистке.

— А ведь верно. Хорошо, пишите: «За выскакивание из отдела без предупреждения…»

Секретарь-бульдозерист в такт словам кивая головой, но потом не согласился:

— Позвольте чуточку изменить формулировку. Будет лучше, если мы напишем: «За грубое поведение…»

— Согласен. Ну, а дальше сами напишите.

— Конечно, конечно… А какую меру наказания применим к Улыбкину?

Управляющий задумчиво побарабанил пальцами, чувствуя, как возрастает неприязнь к Улыбкину.

— Самую строгую. Ага, есть! Закрывать его на замок, чтобы до конца работы не прыгал на начальников. Что там у вас еще?

— Надо подписать отчеты.

— Давайте.

— Не утруждайте себя, Гаврил Мефодьевич, мы заказали факсимиле.

— А это что такое?

— Ваша подпись. Смотрите, как удобно.

Секретарь обошел стол, вынул из ящичка факсимиле, подул на него и пришлепнул к бумаге. С каким-то благоговением посмотрел на ясно пропечатанную подпись: Булкин.

— Ловко придумано, — похвалил управляющий. — А ну дай мне.

Он пришлепнул факсимиле к одному документу, другому, третьему.

— Ловко. Премию получишь.

И не обращая внимания на подчиненных, игриво стучал печаткой то по календарю, то по ладони, снова по календарю. Между делом спросил:

— Как мой доклад?

— Я написал его. Солидный доклад, посмотрите.

— А не забыл вставить, как мы шагнули по сравнению с прошлым годом?

Секретарь-бульдозерист изменился в лице.

— Гаврил Мефодьевич, — развел он руки. — Казните, забыл.

— Эх ты, голова садовая! А ну дай. Я вставлю. — И он решительно потянулся за ручкой.

— Нет-нет, Гаврил Мефодьевич! — ладонями защищая лист бумаги, запротестовал секретарь. — Моя вина, мне и исправлять.

— Ладно, уговорил. Идите, я вас потом вызову. Мне надо письмо сыну соорудить. Совсем от рук отбился, каналья. Опять деньги просит.

— Не беспокойтесь, Гаврил Мефодьевич. Продиктуйте письмо стенографистке.

— Стенографистке? Ну, хорошо. Удобно, черт возьми! Начнем. Дорогой сын! Ты просишь деньги на джинсы. А по-моему, тебе ремня не хватает. Вот я… Нет, тут надо своими словами, без стенографистки. Напишу после обеда. А сейчас идите. Вызовите мне кассира.

Секретарь-бульдозерист и стенографистка уходят. Управляющий потянулся в кресле, достал сигареты, с удовольствием закурил. И тут с ведомостью в руках появилась пожилая кассирша и с порога пропела:

— Здравствуйте, Гаврил Мефодьевич! А я с авансом.

— Здорово, казначей! Это ты кстати про аванс напомнила. Давай ведомость.

Булкин достал ручку, распатронил ее, чиркнул по календарю и недовольно поморщился:

— Чернила высохли.

— А вы мою возьмите.

Булкин взял ручку, примерился и вдруг задумался.

— Вот тут, Гаврил Мефодьевич, — подсказала кассирша. — Сумма прописью и роспись.

— Вижу.

Он решительно раздавил сигарету в пепельнице и снова занес ручку над ведомостью. С полминуты буравил глазами ведомость, потом скребанул по ней пером и оттолкнул кассирше.

Кассирша заглянула в листок и от удивления ойкнула.

— Гаврил Мефодьевич, — оглядываясь прошептала она, — вы тут крестик поставили. А надо сумму прописью и…

— А ты помалкивай! Сама прописью поставь. Ой, что же я делаю? — вдруг спохватился управляющий. — У меня ведь факсимиле есть.

Он подхватил печатку и звонко пришлепнул ее к бумаге.

— Видала подпись? — не без торжества спросил он.

— Красивая.

— То-то! Ну, а для других дел у меня стенографистка есть. Некогда нам писанину разводить. Отсчитывай!

В поликлинике

Дмитрий Щукин безусловно сегодня был в ударе. Вся их группа прямо животики надорвала от смеха. Бывает, что находит такое на компанию: палец покажи, а в ответ не смех студентов 21 группы 4 курса лечебного факультета, а ржанье конского эскадрона. Сами знаете, бывает такое.

Но больше всего Дмитрию Щукину нравился заразительный смех Ларисы Антоновой. Как засмеется — колокольчики вокруг затренькают. И сама вроде бы своих эмоций стесняется: ротик косыночкой прикрывает, а взгляд… Да какой там взгляд?! Не взгляд, а хирургическое вмешательство.

— Все, — окончательно решает Дмитрий Щукин. — Сегодня приглашаю Ларису в кафе, нет, лучше в кино. А там видно будет.

И в это самое время на весь коридор поликлиники, где 21 группа 4 курса лечебного факультета проходила практику, раздался до боли родной голос. Да уж куда роднее. То был голос брата Ванюшки, который приехал навестить его. Это, конечно, здорово, что брат приехал, но зачем орать на всю поликлинику, да еще со всеми этими деревенскими штучками-дрючками.

— Митяй, язви тя в душу! — Ванюшка широко распахнул объятья. — Да ты в этом халате вылитый ветеринар!

Сокурсники — они что: хохотнули и в сторону. А Дмитрию ведь надо авторитет держать. Он прокашлялся и спросил:

— Ты как меня нашел, Иван Федорович?

— А ну-ка еще раз, — будто не расслышал с первого раза, а потому наклонил ухо Ванюшка. Голос его был весьма недобрым, можно сказать, угрожающий голос.

— Я говорю, значит, Ванюшка, как разыскал меня?

— Вот теперь понял. Обыкновенно разыскал. Спросил в институте — сказали, здесь.

— Ну и хорошо, — заторопился Дмитрий. — Мы еще тут задержимся часика на полтора, а ты отдохни с дороги. Идем, я тебе ключ дам, он у меня в пальто, на вешалке. — И он потянул брата за рукав.

— Бывайте здоровы, хлопцы, — попрощался со всеми, помахав рукой, Иван Федорович. (Дмитрию показалось, что он помахал не рукой, а совковой лопатой.) — Коридоры-то как просеки: конца-края не видать, — уважительно отметил приезжий, когда они тронулись в путь. Чуть не у каждой двери он останавливался и неторопливо, даже нараспев, читал табличку на двери. А Дмитрий, сказать по совести, торопился спровадить брата: как бы какого конфуза не вышло.

— Орди-на-торская, — прочитал Иван Федорович очередную табличку и забеспокоился. — А что это за кабинет такой?

— Где? — поморщился Щукин-младший.

— Во, гляди! Орди-наторская.

— А, это! — легко отозвался Дмитрий, до конца еще не прогнавший свой шутливый настрой. — Ординаторская, брат, это где с покойников ордена снимают.

— Да вы что! Ополоумели тут в городе? — От возмущения Иван даже потерял дар речи. — Стоп! — остановил он сам себя и пристально посмотрел на Дмитрия. — Загибаешь ты что-то. У вас что, в орденах лечат?

— Нет, конечно, — решил не сдаваться Дмитрий. — Это для тех, кто попал в аварию или катастрофу.

— Ну это еще куда ни шло, — хоть с трудом, но согласился Щукин-старший.

С полкоридора они прошли молча. И спокойно бы дошли до гардероба, если бы не жадные глаза брата.

— Митяй, гляди! — В изумлений о замер у следующей таблички. — «Бокс» написано. Ха-ха-ха! Больница и бокс! Зайдем, посмотрим.

Дмитрий, можно сказать, первый раз за эту встречу улыбнулся.

— Ну и темный же ты, Ванюшка! — сказал он. — В жизни такой мудрый, рассудительный, авторитетный, а иногда посмотришь, как дитя. — И опять решил подтрунить над братом: — Правильно, здесь «бокс». А рядом посмотри какой кабинет? Правильно: «Ухо, горло, нос». Да-к вот тут сидит такой колун, что если он тебя в этом кабинете звезданет, то после этого твое лицо на ухо, горло и нос раскладываются.

— Врешь! — не поверил Иван, но от двери не отступил. Только решительности в лице прибавилось.

— Да шучу, шучу я, — размагнитил брата Дмитрий. — Бокс — это палата для больных.

— Ну и написали бы, что палата. Че зря людям голову морочить? — он подхватил брата под руку, и они пошли дальше. — А ты знаешь, Митяй, за всю свою жизнь я ни разу в поликлинике не был. Не веришь? Ей-богу! Хвалюсь я сейчас налево и направо: Митяй, мол, наш скоро доктором будет. А про себя думаю: «А на кой ляд это нужно?» Вот если бы ты заведовал запчастями — цены бы тебе в наших краях не было!.. Нельзя переучиться-то? — с робкой надеждой поинтересовался Иван.

— Нельзя, Ванюшка. Да я и не соглашусь ни за какие коврижки.

— И то дело! — одобрил старший брат и, скользнув взглядом по очередной табличке, прямо остолбенел у двери. — Митяй! — жалобно воззвал он, — неужели и от этого лечат?

— От чего, от этого? — не понял сначала Дмитрий.

— От стоматологии.

— Как это?

— Да ты что, не помнишь? На току работал Гришка-стоматолог. Не помнишь? Как же ты! Его за то прозвали, что он в один раз мог сто матов из себя выбросить. Неужто забыл?..

— Помню, помню.

— Ну и как же от этого лечат?

— Сначала в бокс заводят, ну, а потом, если не поможет, в милицию сдают.

— Хватит заливать-то, а то ученый больно. Ты толком объясни.

— Стоматологи — это зубные врачи. Уловил?

— Уловил.

Вот, наконец, и гардеробная. Дмитрий взял из пальто ключ, вручил его брату, объяснил как проехать, пожал руку…

— А все-таки, Митяй, я одну ошибочку засек.

— Какую?

— В слове ординаторская. Надо: орденаторская. — И он торжествующе посмотрел на младшего брата.

Укол

У Гали с утра было приподнятое настроение. Не просто хорошее, а приподнятое. Так бывает, когда что-то должно случиться. Галя в приметы не верила: ну, например, когда нос зачешется или ладошка. Смешно сказать, но есть и такие, которые в кошек верят. Перейдет киса дорогу, а ты стой, жди, чтобы кто-нибудь первым пересек кошачий маршрут. В общем, глупости это! А вот в приподнятое настроение Галя верила: сегодня случится необычное и обязательно приятное. Хотя, с другой стороны, что может произойти необычного и приятного у медсестры, которая на целые сутки уходит дежурить в инфекционное отделение?

Но так лили иначе, утречком Галя с особой тщательностью сделала прическу, самую малость подсинила веки и только для фона чуть-чуть оттенила алые губы черным карандашиком, а на щеке посадила аккуратную мушку-завлекалочку. Если бы Нинка ее увидела, то она бы сказала: «Ты сегодня, Галка, извини за выражение, как богиня».

По дороге на работу у Гали никаких происшествий не произошло, если не считать того, что какой-то двухметровый верзила чуть не наступил своими ластами на ее миниатюрную ножку. Таких надо по одному на дрезине возить, а не в общественном транспорте. Дылда несчастный!

И в отделении ничего сначала не произошло. Галя приняла дежурство, расписалась, где положено, посмотрела в тетрадочку, кому какие лекарства положены, кому уколы и… Подменная вдруг без всяких эмоций объявляет:

— Галя в третью палату артист поступил. Балакин его фамилия. Слыхала про такого?

У Гали сначала в глазах стало темно, а потом разноцветные фигуры заплясали. Вот оно, предчувствие!

— Балакин?! Евгений Балакин! Боже мой! Слыхала ли я про Балакина? А ты слыхала про Шаляпина, Смоктуновского?.. Вот кто такой для нашего Верхненужнинска Евгений Балакин!

— Если он такая ценность, — сказала подменная, — ты бы хоть спросила, что с ним?

— Что с ним? Что с Евгением Балакиным? — вскричала Галя.

— Пищевое отравление. Спит он сейчас. Ну я пошла. Счастливого тебе дежурства!

Евгений Балакин лежал в отдельной палате. Галя вся издергалась, пока, наконец, начался утренний обход и она могла совершенно законно присоединиться к дежурному врачу. Балакин и на больничной койке выглядел, извините за выражение, как бог, и Галя с трудом сдержала себя, чтобы не зааплодировать, как это всегда с ней бывало, когда на сцене появлялся верхненужнинский кумир.

— Как себя чувствуем, Евгений Васильевич? — ласково спросила врач, присаживаясь на табуретку у изголовья Балакина.

— Спасибо, отвратительно, — хмуро отозвалась знаменитость и на чем свет стала поносить артиста Кустовского, который накормил Балакина протухшей севрюгой. — Я ведь перед тем, как закусить ей, — брезгливо говорил Евгений Васильевич, — говорю ему: «Кустовский, воняет», а он меня успокаивает: мол, она вторую неделю воняет, а я, как видишь, жив-здоров. Вот и закусил.

— А как же Кустовский?

— Что ему сделается? Он может хоть декорациями закусывать, — не то позавидовал, не то осудил Балакин.

В этот момент взгляд Балакина почему-то задержался на лице Гали. Впрочем, ясно почему. В глазах Гали посверкивали слезы, рука, обхватившая лацканы халата, была так сильно сжата, что стала белее материи, да и во всей галиной позе было столько решимости, что гнусный отравитель Кустовский, обладай он хотя бы зачатками телепатических способностей, должен был в этот момент купить билет на ближайший рейс самолета.

— Это наша медицинская сестра, — откуда-то издалека услышала Галя голос врача. — Зовут ее Галина Александровна.

— Очень приятно, — некстати сказала Галя и едва не протянула ладошку.

— Можно, я буду звать вас Галей? — совсем как на сцене попросил Балакин и лизнул медсестру глазами.

— Можно.

— Я думаю, через недельку мы вас поднимем, — заверила врач Балакина и кивком головы подала знак медсестре, чтобы та сопровождала ее дальше.

Балакину в палату занесли телевизор, подключили телефон, и поэтому Галя и думать-то не думала, что она увидится с артистом раньше того часа, когда ей полагалось разносить лекарства. А тут вдруг — бац! — над входом в третью палату замигала сигнальная лампочка. Это значит — звали ее, дежурную медсестру. Галя мельком посмотрелась в зеркальце, поправила шапочку и направилась к палате.

— Вызывали, Евгений Васильевич?

— Да, Галочка. Скукота у вас тут.

— А телевизор?

— Хм, телевизор, — хмыкнул Балакин. — Прокрутил три программы, и такое впечатление, что все ветеринары перешли на работу в телевидение. Посидите со мной, а?

— Но я ведь на работе.

— Полчасика хотя бы.

— Хорошо, — согласилась Галя и присела на краешек табуретки.

— Мне кажется, Галочка, мы с вами где-то встречались, — проникновенным, очень хорошо поставленным голосом сказал Балакин.

— Ну что вы, Евгений Васильевич! — засмущалась Галя. — Какие могут быть встречи у принца и золушки.

Это вырвалось так неожиданно и, наверное, глупо, что Галя тут же ладошкой прикрыла рот.

— Ой, извините!

— А вы, Галочка, не лишены… — Чего Галочка не лишена, Балакин так и не сказал, но зато так грустно и задумчиво посмотрел на девушку, что та, не будь при исполнении обязанностей, взяла бы и… и… и… позволила бы себя поцеловать. Да! В щечку!

— Вы были на последней премьере?

— Два раза. И еще на репетиции.

— Вот откуда мне знакомо ваше лицо! Ну и как вы находите мою роль?

— Я в средине третьего акта плакала и в эпилоге, — тихо призналась Галя.

— Эх, слышал бы это Матрасевич! — кулаком в ладонь ударил Балакин, и в глазах его полыхнули стоп-сигналы. — Ну ничего! Галочка, вы теперь на премьерах будете сидеть рядом с главным режиссером. Я об этом позабочусь. И не стесняйтесь своих чувств, Галочка: плакать так плакать, а если смеяться, то так, чтобы Мефистофель позавидовал. Нет, Галочка, вы явно не лишены. Ну, а вам известно, юная моя поклонница, что меня приглашают в Москву, во МХАТ?

— Да, — кивнула головой Галя, — я слышала, что вы прямо в лицо всем артистам сказали, что вас из Москвы телеграммами замучили. И только чувство патриотизма… Не уезжайте, Евгений Васильевич!

Балакин забарабанил пальцами по одеялу, выдержал приличествующую просьбе паузу и сказал:

— Ну ладно, я подумаю…

Как в тумане Галя вспоминает те минуты, когда артист Балакин стал рассказывать о своей чудовищно нелегкой творческой судьбе. Распределение ролей, репетиции, прогоны, гастроли…

— Аплодисменты, цветы — все это фигня, Галочка. Потому что за каждым хлопком в ладоши, за каждым лепестком розы — моя испарина, пот, ни с чем не сравнимый творческий пот. Который час? — без перехода, встревоженно спросил Балакин.

И только этот будничный «который час» вывел Галю из оцепенения. Молитвенно сложенные руки безвольно опустились на колени.

— Пять минут первого, — ответила она.

— А мне на двенадцать укольчик прописан. Но, я думаю, пять минут не страшно.

— Конечно, не страшно.

— Ох, и не люблю я эти уколы! — поворачиваясь на живот, пожаловался артист Балакин и чуть-чуть приспустил больничные штаны. — Потом неделю сидишь, как на еже.

Галя принесла шприц, отломила головку у ампулы и сделала укол.

— Ой, что это на лопатку попало? — спросил Балакин.

Ну не скажет ведь Галя, что это ее слеза капнула ему на спину…

Совесть

Жил человек. Не знал ни горюшка, ни забот. Работал. Получал, какую положено, зарплату. Однажды он заметил, что его сосед Пал Палыч палец о палец не ударит, а живет припеваючи. Человек полюбопытствовал: как это так? Наверное, жулик ты, Пал Палыч?

Пал Палыч оглянулся, достал из кармана деньги и прошептал:

— Возьми и помалкивай.

Человек повертел в руках деньги, пообещал:

— Буду молчать.

— А я не буду! — услышал он голос.

— Кто ты?

— Совесть. Иди в милицию и все расскажи.

Человек думал-думал, а когда посчитал деньги, в милицию не пошел.

Совесть бесновалась всю ночь. Она бросала хозяина то в жар, то в холод — вскрикивала, больно стучала в грудь, словом, мучила. Чуть свет человек непечатно выругался и вернул деньги Пал Палычу:

— Совесть не позволяет.

— А ты ее заглуши.

— Как?

— Стопкой!

После пятой стопки Совесть и впрямь заглохла. А утром человек понял, что Совесть теперь ни за какие деньги не назовешь чистой.

И что удивительного! Чем рьянее человек помогал Пал Палычу, тем слабее был ее голос. А если Совесть порою и пробовала орать благим матом, человек ее — стопкой, стопкой, стопкой…

Впрочем, это случалось все реже и реже. Совесть — грязная, как сто чертей — сама приходила к человеку и требовала:

— Заглуши!

Человек наливал стопку, еще одну, еще… А потом, обнявшись и обливаясь слезами, они вспоминали доброе старое время, когда чистыми ходили, уважаемыми.

Вскоре Совесть куда-то запропастилась. Человек поискал ее, поискал, плюнул и сказал:

— Проживу без нее!

И вот ведь, что странно. Об этом все узнали. Потому что когда человек показывался на улице, люди останавливались и говорили своим спутникам:

— Это тот самый, что совесть потерял…

Самый дорогой подарок

Аксакал приехал в субботу, к вечеру. Машина с шашечками по бортам затормозила прямо у подъезда, и шофер сказал:

— Это здесь. С чемоданчиком помочь?

Старик не издал ни звука, распахнул дверцу и степенно, заложив правую руку за спину, направился к подъезду.

— Ишь, какой гордый! — удивился шофер, но тем не менее подхватил чемодан и засеменил следом за пассажиром.

На площадке третьего этажа старик костяшками пальцев постучал в ближайшую дверь. Дверь распахнулась, и перед аксакалом, вытирая фартуком руки, предстала миловидная женщина.

— Здравствуй, айналайн!

— Здравствуйте, ата, — женщина поклонилась. — Проходите, пожалуйста, в комнату.

— Алдан, к нам гость! — крикнула она.

— Здравствуй, сынок, — сказал старик и протянул руку.

Алдан почтительно пожал ее и посторонился, пропуская в комнату старика и шофера. Шофер поставил чемодан и сказал:

— Два шестьдесят.

Старик был на редкость немногословным. Когда Алдан предложил ему сесть за кухонный стол, гость поднял глаза и парень смутился.

— Извините, ата. — Алдан с кушетки сбросил на пол ковер, из кладовой извлек низенький столик, из подушек соорудил удобное сиденье и сказал:

— Сейчас будем пить чай.

Старик чуть поласковее посмотрел на Алдана и, покряхтывая, расположился у столика. Алдан бросился на кухню.

— Кто это? — спросил он у жены.

Бахыт удивленно воззрилась на Алдана.

— Я думала, это твой родственник, — ответила она и сразу предложила: — А ты спроси у него?

— У нас это не принято. Гость — самый дорогой человек, прими его и слушай, что он пожелает сказать.

— М-да… Он, наверное, из твоего аула. Неужели ты не помнишь?

— Мой аул стал райцентром. Откуда мне знать всех стариков?! Я думаю, кто-то из наших дал ему адрес. Значит, он родственник. Заложи мясо в кастрюлю, я пойду к гостю.

Аксакал, скрестив ноги, величественно возвышался над столиком.

— Сейчас будет чай, ата.

— Рахмет.

— Здоровы ли ваши дети, внуки?

— Рахмет.

— Наш аул сейчас, наверное, очень красивый?

— Красивый. — Старик прикрыл глаза, давая понять джигиту, что его расспросы утомительны.

Алдан тихо ретировался на кухню.

— Не старик, а монумент, — вздохнул он.

Потом они пили чай. Бахыт и Алдан, развлекая старика, рассказали о своей работе, о своих планах. Старик изредка кивал головой, мудрющими глазами посматривал на молодых хозяев и вдруг спросил:

— Почему я не вижу детей?

Бахыт ответила:

— Агай, у нас одна дочка, и сейчас она у моей мамы.

Старик долго выдерживал паузу, мало заботясь, что молчание тягостно, и наконец проговорил:

— У нас в ваши годы было восемь детей.

— Так тогда было другое время! — оживился Алдан и словно наткнулся на взгляд аксакала.

— Я хочу спать, — сказал старик.

Слово гостя — закон. Алдан хотел было вслед за кушеткой вынести на кухню и телевизор, но почему-то не решился. А спать было еще совсем рано.

— Как думаешь: надолго он? — спросила Бахыт.

— По-моему, пока у нас не будет восьми детей.

— Ойбой? — У Бахыт было не то настроение, чтобы оценить юмор мужа.

Ночь, в общем-то, прошла спокойно, если не считать, что в три часа гость снова пожелал чаю. И это было почти кстати, потому что Алдан выложил аксакалу план на воскресенье. Аксакал одобрил его одним словом: жаксы.

Это был удивительный день! Благодаря гостю, Алдан и Бахыт побывали в самых расчудесных уголках города: на такси «покорили» Медео, на канатной дороге — Кок-Тюбе и вконец ублажили старика, когда пообедали в белой юрте.

К дому подъехали в сумерки. Пока Алдан рассчитывался с шофером, гость и Бахыт скрылись в подъезде. Тут к такси подбежал Максут из соседнего дома.

— Привет, Алдан, — сказал он. — Машина освободилась?

— Что за спешка? — спросил Алдан.

— А! — Махнул рукой Максут, — вторые сутки родственника встречаю, а он как провалился. Телеграмма есть, а старика нету.

— Старика? — насторожился Алдан. — А ты его в лицо знаешь?

— В том-то и дело, что нет. Вчера приехал на вокзал, а там этих дедов, как в мечети. Может, в телеграмме напутали?

— Подожди, Максут. К нам вчера приехал один старик. Мы, честно говоря, его не ждали, но ты ведь знаешь наш обычай: самый дорогой подарок — гость. Может, это твой аксакал?

— А как я узнаю, что мой?

— Спроси его.

— Ты что, с ума сошел?! — вдруг взъярился Максут. — Разве у гостя спрашивают, зачем он приехал?

— Ну и что ты предлагаешь?

Максут поскреб пятерней затылок и сказал:

— Ладно, заберу старика.

Теперь задумался Алдан.

— А вдруг это мой аксакал? — вслух засомневался он.

— Но ты ведь его не ждал?

— А твои гости всегда по телеграммам приезжают? — Алдан сам подивился изяществу этой мысли.

— Нет, конечно. И все-таки, я думаю, это мой старик.

Алдан резко воспротивился:

— С чего ты взял? Ведь ты его и в глаза не видел. Теперь я уверен: это мой старик.

— А тогда куда мой девался?

— Откуда мне знать? Ищи!

— Нет, это мой старик. Давай его сюда!

— Не отдам. Он — мой.

— Нет, мой…

Долго еще будут препираться джигиты, и едва ли они установят истину. Оставим их, читатель. Аксакалу от этого не будет хуже. Так ведь?

Content

Геннадий Толмачев
РАДИ СМЕХА, ИЛИ КАНДИДАТ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ НАУК
Повести, юмористические рассказы, фельетоны

РАДИ СМЕХА, ИЛИ КАНДИДАТ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ НАУК Повесть

МАМИНА ДОЧКА Повесть

РАССКАЗЫ ФЕЛЬЕТОНЫ

Обвороженные старцы

Я — официант

Дело о поцелуе

Медвежья услуга

Здравствуйте, я ваша тетя!

Месть из колодца

В науку — через форточку

Катавасия

5:0 не в нашу пользу

Букет улыбок

Гуси-гуси, га-га-га

Браконьерская арифметика

Близнецы

Тревога

Гость

Спор в лаборатории

Грустная история

Спите спокойно, мужчины

Я сав юлбюл

Факсимиле

В поликлинике

Укол

Совесть

Самый дорогой подарок