Карина Демина

ЛОВЕЦ БАБОЧЕК

Глава 1

В которой происходит некое событие, нарушающее спокойное течение провинциального бытия

Не надо делать мне как лучше, верните мне как хорошо!

Глас вопиющего.

Когда в коробке из-под эклеров «Помандуръ» обнаружилась голова, Себастьян окончательно и бесповоротно осознал: день не удался.

Событие сие, весьма знаменательное, произошло в десять часов семнадцать минут утра, и свидетелем ему стала панна Гуржакова со своей осемнадцатилетней дочерью, а тако же извечная ее соперница, панна Белялинска, заявившаяся в воеводство сразу с двумя дочерями. А потому уже к вечеру и о коробке, и о голове, и о многих иных вещах, которых в действительности вовсе не было, знал уже весь город. К утру о происшествии написали в местной газете, именовавшейся гордо «Гласом правды», отчего-то в колонке советов панны Угрик, сразу после рецепта засолки бочковых огурцов…

…а к вечеру обнаружилось и тело.

В Хольме.

И было сие, как оказалось, весьма своевременно…

После, вспоминая события того злосчастного, а может, наоборот, счастливого — само собою не для головы — дня, Себастьян не мог отрешиться от ощущения, что его предупреждали. И пусть Провидение воздержалось от знаков явных, навроде грома небесного и огненных буковей, которые несколько бы разнообразили скучную серую обстановку рабочего кабинету, но избрало для предупреждения путь извилистый, усыпанный мелкими неприятностями, но внять его гласу следовало. С другой стороны, внимай или нет, но избежать головы и воспоследовавшего ее появлению разбирательства, Себастьян при всем своем желании не сумел бы.

Да и не было у него желания.

Что сказать, Гольчин — городок не то, чтоб маленький, да какой-то тихий, сонный, проникнутый особым духом уездного болота, которое столичному гостю было откровенно мелковато. И если в первые месяцы Себастьян забавлялся, возвращая — а почитай, возрождая — местное воеводство, что за годы под рукой предыдущего воеводы, отправленного сюда в почетную ссылку да по сему поводу предававшемуся печали и винопитию, вовсе захирело. И захиревшее, не желало подчиняться твердой Себастьяновой руке. Да и было то воеводство… так, два старших актора да пятеро младших, престарелый заскучавший ведьмак и штатный некромант, большую часть времени проводивший в опиумных грезах. И отправить бы его, этакого, в отставку, да только воеводству без некроманта вовсе неможно, а где его взять за те гроши, коии на содержание от казначейства положены?

Нет, с младших акторов Себастьян сонливость согнал.

Старших, мыслями пребывавших в почетной отставке, до которой оба дни считали, в сознание привел. Ведьмака вот трогать не стал, оно ни к чему, старый он аль нет, да оно себе дороже… а вот с некромантом договориться не вышло.

Даже макание в студеную воду и угроза вовсе силу запечатать не помогла.

Как и кляузы в столицу.

Кляузы читали. Пальцем грозили, требуя провести с некромантом воспитательную работу и так, чтобы оная работа возымела эффект в виде осознания пагубности опиумной страсти, а заодно уж обещали премию на целителя… правда, где взять такого целителя, который бы за этакую работу взялся, не говорили.

Ничего.

Себастьян пообвыкся.

Присиделся на воеводском месте.

Креслице прикупил, мягкое, с винною кожаной обивкой да золотыми гвоздиками, ибо без золотых гвоздиков воеводе невместно. Портрет государя, опять же, справил новый, ибо сие по обычаю положено, да и старый, положа руку на сердце, столь мухи засидели, что и понять неможно было, государь на нем намалеван, аль кто иной. А может, не мухи тому виной, но непризнанный гений местечкового живописца, подвизавшегося на малевании парадного портрету. Злые языки баили, что портретов подобных у него цельная мансарда намалевана, что при генеральских регалиях, что при иных парадах, главное, все они статей единых, солидных, и надобно лишь, когда нужда приходит, физию заказчикову изобразить. Врут ли, Себастьян не знал, но после четвертого портрету, поднесенного «во уважение» — и вправду, не взяткой же новому воеводу кланяться — призадумался, поелику были все портреты, что его собственный, что государев, что наследника, коий имел несчастие посетить Гольчин визитом, одинаково пафосны, полны позолоты и пурпура, а у государя, лик которого с истинным сходство имел весьма слабое, еще и корона возлежала. И держали ее две белых голубки.

— Сие есть аллегория божественной сути власти, — изрек творец, смахнувши верноподданническую слезу. — И миролюбивости нонешнего государя, пусть продлит Вотан годы счастливого его правления…

И вновь слезу смахнул.

Платочком.

Батистовым.

Платочек оный с вышитою в уголочке монограммой, призван был свидетельствовать о тонкости души пана Кругликова, а тако же о трепетности его натуры, которая пребывала в вечном поиске вдохновения и музы. Муза требовалась не лишь бы какая, но с солидным приданым, а заодно уж приятной наружности и легкого норову. Почему-то средь окрестных девиц, для которых пан Кругликов еще недавно являл собой воплощенную мечту идеального жениха, такой не находилось. То норов крутоват, если не у невесты, то у невестиной маменьки, то приданое для этакого норову маловато, то внешность такова, что никакое воображение не спасет… нет, пан Кругликов не торопился, выбирал… и вот довыбирался.

На нового воеводу, которому был представлен стараниями вдовой генеральши Гуржаковой — женщины в годах, норову боевитого и характеру зловредного — он глядел с тоской, осознавая, что ничего-то не способен противопоставить этакому… этакому…

Слова подходящего, чтобы воеводу нового описать, пан Кругликов не нашел, но дал себе зарок изобразить его истинную натуру, которая ноне скрывалась за аглицким шерстяным костюмом. Небось, на заказ шитый, ишь как сидит… и рубашка хороша батистовая, брусвяного колеру. И шейный платочек завязан с исключительною небрежностью. Туфли сияют, будто бы ступал воевода не по колдобинам, грязию залитым, но по воде, а то и по воздуху. Главное ж было не в туфлях, Вотан с ними, с туфлями, свои-то пан Кругликов вытер платочком, само собою, не батистовым, коий держал для особых моментов душевного взлету, но обыкновенным, тряпичным… нет, дело было в физии.

Лощеной.

Самодовольной.

В этакую физию бы плюнуть… и пан Кругликов осознал, что муза, покинувшая его еще в далекие студенческие годы, когда сменял он полет вдохновения на звонкую монету, которой платили за малеванных государей, вернулась. В тот же вечер, откланявшись поспешно к вящему удовольствию генеральши и ейной дочери, которая была в отличие от маменьки тиха и дебела, он возвернулся в мастерскую и, скинувши лиловый сюртук — художнику пристала некоторая эксцентричность — взялся за работу.

Он вдохновенно писал всю ночь.

И еще немного утром.

И утомленный, но беспредельно счастливый, уснул лишь в одиннадцатом часу. Мечта плюнуть в физию цельному князю была почти осуществлена, оставалось дождаться, когда оная физия, изображенная — тут бы и сам князь не стал отрицать очевидного — с немалым талантом, высохнет…

…после пан Кругликов не единожды встречал тайного врага своего — тайной это было прежде всего для самого Себастьяна — и убеждаясь, что оный враг нисколько не утратил статей, возвращался на мансарду, где, устраиваясь перед портретом, в выражениях витиеватых и изысканных хулил воеводу. Монологи сии, следовало признать, давали ему не только немалое успокоение, но и некое не совсем понятное, но все же приятное, пану Кругликову чувство собственной значимости…

Впрочем, в тот злосчастный день мысли пана Кругликова всецело занимала панночка Вересовская, особа не сказать, чтобы молодая — намедни исполнилось ей двадцать четыре годочка, что по меркам провинциальным для девицы незамужней было непозволительно много. К событию сему, для самой именинницы безрадостному, и был заказан парадный портрет. В процессе созидания оного — весьма длительном, ибо в кои-то веки решился пан Кругликов отступить от заведенного шаблону — и пришло осознание, что зрит он пред собой именно музу, коию столь безуспешно искал прежде.

Была панна Верескова мила, наружностью обладала приятственной, пусть и несколько портил оную выдающийся нос. Голос имела тихий, норов — незлобливый. А паче всего являлась она единственною сестрою весьма состоятельного купца, который… Впрочем, о брате она говорила нехотя, как и об обстоятельствах, приведших ее в Гольчин.

Пан Кругликов не настаивал. Мало ли у кого и какие тайны имеются. Он и сам-то…

— Вы с ним знакомы? — тихим голосом поинтересовалась как-то Агнешечка и покраснела премило. — С воеводой? О нем только и говорят… он такой…

Она запнулась.

А в груди пана Кругликова вскипел гнев.

До чего жизнь несправедлива! Живешь тут, живешь… годами обхаживаешь, что купчих, что генеральш, что иных особ владетельных, а значит, норову дурного и спеси неимоверное, ищешь себе партию подходящую.

И найдешь ведь.

И ухаживать начнешь — пан Кругликов уже и стихи собственного сочинения зачел, и букет преподнес цветов полевых, и даже обещался бесплатно миниатюру изобразить — но появится хлыщ столичный и все…

— Он вам нравится? — пан Кругликов замер, кисть в руке его дрожала, грозя попортить портрету, которая была почти уже закончена. И пожалуй, не считая того, тайного, о существовании которого пан Кругликов никому не рассказывал, оная портрета была лучшей, из написанных им в последние годы. На ней панночка Верескова гляделась юною и прозрачною, будто нимфея.

— Не знаю, — молвила она со вздохом. — Мне просто интересно… понимаете, я никуда не выхожу… даже к вам… я никому не говорила… просто вот… мы познакомились и… а о нем говорят… но…

— Вертопрах, — пан Кругликов почувствовал, как в груди его рождается огонь надежды. — Он несерьезен… и женщин не уважает.

— Да?

Глаза у Агнешки были темны, что омуты… ресницы длинны… и взгляд! О, сколь многое увидел пан Кругликов в этом взгляде.

— Я сам слышал, как говорил он, что местные девицы совсем стыд потеряли. Ни вдохнуть, ни выдохнуть…

Он решился и кисть отложил.

И сделал шаг.

Руку протянул дрожащую.

— В тот миг, когда узрел я вас, — слова слетели с губ, а сердце застучало быстро, безумно, — я осознал, что жил во тьме… и лишь с вами свет счастия возможен. Пусть я не князь…

Панна Верескова сложила ручки на пышной груди, стесненной поплиновым платьем.

— Пусть я не столь богат… не столь уж и знаменит, но я желаю составить вам счастье… будьте моею женой, Агнешка!

Так он именовал ее в мечтах, и произнесши имя вслух, вдруг поверил сам, что все отныне возможно. А она, подобрав пышные юбки, молвила:

— Вы… вы меня смущаете…

— Прошу… умоляю вас… не отвергайте страждущего… дайте хотя бы надежду малую… обещайте подумать…

— Мне нет нужды думать, — она ответила робкою улыбкой, которая преобразила нехорошее ее лицо, сделав Агнешку почти красивой. — Я знаю ответ… я согласна…

…пан Кругликов понял, что еще немного и он умрет от счастья.

И не ошибся.

Правда, умер он вовсе не от счастья…

…в тот самый день панна Гуржакова встала с ясным осознанием своей правоты. Впрочем, сие было для нее привычно, ибо ситуации, когда она, Аделия Гуржакова, урожденная Виршойт-Поневская, могла бы быть не права, она и представить не умела. Да, воображением ее Вотан обделил, зато одарил многими иными, куда более полезными качествами.

— Вставай, — велела она дочери, которую любила безмерно, хотя материнская любовь и не мешала ей видеть многие недостатки, а тако же прикладывать все усилия для устранения последних.

Недостатки не устранялись.

Дочь сопротивлялась, но вяло, вяло… вся-то она была вялая и ленивая, сонная, в батюшку пошла… тот тоже был мягкое беззубое натуры, и когда б не старания панны Гуржаковой, так бы и остался в младших чинах.

— Маменька, рано еще, — Гражина зевнула, широко и сладко, не подумавши рот прикрыть веером или хотя бы рукой.

— Солнце встало, — панна Гуржакова решительно раздвинула бархатные портьеры. — А у нас дело имеется.

Дочь сидела в перинах, что в мехах, позевывая и почесываясь. Вновь сетку не надела, а говорено ей было не раз, что сетка волосы бережет. Вона, внове спутались, а начни чесать — скулить станет, дескать, больно…

Дай волю, так и будет лежать до полудня.

В халате.

Точно, отцова кровь… и щеки его пухлые да розовые, от которых никак избавиться не выходит, чего уж панна Гуржакова ни делала: и на воду дочь сажала с овсянкою пустою, и уксус пить заставляла, и особый бальзам, для томности образу, купленный за два золотых по рекламе. Щеки оставались круглы и румяны. Подбородки числом три прикрывали короткую шею. Уши торчали, даже когда панна Гуржакова их специальными прищепочками к ленте крепила, одно с другим стягивая…

Нет, следовало признать, красавицею дочь не была.

Но это же не главное! И сама-то панна Гуржакова, признаться, не вышла статью, однако же данное обстоятельство не помешало ей жизнь свою устроить самым лучшим образом. А ныне она и для дочери постарается, раз уж та сама за себя стараться не желает.

Гражинку она умывала сама.

И чесала, не обращая внимания на всхлипы, только приговаривала:

— Надевай сетку… надевай…

— Она неудобная, — пискнула Гражина, когда матушка отложила в сторону гребень. — Путается.

— Зато лохматою ходить удобно, — возражений панна Гуржакова не терпела. — И потерпеть красоты ради… вот я в твои годы на косточках спала, чтоб волос кучерявился, тоже неудобно было… ничего, оно того стоило!

Она б и ныне на косточках спала, да только надобность в этой великой жертве отпала вместе с волосами, которые сначала истончились, сделались хрупкими, а после и коварнейшим образом поредели, проклюнув на макушке вовсе неподобающую генеральше лысину. Испробовав с полдюжины патентованных бальзамов, панна Гуржакова вынуждена была признать: прежний блеск и густоту волосы не обретут, а значит, надобен иной вариант.

И она его-таки отыскала.

— Маменька, — Гражина заныла, почуяв на пухлых боках своих тиски корсету.

Хорошего, за между прочим, корсету.

Из китового уса сделанного да по особому крою, чтоб не только живот убрать, но и в груди прибавить. Следовало признать, что и груди у Гражины было мало…

— Выдохни, — панна Гуржакова уперлась коленом в спину и изо всех сил потянула шнуры. Корсет затрещал, Гражина заныла, а панна Гуржакова вновь же осознала, что время-то уходит.

А ну как опередят.

Кто?

Да известно кто, небось, не одна Гражина в невестах ходит. Вона, у Белялинской ажно двое, и пусть старшенькая уже перестарком двадцати двух годочков от безысходности, не иначе, помолвилася с приказчиком батюшкиным, зато меньшой лишь семнадцатый пошел.

И собою Белялинска-младшая была хороша.

Личиком кругленька, бледна и томна. Глазья имела огромные, этакие и чернить для пущей глубины с выразительностью нужды нету… да и старшая, пусть помолвленная, но ведь еще не замужняя, долго ли при должном умении переиграть? А умения панне Белялинской было не занимать.

Хитра, подлюка.

Коварна.

И слово дала, что сделает дочку воеводшею… нет, не бывать тому!

И не иначе, как злость придала сил, потому как корсет захрустел, Гражинка охнула да и замерла с раскрытым ртом и талией в рюмочку.

— А теперь послушай меня, Гражина, — чехол платья панна Гуржакова натянула ловко и с пуговичками мелкими, в два ряда нашитыми, управилась весьма споро. — Вот что ты сделаешь…

…конечно, план панны Гуржаковой был рискован и слегка незаконен, но если все получится…

Получится.

Она решительнейшим образом отмахнулась от слабого голоса разума, который советовал не рисковать. Нет, она рискнет.

Ради счастья дочери.

Правда, та счастливой вовсе не выглядела, напротив, на лице ее, обычно спокойном, как затхлый пруд в полдень, появилось выражение величайшего удивления и даже ужаса…

— Мама, — голос Гражины был слаб, то ли от избытку эмоций, которых она старательно избегала, то ли от слишком тугого корсету. — Но…

— Слушай маму, — панна Гуржакова взбила кружево, которым был оторочен вырез. Не то, чтобы вырез этот был так велик, чтобы нуждаться в кружевной вуали, скорее уж следовало признать, что демонстрировать Гражине было нечего, а кружево… кружево и молодая девица — это так привычно. — Мама плохого не посоветует. И рот прикрой.

Гражина послушалась.

За свои восемнадцать лет она твердо усвоила: не надо спорить с мамой.

Панна Белялинска тоже проснулась на рассвете. Вообще следует сказать, что спала она в последнее время весьма дурно и причиной тому были вовсе не мигрени, на которые она привыкла ссылаться в обществе, как на болезнь приличную и даже присталую особе ее положения. Нет, мигрени мигренями, а бессонница…

Она повернулась к супругу, который спал на своей половине кровати, благо, та была достаточно широка. Калачиком свернулся. Одеяльцем укрылся. И сопит, такой отвратительно беззаботный. Этот невозможный человек даже причмокивал губами во сне. Этого ранимая душа панны Белялинской вынести не могла. И достав из-под кровати мухобойку, она с наслаждением шлепнула супруга по лысине.

— Что?!

Тот подскочил, смешной и нелепый в широкой ночной рубахе.

И колпак потерял.

И теперь седые бачки топорщились, один ус был выше другого, и вовсе походил пан Белялинский на взъерошенного дворового кота.

— Спишь? — спросила панна Белялинска и голос ее сорвался на шипение. — И совесть тебе не мешает?

— Сплю. Не мешает, — супруг протер глаза. — А тебе все неймется… я же сказал, надо просто немного подождать…

— Мы уже третий год ждем, — она сняла ночной чепец и пристроила его на мраморную голову государыни, подаренную ей панной Гуржаковой к юбилею. Не государыни, само собой, но панны Белялинской, которая в прошлым годе изволила отметить именины, о числе лет прожитых скромно умалчивая.

Голова раздражала своей мраморной никчемностью, но была все лучше парпоровой напольной вазы, подаренной за год до того.

— Тебе не кажется, что ожидание несколько затянулось? Скоро все узнают, — она тоненько всхлипнула. Некогда сам намек на слезы приводил пана Белялинского в ужас, а ужас заставлял исполнить любую прихоть прелестной Ганночки. Следует отметить, что пользовалась она этим не так и часто, в особых, так сказать, случаях.

Но и тех случаев, выходит, за двадцать лет браку набралось изрядно, а может, дело не в них, но в том, что за прошедшие годы пан Белялинский возмужал и очерствел душой, а потому лишь поморщился.

— Прекрати, Ганна…

Две слезинки покатились по щекам, но супруг лишь отвернулся.

Невозможный человек!

Ганна подошла к зеркалу.

Ах, годы пролетели, и куда подевалась смуглявая кокетка? В темных волосах седина блестит, и такая поганая, что красишь ее, красишь, а она все одно вылезает. И ладно волосы. Вон, в уголках глаз давно уж появились гусиные лапки морщин. Щеки чуть обвисли, наметился второй подбородок. Панна Белялинска разглядывала себя с неудовольствием отмечая и тени под глазами, и нездоровую бледность исключительно нервического происхождения. Этак со всеми заботами нонешними она и состарится до сроку! И в могилу сойдет.

Себя стало жаль неимоверно.

— Успокойся, — Феликс обнял.

Невысокий.

Полноватый.

Он и прежде-то гляделся не парою ей, и сам-то так думал, а она не спешила разубеждать, но напротив при всяком удобном случае подчеркивала, сколь много потеряла, на сей брак согласившись. Имя… звание… титул тятенькин… и все одно, что за титулом этим пустота. Имение тятенька заложил и перезаложил, а деньги спустил в вист…

— Скоро все станет, как прежде, — Феликс умел быть убедительным.

Он, начиная ухаживать, робел и краснел, сам шалея от собственной смелости… как же, купец… всего-то купец… и ладно бы из первой сотни, но нет, за душой — лавчонка и прожект смелый по тем временам. А она поверила…

Разглядела…

И согласилась, решивши, что уж лучше купец, чем тихое увядание в рассыпающемся доме. Надоело ей мерзнуть и есть запаренную сечку, которую вроде как для скота покупали, только скота не было… ах, она по сей день помнит вкус подгорелое пшенки, что маменька варила…

…никогда больше…

…что угодно, только не нищета…

— Мне обещали новый товар, — шепот Феликса спугнул тени.

…пыль в углах… слуг пришлось рассчитать, оставив лишь полуглухую старуху, которой идти было некуда, вот и согласилась за еду работать. Девочки жаловались поначалу, после привыкли помогать одна другой. Но в глазах их Ганне виделось знакомое…

…страх.

…если узнают… когда тятенька проигрался крупно, когда вынужден был продать все более-менее ценное в доме, а потом и сам дом, тогда-то все и переменилось. Исчезли маменькины приятельницы… и бонна… и горничная… и все-то люди, которых прежде было множество, и каждый норовил уважение выказать.

— Особый… дорогой… — Феликс убрал седеющую прядку и поцеловал шею. — Только…

— Незаконный?

Ей не было нужды слышать ответ. Сама понимала. Это прежде-то Феликс с Хольмом торговал. Один. Рисковый. Почти безумный, как полагали одни, не понимая, что это безумие приносит золото, а золото…

…шоколад.

…шубка соболья, которую он купил Ганне с первой крупной сделки…

…дом этот и все, что в доме…

И ведь не было ничего незаконного… травы, зелья… потом уж кое-что не совсем обычное, на любителя… нет, Ганна предпочитала не лезть в мужнины дела, довольствуясь лишь тем, что знала — эти дела выгодны. И кто мог предположить, что все настолько переменится?

И вот теперь…

— Это опасно, — не стал отрицать Феликс. — И я не дал еще согласия…

— Так дай!

Чего он медлит? Ждет, когда Ганна сама вынуждена будет взяться за ведро и тряпку? Полы дубовые грязью заросли, не говоря уже о коврах. Тех коврах, которые еще остались в доме.

— Ганнушка, — он отступил. — Я люблю и тебя, и девочек…

— Любишь? Тогда почему, — она подхватила метелку из перьев и ткнула ею в круглое лицо мужа, — почему я живу в такой нищете… мы живем…

Метелка упала с глухим стуком и покатилась по полу.

— Ты ведь обещал, помнишь? Что я не буду ни в чем нуждаться, что… а теперь вот…

— Мы можем продать дело, — Феликс руки убрал. — И этот дом. Зачем нам такой большой? Мария скоро выйдет замуж. Да и у Бавнуты поклонников хватает, думаю, в девках не засидится. А мы переедем.

— Куда?

Она с трудом удержала кривоватую усмешку.

Поклонники?

Сколькие останутся, узнав, что богатая невеста вовсе не так уж богата?

— Да хоть куда… главное, маленький домик для нас двоих… помнишь, как мы когда-то мечтали… а девочки будут наезжать…

Маленький домик?

О да, она прекрасно знает, что такое маленький домик с дрянной печью и земляным полом.

— Нет.

Никогда.

Ни за что!

Она помнит, как былые подруги матушки отворачивались, завидя ее в городе, а то и вовсе спешили исчезнуть, будто бы по каким-то своим важным делам, а на деле опасаясь, что она, некогда гордая княжна Вихтюкова, попросит о помощи…

…если и не попросит, то… несчастья заразны.

Нет, панна Белялинска скорее умрет, чем допустит повторения. И супруг, понимавший ее всегда — это свойство его удивляло — тихо произнес.

— Деньги обещают очень хорошие, но… то, что придется сделать… это не только незаконно, но и опасно… если меня поймают…

— Сделай так, чтобы не поймали, — Ганна не желала знать больше, потому как знание лишнее сделало бы ее соучастницей, да и вынудило бы принимать решение.

Вздох.

Тишина.

И рассвет за окошком брезжит. Окошко бы вымыть не мешало, но старуха отказывается. Она упряма и злоязыка, понимает, что и панне Белялинской деваться некуда, вот и позволяет себе больше, чем может позволить воспитанная прислуга.

— Чего ты боишься? — наконец, произнесла Ганна, присаживаясь на край постели.

Простыни льняные с вышивкой…

…простыни не продашь, верней, дают за них слишком мало…

— Ты же сам говорил, что все налажено, что… — она подняла треклятую метелку и постучала по резному столбику. С балдахина посыпался мелкий сор. — Или дело в этом мальчишке?

…конечно…

…прежний воевода был сонлив и леноват. Его если что и заботило, то псовая охота, до которой он был большим любителем. Он много пил и, выпивши, становился разговорчив сверхмеры. Все жаловался на жизнь несправедливую… Ганна слушала.

Она умела слушать и быть любезной.

Сочувствовать.

И просить о малых услугах. Да и просить нужды не было, все и так знали, что Белялинские с воеводою крепко дружны, а потому…

…и надо ж было случится такому…

Отставка.

Отъезд поспешный, больше бегство напоминающий. И этот мальчишка столичный, жизни не видавший, явился, будто мало им было неприятностей…

Панна Белялинска поморщилась.

Новый воевода ей не то, чтобы вовсе не по нраву был, но… не вовремя, Хельм его побери, до чего же не вовремя. И ладно, был бы он похож на прежнего, чтобы военный отставной, не шибко умен, зато на лесть падок, панна Белялинска уж нашла бы способ подружиться. Ан нет, этот скользок, что угорь, вроде бы и улыбается всем, и любезности из него сыплются, что горох из драного мешка, да только пустословие сие… взгляд холодный, оценивающий.

И норовом, сказывают, крут.

И хуже того, любопытен, вопросы задает опасные, лезет, куда не просят. Ему уж и так, и этак люди знающие намекали, что от лишнего любопытства случаются неприятности, а он не понимает будто бы…

— К нему просто надо найти подход, — Ганна провела пальцем по шелковой нити, на которой висел шелковый же мешочек. А уж что в оном мешочке лежала, об том она старалась не думать.

Раньше старалась.

А теперь от подумала и мысль ей пришлась по нраву: может получится…

Определенно.

— Подход… а лучше…

— Ганна! — Феликс нахмурился, но как-то не всерьез, значит, и сам о таком думал. Вот и славно… вот и хорошо…

— Нет, — она не собиралась терпеть возражения.

Да и разве желает худого?

Князь уже не так, чтобы и молод, но не женат. Почему? И нет ли за лоском его какого ущерба? А ее девочки хороши обе, любому составят счастье. И дела пошатнувшиеся поправить можно, ежели с умом… ежели заставить воеводу слушать родичей, а заставить несложно.

Щепотка серого порошка, даже не щепотка, а так, пара крупинок на конце клинка…

Слово, сказанное на том, другом языке, ныне запретном и по другую сторону границы… слово Ганна знала, все же, кроме темных волос да глаз черных, материных, досталась ей наследство особого свойства.

…пусть выбирает любую девочку…

…любит ее… и родичей новых… пусть забудет о дурном, а думает о том, об чем думать велено…

— Ганна, — Феликс тряхнул ее, заставивши выпустить заветный мешочек. — Не спеши. Он ведь не просто так, а под королевским благословением ходит. И защиту на него лучший ведьмак ставил…

— Где тот лучший ведьмак теперь? — Ганна скривила губы.

Надо было сразу…

А она, дурная, все боялась… чего? Силы своей, наследной? Той капля малая. Вот в девочках сила возродилась, и учить бы их… она и учила, по малости… вот матушка самой Ганны так и не сумела с этой силой сдюжить, только повторяла, что божьею милостью… какою милостью? Глядишь, когда б переступила разок через свои страхи…

…что страхи иные? Скоро придут за деньгами, и что Феликс отдаст?

…прошлый раз серебряною посудой откупился, но ее не осталось больше, как не осталось и подсвечников, и картин, и ковров драгоценных, не говоря уже о настоящих драгоценностях. Их первыми продали.

…а вот станет тестем воеводиным, тогда трижды подумают, прежде чем соваться.

…да и прижмет князь прочих охотников.

…он ведь неглуп, понимает, что все одно товар будет идти, так пусть уж через свои, ближние руки…

— Ганна…

— Пойду, — она усмехнулась ласково, провела рученькой по влажноватой мужниной щеке. — Девочек разбужу. Пора. Которая сумеет, той и княжною быть.

А он, ее муж, обещавший, что никогда-то она вновь не испытает нужды, не остановил.

Дочери, к счастью, поняли с полуслова.

— Мой разозлится, — сказала старшенькая задумчиво. Особо огорченною она не выглядела, да и со свадьбой не торопилась, верно, поутихла любовь. Или сам жених, почуявши, что не столь уж богата невеста, как мнилось ему, решил отступить?

— Пусть злится, — младшенькая потянулась. — Я за князя пойду… княжной стану…

— Ишь ты, хитрая, — старшая встала. — Еще не доросла ты до княжны…

— Зато ты переросла…

Ганна тихо вздохнула: на самом деле любили сестрицы одна другую, и стоит ей выйти, притворить дверь, как договорятся, кому из двух князь отойдет.

Вот и ладно.

Глава 2

Где утро неприятного дня лишь начинается

За каждым нервным тиком стоит чья-то увлекательная история.

Из записок пана Шмурова, известного познаньского душеведа, сделавшего изрядную карьеру на дамских слабостях.

Ночью пели петухи.

Нет, Себастьян знал, что петухам положено петь на рассвете, но местечковые, то ли близостью к Хольму взбудораженные, то ли просто по природе своей дурковатые, пели, когда им вздумается. И главное, квартировался-то он в чистой части города, где не принято было держать подворья с живностью, а вот поди ж ты…

Пели.

Заливались.

И разбудили панну Гжижмовску, хотя ж она на сон дурной никогда не жаловалась, а порой и похрапывать изволила так, что драгоценный ее хрусталь позвякивал.

— От ироды! — панна добавила пару слов покрепче.

Молодость ее прошла на границе, в сени папеньки-генерала, героя и воителя, а тако же его героических приятелей и люду попроще. Памятью о том остался альбом с потускневшими дагерротипическими карточками, пара сабель, привычка курить трубку и заковыристая ругань, которою панна делилась неохотно.

Переживши и папеньку, и супруга, и единственного сына, она осела в Гольчине, прикупивши небольшой дом. И хотя ж состояние ее позволяло существовать вполне безбедно, но одинокое житие панне Гжижмовской было непривычно и неприятно, оттого и развлекалась она, сдавая комнаты приезжим.

Себастьяну-то полагалось служебное жилье, но некою причудой канцелярии генеральские апартаменты на Беличьей слободке уже годочков десять как признаны были негодными и хитрым вывертом закона отошло в руки пана Пананченкова. Сия участь постигла еще с дюжину служебных квартирок, а единственная уцелевшая, не иначе как чудом, была столь тесна и темна, что обретаться в ней привольно было лишь тараканам, что оные и делали, размножившись в вовсе неприличных количествах. Нет, делу-то Себастьян ход дал, крепко подозревая, что до суда оно не дотянет, а коль и дотянет, то погрязнет в судейском мелком крючкотворстве. Однако чувство выполненного долга проблемы жилищное не решило.

— Спишь? — крикнула панна Гжижмовска из гостиной, которую держала за курительную комнату.

Она усаживалась в кресло-качалку, накидывала на колени одеяло из медвежьей шкуры и, доставши из цианьской шкатулки с драконами трубку, набивала ее крепким табаком-самосадом, коий выращивала в мраморных клумбах заместо азалий.

— Сплю, — откликнулся Себастьян.

Квартирная хозяйка всем-то его устраивала.

Была нелюбопытна или же грамотно притворялась нелюбопытною. Сплетничать не сплетничала. Готовила. Убиралась. И компанию составить могла, что за партией в шахматы, к которым пристрастилась, как и к табаку, в юные годы, что за бокалом коньяка. Но вот имелась у ней одна слабость: любовь к ночным разговорам. К счастью, приступы меланхолии случались редко, но уж коли случались…

— Гони свою шалаву… — обладала панна Гжижмовска густым сочным басом, и говорить тихо была не приучена. — Из дому… и вообще…

— Да что вы себе позволяете! — взвизгнула Ольгерда.

И Себастьян понял: ночь можно считать состоявшейся. А ведь до рассвета еще час почти. И после рассвета он бы поспал… был бы актором, точно поспал бы до полудня, а там кофию принявши, кликнул бы извозчика и отправился б в присутствие с ветерком. А там уж и присочинил бы для начальства историю малого житейского подвига…

Но воеводе опаздывать неможно.

Как он с других требовать станет, чтоб вовремя являлись, коль сам до полудня почивает? Нет, прежний-то воевода имел подобную привычку, и чем все закончилось? Квартиры распродали. В самом управлении разворовали все, что воровству подвластно. Бумагу для канцелярии и ту за свой счет покупать пришлось, не говоря уже о чернилах… кто бы знал, сколько чернил уходит… а еще крыша прохудилась, надобно ремонтировать, но денег на сие нет.

…покрытия ковровые сменить, а то вид у управления убогий донельзя.

…с мебелью придумать.

…окна подправить, пока лето, а то будет как прошлою зимой, когда Себастьян мало что не околел, до того из окон сквозило.

…а еще кляузники к девяти подойдут, тут и думать нечего. И опоздай он на минуточку, мигом об том сообщат. Впрочем, если и не опоздает, то все одно сообщат, как от прошлый раз, когда написали, что вид он имел не по праву горделивый, одет был вызывающе и хвостом мотал. Последнее — чистое вранье, хвост свой Себастьян ценил и берег…

Определенно, актором жить было проще.

— Себастьян, скажи ей! — Ольгерда села на кровати и, забравши одеяло, — а между прочим зябко уже, даром, что только вересень наступил, — закрутилась в него. Точнее сделала вид, что закрутилась, при том аккуратненько складочки расправила, чтоб подчеркнули оные точеную прелесть смуглого плечика. Ножку выставила.

Волосы взбила…

Красавица.

Но до чего скучна!

Ему ныне отчет полугодовой сводный писать, по раскрываемости и причинах, мешающих оную раскрываемость сделать полною, как сего требовало пятое предписание. Акт опять же о ревизии подвалов, где хранилище улик располагалось, но отчего-то плавно переросло во хранилище всякоего хлама… со Стешковского объяснительную стребовать в письменной форме, раз уж в устной он понять не способен, что актору королевскому нельзя в подштанниках на столе выплясывать. Нет, Себастьян понимал, что спор — дело такое, но все ж могли бы стол подобрать в харчевне простой, а они, ироды клятые, в «Золотую перепелку» поперлись…

В обеденный час.

…а обедала в «Перепелке» публика почтеннейшая, и теперь Себастьяну предстояло объяснить этой публике…

Голова заныла.

— Ты меня не слушаешь! — Ольгерда губки надула. — Тебе от меня одно надо!

— А то… — помимо трубного голоса панна Гжижмоская обладала на редкость тонким слухом. — С тебя помимо этого одного и взять-то больше нечего!

— Себастьян, скажи ей!

На личике Ольгерды проступили алые пятна. Нехорошо получается, но… Себастьян вздохнул и предложил:

— Давай, я извозчика вызову?

…к счастью, телефонный аппарат в доме панны Гжижмовской имелся, что, собственно говоря, и стало найглавнейшим аргументом в пользу выбора этой квартиры.

— Ты… — Ольгерда вскочила, позволив одеялу соскользнуть. Нагая, она была прекрасна, но ныне эта красота оставила Себастьян равнодушным. Мысленно он подбирал формулировки для развернутого ответа… — Ты меня не любишь…

В темных очах заблестели слезы.

— Не люблю, — вынужден был признать Себастьян.

— Что?!

— Что слышала, — отозвалась панна Гжижмовска. — Не любит он тебя.

Запахло табаком.

— Ты… ты вот так говоришь об этом?! — ресницы дрожали, щеки пылали, но было в этом пылании что-то такое, нарочитое, театральное.

— А как ему об этом говорить? — заскрипело старое кресло. — Не будь дурой, иди домой. Хоть выспишься…

Это предложение не лишено было здравого смысла, но Ольгерда и здравый смысл не слишком-то сочетались. И в голову Себастьяна полетела хрустальная пепельница, а следом за ней — тарелка с недоеденным виноградом…

…Ольгерда покинула дом с первыми лучами солнца.

— Зачем вы так? — Себастьян спустился.

Спать больше не хотелось. Да и не наспишься на мокрой кровати — Ольгерда вывернула на нее вазу с тюльпанами и на несчастных цветах еще попрыгала…

— Как? — панна Гжижмовска раскаяния явно не испытывала.

— Не знаю, — Себастьян вытащил из волос куриное перо.

Подушкам от Ольгерды тоже досталось.

— Как узнаешь, скажешь, — панна Гжижмовска указала на второй стул, рядом с махоньким кофейным столиком.

Серебряный поднос. Кофейник пузатый, прикрытый войлочным чехлом. Кофейная крохотная чашка из старого сервиза. Сливки. Сахар.

— Я решила, что тебе не лишним будет, — она порой проявляла удивительную догадливость. — А девку эту бросай, дурноватая и жадная.

Что Ольгерда невеликого ума, Себастьян и сам знал.

Жадная?

Обычная.

Звезда местечкового театра. Играла она в целом неплохо. И голос имела хороший. И не только голос. Мила. Воспитана…

— Избалована, — панна Гжижмовска тоже кофий жаловала, но себе варила особый, крепкий, дегтярный, щедро сдабривая перцем и корицей. Вкус выходил специфический. — Главная курица в местечковом-то курятнике, думает, что без нее никуда…

Себастьян присел.

Кофе был горяч и крепок, но в меру. Сливки — свежи, как и пресные булки, которые панна Гжижмовска щедро посыпала кунжутом. Желтоватое масло пустило слезу. Сыр доходил на теплом блюде. И Себастьян понял, что голоден.

— Ты ешь, ешь, — она глядела на него со снисходительностью, которая, впрочем, нисколько не задевала. — Она замуж за тебя решила выйти. Думает, ты побежишь мириться… побежишь?

И в этом была своя правда.

Роман с Ольгердой, вспыхнувший прошлым летом, длился и длился, и, пожалуй, был самым протяженным из всех, которые случались с Себастьяном. И не в любви тут дело.

Не было любви.

Сперва влюбленность, легкий дурман очарования, который вскоре развеялся. И не то, чтобы Себастьян вовсе разочаровался в ней, скорее уж осознал, что разрыв потребует сил, а поиск новой любовницы — времени, которого катастрофически не хватало. Да и что с новой?

Тот же дурман.

И разочарование, когда он проходит. И осознание, что эта женщина ничем не отличается от прочих. Снова обиды, снова истерики… нет, Ольгерда хотя бы была достаточно мудра, чтобы не навязываться. Встречи дважды в неделю.

Ужины в той же «Перепелке», ибо иных заведений приличного толка в городе не имелось.

Пролетка.

Подарок, который Ольгерда принимала с мягкой улыбкой. Цветы, постель… завтрак и панна Гжижмовска, встречавшая гостью насмешливым молчанием. Поцелуй на прощание… и снова пролетка… иногда привычная рутина дней разрывалась выходами в свет, который был рад Себастьяну, но радость эта не была обоюдной.

Тоска.

— Жениться тебе надо, — панна Гжижмовска держала крохотную кофейную чашку двумя пальцами.

— На Ольгерде?

— Вотан упаси! — скрипнуло кресло. И медвежья шкура съехала на пол, а панна Гжижмовска поплотней запахнула байковый халат с атласною отстрочкой.

— А на ком?

— Тебе решать. Найди кого, а то прилип к этой пиявке, будто приворожила.

— На меня привороты не действуют, — Себастьян поймал себя на том, что уже несколько минут он сосредоточенно намазывает маслом булку.

— Это просто никто всерьез за тебя не брался. А эта может и взяться, этой ума хватит… и денег… с той стороны всякое идет, — панна Гжижмовска поджала губы, демонстрируя крайнюю степень неодобрения нынешней либеральной политикой. Тоже вздумали, с Хольмом замиряться…

Она молчала.

Баюкала трубку, причудливую, с люлькой узкой и длинной, с изогнутым чубуком, покрытым мелкими узорами. Трубку полагалось ставить на спину костяного дракона, который тоже был стар, куда старше и пани Гжижмовской, и дома ее, и, быть может, самого города. В глазах дракона некогда сияли драгоценные камни, но людская жадность ослепила, а неуклюжесть — лишила куцего крыла, оставив одно, бесполезное.

— До меня дошли нехорошие слухи, — панна Гжижмовска поморщилась. Все же как дочь военного, полицейское ведомство она не одобряла, но и о долге перед обществом помнила. — Твоя Ольгерда не просто так крутится. С тебя она почти ничего не берет.

— А что должна?

Разговор свернул не туда. Неприятная тема.

— Что должна… помнится, до тебя у нее в полюбовниках Чиченков ходил… он ей режиссера и прикупил, когда старая прима отказалась место уступать. А заодно коляску справил, гарнитуру бриллиантовую… шубу… про шубу не знаю, но с театром он ей помог. Тогда-то половину труппы уволили. Набрали новых, поплоше, чтоб игрой своей Ольгерде не заминали…

Себастьян молчал.

Ел булку.

С маслом. Масло, если верить местной газете, где печатались мудрые советы на все случаи жизни, зело от язвенной болезни помогает. А то в последнее время как-то оно… не так стало. Еще не болит, но вот ноет, подсасывает, упреждая, что до язвы уж недалече осталось.

— Она и от прочих знаки внимания принимать горазда. Не о цветах говорю… ей цветы корзинами слали, а ты букетики таскаешь. Браслетку поднес, это хорошо, но таких браслеток ей горы подносили… неужто ничего не требует?

— Намекает, — признался Себастьян, пальцы облизывая.

— А ты намеков не понимаешь. Хорошая позиция, тактически грамотная… стратегически… если она тебе не нужна, тоже сойдет…

Себастьян кивнул.

Не нужна.

Наверное.

— А вот ты ей, если до сих пор на кого пощедрей не сменяла, нужен. И вот раньше-то я думала, что Олечка наша в княжны метит… и ладно бы, ты, небось, не такой дурак, чтобы жениться.

Себастьян вновь кивнул: жениться он не планирует.

В принципе.

— Вот… то теперь… если она не сама к тебе интерес проявляет, значит, попросили, а если попросили, то не зря… — панна Гжижмовска постучала пальцем по люльке. Ногти ее от табака пожелтели, стали плотны, но данное обстоятельство почтенную вдову нисколько не печалило. — Потому будь осторожен, Себастьянушка… будь очень осторожен.

Будет.

Куда он денется.

…а с утреца дождь зарядил, и главное такой мелкий, мерзостный, не оставляющий ни малейшей надежды на солнце. Пролетка дребезжала. Возница, закрутившийся в провощенный плащ, матюкался, но как-то скучно, без огонька. Город был сер и уныл. По мостовым расплывались лужи, каменные стены дышали сыростью и даже зелень местечковых каштанов, которые только-только тронула осенняя ржа, казалась какою-то тусклою.

Надобно бы мотор перегнать. Братец предлагал, и Себастьян был бы не против, все сподручней, чем извозчиков мучить, да вот куда его ставить? В доме панны Гуржаковой конюшни нету, а съезжать из-за такой малости… нет, пожалуй, к подобным переменам в жизни Себастьян готов не был.

Хватит ему уже перемен.

Извозчик, словно издеваясь, остановился аккурат посередине огромное лужи, которая хоть и была неглубока, но всяко для лаковых штиблет неполезна.

— Ты бы отогнал подальше, — Себастьян раскрыл зонт, в который тут же вцепился ветер. А ведь тихо было, вон, клены-стражи в лаково-алом убранстве стояли бездвижно, ни листочка на них не шелохнулось. И поди ж ты, ветер.

Толкнул.

Потянул, выкрутил из руки тяжелый зонт. Опрокинул в лужу и погнал, будто парусник предивный.

— Твою ж… за ногу, — Себастьян прикусил язык.

Это акторам матюкаться дозволено, с них спрос невелик, а про воеводу сразу скажут, что вовсе страх потерял и на язык невоздержан. Появилась трусливая мыслишка подать-таки в отставку.

А что… не его это… воеводство… кабинет… креслице с гвоздиками этими золотыми, портрет государев чистый, мухам на радость… и ленты для них же вешаные, медовые…

Бумаги.

Отчеты.

Доклады… тошно… до того тошно, что хоть удавись. Но куда идти, если не в воеводы? Не в светское же ж общество возвращаться. Сожрут-с и не подавятся. Нет… уходить — не вариант… это все хандра осенняя и петухи, чтоб их всех да на бульоны…

Себастьян подхватил зонт, отряхнул его от воды и грязи.

С натугой открыл скрипучую дверь, в который раз давши себе зарок оную сменить. Купцы давече намекали на некое вспомоществление, а Себастьян намек не услышал. Может, зазря? Может, неспроста Евстафий Елисеевич время от времени хаживал на обеды? После тех-то обедов, глядишь, и появлялись в Познаньском управлении всякие-разные штуки, навроде дубовых перил к старой лестнице…

Дверь захлопнулась с тяжелым глухим стуком.

И в спину ударила.

Пружина зазвенела. А тяжеленные часы, механизм которых давно уж сбой дал, встретили воеводу протяжным заунывным боем.

— Опаздывать изволите, — с дубовой лавки поднялся пан Мимиров.

Вот же ж… а Себастьян уж понадеялся, что слег главный местный кляузник. Ан нет, правду говорят, что иных и болезнь не берет.

— Вовремя, — раскланиваться с паном Мимировым желания не было. И тот, уловивши настрой Себастьянов — а чутьем пан Мимиров обладал преотменнейшим — встрепенулся…

— Где ж вовремя? Где вовремя? — он говорил тонким детским голосочком, который никак не вязался с объемною его фигурой. И фигура оная пришла в движение. Мелко затряслись три подбородка, подпертых белоснежным воротничком. Дернулся кончик длинного носу. Пухлые пальчики ущипнули ухо, которое от этакого обращения запунцовело. — Уже девять! А вы еще тут!

— Я уже тут, — Себастьян испытал преогромное желание треснуть пана Мимирова зонтом.

Останавливало лишь то, что зонтом до смерти не прибьешь, а надо бы, чтоб без шансу… оглянувшись на дежурного, взгляд которого привычно остекленел — значит, ждал пан Мимиров долго — Себастьян подавил и желание, и вздох.

— Здесь! Но не там, — пан Мимиров указал пальцем на потолок.

А вот его бы побелить не мешало. И вообще в порядок привести, ибо поползли по потолку серые пятна сырости, штукатурка набрякла. В прошлым-то годе кусок ее на самую макушку пана Мимирова плюхнулся… ох и крику-то было.

Сначала крику.

После кляуз.

Объяснений… экспертиз, которые подтверждали, что Себастьян не злоумышлял убийства путем обрушения штукатурки на жизненно важный орган человека. Судебное заседание, вновь же. И преисполненный тихого смирения взгляд судии, который, вынеся решение вполне законное и разумное, вызвал на свою персону новый поток кляуз.

— На небеса мне еще рано, — пробормотал Себастьян.

— Все шутить изволите? — с того заседания пан Мимиров не то, чтобы подобрел, скорее осознал, что в кои-то веки воевода местечковый суду не боится, а потому решил измором брать, не иначе. — Вам еще до кабинета дойти надобно. Переоблачиться…

Он загибал пальчики, семеня за Себастьяном, перечисляя все те мелкие дела, на которые Себастьян потратит свое, честными налогоплательщиками оплаченное, время…

Раздражение росло.

А лицезрение добропорядочной горожанки панны Гуржаковой с дочерью, коию оная панна придерживала за локоток, не поспособствовало возвращению спокойствия.

— Себастьянушка, доброго утречка, — пропела панна Гуржакова на редкость сладким голосочком. Дочка ее, потупивши очи, пробормотала не то приветствие, не то проклятие.

Сегодня она выглядела особенно заморенной.

— Доброго… ко мне?

— И чего это к вам в служебное, заметьте, время девицы всякие являются? — брюзгливо поинтересовался Мимиров, окидывая панну Гуржакову настороженным взором. Впрочем, та, если кого и боялась, то точно не Мимирова.

— А что, нельзя? — поинтересовалась она, и в медвяном ее голосочке проскользнули опасные скрипучие ноты.

Отчет… отчет, еще недавно представлявшийся занятием найскучнейшим, вдруг обрел некую тайную привлекательность. А что, тихие бумаги, сиди, перекладывай, пересчитывай количество краж, разделяючи на карманные и квартирные… ограбления же… убийства, которые случались-таки, но большею частью по пьяному куражу…

— Вы по делу? — устало поинтересовался Себастьян.

— Конечно, — панна Гуржакова замахнулась на Мимирова ридикюлем. — А вы обождите…

— Я уже ждал!

Тот, не привычный к подобному обхождению, засопел. А оттопыренные округлые ушки раскраснелись.

— Ничего страшного, подождете еще, — отрезала панна Гуржакова. — И вообще, в приличном обществе дам принято пропускать вперед…

И ткнула зонтом в обширное брюшко Мимирова. Зонт был дамским, кружевным, но в руках генеральши гляделся оружием грозным. А может, сам ее вид, решительный весьма и явное, читавшееся в каждой резкой черте лица желание поскандалить, впечатлили Мимирова, заставив отступить.

Себастьян меж тем отворил дверь.

Распахнул.

Поморщился: на столе стояла белая коробка, перевязанная шелковой лентой. Коробка была высока, узорчата, а пышный алый бант не оставлял ни малейшего шанса, что оная коробка не привлечет внимания Мимирова. И тот, разом забывши про панну Гуржакову, проскользнул в кабинет.

От, лихо… поперед Себастьяна, от этакой наглости слегка онемевшего.

— Значит, подношения принимаете? — поинтересовался Мимиров, ткнув в коробку мизинчиком.

— Нет, — Себастьян дал мысленное обещание отыскать доброхота, который этакий подарочек ему оставил и лично объяснить, отчего новое начальство сюрприз не оценило.

— Как же… как же… — Мимиров дернул носом. — Сперва пирожные… потом коньячки… а там уж и конвертики… будьте уверены, я молчать не стану.

Вот в этом Себастьян совершенно не сомневался.

Сегодня же напишет кляузу в Познаньск. И про коробку злосчастную. И про коньячки придуманные. И про конвертики… хоть и вправду бери, чтоб не так обидно было.

— Вотан милосердный, — панна Гуржакова ткнула кляузника острым локоточком в бок, — да что вы за глупости тут вещаете! За между прочим, наш воевода честнейший человек.

— Не человек, — на сей счет у пана Мимирова имелось собственное мнение.

— Человек!

А вот панна Гуржакова оказалась не способна к восприятию каких-то там мнений, которые имеют наглость отличаться от ее собственного.

Дочка ее, просочившаяся в кабинет, воззарилась на Себастьяна. Смотрела она печально, обреченно даже, и он не выдержавши, взгляд отвел.

— Деточка, — панна Гуржакова опомнилась и, подхвативши дочь под локоток, подтянула ее к Себастьяну, подтолкнула и с такою силой, что девица едва не упала. Верней, упала бы, не подхвати ее Себастьян. — У тебя же дело к воеводе…

У бедняжки дернулся левый глаз.

А у Себастьяна правый.

— Какое дело? — мигом поинтересовался пан Мимиров, тронувши бант пальчиком.

— Личное! — ответила генеральша, гневно блеснув очами.

— Личные дела надобно решать во внеслужебное время…

— Вотана ради! Не будьте вы таким занудой… и вообще, дело личное, но и служебное… — панна Гуржакова не намерена была отступать и, подхвативши кляузника под локоток, потащила его к двери. Тот сопротивлялся, пыхтел, но при всей объемности телес своих он оказался куда как слабей панны Гуржаковой, которая была полна решимости.

Увы, у Провидения были собственные планы.

— Доброго утра, — пропели от двери.

И Себастьян обреченно закрыл глаза.

Уволится.

Все одно контракт истек, а новый он подписал обычным, без крови… и если так, то приказать ему не смогут…

— А мы вот ехали мимо… — панна Белялинска вплыла в кабинет, в котором и без того стало тесно.

— А у вас тут светская жизнь кипит-прямо, — предовольным тоном произнес пан Мимиров, высвобождаясь из цепких рук генеральши.

— И ехали бы… — недовольно произнесла последняя, окидывая извечную соперницу свою ревнивым взглядом. А следовало признать, что панна Белялинска, несмотря на годы свои, была чудо до чего хороша. Что уж о дочерях говорить.

Младшая была смугла и темноволоса, не по-женски высока, что, впрочем, нисколько ее не портило. Она держалась свободно, да ко всему сама над собою подшучивала, что, дескать, с таким ростом и без того невеликий выбор женихов вовсе перестает быть выбором. Старшая же, напротив, была невысока, светловолоса и несколько полновата той сдобной полнотой, которая делает женщин уютными.

— Нам подумалось, что вы, должно быть, голодны… — в руках старшая держала коробку, перевязанную, к счастью, не лентой, но обычной бечевкой. — А наша кухарка ныне сготовила просто потрясающие кренделя.

— Кренделя… — с выражением произнес пан Мимиров.

— Кренделя, — повторила панна Гуржакова, устремив на соперницу взгляд, не обещающий ничего хорошего. Впрочем, взглядом панну Белялинску было не испугать. Она ответила мягкою улыбкой.

— Нам стоит позаботиться о том, кто заботится обо всем городе… или вы не согласны?

Пан Мимиров согласен не был.

Он выглядел невероятно довольным, верно, получивши больше, чем желал. А Себастьян представил поток кляуз, который ныне же потечет в Познаньск. К мздоимству, и думать нечего, добавится распутное поведение, безответственность, использование служебного положения в личных целях, соблазнение юных дев… в массовых количествах.

— Возьмите кренделек, — старшенькая из дев Белялинских, не соблазненная пока — Себастьян надеялся, что и в принципе — сняла крышку с коробки, и по кабинету поплыл сладкий сдобный дух.

— С вареньицем, — поддержала сестрицу младшая.

Как их зовут-то?

Ведь представляли… на каком-то из вечеров, которые вдруг стали обязательны к посещению, ибо невместно воеводе чураться общества… точно представляли, но Себастьян не запомнил.

Невинные девы его интересовали мало.

А теперь и пугали.

Уж больно хищным был взгляд у блондиночки. А кренделек сам собой, не иначе, оказался в Себастьяновой руке. Этак, он и опомнится не успеет, как оный кренделек в рот сунут и пережевать заставят, если сами не пережуют.

— Простите, но я позавтракал…

— Так разве это завтрак? — Белялинские, похоже, были настроены серьезно. Что они в эти крендельки понапихали? Приворотного? Или сразу яду? Хотя… он вроде бы как ничего такого сделать не успел, за что его травить… — Это так… баловство…

— Воеводе не до баловства, — неожиданно на помощь пришла младшенькая Гуржакова, ввинтившаяся между сестрицами Белялинскими. — Воевода занят!

— Чем же? — черная бровь приподнялась.

— Делом.

— Вот-вот! — донесся голос пана Мимирова, — делом заниматься надо, а не кренделя поедать на рабочем-то месте…

— Нам надо поговорить, — панночка Гуржакова повисла на Себастьяновой руке, прижалась грудью к плечу и дыхнула в самое ухо ароматом яблок и…

…все-таки приворотное.

Облилась-то с макушки до пят, не пожалела… странно, что Себастьян раньше не почуял.

Шея зачесалась.

И он попытался высвободиться из объятий панночки, которая, невзирая на кажущуюся слабость, все ж держала потенциальную жертву крепко. И похоже, настроена была серьезно, чем и заслужила одобрительный взгляд матушки.

— Поговорим, — пообещал Себастьян и, не удержавшись, поскреб шею.

…может, и вправду жениться? Не на такой от дурочке, конечно, которая приворотами балуется, а хоть бы на Белялинской… старшенькая, пусть и не молода, но вполне себе симпатична… Евдокию чем-то напоминает.

Цветом волос.

И только.

Себастьян отогнал непрошенную мысль. Интересно, чем эти пользовались, если мысль о женитьбе показалась вдруг донельзя заманчивой? А Белялинска взялась за другую руку, голову на плечико пристроила и мягко так произнесла:

— А знаете, нам ведь с вами тоже поговорить есть о чем…

Шея зачесалась сильней.

И воротничок накрахмаленный показался вдруг донельзя тугим. Себастьян с немалым трудом стряхну обеих красавиц. Вот же… а с виду приличные панночки…

— И о чем же, — голос стал сиплым. А чесалась уже и спина.

Знакомо.

— Это такое дело… — пропела Белялинска. И от голоса ее голова закружилась.

Красивый голос.

Нежный.

И сама она… пусть помолвлена, но помолвка — еще не свадьба. Себастьяну не откажут, если попросит руки… а он попросит?

Отчего бы и нет?

Сколько можно жить одному, и вправду так недолго одичать. И разве не приятней ему будет возвращаться в свой уютный дом, чем в прокуренную гостиную панны Гжижмовской? Любовь? Что с той любви… трезвый расчет и только… панночка Белялинска умна. Воспитана. Сдержанна.

Она станет хорошей женой.

Детей вот родит.

На детях мысль споткнулась и погибла. Нет, дети его не то, чтобы пугали, скорее при виде их, особенно младенцев, Себастьян начинал испытывать пренепреятнейшее чувство беспомощности.

— Все отошли, — рявкнул он и, не удержавшись, поскреб-таки шею.

Чешуей пошла.

Слева.

А с права рог проклюнулся, не на шее, само собой, но легче от того не было.

— Вам действительно стоит выйти, — мурлыкнула панна Белялинска, подталкивая к выходу и свою заклятую подругу, которая выходить не желала, и пана Мимирова.

— А почему это нам? — панна Гуржакова уперла руки в бока. — Мы, между прочим, первыми приехали, правда, дорогая?

Дорогая испустила томный вздох, от которого яблочно-хмельной аромат приворотного окреп.

— Вообще-то… — начал было пан Мимиров, но обе дамы повернулись к нему и хором произнесли:

— А вы помолчите!

— Вас вообще здесь не стояло, — добавила панна Гуржакова непререкаемым тоном. — А потому поимейте совесть вести себя прилично!

От этакой наглости пан Мимиров онемел.

И растерялся.

И растерявшись, почти позволил вытолкать себя из кабинета, но в последний миг опомнился и растопырил руки, будто желая дверь обнять.

— Что вы себе позволяете?! — взвизгнул он, отбиваясь от дам, единых в своем желании избавиться от лишнего свидетеля. — Что они позволяют?!

Обратился пан Мимиров уже к Себастьяну.

И тут же подобрался.

— А вы… вы что себе позволяете? С рогами на рабочее место являться?! Пугать бедных горожан чешуею… я буду жаловаться!

— Не сомневаюсь, — прохрипел Себастьян, осознавая, что ему-таки повезло. Яблочный дурман младшенькой Гуржаковой, которая изо всех сил старалась оным дурманом пользоваться и теперь отчаянно хлопала ресницами и губки надувала, но оттого не становилась симпатичней, мешал зелью Белялинской, из чего бы оное зелье не было изготовлено. Главное, что почесуха не позволяла сосредоточиться на мыслях о женитьбе…

…кольцо прикупить надобно.

…или без кольца… сразу в храм… не откажут…

Себастьян шагнул к окну. Он почти выдрал разбухший от влаги переплет, и не удивился, что стекла посыпались.

— Вам дурно? — с притворною заботой осведомилась панночка Белялинска.

Себастьян лег на подоконник и высунулся, сколько сумел. Подоконник был влажным и облюбованным голубями, а значится, костюм придет в негодность… плевать.

Дождь.

Шумит в водосточной трубе… рядом с кабинетом лежит, а Себастьян все гадал, что это за стеной этою шубуршится. Вода… вода — это хорошо. Холодненькая.

С неба.

Стекает по волосам, по коже, смывая приворотную отраву.

— Пан Мимиров, — он растер воду по лицу, и проклятый зуд унялся, а вот мысли о женитьбе не исчезли. Приглушенными стали, это да, но вот… — Пан Мимиров, окажите любезность, пригласите дежурного… и пусть пару акторов вызовет, кто есть на месте… будем оформлять протокол.

— Какой протокол?

Панна Гуржакова зонтом перекрыла выход из кабинета.

— Обыкновенный, — Себастьян отряхнулся. — О применении запрещенных веществ к лицу, пребывающему на государственной службе с целью…

Ему пришлось вновь высунуть голову в окно и, открыв рот, дышать, потому что зуд сменился приступом тошноты. Она накатывала волнами, сменяясь резью в желудке…

…похоже, язва есть естественная болезнь воевод.

— Это он о чем?

А вот актерствовать панна Гуржакова не умела.

— О том, дорогая, что ваше приворотное, похоже, порченным оказалось, — лицемерно ответила панна Белялинска. — Сочувствую…

— И ваше тоже, — добавил Себастьян, справившись с дурнотой. — А еще, похоже, использовали вы весьма любопытные ингредиенты…

Он с трудом разогнулся.

— Мне вот любопытно, откуда такое единство?

Дамы молчали.

Панночка Гуржакова потупилась и тоненько всхлипнула, а вот Белялинские держались спокойно, будто не их сейчас обвиняли.

— Не понимаю, о чем вы, — произнесла старшая… да, голос у нее… такой голос очарует.

— Еще одно слово, — Себастьян сунул в ухо палец, — от вас, дорогая, и вместо храма вы отправитесь в камеру. И будете там находится, пока зелье не выдохнется…

Пан Мимиров молчал.

Ошеломленный?

Пораженный?

— А все ты, — первой не выдержала генеральша. — Вечно влезешь со своими… назло мне!

— Поверь, дорогая, здесь ты совершенно не при чем… девочки, воевода не в духе… полагаю, нам стоит заглянуть в другой раз…

Обе панночки присели.

— Стоять! — отпускать их Себастьян намерен не был.

— Помилуйте, вы действительно полагаете, будто мои дочери… это недоказуемо…

— Кренделя…

— Оставьте их себе, — снисходительно произнесла панна Белялинска. — И если в них и вправду найдется хоть что-то, я уволю кухарку. Она давно на моего мужа заглядывалась… может, и вправду приворожить решила? Кто знает… а может, вам примерещилось…

Пан Мимиров только крякнул и от двери отступил, то ли опасаясь связываться с Белялинской, которая ныне вовсе не казалась слабою и болезной, как о том говорили.

…а зелье, выходит, не в кренделях.

…задержать?

Надо бы… только слухи пойдут… и плевать бы на слухи… кляузы… но если Себастьян ничего не найдет… а он крепко подозревал, что ничего не найдет…

— Вообще, — отмерла панна Гуржакова, — по какому праву вы обвиняете наших девочек?! Встречаетесь с этою особой…

— О да, — панна Белялинска благодарно улыбнулась подруге за подсказку. — Я слышала, она совершенно потеряла страх… и та история… вы не знаете, она как-то связалась с одним мальчиком из хорошей семьи… едва замуж не выскочила… а оказалось — приворот…

Ну да, что уж проще, на Ольгерду спихнуть.

— Поймите, — в темных очах Белялинской примерещилась насмешка. — Вы, конечно, в своем праве, но… если вы испортите репутацию моим дочерям… нашим дочерям… мы сделаем все возможное, чтобы…

Она выразительно замолчала.

А пан Мимиров неожиданно произнес:

— У вас доказательств нету!

Нету.

И не будет.

Ведьмака бы нормального, так нет же ж… тьфу ты… да и дело такое… смех и только… не хватало, чтобы его, Себастьяново, имя в суде из-за такой ерунды полоскали.

…и так полощут.

— И вообще, — пан Мимиров ткнул пальцем в коробку. — Может, вас этот приворожил…

— Кто? — поинтересовались обе панны, а панночки удостоили несчастную коробку ревнивых взглядов.

Себастьян вновь высунул голову в окно, радуясь, что дождь усилился. Текучая вода снимала и зуд, и от мыслей дурных избавляла.

…суд не выход, хотя… наказать примерно… но за воздействие это каторга… а посылать девиц, пусть и не шибкого ума, на катаргу за-ради материных амбиций…

— Этот… аноним, — пан Мимиров сделал махонький шажочек к коробке, потом еще один… и еще… он пощупал шелковый пышный бант, понюхал зачем-то пальцы и печально произнес. — Краскою воняет… вот же ж…

— А и вправду, краской, — совсем иным, мирным тоном произнесла панна Гуржакова, потянувши длинным носом.

— Полный беспредел, — пан Мимиров сунул тросточку в подмышку и обеими руками потянулся к коробке. — От кондитерских коробок должно сдобою пахнуть. Или ванилью. Или шоколадом…

— Стойте, — Себастьян попытался остановить… не то, чтобы подозревал дурное, скорее по старой привычке своей, коия утверждала, что сюрприз — это не всегда приятно.

Однако услышан не был.

— …а тут краской… и заметьте, я трижды жалобы писал. Яйца берут дурного качества… молоко отстоявшееся. И сливочки, небось, снимают… а продают втридорога…

Шелковый бант соскользнул, словно только и ждал, чтобы его потревожили.

— Не трогайте!

— А вам есть чего скрывать? — голос пана Мимирова был преисполнен подозрений. — Конечно… я всем говорил, что не может живой человек взяток не брать!

И с коротким победным смешком он поднял крышку.

Дальше произошло несколько событий.

Старшая панночка Белялинска завизжала, ее младшая сестрица лишилась чувств, впрочем, как-то так, что упала не на пол, который особою чистотой не отличался, но на кушеточку, томно забросив ручку на белое чело. Панночка Гуржакова застыла с приоткрытым от удивления ртом, а матушка ее, брезгливо поморщившись, произнесла:

— Странные у вас вкусы, пан Себастьян.

В коробке, на промасленной бумаге, на фарфоровом блюде, лежала голова.

Человеческая.

Мужская.

Себастьян закрыл глаза и ущипнул себя, очень надеясь проснуться. А что… мало ли какие сны снятся. Может, он вообще не воевода, а тихий и скромный старший актор, всецело довольный своею должностью и судьбой… и нет ни Гольчина, ни местное управы, ни панн с панночками, его крови и жития жаждущих, ни пана Мимирова… ни головы.

Но нет, провидение не смилостивилось.

Голова не исчезла.

Она лежала, такая… какая-то такая… ненастоящая? Белая? Нет, покойники, само собой, редко бывают румяны, но все ж эта…

Краска.

Себастьян вытер лицо ладонями.

Конечно… голову покрасили… может, она вовсе не настоящая, папье-маше или воск там. Дурной розыгрыш… но чутье подсказывала, что надеяться на этакое счастье нельзя.

Себастьян подошел поближе.

А ведь знакомый.

Как его…

Себастьян мотнул головой, в которую упрямо лезли мысли о скорой женитьбе… голова? Подумаешь, голова… голова свадьбе не помеха. Никуда она, в отличие от невесты, не денется. Ее, если уж Себастьян так беспокоится, вовсе в храм взять можно.

Свидетелем.

Он сунул палец в ухо, пытаясь приглушить мерзкий шепоток.

— Что вы делаете? — взвизгнул пан Мимиров, на голову взиравший с суеверным ужасом. — Почему вы ничего не делаете! Сделайте что-нибудь!

— Сделаю, — вполне миролюбиво пообещал Себастьян.

…и этого свидетелем…

…и всех, кто в управлении есть… радость-то какая… столько лет одиночества.

— Еще как сделаю, — Себастьян изо всех сил попытался сосредоточиться на голове.

Местечковый живописец.

Тот, который государев портрет сотворил. Он еще время от времени заводил беседы престранные о живописи. В живописи Себастьян ничего не понимал, потому беседы и не завязывались. Что еще о нем Себастьян знает?

Ничего.

Случайный человек… но почему голову отрезали? И не просто… выкрасили вот старательно… лицо белым, глаза закрытые черною краской подвели…

Губы красные.

Алые даже.

И потому смотрится голова празднично, ярко.

— Ужас какой, — отмерла панночка Гуржакова, и глаза закатила, но убедившись, что единственная кушеточка занята, лишаться чувств передумала. Панночка Белялинска меж тем соизволила глаз приоткрыть, а сестрица ее верещать перестала. И в кабинете повисла зловещая тишина.

Себастьян снял треснувший телефонный рожок.

— Некроманта ко мне… и ведьмака тоже.

Глава 3

О прошлом, которое не отпускает

— Дорогой, почему у тебя спина расцарапана?

— Ах, дорогая, я так устал… меня орел нес!

…пример из книги пана Пшинятовского «Мужчины не врут или 1001 правдивый ответ на все случаи жизни», имевшей небывалую популярность средь читателей.

Катарина присутствовала на казни.

Не то, чтобы в этом и вправду была нужда, скорее уж она сама желала убедиться, что это существо, не имевшее права именоваться человеком, умрет. Нет, она не испытывала ненависти, и мести не жаждала, скорее уж полагала казнь средством остановить того, кто, оказавшись на свободе, несомненно, продолжит убивать.

И поэтому она пошла.

Отговаривали.

Коллеги.

А Хелег лишь брезгливо поджал губы, бросив:

— Если ты полагаешь, что тебе это нужно…

Его неодобрение ощущалось явно, было соленое, как трехгрошовое печенье, которое Катарина покупала в булочной на углу — только там умели делать такое, сухое, прожаренное, с крупинками соли, вплавленными в темную хрустящую корочку.

Хелег не одобрял и печенье.

И работу ее, такую неподходящую для женщины. Впрочем, он был слишком хорошо воспитан, чтобы выказать это неодобрение. А ощущения… что ж, пускай себе.

Итак, Катарина присутствовала на казни.

Она не спала всю ночь. И встала с покрасневшими глазами. Умылась холодной водой — горячую давали в четверть восьмого, и это неудобство, в общем-то обычное для Гельмгарда, тоже раздражало Хелега. Из-за воды и еще из-за соседей, которые частенько засиживались заполночь, отмечая очередной какой-то праздник, Хелег предпочитал ночевать у себя.

В то утро она особенно остро ощущала свое одиночества. И от этого одиночества, которое некогда казалось недостижимой роскошью, Катарине хотелось выть. Если бы Хелег…

…она может к нему поехать. И быть может, он обрадуется. Конечно, вида не подаст, но взгляд смягчится. И в голосе появится знакомая мягкая хрипотца.

…у нее отгул. А у Хелега выходной. И они могут провести целый день вместе. Такого не случалось, да никогда не случалось, то одно, то другое, вот и оставались на откуп куцые вечера, которые было жаль тратить на кинематографические сеансы, парки и прочую ерунду.

Они ведь взрослые.

Но в то утро Катарине хотелось стать ребенком. Она чистила зубы, отсчитывая про себя количество движений щеткой. Потом так же тщательно расчесывала волосы. Одевалась.

Серая блуза.

Длинная юбка с двумя рядами пуговиц.

Жакет.

На шею — синий платок.

Шляпка круглая. И… и она сама себе непривычна в этом облике. Чудится в нем некая фривольность, легкость непонятная, неуместная.

…она опасалась, что ее не пропустят. Но охранник, дважды изучив ее удостоверение, сверился со списком и раскрыл ворота. Потом были еще ворота и охранники. Два досмотра. Провожатый.

Комнатка тесная и душная, в которой резко и назойливо пахло камфорой. Люди.

Они все повернулись к Катарине.

— Здравствуйте, — сказала она, и голос позорно дрогнул. Не так прозвучало это приветствие, не спокойно, уравновешенно как должно бы, но виновато.

…не ответили.

Да, здесь не самое подходящее место для бесед.

Жесткие стулья в два ряда. Катарина выбрала себе крайний, у самой двери. Сердце отчаянно колотилось, заглушая шорох огромных часов. Секундная стрелка медленно ползла по циферблату…

…в полдень.

…за десять минут до полудня все, кому выпало быть свидетелем казни, расселись.

…за семь минуты вывели его… такого беспомощного в серой робе… такого…

— Это точно он? — тихо спросила женщина в черном чесучевом платье. — Он же совсем мальчик…

Он плакал, не стесняясь слез. И когда зачитали приговор, вцепился в руку охранника, закричал:

— Это не я! Это ошибка… я не виноват…

…шепоток.

…осторожные взгляды, и Катарине хочется сбежать… ошибка? Никакой ошибки.

…а на ложемент алтаря он сам лег. И улыбнулся сквозь слезы. И в улыбке этой почудилась издевка.

…штатный палач закрепил кожаные ремни. Аккуратно расстегнул пуговицы на робе. Протер грудь спиртовым раствором.

…никакой ошибки… ошибка невозможна… а он повернулся. Он точно знал, что Катарина здесь. Он чуял ее присутствие, как она чувствовала терпкую его ненависть. И улыбка сделалась шире.

Губы его дрогнули.

— Ты еще пожалеешь, сука, — сказал он за мгновенье до того, как ритуальный клинок вскрыл его грудь. И слова эти, произнесенные шепотом, долго еще звучали в ушах.

…ты еще…

…сердце, извлеченное опытной рукой, судорожно сжимается.

…алая кровь на белом кафеле похожа на варенье. Вишневое. Которое тетка варила на продажу…

…пожалеешь…

Нет.

Не пожалеет.

Она, наконец, сможет дышать спокойно. И кошмары отступят, те, в которых девочки-бабочки кружат над Катариной, спрашивая, почему она медлит. И страхи уйдут. Конечно… она ведь так боялась, что в последний миг он увернется.

Мало ли…

Ей позволили пройти в ритуальную комнату вместе с доктором, который и засвидетельствовал смерть. А на выходе Катарину поймала та самая женщина.

— Скажите, — она покраснела, сама стесняясь своей недоверчивости, — вы уверены, что это действительно он?

И Катарина ответила:

— Да.

…а спустя три дня ей прислали бабочку.

Письмо принес почтальон, тот самый, который приносил Катарине газеты, что обязательный «Вестник Хольма», что выписываемый ею «Женский взгляд», несколько легкомысленный и совершенно бесполезный, но раз уж премировали, не отказываться же…

Серый конверт.

Подписан от руки. Почерк округлый, по-ученически правильный. Каждая буква выведена старательно. И сердце забилось, засбоило, потому что…

— Невозможно, — сказала Катарина, и почтальон недовольно нахмурился.

— Адресок ваш, фра…

Адрес и вправду ее.

Фамилия.

Имя.

Но… все одно невозможно. И она взяла конверт. Его бы сжечь в той пепельнице, которую принес Хелег. Он не любил курить на балконе, хотя запах сигаретного дыма и раздражал Катарину. Но она смирилась. Дым — это же такая малость…

…у нее есть свои привычки, которые Хелег терпит.

…они уважают друг друга.

И ищут компромиссы. И никогда не будут ссориться, кричать друг на друга, как делают то соседи из седьмой квартиры…

…они подали заявление в Особый отдел, и когда командование Хелега одобрит кандидатуру Катарины, поженятся. И тогда, быть может, Хелегу дадут двухкомнатную квартиру, как семейному, и хорошо бы в доме служебном…

Серый конверт.

Жесткий.

Грошовый. Он всегда выбирал такие, плотные, будто опасаясь, что в стандартных ценное содержимое повредится. И заклеивал их канцелярским клеем, аккуратно, так, что ни капли этого клея не попадало за пределы полосы.

…все равно невозможно.

…злая шутка.

…конечно… этот ублюдок знал, что его казнят… и оставил распоряжение… кому? Кому-то… какой-то влюбленной дурочке, которая не понимала, насколько ей повезло… которая думала, что жизнь несправедлива, что ее лишили любви и счастья… ничего… это пустяки… Катарина переживет.

Она так вцепилась в эту шаткую версию, что позволила себе выдохнуть.

И взяться за нож для бумаг.

Красивая штучка. Роскошная даже. С тонким плоским лезвием, с рукоятью позолоченной, на которой горел черный камень-анализатор.

Подарок Хелега ко дню Освобождения.

И ей было даже совестно, что ей никто не пишет, а потому и нет повода воспользоваться подарком. Вот ведь… допечалилась на свою голову.

Катарина провела камнем по серой бумаге, отметила примявшийся уголок и влажноватый отпечаток пальца. Камень остался черен, а Катарина, понюхав отпечаток — уж больно четкий он был — уверилась, что оставлен он скорее всего почтальоном, который имел привычку обедать на лавочке в сквере и из всех доступных яств предпочитал именно сардины в масле.

Нет, тот, кто слал такие конверты прежде, был слишком осторожен, чтобы оставлять отпечатки.

Клинок вспорол бумагу с мерзковатым звуком.

Белый лист-рамка.

И серая крупная, но несмотря на размер удивительно невзрачная бабочка в ней.

Приклеена, как и те… настоящие коллекционеры бабочек не приклеивают — слишком ненадежно, да и клей портит хрупкие крылья. Что-то там с чешуей происходит…

…толстое тельце, которое кажется несоразмерным.

Совка?

За это дело Катарина научилась изрядно разбираться в бабочках. Определенно, нынешняя была не из дневных, тем свойственен яркий окрас.

…она держала за края листа, и тот изгибался, грозя порвать хрупкие крыльца.

От бабочки пованивало.

…настоящие коллекционеры совок и бражников потрошат. Взрезают тельца, вытаскивают содержимое…

Ее замутило, но Катарина справилась с тошнотой.

…конечно, подсказка наличествовала.

Laothoe populi.

Два слова, выведенных тем же аккуратным, детским почерком.

Бражник тополевый, подсказал Малый определитель.

Что из этого?

Ничего.

Катарина почувствовала, что голова наливается знакомой горячей болью.

— Что случилось? — у нее забрали и лист, и конверт.

Хелег.

Он сегодня пришел раньше. И обещал ресторан. Он заказал столик в «Белой акации», и они оба знали, что это означает. Проверка завершена и ее кандидатуру одобрили. И значит, будет мороженое, его в «Акации» готовят по особому рецепту, а потому нигде больше не купить такого. Катарина иногда позволяла себе. Двадцать пять грошей на мороженое, конечно, роскошь, но в день зарплаты…

…и шампанское.

…когда делают предложение и получают согласие, принято ставить шампанское.

— Вот, — только и сумела произнести она. — Пришло. Сейчас…

Хелег нахмурился.

А ей вдруг показалось, что он сам похож на бражника в этом своем сером костюме. Нет, сидел костюм очень даже неплохо, шился на заказ — все-таки положение обязывало, а в магазинах давно не найти приличной одежды — но…

Бледная кожа.

Серые волосы, стриженные коротко. Стрижка ему не идет, из-за нее голова кажется вытянутой, но в Особом отделе все носят такие… массивный нос. Брови светлые, словно мукой по лицу мазнули. А глаза вот теряются… она даже не помнит, какого цвета эти глаза.

Серые?

Или лишь кажутся серыми?

Зеленые? Голубые?

Катарина попыталась заглянуть, почему-то ей показалось невероятно важным, понять, какого же цвета у Хелега глаза. Но он отстранился.

Хмур.

Сердит?

На нее?

За что? Она-то в чем виновата? Уж точно не она сама себе прислала это письмо.

— Об этом следует доложить, — произнес Хелег, убирая лист с бражником в конверт.

Да.

Конечно.

Доложить придется. И лучше не думать о том, что последует за этим докладом.

— Жаль, — Хелег поднял ее подбородок двумя пальцами. — Это многое изменит…

…и столик в «Белой акации» останется свободен.

А Катарина ответила коротким кивком: она понимает. И Хелег улыбнулся, кажется, выдохнул с немалым облегчением.

— Не волнуйся, — он провел пальцем по сухим губам ее. — Я сумею тебя защитить. В любом случае.

И ушел.

А глаза у него все-таки серые. Светлые, почти белые, как первый снег, сквозь который виден черный асфальт крыш. Странное сравнение. И…

…сука.

А он ведь знал про письмо! Тот, кого прозвали Ловцом бабочек…

Ночь прошла.

Как прошла, Катарина почти не спала. А когда все-таки задремала, ей приснился тот ублюдок, совершенно живой и веселый.

— Что, решила, будто избавилась от меня? — спросил он и погладил Катарину по щеке. От этого прикосновения ее передернуло. — Нет, девочка моя…

Он наклонился к самому лицу, и Катарина осознала, что не способна двигаться. Она лежала на прозекторском столе, голая и совершенно беспомощная.

— Ты теперь моя… поиграем?

Он дыхнул, выпуская изо рта рой разноцветных бабочек, которые облепили Катарину…

Как она не закричала? Из упрямства, наверное. Она проснулась в холодном поту. И сидела в постели, мелко дрожа. Она ощутила себя не следователем, но маленькой девочкой, впервые очутившейся в страшном и чужом месте.

Под кроватью вновь завелись тени, а в старом шкафу наверняка поселилось чудовище.

Катарина рассмеялась и смех ее был безумен. Ничего. С этим чудовищем она как-нибудь справится… постарается…

Утро.

Снова. Умыться. Расчесаться. Собрать волосы в короткий хвост. Уже отросли и надо бы постричь… или оставить? Хелег говорил, что ему нравятся длинные… Хелег… появится ли он снова? Он обещал помочь… чем ей поможешь?

Не думать.

Серый форменный костюм. Странно. Прежде он казался Катарине неудобным, а теперь вот… оделась и стало легче, будто серая чесуча способна была защитить. Тронула лычки. Заставила себя дышать… медленно. Вдох через нос и выдох через рот.

За ней нет вины.

Тот ублюдок был виновен… виновен.

Она повторяла это вновь и вновь, пока ехала. И конный троллейбус седьмого маршрута двигался как-то на редкость неторопливо. И людно было. Люди мрачные. Злые. И все, казалось, смотрели на Катарину…

Знали.

Это чувство вины. Обманчивое. Сотворенное ее разумом, ее сомнениями, для которых не место.

Дождь зарядил.

И в дожде здание Особого отдела выглядело особенно неустроенным. Серый куб и полудюжина синеватых елей у парадного входа. Мрачная статуя Мыслителя на красном гранитном кубе.

Семь ступеней.

Скользкие.

И вновь же неудобство это видится созданным нарочно для того, чтобы Катарина и ей подобные, которым случилось оказаться здесь, помнили: оступиться просто.

Слететь в грязь.

Ее ждали.

— Третий этаж, — дежурный с трудом подавил зевок. — Триста седьмой…

А Катарине вспомнилось, что она и близко не представляет, какой из кабинетов занимает Хелег. Он ведь где-то здесь, в этом каменном склепе…

Не стоит.

Позже подумает. Сейчас стоит сосредоточиться. Вспомнить, что она следователь, а не продавщица, пойманная за продажей особо дефицитного товара. И вины за ней нет… и права она… права…

…главное, уверенность в себе.

Перед кабинетом она вновь заставила себя сделать глубокий вдох.

Постучать. Стук не должен быть робким, как не должен быть наглым. Войти.

— Добрый день, — без улыбки, поскольку для нее не место, но голосом ровным, спокойным.

— Добрый, добрый… — мужчина, сидевший за огромным, в полкабинета, столом, был немолод.

Невысок?

Или, скорее, пытался казаться невысоким. Катарина отметила, что вся обстановка в этом кабинете специально подобрана, чтобы создать ощущение незначительности, мелкости хозяина. Он привстал. И клетчатым платком отер лысину. Указал на стул.

Простой.

Жесткий. И наверняка неудобный. Хелег как-то обмолвился, что стулья в управлении особые, что делают их такими, чтобы человек, которому придется сидеть на них, отвлекался на это неудобство.

Рассредоточенное внимание.

— Катарина Оложевич…

— Знаю, — прервал человек.

Серый костюм.

Стрижка та же, что и у Хелега. А в остальном — ничего похожего. Хелег высок, из редкого числа мужчин, которые выше Катарины.

Хелег не позволил бы себе так заплыть. Живот. Щеки. Два подбородка. Уши и те казались толстыми, но мужчину, кажется, это не печалило.

— Не стоит волноваться, — он потер кончик носа, и без того покрасневший, лоснящийся. — Вас никто ни в чем не обвиняет. Мы лишь хотим понять, что произошло…

…Хелег младший зрячий. А у этого — зеленые лычки. Как минимум — третий ранг, а то и второй. И мысли Катарины ему видны, как на ладони. А ничего-то запретного у нее в мыслях нет.

— У всех в мыслях мелькает что-то да запретное, — он усмехнулся. — Поверьте, это нормально… и волнение нормально, и прочие чувства… все-таки у нашего Отделения несколько специфическая репутация. И не могу сказать, что она не заслужена.

Он вздохнул.

— Нольгри Ингварссон. Но не обижусь, если обращаться станете по имени. Все же мои родители были несколько старомодны… да… а теперь это доставляет массу неудобств окружающим. Вас уже можно поздравить?

— С чем? — удивилась Катарина. Вот уж чего она не видела, так это поводов для поздравлений.

— С помолвкой? Кажется, это так называется. Вы ведь согласились?

— Я… — Катарина поняла, что краснеет. Горячая волна, поднявшись изнутри, разлилась по щекам, по шее. — Я…

…она была бы помолвлена, если бы не письмо.

Проклятое письмо.

— Значит, предложение он так и не сделал? — губы Нольгри Ингварссона — как бы ни сложно было его отчество, но обращаться к дознавателю по имени не самая лучшая идея — дрогнули в улыбке. — Что ж… это интересно… очень интересно…

— Ситуация… я понимаю… — жалкий лепет. — Следует проявить благоразумную осторожность…

— Осторожность и трусость разные вещи. На вашем месте, когда предложение прозвучит, я бы трижды подумал, стоит ли его принимать.

Молчание.

Стол блестит. Ни пылинки. Как это у местных уборщиц получается? Или они силу используют? Нет… это как-то нерационально… сила нужна для иных, куда более важных дел.

Но стол блестит.

И на полированной его поверхности отражается желтое солнце лампы. Слева шкаф. В шкафу — серые папки одинакового размера. Справа — окно. На подоконнике круглый горшок с фикусом. И растение не выглядит заброшенным, напротив, фикус крупный, с лоснящимися листьями, по всему видно, что жизнью он весьма доволен.

— Решите… все решите… вы молодые, разберетесь сами… а вам рекомендовал бы не экранироваться.

— Я… не специально. Это свойство такое…

— Да, да… в вашем личном деле было… жаль, что уровень ваших способностей недостаточно высок, чтобы работать у нас… с другой стороны, способности — это еще не все… далеко не все… вот бывает, что способности хороши, а человек — дерьмо… или не дерьмо, но глуповат… или слаб… или еще что не так.

Он вздохнул.

— Давно надо пересмотреть нормы… для толковых сотрудников дело всегда найдется.

Работа?

В Особом отделе?

Катарина онемела. Он ведь не всерьез?!

— Всерьез, вполне всерьез… само собой, не сейчас, но на перспективу… могу ли я рассчитывать, что вы… подумаете?

— Да.

И если вдруг случится такое чудо, если… в родном Управлении Катарину, говоря по правде, недолюбливают. В этом отчасти ее вина… женщина, выбравшая мужскую работу… об этом и «Правда» писала, краткая заметка, но и она наделала шуму… в Управлении не любят тех, кто выделяется, а она выделяется.

Не по своей воле, само собой…

Просто так получилось. Дядя Петер предупреждал, что так оно и будет, а ей все казалось — преувеличивает.

Нет…

— Понимаю, — а голос у него мягкий, бархатный.

У Хелега пока не выходит говорить так, чтобы голосом очаровывать.

— Вы женщина, которая посмела не только бросить вызов мужчинам, но и превзойти их…

— Я не…

— Бросьте, Катарин, ложная скромность вам не к лицу. Вы умны. Проницательны. Это вы впервые заметили закономерность…

— Ее сложно было не заметить.

— Сложно. Согласен. Бабочки на телах… но их предпочитали игнорировать… с этим мы еще разбираемся…

Он говорил негромко, почти шепотом.

— …вы не просто поняли, что действует один и тот же убийца… вы заставили вам поверить… это ведь было непросто?

Непросто.

Серийный убийца?

В Хольме не может действовать серийный убийца, а книги, на которые ссылается Катарина, они ведь запрещены? Нет? Зря… все одно авторы их — познаньцы, а значит, заведомо неблагонадежные личности…

— Вам, если не ошибаюсь, запретили заниматься этим делом, но вы не послушали. Не побоялись угрозы увольнения…

— Он убивал. Я должна была его остановить.

Нольгри Ингварссон кивнул.

— Понимаю. Это и отличает хорошего следователя от плохого. Вы хороший следователь, — он постучал пальцами по столешнице. — И потому все это… в высшей степени неприятно.

— Вы о… письме?

— Когда он вам начал писать?

— В межне прошлого года…

— Но письма приходили на адрес Управления?

Катарина кивнула.

— И вы предполагаете, что приходили они давно, но до вас внимания на них не обращали…

Она вновь кивнула.

— Я спрошу у вас, а вы хорошо подумайте… насколько вчерашнее письмо похоже на предыдущие? Не спешите. Закройте глаза…

Катарина подчинилась.

Предыдущие?

Первое… измятое, вытащенное ею из мусорной корзины. Кто-то вскрыл конверт. Увидел бабочку и… она утратила всю прелесть свою, белая полуночница, слишком хрупкая, чтобы выдержать подобное обращение. Полупрозрачные крылья…

Нет, не о бабочке думать надо.

Белый лист.

Бумага плотная, хорошего качества. Такой пользуются чертежники. И их же проверяли, но бумагу можно купить в любом магазине. Двадцать три гроша за дюжину листов. Каждый разрезан пополам. Лезвие тонкое, острое и край получается почти гладким, но…

…и у того, вчерашнего.

Аккуратность.

Клей канцелярский обыкновенный.

Наносился тонкой кистью из беличьего волоса. Это уже потом выяснили, когда… не отвлекаться. Главное, что он аккуратен. Ни капли клея не выходило за крыло, да и сами крылья, тончайшие, легчайшие, были идеально расправлены.

…подпись.

…всегда два слова.

…буквы округлые, с легким наклоном влево, что необычно. Латинское «t» с крохотной перекладиной, отчего оно на «l» похоже.

— Очень. Похоже, — вынуждена была признать Катарина.

Дознаватель кивнул.

Он ведь и сам знает. Он видел письмо. И заключение на руках имеет. Предварительное, но все-таки… у них копии дел, материалы…

— Хотите взглянуть? — он протянул Катарине тонкую папку. — И да, ваши подозрения не безосновательны. Данное послание во всем идентично предыдущим. Какой вывод?

Он у Катарины спрашивает?

Вывод… нельзя спешить с выводами… дядя Петер был бы недоволен… нет, он сначала изучил бы то самое злосчастное заключение, наметив в нем с десяток, а то и больше, слабых мест. Слабые места всегда есть. К примеру, ни слова не сказано о характере среза, а меж тем сравнение лезвия, которым он сделан, многое может сказать… чернила… цвет совпадает, но и только… перо, которым была сделана надпись…

— Не прячьтесь, Катарина. Не разочаровывайте меня.

Это было произнесено с мягким упреком, от которого похолодели руки.

— Он мог… мог предположить, что рано или поздно его возьмут. Приговорят. И оставил кому-то… кому-то знакомому… письмо, чтобы его отправили…

— Логично. Только вы сами понимаете, сколько в вашей теории… пробелов. Кричковец, конечно, был личностью харизматичною, но близких людей, настолько близких, чтобы доверить им подобную миссию, в его окружении не выявлено.

— А…

Ее прервали взмахом руки.

— Вы же понимаете, мы тщательно проверяли, всех и каждого… биографии… связи… большинство знакомых его были поражены, узнав правду…

— А меньшинство?

— А меньшинство, как вы понимаете, нам не поверило. Вам не поверило, — он сделал акцент на слове «вам». — К моему преогромному сожалению, в обществе сейчас как никогда сильны упаднические настроения. Число сомневающихся в правильности нашего пути растет. И нельзя давать им ни малейшего повода обвинить нас… скажем, в судебной ошибке.

— Не было ошибки!

Катарина сорвалась на крик.

Ей самой было стыдно.

И все-таки… не было ошибки!

— Вы уверены? — мягкий вопрос.

— Уверена, — она заставила себя говорить спокойно. — Я брала его… не просто задержала, но… над телом девочки, которую он потрошил… как бабочку потрошил. Прибил руки к деревянному щиту. Ноги…

— Я читал материалы дела.

— Тогда почему…

Нольгри Ингварссон сцепил руки в замок.

— Катарина… вы не против, что я просто, по имени? Возраст дает свои преимущества…

— Не против.

Ей ли возражать…

— Так вот, Катарина, я не даром заговорил о вашем нынешнем положении. Оно в крайней степени неустойчиво… еще более неустойчиво, чем когда вы только начали работать. Тогда вас согласны были терпеть. Посадить на мелкие кражи, бытовуху… всегда найдется, чем загрузить. А вы мало того, что отыскали себе дело, так еще посмели его раскрыть. Заставили признать ваши заслуги. И поверьте моему опыту, вам этого не простят.

Катарина стиснула сумочку.

Ничего нового она не услышала. Да и… сама знала… сначала небрежение, которое и не пытались скрывать. Конечно, полезла… куда полезла? Ей бы в секретари. Или в ткачихи. Или еще куда, где женщинам место, а она в следователи.

Потом назойливость.

И попытки проломить стену. Хелег, тогда еще чужак, незнакомец, которому попало в руки ее письмо с подборкой фактов.

Дело.

Хмурый начальник, тщательно скрывающий недовольство, впрочем, получалось плохо. Коллеги. Назначение это и тихая радость, когда у нее не получалось. Затаенное ожидание: когда же ее, неудачницу, снимут. И собственный страх, что это ожидание не напрасно.

Потом удача.

Ошеломление… суд… поздравления сквозь зубы… и непонятная ей ненависть.

— Не переживайте, — Нольгри Ингварссон похлопал Катарину по руке, а она и не заметила, что он встал и выбрался из-за стола. — Они просто чувствуют, что вы умнее и сильнее. Мужчинам неприятно осознавать собственную слабость. Вот и ищут виноватого. Как всегда, не там…

Что ему надо?

К чему эти разговоры?

— Дойдем. До всего дойдем… к примеру, до того, что, если в Управлении узнают о письме, вам придется несладко. Как минимум, вас обвинят в некомпетентности…

— Я взяла того…

— Знаю. Ведь был суд. Открытый, прошу заметить, процесс. И приговор выносили не мы с вами, но судебная коллегия… и не по слухам, но на основании доказательств. Заметьте, доказательную базу формировали не вы, а ваш непосредственный начальник. Не стесняйтесь напомнить ему об этом, если вдруг ему вздумается в чем-то вас обвинить.

— В чем?

Катарина устала от этого дела.

— Время покажет… на первый взгляд вы во всем правы… и взяли Кричковца с поличным… и признание было получено чистосердечное… и копии допросов имеются, на которых он пространно описывал, что и когда делал. И места захоронений, им указанные, проверены… не безрезультатно, да…

Он замолчал, позволяя Катарине оценить сказанное.

Она ведь сама знала.

И про признание.

И про допросы… ей позволили присутствовать, хотя Кричковцом после поимки и занялся Особый отдел. Но он отказывался разговаривать с кем-то, кроме нее, вот и пришлось. С нею он был предельно откровенен. Он словно издевался, рассказывая в мельчайших подробностях, как ловил своих бабочек.

Он и ее назвал бабочкой.

Мертвая голова.

Лестно? Пожалуй… тошно еще. Его рассказы порождали кошмары, с которыми Катарина не умела справиться, и даже робко попросила Хелега о помощи, но он отказал.

Правильно.

Сила не для того дана, чтобы чужие кошмары лечить. Есть ведь способы проще, то же снотворное.

— И на первый взгляд этого более чем достаточно… на первый и на второй, и скажу более, на третий тоже… однако…

Выразительная пауза длится, казалось, бесконечно. Катарина и дышать-то забыла, а потом вот вспомнила, только все равно легче не стало. Воздух в кабинете был спертым, тяжелым. Ей бы на улицу. Ей бы пройтись под дождем и без зонта.

— Однако любые доказательства можно… скажем так, извратить…

— Как?

— Как? — переспросил дознаватель. — Обыкновенно… скажем, взять то же чистосердечное признание… вспомним, что Кричковец в последний момент от него отказался и заявил, будто бы признание это было сделано под воздействием неких препаратов, а также дознавателя с которым, заметим, у вас возникли внеслужебные отношения. И вроде бы мелочь, но… найдутся те, кто скажет, будто бы и вправду… заставили человека признаться в том, чего он не совершал.

Мерзко.

И на языке появился знакомый привкус гнилой воды.

— А как же захоронения, которые…

Дознаватель вздохнул.

— Мы речь ведем об общественном мнении, а оно фактами редко оперирует. Нет, Катарина…

— А… улики…

Говорить тяжело.

Дышать тяжело. Тянет подойти к окну. Раскрыть створки… в городе воздух пахнет дымом и асфальтом, и еще камнем, людьми, и эти запахи ее успокаивают.

— Улики… да… конечно, улики, — Нольгри Ингварссон собрал бумаги в папочку и аккуратно завязал ее на бантик. — Но… вспомните… вы подошли к складу одна. Вы вызвали подмогу, но дожидаться ее не стали.

— Я надеялась, что та девочка еще жива.

…и она была бы жива, приди Катарина на полчаса раньше. Эта девочка тоже приходила во снах. Не укоряла, но лишь смотрела печально, потом гладила себя по изрезанным щекам, качала головой, которая с трудом удерживалась на лоскуте кожи, и исчезала. А Катарина вновь просыпалась, уже в слезах.

— Я понимаю… вы рисковали. Все же Кричковец мужчина и в неплохой физической форме. Вооруженный… и вас вполне заслуженно представили к награде.

…еще один повод для зависти.

И шепоток, что эта выскочка слишком много себе позволяет… нарушила протокол… специально выбрала момент… многое говорили, что Катарина старалась не слушать.

— Но взгляните на все с другой стороны. В том амбаре были вы и Кричковец. И вы утверждаете, будто взяли его над телом жертвы, а он… где же это…

На столе появилась другая папка, тоже серая, но на сей раз с розовыми завязками. Розовый цвет в этом кабинете был оглушающе неуместен.

— …вот… конечно… он утверждал, будто услышал крики о помощи. Бросился. Спугнул истинного убийцу. И решил помочь девушке, развязать ее… вот и испачкался в крови. А пила в его руке, с которой вы его застали…

— …отпиливающим голову…

— …нужна была, чтобы освободить несчастную от веревок.

Нольгри Ингварссон замолчал, позволяя Катарине осмыслить услышанное. А она пыталась. Искренне пыталась.

— Лет пятнадцать тому мы бы просто закрыли вот это дело, — дознаватель постучал пальцем по папке. — Но в сегодняшних обстоятельствах… реформы…

Он вздохнул и потер красноватые от бессонницы глаза.

— Гласность… демократизация… — он выплевывал слова, не скрывая своего пренебрежения. — В какой-то мере идея хорошая, но границы быть должны, а они стерлись, и это чревато многими бедами… взять хотя бы огласку, которую получило это дело…

Катарина молчала.

— Во времена моей молодости нзикто не посмел бы и тени сомнений втыразить, а сейчас… продавцы обсуждают правомочность пыринятых нами решений. Дворники разбираются в дцоказательной базе. Художники и прочие независимые, — Нольгри Ингварссон скривился, — личности вообще берутся составлять петиции в защиту этого ублюдка… поверьте, мне пришло с полудюжины писем от разных коллективов, готовых взять Кричковца на поруки.

— Что?!

— Да, да… первое меня тоже несказанно удивило, после пятого я просто перестал обращать внимания на подобные глупости. Мы с вами знаем, что ублюдок был виновен. Виновней некуда. И смерть он заслужил. И желание некоторых личностей запретить смертную казнь, конечно, понятно… все же порой имеют место печальные факты служебных ошибок, но…

Вздох.

И переплетенные пальцы.

Тонкие. Белые. Холеные.

Хелег тоже руки берег. Он никогда не мыл посуду и уж тем более не помогал со стиркой, впрочем, справедливости ради, вещи свои Хелег сдавал в служебную прачечную. Да и в квартире его убирались.

— Не должно было оставаться ни малейшего шанса, что этот ублюдок однажды окажется на свободе… да… мы были правы. Осталось мелочь, доказать это всему миру.

И он усмехнулся.

От этой усмешки Катарине сделалось дурно. Сердце оборвалось, а тело онемело. Она попробовала было шелохнуться, да только…

— Извините, — Нольгри Ингварссон протянул стакан воды. — Я и не понял, что вы столь эмоциональны. Хелег рекомендовал вас как крайне сдержанную особу…

Вкуса воды Катарина не ощущала, да и стакан держал Нольгри. Ее руки по-прежнему ей не подчинялись.

— Ничего, пройдет… — Нольгри Ингварссон забрал воду. — Вы дышите глубже…

Голос его обволакивал, и напряжение отпускало.

— Лучше? Отлично… уж простите, чем старше, тем меньше ее контролируешь сознательно, а бессознательно получается… всякое. Не сердитесь?

Катарина покачала головой.

— Вот и хорошо… уж потерпите… недолго осталось… итак, возвращаясь к письму… неприятно, но… нам стоит выработать единую стратегию. Первый вариант. Письмо отправил кто-то близкий Кричковцу, желая отомстить вам… или нам всем?

— Вряд ли… — со стороны собственный голос Катарины прозвучал жалко.

— Согласен. Изо всех возможных вариантов этот наименее… реалистичен… второй. Кричковец на самом деле не виновен.

— Нет! — она облизала пересохшие губы. — Если это необходимо, я согласна на… полное погружение…

Неприятная процедура.

Болезненная.

И в тот, прошлый раз, когда Катарине пришлось пройти ее, она долго приходила в себя. Но ведь пришла. И теперь неделя-другая на больничной койке кажется не столь уж высокою ценой.

Не ценой вовсе.

— Похвальная самоотверженность, но нужды в том нет. Мы вам верим, — сказал Нольгри Ингварссон, наполняя стакан доверху.

А графин почти не опустел.

Как такое возможно? Он не так и велик, пинты на три будет. И то наполнен до середины. Графин прозрачен. Хрустальный? Определенно. Вон как сияют грани в тусклом свете лампочки…

— Остается третье, — дознаватель протянул стакан. — Пейте. Вода, уж поверьте моему опыту, самое верное средство, чтобы чужой морок смыть… пейте-пейте…

А ведь не только вода.

Что-то в ней есть такое, горьковатое. Или привкус лишь мерещится? Надо взять себя в руки. Дядя Петер был бы недоволен. Он не единожды повторял, что нельзя расслабляться даже наедине с собой, не говоря уже о людях. А Катарина не просто расслабилась, она размякла.

Вот и поплыла.

Она поставила стакан на протянутую газету.

— Спасибо, больше не хочется.

— Врете, — равнодушно отметил Нольгри Ингварссон. — Хочется. Но вы мне больше не доверяете… плохо, конечно, однако сам виноват… итак, третий вариант из возможных. Я имею в виду возможные реальные…

И замолчал, позволяя Катарине додумать.

Вежливость, не более того.

И за эту вежливость стоит быть благодарной, только получается плохо. Мысли разбрелись, что свидетели от протокола, поди, собери всех и приведи в сознание. А надо… надо… жаль, булавку она из рукава вытащила. Булавка здорово помогала прийти в себя.

Третий вариант.

Если Кричковец виновен… это факт.

Если он мертв… тоже факт.

Если письмо отправлено после смерти, что вновь же — факт. Остается…

— Он работал не один, — медленно произнесла Катарина. — У него был ученик…

— Или учитель…

Глава 4

Следственная

Я в этом мире не для того, чтобы соответствовать вашим ожиданиям.

Ответ некоего юного шляхтича своему наставнику в отчаянной попытке обрести независимость, трагически оборванной свежими розгами.

Квартировался пан Кругликов в доходном доме на Левонабережной. К слову, Правонабережной в городе не имелось, как и самой реки. Городской пруд и троица фонтанов разной степени заброшенности рекою никак считаться не могли.

А вот поди ж ты.

Дом сей стоял будто бы на горочке, что придавало обыкновенному в общем-то строению некоторую помпезность, которую лишь усиливала обильная лепнина и четверик пухлястых колонн. На портике в позе вальяжной и ленивой возлежала слабо одетая дева, на ножке которой с немалым комфортом устроилось голубиное семейство. Дворник, по утрешнему времени трезвый, грозился голубям метлой, но поганые птицы на угрозы не обращали ни малейшего внимания. И верно, что им дворник-то?

— Ваш бргродие! — появлению полиции дворник отнесся без малейшего удивления. Вытянулся в струнку, прижавши метлу к груди. Голову задрал, отчего лопатообразная рудая борода грозно встопорщилась. Сошлись над переносицей косматые брови. А мокрый картуз съехал на самую макушку. — Звольте длжить! В-в-верном объекте тишь!

Голуби вытянули шею, прислушиваясь. А один и вовсе скользнул сизою тенью на вычищенные до блеска плиты.

— Спасибо, — Себастьян слез с коляски. Вот же… год тому назад соскочил бы, а теперь то ли кости ломит, то ли душу крутит, то ли… лучше б просто мышьяку, право слово, не так бы мучился.

Дворник щелкнул каблуками и, убедившись, что высокое начальство не изволит гневаться, осведомился:

— А вы за Бабужинской?

Голубей прибавилось. Они словно чуяли, что перед домом их вот-вот произойдет нечто, в высшей степени занимательное, чего пропускать никоим образом нельзя, а потому спешили.

Дворник же, поправив картуз и свисток, который, как и положено, висел на веревочке, продолжил.

— Я уж ей, шлендре этакой, говорил, что доиграется… где это видано, чтоб в приличественном доме устраивать невесть что…

— Что?

Вот этого вопроса задавать не стоило.

…панна Бабужинская, представлявшаяся честным людям чиновничьей вдовою оных людей вводила в заблуждение, хотя всем известно, что в прошлом она если и выходила замуж, то за человека чинов малых, незначительных. А ныне она врать изволит, будто бы от мужа ей остались в наследство некие важные документы про строительство… чего? Того доподлинно не известно, может, дороги, может, королевского дворца нового, а может, сказывали, дома призрения. Главное, что всем понятно, — землица-то, где строить станут, подорожает, вот панна Бабужинская и пользуется. А сама-то мошенница редкостная…

…а пан Григорчук из третьей преподозрительными делами занимается. Уходит ночью, возвращается на рассвете, а днем из квартирки носу не кажет. И всем врет, будто за звездами смотрит.

— Почему врет? — Себастьян ущипнул себя за руку.

— Так ведь понятно. Вчерашнего дня ночь была безлунная. И тучи. Какие звезды?

Действительно, какие звезды…

…пан Кушметов из двенадцатой с племянницей своей сожительствует. То есть, он всем сию особу представляет племянницею, но сходства промеж ними ни малейшего, а раз так, то и родства быть не может. К тому ж, где это видано, чтоб степенный мужчина, писатель и поэт, племяннице чулки шелковые покупал да бельишко… откуда известно? Да кто ж, как не Никита Фролыч ему пакеты до квартирки доносил? Они-то легонькие да виду известного, такие в одной лавке только выдают…

…а панна…

— Стоп, — Себастьян понял, что если не остановит добровольного помощника, то рискует оказаться в курсе всех прегрешений, больших и малых, сотворенных жильцами доходного дома нумер три. — Погодите… это вы все…

— Задкумтировал! — бодро отчитался дворник. — В псмнном виде!

— В письменном — это хорошо… а что вы скажете про пана Кругликова…

Дворник поскучнел.

Огляделся.

И наклонившись к Себастьяну — а росту Никита Фролыч был преизрядного, да и по сложению вполне мог бы заменить колонну входную — проговорил тихо:

— Он с Хольмом знается.

— Да неужели?

А перегаром от Никиты Фролыча не пахло. Знать, не злоупотребляет.

— Ненадежная личность, — от возбуждения и речь дворника предивным образом выправилась. — Наших малюет… прости Вотан…

Он сплюнул.

— Откудова деньги? А денег имеет… ковер давече купил. Шерстяной. Еще шифоньеру. Стульев три.

— Почему три?

Дворник пожал плечами. Тоже, видать, не знал.

— Зеркало… и костюм новый. Два.

Новый костюм, само собою, преподозрительное обстоятельство, да… голуби раскурлыкались. Они топтались, пихая друг дружку, подбираясь к самым ногам дворника.

— Пн Крглков, — Никита Фролыч заговорил громким шепотом. — Пржде скуп был…

…скуп.

…сие Никита Фролыч доподлинно знал, потому как все жильцы к нему относились если не по-доброму, то с уважением, уважение сие выражая по-разному, кто словом добрым, кто чем посущественней. Вот пан Узняков из пятое и злотнем порой жаловал. Не каждый день, само собою, но когда во хмелю являлся, тогда он делался буен, все грозился… чем? А ничем, просто грозился, кидался ботинками, а одного разу желал на портику забраться и деве срамное предложение сделать, но сверзся, едино чудом шею не свернул. Да и как, чудом, Никитой Фролычем был пойман, спеленут и в дом отнесен, отдан на попечение законное супружницы, которая хоть и видится особой тихой, скромной, да себе на уме… за той раз он ажно три злотня дал, да и так… а вот Кругликов, тот вечно ходил, будто бы все вокруг ему обязанные. Никогда-то не поприветствует, ни о здоровьице не спросит, да и вовсе глядел, будто на вша…

А тут намедни явился с бутылью сливянки.

Мол, окажи любезность, подмогни комоду снесть. Куда? А из дому… и забрать дозволил, хотя комода эта была почти новою. Скрипела чутка. Дерево рассохлось, так его присобрать — дело недолгое. У Никиты Фролыча руки откудова надо растут. После еще приходил со старым ковром, но уже без сливянки. И еще табуреты вынесть. Меблю менять желал. И в квартирке ремонту учинить. К нему из «Баржету» с образцами приходили, а в «Баржете» цены немилосердные, обои-то красота, верно, но все одно дорого выходит. Подешевше отыскать можно…

…прежде-то пан Кругликов копеечке счет знал. Одевался скромно, заказывал костюмы у Льва Гольцева, который хорошо шьет, но не так, чтобы отменно, ему до батюшки еще шить и шить, а потому берет недорого. Когда и вовсе готовое платье покупал. Рубашки вот по газете выписывал, полдюжины за злотень. И стирал сам, потому как прачка за тонкое полотно отдельно берет.

…ел всегда просто. Не ленился на рынок хаживать уже к концу дня, когда многое дешевше взять можно. И торговался знатно, Никита Фролыч сам видел. И главное, брал-то не меды, но сальцо там с прослоечкою, не чинясь и желтым, которое вовсе за медни отдавали. Капусточку квашену. Хлеб. В местечковой булочной дороже, зато всегда свежий, а он на угол ходил, скупал к вечеру нераспроданное…

— Вт, — Никита Фролыч перевел дух, видимо, подобные пространные речи были ему вновинку. — А тут кфт купил. Шкдных.

— Шоколадных, стало быть…

— Цвтов… астр…

…астры осенью были дешевы, но все одно этакие траты в характер покойного не вписывались, если, конечно, Никита Фролыч не преувеличивал. Себастьян честно пытался вспомнить свое впечатление о покойном, однако оного не было.

Человек.

Обыкновенный.

По местным меркам из успешных, известных даже. И заказов, если Себастьян не ошибался, у него хватало. Значит, не бедствовал, но все одно был скуп… по натуре?

Или вынужденно?

Ничего, Себастьян разберется…

…и со скупостью.

…и с тратами этими… шоколад и цветы… что-то ему не нравилось этакое сочетание, ладно бы еще само по себе, так ведь голову, чай, не за астры отпилили.

Ключ от квартирки Никита Фролыч выдал. Оно-то, конечно, по правилам ключ этот должен был в сейфе управляющего храниться на всякий случай, однако служил Никита Фролыч при доме давно и без нареканий, а потому доверием облечен был немалым.

— Вы ткмо задним ходом, — смущаясь, попросил он. — Мыли парадное-с… а вс бтнки грзные…

Себастьян оценил.

И ботинки.

И холл просторный, светлый. И фонтанчик малый с золотыми рыбками, и диванчики с обивкой новомодной цвета беж. Уж на что скуп был покойный, да только квартира в этаком доме стоила немало.

Можно было бы и попроще отыскать.

Скажем, без телефонного аппарату, который, блестящий и солидный, с окованным под серебро рогом, возвышался на тумбе.

Широкая лестница.

Красный ковер.

На каждом пролете — вазы с цветами. Запах сдобы и пряностей.

…если съезжать, то сюда…

…на время, само собой, потому как лучше всего, конечно, свой дом иметь, но пока подыщешь подходящий, пока ремонту затеешь на свой лад, пока мебель подберешь. Не ютиться же молодой жене в прокуренной конурке? Местные апартаменты приличны и воеводе будут по карману.

— Чтоб тебя, — Себастьян добавил пару слов покрепче.

Жена…

Надо было посадить… до выяснения… глядишь, сутки в камере и поспособствовали бы приведению в чувство… правда, вони было бы…

Что ж ему подлили-то, что так корежит?

…а за домом сад городской начинается, удобственно будет детишек выводить.

— Да твою ж…

Себастьян остановился, сделал глубокий вдох.

Помогло.

Он очень надеялся, что к вечеру эта дурь повыветрится. А если нет… ему придется туго. Но главное, не поддаваться. Себастьян слишком молод, чтобы гробить себя женитьбой.

…дверь была заперта.

Добротная такая дверь. Дубовая. На массивных петлях. С замком уважаемой фирмы. Ключ провернулся легко. Дверь отворилась беззвучно.

Пахнуло… знакомо.

Не цветы.

Не пряности.

— Поставьте оцепление, — Себастьян с наслаждением вдохнул тяжелый спертый воздух.

— Втна рди… — Никита Фролыч охнул, побледнел, но остался на месте. И шею вытянул, силясь разглядеть что-то. Запах и он ощутил, и сообразил, верно, что произошло нечто сверхординарное, что, быть может, никогда бы не должно было случиться в месте столь приличном.

Из-за двери видно было плохо.

— Ведьмак где?

Послали за стариком уже давно, но жандарм лишь руками развел: не прибыли-с.

И что делать?

Ждать?

Рискнуть?

Себастьян прислушался к себе.

Тихо… даже желание жениться несколько ослабло. Конечно, куда ему жениться, если у него жилья приличного нет.

…а квартирка-то освободилась. И цену за нее драть не станут. Попробуй, отыщи жильца, чтобы не пугливый и не брезгливый, Себастьян аккурат таков…

…не о том.

…темнота? Не слышно… и стоит ли себе верить в состоянии измененном? Стоит. Иначе он на пороге до ночи грозится проторчать, если не дольше.

— Ты, — он поманил жандарма, который от этакой чести несколько побелел, но ослушаться не ослушался. Совсем мальчишка, из новых, кого Себастьян взял, закрывая вакансии, а то ж старики ловко придумали, взяли да поделили место промеж собой, от и вышло на каждого по полтора округа. Толку-то с той работы… — Встань здесь и никого не впускай. Если вдруг услышишь что-то, унюхаешь там… или покажется… тогда ждите ведьмака. Разрешаю пригнать пинками.

Себастьян крепко сомневался, что пожелание это будет исполнено.

— А ты позаботься, чтобы сюда не лезли любопытствующие…

А любопытствующие будут, и думать нечего. И странно, что лестница пуста. То ли время раннее, то ли жильцы еще не заметили полицейский экипаж, но это ненадолго…

— Бдт сполн, вш благрд, — пробасил Никита Фролыч.

А Себастьян решительно переступил порог.

Шаг.

Всего-то один шаг.

А дверь закрылась беззвучно, и пусть Себастьяновой волей, но все равно показалось, что он сам себя от мира отрезал.

Запах крови сделался крепче.

И не только запах.

Крови было много. Даже удивительно, что с одного человека столько натечь способно. Или… конечно, не обязательно, чтобы вся кровь человеческою была, или вовсе кровью… но кто бы тут ни был, он постарался. Вот только Себастьяна от этаких стараний здорово замутило.

Женитьба?

Какая женитьба, когда вокруг такое творится… и бабочек он никогда не любил.

Бабочки…

Почему бабочки?

На стенах. На полу, с которого ковер убрали, должно быть, потому что на ковре малевать было неудобно. Бабочки поползли по гнутым ножкам столика и раскрыли крылья на белом камне — под мрамор делали — камина. Бабочки, слепленные из кусков материи, прилипли к занавесям… и перебрались на потолок, но уже не сделанные, а малеванные.

Бурые.

Красивые и в то же время уродливые несказанно.

Разные.

Что ж, следовало признать, что человек, сотворивший сие безобразие, которое предстоит описать подробнейшим образом — почему-то мысль эта донельзя обрадовала, хотя в прежние времена Себастьян терпеть не мог отчетов — никуда не торопился.

Сколько времени он потратил?

И главное, чего ради?

Себастьян прошелся по комнате, стараясь ступать осторожно, по краюшку, дабы не нарушить узор… может, тайное послание? И если приглядеться…

Он глядел и так.

И этак.

И даже на стул забрался, благо, тот избежал участи быть размалеванным. Но ясности не прибавлялось. Напротив, от обилия бабочек зарябило в глазах.

— Разберемся, — буркнул Себастьян и прошел дальше.

Если первую комнату можно было поименовать гостиной, то теперь он оказался в спальной комнате… благо, здесь без бабочек обошлось.

Комната велика.

Светлые обои отменного качества, но не менялись давненько, вон, на стене самую малость светлей, нежели в углах. Кровать солидная…

…на такой только с женою спать.

…нет, без жены спится лучше. Мало ли, вдруг жена храпеть будет…

…если вдруг Себастьян все же соберется расстаться с такою удобной холостою жизнью, то надо будет проверить… или сразу список требований составить? Не любопытна, не болтлива, не храплива…

Тьфу!

Он едва не плюнул на пушистый ковер. Нашел о чем думать… а все-таки выветривается чудо-зелье, слава тебе Вотан, защитник простого люда от коварных бабьих происков.

…ковер.

…ворс высокий. Край — ровный. Подложка чистая да и пыли под ковром почти нет. И думать нечего, тот самый, новый, на который потратился пан живописец перед смертью. И комод… кажется, не так давно Себастьян имел честь лицезреть подобный в витрине местного магазина.

Один за другим Себастьян выдвигал ящики комода.

Белье.

Кальсоны… полотняные. Батистовые в цветочек. Шерстяные с начесом и пуговками. Рубахи нательные. Платки носовые. Нижний ящик вовсе почти пуст — пара белых шелковых чулок не в счет. Хотя любопытственно, зачем скромному живописцу белые чулки, ко всему женские?

На комоде — пара подсвечников с оплывшими свечами и пустая рамка, из тех, что продают к дагерротипам за полтора медня…

Интересно.

Кровать… белье шелковое, хорошего качества, тоже, судя по виду, относительно новое… в беспорядке пребывать изволят, будто кто-то спал…

…двери.

Одна в гардеробную, весьма просторную.

…на двоих рассчитана, а потому с полдюжины костюмов в ней глядятся по меньшей мере жалко. Да и ношены они. Есть пара приличных, но те отдельно висят, упакованы в чехлы из сатину, чтоб не запылились. Выстроились шеренгой ботинки и туфли с острыми носами, сапоги зимние, растоптанные и рядышком — щегольские белые штиблеты, уж год, как вышедшие из моды. Имелись тут и сандалеты, каковые прилично было бы надеть к соломенной шляпе где-нибудь на водах.

В Гольчине вод не имелось, а вот сандалеты были.

И шляпа соломенная.

А к ней — кожаный картузик с тремя медными пуговками. И цилиндр был, высокий, лоснящийся, набитый драными подштанниками, чтоб, значится, от хранения форму не потерял и упругость. Странно только, что не в коробку положен, как соломенная шляпа с широкою лентой.

Себастьян шляпу примерил.

Глянул на себя в зеркало и фыркнул: вновь вы, воевода, себя не по-воеводску ведете, ибо вам надлежит не самому по комнатам хаживать, но отправить верных акторов, чтоб они да копытами землю рыли. Вам же, на старания глядючи, останется лишь кивать одобрительно иль брови хмурить.

По ситуации.

— Вотан упаси, — Себастьян шляпу вернул и вздохнул.

…уволится.

…точно уволится. Если его в местном городишке, спокойном да мирном бумаги мало что не одолели, то чего уж о Познаньске говорить? Нет, долгих лет Евстафию Елисеевичу, пусть и дальше сиживает он на казавшимся таким удобным воеводском месте, а Себастьяну и в акторах неплохо живется.

Вторая дверь вела в мастерскую.

Любопытственно.

Это он всех своих клиентов через спальню водил?

Или…

Обойдя комнату, которая оказалась перестроенною из двух, поменьше — этакие перемены, надо полагать, немалый ущерб карману нанесли — Себастьян убедился, что догадка его верна. Имелась и другая дверь.

Махонькая.

Неприметная.

Незапертая. И выходила она на черную лестницу.

— Эй, есть тут кто? — крикнул Себастьян, и эхо голоса его прокатилось по ступеням.

…кто… кто… кто…

— Сам хотел бы знать, — буркнул он, хмурясь.

Коль не отозвались, стало быть толпятся подчиненные его у парадное двери. Ждут высочайших указаний.

Издеваются?

— Ваше благородие! — отозвались снизу. — Это вы будете?

— Я.

Настроение улучшилось.

— А ты кто? — Себастьян свесился, силясь разглядеть хоть что-то. И все ж неудобно, получалось, что клиентам, коль таковые случались, пришлось бы подниматься по этой темной и узкой лестнице.

…или тем, кто представлялся клиентами.

…может, и вправду вся сия живопись сугубо для виду?

Нет, не стоит спешить с выводами.

— Егорка!

Егорка, значит… Егорок среди личного состава Себастьян не помнил. К стыду своему, он этот личный состав знал, мягко говоря, слабо.

— Подымайся, Егорка…

Себастьян поднял голову.

А ведь лестница на чердак ведет. И чердак оный аккурат над мастерской расположен. И заглянуть туда… Себастьян заглянет. От Егорку, кем бы он ни был, дождется и заглянет.

Егорка же поднимался быстро, перескакивая через ступеньку, а когда и через две. Он громко топотал, и топот этот уходил куда-то вниз, дробясь и порождая свое эхо, отчего казалось, что по лестнице несется целый гусарский полк.

С конями вместе.

Выскочивши на площадку, Егорка увидел Себастьяна и обмер.

Покачнулся.

Вытянулся. Щелкнул каблуками… попытался.

— Егорка, значит, — задумчиво произнес Себастьян, разглядывая приобретение. — И откуда ты здесь взялся, Егорка?

Был мальчишка невообразимо худ и страшноват. Круглая голова его торчала на шее, что тыква на палке. Шея была тонка и синевата, а голова, напротив, округла и ушаста.

Крупный нос.

Светлые бровки домиком.

Глаза ясные незамутненные.

— Так… я подумал, а вдруг кто выскочит, — сказал Егорка и покраснел. Ушами.

— И как?

— Не выскочил. Только от вы были и больше никого…

Форма на нем висела, перехваченная широченным, явно неформенным, ремнем. И полосатая жандармская палка на нем гляделась лишней.

— Ясно… идем. Писать умеешь?

— Ага, — Егорка шмыгнул носом. — И так, и стенографии обучен.

Надо же, как свезло…

— Отлично…

…мастерская просторна. Стены белые. Потолок… ковер вот темный и старый. Столик. Диванчик под полосатым покрывалом, что под попоною. Ваза с восковыми фруктами. Бутафорская колонна в углу. За нею — венец лавровый, который время от времени появлялся на государевых портретах. Или вот шлем бумажный, краскою покрашенный золотой.

Отыскался здесь и плащ из театральной блестящей ткани.

И целый ворох драгоценностей, сваленных в углу. Само собою, драгоценности тоже были бутафорскими, но сделанными вполне себе прилично.

Все не то…

Картины на подрамниках. Некая солидная особа в жемчугах… и еще господин без лица, но стати молодецкой. Шлем вот с плащом выписаны были тщательно, с любовью…

…краски, кисти.

Чистые холсты.

Альбомы с набросками, которые предстоит изучить тщательно, вдруг да среди них отыщется подсказка. Но больше ничего. Ни капли крови, ни тени чар, во всяком случае таких, которые Себастьян сумел бы услышать.

Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на смутных ощущениях.

…желание обзавестись супругой почти сгинуло.

…брезгливость.

…и тьма… всполохи… редкие всполохи, которые могли бы быть случайны… но нет, не здесь… там, выше…

— Идем, — Себастьян поднял взгляд к потолку.

Белый какой.

Идеально ровный и идеально белый.

Почти.

Алое пятнышко в углу не бросалось в глаза, оно терялось среди оглушающей окружающей белизны. И все же…

…лестница.

Дюжина ступеней.

И дверь.

Массивная. Старая. С черным засовом, который повернулся легко. И ни малейшего следа ржавчины на этом засове Себастьян не обнаружил. И что это? Забота о доме? Или просто чердаком пользовались?

Тишина.

Голубей не слыхать… а голуби чердаки любят… запах… тот же тяжелый запах крови, который и Егорка почуял. Замер на пороге, шею свою цыплячью вытянувши. Щурится, силясь разглядеть хоть что-то. А что тут разглядишь? Оконца махонькие да и те грязью заросли. Сквозь них свет пробивается тусклый, но в потоках его пляшет пыль…

Пыли не так и много.

Убирались?

Если и так… уборка чердака не есть преступление.

— Держитесь позади, — велел Себастьян.

Тут было пусто.

Но эта пустота…

Еще пара бутафорских колонн. И между ними — белое покрывало, расстеленное прямо на полу. А на белом — алое. Неплохо смотрится, к слову. И золотая кайма не кажется излишеством.

На покрывале — дева.

Обнаженная.

Белая… слишком белая… человеческому телу этакая белизна не свойственна. Значится, и ее покрасили. Вот же… позер.

— Она… она ж того… — тихо произнес Егорка, хватаясь за рот.

— На месте преступления не блевать, — Себастьян махнул рукой. — Сбегай. Коль ведьмак прибыл, пусть поднимается… если не прибыл — акторов позови. Опись делать будем.

Он дождался, когда Егорка выйдет.

…пол чистый. Не просто подмели, но и вымыли… и эта картина… а ведь и вправду картина… полотно, покрывало… расправили так, что ни складочки.

Экий аккуратист.

И женщину… молодая, похоже, но не сказать, чтобы вовсе юная… поза неестественная. На спину уложили. Ноги выпрямили, а руки в стороны развернули, ко всему прикрепили к запястьям полупрозрачные шелковые шарфы… издали на крылья похожи.

Бабочки.

Конечно… вот для чего… она — его бабочка в рамке… видывал Себастьян этаких коллекционеров. И железный штырь, торчащий из груди, суть ничто иное, как булавка…

…но зачем он ей голову отрезал?

Голова была тут же, на блюдечке стояла, что, характерно, фарфоровом и, похоже, взятом из того же сервиза, что и предыдущая.

— Твою ж… Вотан милосердный, за что? — спросил Себастьян у небес, точнее у сводчатого потолка, под которым не водились голуби.

Ему не ответили.

Глава 5

В которой некая особа пытается осознать глубину своей вины либо же невиновности

Стою один среди равнины. Голый.

Печальное окончание некой истории, рассказанной паном Н. во хмелю и сердечной обиде.

Катарина ждала.

Чего?

Тела.

Если прислали бабочку, то должно появится тело. Она каждый день спускалась на второй этаж, перелистывала папку с заявлениями, пытаясь угадать, которая из них…

…ушла и не вернулась.

…так писали про тех девушек…

…ушла и…

И каждую новую бумагу брала дрожащей рукой, медлила и все одно читала. Разный почерк. Разные чернила. Почти всегда одно.

Ушла и…

…нет, многих находили… вот эта особа тринадцати лет, ее имя Катарина запомнила, имеет обыкновение сбегать из дому. И родителям не единожды внушение делали, предлагали отправить дочь в особый интернат, где умеют работать со сложными детьми.

Но нет…

…значит, снова сбежала. Сутки-двое и сыщется где-нибудь при железной дороге, в компании таких же беглянок.

Социально нестабильный элемент.

Быть может, прав Нольгри Ингварссон, утверждая, будто народ Хольма еще не готов принять перемены, что излишек свободы порой во вред?

…нет, эти мысли Катарина гнала. К чему думать о том, что изменить не в твоих силах? Уж лучше вправду делом заняться.

Заявлением…

…мужчина сорока трех лет. Не то. Он никогда не выбирал мужчин. Да и этот, судя по описанию, был силен, неудобная жертва, как сказал бы дядя Петер. Куда подевался? Загулял? Или стал жертвой разбоя? Катарина слышала, что завелась новая банда, которая грабила аккурат честных тружеников, поджидая оных возле рюмочных…

…алкоголь — зло, но…

…женщина. Сорок четыре года. Сбежала, оставив записку…

…к любовнику?

…или просто от мужа, который любил распустить руки?

Пропавших, к слову, было не так и много, да и находили почти всех…

…мальчик семи лет…

…стоит отметка, что найден. Сел не на ту линию и оказался в незнакомой части города… остановлен… опрошен…

Снова не то… все не то… но ведь была бабочка, и значит, тело тоже было. Разве что… разве что заявление о пропаже изъято Особым отделом. И тело, если бы нашли тело, они бы вызвали Катарину? Или… однажды она ошиблась, недопоняла…

…ученик или учитель?

Кто-то, кто стоял за спиной Кричковца, помогая, руководя…

…или впитывая извращенное знание чужой боли.

…он ждал.

…два года ждал… нет, не ученик. Ученики нетерпеливы, а этот… два года, пока шло следствие. Суд. Ожидание приговора… и вот приговор…

…он нарочно… конечно… если бы возникла хоть тень подозрения, что Кричковец работал не один, его бы не казнили…

Именно.

— Опять маньяка ищешь? — с неудовольствием поинтересовался Вересковский. Этот никогда не скрывал своего отношения к особам, которым в Управлении не место.

И докладные писал, думать нечего.

На всех писал, чего уж ее стороной обходить? Интересно, в чем обвинял? В пристрастии к алкоголю, как Бешкова? Или в связях, порочащих светлый образ следователя? Или…

— Нет, просто так, — она закрыла папку.

…а ведь Кричковец именно поэтому и признался. Он говорил охотно, не думал даже запираться… обо всем… в подробностях мельчайших. И тогда это казалось издевкой: он будто плевал в лицо Катарине, да и всему Особому Отделу этими самыми подробностями. А теперь… нет, издевка тоже была.

Смех на краю пропасти: Кричковец не мог не знать, что его осудят.

И от защитника отказался.

Не затребовал экспертизы, которая могла бы объявить его безумцем, не отвечающим за свои действия. И Катарин радовалась, ибо безумцев милосердно лечили, а Кричковцу она желала вышку и только вышку…

…безумцев обследовали.

…обязательное погружение. Болезненное. Выворачивающее на изнанку. Неприятное и для дознавателя. Хелег как-то обмолвился, что такое погружение может стоить разума, и потому применяют его лишь в особых случаях.

Спорных.

А еще оно не оставляет ни малейшей надежды на сохранение тайны, будь то махонький детский секрет или же взрослый, стыдный и страшный.

Нет, Кричковец ускользнул.

Умер и ускользнул.

И защищался он, говоря по правде, слабо…

…а они поверили.

…слишком хотели верить, слишком устали искать… и спешили завершить дело, не подумав, что все не может быть так просто. Даже вялое его сопротивление показалось ожидаемым.

Испугался суда?

И получив последнее слово, плакал? Молил о снисхождении?

Грош цена его слезам, как выяснилось. А тот, кто его учил… он бы следил за процессом. Конечно. Пристально. Внимательно.

Для него весь этот процесс был бы сродни игре.

— Когда тебя переведут? — Вересковский завис над столиком.

— Куда?

— В Особый…

Знает?

Нет, скорее так говорит, чтобы говорить. Или сплетню слышал. Сплетни порой бывают до отвращения близки к правде.

— С чего ты решил, что меня куда-то переведут? — Катарина старалась держаться ровно. С ними нельзя иначе. Дай волю страху — разорвут без жалости. Гневу — мигом обзаведешься репутацией стервы. Впрочем, будь она в самом деле стервой, как о том шепчутся, жить было бы легче.

— Ну как же, — Вересковский сдвинул папочки в сторонку и на стол взгромоздился. Была у него неприятная привычка шарить по чужим столам. И при хозяине не брезговал перебирать вещички, и без хозяина не стеснялся нос свой совать, куда не надобно. — Разве твой любовничек не похлопочет? Ты ж у нас отличилась, звезда вон… что тебе в разбойном делать?

Папочку раскрыл.

Взял лист верхний двумя пальцами. К носу поднес, словно бы нюхая.

— Прекрати, — Катарина лист забрала. — Так просто вы от меня не избавитесь.

…определенно, он бы следил за процессом. Но как? Не по радио, нет… сначала еще быть может, если опасался, что Кричковский заговорит, но потом… потом радио было бы мало, тем паче, что освещали процесс скупо весьма. И газет не хватило бы. А вот попасть на заседание… сложно, да. Пусть и объявили процесс открытым, но доступ дали далеко не всем.

…надо запросить список тех, кто посещал процесс.

И заодно фотографии. Зал ведь тоже снимали.

Качество будет не самое лучшее, но это лучше, чем ничего.

Хорошо.

Прав был дядя Петер, нет ничего хуже пустоты. Как ни странно, но поняв, что и как надлежит делать, Катарина успокоилась. Взяли ученика? Отлично. Возьмет и учителя…

…если ей будет позволено.

В кабинет начальника ее пригласил Баранчиков, в отличие от Вересковского, Баранчиков был почти нормален. Тихий. Незлобливый. Слегка бестолковый. Он вечно терял бумаги и сам в них терялся. Случалось, что не единожды сиживал средь выводка одинаковых с виду папок, задумчиво пялясь на какой-нибудь листок, вспоминая, из какой же папки он взялся…

Серьезных дел Баранчикову не поручали.

Над ним подшучивали, порой зло, но в то же время, невзирая на шутки, он был своим. И когда появилась Катарина, стал совсем уж своим, за что он ей втайне был благодарен.

— Там это, — говорил Баранчиков медленно, и голос его был нетверд, будто он, даже говоря, продолжал сомневаться, то ли он говорит и тому ли человеку. — Вызывают… тебя…

— Когда? — устало поинтересовалась Катарина.

А сердце все одно обмерло.

Пусть права она была.

Пусть тысячу раз права, но… они не упустят подобного шанса избавиться. Да и общественности, впервые с гласностью столкнувшейся, нужен кто-то, кого можно объявить виноватым. И пусть посадить не посадят, судить ее не за что, но отстранят.

Переведут…

— Так это… — Баранчиков переминался с ноги на ногу. И вправду было в его облике что-то баранье, эта вот покорность на лице. И само оно, чуть вытянутое, с отвислой нижнею губой, с тяжелыми надбровными дугами, с белыми волосами, которые Баранчиков расчесывал на пробор, щедро смазывая воском, и волосы эти ложились по вискам этакими крупными завитками.

— Сейчас, — выдохнул он.

И взгляд отвел.

Кабинет Харольда Ухгвардссона располагался на третьем этаже, в торце здания. И вела к нему красная ковровая дорожка с зеленым бордюром, которую подчиненные меж собой окрестили «расстрельной тропой».

Дверь.

Медная табличка.

За дверью — приемная с ореховым столом, за которым сиживала Хельга, бессменный секретарь и, как поговаривали, любовница, тоже бессменная. Катарину она не удостоила и взгляда: как-то не сложилось меж ними не то, что любви, но даже симпатии. Хельга была высока. Мужеподобна. И красный чесучевый костюм с юбкой на три пуговки, не делал ее женственней. Квадратные плечи. Квадратная короткая шея. Квадратная голова с высоким начесом. Волосы она красила в рыжий, из всей палитры выбрав оттенок, который категорически ей не шел.

— У себя? — Катарине надоело стоять.

Хельга повернулась.

Скривила узкие губы — помаду сегодня она выбрала лиловую…

…поговаривали, что отношение Харольда к просителю во многом зависит от расположения его секретарши. И расположение это пытались сыскать разными способами.

В том числе маленькими милыми женскому сердцу подарками.

Катарина старалась не верить.

— Занят, — сквозь зубы процедила Хельга.

…Хелег сказал, что это просто ревность. Катарина моложе.

Красивей.

И вполне логично, что немолодая и не слишком красивая, застрявшая в любовницах особа, недовольна появлением конкурентки. И говорил так спокойно, будто не было ничего предосудительного ни в этой противозаконной связи, ни… в остальном.

— Вызывал, — Катарина выдержала взгляд.

— Подождешь…

…ждать пришлось недолго. Хельга успела протереть от пыли две полки и листья матерого фикуса, поднесенного ей на тридцатилетие коллективом.

— Пришла? — Харольд сам соизволил выглянуть в приемную. — И чего ждешь? Снега?

— Сказали, вы заняты, — Катарина не удержалась от мелкой пакости.

В конце концов, не она начала бессмысленную эту войну, но и терпеть чужие нападки не обязана. Хельгу удостоили многозначительного взгляда, а перед Катариной распахнули дверь. А вот это что-то новенькое… прежде за начальником этаких любезностей не водилось.

— Проходи, присаживайся…

Кабинет свой Харольд Ухгвардссон любил, равно как и место, которое полагал честно заслуженным. Начавши службу в далеком городишке с гордым названием Князенск, он сумел показать себя и выбраться из провинциальной пучины. Не совсем, чтобы выбраться, все же Гельмгард тоже не был столицей, но в столицы Харольд не больно-то стремился. Оно, конечно, возможностей с какой-то стороны побольше, а с другой и конкуренция повыше.

И начальство непосредственное поближе.

И оступиться легче. А за каждым шагом твоим следят, ждут самой махонькой ошибки, чтоб пасквиль кляузнический сочинить… один пасквиль, другой… и прощай удобное кресло, если не служба. Нет, цену себе Харольд знал.

И место.

И был в общем-то жизнью доволен. А почему нет? Должность немалая, по местным меркам он и вовсе сразу за Князем идет, благо, тот об этаких мыслях крамольных ведать не ведает, а Особый отдел, за чистотой оных мыслей следить поставленный, занимается иными субъектами.

Есть апартаменты служебные.

Дача.

Жена правильная, готовая за доступ к спецраспределителю закрывать глаза на малые шалости супруга. Любовница опять же. От нее бы Харольд с удовольствием избавился, да нельзя, слишком много знает…

…и с каждым днем нахрапистей…

…он ведь ей сразу сказал, что ни о какой женитьбе речи быть не может. Начальник следственного управления должен быть обликом моральным чист, аки слеза младенческая.

Ну или как-то так.

И вроде поняла.

Приняла.

Притерпелась. Рада была. Отдал ей на откуп мелкие дела, а все при власти… но годы шли, Хельга не молодела, а дурь в голове копилась. Вот и накопилась…

…расскажет она.

…и ведь понимает, тварь, что, стоит рот раскрыть, как вместе пойдет. За мелкие какие грешки помиловали бы, верно, но ведь грешки давно уже не мелкие… чего ей не хватает?

Колечка на пальце?

Штампа в удостоверении, что милостью Хельма сочетались. Тьфу, все зло от баб, сие верно жрецы говорят. И понятно, что от новой подопечной Харольд добра не ждал. Подсунули… не нашли кому больше… а все Петер, чтоб ему на том свете неспокойно жилось.

…хорошая девочка…

…да плевал Харольд на всю ее хорошесть, не взял бы, кабы не старый должок и хорошая память Петера, который про этот должок напомнить не постеснялся. Мол, услуга за услугу, иначе… ссориться с Петером — себе дороже. Он, хоть и одной ногой в могиле стоял, напакостить мог изрядно…

…а девка ничего оказалась. Крепенькая. Сисястая и задастая. Костюмчик форменный сидел кривовато, сисястости этой не скрывая. И, пожалуй, не будь Хельги, закрутил бы Харольд с новенькой… нашел бы способ подойти, хотя эта сопливица нос держала, что королева познаньская.

Мужики ее невзлюбили.

Нет, держались бы в стороночке, если бы Харольд прикрикнул.

А он не стал.

Зачем?

Он свое дело сделал, принял в отдел, честь по чести, а что не удержалась — ее беда. Он не сомневался, что новенькая через месяц-другой запросится на перевод. И он пойдет навстречу.

Не сразу.

Но пойдет… договорится… все же жена была некрасива, да и Хельга по сравнению с этой многое теряла…

…придется с ней что-то да решать, и как можно скорей.

Как ни странно, новенькая не плакала. Не жаловалась. И мелких пакостей не замечала. А когда крупные пошли, пригрозила докладную составить. Мол, одно дело — личная неприязнь, и совсем другое — намеренная диверсия.

Диверсанты, блин… пособирались… дальше хвоста собачьего не видят.

Обвела всех девчонка.

Сначала, когда она со своей теорией безумной явилась, Харольд оторопел.

Серийный убийца?

Здесь?

Ересь и чушь…

Запретил.

А она запрета ослушалась. Упрямая. Прям как Петер… понятно, почему старый хрыч, к бабам относившийся куда хуже Харольда, девчонку пригрел, просил за нее. Уволить бы, но…

…Особый отдел.

…вмешались… тоже вороны, летят на падаль… когда появился тот высокий парень со снулыми глазами, Харольд оцепенел. Первая мысль: узнали. Кто донес? Как? И ноги подкосились. И сердце оборвалось. И потянуло признаться. Глядишь, и не по вышке пошел бы…

…а он про Катарину выспрашивать стал.

Характеристику затребовал.

После и кабинет отдельный выделить пришлось. Для работы. Харольд выделил. На другом конце здания. Оно-то чем меньше с Одаренными встречаешься, тем дольше и спокойней жизнь твоя. И надежда появилась, что девчонка доигралась.

Особый отдел — это вам не бирюльки.

А она взяла и права оказалась. Экая наглость! И что было Харольду делать? Дело громким вышло, слишком уж громким… небось, при прежнем Князе ни одна газетенка и вякнуть бы не посмела, а тут… объявили гласность… тьфу.

…теперь избавиться от сучки было делом чести, а то мужики-то, которые прежде начальника уважали и побаивались, ныне всякий страх потеряли. Вроде оно-то все как раньше, да только по глазам видно — смеются.

Проворонил серийника.

Девчонка сопливая нос утерла. И какой ты после такого начальник? Оно и верно, что никакой.

Ишь, глазищами зыркает. И все ж, чего в ней особист углядел-то? Оно-то и понятно, сиськи изрядные, на такие глядеть — одно удовольствие. Задница тоже имеется, крепенькая такая, упругая, но на одной заднице далеко не уедешь. Вон, за собственною супружницей Харольда, которая пусть давно уже утратила и то очарование молодости, каким обладала, тесть стоял, человек большой и с нужными связями.

Он помог Харольду на первых порах.

…или особисту большего не надо? Или… слыхивал Харольд, что их контора для своих и невест непростых ищет. У ней-то активного дара нет, иначе б отметили в личном-то деле… да и с даром не пошла бы она в следователи, средь особистов-то баб хоть и немного, но имеются. Латентная форм? Тогда да, тогда и детки одаренными родятся, тут уж и гадать нечего. А за папкой пойдут — тут и династия… там династии привечают.

И Харольд, приятно удивленный этакой своей догадливостью, по-новому глянул на следовательшу. Она-то знает? Знает. Умненькая. И не коробит, стало быть… а с другой стороны, чего коробится? К этакой кормушке припасть… небось, его женушка не побрезговала бы…

…и не одна она…

…за особиста пойти — удача бабе… всю жизнь при особом доме, при пайке нулевого классу, при талонах на «Хатьяру»… супружница намекала, что в оной «Хатьяре» отрезы чистейшего шерстяного сукна завезли. А еще шелк и поплин, мол, из сукна костюмчик ему было бы неплохо сшить, а уж ей-то…

…начальник смотрел.

Сидел и смотрел. Глаза у него были круглые рыбьи. Кожа желтоватая, что подкопченная. Над верхней губою усики топорщились. На щеках — бачки. Челочка реденькая, но длинная, до самых бровей. А уж те — косматы, срослись над переносицей.

Щеки-подушки.

Нос остренький.

Ладно, нос, но вот взгляд, будто не на человека, а сквозь него смотрит. И неуютно. И хочется вскочить, вытянуться в струнку да и сознаться во всем.

В чем?

Катарина не знала. Но заставила себя сидеть спокойно. Про этот прием дядя Петер тоже рассказывал. Харольд молчал. И Катарина тоже.

Улыбалась, стараясь, чтобы улыбка эта была безмятежною, и смотрела, не на начальника — лишнее это, а на портрет Князя.

…молод.

…только пару лет, как сменил на посту предыдущего. Катарина помнит еще траурные полосы на передовицах газет. И службу в Храме, где пришлось отстоять всенощную.

И кровь, которую сдавала добровольно.

Все сдавали.

А ей было страшно резать руку черным, точно обугленным клинком…

…и еще одно богослужение, на сей раз во здравие… и вновь кровь… на сей раз легче пошло…

Князь очень молод.

И это хорошо, как сказал Хелег. Страну давно пора было встряхнуть. Прошлые Князья, конечно, работали во благо Хольма, однако понимали это благо весьма своеобразно. Они боялись нового, не замечая, что вся страна погружается…

…нет, не об этом надо думать. Вряд ли ее позвали затем, чтобы провести разъяснительную беседу по девятой директиве…

— Тобой интересовались, — торжественно произнес Харольд.

Он пожевал верхнюю губу, и белесые усики встопорщились. Катарина промолчала.

— Не спрашиваешь, кто? Правильно… зачем тебе… ты и так знаешь.

— Не знаю.

Легкое недоверие, мол, мы-то свои, чего уж вид делать. А она не делает. Она не знает. Догадывается.

— Особисты просят временно перевести тебя, да… — он вытащил из портсигара папироску, помял, смахнул табачную крошку с сукна. — Просят, понимаешь ли… оказать содействие… если ты не против.

Он тоненько хихикнул и глазом подмигнул. Мол, мы-то понимаем, что глупцов, которые этакой просьбе противится станут, во всем Хольме не сыскать.

— Рада служить, — тихо произнесла Катарина.

— От и замечательно… от и чудесно… тогда садись, пиши рапорт о временном переводе…

Писать пришлось под пристальным недобрым взглядом. Ощущение не из приятных. Катарина не могла отделаться от мысли, что Харольд Ухгвардссон неким неизвестным ей и современной науке Хольма способом все же сумел заглянуть в ее голову. И увиденное там ему категорически не понравилось.

…но если ее переводят, пусть и временно…

…не означает ли это…

Означало.

Экипаж ждал.

И не просто экипаж, но собственный Катарины.

— Я слышал, что вы окончили курсы вождения, — заметил Нольгри Ингварссон, который удобно расположился на втором сиденье. Кожаный шлем с очками несколько выбивался из общего строгого стиля, присущего как дознавателем в целом, так и ему в частности. — Поэтому взял на себя смелость отпустить водителя. Справитесь?

Катарина только и смогла, что кивнуть.

Самоходные экипажи только-только пошли в производство, хотя поговаривали, что придуманы они были давно, но предыдущий Князь в силу некоего личного предубеждения — увы, и в них остается много человеческого — счел изобретение неперспективным.

— Кстати, мне интересно, почему из всего Управления, в котором насчитывается без малого полторы сотни сотрудников, на курсы отправили вас и еще… этого… как его… — Нольгри Ингварссон щелкнул пальцами. — Баранчикова?

Экипаж на двоих.

Из новых.

Те, на которых Катарину учили, были попроще. Погрубей. Ящики на колесах, так ей показалось в первый раз. Тугие в управлении. Неудобные. И медлительные.

…а почему она? Потому что никому больше не хотелось ехать в другой город на месяц. Жить в бараке-гостинице. Слушать нудные лекции о повышении трудовой дисциплины и эффективности работы. Нет, были и лекции, и барак с комнатой на восьмерых. Для Катарины, единственной женщины — вот уж сомнительная честь — нашлась махонькая каптерка с топчаном. Уступил за малую плату местный дворник.

— Последняя модель. Одобрена лично Князем, — Нольгри Ингварссон провел ладонью по крылу. — «Серебряный призрак».

Призрак?

Призраки другие… а это чудо… обыкновенное такое чудо из металла и дерева. Вытянутый нос с острым шипом, будто рог единорога торчит. Крылья гнутые. Колеса с серебристыми колпаками…

…и все Управление таращится.

А тогда, по их возвращению, на Катарину смотрели, словно на врага… Баранчиков растрепал, что лекциями дело не обошлось? Будто она сама, оттеснив других желающих, вырвалась в Ирчидай…

Она сел.

Вдохнула запах кожи.

Металла.

Жженой резины. Тронула панель: дерево и не из простых пород. Лак… хромовые кольца… приборов куда больше, чем на том, первом. Вот это явно скорость показывает. А это — уровень горючего… бак полный, что отлично.

— Бака хватает на сорок миль примерно, — Нольгри Ингварссон наблюдал за ней с добродушной усмешкой. — Но переживать не стоит. В багажном отделении имеются две запасные канистры. Ко всему вам, наверное, будет приятно услышать, что начато строительство особой механической станции для обслуживания самоходных экипажей…

Голос его был бодр.

Почти как у диктора, который зачитывал последние новости.

…а про станцию ничего не сказали. Впрочем, оно понятно. Во-первых, наверняка проект секретный. Во-вторых, новости зачитывают Хольма, а не местные…

…но станция — это хорошо…

…вот только сколько в этом городке экипажей наберется?

— За нашим управлением числится полтора десятка. Еще двадцать поступят в течение полугода. В том числе — семь на ваше Управление, если там найдется хотя бы парочка водителей.

Семь?

А Харольд знает?

— Вы удивительно эмоциональны. И даже не пытаетесь эмоции скрывать…

— А надо?

— Вы правы. И не надо. И бесполезно. Но что вы? За нами наблюдают. Вперед, Катарина… продемонстрируйте, что те курсы были не бесполезной тратой времени и сил…

Стоило ему сказать, что за Катариной наблюдают, и ладони разом взмокли.

— Не стоит думать о неудаче, — Нольгри Ингварссон постучал по круглому циферблату. — Принцип тот же, а то приборов чуть больше, так это ерунда, разберетесь… я вот подскажу. Что не понятно?

Катарина молча указала на хромированный круг у самой рулевой колонки.

— Это уровень заряда кристалла.

— Кристалла? — в том первом экипаже кристаллов не было, как не было вообще магии.

Ни капли.

Чудо механики. Торжество разума над обстоятельствами.

— Видите ли, Катарина, эксперименты показали, что сочетанное воздействие значительно повышает эффективность работы. Все же чистая механика несколько…

Он щелкнул пальцами, но подходящего слова не нашел.

— «Призрак» развивает скорость до пятидесяти километров в час. Вот так, поворачивайте ключ в замке…

Мотор зарокотал ровно, глухо.

И дальше руки действовали сами.

Рычаги.

Педали.

Тихий вздох, с которым экипаж тронулся с места. Плавно, как их учили. Никаких рывков. Никакого насилия. Он принял Катарину, этот «Серебряный призрак». И это показалось хорошим знаком.

— А куда мы… — опомнилась Катарина, вырулив на главный проспект.

— В Управление, само собой, но вы прокатитесь… это будет полезно.

А кому полезно, не уточнил. Катарина воспользовалась предложением. Экипаж шел легко, подчиняясь даже не действию — желанию Катарины.

Главный проспект.

Высокие дома. Широкие мостовые. Люди… люди замирали, хотелось думать, что в восторге и удивлении. Конка прижалась к обочине, и возница выскочил, повис на поводьях, силясь успокоить вороного жеребчика… дети…

Дети кричали.

И подкидывали шапки. Некоторые пускались бегом, силясь догнать серебряное чудо, но разве это было возможно? Нет, Катарина не гнала, пусть ей и хотелось попробовать те самые обещанные пятьдесят километров…

…учебные не выдавали больше семнадцати, да и те — с немалым трудом, на идеально ровной дороге. Демонстрационно… учащимся не позволяли подниматься выше десятки.

Она свернула на Липневую.

А оттуда — на Белосвятскую. Круг получился большой, но в этих улочках Катарина была уверена — не застрянут. Не хватало еще…

И вот — узкая горловина Новодворья.

К счастью, здесь не было ни магазинчиков, ни складов, а потому конные повозки редко сворачивали на тонкую извилистую улочку.

— А вы рисковали, — заметил Нольгри Ингварссон, когда Катарина остановила экипаж перед парадной лестницей. — Это хорошо… излишняя осторожность вредна.

Руку ей подавать не стал.

Она не сразу вышла, не находя в себе сил расстаться с таким чудом. Даже если ей не будет позволено вновь сесть за руль, Катарина запомнит эту поездку.

По лестнице подымались молча.

На сей раз не было страха, лишь некоторое удивление — неужели она, Катарина, и вправду будет работать здесь? Пусть временно, но…

…огромная честь.

…доверие.

…ответственность.

…и она не имеет права подвести, не только Управление, на Управление ей, в сущности, плевать, но дядю Петера, который в Катарину верил. И еще тех девочек… из-за них Катарина здесь. И из-за ублюдка, вновь начавшего игру.

Подъем.

И знакомый кабинет.

Нольгри Ингварссон открыл дверь сам, рукой махнул, мол, проходите. Указал на кресло, не то, которое запомнилось Катарине в прошлый раз. Куда оно подевалось? А какая, в сущности, разница, главное, что новое было куда как удобней. Массивное. С черной обивкой. С широкими подлокотниками. Стоило сесть, и Катарина поняла: это кресло сделано для нее.

Под нее.

— Что вам от меня надо? — тихо спросила Катарина и посмотрела дознавателю в глаза.

…они не любят этого.

…или не они все, но только Хелег?

…Хелег уже три дня как не появлялся. После того ее визита в Управление, он пришел, но лишь затем, чтобы вещи свои собрать. Временно, как он сказал. Пока вопрос не разрешится. А разрешится он в самое ближайшее время, и Катарине нечего бояться…

…она и не боялась.

…она просто поняла, что дядя Петер был прав, говоря, что в этой жизни рассчитывать следует только на себя. И странное дело, мысль эта принесла ей немалое облегчение.

— Вы не догадываетесь? — Нольгри Ингварссон погрозил пальцем.

— Тело нашли?

— Нашли.

— Когда?

— Спустя сутки после вашего послания.

…значит, не шутка. Нет, она понимала, что не шутка, но какая-то малая часть ее души продолжала надеяться на лучшее.

— Вы ведь думали над нашей с вами беседой? — Нольгри Ингварссон не спешил доставать папку с делом.

Сутки…

…это сколько времени тело было у них, а они…

…а вот это уже иная обида, профессионального плана. Но ее Катарина гасит: Особый отдел мог вообще ничего не сообщать. И если Катарину пригласили, ей стоит быть благодарной за приглашение.

— Вы разумный человек, — Нольгри Ингварссон сделал свои выводы. — Итак, я слушаю…

И Катарина, стараясь держаться ровно — она сама хозяйка своим эмоциям — заговорила.

Про Кричковца.

Про его податливость, которая была ловушкой.

Про суд и тех, кто на суде присутствовал. Учеников и учителей. Она говорила, стараясь придерживаться фактов, вспоминая книжные прецеденты, ссылаясь на тех, кто был умней и опытней ее, Катарины…

И в горле пересохло.

И мысли закончились.

И факты иссякли. Их изначально было не так много. И говорить стало не о чем. А Нольгри Ингварссон молчал. Он тер мизинцем правой руки большой палец левой, и выглядел весьма задумчивым. И Катарина сидела, не решаясь отвлечь дознавателя.

— Что ж, — он убрал руки под стол. — Рад, что не обманулся в вас… а этого идиота бросайте, да… даровит, но безголов… и трусоват…

Это он про Хелега? Стоило бы сказать что-то в защиту, но… но Катарина промолчала.

— Надеюсь, вас порадует, что наши эксперты пришли к аналогичным выводам.

Катарина кивнула.

— А что так нерешительно?

…потому что, если у них есть эксперты, то Катарина им не нужна.

— Ошибаетесь.

А все-таки его манера отвечать на мысли несколько… раздражает.

— И не только вас. Но уверяю, я считываю исключительно эмоции. И при всем своем желании не способен, скажем так, воздержаться… увы, обратная сторона дара, да… что же до ваших мыслей, то здесь помогает выражение лица… нет, нет, для обычного человека вы неплохо справляетесь.

Сомнительная похвала.

Она не была обычным человеком.

— Возможно, в любом ином случае мы бы действительно не стали привлекать… посторонних.

Не оговорка.

И пауза перед этим словом заметная, подчеркивающая, что сейчас, несмотря на все благорасположение, Катарина именно посторонняя.

— Но обстоятельства сложились так, — продолжил дознаватель, — что ваше содействие сочтено… необходимым.

Даже так?

Не просто уместным, а необходимым?

Не потому ли, что она, лучше других, поняла Кричковца? Или это только гордыня… гордыня — опасное чувство.

— Чайку не желаете ли? — Нольгри Ингварссон подвинул массивный телефонный аппарат и трубку поднял. — Любочка, пусть принесут чайку. Два стакана. И да, конечно, дорогая… девочку надобно подкормить. Бледненькая. Худенькая… станут говорить, что мы кадры не бережем…

Чай подали быстро, и минуты не пошло. Дверь открылась, и показалась женщина в белом накрахмаленном переднике. На шлейках его белыми крыльями топорщились накрахмаленные воланы. Светлые волосы эта женщина заплетала в косу, а косу укладывала на голове кругом. И над кругом этим короной возвышался белый же колпак.

Лицом она была розова.

Телом — сдобна.

В руках держала массивный поднос, на котором покачивались, но не опрокидывались, два стакана в луженых подстаканниках. Имелась и сахарница комплектом, и блюдо с бутербродами.

— Это наша Любочка, — Нольгри Ингварссон поспешил подняться. — Сюда, дорогая… самый ценный сотрудник во всем управлении…

От похвалы Любочка зарделась.

Но кивнула и кивок этот вышел величественным, будто бы меньшего она и не ждала. Катарину удостоили придирчивого взгляда. И она живо ощутила свою… никчемность?

— А что? Дознавателей тут пять этажей, а вот Любочка одна-единственная… на всех… она про каждого знает, как тот чай пить изволит, с сахаром или без. И сколько ложек. И с чем бутерброд предпочитает, и вообще, какие привычки у человека… это талант.

— Приодеть бы ее, — молвила Любочка баском. — На такую и не всякий кузнец посмотрит, не то, что князь…

— Только вот порой говорит многовато, но это только со своими…

Какой князь?

При чем тут князь?

Катарина с ужасом подняла взгляд, убеждаясь, что единственный Князь, ей ведомый, никуда не исчез и с прошлого раза не переменился. В сером военном кителе, строгий ликом…

…справедливый, говаривали.

…но и прошлых всех справедливыми называли, а теперь в газетах время от времени появлялись статейки, что, мол, случались порой на местах некоторые…

Любочка удалилась.

Чай остался.

И Нольгри Ингварссон протянул Катарине подстаканник, а также блюдце с бутербродами.

— Это, очевидно, вам…

Ей?

Она приняла. И только потом глянула, удивилась. И вправду… черный хлеб, тот, который по три копейки. И шпроты. Кусочек зеленого помидора. Крупная соль. Хелег вот попробовал как-то и не понравилось.

Никому не нравилось, кроме дяди Петера…

— Любочка, — развел руками дознаватель, будто это что-то да объясняло.

И чай оказался крепким, душистым и без сахара.

Пожалуй, Любочки со странной ее осведомленностью стоило опасаться.

— Вообще-то здесь четыре буфетчицы работают посменно, но по-настоящему талантлива только Любочка. Она здесь с пятнадцати лет… пожалуй, дольше всех работает. Я вот скоро уйду, а она останется… и спрашивается, кто здесь хозяин? А ты кушай, кушай… и слушай… на чем мы там? На догадках… так вот, снимки суда тебе передадут. Все, которые найти удалось… их немного… все-таки дело не быстрое. Списки, само собой… стенограммы… к сожалению, здесь дадут немного, но почитай, освежи память, оно полезно… а заодно глянь вот.

Он протянул Катарине бумажку.

— Что это?

Троецкий.

Баранчиков.

Вересковский.

— Это же…

— Твои коллеги.

— Да, — сказала Катарина. — Но… как… и почему?

— Почему… например, потому, все трое были на суде… нет, не только они, но… Конечно, все можно объяснить банальнейшим любопытством… на суде присутствовало более пяти сотен человек, не считая собственно судей, прокурора, адвоката. Добавим судейскую канцелярию… в конце концов может статься, что наш с вами… Учитель, — Нольгри Ингварссон провел пальцем по острому краю подстаканника. — …служит в суде. Или не в суде, но в Прокуратуре?

Он уставился на Катарину.

Холодный взгляд.

Пронизывающий.

И не закрыться от него. Мутит. Тошнота накатывает волнами. И ощущение, что она, Катарина, вот-вот утонет. Холодно.

Мерзко.

…и она не давала согласия.

— Простите, — без тени раскаяния произнес дознаватель. — Надеюсь, вы понимаете, что я должен был вас проверить. Вот.

Он протянул платок.

— У вас кровь идет.

И вправду идет.

Носом.

Нос у нее слабый. И раньше кровь шла часто, бывало, что по нескольку раз за день. Тетка сердилась, будто бы Катарина специально, говорила, что это от избытку дури, что не книжки читать надобно, а домом заниматься, тогда и на голову кровь давить не станет. А раз не станет, то и выхода не найдет через нос.

…одежда чистою останется.

Сплошная выгода.

…кровотечения давно перестали ее беспокоить. Она уже решила, что и вправду переросла. Выходит, ошибалась.

— Зачем?

— Затем, что, вдруг вы испытываете к кому-нибудь из них глубокую симпатию? — Нольгри Ингварссон смотрел, как она подбирает красные капли.

Жадно смотрел.

И ноздри его раздувались.

И в какой-то миг Катарине вдруг показалось, что дознаватель не выдержит. Бросится. Сомкнет худые белые руки на ее шее… сдавит…

Она отвела взгляд.

— К кому? К начальнику, который спит и видит, как от меня избавится? К Вересковскому… он редкостная сволочь… Баранчиков безобиден…

— Кричковца тоже казался соседям безобидным. Молодой парень. Тихий. Скромный. Чертежник. Разряд по шахматам. Что в таком может быть опасного?

Да.

И нет.

И все равно она не понимает.

— Почему они? Не другие. Вы ведь сказали, что пять сотен… вы…

Она прижала платок к носу и запрокинула голову. Кровь вдруг хлынула потоком. И виски сдавило, будто голова Катарины вдруг оказалась в тисках. Одно движение, и лопнет эта голова…

— Хороший вопрос… вы взяли Кричковца. Приступили к допросу… правильно. И вот… — он раскрыл папку. — Стенограмма… кстати, что интересно, ваш отчет. Тогда их дублировали и отправляли в Особый отдел. Так… имя… возраст… вот… «думаешь, самая умная, сучка?» Простите, цитата, так сказать. «Взяла меня и героиня? Хер тебе. Ты и половины не поняла и не поймешь, если я не скажу. А я подумаю, сказать ли тебе о нем…»

Катарина нахмурилась.

Ей казалось, что она помнит каждое слово.

Каждую фразу.

Все допросы, которых было… да сотни были, утомительные, выматывающие и морально, и физически. Она возвращалась обессиленной, несчастной и слабой, с единственным желанием — лечь и накрыться одеялом с головой, чтобы не видеть, не слышать, только все равно и во сне в ушах продолжал звучать ровный чуть насмешливый голос Кричковца.

— Он… он о других… девочках…

— «О нем», — подчеркнул Нольгри Ингварссон.

— Хельме?

— Если бы он заявил, что действовал во славу Хельма, все было бы чуть иначе… поверьте, Кричковец был отвратительно безбожен… — дознаватель коснулся сложенными щепотью пальцами лба. — Маленькая оговорочка, единственная, пожалуй… и вот интересно, почему? Вспомните, что случилось.

Что?

Первый допрос.

Оба в крови. И Катарину трясет. Ей страшно…

…страшно, потому что она с трудом удержалась, чтобы не пристрелить Кричковца на месте…

…руки трясутся. В горле пересохло. И это мешало говорить. А Кричковец сидел. Расслабленный. Спокойный. С этой своей улыбочкой… он первым и начал разговор.

…жаль, что закончить не успел.

Так он сказал.

А потом добавил:

— Из тебя получилась бы отличная бабочка…

…о нем… когда он это… что было? Имя. Фамилия… возраст… двадцать четыре года… молод… образование… он рассказывал о себе легко и просто, будто шла дружеская беседа, а не допрос.

…а потом…

…потом ее прервали. Кто? Харольд. Вошел, хотя правилами запрещено вмешиваться, но для него правил не существовало, глянул на Катарину и бросил:

— Свободна.

А она не нашлась, что возразить. Более того, она испытала трусливое облегчение, что ее этим начальственным приказом выдернули из болота чужого безумия. Она еще не знала, что Кричковец так просто не отпустит последнюю свою жертву.

Именно жертвой она и стала.

…ты когда-нибудь представляла себе, как умираешь?

— После вашего ухода допрос продлился четверть часа. И больше Кричковец ничего толкового не сказал. Да его и не спрашивали. Внешне все выглядит более-менее прилично, но если присмотреться, становится очевидно, что допрос этот стал сущей формальностью, — Нольгри Ингварссон вернул Катарину в настоящее. — Его препроводили в камеру. И уже там Кричковца один за другим навестили двое ваших коллег.

Вересковский и Баранчиков.

Зачем?

— Неприятная мысль? Вы чаек пейте, пейте… и закусывайте, силы нужны. Вот что еще интересно. После ночи, проведенной в отделении, Кричковец заговорил о нас… сам попросился. И просьбу эту ваш начальник передал весьма охотно. Рапорт составил. Мол, преступления таковы, что без Особого отдела судьбу злодея решить никак невозможно, — Нольгри Ингварссон издал коротенький смешок. — Возникает закономерный вопрос, почему? У него имелся преступник. Доказательства неопровержимой силы. И оставалось-то мелочь, оформить дело в суд, а он отдает и злодея, и доказательства, и всю славу… смиренно принимает оплеухи… моральные, имею в виду. Вал статей о беспомощности полиции…

Это и вправду было странно.

Нет, Катарина знала, что Кричковца забрали особисты. Но вот, что начальник сам его отдал? Он ведь болезненно самолюбив, и упустить такой шанс… или сомневался, что получится довести дело до суда? Но нет, доказательства и вправду были железными.

— Вот-вот, — дознаватель откинулся в кресле, насколько то позволяло. — Кровь успокоилась? Случается такое… итак, Кричковец… у нас он замкнулся… выглядел, говоря по правде, растерянным… все ждал чего-то, а вот когда пригрозили полным сканированием, потребовал вас. И тогда уж заговорил. Оно, конечно, объяснимо все… скажем, поначалу он был в кураже. Кровяной ничем не лучше хмельного, вот и тянуло похвастать подвигами. А потом осознал, насколько влип. Что грозит ему высшая мера и выбраться не получится, вот и приуныл. Перспектива же вскрытия испугала. На самом деле подобные личности довольно трусоваты… Кричковец стал торговаться, и мы сочли возможным пойти на встречу его просьбе.

— Почему.

Катарина потрогала переносицу. Кровь и вправду перестала идти и, наверное, это было хорошо.

— Почему? Скажем, потому что на деле грамотных специалистов, способных вскрыть человека, не сильно повредив последнему разум, не так много. А те, которые есть, заняты делами куда более важными, насущными, чем обыкновенный ублюдок.

Кем-кем, а обыкновенным ублюдком Кричковец не был.

Он был ублюдком хитрым.

Безумным.

— Вам это кажется несправедливым?

— Да, — Катарина не стала кривить душой. — Он ведь… если бы его вскрыли…

— Если бы да кабы, знать бы загодя… но и мы не всеведущи. Подумай сама, их всего-то с дюжина. Я вот могу считать эмоции, даже глубинные, но чего тебе это стоило?

Что может быть серьезней сволочи, которая убила не двоих, не троих и даже не десятерых?

— Безопасность страны, — спокойно ответил Нольгри Ингварссон. — От них зависят сотни и тысячи жизней. И потому мы с тобой не в праве отвлекать их…

Быть может так, но…

…что делать теперь?

— Работать самим. Ешь, сказал. И вправду, тоща, что кошка бродячая.

Чай остыл. Но бутерброды были вкусны. Зеленый помидор горчил. Шпроты — с дымком, сладковатые. Хлеб свежайший. Еще бы маслица махонький кусочек…

— И работа предстоит неприятная… итак, может, Кричковец и сам замолчал. А может, попросили его, скажем, объяснили, что ему не выбраться в любом случае, но вот можно уйти красиво, так, чтобы надолго запомнили. Ему это было важно.

Пауза.

И слышно, как где-то далеко гудят рельсы… дорогу, поговаривали, будут переносить. Но Катарина слухам не верила. Слишком муторное это дело. Да и зачем? Город-то вырос благодаря этой дороге.

Транспортная жила…

…отвлечение внимания. Разум пытается уйти от неприятной темы, и Катарине приходится делать над собой усилие. Ничего. Она справится.

— Вы полагаете, что это кто-то из троих?

— Существует подобная вероятность. Добавим сюда еще один… нюанс. Протоколы вашей с Кричковцом беседы были изменены. То, что я зачел вам, дубль, сделанный для нас. А вот в вашем архиве, так сказать, оригинал… формально он оригиналом значится, но реально… реально там отсутствует одна фраза…

…надо полагать, та самая, которую зачли Катарине. Ничего не значащая, на первый взгляд.

И на второй.

Не сходится… что-то не так, но что именно, Катарина не понимает. Пока.

Она обдумает эту беседу позже, каждую произнесенную фразу. Заставит себя вспомнить интонацию. И поведение собеседника… разберет каждый его жест, отделяя театральщину от настоящих эмоций, если он, тот кто старше и опытней, позволит ей заметить хотя бы тень эмоций.

— Доступ к стенограммам имели все сотрудники… — заметила она.

И Нольгри Ингварссон кивнул.

Все.

Но не все из них беседовали с Кричковцом. И не все потом посещали суд. И выходит… нехорошо выходит. Думать о таком не хочется, но придется…

— Вы ведь сами когда-то писали, что Кричковец умен и, скорее всего, осведомлен о тонкостях полицейской работы… откуда? Обыкновенный чертежник… пусть он аккуратен, пожалуй, чрезмерно аккуратен…

Катарина кивнула.

И вправду чрезмерно. Ей ведь позволили участвовать в обыске, верней, не стали запрещать, однако же определив ее место у дверей.

Не трогать.

Не отвлекать на глупые вопросы.

Смотреть.

Она и смотрела. Небольшая квартирка, даже не квартирка, но комната в огромной коммунальной. Общая кухня. Темный коридор. Девочка на велосипеде. Смех… соседи, любопытные, но опасающиеся пока это любопытство проявлять. Дверь, заклеенная газетами. Со внутренней стороны окрашена и очень аккуратно. На двери — портрет Князя, старого, к слову. Кровать. Лоскутное покрывало. На покрывале ни складки, ни залома. Оно параллельно полу, и в этом видится признак душевной болезни, как и в книгах на полке, выставленных по размеру.

Кружки повернуты ручками влево.

Карандаши разложены по длине.

В узком шкафу сложено белье. Аккуратные стопки. Идеальные.

— Но одной аккуратности мало. Вот, скажем, откуда он знал, что следы снимаются не только с места преступления, но и в радиусе ста шагов? И что использование соленой воды эти следы стирает?

…из учебника по криминалистике. В библиотеке они в свободном доступе…

…не в каждой, далеко не в каждой.

— Учебников не нашли… чеки вот за прошлый год нашли. И за позапрошлый… и за все годы до того. Он хранил их в коробках, если помните…

Катарина помнил.

Коробки из-под печенья «Курабье», которое по три сорок за килограмм. Кричковец покупал его коробками. Двести пятьдесят грамм. Рубль пятьдесят.

Розовый цвет. Магнолия на крышке. Картон плотный. И вправду удобно хранить чеки, перевязанные аптекарскою резинкой.

— Он мог… выкинуть.

— Не мог, Катарина, не мог. Он не выкинул чеки за покупку ножей, веревок, а от книжных избавился? Да и от самих книг? Сомнительно…

— А если кто-то…

— Купил для него? Или взял в библиотеке? Нет, из известного нам окружения Кричковца, человека с такими возможностями не было…

…из известного.

— А знаете, что еще любопытно?

Куда уж любопытней…

— Кричковец родом из Княжинска. Ему было девять, когда его отец убил жену и двоих дочерей. Довольно громкое дело было по меркам Княжинска, да… как выяснилось, безумие его было наведенного свойства. Любовница постаралась. Рассчитывала, что дружок ее с супругой расстанется, а тот любовницу молодую бросить решил. У нее же дар оказался и кое-какие умения от матушки… и вот во что вылилось… и догадываетесь, кто дело вел?

— Харольд, — Катарина потерла виски.

И опять же, что-то не то… слишком… явно?

Очевидно? Не та связь, которая скрыта. Или она слишком уж заигралась? Иногда простой путь самый верный.

— После Кричковец попал в приют… и там познакомился с вашим Баранчиковым.

— Он…

— Рожецкий мор, если слышали. Единственный, кто уцелел. Три дня плутал по лесу, прежде чем вышел к людям. И да, есть мнение, что он не сразу уйти решился, а деревня мертвецов — это уже достаточно, чтобы сойти с ума.

Тогда почему его приняли в училище?

Отбор строгий. И порой даже тех, кто, казалось бы, по всем параметрам подходит, заворачивали. А Баранчиков… он ведь слабый, нерешительный, неуклюжий… сумасшедший?

— Остается последний… добровольческая дружина. Кричковский не слишком-то активно участвовал в студенческой жизни, но на сей раз вызвался сам… а вот курировал эти дружины…

…Вересковский.

И значит, каждый из них…

…все равно не сходится. Это как… как будто специально для них подобрали куколки, чтобы Катарина поиграла. А кукольник будет играть уже с ней.

— Мне тоже кажется, что все это дурно пахнет, — а дознаватель к своему стакану так и не притронулся. — Мы беседовали с каждым, но… пусто… ни тени чувства вины… страх? Нас все побаиваются. Опасения. Еще отвращение. Ничего такого, что было бы подозрительно. Полностью вскрыть? Нет оснований…

— И вы предлагаете мне…

— Поучаствовать в охоте. Если повезет, то даже охотником, — он вытер пальцы еще одним платком. Интересно, сколько их хранится в ящике стола. И что вообще там хранится.

— Вы ведь осознаете, что он от вас не отступится? Вы бросили ему вызов. Вы задержали его Ученика… возможно, любимого, но точно не единственного…

— Почему вы… так думаете?

От вопроса удержаться не вышло.

А Нольгри Ингварссон с мерзковатой довольной улыбкой подвинул к Катарине папку. Обычную серую папку на завязках.

Глава 6

О мертвецах и некромантах

Истина — это согласие интеллекта с действующим положением вещей.

Мысль, начертанная неизвестным мудрецом на полу дома для скорбных духом и оставшаяся незамеченною миром, за исключением панны Волочковой, коия при оном доме служила поломойкою.

— Прелюбопытно, — некромант ткнул в переносицу пальцем и палец этот понюхал. — Белила цинковые… свежие…

Голова стояла на подносе.

Из кабинета своего Себастьян ее самолично вынес, спустил в подвал, коий был отведен в управлении специально для работы с биологическою материей, однако вследствие отсутствия оной материи, равно как и работы с нею, пришел в полнейшее запустение.

Штатная пентаграмма затерлась, хоть и нарисована была отменнейшей алой краской…

…в прошлую заявку на канцелярские и прочие товары некромант, кажется, писал что-то такое про краску, которая, как выяснилось, стоил по три злотня за махонькое ведерко…

— Что любопытно?

— Все любопытно, — Йошер Киннахи, урожденный хеббер, чьи предки покинули благословенные родные берега после завоевания оных, в королевстве Познаньском прижился, обжился и, если и вспоминал о корнях, то исключительно тогда, когда сие было выгодно. — Давненько я с головами не работал…

— А вы…

— Сомневаетесь в моей квалификации?

Он был буен.

И гневлив.

И не стеснялся в гневе высказываться резко, пожалуй, что чересчур резко, в сих высказываниях не жалея никого, будь то собственное начальство, познаньское далекое аль вовсе особы королевское крови…

— А есть причина? — Себастьян платочком смахнул пыль с массивного стол, на котором, укрытые старыми простынями, громоздились подносы с лабораторною посудой. Где-то там наличествовали, ежель верить описи, сто тридцать четыре пробирки с плоским дном, двенадцать — с округлым, полдюжины подставок под оные пробирки. Колбы разной вместительности. Штативы. Спиртовки… спирт технический. А еще были травы. Жир висельников…

Кости неупокоенных.

Крылы нетопыриные числом две дюжины.

Себастьян головой помотал. Нет уж, пора с этими описями заканчивать. И с отчетами. И вообще, этак он через годик-другой превратится в этакую помесь бухгалтера с законником…

— Причина… причина есть всегда… — задумчиво произнес некромант.

Он озирался, будто бы только сейчас заметив, во что превратились его владения. И нос поскреб.

— М-да…

— А то… — поддержания беседы ради произнес Себастьян.

…зазря он краску не завизировал. Небось, пока пентаграмму не подновишь, работы не будет…

— Здесь раньше спокойно было. Ну да, пырнут кого по пьяному делу… или вот замерзнут… опять же по пьяному делу, — Йошер передернул плечами.

Сам он, высокий и нескладный, удивительно худой, донельзя походил на богомола. И облачение его — а к одежде Йошер был премного равнодушен — лишь подчеркивало это сходство. Он рядился в желтоватые рубахи, слишком просторные для тощего его тела, но с рукавами короткими. Впрочем, у пиджачков рукава были еще короче, и потому из них торчали замызганные манжеты, а из манжет уже, словно ветки из вазы — тощие запястья Йошера. Длиннющую шею он оборачивал цветастым платком, который завязывал не под горлом, но сбоку, и хвостики платка торчали из-под ворота. Вечно мятые штаны держались на подвязках. И лишь ботинки Йошера, тоже неновые, не разваливавшиеся, единственно, чудом, всегда блестели.

— Еще в позапрошлом году девка утопилась. От несчастной любви… — он замолчал и сунул в рот бледный палец.

Лечить бы его.

Да сам не согласится, а силой попробуй-ка заставь… чтоб его… некроманта штатного. Нет, внешность — дело, можно сказать, личное, хотя, конечно, светлый образ управления полицейского в глазах общественных марает, но… а вот пристрастие к опиуму — совсем иное дело.

На опиум и уходила вся, к слову, немалая — Себастьян ведомости подписывал — зарплата некроманта. А еще и доходы от частной практики его.

— И пару годков тому банда куролесила, но это с Земель выходцы, дикие и безголовые. Их скоренько взяли… а вот чтобы голова, — Йошер нежно погладил живописца по лысинке.

После поднял голову за уши. Повернул влево.

Вправо.

Наклонился, вдохнувши запах. Узкий хрящеватый нос Йошера дернулся. И уши дернулись. А на лице застыло выражение мечтательное, будто нюхал некромант не мертвую голову, но розовый куст.

— Хорошо…

— Что хорошо? — ничего хорошего в нынешней ситуации Себастьян не видел.

— Хорошо, что не моя… — Йошер вернул голову на поднос и вытер руки.

О пиджак.

— Кстати, если вас интересует мое мнение, то резали еще при жизни. И инструмент хорош. Специалист работал.

Себастьян кивнул.

Это он и сам понял. Человеку неопытному повозиться пришлось бы изрядно, это лишь кажется, будто шея тонка, но там же ж и хрящи, и мышцы, и позвоночник.

— Взяли аккурат под вторым шейным. И чистенько так… сначала подрезали, а потом перекусили, инструмент сменивши… — некромант голову перевернул. — Вот… тут поддето… подозреваю, что до определенного момента он был жив.

А вот это уже неприятно.

Одно дело мертвеца обезглавить. Тоже приятного мало в глумлении над трупом, но чтобы живого…

— Эманации, — ответил некромант на невысказанный вопрос. — Смерть мученическая пахнет по-особому, а помучиться ему пришлось. Страх… даже ужас… боль… он знал, что его ждет. И неотвратимость смерти была частью приговора.

Он облизал бледные обескровленные губы и уточнил.

— Я вам неприятен?

— Руку и сердце я бы предлагать не стал, — Себастьян вытащил платок, щедро политый анисовым маслом. Надо полагать, к вечеру этим самым ароматом аниса, который теперь уже не казался спасительным, пропитается и костюм, и белье, и сам Себастьян.

Ничего, от анису, поди, легче, чем от супруги избавится.

— Многие считают нас воронами, этакими тварями, которым чужда жалость… да и прочие чувства чужды.

Йошер потрогал мизинчиком желтоватую косточку.

И мизинчик лизнул.

Себастьяна аж передернуло. Нет, кажется, он несколько поспешил, решивши, будто Йошер ныне почти нормален. Или не ныне, а в принципе?

Как ему вообще ежегодный допуск подписывают-то?

— Дело в том, что они отчасти правы. Чужая смерть сродни дурману. Я двенадцать лет на границе служил, там вот покойников изрядно имелось. Всяких… и привык, знаете ли… привык… до того привык, что одного раза, когда затишье выдалось, всерьез стал думать о том, как бы и кому помочь… уйти.

Экое душевное признание.

— Это сделал не некромант, — он крутанул голову, которая вдруг вывернулась из рук Йошера и покатилась по столешнице, но была остановлена. — Некромант ни за что не оставил бы такое…

Мечтательный взгляд.

Осоловелость легкая.

— Я тогда в госпиталь заглянул, выпросил увольнительную… у меня собралось изрядно… добрался… а там четверо лежат. Отходят. И от одного так сладко… я руку и протянул ему. Мол, не желаешь ли ты в мир иной отойти без боли и мучений… он согласился. Все бы ничего, да… но застали меня… хорошо, ведьмак толковый попался, понял… да и тому-то мое появление во благо было, от черной гнили уходить радость невелика. Но ведьмак тот сказал, что мне на границе больше нельзя, что я свою собственную границу перешагнул и не заметил. И что не я первый… он мне морфий выписал. Чтобы отвлечь. Облегчить боль.

Изрядно, получается, облегчил. А Себастьян такого и знать не знал. Зато понятно, отчего некромантов к кладбищам тянет.

— Мы питаемся этими вот эманациями, как иные люди питаются хлебом… и это не наша вина. Мы такими созданы. Отродья Хельма… было время, когда нас на костры отправляли вместе с колдовками, — Йошер сдернул пыльную простыню и чихнул.

Утер нос рукавом.

— Дальше я уж сам… и с морфием тяжеловато отвыкалось, а там опиум…

— Отчего сразу не дурная трава?

— Ну, голова у меня худо-бедно на плечах держится… и к слову, эта самая трава изрядно способности ослабляет. А это куда как неприятно… да… но к нему… я специально выбрал городок, чтобы небольшой, тихий. Вас, конечно, это удивляет… все же граница с Хольмом, но при всем том здесь прекрасно понимают, что наша тишина — это наша защита… — он поднял запыленную пробирку. Поморщился. Вернул в штатив. Исследовал еще с полдюжины, буркнув недовольно. — Хлам… здесь привыкли дела вершить по-тихому, не привлекая излишнего внимания, потому как внимание это крепко хорошим людям жизнь испортить способно… главное, что? Главное то, что будь он кому из местных помешал, его бы тихо прикопали на местечковом кладбище, а этакий показушный выход — нет, не из наших… наших он крепко озлит. Прям как вы.

Еще пара пробирок.

И колба с красною густой жижей, горло колбы запечатано, да и перетянуто проволокой, а на проволоке болтается сургучная печать с трещинкой. Значит, зелье особого учета, брать которое можно лишь после согласования, да в присутствии комиссии о трех доверенных лицах с составлением оною комиссией расходного ордеру…

Тьфу.

…и храниться оно должно в малом сейфовом хранилище, а не просто на столике.

— Значит, — Себастьян отогнал подлую мыслишку о выговоре. — И меня могут… прикопать по-тихому?

Не то, чтобы он боялся, понимал прекрасно, что мешает многим, однако настолько ли мешает… некроманта вопрос не удивил. Он вытряхнул на поднос нетопыриные крылья и пальцем разгреб сухую кучку, пытаясь найти пригодное. Крылья, судя по виду, хранились давно и отнюдь не по уложению.

Он вообще оное уложение читал?

Себастьяну вот пришлось. Трижды. И чтение было преотвратное…

— Скажем так, — за крыльями наступил черед сушеных жабьих шкур, но тут уж некромант не перебирал, взял верхнюю, постучал по столешнице, сбивая пыль. — Находились желающие, но… ваша скоропостижная кончина лишь осложнит ситуацию. Понаедет расследователей. Кто знает, до чего до расследуются… куда проще отыскать обходные пути.

Логично.

Более чем логично.

— Значит, не наши?

— Не деловые люди… деловым людям с этакими забавами некогда возиться, — некромант чертил пентаграмму пальцем на столешнице. И линии выводил ровные. — Нет, это… я бы сказал личное… сначала голову отрезать. Потом размалевать…

В этом имелся свой смысл.

Пожалуй, Себастьян пришел к таким же выводам.

Еще бы понять, где тело находится…

Наконец, чертеж был готов.

— Отошли бы вы, — меланхолично заметил некромант, вновь же вытирая грязные пальцы о пиджачок.

— Куда?

— А хоть бы вон туда… правда, не уверен, что работает, — Йошер указал на старенькую защитную пентаграмму. — Но… есть у меня одно подозрение.

Себастьян встал, куда было сказано.

Пентаграмму Йошер подновил, то ли вправду беспокоился за Себастьяна, то ли вспомнил то количество бумаг, которые придется оформить, произойди тут несчастный случай.

Некромант заговорил.

Быстро.

Речитативом. И отбивая ритм взмахами левой руки. Правую, хитро вывернув, он сунул за полу пиджака, будто опасался, что она, рука эта нелепая, ему вдруг помешает.

Воздух сгустился.

Лампочка под потолком мигнула. Стало тяжело дышать. Запахло кладбищем и… и больше ничего.

Голова на столе не шелохнулась.

— Интересно, — сказал некромант, вытирая вспотевшие руки. — Кто бы с ним не работал, он знал, что делает. Поднять не выйдет…

И Себастьян поверил.

Вздохнул.

Воздел очи к потолку, мысленно интересуясь у богов, чем же таким он заслужил подобное. Впрочем, стоило признать, что молитве этой несколько не хватало искренности.

…и не удивился, когда ничего не вышло и с убиенною девой. А судя по отчету патологоанатома, она именно девой и была, что удивительно, потому как годами несколько вышло из возраста юного.

Личность установить не удалось.

Ведьмак, в кои-то веки выпав из полусонного своего состояния, деву обнюхал, потер ей пальчики, заглянул в мертвые глаза, а потом произнес:

— Душу вытянули.

— Кто вытянул? — уточнил Себастьян.

В городской мертвецкой, для этаких страстей не предназначенной, было не по-осеннему светло, сухо и пахло корицей. В углу, на столике, застланном скатертью-вышиванкой, исходил жаром самовар, блестящий, медный. За ним высились горкой фарфоровые пузатые чашки. На пыльном боку банки с малиновым вареньем виднелись отпечатки чьих-то пальцев. Сам хозяин, что самовара, что мертвецкой, скромненько сидел в уголочке, пощипывая и без того крепко пощипанный бочок маковой булки. Вид он имел презадумчивый, сосредоточенный, и Себастьяна подмывало булку отобрать.

Он, между прочим, тоже есть хочет.

— Кто вынул, милейший, я об том не ведаю, — местный ведьмак, в отличие от Аврелия Яковлевича, был мал и тщедушен, и обличьем своим больше походил на канцелярскую крысу, не особо молодую, отъевшуюся на пасквилях и государственных бумагах. При том, полнота ведьмаковская была престранного свойства. Руки и ноги его оставались тонкими, что тростиночки, и потому удивительно было, как эти тростиночки не ломаются под тяжестью шарообразного тела. — Это уже не мое дело.

Ну да… тут все ничье дело.

— Что еще сказать можете? — Себастьян с трудом сдерживал раздражение.

— А что тут скажешь? Убили… от этом вам Штефан поведает лучше меня, — ведьмак взмахнул белым платочком, поднимая облако жасминового аромату, от которого защипало в носу. — А по вашему вопросу… есть слабые остаточные явления… на приворот не похоже. Заявляться станете?

Себастьян покачал головой.

— Зря, — равнодушно произнес ведьмак и платочек поднес к носу.

Вот и вся консультация…

Да уж…

— Твою… — Себастьян мысленно дал себе слово, что уволится.

От прямо завтра и напишет заявление. Правда, конечно, сразу не отпустят… с каторги вообще отпускают неохотно.

— Значит, убили? — светским тоном поинтересовался он у медика, который замер с булкой в руках.

— Убили, — печальным голосом ответил тот.

И булку отложить-таки изволил.

— И как же?

А еще хотелось бы знать, когда. И если очень повезет, — в этом Себастьян сомневался изрядно — за что.

Медик поднялся.

Одернул кургузый пиджачишко горчичного цвету, что несколько диссонировало с ярко-алым шейным платком, замотанным вокруг тощей шеи.

— Печально, — а вот голос его оказался неожиданно глубоким, басовитым. — Печально, когда уходят молодые… и смерть ее была подобна грому, сотрясшему ясные доселе небеса…

Он снял очочки, которые протер платком.

Водрузил на переносицу.

— Наступила она вследствие колотой раны под пятым ребром. Смею предположить, смерть эта была безболезненна и быстра, что есть милосердие…

Вотан избавь Себастьяна от этакого милосердия.

— Он сидел и глядел, как жизнь покидает трепетное ее тело… держал за руку…

— За которую, — уточнил Себастьян, дивясь этакой прозорливости.

— За левую. Может, и за правую… взгляд его был преисполнен жадного любопытства…

— Стойте, — Себастьян прервал поток речи. — Это-то вам откуда знать?

— Я предполагаю…

Твою ж… Вотан помилуй, удержи от членовредительства.

Глубокий вдох. И медленный выдох. Сосчитать до ста. И от ста до единицы… медик ждал. Он стоял над телом, глядя на него с непонятным — будь девушка жива, Себастьян решил бы, что влюбленным — выражением лица. Штефан раскачивался.

Вздыхал.

И мягко улыбался.

— Она совсем не мучилась.

— Это я уже понял, — Себастьян вытащил часы, убеждаясь, что рабочий день его давным-давно закончен, однако возвращение домой в ближайшие часы не грозило.

…еще обещался в театр заглянуть.

…там не то премьера, не то еще какая-то ерунда, на которой Ольгерда будет выступать и за ради успешности выступления отчаянно нуждается в Себастьяновом присутствии. Ибо в отсутствии его у ней вдохновение пропадает…

— Пожалуйста, поконкретней, — почти взмолился он, понимая, что в театр уже опаздывает и, скорее всего, опоздает совершенно непозволительно.

Ольгерда обидится…

…уже обиделась. А если он на эту то ли премьеру, то ли перфоманс не явится, обида перейдет в разряд смертельных…

…а может, ну его? То есть ее? Пусть себе обижается. А Себастьян тихонько домой, поужинает, чем боги послали… или не боги, но вдова, которая готовить умела и любила. Особенно хороши у нее ягнячьи ребрышки получались… авось, свезет?

— Нет в вас романтики, — с немалым упреком произнес медик. — Нет тонкого чувства смерти. А она ведь сродни поэме. Наш путь земной в мгновенье обрывая…

Он замер с приоткрытым ртом.

— Смерть наступила где-то между десятью часами вечера и полуночью, — все тем же, преисполненным неизбывной тоски тоном, произнес Штефан. — И предполагаю, что ближе к полуночи.

— Почему?

— Так романтичней.

Себастьян мысленно начал обратный счет…

…из мертвецкой он поднимался с гудящей головой и твердым убеждением, что все в этом проклятом городе сговорились, дабы извести нового воеводу. А потому почти не удивился, когда дорогу ему преградил серый человек.

Верней, мгновенье спустя Себастьян убедился, что человек этот был обыкновенного обличья, а что показался серым, так благодаря какой-то нарочито невзрачной одежонке: плащ с прорезями вместо рукавов да шляпа-котелок, поля которой скрывали лицо.

— Пан воевода? — шелестящим голосом осведомился человек.

— Пан, — Себастьян почел за лучшее согласиться. От ночного гостя несло не только туалетною водой «Пикантная гвоздика для мужчин», но и Тайною канцелярией. — Воевода.

— Не соблаговолите ли проследовать для беседы? — человек приподнял котелок, что, должно быть, означало приветствие.

— Соблаговолю.

Отказываться все одно бессмысленно…

…а Ольгерда не простит.

…и ну ее… завтра же Себастьян соберет скромные свои пожитки и отбудет в Познаньск. Князь он, в конце-то концов, али хвост собачий? Раз князь, то и самодурствовать имеет полное право.

— Тогда пройдемте, — человечек махнул рукой в дождь, который усилился, словно не хватало воеводе и без того проблем. По мостовой расплылись лужи, в мелкой ряби их тонули фонари, и казалось, что кто-то там, снизу, по некой божественной прихоти, не иначе, подсвечивает и лужи эти, и дома, и вовсе продляет никчемный городишка, открывая ему ворота в иное измерение.

Ботинки промокли.

Пальтецо собственное Себастьяново, несомненно, модное, оказалось неудобным и ненадежным. Оно набралось воды, отяжелело и шерстяной воротник мозолил шею, будто лизал ее кто влажным шершавым языком. Вода подтекала за шиворот.

И вспомнилось, что зонт остался в управлении, и что возвращаться туда далековато, и что местные извозчики с наступлением темноты с улиц уходят, только редкие, вовсе уж лихие или обездоленные, колесят по городу, выискивая позднего клиента.

— Куда идем-то? — поинтересовался Себастьян и оступился, ухнув ногой в ямину. Вымокли не только ботинки, но и костюм.

Шерстяной, за между прочим.

В клетку.

Клетка в нынешнем сезоне модна премного, об чем давече матушка изволила написать, а еще прислала самолично связанный шарфик.

— В «Веселого вепря», — отозвался тайник, останавливаясь. — Мне подумалось, что нынешний день был для вас утомителен. Отдохнете. Согреетесь… отужинаете.

Что ж, если ужинать собираются, то навряд ли расстреляют. Да и не за что, вроде бы как…

В «Веселом вепре» было людно.

Шумно.

Жарко.

Пылал живой огонь в камине, и над ним, на вертеле, вращалась свиная туша. С туши падал жирок, и огонь шипел. Пахло паленым, однако этот запах казался чем-то в высшей степени естественным. Он дополнял букет прочих ароматов: свежей соломы на полу, пива и хлеба, и пряностей, и еще чего-то…

Гудели голоса.

Гремели струны. И молоденький паренек, явно из студиозусов, силился перекричать почтеннейшую публику, но удавалось слабо, а потому Себастьян так и не понял, об чем тут поют.

— Шумновато, — сказал Себастьян, устраиваясь за столиком.

Перед ним, будто из ниоткуда, возникла высокая глиняная кружка с горячим пивом. А к ней уж и крендельков соленых подали.

— Ничего, зато внимания не обратят… — тайник избавился от плаща и шляпы, и оказался человеком весьма обыкновенным. Не старый, но и не молодой. Невысок. Крепко сбит и пусть кажется полноватым, но почему-то подумалось, что полнота его — такое же притворство, как и обыкновенность. — Вы, Себастьян, пейте пиво. Горячее пиво от простуды первейшее средство. Особенно с медом.

Надо же, какая забота.

— Пейте-пейте, пока не остыло. А то еще приболеете… вы нам здоровым нужны.

От тут же желание приболеть стало почти неодолимым. А что… он же ж тоже живой, право имеет… и сляжет… от воображение нарисовало картину, где он, Себастьян, возлежит на перинах, средь простынь кружевных, с видом томным и беспомощным, укрытый пуховым одеялом до самого подбородку. Бледен. Слаб.

А Ольгерда в сером платье сестры милосердия с ложечки его бульоном потчует.

Собственного приготовления.

На этом месте Себастьян вздрогнул и торопливо отхлебнул из кружки. Горячее пиво было, конечно, пойлом мерзковатым, но чего не потерпишь за-ради блага Родины. А об нем речь, как подозревал Себастьян, и пойдет.

Подали свиные ножки, печеные с чесноком. Суп из флячек, щедро сдобренный перцем, и под горячее пиво он зашел найчудеснейшим образом. В какой-то момент Себастьян забыл даже, что промок, продрог и вовсе разочаровался в жизни и воеводстве.

Колбаска домашняя, кругом запеченная.

Белые острова жареных яиц с желтыми вершинами, стопка тонюсеньких блинчиков. Лисички в сметане. И довершением — хрусткие луковые колечки…

Пожалуй, зря он прежде в «Веселого вепря» не заглядывал.

— Отрадно видеть, что аппетита вы не утратили, — тайник сидел с одною разнесчастной кружкой пива, которое тянул медленно, закусывая теми самыми бретцелями.

— Ага, — Себастьян сыто срыгнул. — Извините…

— Понимаю… работы много, поесть некогда… все-то вы в делах, все-то в заботах…

— Беспокоитесь?

— Естественно. А ну как надорветесь? Это нам не надо.

— А что надо?

Пиво… нет, пива, пожалуй, хватит, иначе он осоловеет, а это в разговоре с особами из Тайное канцелярии лишнее.

— Вы бы представились для разнообразия… — Себастьян бросил тонкую птичью косточку в кувшин, специально для костей поставленный.

— А я запамятовал? Премного извиняюсь. Лев Севастьяныч я, — тайник отвесил легкий поклон, несколько неуместный за столом.

Лев Севастьяныч, значится, по-свойски… свойского общения с Тайной канцелярией Себастьян не желал. И вообще никакого не желал. Оно-то, конечно, приходилось… те же отчеты… и от них принимать, и виделось в том обмене отчетами этакая светская любезность, когда вроде оно и симпатии нет-с, чтоб раскланиваться, но положение обязывает.

— Понимаю-с, мое общество князю сиятельнейшему неприятственно-с, — сказал Лев Севастьяныч, заедая слова крендельком.

— Князь потерпит, — Себастьян с немалым наслаждением вытянул ноги.

И туфли снял.

Оно ж, если обстановка, так сказать, неформальная, то с ногами босыми сподручней, а туфли, глядишь, подсохнут слегка.

Еще б от носков избавиться, да это уже, право слово, чересчур будет.

— Собственно говоря, проблемы у нас с вами общие. И за благо Королевства, думается, мы одинаково радеем… за благо это вам, помнится, обещано было по истечении срока службы титул в наследственные перевести…

Себастьян кивнул.

Было.

Обещано.

И это обещание немало родню-с вдохновило, особенно матушку, пусть с постылым браком и отринувшую княжеское звание, но не избавившуюся от врожденной своей любви к разного рода титулам. Она, помнится, написала письмецо, пространное и вдохновенное, но главное, с прилагающимся перечнем особ приличных, на которых Себастьяну надлежало обратить самою пристальное внимание.

Он обратил.

Перечень выучил да из Познаньску отбыл, дабы оные особы каким-нибудь счастливым — или несчастным, как уж для кого — случаем не добрались. Собственная свобода Себастьяну была дороже материнского счастья. Тем паче, он не сомневался, что матушка и без того беспредельно счастлива. Главное, в гости к ней не наведываться, а то ж точно женит. У ней под рукой заботливой целый выводок невест образовался…

— Вам, я вижу, это не интересно… и к наградам иным вы, помнится, довольно равнодушны… и деньгами вас не соблазнить… и чинами… год уж тут сидите и в Познаньск не рветесь.

— Не рвусь. Долгих лет Евстафию Елисеевичу…

…пусть заращивает свою язву и дальше сражается со змиями канцелярскими, которые иным душегубам немалую фору дадут.

Лев Севастьяныч покачал головой, как почудилось — с немалой укоризной. Мол, что ж вы так, Себастьянушка, работу-то осложняете. Вздохнул. Подцепил двумя пальчиками полоску свиного уха — копченое, да красным перцем намазанное щедро, оно было остро.

Аккурат к пиву.

Ухо тайник прикусил и задумчиво так произнес:

— Пригрозить вам?

— А есть чем?

— Был бы человек… вот, скажем, ваш братец…

— А что с моим братцем?

— Так волкодлак же!

— У всех свои недостатки, — Себастьян полупустую кружку отставил. — Вы тайник, он волкодлак, а кто-то и вовсе людей режет…

…не случайна нынешняя встреча. Хотели в Канцелярию зазвать, то и раньше б объявились. А оне ждали, ждали… дождались…

— Вот, к слову, еще одно ваше слабое место… вам скучно. Не про вас нынешняя работа…

— Не справляюсь?

— Отчего ж, справляетесь… даже чересчур… контрабандистов вон припугнули…

— Разве плохо?

— А разве хорошо? Нет, я не спорю, у вас свои задачи, а у нас свои… но вот подумайте сами. Контрабандисты — они, что тараканы, одним тапком не вывести. Вы их со старых, насиженных путей погнали, так они новые отыщут. Одних посадите? Другие придут. Только первые-то опытные, знают, чего и как везти можно…

…опять же, половина большая, надо думать, на Канцелярию работает, разведка, чтоб ее…

— …а молодые-то жадные, потащут все, что ни попадя…

— То есть, отпустить?

— Нет, раз уж взяли, то взяли. Кого отпустить, мы судьям скажем… — Лев Севастьяныч ухо прожевал и проглотил. Сморщился. — Островато… я вообще-то не любитель такой от кухни, но показалось, что вам это место по душе придется.

— Пришлось, — согласился Себастьян.

Место хорошее, а вот компания — так себе…

— Не переживайте, мы с вами так, посидим немного… в преддверии официальной беседы.

— Будет еще и официальная?

— Само собой… дело-то серьезное. Что вы о Хольме знаете?

Интересный вопрос. И вроде простой… и в то же время…

— Что и все… соседи наши…

— Соседи, да… соседи — это хорошо. А хорошие соседи — еще лучше… и пусть в прошлые времена случались меж нами некоторые… недопонимания.

Это он так про войну?

Или про иное что?

— …однако сейчас многое изменилось.

— Что, например?

— Например… например, в небольшом городке открыт для посещений некий храм… и жрица при нем имеется, и алтарь… и хоть в газетах о том не писали, но… пока не писали… а еще принято новое соглашение о торговле. Взаимовыгодное, прошу заметить…

Да, про соглашение Себастьян читал.

И про визит Хольмского посольства в новом его составе, и про ответный визит самого королевича, который, сомнительно, чтобы высокой чести был рад, но избежать не сумел.

— И у нас имеется четкий приказ. Всячески способствовать наметившемуся потеплению.

— Способствуйте, — разрешил Себастьян, и положивши хвост на колени — собеседник поспешно отвел глаза — вытащил гребешок. А что, целый день на ногах, ни присесть, ни вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы хвост в порядок привести. Вон, кисточка спуталась, слиплись мягкие пуховые волосы, потеряли всякий вид. — Я тут при чем?

Хвост дернулся.

От не любил он чесаным быть, а придется.

— Так получилось, что очень даже при чем… не так давно в Хольме казнили некоего Кричковца. Вы о нем не слышали? Нет? Все же больше внутреннее дело Хольма. Серийный убийца, на счету которого десятки жертв…

Лев Севастьяныч сцепил руки.

— Ловили его долго… поймали… судили… в кои-то веки открытый процесс, а это многое значит… открытые процессы для Хольма явление новое… но интересно не это, а скорее способ, которым Кричковец являл жертву народу. Он не прятал тела, как большинство душегубов. Нет. Напротив. Он из каждого устраивал, как бы это выразиться, перфоманс… вот, скажем, одну из жертв положил на кровать. Белое покрывало… и женщина с содранной кожей. Другую завернул в простыню… в шелковую… этакая куколка бабочки получилась. Когда развернули, оказалось, что кожу он снял… с живой, как утверждают их эксперты.

— Наша жертва была при коже.

— Да, да, я читал заключение. И в целом она не мучилась… Кричковец со своими жертвами любил поиграть… но обратите внимание на обстоятельства, при которых ее обнаружили… несколько необычно, верно?

— Необычно.

Но необычность — еще не повод. Вон, Познаньский душегуб своих жертв душил, так что, ныне каждую удушенную особу ему приписывать?

— Вижу ваш скепсис… есть еще кое-что. Своих жертв Кричковец именовал бабочками. И всегда оставлял при теле бабочку. Иногда рисовал. Иногда бумажную клал.

Бабочки были.

Клятая уйма бабочек в квартире невинно убиенного живописца.

Или все-таки винно?

Себастьян пока не разобрался.

— Подражатель? — он почти расчесал кисточку.

— Возможно, но… почему здесь? Все же у нас про Кричковца не писали. Точней было что-то, да мельком…

…ага, из разряда «хорошо, что у нас таких нет».

— …вы ведь не отыскали тело Кругликова?

Экий резкий переход.

— Нет, — вынужден был признать Себастьян, и хвост раздраженно щелкнул.

— А вы… простите, вы не могли бы его убрать?

— Под стол?

Хвост под стол убирать Себастьян не будет. Мало ли… в прежние времена случалось по глупости, все виделось, будто бы хвост этот разнесчастный людей в смущение вводит. И неудобно от того становилось. Но неудобство длилось до того момента, пока Себастьяну на оный хвост не наступили.

— Вообще.

— Вообще не могу.

— Жаль, — без тени сожаления в голосе произнес Лев Севастьяныч. — Это может создать некоторые сложности в общении… видите ли, как сообщают мои источники, тело Кругликова обнаружилось в Хольме.

— Где?! — от к этакой новости Себастьян готов не был.

— В Хольме, — повторил тайник. — В городке Гельмгард… до него три версты, если по прямой.

По прямой — это, стало быть, через границу? И кому понадобилось тащить через эту, охраняемую, к слову, границу, труп Кругликова? Одно дело контрабанда, от нее, если свезет, хоть выгода будет. А от трупа безголового какая выгода?

— Это ж бред какой-то, — сказал Себастьян и ущипнул себя за руку.

Мало ли, вдруг он приснул, или там, в мертвецкой, или еще раньше… может, зелье неизвестное, которым его попотчевали, дало странный эффект?

— Да, нам это тоже показалось несколько… необычным… мы сочли возможным передать информацию о вашей находке коллегам.

Значит, уже коллегам, а не зловещим теням, которые веют над королевством Познаньским? Кажется, так еще недавно было принято писать?

— …и они предложили провести интересный эксперимент.

Хвост зачесался.

Эксперимент, стало быть? Ох, чуял Себастьян тем самым местом, из которого хвост вырастал, что ему в этом эксперименте немалая роль отведена, и что роль эта крепко не по нраву придется.

— Совместное расследование! — отчего-то с придыханием произнес Лев Севастьяныч.

Не было печали…

Глава 7

О личном героизме

Человек, конечно, может быть подопытным кроликом, но в отличие от кролика он не только умеет размножаться, но и может зубы выбить…

…из откровений некоего исследователя своему цирюльнику.

…преступление совершено на территории королевства, — до сих пор мягкий вкрадчивый голос Нольгри Ингварссона звучал в ушах. И Катарина сунула палец в ухо, чтобы избавиться от этого голоса, но ей велели:

— Сидите смирно!

А то она не сидит.

Уж третий час сидит.

Ровненько. Дышать и то боится, чтоб не разгневать женщину, которую к Катарине поставили, дабы ее, Катарину, в должный вид привести. При том, никто не сказал, каким будет этот самый должный вид. И ей бы радоваться, небось, в «Золотые ножницы» не так просто попасть, за месяц запись, пусть и стоит самая простенькая стрижка под десять талеров. А ее вот бесплатно.

И стригли.

И мазали чем-то голову, сокрушаясь, что волосы неживые. Не хватало еще, чтобы живыми были…

И теперь вот накручивали на тоненькие косточки, каждую скрепляя резинкой, а от вопросов Катарины отмахивались, будто спрашивала она какую-то ерунду. И вообще, ее дело молчать.

Головой работать.

Правда, парикмахер — женщина статей суровых, с руками широкими и красным лицом — под сим выражением подразумевала то, что Катарина замолчит и предоставит упомянутую голову в полное парикмахера владение.

Катарина закрыла глаза.

— …и сотрудничество с Познаньской полицией — наш единственный шанс. Мы полагаем, что он нашел себе нового Ученика…

Уж лучше думать о разговоре.

— За границей? — Катарина позволила себе толику скепсиса.

— Граница не так уж непроницаема… более того, не ошибусь, сказав, что здесь каждый третий житель знает, как безопасно заглянуть на ту сторону… мы не препятствуем.

Должно быть, Катарина была первым жителем. Или вторым. Или вообще не понятно каким, но она лично слабо представляла, как пересечь границу. Ее ж охраняют. И пограничники, и познаньские уланы, и вообще…

— Не будьте столь наивны. Городки разделяют какие-то пара миль. Пара миль по лесу — это не так и много даже для пешего. А тропы таковы, что и конный при должном умении пройдет. Пограничники? В лучшему случае их обойдут.

— А в худшим?

— Поделятся.

И Катарина, открывшая было рот, чтобы спросить, чем же поделятся, поняла. Но это… невозможно?! Пограничники стоят на страже Хольма. Они не могут брать взятки! Не имеют права!

— Вы так удивительно наивны… да, лет двадцать тому никому и в голову не пришло бы, но сейчас… многое изменилось. Очень многое. Сначала изменения эти были незаметны. Несущественны даже, но постепенно… — Нольгри Ингварссон вытащил из ящика коробочку. — Вот, из последней партии. Шоколадные конфеты. Попробуйте. Диво до чего хороши…

— Вы…

— Подарок… знакомого. И нет, это не взятка. И нет, мы не покрываем преступников. Не наша задача взяточников ловить, мы лишь наблюдаем, собираем информацию… заодно и присматриваем, чтобы везли вот шоколад… шелковые чулки еще в большой цене. Духи. Прочие дамские штучки. Обувь мужская. Признаюсь, наша много хуже, а если ноги болят, то и вовсе носить невозможно. Ткани везут… на это мы смотрим сквозь пальцы. Информация нужней. А вот магические штучки — дело другое, здесь уже попустительство невозможно.

…интересно, а зелье, которое Катарине в волосы втирают, тоже из Хольма? Или вот это студенистое вещество с запахом огуречного рассола?

— …поэтому, повторюсь, проникнуть на ту сторону не так и сложно. Более того, убитый как раз и был посредником. И не простым, он с особыми заказами работал.

— Это как?

— Это… это примерно так. Вот нужны мне, скажем, ботинки, — Нольгри Ингварссон ноги вытащил, демонстрируя указанные ботинки. А ведь и вправду, шиты они явно не в Хольме. Вроде бы простые, а в то же время… кожа с легким блеском, линии мягкие, аккуратные. И нет той утомительной тяжеловесности, что свойственна изделиям родных мастерских. — Но не просто, а скажем, желаю я, чтоб непременно из нубука. И подошва каучуковая. И размер… вот с размером сложней, но есть способы, скажем, старые свои, ношенные переслать. Вот передаю заказ. А его, в свою очередь, с ботинками вместе, посреднику отправляют, который ищет сапожных дел мастера, что возьмется исполнить. Или еще бельишко женское… не краснейте, я тоже человек. Я-то и в королевство могу заглянуть, есть пропуск, но, помилуйте, не самому ж мне по лавкам бегать? Придется вам… вы-то не стесняйтесь, будете на той стороне, загляните…

И подмигнул, будто Катарине дел других нет, кроме как по лавкам гулять…

…соседка ее, которая из тринадцатой квартиры, молоденькая и чернявая как-то обмолвилась, что может при нужде достать кое-что по сдельной цене. Правда, до того, как узнала, где Катарина работает. После-то ходила, поглядывала, будто подозревая в чем-то… в чем? Кто его знает… главное, что к соседке той ходили… всякие люди ходили… выходит, и вправду достать могла… и это незаконно, но…

— Вы не о том беспокоитесь, — Нольгри Ингварссон вздохнул, и Катарине стало совестно. Речь об убийстве, а она о всяких мелочах, небось, кроме нее есть кому заняться мелкими нарушителями.

Только почему-то не занимаются.

— Ваше дело — убийца… и князь.

…князей иных, кроме единственного, обличенного истинной властью, Катарина не знала. Да и того лицезреть имела счастье исключительно на портрете. Правда, на портрете, что в кабинете дознавателя висевшем, что в иных местах присутственных, Князь был в ритуальной маске да в черном чертополоховом венце, который символизировал тяжесть власти…

…по символам и регалиям у нее получалось четверка, и ту ставили из жалости…

— Нет, дорогая… с Ним, — Нольгри Ингварссон поднял взгляд на портрет и коснулся сложенными щепотью пальцами лба, — вам пока рано встречаться. Я об ином князе речь веду… в королевстве, чтоб вы знали, князей великое множество. Кроме них и графья встречаются. И бароны с баронетами… да и кого только нет. Но кого нет, того нет, пускай себя… а князь, князь всем князьям князь. Вам понравится. Вот…

И на столе лег журнальчик.

Рядом с серыми папками гляделся он несерьезно.

Пухленький. С потрепанными распушившимися уголками, с сеточкой морщинок на темной поверхности глянца. И видно было, что не раз журнал оный раскрывали, перелистывали…

— Берите-берите… смотрите… женщинам он нравится.

Журнал?

Или…

На обложке, на неком монстре, чем-то трон напоминающем, сидел, точнее восседал мужчина вида… да какого вида… у Катарины уши покраснели, а заодно захотелось журнальчик этот перевернуть.

Убрать от греха подальше.

Нет, ничего-то такого, если разобраться, не было в снимке… вон, сосед Катарины, который снизу, вообще имеет обыкновение в подштанниках разгуливать, нисколько не стесняясь голой своей груди. Да и в принципе, случалось ей видеть голых мужчин, что живых, что не очень, так с чего бы…

…и не голый.

…и не одетый.

…а главное, будто знает, что Катарина смотрит на него. Ишь, усмехается, и в глазах черных смешинки пляшут… а может, видится? Конечно… видится… эффект глянца…

— Надеюсь, этот снимок в достаточной мере демонстрирует некоторую… эксцентричность князя. Знакомьтесь. Себастьян Вевельский, в прошлом старший актор познаньского воеводства, а ныне — воевода…

Она слушала.

Кивала.

И не могла отделаться от мысли, что дознаватель шутит.

Ну не бывает так, чтобы воевода… про познаньцев всякие толки ходят, но… да если бы кто-то из коллег Катарины подобное позволил, уволили бы за аморальное поведение, а это воевода… представился вдруг Харольд в халате банном на голое тело, и картинка получилась до того нелепою, что Катарина губу прикусила.

— Интересная личность… крайне интересная… потомственный аристократ, — дознаватель произнес это с неудовольствием, а Катарине стало интересно, она до того дня про аристократов только в учебниках читала. — Однако был лишен отцом титула в силу… некоторых обстоятельств. Присмотритесь.

Присматриваться не хотелось.

Уж больно хорош был снимок. И почудилось, сейчас дрогнут тонкие губы, и князь не выдержит, расхохочется издевательски…

— В принципе, само семейство одиозно… отец — типичный гуляка. Картежник. Прожигатель жизни. Замечен во многих связях с падшими женщинами. Брат младший, объявленный наследником, а ныне и принявший права князя, волкодлак…

— Что?!

Катарине показалось, что она ослышалась. Волкодлаки, случалось, и в Хольме появлялись, на границе с Проклятыми землями, из которых много всякой напасти лезло, но здесь их уничтожали. И это было правильно.

Нольгри Ингварссон лишь руками развел.

— Матушка князя, урожденная подданная аглицкого королевства, после без малого тридцати лет жизни подала на развод, что в их кругах непринято. Однако, с учетом того образа жизни, который вел муж, ее нельзя винить. Она повторно вышла замуж, и данное обстоятельство вновь же привело к разрыву с семьей, которая данного брака не одобрила…

…что-то не то было с фотографией.

…совсем не то…

…совершенно…

Хвост.

Катарина моргнула, надеясь, что ей примерещилось. Но хвост не исчез.

— …кроме старших сыновей… оба регулярно переписываются с матушкой.

…заботливый волкодлак. И… и если второй волкодлак, то, возможно…

— Метаморф, — пояснил Нольгри Ингварссон. — Формально метаморфы относятся к роду человеческому… Мы понимаем, что вам придется непросто, однако… мы рассчитываем на то, что вы сумеете произвести правильное впечатление.

Катарина прикусила губу.

Впечатление производить она не умела совершенно. И если собственные коллеги отнеслись к ней, мягко говоря, с недоверием, то чего стоит ждать от нелюдя, ко всему князя, избалованного вседозволенностью.

— Поймите, Катарина, — Нольгри Ингварссон накрыл ее ладонь рукой, и прикосновение это, в общем-то довольно безобидное, показалось в высшей степени неприятным. — Князь — важная фигура на политической арене. И вот это впечатление…

Он указал на журнал, который никуда не исчез.

— …весьма обманчиво. Да, он эксцентричен. Довольно самолюбив, если не сказать — самовлюблен. Но в то же время не лишен своеобразного представления о чести… любопытен. По складу характера — склонен к авантюрам. При том обладает цепким умом. И хорошей хваткой.

Вряд ли это было комплиментом.

Точнее, будь князь урожденным хольмцем, тогда да… а он ведь из королевства родом. Все ведь знают, что ничего хорошего в королевстве нет, кроме, может быть, шоколада и шелковых чулок, которых в Хольме не производили, или производили, но как-то очень мало…

…шелк нужен для военных нужд.

…а шоколад?

— По нашим данным он довольно близок к королевичу, и в перспективе может стать весьма и весьма влиятельной персоной. И было бы неплохо, если бы эта персона оказывала… благотворное влияние. Вы понимаете, о чем я?

Катарина кивнула и руку свою убрала.

За спину.

Она понимает. Она не маленькая. Дядя Петер рассказывал не только про оперативную работу. Вербовка… но она не представляет, как и чем вербовать… целого князя вербовать…

Деньги?

Он ведь богат.

А кроме денег Катарине ничего в голову не шло. Представилось даже, как она оформляет запрос в канцелярию на выделение материальных средств для подкупа агента… вряд ли полталера в месяц и премиальные князя устроят. Он, чай, не бывший диссидент, поставленный наблюдать за криминальными соседями…

— Женщины — вот его слабость, — Нольгри Ингварссон нахмурился. Что не так? Настроение Катарины было неправильным? Но ее мелко потрясывало, она представила ведомости, которые переправляют через границу с доверенным человеком… и размашистую, или наоборот, куделькастую, хитрую, подпись князя, в графе «Получено».

А потом до нее дошло.

— Я…

— Вы молодая очаровательная особа. Необычная. Весьма необычная. И эта необычность, поверьте, не оставит его равнодушным…

— Но я…

— Вы сделаете все, чтобы не допустить новой войны, правда?

Вкрадчивый голос, нежный… Катарина почувствовала, что краснеет. Война — это, конечно, очень и очень плохо, но… должного героизма в себе Катарина не ощущала. То есть, на баррикады она бы пошла, на баррикады не страшно, а вот князь…

Князь, как говорится, совсем иной коленкор.

Глава

8. О делах всякоразных

Как много сил на слабости уходит.

Женское задумчивое.

Тем утром панна Белялинска встала рано.

Она вовсе не имела привычки долго леживать в кровати, и в иные, куда более спокойные для семейства своего времена, вставала о шестой године. Тогда-то панна Белялинска спускалась на кухню, а после проходила по комнатам, подмечая, что еще надлежит сделать. Или вот усаживалась за домовую книгу, которую вела со всем прилежанием…

…ныне на кухне было пусто.

Кухарка еще когда расчет взяла. А единственная служанка почивать изволила. И так крепко, что даже когда панна Белялинска в нее тросточкою ткнула, храпеть не прекратила, но перевернулась на другой бок. Вот же… как только все наладится, надо будет старуху выставить…

…или… опасно… она прикидывается глухою и ничего не разумеющею, но как знать, каково оно на самом-то деле поди, пойми, чего видела…

— Доброе утро, матушка, — старшенькая спустилась на кухню и сморщила носик. — Холодает…

Это было произнесено с намеком.

Осень.

А значит, скоро и первые заморозки. Дом и без того выстыл, но близость зимы утянет последние крохи тепла. Придется топить камины… хотя бы один камин, но одного слишком мало, чтобы согреть эту громадину.

— Скоро все наладится, дорогая, — с притворной бодростью произнесла панна Белялинска, засовывая охапку прутьев в крохотную печушку. Замызганная, заросшая копотью, она предназначалась для слуг, но стоило признать, что при всей своей внешней неказистости, работала прекрасно. И дров не требовала.

— Вы и вправду в это верите?

Мария подала высокий кувшин с водой.

…овсянку на воде панна Белялинска ненавидела от всей души.

— Конечно, дорогая…

…а масла и вовсе не осталось.

Два мерных стакана. И размешать. Надо было бы дождаться, когда вода закипит, но терпение панны Белялинской таяло. И она поймала себя на мысли, что вот-вот расплачется самым позорным образом.

— Займись завтраком, дорогая, — она протянула дочери ложку на длинном черенке.

И вытащила из шкафа для посуды — некогда шкаф этот и вправду был полон посуды самой разной, от простой, фарфоровой, на каждый день, до изысканной золоченой, которую подавали для гостей — простенький поднос.

Кружка с водой. Ломоть хлеба. Черный. Черствый. Но если все и дальше пойдет так, вскоре сама панна Белялинска будет рада такому. Сыр… корочка сыра с плесенью. Глядишь, и не отравится.

Свеча на оловянном листке-подсвечнике. И еще одна, кривенькая, рядом.

— Может, — дочь нахмурилась, — стоит папу подождать?

— Ни к чему беспокоить отца… он устал.

— Ходил?

Панна Белялинска лишь вздохнула. Муж вернулся под утро, грязный, непозволительно злой и почему-то решивший выместить свое раздражение на панне Белялинской. Она же просто осведомилась, как прошла встреча и долго ли ей терпеть… это в своем доме.

— Овсянка, дорогая. Не хватало, чтобы она ко всему пригорела.

— Действительно, — пробормотала Мария, — это будет самой большой из наших проблем…

Ганна предпочла сделать вид, что не слышит ворчания дочери, как и не замечает странноватого блеска ее глаз. Опять добралась… разговаривать бесполезно. И панна Белялинска, избегая разговора, подхватила поднос, с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на себя в старое зеркало, перечеркнутое трещиной.

Плохая примета.

И горестный смех сдавил горло. Ей в жизни и без примет неприятностей довольно.

…а все старая подружка со своею…

…и голова эта…

…до чего невовремя… ах, до чего невовремя… ведь подействовало же! Панна Белялинска это видела. И будь они одни… конечно, потом воевода очнулся бы, но поздно… развод — дело долгое, муторное, а «талые воды» следов не оставляют.

Да и…

…первое время хватило бы на недельку-другую, а там… за недельку-другую многое успелось бы… и тогда, глядишь, и развод был бы на иных условиях… если бы был… панна Белялинска слышала, что в Хольме есть и такие привороты, которые на всю жизнь. И конечно, это запрещено, необратимо и для здоровья вредно, но что ей до здоровья воеводы?

…он ведь не думал о людях, когда тропы тайные торговые перекрывал?

…пара лет и Мария — вдова почтенная… хотя, конечно, еще нужно было бы проверить, насколько такой приворот заметен будет. А то ведь и вправду на каторгу угодить недолго.

На каторгу панне Белялинской совершенно не хотелось.

Она спускалась.

В подвале было ощутимо холодней, и это внушало беспокойство. А вдруг да товар попортится? Плохо… за порченный много не дадут… одеяло-то дрянное, но хороших было жаль. Самим этой зимой пригодятся.

Она поставила поднос на пол.

Темно.

Страшно.

Жутко даже, но с этой жутью панна Белялинска справится. Она поправила шаль, подышала на озябшие пальцы. Сняла ключ с пояса.

Ключ огромный, под стать замку, проворачивался с трудом. Надо бы новый приобресть, понадежней, а то…

Дверь открылась с протяжным скрипом, и сквозняк, метнувшись по коридору, почти пригасил свечу, оставив панну Белялинскую в темноте. Всего на мгновенье, но и этого мгновенья хватило, чтобы сердце зашлось…

Нет, не темноты она боится.

— Пришла, сука? — раздался хриплый голос. — Не сдохла?

Панна Белялинска сочла недостойным отвечать на оскорбления. Она дождалась, когда пламя выровняется, а глаза свыкнуться с темнотой камеры. И только затем вошла.

Раньше в этих подвалах хранили сыры.

И колбасы.

Тонкие, толстые. Копченые окорока. Перепелов и иную дичину. Кубы свежего масла и все, в чем нужда была. Ныне от былого великолепия остались лишь пустые бочки и полки красного холодного камня. Ну и крюки для туш.

На крюк цепь и закинули.

Феликс хорошо замотал, но все одно каждый раз, заходя в подвал, панна Белялинска искала взглядом тот самый крюк, чтобы убедиться — не упала.

— Кормить будешь? — груда лохмотьев пошевелилась. — Надо же, какая добрая…

…не стоит воспринимать это человеком.

…оно не человек.

…оно… животное… способное разговаривать, похожее на человека, но животное…

…полтора сребня и оно идет за Феликсом, не задавая вопросов. Задирает подол грязного платья, раздвигает ноги, уверенное, что сомнительная его красота затуманит мозг мужчине…

…что его ждало бы, это существо? Короткая жизнь шлюхи, полная унижений? Многие болезни. И стремительное падение, которое закончилось бы мучительной смертью в канаве. Бессмысленно.

Глупо.

А так оно, существо, принесет пользу панне Белялинской, как приносили до нее куры, гуси, свиньи вот. Она ведь не совестилось, посылая их на убой?

Панна Белялинска поставила поднос на пол и, взявши с полки железную палку, подтолкнула.

— Боишься? — тварь зашлась хриплым смехом, а смех перешел в кашель.

Это плохо.

Застыла? Или все-таки подсунули больную? Чахоточную? За чахоточную они много не получат… и ведь доктора не позовешь… и вообще… чем ее лечить? Нет, Феликс, конечно, старался, но…

— Что уставилась? — девка вытерла губы рукавом.

— У тебя чахотка? — панна Белялинска нарушила молчание.

— И чего? — она не спускала взгляда с подноса. — Если так, пожалеешь? Пожалей сиротинку…

Она завыла дурным голосом, вцепилась в грязные космы, принялась раскачиваться. И вновь же подавилась кашлем.

— Чахотка, — печально произнесла панна Белялинска.

…за что ей это наказание? Почему хотя бы теперь все не прошло нормально?

Тварь скорчилась на земляном полу, задыхаясь от кашля. А потом ее вовсе вывернуло чем-то комковатым черным.

Дрянной товар.

Плохо.

Неужели Феликс не видел? Видел, конечно, но как всегда не счел нужным обратить внимание. Или решил, что и так сойдет? В этом его беда… дело затеял хорошее, но на мелочах погорел. Панна Белялинска перехватила железный прут и решительно шагнула к шлюхе, которая лежала на полу. Занесла.

Ударила.

И еще раз…

И еще… неожиданно, она испытала такое огромное облегчение, о котором и мечтать не смела. Все вдруг стало неважным.

…долги.

…грядущая нищета.

…кредиторы.

…замыслы и планы… дочери… Феликс…

Она остановилась, тяжело дыша, и стерла с лица что-то влажное, липкое. Отбросила прут. Взяла поднос. Вышла. Заперла дверь.

…определенно, стоило заняться поиском необходимого товара самой. И панна Белялинска даже знала, где его искать.

Панна Гуржакова впала в меланхолию. Неприятность сия, в целом ей не свойственная, приключалась обыкновенно осенью, аккурат по первым морозам, когда панна Гуржакова словно бы просыпалась из той своей привычной жизни и на жизнь озиралась, с удивлением немалым обнаруживая, что несколько постарела. Тогда-то она принималась с остервенелым отчаянием искать новые морщины, с каждою уверяясь, что конец жизни ее уж близок.

А дела не доделаны.

Оградка на кладбище, где в покое и тиши полеживал сам пан Гуржаков, не покрашена. Кусты розовые не подрезаны. И пусть покойник при жизни роз на дух не выносил, но положение обязывало. А еще надобно ваз заказать каменных, надгробных с достойными надписями и венок лавровый, из меди отлитый.

За венок просили ажно пятнадцать злотней.

И за вазы по четыре. Надписи — отдельно, в зависимости от длины. И вот панна Гуржакова маялась, что писать.

От верной и любящей супруги?

Или «С любовью, от супруги»? Второе выходило короче… и дешевше на три сребня. Но первый вариант красивше звучал…

— …а ишшо Феликс потаскуху купил, — эта фраза, произнесенная кухаркой, которая меланхолиею и заботами хозяйкиными проникаться никак не желала, но пекла себе блины-налистники, заставила панну Гуржакову очнуться.

— Что? — она почти решилась потратиться, а то ведь мало что люди подумают. Не напишешь, что верною была, так и заговорят, что, мол, неспроста, что совесть гложет.

Нет…

Может, «с верностью от супруги?»

— Феликс, энтот ваш, который Белялинский, девку дурную давече снял…

— Ерунда, — панна Гуржакова отставила остывший кофий.

Вообще-то она чай предпочитала, да со сливками, с сахарком, который бы вприкуску, и чтоб к чаю — булочки свежие или вот блинцы стопочкой. Но в периоды душевной меланхолии хотелось страдать.

Пусть и над кофием.

— Ха, — кухарка повернулась к хозяйке и уперла руки в боки. — Вот вы грите, что ерунда. А я грю, снял он бабу! Их Малышка видела, которая молочница. А она брехать не стане.

Малышка-молочница… боги милосердные, о чем они говорят.

…а если просто «от супруги»?

Нет, вовсе глупость. Понятно же, что не от любовницы…

…пан Гуржаков по натуре своей был робок, пусть и не вязалось сие с генеральским званием. С подчиненными-то он держался, порой по-свойски, мягко, за что и любим был. Однако, если случалась нужда, мог и пригрозить.

Не супруге.

Супруги-то он побаивался, робел, и уж конечно, помыслить о такой глупости, как любовница, не смел бы.

— Она аккурат на вечернюю дойку шла, — продолжила меж тем кухарка, начисто сбивая с благостных мыслей.

…себе надо будет памятник из мрамору заказать.

…и чтоб золотыми буквами написали, что, мол, лежит под камнем сим достойная женщина, Аделия Гуржакова, верная жена, хорошая мать… и еще чего-нибудь.

Про скромность вот.

И вазы… может, заказать без надписей? Чтоб потом Гражинке перебивать не пришлось? А в вазах посадить розы, только белые.

— …и глядит, бричка, стало быть… а в ней этот ваш… Феликс который…

— Он не мой, — панна Гуржакова поморщилась.

Вот что за женщина беспардонная! Неужто не ощущает, что хозяйке не до того. Она, хозяйка, может, похороны свои планирует, это ж все подробнейшим образом расписать придется, а то с Гражинки станется доверить дело важное чужим людям.

И сунут в самый дешевый гроб.

…гроб из Хольма заказать надобно будет. Там самые лучшие делают, из черной березы, правда, этие дороговато выйдут, но похороны — не свадьба, один раз в жизни случаются.

— …и стало быть, не один, а с девкою. С дурной слободы.

— С чего ты решила?

Все ж разговор против воли панну Гуржакову заинтересовал. Не то, чтобы она поверила, все ж выглядел пан Феликс прилично, да и панна Белялинска, пусть и манерна чересчур, гонорлива, а все не из тех, кто мужу подобные шалости попустит.

Нет, было у них с панной Белялинской что-то общее…

…а внутри белый атлас…

…или не белый, но, скажем, алый? Не поймут люди, хотя черное с алым красиво… или лиловый? Зеленый-то бледнить станет, а она, мнится, и без того не зело румяною в гроб ляжет.

И ленты, несомненно.

Лиловые?

Или бирюзовые?

Бирюзовый ей всегда шел. Под цвет глаз… но глаза-то закрыты будут… тогда лиловый. А может, слоновая кость…

— Так а что, не видала она девок с Дурной слободы? Ха! — кухарка ловко перевернула блинчик, который уже зарумянился. — Рожа размалевана. Сиськи голые… срам.

Она бы сплюнула, да плевать на своей кухне панна Гуржакова не дозволяла. Меланхолия меланхолией, а порядок порядком.

— Все одно глупость, — она отодвинула чашку с кофием. — Пан Феликс на такое бы не позарился. Вздумай он любовницу найти, отыскал бы кого поприличней.

Панна Гуржакова блинца-то взяла.

И сметанки свежей зачерпнула.

Маслица бы… но маслице в ее возрасте для печенки вредно, а от больной печенки лицо становится желтым, нехорошим.

— Так в полюбовницы-то да, — согласилась кухарка, на хозяйку глядя с непонятным умилением. — А ему для другой надобности.

— Какой?

…и розы атласные. В том годе хоронили старуху Завойскую, так гроб изрядно украсили. И ленты были пышные, и банты, и розы… а еще на крышке венок сплели из тех же лент, но живой все ж лучше.

— На куски порежет и в Хольм продаст, — гулким шепотом произнесла кухарка.

И панна Гуржакова окончательно избавилась от своей меланхолии.

— Вы уж совсем глупости говорите! — воскликнула она, засовывая в рот свернутый рулядкой блинчик. Пусть язык у кухарки длинноват бы, но блины она отменные делала.

— А то не глупости? Все-то знают, чем он пробавлялся и как свои деньжищи нажил. Но как нажил, так и прожил. Вона, на бобах сидят…

Кухарка ворчала, а панна Гуржакова слушала.

…или нет, не ленты… скромно, со вкусом… может, заглянуть-таки в контору? Там подскажут, что ныне в моде.

…но гроб однозначно из черной березы, сколько бы сие не стоило.

— …Малышка к ним давно ужо не ходит, казала, что они задолжали крепко. И не ей одной. Вона, бакалейщику, и мяснику, и… — продолжала перечислять кухарка, не забывая про блины, стопка которых медленно, но верно росла.

А блины у нее получались просто отменные.

К слову, сама панна Гуржакова, хоть и умела кухарить — научишься, с супругом по всему королевству поездивши, — но высокое искусство блинопечения так и осталось выше ее разумения. А потому кухарку, которая с блинами и манною кашей без комков совладала, она премного уважала.

Правда, виду не показывала.

Все ж прислуга…

— Ты, верно, ошибаешься, — панна Гуржакова не отказала себе в удовольствии пальчики облизать, благо, Гражинка спит и не видит этакого наглого попирания этикетов. — Не может такого быть. Я недавно встречалась с Ганной. Вовсе не было похоже, что она нуждается.

— Ха, — столь кратко и емко кухарка выразила свое превосходство над доверчивою хозяйкой. — Фасону-то они держат. Как же… к этое вашее Ганне на кривой козе не подъедешь. Да только того фасону давно уже пшик один… не верите? Сами помозгуйте. Вона, в позатым годе к ней вы, почитай, каждую неделю на чаи ездили. А тепериче?

И следовало признать, что кухарка во всей своей дикости была права.

А ведь и вправду.

Раньше Ганна частенько зазывала к себе на чай, и не только панну Гуржакову, но многих дам из приличного общества. И ладно, что чай, она и вечера устраивала, и карнавал на свои именины.

В прошлом же году…

…да, кажется, Ганна приболела. Панна Гуржакова еще ей открытку сочиняла… с балом ежегодным тоже что-то там не заладилось… и вечера… и чаепития…

— Ага! — кухарка подняла красный в заусеницах палец. — Доперли!

— Поняла, — возразила панна Гуржакова без особой охоты. — У Ганны со здоровьем плохо…

— В прошлый раз, когда у ней со здоровьем плохо было, она на воды укатила. А ныне… чтой-то не слыхала я, чтоб к ней какой дохтур езживал. Да и по гостям здоровье не мешает расхаживать. Придет с девками, сядет, и жруть, жруть…

Кухарка покачала головой.

В диких ее представлениях девицам родовитым приличного происхождения жрать не подобало. Впрочем, эти самые представления самым причудливым образом уживались с желанием кухарки откормить Гражинку, которая для девки была уж больно тоща и почахла.

…панна Гуржакова, да и сама кухарка, премного удивились бы, узнай, чем в час столь ранний, непривычно ранний, можно сказать, занялась Гражинка. Выбравшись в сад, засаженный розами густенько — иных растений панна Гуржакова не признавала, почитая простецкими, а потому розам в саду ее жилось привольно, — она поежилась.

Было прохладно.

И темно.

Говоря по правде, вставать рано Гражина очень не любила. Да и кто, помилуйте, в здравом-то уме любит подниматься на рассвете? Матушка?

Матушке Гражина не то, чтобы не верила, скорее полагала ее существом особым, далеким от простых смертных. И ныне радуясь, что матушка на кухне сплетнями занята — а утренний кофий и думать нечего, затянется — Гражина крадучись ступала по дорожке.

Желтый песок, которым оную дорожку посыпали щедро, потемнел, намок.

И на туфлях останется.

Придется врать.

Скажем, что ей не спалось… что она думала… об чем? А о замужестве. Эти мысли матушка одобрит. Гражина вздохнула, и немалая грудь ее пришла в движение. Груди было холодно, ибо осень нагрянула как-то вдруг, и здравый смысл, которого Гражина в принципе не была лишена, подсказывал, что надо бы вернуться в дом.

За пальтецом.

Или за меховым матушкиным палантином, который она доставала по особым случаям и все обещала, что как Гражина повзрослеет, то купит ей собственный…

…и купила в том годе, но не палантин, а кроличью шубку, какие носят совсем уж девочки…

…а она давно уже не девочка.

Но возвращаться… не пропустит ли она появления того, ради которого вскочила ни свет, ни заря? И волосы чесала, чтоб как в романе легли они волшебною волной. Волшебной аль нет, но какой-то волной легли, только волна эта все норовила соскользнуть с положенного ей места и повиснуть некрасиво. Платье Гражина выбрала темно-зеленое, про которое матушка говорила, будто бы идет оно Гражине весьма, а на плечи накинула шаль вязаную…

Еще бы жемчугов на шею.

Для солидности.

Или… за волосами все одно не видно, а жемчуга, как и прочие драгоценности, матушка хранила под замком. И сомнительно, что она бы выдала их для утреннего променаду.

Гражина вздохнула.

Ничего. Скоро уже вырвется она из-под матушкиной удушающей опеки. Упорхнет птичкою, как та героиня, которую всячески мачеха притесняла, желаючи со свету сжить. Правда, тут стало немного совестно. Все ж матушка не заставляла полы там мыть и камины чистить, и вовсе требовала, чтоб Гражина ручки берегла от черное работы, но вот характер…

…бедный папенька, случалось, повторял, что не того человека в чины возвели.

Она добралась до беседки, поставленной в позатом году, когда подобною разжилась панна Белялинска. Правда, у той беседку из Познаньску везли. Изысканную. Сплетенную из тонких будто бы ивовых прутиков, но куда как прочную.

И вьюнок, расползшийся по стенам ее, выглядел гармонично.

Матушка же сказала, что сия беседка несерьезна, и заказала у местечкового плотника это вот уродство. Тяжеловесное. Прочное, само собой… но до чего ж нехорошее. И плетущиеся розы — какой вьюнок? — нисколько не прибавлял красоты.

Массивные стены.

Декоративная решетка, напрочь лишенная декоративности, скорее уж похожая на решетку обыкновенную. Белая краска за лето пооблезла, и беседка гляделась вовсе заброшенной.

— Я явилась пред очи твои, брат, — сказала Гражина, скрестив руки на груди.

Грудь была высокой.

А пальцами она легонечко шаль подтолкнула. Может, конечно, оно и прохладно, но красота стоит жертв. А Гражине хотелось быть красивой.

— Не я, — донесся из беседки глухой голос, — но он смотрит на тебя, сестра…

И сердце застучало.

Тревожно.

Нервически. Руки вспотели. И холод отступил, напротив, Гражину в жар кинуло, и жар этот грозил испепелить ее дотла…

— Я рад видеть тебя…

Он никогда не выходил из беседки. И всегда, сколь бы рано ни приходила Гражина, ждал ее… нет, одного дня она вовсе явилась за час до назначенного времени, но тогда свидание не состоялось. А после ее попеняли за излишнее любопытство.

— И я… рада, — она скользнула в полумрак.

Вот же… не могли розы расти не так густенько, она бы лицо разглядела своего тайного гостя… оно было бы прекрасно, несомненно, прекрасно. В романах те, кто по какой-то своей надобности вынужден был скрывать лик свой, всегда оказывались редкостными красавцами.

Ну или просто видными людьми.

Ее пальчики нашли его руку. И он осторожно сжал их.

От него хорошо пахло.

Не туалетною водой, до которых матушка охоча, выливает на себя столько, что и дышать-то рядом с нею тяжеловато… а он… запах свежескошенной травы. И еще липового цвета. Мягкий аромат весеннего утра…

— Ты стала еще красивей, сестра, — он провел пальцами по ее щеке, и от прикосновения этого, запретного для обоих, Гражина задрожала. — Ты послана мне во искушение, не иначе…

— Это ты… мне…

В книгах девицы всегда находились с ответом.

А Гражина вот терялась.

Дурища.

Клуша, как мама говорит. Знать, правду говорит. Она знала, что позже, дома, прилегши на софу, укрывши ноги узорчатым пледом, взявши чашечку чаю и пряничек, она будет вспоминать сегодняшнее утро. И беседу. И нужные слова отыщутся, не сразу, конечно, но отыщутся…

…и быть может, она новый стих напишет.

Про любовь.

А теперь вот будто кто-то свыше отнял все слова. Может, и вправду гневался на запретные чувства ее…

Она сглотнула.

— Мы одолеем это, сестра, — прошептали ей на самое ухо, обдав жаром. — Помолимся?

И не дожидаясь ответа, он опустился на колени. Что ей оставалось, как не последовать примеру? Пол в беседке чистотой не отличался, но об этом Гражине подумалось запоздало и с раздражением. Снова придется врать… матушке непременно донесут про грязь на подоле.

Но слова молитвы уже текли.

Сладкие, как мед…

…и закружилась голова… и вновь запахло травами, но уже не весенними, легкими, а тяжелым ароматом летнего луга. Зноем. Близостью воды. Затхлый ее дух причудливым образом вплетался в узор запахов. И Гражина вдруг увидела себя на том лугу.

Влажные высокие травы.

Мягкая земля, в которой ноги проваливаются, но она все одно бежит, бежит… подхватила подол белого платья, узкого и неудобного, что саван… а тот, кто ждет ее… он встал под самым солнцем и вновь же Гражина не способна разглядеть его лица… да и вовсе ничего… она заслоняет глаза рукой, но… он так далек… высок. Широкоплеч.

Зовет беззвучно… машет рукой…

— Сестра, — голос того, кто заставлял ее сердце стучать быстрее, заставил Гражину очнуться. И она вдруг испытала непонятное раздражение, будто бы именно он был виноват…

— Сестра, — ее обняли.

И раздражение сменилось… иным чувством, испытывать которое трепетным юным девам было не положено.

— Что ты видела, сестра?

Гражина рассказала.

Ей не хотелось.

Более того, с каждым произнесенным ею словом нарастало внутреннее сопротивление. И в какой-то момент у нее возникло желание вцепиться в лицо того, кто посмел заглянуть в ее воспоминания. Он же, дослушав, каким-то неприятным нервозным голосом — с чего бы? — произнес:

— Поздравляю, сестра, ты была избрана!

И от этой фразы Гражина обмерла.

Она?

Избрана?

Для чего?

— Он, Величайший из Богов, — каждое слово теперь отзывалось в Гражине, и она чувствовала себя гудящим колоколом, — ныне несправедливо отвергнутый и забытый, готов вернуться, воплотиться и воссесть на троне, дабы править миром до скончания его веков. И сказано в книге, что та, которая чиста и телом, и помыслами, воссядет по правую руку его…

…она, Гражина?

Воссядет… она… нет, неправда… или все-таки… она же видела луг… и бежала к тому, кто стоял в столпе белого света, такой обманчиво близкий, такой… недоступный…

Гражина всхлипнула.

— Ты достойна, сестра, — сказали ей.

И холодный поцелуй опалил ладонь.

— Но готова ли ты, сестра? — вкрадчиво спросил тот, кому она верила безоглядно.

Гражина кивнула. Но в темноте ее кивок не был виден, должно быть, и потому ее переспросили:

— Готова ли ты отринуть земные блага? Отвернуться от искушений? Избавиться от той грязи, которая окружает нас? Готова ли ты пойти за ним…

Готова.

Конкретно в этот момент Гражина была готова ко всему. Или почти ко всему? Вдруг подумалось, что к благам, которые несомненно придется отринуть, относятся и любимая софа, обитая цветастой тканью, и самовар, и крендельки…

…а еще перины.

…простыни…

…и помолиться она забыла утром, встала слишком поздно, а время, которое могла бы на молитву использовать, потратила, чтобы прихорошиться…

— Я не сомневаюсь в твоей твердости, сестра, — ее подняли с колен и трижды поцеловали в щеки. — И в том, что каждое мгновение твоей земной жизни будет обращено во благо общины…

— Будет, — не слишком уверенно пообещала Гражина.

И эта ее неуверенность не осталась незамеченной.

— Ты полна сомнений, — произнесено это было с упреком, пусть мягким, но разом стало совестно. — В тебе еще слишком много земного…

Наверное, так, но… Гражина с этим борется.

Вот вчера тоже боролась. И ограничила себя в малиновом варенье, до которого охоча была. И помолилась перед сном, и спать решила без одеяла, для пущего умерщвления плоти, но потом замерзла и накрылась.

— Расскажи мне, — попросили ее. — Что тебя гложет?

— Маменька, — пискнула Гражина. Не про одеяло же с вареньем в самом-то деле говорить. Мелко это как-то… не интересно. — Она… она хочет, чтобы я вышла замуж за… за воеводу…

Говоря по правде, с того прошлого разу, когда приворожить князя Вевельского не вышло — ох и гневалась маменька на панну Белялинску, что помешала свершиться должному — о свадьбе она больше не заговаривала.

— А ты? Ты разве не хочешь за него замуж? — голос был строг.

— Нет, — искренне ответила Гражина.

— Отчего же?

— Он… — от как ему объяснить, что воевода, может, и хорош. Почти как из роману. И галантен. И ручки ей целовал. И даже танцевать изволил, когда бал приключился. Вот только чуялось, что сия галантность есть исключительно воспитание хорошее, не больше того. И танцевал он не с одною Гражиной, и комплименты всем одинаково отвешивал… и вообще был каким-то… не таким.

Гражине хотелось любви.

Чтоб с первого взгляда. С полувздоха. Чтобы его глаза в толпе встретились с ее очами, и чтобы встреча сия удивительная преобразила обоих… холод и жар. Сердце истомленное. И поиски долгие той красавицы… и чтобы только ее красоту воспевал.

Про красоту она ничего не сказала.

Постыдно это.

Душа должна быть прекрасна, только Гражина как-то сомневалась, что с одного взгляду хоть кто красоту душевную разглядеть способен будет. А потому сказала:

— Не нравится он мне. Скользкий какой-то.

И поняла: правду сказала.

— Что ж, похвально, — тот, кто стоял рядом, не скрывал своей радости. — Ты осознаешь ответственность, которая легла на тебя. Что до твоей матушки, боюсь, она слишком сложный человек, чтобы воздействовать словом.

И в руку Гражины лег махонький флакончик.

— Добавь ей две капли в вечерний чай, и увидишь, она изменится…

Капли?

Маменьке?

— Не бойся, сестра, — мягко произнес тот, в кого она была влюблена.

Конечно.

Как иначе описать душевный трепет, который охватывал Гражину при мысли о нем? И конечно, ей бы думать о предназначении, но почему-то мысли сворачивались к тому, что матушка этакого жениха не одобрит. И пусть он прекрасен…

…несомненно прекрасен.

…а что Гражина ничего-то про него не знает, так ей и не надобно, достаточно, что она верит в чистоту его помыслов, и вообще у них единство душ наблюдается редкостное, а маменька все единство сведет ко всяким пошлостям, навроде чина, звания иль годового прибытку, без которого у ней и жених женихом не значился. Гражине-то чужого доходу не надобно.

У ней свой имеется.

От тятеньки доставшийся в виде бумаг ценных, с которых проценты идут. И еще имение, которое тоже приносит до пятисот злотней в год, а маменьке все-то мало…

…однако лить маменьке зелье непонятное страшно.

— Не бойся, — повторили ей. — Оно не причинит вреда. Это вода родника, ныне забытого, но некогда благословен был сей родник слезою Хельма, который знал, что близко его падение и опечалился. С тех пор воды этого родника обрели удивительнейшие свойства…

Он сжал ее пальцы.

— Они исцеляют души, и многие люди, которым довелось коснуться этой благодати, прозревали. Они осознавали, сколь тщетно, бессмысленно суетное их бытие…

Флакон был теплым.

Самую малость.

А еще… будто грязным? Нет, Гражина не чувствовала той жирной пыли, которой имели обыкновение зарастать старая посуда, но все ж… почему-то хотелось выкинуть эту благословенную воду и руки вымыть.

Обыкновенною.

— Я понимаю твои сомнения, сестра, — голос того, чьего имени Гражина так и не узнала, ибо дети Хольма должны таится даже от тех, кого по воле доброй нарекли родичами, звенел от напряжения. — Но это надо сделать для твоего счастья… для общего дела…

…четвертью часа позже Гражина вышла-таки из беседки. Она была непривычно задумчива, и в задумчивости этой не было ничего от девичьей мечтательности. Она шла медленно, будто не понимая, куда и зачем идет.

Не прошло и десяти минут, как беседку покинул молодой человек весьма примечательной наружности. Был он высок. Крепок. И, пожалуй, даже крепость эта телесная со временем грозила превратиться в обыкновенную полноту. О том человек знал и всячески боролся со своею страстью к сладкому и мучному. Впрочем, природа брала свое, и под округлым подбородком наметилась складка второго. На плечах появился жирок, придавая им некоторую пухлявость, да и животик, скрытый под канареечного колеру жилетом, нет-нет да показывался.

Волосы светлые он расчесывал на пробор, щедро сдабривая его воском. А на висках и закручивал на косточки, отчего волосы приобретали некоторую романтичную волнистость. Бачки он сбривал. От усов и редкой бородки тоже избавлялся со всею страстью, поскольку росла оная негусто и цвет имела рыжий, несерьезный. Брови светлые он подчернял и вовсе подумывал о том, чтобы перекраситься на брунета, поскольку в женских сердцах, покорением которых Антипка, прозванный в определенных кругах Кошелем, пробивался, роковые брунеты имели перед блондинами немалое преимущество.

Из сада молодой человек вышел через махонькую калитку, которая оставалась открытой благодаря тесному знакомству с дворником, коий хозяйку любил, но серебро и самогонку любил еще больше.

Антипка огляделся.

И сунув руки в карманы быстро зашагал прочь.

Ушел он, впрочем, недалеко. Свернул на Закопану улочку, а с нее — на Квяткову, и нырнул в узенький проулочек. Огляделся. И убедившись, что никого-то, кроме, разве что, хромого кобеля, прикорнувшего у забора, нет, ловко перемахнул через оградку, благо та была невысока. Он взбежал по ступеням и, ухватившись за медное кольцо, украшавшее литую бычью голову, трижды стукнул в дверь. Открыли сразу.

Порой Антипке казалось даже, что заказчик специально ждет, когда же он, Антипка, объявится. И даже представлял он себе, как тот сидит у замызганного окошка да целыми днями глядит… но мысли сии скоренько вылетели из Антипкиной головы.

В доме пахло аптекою.

И не той, приличной, где дух камфорного масла мешается с благородными травяными ароматами, нет, здесь кое-где пробивался и сладковатый опиумный дурман, и тлен, и еще чего похуже.

— Проходи, — буркнул заказчик. И Антипка, потоптавшись для виду на тряпке — та была грязней его сапог — прошел в гостиную.

Некогда та была по-своему роскошна. На потолке сохранилась лепнина, правда, заросла, что копотью, что желтоватым жиром, как и зеленые сурьмяные обои. Камин покрылся коростою сажи. Рассохся дорогой дубовый паркет, и ныне жалился на судьбу, скрипел при каждом шаге на разные голоса. Ковер и вовсе превратился в тряпку. Но не это пугало Антипку.

Чучела.

И ладно бы медведя. Медведей многие ставют с подносами, чтоб, значится, гости визитные карточки оставляли да и просто красоты ради. Но медведь — это одно, а навий волк, застывший в уголке, почти слившийся шкурой с обоями, — совсем даже другое. В самый первый раз Антипка этого волка сперва и не заметил. А после глаза стеклянные блеснули и… будь он послабей, и опозорился б перед хозяином.

…за волком притаился махонький выжляк.

…и пара птиц неизвестное породы присели на каминную полку. Были они отвратны, голошеи, клювасты, а еще гляделись удивительно живыми. Но лучше уж птицы, чем склянки. Эти стояли и на полке, и на ломберном столике, и на подоконнике, и попросту на полу. Маленькие и большие, одна и вовсе ведра на два, в этаких знающие люди самогонку выхаживаться ставят. Но хозяин самогоном не баловался. В склянках его, как одна прозрачных, заполненных мутноватою жидкостью, плавали уродцы. Был тут и волохатый младенчик, и другой, с волчьею головой, и еще один, с головою раздутой, что пузырь. Двухголовые и двухтелые. Семипалые.

Хвостатые…

Страх.

Антипка поспешно отвернулся к окну, которое было единственным светлым пятном в этоем жутком месте.

— Ну? — хозяин помахал рукой, но не сдержался, чихнул. — Кажется, я просил вас поумерить вашу страсть к душистым водам. От вас, знаете ли, воняет.

Антипка даже обиделся.

От него, Антипки, стало быть воняет, а от дому этого, что, благословенные ароматы исходют? Да он после кажного визиту моется, силясь избавиться от этого смраду, который к одеже намертво пристает.

— Бабам нравится, — буркнул он с обидою.

Вода энтая, за между прочим, сребень стоит за флакону. С Познаньску возят. Самый модный в нынешнем сезоне аромат, именуемый «Черная страсть». Хотя, говоря по правде, Антипке эта самая страсть крепко сеновалом отдавала, ну так у дам-с, как водится, свой особый нюх.

— Бабам, — хмыкнул хозяин, устраиваясь в низком креслице с резными лапами. — Вотана ради… что они в тебе находят?

Антипка подбоченился.

А что, многим любопытственно было… в этом-то деле тонком, бабского соблазнения, даже не рожа смазливая надобна. Смазливых много, а Антипка один, хотя, конечно, себя блюдет. Но нет, баба, она и кривого примет, и косого, и лопоухого, но тут уж иначе надобно, чтоб сперва жалость вызвать. А оне пожалеть гораздые, дай только поводу милосердною побыть.

И случалось Антипке, жалости этой подыгрывая, такие дела проворачивать…

…с тех дел с Познаньску и ушел.

Думал, заживет по-новому. Вдовицу какую сыщет, чтоб при деньгах да заднице, даже и богатства особого не надобно, у Антипки и свое имелось, в банке упрятанное. Он, чай, не дурак, что иные. Бережет. Считает. Медень к медню, сребень к сребню, а то ж годы молодые скоренько проходят, особливо, если их излишествами всякими подгонять. И вот был ты первым полюбовником, а стал последним котом, у которого всего имущества — пара шалав норова вздорного…

…эх, не срослось.

…сперва-то хорошо было. Поселился в гостином доме, не из первых, но в приличном доволи. Въехал честь по чести, с чумоданами кожаными красного колеру, аккурат давече про таких в «Модъ» писали. Сам-то при костюмчике в синюю морскую полоску, при шляпе соломенной да с тросточкою…

С хозяином обмолвился, что ищет пансиону…

…там прогулялся.

…сям посидел… послушал, о чем ветер шепчет… еще бы месячишко, и отыскал бы он себе прекрасную вдовицу, стал бы честным человеком. Так нет же… объявились. Напомнили, что за Антипкою должок да из таких, которые только кровью.

Крови было жаль.

А вот то дельце, что ему за должок предложили, сперва показалось несложным. Привычным даже. Что за беда, девку охмурить? И девка не против была. Нутром своим чуял Антипка, скажи он, и завтре ж сбегла бы из-под маменькиного теплого крыла.

И даже подмывало…

…а чем не вариант?

…девка-то ладная. Ума невеликого? Так от умной бабы беды одни. И не дура вовсе, от дур паче умных бед бывает. Самое оно для жизни. И не бедная. Конечно, тещейка была б еще та, Антипка узнавал — без знания клиенту никакое дело не сладится. Но и к ней бы подходу нашел…

А в остальном… при деньгах.

При хозяйстве справном.

…эх, если б не этот…

Сидит.

Уставился круглыми блеклыми глазьями. Плюнуть бы их да хлопнуть дверью гордо…

…нет, этот-то отпустит, по нему видно, что сам он грязною работенкой мараться не станет. Однако же пожалиться людям важным, которые за него словечко перед Антипкой замолвили, даже не словечко, а перо присунули так, чтоб почувствовал, что не время кочевряжится, да напомнили, сколь мало Антипкина шкура стоит…

Вздохнул Антипка.

И сам присел.

Нехорошо это, на ногах стоять, когда хозяин сидит. Креслице скрипнуло премерзостно.

…вот интересно, чем ему генеральша-то не угодила? Ведь девок полно вокруг, а он к этой отправил. И злился, когда знакомство свести не получалось так, как ему надобно… придумал тоже… орден святой благодати…

…два месяца Антипка вокруг генеральское дочки кругами ходил, повод выискивая. А этот все ждал, ждал… можно ж проще было… нанять ребятишек, чтоб пугнули дуреху, а самому типа спасителем… бабы страсть до чего любят, когда их спасают.

…а если после еще пожалиться…

Но нет, этому не подошло.

У него свои планы.

— Ну? — он бровку приподнял.

…и ведь не скрывает лица…

…с первого дня…

…и будь у Антипки выбор…

Выбора не было. И сегодня он, как никогда прежде, ясно осознал собственную ничтожность и дешевизну шкуры, которую вот-вот снимут, не одни, так другие…

— Так это… встреча прошла, — Антипка поерзал, стараясь не глядеть на склянки с младенчиками. Вот многого он на веку своем повидал, но такая мерзота, слава Вотану, редко встречалась.

— Как прошла?

Хозяин на кресле откинулся.

— Хорошо прошла… — что-то сегодня было не то.

…как обычно.

…дом.

…волк.

…птицы.

…склянки и вонь. И хозяин в обычном своем наряде. Штаны вельветовые, на коленях потертые. Пиджачишко мятый, раскрытый, чтоб видно было рубаху. И та серая, в мелкие пятнышки, не то кислотой пожженные, не то…

— Отдал?

…а все ж не стоило возвращаться. И к девке ходить не стоило. Жалко ее вдруг стало. Нет, не как других, те-то ладно… соблазненные да обманутые… соблазнять баб — работа Антипкина… и на девок он себя не тратил. От девок невелик прибыток. У них ни злотня своего нету, все через маменьку с тятенькой, то ли дело мужние жены или вот вдовы, которым вот в жизни перепало… с них Антипка брал, но не последнее… а эта… дурища, во что влипла?

…надо было передать ей не флакон тот, непонятного содержимого, а пару словей для маменьки. Та бы, глядишь, и разобралась. Или сказать, чтоб флакон воеводе отнесли. К старому бы Антипка не послал, тот был глуповат и сонен, самое оно для начальства. А вот новый… будто за Антипкой и прибег.

Он поерзал.

— Отдал, — и голос петуха дал, выдавая Антипкину в себе неуверенность. Да и что там неуверенность, ноне Антипке хотелось провалиться под грязный пол.

…от какого лешего он приперся?

…еще вчерась надо было б взять билету. Куда? А куда глаза глядят, на первый же поезд… или на пятичасовой, до Познаньску. Там в Лепеле слезти можно было б, Лепель город немаленький. Перекинуться… в Пожайске имелась у него знакомая… новые документики. Конечно, стоило бы это немало, если вовсе не всех Антипкиных сбережений, но жизнь всяко золотишка дороже.

Пожадничал.

— И что она? — а глаза-то у хозяина холодные, стеклянные, небось, в чучелах егоных и то жизни побольше.

— Взяла.

Бровку приподнял.

— Она, — Антипка почуял, что язык его прилип к нёбу. — Она влюблена… сильно… только когда молились, тогда…

Чуть наклонился.

— Приблажилось ей…

…если живым выйдет, сегодня же сгинет. От прямо из дому этого и на вокзал отправится, а там — дорогою ли железной, каретой ли почтовой, главное, что прочь, подальше от игрищ непонятных.

— Что приблажилось? — голос хозяина стал мягким, обволакивающим. Этак Антипка и сам умел, научился баб уговариваючи. Они до такого голосу падкие.

И ныне сам Антипка вдруг понял, что не смеет противится.

— Что будто по полю она идет… и видит кого-то, только не понятно, кого… лица не разглядела…

— По полю, значит? — он улыбнулся. — Замечательно… просто-таки чудесно…

Он взмахнул рукой, и меж пальцев появилась монета.

Фигляр.

— Возьми, — монета покатилась по полу.

По досочке.

И катилась, катилась… ровненько так катилась, к самым ногам Антипки.

— Заслужил…

…лица не скрывает… дурной знак… и почему Антипка не понял.

Монетка уперлась в носок штиблета. Такая яркая. Близкая.

Завораживающая.

И хотелось протянуть руку, до того хотелось, что ладони взмокли, и Антипка вытер их о штаны. Глянул на хозяина, который сидел спокойно, наблюдая за Антипкою с немалым интересом.

— Возьми, — велел он, и Антипка, всхлипнув, подчинился. Он ухватил монетку дрожащими пальцами.

…если лицо не скрывают, то не боятся… значит, Антипку в расход списали. И он, дурень, радовался, думая, будто отделался малым… конечно… сперва-то решил, что приглянулась этому вот девка… случается… приглянулась, а у самого запалу нет, чтоб из дому ее свести… вот и кликнул специалиста… гордился… решил, что девку скрадет, доставит и свободный будет, как птица…

…в таких делах не прячутся…

…да только все серьезней оказалось… куда как серьезней…

Монетка пальцы кольнула.

И успокоилась.

Стала обычным злотнем.

— Я рад, что мы верно поняли друг друга, — хозяин поднял высокую банку, в которой бултыхался шар глаза на ниточке. — Уезжай.

— А…

— Когда ваша следующая встреча? В понедельник, если не ошибаюсь?

Антипка кивнул.

— Вот и отлично… она же не видела лица твоего?

Он покачал головой. Вот значит… а может, ошибся Антипка? Надумал себе страхов… это бывает… с кем поведешься. Бабы-то и тени своей сторожатся, вот и он… приглянулась мужику девка… или деньги ейные… что сам знакомится не пошел?

Оно и понятно.

Генеральше этакий женишок, со склянками да чучелами, и даром не нать, и с приплатой не нать. Вот и…

…а девка?

…так оно голову бабе закружить не каждому дано. Пусть этот вон и не старый, и собой хорош — крепко сбит, беляв и синеглаз, но говорить не умеет. Каждое слово вымучивает. А бабы молчаливых сторонятся. Им слова нужны, что воздух, и главное, правильные.

Антипка вот умел заговаривать. А этот… эх, сведет девку, правда, не понять, под венец или в постелю, но это уже не Антипкино дело.

— Я… свободен? — сглотнув от нахлынувшего облегчения, спросил он.

— Свободен, свободен, но уезжай.

— К-куда?

Хозяин пожал плечами.

— Куда хочешь. В Познаньск. В Лепель… в Хольм…

От не было печали. Чего Антипке в этом егоном Хольме делать? Там, сказывали, все иначей. Нет уж, найдется у него куда отбыть… в Лепель? Нет, лучше в Кузьминск. Городишко небольшой и немаленький, самое оно, а главное, что имеется там отделение гномьего банку, где в тиши и покое прирастают жирком процентов Антипкины капиталы.

И так легко стало на душе…

…все еще у него будет.

…и вдовица… иль девица какая, из тех, что заневестились… и дом свой, и семействие, и кофий по утрам, и жилет полосатый, супругою законною дареный…

Он вышел, сжимая монету в руке, и лишь на улице опомнился, сунул в кошель.

…и отбыл немедля, благо, чемоданы еще продать не успел, а вещей у него немного было. Да на станции, уже после того, как на билет потратился, выяснилось, что отбудет карета с опозданием. С осью какая-то беда приключилась.

Опозданий Антипка не боялся.

Да и был на вокзале зал для людей солидных, к коим он себя причислял, с креслами мягкими, столиками да квасом темным, который в холодных кружках подавали. Правда, квасу Антипка так и не дождался.

Умер он легко, в полусне. В том сне, где он, Антипка, подхвативши подол длинного цветастого платья, бежал по летнему лугу, боясь опоздать.

Успел.

Глава 9

Где случается важное знакомство

Я жил надеждой. Но недолго.

Откровения неизвестного поэта, начертанные гвоздем на стене некоего заведения, весьма в городе известного.

Не спалось.

И не петухи, в кои-то веки замолчавшие, будто почуявшие настроение воеводы, странную меланхолию, прежде не свойственную ему, были тому виной.

Ночь.

Тиха и прекрасна.

Звезды россыпью. Крупные, отборные, можно сказать. И луна промеж них, что серебряная бляха на подвеске. Дождь вот перестал… и хорошо такой ночью гулять где-нибудь в парке, стихи сочиняя. Себастьян поскреб шею.

Стихи…

А ведь давненько он… и сейчас в голову только и лезло преглупое:

— Тихо в ночи. Не поют сарычи, — в полголоса продекламировал Себастьян. Потом задумался о том, кто такие сарычи и отчего ж им не поется в ночи.

Внизу протяжно заскрипели половицы. Значит, не один он бессонницей маялся. Да ну их, этих сарычей, пусть не поют, раз неохота, а вот Себастьяну очень даже охота, не столько петь, сколько поговорить с кем-нибудь, кто выслушает.

И языком мести не станет.

Он спустился в гостиную, которая по ночному времени была темна. Панна Гжижмовска устроилась в кресле-качалке. И трубку свою достала, и табачок.

— Что, совесть гложет? — поинтересовалась она пресветским тоном. И поплотней запахнула полы байкового халату.

Неприлично, однако. С другой стороны, панна Гжижмовска не в том возрасте, чтобы репутации ее можно было нанести существенный урон.

— С чего вы решили?

— Так не спится же… пришел еле-еле на ногах стоял. Я уж подумала грешным делом, что как уснешь, то и колоколом не добудишься…

Себастьян вздохнул. Верно подмечено. Он и сам надеялся, что сон его будет глубок, крепок и продлится хотя бы часов восемь. Но стоило лечь и закрыть глаза…

…трактир.

…тайник.

…и голос его обманчиво-ласковый, таким, верно, говорят опереточные злодеи, невинных дев соблазняя. Подобною девой себя Себастьян и ощущал.

— Совесть, — признался он, устраиваясь во втором кресле. Камин бы распалить, сидеть у камина было б куда интересней. И теплее, потому как в доме сквозило изрядно. И сквозняки эти порождали этакую иллюзию жизни: то вздохи, то скрипы, то шорох тяжелых занавесей.

— Крепко гложет?

— Да не то, чтобы гложет… я ничего дурного не сделал… и не собираюсь, — прозвучало как-то не уверенно. И панна Гжижмовска хмыкнула. — С Хольмом дружить собираемся…

— Ну это понятно…

— Как это?

— Ты, Себастьянушка, конечно, человек занятой, — она пыхнула дымом, едким, злым, от запаха которого в носу засвербело, — но газеты читать надо…

— Ничего хорошего в них не напишут, — вяло возразил Себастьян.

— Так важно не то, что напишут, а то, чего не напишут. Скажем, вот уж пару недель как ни одной гадости про соседей. «Охальник» и тот помалкивает. А в позапрошлом месяце писал, что цыгане наших младенцев воруют и в Хольм переправляют, на жертвы, стало быть…

Эту статейку Себастьян помнил распрекрасно, как и собственное двойственное чувство, когда разум подсказывал, что верить этакому пасквилю не стоит, а сердце ухало, ибо написано было умеючи, с душою.

— Глупости все это, конечно, — панна Гжижмовска сделала глубокую затяжку и застыла.

Старуха.

Некрасивая.

Не пытающаяся даже быть красивой. А ведь и не старуха, если подумать. Немногим она старше панны Белялинской, только та набелена, нарумянена, при прическе и платье поплиновом. Бантики. Фижмы или что там еще… а панна Гжижмовска волосы, щедро сединой сдобренные, зачесывает гладко, закручивает на затылке клубочком, в который две спицы втыкает.

И платья она носит, да только… простые?

Скучные?

Или скорей практичные?

Но и не в них дело, а в морщинах. И в глазах усталых, заглянешь в такие и видно — много человек пожил, устать успел, и давно уже ничто не держит его в этом мире. И не ушел он единственно потому, что не привык поддаваться слабости…

— Налюбовался? — она кривовато усмехнулась. — Учился бы ты, Себастьянушка, мысли прятать. Здесь прочтут, извратят и виноватым оставят… глупости, да… младенчиков, конечно, крадут, не без того… и цыгане тут отметились, но в Хольм везти… граница шумных грузов не любит, это первое, а десяток-другой младенчиков утихомирь поди… магия? Почуют сразу. По ней-то ходоков и ищут, потому и опытные, не один год прожившие, магии сторонятся и в обычное жизни, чтоб не зацепить случайно. Да и нужны Хольму нашие младенцы, как нам ихние собаки. Своих девать некуда.

— Вы так говорите…

— Как есть, так и говорю… таких же статеек появлялось, почитай, каждую неделю… то младенцы, то девственницы распрекрасные, то вот колдовки от них лезут и молоко в коровьих сиськах творожат. Диверсии, стало быть, учиняют…

— Колдовки…

— Лезут, Себастьянушка, лезут, не без того… от них к нам, от нас к ним… и диверсии учиняют… тут уж как оно повелось… только коровьи сиськи им без надобности. Как и нам. Дело в другом, — покачивалось кресло. Скрипел старый паркет. И сизый дым наполнял комнату. Клубками ложился он под ноги, ковром невесомым.

И было в этом что-то донельзя правильное.

— Сколько человек читает того ж «Охальника»? Много… едва ль не половина королевства, а то и две трети. А кто не прочтет, тот пересказ послушает. Душевный… и вот, посуди, кто из прочитавших, задумается, сколько в этой писанине правды?

— Немногие.

— Единицы, Себастьянушка, единицы… остальные, может, и знают, что газетенка это дрянная, да только… вот он враг, страшен, есть кого ненавидеть, есть о ком думать, и чего уж тут, удобно, когда думает народец о Хольме с его страшилками, чем о мздоимстве, казнокрадстве и дорогах худых… да…

Она замолчала.

— Потому и появлялись сии статейки с завидным постоянством. А тут исчезли? К чему? Хольм не сгинул. Да и мздоимцы с казнокрадами никуда не делись. Значится, в ином дело. В чем?

Как у нее просто выходило.

Понятно.

И странно, что сам Себастьян на этакие мелочи внимания не обращал. Да и… других дел хватало?

— Значит, дружить будем… может, оно и неплохо…

От уж чего Себастьян от панны Гжижмовской не ждал. Ему представлялось, что она, с ее прошлым, на границе проведенным, с ее настоящим, в котором не осталось ничего, кроме трубки и дома, должна Хольм ненавидеть.

— Я не выжила из ума, Себастьянушка… а худой мир всяко лучше доброй ссоры, так, кажется, говорят… и Хольм… тоже мне сосредоточение зла, — она постучала мизинцем по люльке и пыхнула дымом.

Ответить на это было нечего.

Да и не хотелось.

Сосредоточение зла? Нет, не то, чтобы сосредоточение… не то, чтобы зла… в этакое Себастьян и сам не верил. Вот только… неуютно как-то было.

— Старыми обидами жить нельзя. Да и замирится сразу не выйдет. Мой батюшка Хольм ненавидел люто… его прабабка сгинула, когда там, — она на стену кивнула, на дюжину пожелтевших снимков. — Знать под нож пустили… всех пустили, одаренных и таких, молодых и старых. Совсем еще детей, которые себя не помнили, по приютам, та же смерть, но не быстрая… вот… и война потом… прадед воевал… на Проклятых землях, которые землями тогда обыкновенными были. Дед мой рос, зная, что долг его — границу держать. И что Хольм суть враг, иначе все было, Себастьянушка… про торговлю даже малую и думать не смели. И всяк, кто с той стороны шел, врагом становился, беглец ли, перебежчик. Отцу он иной судьбы желал, но не вышло… он у меня тоже Хольм недолюбливал… по молодости случалось ходить на ту сторону. Они к нам. Мы к ним… потом-то полегчало… он и сам стал задумываться, особенно, когда матушку мою встретил… оно ему карьеры стоило, да не жалел, нет… — она уставилась на снимки немигающим взглядом, и Себастьян понял, что лишний здесь.

Он тихонько поднялся, и кресло, не иначе как преисполнившись уважения к старухе, не издало ни звука. Паркет молчал.

Тихо было и наверху.

Стыло.

Пустая кровать не вызывала желания вернуться в нее. Простыни холодные, скользкие, небось, что жабья шкура. И вправду, может, жениться? Или грелку купить? Кирпичи зачарованные, сказывают, очень хороши… а еще полотенчиком обернуть для мягкости?

Он все же лег, сложил руки на груди.

Закрыл глаза.

И мысленно вернулся в таверну…

— …без их помощи вы, конечно, рано или поздно возьмете ублюдка, — мягко говорил Лев Севастьяныч, и в пальчиках вертел колосок из вазы вытащенный. — Но подумайте, скольких он убьет? Совместное расследование необходимо…

— Кому?

— Всем нам. От вас, в конце концов, не потребуют многого… выполняйте свою работу.

— И только? — Себастьян ему не поверил.

Свою работу он и так собирался выполнять, и обхаживать его нужды не было.

— Не только… заодно присмотритесь…

— К чему?

— Ко всему, — Лев Севастьяныч колоском по столу провел. — Города… люди… что делают, как живут…

— А то вы не знаете.

— Знаем. Но свежий взгляд многое дает… настроения, опять же… отношение к вам…

Колосок лег перед Себастьяном.

— И что не так с отношением ко мне?

Почему-то перспектива заглянуть по ту сторону границы радости не доставляла. Вот никакой. Себастьян хвостом чуял, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

— Вы князь. Это первое… в Хольме, если не знаете, — это прозвучало издевкой, — старательно избавлялись от князей. Вы метаморф. Это второе… нелюдей в Хольме любят еще меньше, чем аристократов.

— Прелестно…

— Вы идеальный раздражающий элемент…

…петух все-таки заголосил, хотя до рассвета оставалось еще прилично. Хватит, чтобы приготовиться ко встрече.

Катарина с трудом заставила взглянуть себя в зеркало. Нет, не то, чтобы она так уж сильно переживала… или все-таки переживала?

В конце концов, она ведь женщина.

Не уродина, но и далеко не красавица. Вчерашние ухищрения не помогли. Лицо после сна было опухшим, красноватым, волосы торчали дыбом. Катарина кое-как расчесалась — кудельки получились жесткими и ломкими, будто не из волос, но из бумаги сделанными. Гребень в них застревал, а стоило дернуть, так и выходил со скрипом, выдирая из головы целые пряди.

…Катарина всегда была упряма.

…и тетка повторяла, что упорство и упрямство — разные вещи, что ей бы…

…пойти учиться на повариху вот. Поварих везде уважают, а в следственном отделе одни мужики, которые уважают других мужиков и отнюдь не за ум…

Блуза белая.

Пуговки махонькие числом семь. Тонкая полоска кружева…

…одежду тоже доставили. И смешно… ей даже на награждение одеть было нечего, кроме формы… и сейчас вроде бы тоже форма… серый жакет. Узкая серая юбка. И все-таки блуза с кружевами.

И пуговками.

Махонькими.

Шляпка-ведерко с лентами.

Сумочка на круглых ручках. Небось, такой и у соседки-торговки не найдется. Только несерьезно все это… сумочка-блузка-кружавчики с пуговками.

Дело есть.

И с этим делом надо разобраться как можно быстрей, а не думать о всяких… князьях.

Катарина спускалась быстро, почти бегом, и каблучки новых туфель — надо же, с размером угадали, Хелег подсказал? — звонко цокали по ступенькам. Колотилось сердце. А сумочка норовила выскользнуть.

Кто?

Харольд? Спокойный. Рассудительный в том, что не касалось Катарины, которая самим своим существованием действовала на нервы. Запутавшийся в связи с секретаршей. Он не способен ее бросить, это понятно, иначе бросил бы… раньше, быть может, она и была красива, но давно… нет, тот, другой, не позволил бы себя шантажировать…

…не так… она думает, но неправильно.

Как дядя Петер учил?

Поставить себя на его место. Понять, что ему нужно…

…что ему нужно? Хороший вопрос. Очень хороший. И ответа на него у Катарины нет. Зачем это все? Кричковец убивал, здесь нет сомнений. А тот другой? Который слал письма… а ведь графологическую экспертизу не провели. Катарина писала заявку, но Харольд от нее отмахнулся, сказал, что некогда ему глупостями…

…не глупость.

…почему тогда отказ? Не потому ли, что экспертиза показала бы несовпадение почерка? Сходство имелось, да… на первый взгляд… взгляд бы обмануло, но никак не эксперта…

…Баранчиков… тихий, слабый, безвольный даже…

…ни на что не способный…

…опасный человек, потому что теперь вся его неспособность кажется лишь маской. Он выжил в детском доме. И как-то сумел на службу поступить, а значит, есть и характер, и сила воли… и почему он притворяется тогда? И давно притворяется… годами… сроднился со своею маской?

…ее и вправду ждали.

«Серебряный призрак». И Хелег рядом.

Такой родной.

Такой…

Щемящее нежное чувство сдавило сердце. Не нужен ей никакой князь, ведь у нее есть Хелег и он замечателен. И все-то у них сладится. Катарина закончит это дело. Найдет ублюдка, который затеял игру с чужими жизнями. Ее наградят… быть может, наградят. А если и не наградят, то плевать.

А потом они с Хелегом отправятся в Храм.

Тихая церемония.

Тихий ужин для двоих… и это будет правильно. А те недавние мысли, они суть обида, не более того. Обиды же — плохие советчики.

— Ты выглядишь серо, — сказал Хелег, открывая дверцу. — Садись.

И недавняя мечта, такая по-девичьи глупая с розовой отдушкой, разлетелась на осколки.

— Я поведу.

— Катарина…

— Это ведь мой автомобиль?

Он позволил недовольству проявиться. И на мгновенье будто холоднее стало. Ветер скользнул под плотную ткань жакета.

— Раньше ты не была столь упряма. Осторожней, Катарина… твое положение не такое уж надежное, как тебе кажется…

Предупреждение.

И кривоватая усмешка, которая ему совершенно не идет.

Не надо думать о нем. И о своем положении, которое и вправду ненадежно. И вообще ни о чем, кроме дела. Или вот «Призрака», который действительно был рад видеть Катарину.

Нежно зарокотал мотор.

…тот, другой, он ведь не убивал сам. Или убивал? Нет, почему-то Катарине казалось, что нет… смерть — слишком просто для него. Да и те девочки-жертвы, бабочки несчастные… вряд ли были интересны… нет, ему другое нужно.

Что?

Боль? Нет, боль требовалась Кричковцу. А вот тот другой… власть? Абсолютная власть… Учитель? Да, верно, это его суть… он создал Кричковца. Он позволил зверю внутри его раскрыться. Он, надо полагать, вывел его на первую охоту… и он присутствовал… первый раз — всенепременно, а дальше… дальше ему стало не интересно?

— У тебя слишком серьезное выражение лица, — Хелег нарушил молчание, и Катарина вздрогнула. — Если ты боишься вести, то…

— Не боюсь. Я просто задумалась.

— О чем?

— О деле.

Хелег скривился. И повернувшись к окну, произнес:

— Не понимаю, почему его просто-напросто не отдадут нам… мы бы эту сволочь быстро…

Светало.

Рассветы Катарина не любила, особенно осенние, были те блеклы и невыразительны. Небо, словно простуженное, бледнело, потом наливалось лихорадочным жаром, в котором и проступал смазанный расплывчатый солнечный круг.

— Налево… и не держись ты за руль обеими руками, будто в первый раз увидела. Я к слову, был уверен, что водишь ты лучше.

Катарина мысленно хмыкнула. Надо же, а ведь еще с четверть часа тому она всерьез задумывалась о замужестве. Морок, не иначе.

— Не самая лучшая идея, выдать машину тебе, — произнес Хелег брюзгливо. — Знаешь, какая на них очередь?

Катарина примерно представляла.

И поежилась.

Наверняка, кроме Хелега хватало недовольных.

— А сама эта затея… соблазнить… Хельма ради, кого ты способна соблазнить? — он фыркнул.

Обидно.

В самом деле обидно.

Нет, Катарина не собиралась… но все равно ведь… и получается, что как женщина, она ему не интересна…

— Вот только не дуйся, не надо истерик устраивать, — Хелег смотрел в окно, на небо, на котором проступали уже алые пятна.

— Я не собиралась.

А голос предательски дрогнул.

— Это хорошо… все-таки отчасти я виноват… отозвался о тебе, как о человеке взвешенном. Разумном.

— Благодарю.

Сухо прозвучало.

…дядя Петер говорил, что немало их будет, готовых растоптать самолюбие Катарины, и не только самолюбие, но ее саму, целиком, наглую, дерзнувшую сунуться в мужской мир, решившей, будто по плечу ей равняться…

К другим Катарина готова была.

Но Хелег… он, конечно, давал понять, что работа Катарины ему не по нраву, что он предпочел бы видеть ее в секретариате или, на худой конец, в архиве, или еще где-нибудь, в месте более подходящем слабой женщине. Катарина отшучивалась.

Он отступал.

И теперь вот.

— Не за что, — кривоватая усмешка, и лицо его становится жутким. Одна половина его в тени, другая напротив подсвечена восходящим солнцем. И оно, настырное, пронизывает кожу, растворяет ее будто, и кажется, что рядом с Катариной сидит мертвец. — Я не думал, что они всерьез решаться использовать тебя.

…конечно, скука.

…или Кричковец решил, что учитель ему больше не нужен? Или не в нем дело, но в игре? Да… и отсюда письмо… он ведь иначе мог бы составить его, но нет… бабочка-намек и только… и сколько этих писем пришло, прежде чем кто-то обратил на них внимание?

— Надеюсь, ты не обиделась? — поинтересовался Хелег.

Опять с мысли сбил.

— Нет.

— Хорошо. Обиженные женщины по меньшей мере выглядят глупо, а мне бы не хотелось, чтобы наш дорогой… коллега, — он выделил это слово интонацией. — Подумал, будто ты глупа…

Еще странность. Весь этот разговор не в характере Хелега. Он, случалось, раздражался.

Злился.

Но злясь, замолкал, замыкался, оставляя Катарину маяться догадками, в чем она провинилась. Или не она, но кто-то там, о ком она не имеет представления. Он варился в собственном раздражении, и лишь жесты становились резкими, нервозными, а в остальном…

…значит, это не случайность.

…и дело отнюдь не в таких мелочах, как банальная зависть, обида… что там еще? Нет, это игра другого плана, на одного зрителя, или скорей участника? В любом случае, эта игра Катарине была крепко не по нраву.

К счастью, они прибыли.

Катарина ждала… чего-то вот ждала, сама слабо представляя, чего именно. Не этого… холм? Нет, скорее пригорок. И дорога, сбегающая к речушке. В этом месте обычно ленивая Вихревка сплеталась в узкий водяной жгут. Она становилась глубока и норовиста, плодила водовороты и омуты, в которых по весне обычно вылавливали пару-троицу покойников. Глиняные красные берега поднимались высоко, и плотные с виду, каменные будто бы, их облюбовали ласточки.

Ласточки улетели.

А мост остался. Широкий. Поставленный на дюжину массивных опор, он, казалось, стреножил реку.

Дозорная вышка.

Пост.

И знамя, повисшее на флагштоке печальной тряпкой.

…ни оркестра.

…ни людей с цветами.

Лай собак, потревоженных гостями. И капитан, спешащий навстречу.

— Там это… стоит, — он указал на мост.

— Давно? — спросил Хелег.

— Да уж с полчаса… маячит…

…и вправду, иначе не скажешь.

Вороной конь.

И всадник.

Всадник не восседал горделиво в седле, как должно бы аристократу, но спешился и, видимо, уставши ждать, сел прямо на край моста. Он просунул ноги под ограду, обнял резной столбик и головой в него уперся.

— Чудесно, — Хелег громко хлопнул дверцей. — Вы друг другу подходите…

А Катарина поняла, что ладони ее вспотели, и вообще сил не осталось на то, чтобы выбраться из машины. Она боялась… отчаянно боялась.

Себастьян ко встрече готовился.

Побрился даже. Волосы в хвост стянул. Глянул на себя в зеркале. Хмыкнул.

…а ведь когда-то представлялось, что начальство дорогое дурью-с мается, обложившись бумажками, и что язва, так сугубо от безделия, поелику работают на самом-то деле акторы…

Себастьян потер бок, в котором противно ныло со вчерашнего вечера. Справедливости ради, приступы долгой тянущей боли и раньше приключались, но проходили быстро. А тут никак и в самом деле язва прорезается. Отписать, что ли Евстафию Елисеевичу? У него с язвою сожития опыт долгий, авось и поделится премудростью…

Костюмчик.

Сапоги хромовые, начищенные до блеска. Стек…

…Себастьян предложил бричку взять, но тут Лев Севастьяныч, чтоб ему икалось часом предрассветным, уперся. Мол, бричка с героическим видом воеводы никак не вяжется. Только верхом.

И чтоб на жеребце.

А то мерины, они тоже не вяжутся… с видом героическим.

Верхами-то Себастьян умел, как без этого, но вот изрядно недолюбливал. И коняшка, любезно Тайною канцелярией предоставленная, преподозрительной казалась. Харя хитрая. Глазом лиловым косит, к наезднику примеряясь, и видится, запоминает каждый жест его.

…доносить станет.

…у Тайной канцелярии и кони свое отрабатывают.

Себастьян показал жеребцу кулак, и тот оскалился хамским образом, заржал тоненько.

— Ветерок ласку любит, — с укоризной произнес конюх, глядючи на Себастьяна так, будто тот совершил нечто по меньшей мере невместное, а то и преступное.

— Все ласку любят, — согласился Себастьян и поежился.

А прохладно.

Осень тут иная, чем в Познаньске. Туда-то приходит с золотом и медью, щедро сыплет их на кленовые листья. В палисадниках на смену претенциозным розам приходят астры да бархатцы, и в простоте их есть что-то уютное.

В Познаньске осень пахнет дымом редких костров.

И свежею выпечкой.

Новостями, которые подают к горячим еще булочкам да кофию.

…там и заморозки случаются редко, да и те несерьезны, так, подразнить столичное общество. И дамы радуются — есть повод шубу примерить. Или не очень радуются, когда мерить нечего, но, главное, нет этой мглы, серости.

Неуютно.

Неспокойно.

Солнце тонет в клочковатых облаках. И как никогда прежде ощущается опасная близость Проклятых земель.

Себастьян рассеянно похлопал коня по шее. В седло взлетел и подобрал поводья, окорачивая жеребца, который аккурат пошел боком, и еще хвостом по ноге полоснул.

Шалишь.

Может, Себастьян давно в седло не садился, предпочитая извозчиков, но и умения не растерял. Натянул поводья так, что проклятая скотина захрипела, и сказал ласково:

— Дружить будем или как?

Конь попытался было встать на дыбы, но отчего-то передумал, смирился вдруг и пошел мягким широким шагом. Шею выгнул лебяжью… красуется. Только обманываться не стоит. Не того он норову. Чуть расслабишься и мигом под копыта полетишь.

— Лев Севастьяныч передать велели, что мешаться не станут, — молвил конюх, в глазах которого любови не прибавилось.

По предрассветному часу город был тих.

Петухи, видимо, решивши, что раз воевода встал, то свое они отработали, и те примолкли. Скоро уже выползут на улицы сонные дворники. А следом, что коробейники, что мальчишки-газетчики, что прочий люд, который не имеет обыкновения до обеда леживать…

…Себастьян бы полежал.

А может, и вправду, ну его? И канцелярию Тайную с ея играми, и воеводское кресло, и убийцу…

Белые улочки сменились Вороньей слободкой, а там — Заслободьем, представлявшим преудивительную смесь домов и домишек, иных каменных иль кирпичных, сменявшихся бедными, строенными из досок. Встречались средь них и с соломенными крышами, и с земляными… порой и вовсе будто бы трубы из кучи хлама торчали… нет, сюдой дорогого гостя везти неможно.

Станут говорить, что в Королевстве Познаньском сплошь бедность и притеснение…

…и надо будет сказать, чтоб нищим внушение сделали, а то вовсе страх потеряли. И думать о таком тошно, а не думать — не получается.

Решено.

С делом этим разобраться и в отставку… а там… там что-нибудь Себастьян придумает. Главное, не по нутру ему нынешняя работа да и сама жизнь будто бы потускнела…

…хоть и вправду в Проклятые земли возвращайся.

На тракт выбравшись, Себастьян ослабил поводья, чуть тронул жеребца ногами и тот, почуявши волю, легко принял в галоп. Он и вправду не шел — летел по-над дорогой, сам от того получая немалое удовольствие. И холодный ветер, пронизавши шерстяной доломан, отогнал дурные мысли.

— А и вправду, давай… — Себастьян хлопнул коня и распластался на широкой его спине. — Вольному воля…

Ветер рванул в лицо, сыпанул мелким ледяным крошевом.

Не будет ни листвы золотой, ни астр с бархатцами, но только наледь на мостовых да окна, затянутые серою пленкой. Света мало. Тоски много, пей — не упейся допьяна. А упьешься — не трезвей, ибо голову мигом потеряешь.

Меланхолия, мать ее…

Тракт, к слову, хорошим был, наезженным. А ведь дорога, которой в Хольм торговые составы шли, проходила полумилей к северу, по самой, стало быть, каемке земель Проклятых. И спрямили ее, сперва-то хотели через город пустить, а после отчего-то передумали, не иначе, сообразили, что ни дороге жизни не станет, ни городу.

Город свои тропы отыскал.

Одни, небось, через лесок вот этот, еловый, шли, благо темен и мрачен, оврагами изрыт, что сыр мышами. Или вот по речушке, что вихляла, будто пьяная. Или еще милей выше, прямичком через Проклятые земли. Но это уже для смелых.

А вот и мост.

Строен он был в незапамятные времена, когда еще тот берег, поговаривали, Хольму принадлежал. То ли наступление через него собирались вести, то ли иную какую пакость, но главное, крепким мост сей гляделся. Надежным. Ноги-сваи вошли в илистое дно. Раскинулось широко полотнище, из досок дубовых сколоченное. И поднялись полукружьями борта-ограда…

Конь попритих.

То ли утомился, то ли этакие пейзажи и его конскую натуру задели, но на рысь перешел…

…с тое стороны солнышко поднималось, такое от желтое, яркое, что тоска, Себастьяна мучившая, даже отступила.

На познаньском берегу дремал дозор.

Нет, наверняка сие Себастьяну было неведомо. Может, не дремал вовсе, может, он так… подремывал. А что? Место тихое, вышку вот поставили, при ней, стало быть, дом добротный для личного составу, чтобы оный по зимним морозам не околел. Заклятий навесили, что горшков на забор… и с той стороны не меньше. И вышка побольше познаньской. А вот домишко, тот похуже. Но над трубой тако ж дымок подымается, ползет, добавляя сизости…

Навстречу Себастьяну уже бежал мальчишка в щегольском бархатном плащике, поверх формы накинутом. Мундир, что характерно, незабудкового колеру. Перчатки — желтые. А плащик лиловый… прям для очей отрада.

— Господине воевода, — а голос у мальчишки таков оказался, что воронье окрестное в лесах встрепенулось. — Нас о вас предупреждали.

— Эт хорошо, что предупреждали, — Себастьян спешился и по морде конской, которая к руке потянулась с самыми недобрыми намерениями — оные намерения на морде ярко написаны были — шлепнул. Не куси…

— Так это… там пока тихо, — паренек стоял, глазеючи на этакое диво, как воевода да без свиты. — Нам ничего не сигналили…

— И что?

— Не знаю. Мы об вас сообщим. Сами на мост не суйтеся, а то еще стрельнут с переполоху…

Себастьян кивнул.

Стрелять не стоит. Ему шкура своя, если подумать, куда как дорога. Родину вот сменить можно, а шкура — она одна. Он покосился на коня, который старательно делал вид, что он просто так конь, а не тайной канцелярии. И вообще мыслей, сколь бы крамольны они ни были, читать не приучен.

Мальчишка же замахал руками.

И на вышке замигало-заблестело стеклышко полевого гелиографа. И долгехонько так блестело. После замерло. И уже на той стороне искрить стало.

— Ага… понятне… — мальчишка — вряд ли он просто так мальчишка, если над прочими поставлен — старательно щурился. И чего ему там понятне было, оставалось неясно. — Вам пока нельзя… за их половину… ждут начальства. А без него дозволения не было.

— И скоро это начальство появится?

Не было печали.

— Так… как знать… оно у них завсегда опаздывает.

Он пожал плечами.

— Может, вы того… к нам… у нас самовару поставили? Чаек горячий…

Чаек, наверное, был бы не лишним, тем паче горячий, ибо утро нынешнее каким-то совсем уж морозливым выдалось. Да Себастьян отказался. Настроение не то.

Взяв жеребца под уздцы — желтые зубы скотины клацнули в опасной близости к рукам — Себастьян направился к мосту. Шел он неторопливо, позволяя солдатам на той стороне разглядеть себя…

…а ведь могут пристрелить.

…и скажут, что спровоцировал.

…а если с самого начала это все ничто иное, как провокация… кому-то надоел князь Вевельский… неугоден стал… он всегда неугоден был, а теперь, когда замаячило в перспективе воеводское кресло в Познаньске, и вовсе ненавистен…

Шаг.

И еще.

Жеребец, скотина этакая, ступает мягким кошачьим шагом.

…нет, слишком все это масштабно… убийство… голова… Тайная канцелярия… эти, захоти избавиться, попросту удавят. Или иное представление организуют, попроще…

А вот и мост.

Темный.

Дерево под ногами скрипит. Мнится — проседает. И всякая дурь в голову лезет. Хаживали по мосту этому нечасто, чинили редко… а средь сторожевых заклятий навряд ли нашлось место тем, которые оберегают древесину от гнили…

Сердце застучало.

И успокоилось. Задышалось вдруг легко и свободно.

Вот так, Себастьянушка… значит, не хватает тебе для полного счастья отнюдь не чинов, а вот так, чтобы мост и пристрелить могли… и как это называется?

Дурь.

Не иначе.

Он дошел до середины, безумно радуясь каждому шагу. Чувствуя на себе настороженные взгляды и не только человеческие. Небось, переступи он границу и…

Проклятая скотина замотала головой и отступила, потянула. Мол, не дурите, князь Вевельский, успеете еще под пулями прогуляться, смертушку свою за хвост потянуть. И вправду рановато ему в чертоги Вотановы. Еще и не примут, Он-то дураков не любит, а самому на пули напороться суть дурь, не иначе.

Себастьян остановился.

С одное стороны мост. И с другой… и возвращаться? Глупо. Вперед нельзя… и как быть?

— Как быть? — поинтересовался он у коня, в лиловых глазах которого прочел все, что скотина о нем, человеке, условно разумном существе, думало.

Понятно.

Ничего хорошего.

Себастьян перекинул поводья через ограду, закрутив простым узлом. И сам сел. Сидеть на холодном дереве, конечно, идея не лучшая, но вид реки, темной, тягучей, будто воды ее вовсе не воды, а деготь, завораживал.

…Хольм.

…страна мертвого Бога, чье незримое дыхание однажды опалило Себастьяна.

…и пусть та встреча, даже не встреча, а так случайность, произошла давно, но не стоит думать, что все забыто… и теперь мертвецы…

…женщина, которую опознать так и не удалось, да и как опознаешь, без головы-то?

…а ведь она не из простых. Ручки чистенькие, ухоженные. Кожа мягкая и белая. Ноготки подпилены, значит, следила за собой.

…шелковое белье, обнаруженное в мастерской.

…платье с перламутровыми пуговицами. И вновь же, кто шил? Или приезжая? Но ни в одной гостинице о пропаже постоялицы не сообщали. Да ладно, гостиницы, но… молодая и по всему состоятельная дама вряд ли бы путешествовала без сопровождения, если, конечно, не из тех, которые молодостью и красотой состояние зарабатывают. И Себастьян подумал бы, все ж натура его испорченная не особо верила в чистоту души, но доктор утверждал, что покойница девицей была…

…почему не сообщили?

…родственники?

…друзья?

…хоть кто-то должен был бы наличествовать.

…а сам художник, который, как выяснилось, и вправду контрабандой пробавлялся? В мастерской же нашли с полдюжины тайников, правда, только один с содержимым, и содержимое это заставило Себастьяна поморщится, а вот ведьмака взбодрило.

…мышиные хвосты белотравицы, без которой приличного приворотного не сварить. Мелкий костяной жемчуг, что собирают в подземельях храмов, тех, ныне запрещенных и еще какие-то будто нитки, а на деле — русалий волос. Тоже трава, на сей раз для зелий бодрящих, и само собою, запрещенных.

…а что если девица пришла с той, с Хольмской, стороны?

…засланная пташка и тогда понятно, что о пропаже не заявили: или некому, или связной, который должен был бы помочь ей, не желает привлекать внимания. Тоже понятно… и не понятно. Убили их из-за связи с Хольмом?

Возможно.

Но не только… слишком уж личное получается.

По делу убивают тихо и зачастую стараясь представить убийство несчастным случаем, а тут столько помпы… голова отрезанная… ему посланная… и будто бы мало одной головы, так еще и портрет Себастьянов над убиенной девицей… представление.

И вызов.

Он сам не заметил, как задремал. Очнулся не от холода, но от вежливого покашливания. И вынырнув из сна резко, Себастьян позволил себе несколько мгновений с закрытыми глазами.

Двое.

Стоят близко… слишком близко… и тот, который ближе, специально подошел…

— Доброго дня, — Себастьян навесил улыбку и ногами помотал. — Никогда тут прежде не бывал. Река всегда такая черная? Или по особому случаю?

Он поднял голову.

И рукой заслонился от солнца.

Так и есть, двое. Один высокий. Второй… вторая… юбка неприлично короткая и шляпка… секретаря взял, что ли? А отвечать не спешат. Думают.

Себастьян все же поднялся и руку протянул.

— Себастьян, — представился он.

— Князь Вевельский, — уточнил высокий худой мужчина с костлявым лицом.

— Нет, это я князь Вевельский, — не удержался Себастьян.

Мужчина скривился.

Некрасив.

Даже странно, что настолько некрасив. Черты лица правильные, но какие-то… слишком уж правильные? Лоб слишком высок. Брови — тонки. Нос с горбинкой. Глаза серые, глубоко посаженные. А губы вот пухлые, как у девицы. И губу он покусывает, хмурится…

Неприятный.

— Младший дознаватель Хелег Ксилов, — наконец, соизволил представится он, и вместо руки — руку Себастьянову он проигнорировал — протянул красную книжицу. Развернул. Ткнул Себастьяну в нос и убрал.

Младший.

Старшего он не заслужил? И получается, что дело не столь важное, как представлялось. Или Себастьян чего-то не понимает.

— Я привез ваши документы, — из-под полы серого дрянного пиджака, из-за которого плечи младшего дознавателя казались непропорционально широкими, а талия — неестественно узкой, появился конверт из желтой восковой бумаги. — Временное удостоверение личности. Разрешение на пребывание… на…

Он перечислял документы сухим тоном, и Себастьяну становилось скучно.

Более того, толщина конверта и обилие бумаг, в нем сложенных, навевали тоску. А потому он переключил внимание на девушку, которая стояла в стороне тихо, но меж тем без малейшего стеснения разглядывала самого Себастьяна.

Невысокая.

Крепко сбитая. А лица не видно. Только светлые кудряшки из-под шляпки торчат.

— Катарина Оложевич, — наконец, младший дознаватель соизволил обратить внимание на спутницу. — Старший следователь.

Себастьяну в какой-то миг почудилось, что он ослышался.

— Надеюсь, ваше сотрудничество и вправду будет… плодотворно…

Катарина смотрела.

И смотрела.

И еще смотрела… не потому, что воевода — какой из подобного хлыща воевода? — был хорош. Скорее… уж лучше на него смотреть, чем взгляд отводить. Так поступают виноватые, а она, Катарина, ни в чем не виновата.

И вообще, врага надо в лицо знать.

А он враг?

Катарина пока не знала. Не друг, определенно. У нее никогда особо друзей не было. Характер не тот. Обстоятельства. Интересы. И вообще, дядя Петер говорил, что друзья — это слабость, а Катарина не может позволить себе слабостей.

Потому спину выпрямить.

Плечи развернуть. Говорят, в королевстве все дамы благородного положения корсеты носят, чтобы за осанкой не следить. Удобно, наверное, зашнуровался и выкинул из головы. А в Хольме корсетов нет.

Стало вдруг обидно.

Не только корсетов… и костюмчик этот, светлый, непрактичный совершенно, в Хольме не купить, даже, наверное, в столице… не шьют такие… почему? Спроса нет? В Хольме люди практичны. Кто станет выбрасывать месячную зарплату за маркий костюм?

Для верховой езды, небось.

Специальный.

Подумалось об этом с какой-то непонятной злостью, которую Катарина в себе придушила. В конце концов, князь не виноват, что ему не повезло аристократом родиться. У него, наверное, костюмов таких штуки три будет. Или даже четыре. А еще другие… всякие…

И сапог не одна пара.

А если безотносительно костюма, дядя Петер отвесил бы ей хорошую затрещину, шмоточницей обозвал бы, которая за вещами главного не видит. Что в нем главное? Хвост? Хвост, к счастью, не вызвал омерзения, как Катарина опасалась. Каким-то непонятным ей самой образом этот самый хвост являлся гармоничным… дополнением? Продолжением? В общем, частью воеводы.

И кроме хвоста если, то… обыкновенный.

Тощий, что щепка. Смугловатый. Вот Хелег, тот светлый, даже летом.

…летом они ездили в Беловодск. Хелег снял дом у самого моря. И кусок каменистого одичавшего пляжа принадлежал лишь им.

Хорошее было время.

И Хелег, растративши свою обычную серьезность, даже шутил иногда. А еще выбирался на солнце. Расстилал старое покрывало. Ложился и лежал часами, порой и задремывал. Катарина в первый же день обгорела, а его тонкая полупрозрачная кожа оказалась нечувствительна ни к загару, ни к солнцу вообще…

…у князя природная смуглота, с загаром ничего общего не имеющая.

Волосы темные.

Длинные.

В королевстве так принято, чтобы мужчины с длинными ходили? Или это очередной аристократический выверт? С длинными неудобно. Возни много. Катарина и свои короче бы обрезала, если б приличия позволяли.

Держится спокойно.

Свободно.

И Хелега не боится. Ладно страх, но опасений и то нет, а ведь Особого отдела опасаются даже те, кто ни в чем не виновен… или он просто не понял, откуда Хелег?

Или…

Катарина задумалась и почти пропустила момент, когда Хелег соизволил-таки представить ее.

…старший следователь.

…красиво звучит.

…и плевать, что старшего ей дали только пару дней как, скорее всего для солидности, а то ведь подсунь обычного следователя, и воевода оскорбится. Аристократа, говорят, вообще оскорбить легко. И взгляд переменился. Был расслабленный, с ленцой такой, будто бы все, происходившее на мосту, князя интересовало постольку-поскольку.

А стоило сказать…

…подобрался.

И смеется?

Нет, не вслух, но Катарина достаточно долго проработала с мужчинами, чтобы понять — смеется. И не верит. Конечно… женщина и следователь… и Хелег доволен, только не понятно, чем.

— Бесконечно рад, прекрасная панна…

— Панночка, — поправил Хелег.

— Великолепно… панночка, — князь шагнул и вдруг оказался рядом.

И руку взял.

И склонился, поднося к губам… и… нет, смущения Катарина не испытала, скорее недоумение. А потом представила, как этот самый князь ей на глазах у коллег ручки целует. И что эти коллеги после такого о Катарине думать станут… и захотелось треснуть по макушке.

Чем-нибудь тяжелым.

Она следователь, а не какая-то там панночка, и в лобызаниях не нуждается.

Рот было открыла, но наткнулась на изучающий взгляд князя. Нарочно? Да что за день сегодня такой? Все из равновесия душевного вывести норовят.

— Что ж, об остальном, надеюсь, вы договоритесь… — Хелег отер руки платочком. По виду его нельзя было понять, доволен он встречей или вовсе даже наоборот. — В моем присутствии больше нет необходимости.

А это не вопрос.

Утверждение.

И как он уйти намерен? Или… да, конечно, на заставе отыщется конь.

— Какой неприятный тип, — заметил князь, когда Хелег отошел.

— Он слышит, — сочла нужным предупредить Катарина.

…все же с князем ей работать.

…да и с Хелегом, потом, когда все закончится. Тогда она, пожалуй, и решит окончательно, что с Хелегом делать.

— Не сомневаюсь, — князь отвесил еще один поклон и ручку подал. — Никогда бы не подумал, что женщина может быть следователем.

Сказано это было, к слову, без обычной для этой фразы насмешки, за которой чудилось и недоумение, и легкое презрение, мол, ясно, что попала Катарина на место по протекции.

— Вас это смущает?

Она задрала подбородок. Главное, не дать сбить себя с толку.

— Немного, — не стал спорить князь. — Но я постараюсь привыкнуть… коллега. Уж лучше вы, чем то… недоразумение. К слову, я ему понравился ничуть не больше, чем он мне.

В этом Катарина не сомневалась.

Да и с чего бы Хелегу проникаться к князю симпатией?

— Почему лучше?

О чем им дальше говорить? Нет… дома Катарина, конечно, репетировала. И за себя, и вот за этого… князя… только почему-то та беседа была сплошь профессиональною, касающеюся исключительно дела. А теперь вот и надо бы вроде что-то такое спросить, а…

— Не желаете ли на труп взглянуть? — прегалантнейше осведомился князь. И Катарина неожиданно для себя присела в неком подобии реверанса.

— Со всем моим удовольствием…

…это на нее воздух местный действует, не иначе.

Девица-следователь.

Сиречь, актор…

Девица?

Себастьян обошел ее полукругом, приглядываясь. Солнце уже встала, слава тебе Вотан, и светом плеснуло щедро, должно быть для того, чтоб Себастьян воочию узрел, что таки да, девица… ну или особа предположительно слабого полу, как выразился в отчете доктор-с.

Круглолица.

Нос вздернутый. Щеки розовые. Губы пухлые. А глазища серые смотрят превнимательно и с немалым подозрением.

…не могли кого поприличней отыскать? Если уж девку сунули, то чтоб высока, стройна и грудаста… навроде Ольгерды.

Подумалось.

И вздрогнулось.

Нет уж, ему для полного счастья только роковых соблазнительниц и не хватало. А эта, даже если и вздумает — Себастьян очень надеялся, что не вздумает — устоять будет несложно.

Девица нахмурилась.

И нос выше задрала.

Чем Хельм не шутит, вдруг да и вправду актор хороший, прислали ж ее за какой-то надобностью. Себастьян поглядел на солнце. На вышки пограничные. На коня, который ажно дышать перестал, до того ему дела человеческие любопытственны были.

На широкую спину недовольного жизнью хольмца… и чего делать?

Она молчит.

Себастьян…

— Не желаете ли на труп взглянуть?

И ему ответили:

— Со всем моим удовольствием… — она присела, как-то смешно подобравши узкую юбку, но взгляд при том оставался хмур да серьезен.

— А вы… — Себастьян на коня указал, прикидывая, куда и как сажать новоявленную коллегу.

Перед собою?

Сзади? Еще сверзнется. Вообще коня ей уступить? А самому что? Сзади бежать? Ох, будет сплетен…

— Я на автомобиле, если вы позволите, — девица сама собой разрешила затруднения. — Надеюсь, у вас дороги приличные…

— Приличные… — на Себастьяна напала престранная меланхолия. — Дороги-то приличные…

Глава 10

О сердечных встречах и покойниках случайных

Ничто так не украшает женщину, как удачно подобранный мужчина.

Из сборника дамских советов некой панны Н.

В город въезжали с помпой.

Впереди Себастьян на вороном жеребце, который, словно врага чуя — хотя какой из нее враг-то? — красовался. И пакостить передумал, шел ровно, горделиво. Себастьян в седле сидел и старался головой не крутить.

А хотелось.

Даже обидно было, что в родном ведомстве не отыскалось второго такого дива, как «Серебряный призрак». И вот нечего ему голову дурить, что нету.

Есть.

Где-нибудь в познаньских гаражах. Ибо представить себе такого невозможно, что планы этого самого дива еще не украдены, не перевезены да не передадены в заботливые руки Тайной канцелярии. А там уж отыскались бы умники…

…эх, нету на вас Аврелия Яковлевича…

Подумалось и тоскливо стало, только Себастьян на тоску рученькою махнул, ибо этак вовсе истосковаться недолго, а ему фасону держать надобно. И вообще… нашел повод кручиниться. Всего-то и надобно, Лишеку отписаться.

Рокотал мотор.

Пугались вороны. И стая гусей, которых выгнали пастись на дорогу, будто бы больше негде было, разбежалась с оглушающим гоготом. В городе уже, диво завидевши, сбежалось пацанье, полетело следом, свистя и улюлюкая.

Хоть бы не попортили. А то буде скандал.

Остановил коня Себастьян у мертвецкой, сиречь, у городской больницы, на которую по случаю взглянул свежим оком. А что… ничего такая больничка. Прежде была, ежель городским сплетням верить, купеческим домом, но то ли случилось помереть оному купцу без наследников — в это Себастьян не верил, то ли сам он, преисполнившись раскаяния, как утверждали особы романтичные, иль просто злости на родичей, что говорили более практичные, отписал имущество городу с условием, чтоб открыли больницу.

Открыли.

И ныне, по прошествии времени, гляделась она изрядно. Ступени каменные. Колонны, что сосны корабельные, числом с дюжину. Портик с крылатою девкой, что прилегла на бочок, руку отставивши, не то зазывала заглянуть под сии гостеприимные своды, не то разглядывала оную руку. Может, морщины искала? Главное, выражение лица оной девы было презадумчивым.

Два этажа.

Крыша красной черепицей крытая.

Окна в ней слуховые торчат.

Флюгерок, честь по чести, крутится, а из дверей дубовых уж навстречу идут. С хлебом солью… только оно, хоть и красиво, а все ж для мертвецкой, которая, собственно говоря, и нужна была, хлеб с солью перебор слегка. Оно-то понятно, что рано или поздно всех там ждут, но не с таким же нетерпением!

Рекомый хлеб держал главный доктор.

От прямо на руках и держал, благоразумно руки укрывши расшитым полотенчиком. И поклонился с перегибом, залихватски блеснув лысиной. Солонку вот едва не уронил.

— Добро пожаловать! — громко так сказал он, на радость окрестному воронью.

— И вам доброго утречка, — Себастьян спешился и, оглядевшись, кинул поводья старшей медсестре, которой должность позволила любопытство свое реализовать в практическую область. Медсестра, женщина лет весомых и немалого авторитету, поджала губы, однако же перечить не посмела, лишь глянула так, что Себастьян сам уразумел: в ближайшие годы ему лучше в больничке не оказываться, во всяком случае пациентом…

Королевство Познаньское было…

Было и все тут.

Катарина старалась не слишком-то глазеть по сторонам, хотя, говоря по правде, глазеть было особо и не на что. Ни тебе ужасающей картины разрухи, ни удивительных богатств, поля вот только ровными квадратами. Дорога.

Город.

Голуби. Мальчишки.

Дома невысокие, какие-то неухоженные, быстро остались позади, сменившись вдруг аккуратными будто пряничными строениями. Белые стены. Крыши черепитчатые. Стража каминных труб.

Заборы.

Палисаднички.

Мостовая. Столпы фонарей. Магазинчики светлые с витринными стеклами, за которыми что-то да было, но что — из автомобиля не разглядишь. По мостовым прогуливались дамочки виду самого бездельного, кто с детьми, кто с собачками, кто сам по себе, без сопровождения и цели. И на угнетенных женщин королевства, в помощь которым Катарина с прошлой зарплаты отдала полтора талера — все скидывались по талеру, но с нее взяли больше, солидарности женской ради — они нисколько не походили.

Значит, угнетатели.

И если остановиться, выйти из машины, заглянуть в лица, то Катарина несомненно увидит на лицах этих дамочек печать порока… наверное.

А потом дорога дала круг и вывела на площадь.

Круглую такую площадь.

С каштанами.

И с фонтаном, из которого поднимался серый постамент, а на нем уж стоял конь со всадником. И конь, и всадник были одинаково горделивы, а еще почему-то весьма походили на князя. Или ей казалось? Додумать она не успела, поскольку всадник, не медный, а живой, осадил зверюгу — конь у князя был знатный — и соизволил-таки оглянуться.

А Катарина уж начала думать, что ему все равно, едет она или потерялась по дороге.

И тут из здания — помпезного такого строения с совершенно нефункциональными колоннами и портиком, на котором возлежала особа легкомысленного вида — показался примечательного виду господин. Был он высок. Тучен. Обряжен в сюртук из рыжего сукна. В петлице виднелся букетик подвяленных незабудок. На круглой голове, какой-то чересчур уж гладкой, чудесным образом держались очочки в тонкой оправе. И цепочка их свисала до покатого плечика.

В руках господин держал белое полотенце с вышивкой, на котором возвышался горб каравая.

За господином, подхвативши длинные юбки, спускалась женщина крайне недовольного вида.

— Добро пожаловать! — воскликнул господин, кланяясь с немалым подобострастием, на что князь сквозь зубы процедил:

— И вам доброго утречка…

И поводья кинул.

Катарина велела себе не отвлекаться. В конце концов, чего еще от князя ждать?

— Добрый день, — сказала она и скромно отщипнула крошку от хлебного круга, очень надеясь, что этого будет достаточно.

И что хлеб не отравлен.

Если подумать, то к чему травить обыкновенного следователя? Пусть и старшего.

Женщина с конем одарила Катарину неприязненным взглядом, будто бы это Катарина была виновата, что у их князя с манерами плохо. Или скорее уж он не считает нужным демонстрировать сии манеры к тем, кто стоит ниже его по социальной лестнице.

Типичный угнетатель.

Меж тем типичный угнетатель, вряд ли догадываясь о подобных мыслях, щелкнул себя хвостом по сапогу и соизволил подать Катарине руку.

Руку она пожала.

Хотя, конечно, судя по странному выражению лица господина с караваем, ждали от нее другого. Ну и плевать. Она не местная барышня, которую за ручку выгуливать полагается и то, верно, оттого, что поводки на барышень цеплять не принято. А было бы принято…

— Знакомьтесь, — князь оскалился.

Зубы у него хорошие.

Белые. Ровные. Клыки чуть выделяются…

А вот у Хелега желтеть начали, хотя он и не курит.

— …пан Савойски, главный врач… и панна Куркулева, старшая медсестра…

Панна Куркулева меж тем сунула поводья дворнику, который появился непонятно откуда, а после и исчез вместе с конем.

— …которой, видимо, заняться больше нечем. Как и пану Савойскому…

— Помилуйте, пан Себастьян, — каравай переехал к панне Куркулевой, которая повернула его отщипанной стороной к себе и нахмурилась еще сильней. То ли Катарина много отщипнула, то ли мало — не понятно, но неприязнь этой женщины ощущалась физически.

Или не в каравае дело?

— Нам было велено оказывать всяческое содействие…

— Оказывайте, — князь стянул перчатки. — Содействие — это хорошо, это просто-таки замечательно… а вот балаганы ни к чему…

…панна Куркулева разглядывала хольмскую девку, испытывая преогромнейшее желание ухватить ту за патлы да хорошенько оттаскать, исключительно вразумления ради. Ишь ты… заявилась.

И не просто так заявилась…

…глазищами зыркает. Явно подозревает, но что…

…а сама-то, сама… разоделась, стыдобища… ни рожи, ни кожи, и с виду… в приличный дом пускать такое неможно. Кафтанчик серенький с виду как будто тесен, вон, пуговички блестят, и не просто так, надо думать, а внимание привлекаючи. Не к пуговичкам, само собою.

Сисяста девка.

И посмотреть есть на что, и подержаться…

…а ведь упреждали Олечку, чтоб не показывала норову. И где ее норов будет, когда эта выдрища хольмская князя окрутит? И ведь окрутит, не сиськами, то ногами… вона, юбка ее серого твиду чуть колени прикрывает. А князь нет-нет да на ножки и поглянет.

Справедливости ради следует отметить, что форменная юбка прикрывала не только колени, но вовсе доходила до середины голени, да и особым изяществом кроя не отличалась. И в любом ином случае панна Куркулева, несомненно, отнеслась бы к женщине, которой судьба выпала носить этакую форму — в форме старшая медсестра толк знала — с сочувствием.

В любом другом.

…хольмка повернулась и уставилась на панну Куркулеву прозрачными глазищами. И под взглядом ее стало вдруг дурно. Будто воздух в грудях заперли.

…и вовсе…

…а если она мысли читает? Небось, сказывали, что на той стороне встречаются умельцы.

…и понеслись… про приписки к обедам, про бельишко, которое будто бы меняли, а на деле… про посуду кухонную, про доплаты прачкам, про иные мелочи, с которых панне Куркулевой набегало сверх жалованья и, как она полагала, пресправедливо, поелику было оное жалование весьма скромно. А у панны Куркулевой кроме племянницы, которая давно уж о родстве забыла, сынок имелся.

…следом появилась почти уверенность, что девка эта про мелкие делишки знает, как не знать, когда тайны из них особое нету, но ей они мало интересны. Ей другое надобно…

…другой.

…и тут уж вовсе руки похолодели, а сердце зашлось так, что панна Куркулева пошатнулась и была заботливо подхвачена князем.

— Вам дурно?

…и все ж зря Олька с ним связалась. Могла б другого кого найти, небось, девка видная, не чета этой, вокруг с малолетству поклоннички вились-увивались, так нет, все перебирала… а годы-то идут, того и гляди, останется на бобах со своими переборами.

— Это от жары, — неловко соврала панна Куркулева.

И князь недоуменно брови приподнял.

Ему, похоже, жарко не было…

…накрытого стола в мертвецкой, как того Себастьян опасался, не обнаружилось. Зато наличествовали астры в ведре.

Обыкновенном таком ведре.

Железном.

С аккуратно выписанным рыжею краской нумером на боку, а чуть ниже нумера красовалась кривоватая уже надпись «для горячего». Где ныне обреталось горячее, осталось неизвестным, ибо над ведром пышною бело-лилово-бордовою шапкой поднимались астры.

А уж из-за астр и выглядывала вихрастая макушка судебного эксперта.

Видать, и он предупрежденный о визите — похоже, Тайная канцелярия в желании организовать прием дорогой гостьи перебудоражила весь город — приоделся. Ныне на пане Штефане красовался широкий двубортный пиджак из шерсти темно-малинового колеру, и шейный платок цвета молодой зелени, лишь подчеркивал всю глубину цвета. Сияли перламутром пуговицы, каждая — со злотень величиной. И на фоне этакого великолепия чуть широковатые, мешковатые брюки со штрипками, гляделись бедновато.

Пан Штефан поспешно пригладил взъерошенные волосы и поклонился.

Руки при том он спрятал за спину и в замок сцепил, а потому поклон, несмотря на всю серьезность доктора, показался несколько… шутовским?

— Рад лицезреть в обители смерти, — впрочем, голос пана Штефана остался по-прежнему заунывен, взгляд — преисполнен печали, и это несколько успокоило Себастьяна. — Деву столь трепетно-юною…

Ну тут он несколько переборщил.

Себастьян окинул хольмку взглядом, убеждаясь, что трепетности в ней за последние полчаса не прибавилось, да и юною считать ее было поздновато.

— И я рада встрече, — девица протянула руку, и пан Штефан с преувеличенным восторгом ее облобызал.

— Привыкайте, — Себастьян надеялся, что это прозвучало вполне дружелюбно. — Пан Штефан, извольте вернуться в сознание?

— Что есть сознание, как не иллюзия нашего понимания мира…

…а ведь не пьет. Совсем не пьет. Но отчего-то ныне данное обстоятельство Себастьяна не радовало. Лучше бы, право слово, пил, нежели увлекался этой доморощенною философией.

— Тело, — отрезал Себастьян.

— Какое? — пан Штефан был кроток. И лишь взгляд его стал печальней.

— А какое есть? — встряла девица.

Это она зря. Оно, конечно, городок не то, чтобы большой, меньше Познаньска. Да и потише тут. Однако же смерти приключаются, не без того, даже без пьяных драк — а они-то в самом тихом месте имеют быть — но обыкновенные, по возрасту там, по болезни. И каждая ввергает пана Штефана в печаль.

— Панна Сокуловска преставилась давече… — едва ль не шепотом произнес он. И платочек, черным кружевом отороченный, приложил к глазу.

— Сколько ей было?

Панну Сокуловску Себастьян помнил смутно, этакую вовсе дряхлую старуху в мехах, окруженную внуками и правнуками, изо всех сил пытающимися доказать старухе любовь, к ней ли, к мехам ли или вовсе к немалому состоянию, нажитому еще паном Сокуловским.

— Сто сорок девять… трех дней до юбилея не дотянула.

— Пан Штефан, вот панна Сокуловска нам совсем не интересна, — Себастьян воздел очи к потолку и… и как-то раньше ему не случалось на местный потолок глядывать. А зря… определенно, зря… лепнина, оно, конечно, красиво и художественно, но мнилось, что художества эти вовсе не для мертвецкой.

Нимфы.

Фавны…

Винограды с амфорами, младенчики голые, лицезреющие непотребства, для младенческих глаз не предназначенные. И главное, все побелено, только белизна эта мало что скрывает.

Себастьян поспешно отвернулся, надеясь, что старший следователь маневру не заметит, а если заметит, то внимания не предаст.

— Или вот-с… — пан Штефан голосу разума не внял.

То ли не услышал.

То ли не поверил. У него, подозревал Себастьян, с этим самым голосом разума отношения давно уж не складывались.

— …аккурат доставили. Теплый еще. Прямо со станции-с… уехать собирался вечерним дилижансом, но не судьба-с… судьба, она у каждого своя… иная ждет за углом. Человек вот, представьте, идет, думает, что путь его прям и предначертание известно, — пан Штефан шаркающею походкой подошел к очередному столу, на котором, стыдливо прикрытое — никак для гостьи, обычно-то пан Штефан этакими глупостями не занимался — белой простыней возвышалось тело. — А тут судьба из-за угла…

— …как выскочит, — не удержался Себастьян, изо всех сил стараясь не пялится на потолок. А распутные нимфы, словно только и ждали моменту, чтобы оконфузить воеводу, так и лезли в глаза.

— Зря вы шутите, — пан Штефан произнес сие с немалой укоризной. — Никогда не угадаешь, где и как кончину свою встретишь…

И простынку сдернул.

На покойника Себастьян глянул — все ж лучше покойник, чем это, прости Вотан, искусство прошлых дней похабное — и застыл.

А ведь старый знакомец.

Как есть, старый, с Познаньску еще.

— Говорите, со станции доставили? — он подошел к столу, наклонился, убеждаясь, что не вышло ошибки. А то мало ли, вдруг да приличный человек, которому не повезло уродиться похожим на проходимца. Но нет, сходство не исчезло.

Пополнел чутка Антипка.

Постарел.

Но вот шрам над губой никуда не делся. И зубы, надо полагать, не свои. Свои ему Себастьян еще когда выбил.

— Документы при нем?

— А то как же, — непритворно возмутился пан Штефан. — Куда ж без документов…

И подал папочку, в которую уже успел и паспорт сложить, и подорожную, и чековую книжку даже пришпилил. Экий ныне мошенник солидный пошел.

Паспорт настоящий.

Вон, с клеймом зачарованным, правда, на имя Жолича Жежмовского, тридцати трех лет от роду. Мужчины вольного, не связанного брачными обетами.

Жолич, значится…

А паспорток Познаньской канцелярией отмеченный. Надо будет Евстафию Елисеевичу отправить, пущай глянет, кто там такой смелый, что взаправдошнею печатью подложные документики метит. Или не в отметке дело? Старый фокус. Стащат паспорту у честного человека, чуть намутят, накрутят, и вот, нате вам, новая документа? А может, и того старше? Помер этот Жолич, добре, если своею смертушкой, однако же паспорт в нужное ведомтство не подали, или подали, но… вариантов хватает.

Ничего, на месте разберутся.

— Ну здравствуй, Антипка, старый дружок, — Себастьян покачал головой. — Вот и свиделись. А я ж тебя, заразу этакую, упреждал…

…сказал князь и кулак потер. Правый. После вроде как смутился. А может, показалось? Себастьян Вевельский не походил на человека, способного испытывать смущение. Скорее напротив, с иными людьми держался он холодно, порой в этом холоде и раздражение проскальзывало, что было вовсе непонятно.

А вот покойничек заинтересовал.

Катарина подвинулась ближе… и еще ближе…

— Что скажете? — поинтересовался князь.

Испытывает? Харольд в первый же день отправил ее в морг, чтобы посмотрела, значит, на то, с чем работать придется. Понадеялся, что Катарина отступится?

Нет, не похоже. Этаким покойником и ребенка не напугаешь. Или все ж проверяет? С виду покойник обыкновенный, даже скучный… ни колотых ран, ни резаных, ни… так, не стоит спешить.

— Пол мужской… лет… больше двадцати… — она не постеснялась и в рот заглянуть, прихвативши инструмент, благо, разложен был на столике. — Даже за тридцать. Зубы мудрости все прорезались. А передние искусственные…

Князь снова кулак потер.

Кивнул.

— Трупные пятна… отсутствуют… окоченение не наступило… — Катарина вдруг успокоилась.

Трупы?

С трупами у ней всегда получалось общий язык находить. Они, в отличие от живых, не пакостят…

…губы…

…ногти…

…а вот это уже интересно…

— Свет, — потребовала Катарина, и по слову ее вспыхнул белый резкий свет, который заставил зажмуриться. Но стоило открыть глаза, дождаться, когда исчезнет мельтешение мошек, и… да, она не ошиблась.

Ногти.

Губы.

Корень языка… и на зубах характерный налет имеется, на тех, которые настоящие. Фарфор-то материя неживая…

— Отсроченное проклятье, — Катарина с преогромным удовольствием отметила, как выражение лица князя изменилось.

Он подобрался.

И ощутимо напрягся. И даже улыбка его померкла будто бы. Впрочем, ненадолго.

— Вы уверены?

Этого вопроса Катарина ждала. И да, она была совершенно уверена, хотя, конечно, странно было обнаружить отмеченного «блаженным сном» именно здесь. Впрочем, возможно, это какой-то местный аналог.

— Смотрите, — она раскрыла рот покойнику, и смешной доктор поморщился. — Видите?

Князь не побрезговал наклониться.

— Что именно я должен увидеть?

— На задних зубах налет, такой… розоватый…

— Розоватый, — повторил князь и наклонился еще ниже. — И пахнет розами… как-то я раньше не встречал покойников, от которых бы розами пахло. Это вообще нормально?

— Что есть нормальность? — отозвался доктор, закрывая лицо платком. — Каждый из нас мнит себя нормальным, однако же каждый безумен по-своему…

Катарина плечами пожала: странные все-таки познаньцы люди. Вот Судорский, с которым она работать любила, да и он Катарину жаловал больше прочих следователей, что стало еще одной причиной для нелюбви, подобного себе не позволял. На работе он говорил исключительно о работе.

По делу.

Этот же…

— Понятно, — княжий хвост дернулся. — Налет, стало быть…

— Он появляется еще при жизни, этаким привкусом. И после смерти исчезает в течение нескольких часов. Еще обратите внимание, белки глаз тоже отсвечивают розовым… ногти, — Катарина взяла мертвеца за руку, отметив про себя, что рука эта мягкая, ухоженная. И ногти подпилены аккуратно. — Кайма у лунки… и вот вокруг губ еще отчетливо виден след. Его называют «поцелуй смерти».

— Романтичненько, — князь руки покойника разглядывал с преувеличенным вниманием. — Значит, проклятье… и ваше…

— Наше?

— У нас, сколь я знаю, подобного нет. То есть, проклятия, конечно, существуют, но… пан Штефан, коль уж вы все одно только страдать способны, сходите, будьте ласкавы, за ведьмаком. И кофейку там попейте… чайку… за чайком, оно, знаете ли, страдается удобней.

Пан Штефан поджал губы.

И вид у него сделался до крайности обиженный.

…а Судорский наглеца, который бы посмел этак вести себя в его, Судорского, владениях, мигом бы на место поставил. Но то Судорский, а этот… платочек сложил, бутоньерку поправил.

И вышел.

Дверью напоследок хлопнул громко.

— Обиделся, — зачем-то сказала Катарина, хотя и без того было понятно, что пан Штефан разобижен до глубин трепетной своей души.

— Переживет…

Князь к чужим терзаниям был равнодушен.

Он листал бумаги.

Хмыкал.

И нос чесал мизинцем.

И на покойника поглядывал так, будто бы тот таиться вздумал…

— И некроманта надо бы… — пробормотал он. Катарина сочла нужным уточнить:

— Если воззвать хотите, то бесполезно. Такое проклятие душу подтачивает. И вернуть ее в тело почти невозможно.

— Понятно…

И опять нос почесал.

Вздохнул.

Отложил бумаги.

— Все это любопытно… в высшей степени любопытно…

— Вы его знаете?

Князь кивнул.

— Старый… приятель, скажем так. Не ожидал его здесь увидеть. Мы в последний раз еще в столице… общались.

И не с того ли общения у покойника зубы передние фарфоровыми стали? И нос ломан был. Выправился. Кривизна едва-едва заметна, но все же есть, как и крохотный шрам под левым глазом.

— Мошенник. Искал состоятельных женщин. Соблазнял. Романы крутил, деньги тянул. И так тянул, что иные в долги влезали. А когда вытягивал все, что было, то и любовь заканчивалась.

Катарина поморщилась.

Неприятно.

— С одной стороны он был достаточно умен, чтобы не попадаться. Грабить он никого не грабил, шантажом не пробавлялся, а остальное… боги пусть судят.

— А зубы?

— А что зубы? Это так… в частном порядке, — князь закрыл покойному глаза. — По просьбе одной моей… знакомой…

…и надо думать, что знакомство это было весьма близким.

— …которая лишилась всего, поверила в любовь. Женщины легко верили в его любовь. Но слышал, что Антипка кое-кому серьезному дорогу перешел. И вынужден был залечь на дно… выходит, не помогло, достали.

Покойник выглядел на редкость умиротворенным.

Он улыбался.

Да и вовсе походил на спящего, причем сны ему снились явно хорошие.

— Не сходится, — князь тряхнул головой. — Вот не сходится и все тут…

— Что не сходится?

— Да… если его свои достали бы, было бы проще. Очевидней. Нож в бок, когда по-быстрому… а не по-быстрому, поверьте, его и не нашли бы. Скормили б свиньям и с концами. После свиней мало что остается.

— А наши известь больше любят, — сказала Катарина для поддержания беседы. — Тоже мало приятного…

— С известкой возни больше…

— Не скажите. Тело растворил и вылил… или пусть стоит. А за свиньями уход нужен.

Какой-то странный у них разговор выходит. Однако основную мысль Катарина поняла и, пожалуй, согласилась: действительно в криминальных кругах не стали бы возиться с проклятьями. Ненадежный это способ.

Отсроченный.

Да и безболезненный. А там, если уж берутся наказывать отступника, то стараются сделать так, чтобы об этом наказании долго говорили.

— В другом дело… — князь тарабанил по столешнице. — Возможно, его смерть не должна была привлечь внимания?

— Но привлекла.

— Дело случая, — отмахнулся он. — Вы могли бы приехать днем позже… или двумя-тремя. Пан Штефан — проявить толику здравого смысла и не совать под нос посторонний труп. Явных признаков криминала нет…

— Следы…

— У нас бы их пропустили. Готов поспорить на месячное жалование, что выписали бы ему в свидетельстве причину безобидную. Скажем, остановку сердца. Или что-то вроде… поискали бы родственников… не нашли и…

Он открыл узкий шкаф, почти нырнул в него и некоторое время Катарина вынуждена была созерцать лишь спину князя, довольно, к слову, широкую спину, и хвост, который нервически дергался влево-вправо. Появилось какое-то хулиганское желание, явно недостойное старшего следователя, за хвост этот дернуть, проверяя, крепко ли держится… и вообще… теткин старшенький развлекался, привязывая к хвосту теткиной же собаки, железные банки и вообще всякий сор… и вот интересно, если князю… нет, какая, право слово, ерунда… он ведь разумен, в отличие от несчастного Жукаря, который носился по двору с оглушительным лаем…

…двоюродного братца это забавляло. Потом он решил и с котом вот так же позабавиться, не учел, что кот — почти дикий, и в отличие от добродушного Жукаря бесчинств хозяйских терпеть не станет. Ох, и долго потом тетка Свяргу физию мазала топленым жиром, причитая и приговаривая, что это Катарина виновата, не доглядела…

…воспоминания накатили.

И отступили.

Ну их… нет, съездить стоит. В гости… и вообще… тетка ничего-то плохого Катарине не сделала, растила как умела. И кто виноват, что ее представления о Катаринином будущем расходились с таковыми самой Катарины…

— Вот, — князь вынырнул из шкафа с полотняным мешком, к которому прилипло рыжее перо, с виду куриное. — Я ж знал, что где-то здесь должны быть…

Он вытряхнул содержимое мешка на стол и удовлетворенно хмыкнул.

— Ага…

Что именно «ага» пояснять не стал, но лишь галантно подвинулся, позволяя и Катарине одним глазом взглянуть на вещи покойника. А это были именно они.

Бумажник из темно-зеленой кожи.

Надо бы и Хелегу такой поискать. В подарок. А то как-то с подарками у них изначально не заладилось. Хелег вот и чай приносил, и шоколадные конфеты отменного качества, и чулки шелковые, и… и многое иное, о чем думать в мертвецкой не стоило, но оно все одно думалось. А Катарина, как ни пыталась, не отыскала правильного ответного подарка. И пусть в магазинах хватало всякого, но это всякое было каким-то… скучным?

Не достойным?

А вот бумажник подобный…

Бумажник князь открыл, вытащил пачку ассигнаций. Вновь хмыкнул, пересчитав, и сунул обратно.

— Неплохо…

— А это…

— «Киборъ», — князь повернул бумажник спинкой и указал на круглое клеймо, выжженное на коже. — Достойная фирма. Дорогая… интересно, у кого стащил.

— А может, он… купил?

— Антипка? Бумажник за сорок злотней? Нет, он — натура сквалыжная, даже баб обихаживая жался… хотя… может, подарили? Да… похоже на то… воровством он прежде не пробавлялся, а это такое умение, что с возрастом само не приходит. И кошелечек из той же коллекции…

— Зачем?

Этого Катарина не понимала. К чему кошель, если есть бумажник? Сорок пять злотней… это, если в талеры перевести… ей выдали суточные… десять талеров… и если один к одному, но она подозревала, что один к одному сменять не выйдет, а как выйдет…

— В бумажнике монеты хранить неудобно, — князь потянул за шнурочек. — Кстати, можно считать, что нам повезло…

— В чем?

— «Киборъ» свои вещички нумерует. И списки ведет. И по спискам несложно, думаю, будет узнать, кто этот кошелечек приобрел…

…монеты выкатились на стол.

Закружились мелкие медяшки, прыснули в разные стороны, но были остановлены суровой княжеской дланью. Крутанулась и легла на бок серебряная монета, а вот золотая на ребре зависла, блеснула заманчиво, будто подмигнула.

— Не трогайте, — Катарина шлепнула князя по руке, которая уже потянулась было к монете. — Вас вообще чему учили?

— Чему надо, тому и учили, — проворчал он, руку за спину убирая.

И глянул так, обиженно.

— Например, учили коллег по рукам не бить…

Можно подумать, она его сильно… так, легонько… дядя Петер вот вообще линейкой работал… линейкой в пальцы наука входила быстро. И крепко.

— Извините, — все же сказала Катарина, хотя угрызений совести не испытывала. — Но в подобных делах вещи потерпевшего трогать не стоит.

…и она была права.

Тысячу раз права.

Расслабился, Себастьянушка, разленился в креслице воеводском, том самом, которое с золотыми гвоздиками. Евстафий Елисеевич, будь он тут, по рукам бы дал покрепче, а после и носом бы долго по столу елозил, приговариваючи: не трожь улики вещественные, целее будешь.

Ну и улики, само собою.

Стыдно.

Тысячу раз стыдно. Хоть ты под пол провались. Себастьян на пол глянул, убеждаясь, что при всем желании провалиться не выйдет. Да может, оно и к лучшему, кто знает, что там, под полом…

Нимфочки улыбались.

Очаровательно.

Фавны корчили рожи, мол, опростоволосился, дружок, да перед девицей, старшим следователем из Хольма… и что о тебе в том Хольме говорить станут?

— А с чего, собственно говоря, вы решили, что именно монета… проклята? — Себастьян почесал мизинец, который вдруг раззуделся ни с того, ни с сего.

…проклята.

…как есть проклята… если присмотреться, то видно, что на монете этой будто бы грязь прилипла. Не ржавчина, нет… ржавого золота не бывает, но… брать в руки ее больше не хотелось. Прошло первое желание, и теперь Себастьян сам удивлялся собственной неосторожности.

— Это манок, — девица держалась спокойно и отстраненно, за что ей Себастьян был благодарен. — Он и мне блеснул, но на меня такое не действует. А вас вот повело. Захотелось в руки взять?

Себастьян кивнул.

Захотелось.

И так нестерпимо, почудилось вдруг, что в этом злотне, который теперь казался напрочь фальшивым, разгадка.

Чего?

Всего.

— Обычно их крепят на предмет, чтобы этот предмет обрел для клиента особую привлекательность. Люди, даже лишенные дара, — она протянула пару медяшек, упавших на пол, — все равно интуитивно ощущают негативные эманации. И без манка в большинстве случаев просто не прикоснутся к проклятому предмету… а манок заглушает голос разума.

Она замолчала, позволяя Себастьяну додумать самому.

— А у вас этого добра, простите, много? — Себастьян монеты не касался, но лишь указал на нее мизинцем, тем самым, свербящим.

— Иногда встречается. Не часто. Все-таки грамотно созданное проклятие — это… время. И силы. И…

— И есть способы попроще?

Она кивнула.

— Я дважды сталкивалась. В первый раз пропустила бы… там мужчина умер… в бане… сердце не выдержало, только Судорский, наш эксперт, карту затребовал. Сердце это здоровым выглядело… его вообще вскрывать не должны были, но Судорский студентов учил, а как их еще учить?

Старший следователь поежилась.

А в мертвецкой прохладно ведь.

— И вот сердце здоровое… а стало… и по карте никогда не болел. Не жаловался… потом уже, как копать полез, то и следы отыскал.

— И кто его?

— Теща. Он любовницу завел. Развестись задумал, хотя это и не принято, но… какая-то там совсем уж сердечная история вышла. А у него жена. Дети… она сама проклятие сплела. Имелся дар… второй раз проще и сложнее… дело о ювелирке. Незаконный оборот… правда, сперва никто ничего такого не подозревал. Спихнули мне, как суицид, старик с крыши… думали спрыгнул, а он упал. Дурно стало… тут уже сразу обнаружили… они с партнером золото… не важно, не поделили барыш, вот и…

Понятно.

То есть, ничего не понятно. Подобное проклятие, как ни крути, товар штучный, дорогой. И не на такую мелочь, как Антипка, тратить его…

…случайность.

Ох, не верилось Себастьяну, что Антипка при всей его везучести — а везучим он бы, раз дожил до своих годочков — просто взял да и нашел монетку.

Дали ему.

Где?

Кто?

А главное, зачем?

Себастьян одолжил у пана Штефана — интересно, послал тот кого за ведьмаком, или просто удалился, обиды лелеять? — перо на длинном черенке.

Монеты… монеты пусть проверят все.

Себастьян прислушался к себе. Теперь он четко ощущал злотень и проклятье на нем, которое и не думало исчезать после глупой Антипкиной смерти. И значит, ставили его хорошо, сил немало уложили… но больше ничего.

Бумажник.

Визитница, пусть кожаная, но все попроще, не из того набору. Почти пустая, не считая собственных Антиповых карточек… надо же, и чин себе присвоил, не побоялся.

— Что вы… — Катарина попыталась визитницу отнять, но Себастьян не дал.

— Чистая он. Да и остальные вещи, кроме злотня этого.

И пояснил, видя недоумение в серых очах старшего следователя.

— Я обладаю способностью чувствовать магию. Не всю, но темную — очень даже неплохо. Подобное, — Себастьян на монету пальцем указал, — со мною редко случается.

Не поверили, но и по рукам бить не стали. Правильно, коль охота человеку особо изощренным способом с жизнью счеты свести, на то его воля.

…визитки.

…и каждую карточку проверить придется. Особенно, которые дамские, потому что мнилось, без бабы здесь не обошлось. Корешок лотерейного билету, сложенный вчетверо. И рекламный листочек, из тех, которые в приличные газеты вкладывали. Листочек Себастьян осмотрел, мало ли, вдруг да пометка какая сыщется или там иной след. Но помимо рекламы — усатый господин нахваливал зелье для роста волос, а с другое стороны заморенная девица демонстрировала новую конструкцию корсету — ничего не нашлось.

Собственно, газета.

И расписание скачек на последней странице.

Еще корешок, на сей раз от билета на ставки, и судя по тому, что не погашен, удача Антипке не способствовала. Хотя вряд ли ставил он много, не того характера человек, чтобы нечестно нажитое пылью под конские копыта пускать.

Что еще?

Он едва не пропустил махонькую измятую бумажку, которая затерялась меж газетных листочков, если б сама она желтою бабочкой не выпорхнула прямо в Себастьянову руку.

Билет.

На дневной дилижанс. Пассажирское место количеством одно, а вот багажных не значится. И это странно, по прежней-то памяти Антипка за барахлишко свое крепко держался. А тут вдруг все бросить решил…

И дилижанс опять же… поезд был вечерний, это Себастьян помнил, только Антипка его дожидаться не стал. Помри он в дороге, возница покойника ссадил бы в каком городке… и дело бы завели, конечно, да и закрыли.

Случаются несчастья.

Тихая смерть.

Неприметная.

Был Антипка да сгинул…

…все-таки везучим был, поганец…

Глава 11

Где происходят случайные встречи, имеющие неожиданно далекие последствия

Ее мать должна была выбросить младенца и оставить аиста.

Отзыв некой пожилой панны о соседском отроке.

Посыльный от тетушки отыскал Ольгерду в ресторации, где она изволила не столько обедать, сколь выгуливать новый свой наряд — широкую юбку-клош наймоднейшего цвета фуксии, отделанную шу. К юбке прилагалась блуза из тончайшего сукна с рукавами-ballon и пышным воротником.

Шемизетка.

Венские перчатки, которые, впрочем, пришлось снять, ибо сидеть за столом в перчатках все же некомильфо. И Ольгерда остро ощущала некоторую неполноту образа.

— …и представляете, она мне говорит, что я ничего не смыслю в моде, — печально произнесла она.

Взмах ресниц.

Легкая гримаса неудовольствия, которая скорее ощущается, нежели заметна собеседнику.

Вздох.

И эгретка на шляпке дрожит. Пальчики на вилочке…

Полуоборот… и собеседник, сам того не замечая, застывает. Любуется.

Ольгердой всегда любовались, с раннего детства. Матушка, упокой Иржина душу ее, все повторяла, что красотой Ольгерда в бабку пошла, а это — дурная примета. Впрочем, матушка во всем видела дурные приметы. И тетушка недалеко ушла.

Отца своего Ольгерда не знала, даже порой задумывалась, а был ли он в самом деле. То есть, само собою, какой-то да был, но вот офицером ли малого чину, сгинувшим где-то в Проклятых землях и оставившим матушке единственно воспоминания да плохонькое колечко. Колечко матушка показывала охотно, да и про отца Ольгерды горазда была сочинять, но сколько было в ее словах правды?

Вопрос…

Позже, повзрослев, потерявши вместе с невинностью и девичью наивность, Ольгерда пришла к выводу, что офицер-то имелся, куда без него, и сгинул он, правда, не в Проклятых землях, а где-то на просторах королевства Познаньского, не связавши себя узами брака и иными обстоятельствами.

Бывает.

На матушку, к тому времени ушедшую, она не озлилась, но для себя выводы сделала верные.

Красота — она тоже товар, и весьма скоропортящийся, а потому продать его надо быстро и с выгодой. И все теткины старания — а уж она-то старалась воспитывать Ольгерду, ремня не жалеючи — пропали втуне. Зеленщик?

Бакалейщик?

Купец средней руки, появление которого заставило тетушку онеметь от счастья — экая удача бесприданнице выпала — нет, это все было мелко.

Недостойно.

Ольгерда желала большего. И получала желаемое.

— Ах, — вздохнула она и пальчиками по шее провела. Белизну этой шеи подчеркивала черная бархатная лента со скромною жемчужинкой. — Вы не представляете, до чего сложно женщине в нашем захолустье. Ни одной приличной портнихи. Шляпку и то негде купить.

…нынешняя ее шляпка из белой соломки, отделанная черным кружевом и бархатными лентами, весьма шла Ольгерде. Она не просто оттеняла ее лицо, но придавала оному лицу свежесть и даже делала его будто бы моложе. А поскольку ныне утром Ольгерда к неудовольствию своему обнаружила, что тоненькие морщинки в уголках глаз не подумали исчезнуть — а ведь она за крем заплатила пятнадцать злотней! — сие было куда как актуально.

— Сочувствую, — пророкотал ее собеседник. И к ручке приложился.

Кожу щекотнули жесткие усы, но Ольгерда изобразила улыбку и легкое смущение. Смущение ей удавалось особенно хорошо…

Нынешний ухажер, изволивший накануне вечером прибыть из Познаньску — отнюдь не для того, само собой разумеющееся, чтобы лицезреть Ольгерду в роли леди Макбет, но по делам торговым — щелкнул пальцами и громогласно велел нести шампанское.

В такую-то рань…

— Ах, не стоит…

…и перепелов, стерляжью ушицу… раков, икру… все, чего на кухне сыщется. Он так и сказал:

— Шиковать будем!

Хорошо прозвучало, хотя сам Порфирий Витюльдович Ольгерде, говоря по правде, не особо нравился. Да и кому может понравится этакая груда плоти? Купец был огромен, выше Ольгерды на голову, а то и на две. Широк в плечах — этакий не то, что повозку ярмарочную подымет, но и весь трактир с посетителями разом. Неухожен.

Нет, платье на нем было дорогое.

Ольгерда оценила и отменнейшее сукно темно-зеленого колеру. И шитье на нем. И пуговицы крупные, украшенные каменьями — интересно, настоящими ли? И кушак широченный, затканный золотом плотно. Но все это было… каким-то не таким.

Слишком широким.

Совершенно безвкусным.

И борода. И усы… кто, помилуйте, бороду ныне носит?

— И шоколаду, шоколаду даме! — возопил Порфирий Витюльдович, шлепнувши на стол пачку ассигнаций. Злотней триста с виду…

…эта его способность тратить деньги легко, с шиком, и заставляла Ольгерду примиряться с бородою. В конце-то концов, бороду и сбрить можно.

Позже.

Когда она на правах законной супруги получит доступ к обильному купеческому телу. Нет, она, конечно, чуяла, что этот доступ Порфирий Витюльдович ей и так предоставить готов, стоит только намекнуть и кликнет извозчика, укатит в нумера…

…хватит.

Это Ольгерда уже проходила. И уверения в любви до скончания жизни. И нумера. И подарки щедрые, которые после нумеров становились куда менее щедрыми, а спустя месяц-другой и вовсе прекращались. И горькие обидные слова, которые ей говорили, мол, актрису в жены…

— Вы меня смущаете, — сказала она тихо и потупилась.

— Тю, с чего б?

…вот его она не упустит. Конечно, была надежда на князя… ах, как Ольгерде хотелось укатить из этой дыры, лишь по недоразумению поименнованной городом. И чтобы не просто укатить, но с шиком, чтобы те приличные дамочки, которые при упоминании ее имени брезгливо морщили носики, изошлись от зависти… чтобы локти себе кусали… и после уже, конечно, вернуться.

Тоже с шиком…

— Ты кушай, кушай, — Порфирий Витюльдович погладил Ольгерду по руке, и в этом жесте не было ничего… кроме сочувствия? — А то ишь истощала. Я-то баб люблю, чтоб в теле… чтоб было, за что подержаться.

Этакая прямота коробила.

…баб он любит… в теле… ничего, полюбит и Ольгерду, никуда не денется.

…вчера ведь сам заявился. Двадцатку сунул, чтоб за кулисы провели. И не просто так, с букетом роз огроменным, за которым его самого было не видать. А в букете после и футляр обнаружился с золотым браслетом тонкой работы. Вот что значит, человек понимающий. Розы… что розы? Сегодня есть, а завтра сгинули… браслетик же останется.

И сегодня на репетицию явился.

С цветами.

С шампанским для всех. И с коробом раков, которые сунул главному, испрошая дозволения отпустить его королевну в ресторацию. Верно, не одни раки в коробе лежали, коль главный, личность ничтожная, стервозная и мнящая себя богом, не меньше, разом подобрел и Ольгерду отпустил.

Даже шепнул, чтоб крутила по полной.

Принесли шампанское в ведерках.

И злосчастных раков, видеть которых Ольгерда уже не могла. И фазанов. И пирогов. Осетров малых с брусникою… купец ел много, жадно, позабывши, казалось, обо всем, кроме еды.

Воспитывать его и воспитывать…

…и вот когда Ольгерда в мыслях уже примерила на себя роль почтенной купчихи — не княжна, но состоянием Порфирий Витюльдович побольше будет — принесли записку от тетки. Ольгерда прочла.

Поморщилась.

И смяла.

Еще вчера она бы последовала грубому тетушкиному совету, но вчера… а сегодня… сегодня у нее были иные планы.

— Что-то важное?

— Нет, — Ольгерда отправила в рот ягодку брусники. — Ерунда… а вы к нам надолго?

— Да за недельку, думаю, управлюсь…

Неделя? Маловато для того, что Ольгерда задумала. Но если постараться, а постараться надобно… с Ковчинским, который театру купил, давно уж разошлись. И главный давече намекнул, что у сволочи этой, Ольгерду обманувшей, новая пассия… и как знать, не метит ли в актрисы, а то ведь станется подвинуть на вторые роли.

И морщины, морщины… время безжалостно.

— Так значится, ты сиротинушка?

— Увы… мой отец, — Ольгерда натурально изобразила печаль. — Сгинул, когда я была совсем крохой. Признаться, я его совсем не помню… матушка много рассказывала. Мне одиннадцатый год шел, когда и ее не стало. Спасибо Иржине, тетушка сироту не бросила… она много для меня сделала.

Порфирий Витюльдович слушал.

Кивал.

И покряхтывал.

Запустивши ручищу в бороду, поскребся… да, с манерами у него совсем туго. Или блохи это? Нет, о подобном ужасе Ольгерда и слушать не желала.

Она щебетала.

Весело.

Ни о чем… и не спускала с купца внимательнейшего взгляда. А потому и не заметила, как в ресторации появились новые люди.

— Эко диво, — пробасил Порфирий Витюльдович, вытирая жирные пальцы о скатерть. — Ты поглянь. Хольмка!

Этот возглас прервал весьма душевную историю Ольгерды о тяготах жизни начинающей актрисы, где она преодолевала с немалым мужеством и самоотверженностью. И главное, почти все рассказанное было правдой. Разве что кое-какие несущественные мелочи опустила… а он не слушает.

Ольгерда обернулась.

Правда, первой увидела не хольмку, но Себастьяна…

…выходит, не соврала тетушка.

С чисто женским злорадством Ольгерда разглядывала нынешнюю спутницу Себастьяна, отмечая, что одета та убого, если не сказать вовсе — уродливо.

Конечно, юбки коротковаты, но… в этом что-то есть.

Если не из серой скучной ткани сделать. И скроены-то кривовато, вон, заломы на бедрах появились. Но вот взять, скажем, бархат… или нет, лучше тафту двуцветную, отрез которой модистка давече показывала, ту, винного колеру, да с медным отливом. По низу пустить кружево широкой волной. Чулочки черные.

Плотные.

Никаких пошлостей, вроде сетки, но и телесный цвет нехорош. Кажется, будто у девки ноги голые. Вон, Порфирий Витюльдович в ноги эти вперился, глаза маслянистыми сделали… мужик, что с него возьмешь. Примитивное создание…

…решено, юбка с кружевом.

И нижняя, чтоб верхняя пышней гляделась.

Кушак, талию подчеркнуть. Гишпанская блуза с шитьем на рукавах и манжетами широкими. Корсаж черный, роковой со шнуровкой… или слишком вызывающе будет? Нет, вместе с юбкою перебор… значит, блуза. Жакет приталенный, такой, как она в последнем выпуске «Модъ» видела, чтоб о пуговицах в два ряда и с лацканами.

…на этой тоже жакетик. Иржина-заступница, той портнихе, которая его шила, руки поотрывать надобно. На спине горб будто вздулся, подмышками морщит, на груди тянет. И когда жакетик девка сняла, Ольгерда едва не рассмеялась.

Кто теперь подобные серые рубахи вообще носит? Это же… это даже не убожество, это много хуже.

А голова?

Что у нее с волосами?

Шляпка… Ольгерда скорее корзину для мусора на голову бы надела, чем это вот… и лицо… помилуй Иржина! И тетушка полагает, будто у этого, простите боги, существа, которое и язык-то не повернется женщиной назвать, есть шансы против Ольгерды?

— О, это мой старый знакомый, — пропела она, изнывая от желания подойти. И Порфирий Витюльдович со своим любопытством не обманул ожиданий.

— Представите?

— С превеликим моим удовольствием, — Ольгерда дождалась, когда купец встанет. У него все же хватило воспитания и такта подать руку…

…а все же жаль, что перчатки пришлось снять. Вряд ли, конечно, это серое убожище оценит, но… как все красивые женщины, уверенные в силе собственной красоты, Ольгерда испытывала по отношению к прочим смешанные чувства: и жалость, и легкую брезгливость, и недоумение — как вышло, что эта особа, чей облик оскорбителен взгляду, вовсе оказалась в ресторации.

— Себастьянушка, — голос Ольгерды источал мед. — Доброго дня… прости, дорогой, что тебя забыла… репетиции… знакомься, это Порфирий Витюльдович… купец…

— Здрасьте, — сказал купец и поклонился. — А вы, стало быть…

— Себастьян Вевельский, — Ольгерда не собиралась расставаться с ролью хозяйки, пусть и не была хозяйкою, но все же…

…все же приятен был восхищенный взгляд хольмки. Конечно, вряд ли она сумела в полной мере оценить и ткани, и работу, и тонкий вкус Ольгерды, но…

…зависти вот не было…

…странно. Девки в театре на зависть исходили легко. И яд их восторга, желчь, с которой они Ольгерду обсуждали, думая, будто бы ничего она о тех разговорах не знает, грели душу… а тут…

— Воевода наш… — Ольгерда пальчиком погрозила. — И он меня забыл…

— Ты уж определись, — а вот князь выглядел недовольным. — Или ты занята, или я забыл…

Ольгерда рассмеялась.

Все же обиделся… конечно… а она ждала, что винится придет. Прежние любовники приходили. Или, когда страсть остывала, хотя бы цветы отправляли, карточки с извинениями, а этот…

…злость накатила внезапно.

Черная.

Душная.

Ольгерда на него столько времени потратила! Из шкуры вон лезла, показывая, до чего она хороша… и в постели, и в жизни… ведь что ему еще надо? Красива. Умна. Воспитана. Вкусом обладает отменным, это даже те, кто Ольгерду недолюбливал, признавали… какая бы княжна вышла!

А он…

…с глаз долой, значит…

— Катарина, — нарушила молчание хольмка. И руку протянула. По-мужски. И когда Порфирий Витюльдович к ручке приник, смутилась. Добавила. — Старший следователь.

— Простите? — Ольгерда позволила себе продемонстрировать недоумение.

— Старший следователь, — повторила хольмка.

Катарина.

Надо же… Катарина… имя-то… нет, в чем-то тетушка права. Эта девка крепко Ольгерде не по нраву пришлась, а сие верный признак, что доставит девица немало неприятностей. И с чего бы? Ни рожи, ни кожи…

— Женщина-следователь? — Ольгерда очаровательно улыбнулась и подала знак официанту, чтобы принес стул. — Как интересно! А у вас там, получается, женщина может быть следователем? Ах, простите, не представилась… Ольгерда… я в театре играю… в местном пока, хотя, конечно, это изрядно утомляет…

…эта женщина Катарину пугала.

Она была…

Роскошна. Да, пожалуй, именно так… совершенна. Великолепна. Похожа на картинку из модного журнала, который как-то довелось листать. Журнал проходил уликой, а потом исчез, и Катарина даже знала, по чьей вине: спустя месяц супруга Харольда появилась в платье почти один в один с этого журнала, но…

…супруга Харольда была высока, крепко сбита и проглядывало в ее облике что-то мужское, с чем не в силах был справится журнал мод. А вот Ольгерда…

Если она в театре играет, то получается, актриса. Актрис среди знакомых Катарины еще не было. И она совершенно не представляла, как себя вести. Ей и без актрис было… неуютно.

— Скажите, а ваш наряд — это форма, да? У нас полиция форму носит, но это так скучно… Порфирий, скажи, чтобы подавали, Катарина наверняка голодна… извините за прямоту, но мне кажется, что служба — не для женщин…

— …то ли дело подмостки театральные, — в сторону произнес князь.

А он злится.

В мертвецкой не злился, ни когда ведьмака ждали, ни когда прочие тела разглядывали, ни потом, когда ведьмак появился и долго муторно выговаривал, что оторвали его от важных дел по-за ерунды.

Он был солиден.

Мрачен.

И на Катарину глядел так, что сразу становилось ясно — она ему не нравится. И не потому что женщина, а женщинам в мертвецкой не место, а потому как хольмка.

Монету он крутил.

Вертел.

Нюхал.

И на зуб попробовал, а после скривился больше прежнего.

— Ваша работа, — процедил, обвиняя.

— Я не обладаю нужными способностями…

На что ведьмак брезгливо поджал губу и соизволил уточнить:

— Хольмская.

— Значит, точно не наша? — спокойно уточнил князь.

И ответом стал величественный кивок. Отвернувшись от Катарины ведьмак процедил сквозь зубы:

— Одноразовая поделка… вам бы в боку покололо и только…

И удалился.

Потом была попытка опознания тела — Катарина привезла фотокарточку головы, которая помогла весьма слабо. Женщина была молода. Красива.

И только.

.

Голову мужчины ей тоже показали, а еще предоставили пухлую папку с бумагами, в которых, надо полагать, было многое, но отнюдь не все. И Катарина ответным жестом вежливости тоже папку протянула с делом Кричковца. И рассмеялась: страны разные, а папки вот одинаковые. Серые. Скучные. Из толстого картону да на завязках. И князь тоже улыбнулся.

Улыбка ему шла.

А потом он вытащил из нагрудного карману часы на цепочке и предложил:

— Не хотите ли перекусить? Время обеденное.

Катарина бы отказалась, но время и вправду было обеденным, и в животе премерзко заурчало, выдавая, что сегодня Катарина осталась без завтрака.

— Хотите, — заключил князь и руку подал. — Заодно поговорим о… делах.

И папочкой махнул.

А потом привел ее в это место…

…она-то сразу поняла, что на обед здесь ее командировочных не хватит, пусть даже она сдаст талеры по самому выгодному курсу…

Солидный господин в алом пиджаке с золотыми эполетами распахнул дверь. И поклонился, хотя выражение лица его было таково, что Катарине самой захотелось поклон отвесить. А заодно уж дверь прикрыть и, лучше всего, сгинуть, дабы видом своим непотребным оного господина не вводить в смущение. Но князь уже бодро шагал по красной ковровой дорожке, и ей не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Цвели азалии.

И чирикали птички в позолоченных клетках. Журчал фонтан, и подле него, на махоньком красном диванчике, сидела дама в пышном платье. Она листала журнал и пила кофий, и от этое спокойной картины веяло такой буржуазной ленцой, что Катарина онемела.

А может, не от дамы с фонтаном, но от самого вида сего заведения, от великолепия его.

Накрахмаленные скатерти.

Стекло.

Серебро.

Лакей, вынырнувший из азалиевых зарослей. Волосы зализаны. Фрак белый. Полотенчико через локоток перекинуто. На растопыренной ладони поднос сияет.

— Чего изволите?

— Изволим отобедать, — князь на поднос кинул перчатки. Оглянулся, точно только сейчас вспомнил, что он тут не один. Но перчаток у Катарины не было.

И тень неудовольствия…

…недоумения?

…пробежала по лицу лакея.

— Что у вас сегодня?

— Суп заячий с потрошками, — он быстро справился с собой, этот человек, в котором угодливости было столько же, сколько было высокомерия в обычных хольмских официантах. — Филе индейки с фисташками и клюквой, на десерт — ягодное фламбе…

— Несите. В двойном размере… или вы предпочитаете что-то другое? — князь соизволил обратить внимание на Катарину.

Она покачала головой.

И вот как быть? А если у нее не хватит денег расплатиться? Или… или вовсе не примут здесь талеры? Это не просто скандал, но…

— Я угощаю, — уточнил князь тихо, но лакей все одно услышал, и позволил себе взглядом выразить, что думает о девицах, Катарине подобных.

— Я не могу…

— Можете, — князь подхватил Катарину под локоток, наклонился… слишком уж близко наклонился. — Понимаете, вы не просто можете… вы должны.

Вот ему-то Катарина точно задолжать не успела.

— У нас не принято, чтобы мужчина, приглашая женщину, позволял ей расплачиваться самой… что станет с моей репутацией?

Врет.

Это Катарина поняла совершенно ясно.

И стало еще хуже. Неужели по ней так заметно, что она не способна позволить себе обед в этом ресторане? Особенно, если хочет накопить на подарок Хелегу…

…а она хочет, после того, что было утром?

Воспоминания поблекли и собственная обида, еще недавно необъятная, ныне казалась сущей ерундой. Поссорились. Бывает.

— К тому же я весьма рассчитываю на ответную любезность. Мне ведь придется бывать у вас… — князь замолчал, позволяя Катарине додумать самой. Но не думалось. Не о том, о чем надо бы, все-таки это место… слишком уж она здесь чужой была. И казалось, теперь все вокруг только на нее смотрят, что лакеи, что распорядитель в черном фраке, алым кушаком перетянутом, что редкие посетители.

Даже крохотные птички в клетках и те замолчали.

— Если вам здесь не нравится, — сдался князь, — можем пойти в другое место.

— Нет. Все хорошо, — не хватало ей из-за такой ерунды отступать. И Катарина гордо подняла голову.

— Замечательно…

Князь повел ее к столику. Впрочем, им только и позволили, что сесть, как появилась эта невозможно прекрасная женщина со своим спутником.

И своей бесцеремонностью.

— Простите мое любопытство, но что у вас с лицом? — она присела на самый краешек стула, и как-то так, что становилось очевидно: сей стул недостоин высокой чести быть использованным самой Ольгердой… — В Хольме настолько дурные косметологи? Ваша кожа в ужасающем состоянии! Или у вас просто нет времени следить за собой?

И не дожидаясь ответа — а Катарина, признаться, растерялась, — произнесла.

— Ужасно. Нельзя позволять доводить себя до такого! К слову, у нас здесь неплохие специалисты. А у Себастьяна, думаю, и в столице знакомые найдутся. Пусть похлопочет… с его-то связями… конечно, от этих вот морщинок вас не избавят, это уже навсегда, но хоть как-то и в порядок…

Ольгерду хотелось задушить.

Взять и задушить.

Что она устроила? Впрочем, снова же Себастьян сам виноват. Шику захотелось. Шиканул… надо было вести в «Веселого вепря», там оно и тихо по дневному времени, и спокойно, и никаких… актрис.

А ведь актриса.

Прекрасная.

И говорит-то с неподдельной заботой, и по ручке погладила, будто успокаивая. И стакан с соком вишневым не нарочно опрокинула. Поставили его близко к краю, да…

— Ольгерда, — Себастьян подал салфетку, отметив, что старший следователь ударяться в истерику по поводу испорченного костюма не собирается. — Может, у тебя другие дела есть?

— К счастью, я совершенно свободна… или ты не рад меня встретить?

— Катарина, прошу простить, — Себастьян подал вторую салфетку, которая, впрочем, вряд ли могла спасти ситуацию. Темное пятно сока расползалось по юбке, которую старший следователь терло столь сосредоточенно, что становилось очевидно: держится она из последних сил. — Обычно мои бывшие любовницы не столь назойливы.

Купец, представленный Порфирием Витюльдовичем только крякнул.

И запустивши руку в бороду, бороду почесал.

— Себастьян, — а вот теперь голосом Ольгерды можно было воду морозить. Надо же, сколько почти искреннего негодования.

— Да, дорогая?

— Ты… так жесток…

И всхлип.

— Это… может, пущай и вправду подают? — предложил Порфирий Витюльдович. — А то ж оно… иногда лучше есть, чем говорить… эй, человек, неси… чего нам нес, того и сюды давай. И пошли кого в лавку к Верещайникову, пущай барышне юбку справят приличную… а то ж оно у нас не Хольм. У вас-то ладно, а нашие не поймут… и это, скажи, чтоб никаких шелков с муслинами. Шерсть. Из той партии, что я привез… аккурат для Хольму. Размеру… четырнадцатый ваш?

Катарина только и сумела, что кивнуть.

А вот Себастьян ничего не понял, и это ему не понравилось.

— Вы уж извиняйте, — Порфирий Витюльдович обратился сразу ко всем. — Я ж тут аккурат для торговых дел. С Хольмом мы давненько, но все больше через посредников. А туточки шепнул мне человечек знающий, что и напрямки оно можно, что ныне договора будут… а напрямки оно завсегда выгодней и нашим, и вашим, да…

Ольгерда закатила очи, не скрывая своего отношения и к этой речи, и к купцу, ручищи которого, впрочем, она не выпустила.

Ну да, знатная добыча.

И аккурат по зубам.

Катарина вздохнула. А Порфирий Витюльдович, руки о штанины вытерши, продолжил.

— Так вы, значится, воевода? Это хорошо…

— Кому как, — задумчиво признался Себастьян.

— Оно-то да, понятне…

Подали раков.

И икру в серебряных икорницах.

Важно и неспешно, что покойника на погост, внесли осетра на серебряном блюде. От это было совсем уж лишним, стоило глянуть на лицо старшего следователя, на котором застыла этакая маска холодного равнодушия.

— Так это-с… дело у меня к вам-с имеется, — Порфирий Витюльдович к появлению осетра отнесся благосклонно. И икру, крупную, отборную, что клюква, ложкой черпал, плюхал сверху на блин да размазывал, а после ложку, не особо чинясь, облизывал. И лицезрение сего действа заставляло Ольгерду задумываться. Взгляд ее блуждающий то и дело останавливался на Себастьяне. И было в этом взгляде что-то такое, заставляющее ощущать себя не то оленем, не то даже туром, голову которого планируют повесить над камином.

— Какое дело?

Себастьян поежился.

Ольгерда очаровательно улыбнулась и губки надула, играя уже в капризницу.

— Так это… — Порфирий Витюльдович, напрочь проигнорировав наличие салфетки, отер пальцы о жилет. Причмокнул. Глаза прикрыл. И так просидел несколько секунд, прежде чем продолжить. — Сестрица моя родная сбегла. Сюды навроде.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе.

— Окрутил охламон один…

…очень нехорошее предчувствие.

— …я ж ее не обижал, ты не подумай… баловал… разбаловал… любови ей захотелось. От вся дурь бабская от этое самое любови. Одные понапишут в книгах, сами не ведают чего… а другие поначитаются и…

— Значит, вы не верите в любовь? — пропела Ольгерда, поднимая двумя пальчиками кусочек блинца с красной крупиной икры. — Совсем-совсем не верите?

— Ну отчего ж… от у меня мамка тятеньку крепко любила. Так любила, что с дому сбегла… тоже дурища, — Порфирий Витюльдович усмехался, не зло, скорее уж снисходительно, как человек взрослый и серьезный, вынужденный спорить с горькими дитями по вопросу вовсе пустяковому. — Он ее смертным боем бил, а она любила. Прощала… и любила… пока не прибил. Каялся… мол, ревновал крепко… потому как тоже любил… до суда не дожил. В петлю полез… да… от большой любви.

Он поднял хрустальную чарочку.

— Ну-с, за упокой… я-то тогда и встал в его лавке. Пятнадцатый годок пошел… Груньке и вовсе четвертый. Еще старшой наш был, ему аккурат осемнадцать… навроде как он всем заправлял, да только Вроцек слабым был, чахоточным, помер через годика три… но не будь его, нас бы в приют, а опосля приюта ищи-свищи, чего было, а чего не было… так что я ему, как первую сотню заработал, памятнику поставил хорошего. Из мрамору… тогда-то на Хольм и вышел. Мрамор у них отменнейший, а памятники — дело такое, всем нужное…

— Да, — сухо произнесла Катарина, расправляя льняную салфетку. — В Ошарре отличные карьеры…

— Вот. И я про то… война войной, а мрамор мрамором. Оно, конечно, крепко повозиться пришлось, да дело того стоило… но мы ж не о мраморе, мы о любови… Грунька сбегла. Записочку оставила. Мол, не ищи меня, дорогой братец, ибо ухожу во светлое будущее, сердцу не прикажешь и прочую чушь. Я-то сперва, как прочел, крепко разгневался. Я вовсе норовом буен буду, — доверительно произнес Порфирий Витюльдович, закусывая водочку огурчиком.

Огурчик хрустел.

Серебро сияло. А кусок в горло не лез, ибо возникло подозрение. Себастьян покосился на старшего следователя и неожиданно для себя понял, что и она на него смотрит.

Без раздражения.

Без гнева.

Или вот отвращения. Просто смотрит и… и кажется, думает о том же, о чем и он.

— Кричать кричал. Посуды побил маленько, не без того… небось, попадись под руку, мигом вразумил бы. Норов у меня от тятьки, Хельмовы вилы ему в задницу… вы извиняйте, госпожа, я не со зла, присказка такая… да после отошел. Матушку вспомнил. И понял, что зазря серчал. Грунька-то она у меня добродушная. И славная. Тихая вся… такая поперек лишнего слова не скажет, а случись беда, терпеть станет. И главное, что упертая… вот как овца… сбегла, так сбегла. Теперь помирать станет, но не вернется.

— И что? — Ольгерда с трудом скрывала раздражение. Ей этот разговор крепко не по душе был, как и внимание, до которого она жадна была, и ныне чувствовала себя незаслуженно обделенной. Вместо того, чтобы красотой ее восторгаться и изяществом, все слушали купца.

И сосредоточенно так слушали.

— Как что? А вдруг этот ее… полюбовничек Груньку обидит? — Порфирий Витюльдович на Ольгерду поглядел с укоризной. — Или бить начнет? Да и жить им за что-то надобно. Я человек честный, с благословением аль без, но приданое ей покладено. А то ишь, ушла… платьев только пяток взяла. Бельишка. Драгоценности и те оставила, хотя ей дареные, ей бы и владеть…

— Ну и дура…

Себастьян хмыкнул: вот уж Ольгерда не совершила бы подобной глупости. Не в ее характере драгоценности оставлять. Потому и не понятно ей, как такое возможно.

— От и я говорю, что дура… жизнь-то она любого к ногтю прижать может, — Порфирий Витюльдович бороду отер. — А у ней и завалящегося колечка не будет, чтоб продать. Я-то человечка нанял… он и выяснил, что Грунька навроде как до Гольчина билет покупала. И значится, туточки она…

…подозрение переросло в уверенность. И переглянувшись с Катариной, Себастьян вынужден был признать: уверенность эта не в нем одном выросла.

Погано.

— Ты уж, воевода, скажи своим, чтоб сыскали Груньку… я не поскуплюся… — Порфирий Витюльдович вытащил солидного виду бумажник.

— Вы это бросьте.

— И ты брось, воевода, — стопка ассигнаций легла на стол. Толстая. В пальца два. — Я ж знаю, как оно… заявление писать не стану, а то ж бумажку эту потом поди выкарастай. А так… по-свойски… в частном, так сказать, порядке… а раз в частном, то и покладено, чтоб за старание награда была.

— Уберите, — Себастьян потер переносицу. — И скажите, у вас с собой карточки вашей сестры не найдется?

— Отчего ж не найдется, — ассигнации остались на месте. — Сыщется, само собою… вот, в тым годе делали… для портрету…

Он вытащил сложенный вдвое снимок, который и протянул Себастьяну.

…что ж, предчувствия не обманули.

Глава 12

О подругах добрых и покойниках

Подруга отбила у нее мужа и портниху. Последнего она не могла простить.

Из светских откровений, сделанных томным вечером некой панной М. о своей доброй знакомой.

Панна Гуржакова визиту заклятой подруги несколько удивилась. Все же в последнее время панна Беляликова оными визитами не радовала, может, к слову, и права была кухарка? Она обладала удивительным даром оказываться в курсе всех последних сплетен.

— Ах, дорогая… — панна Беляликова явилась аккурат к полудню, и пришлось любезно пригласить ее остаться. Панна Гуржакова очень надеялась, что подруга откажется, но та согласилась с какой-то жадной поспешностью…

…а ведь платье-то на ней старое. Панна Гуржакова хорошо помнила вот этот муслин цвета «маис» в тонкую полоску. И отделку-шу из зеленых атласных лент.

Несомненно, наряд переделали.

Исчезло кружево.

Юбку спрямили, избавивши от немодных ныне пышных подъюбников. Рукава расставили, добавивши полоски лилового колеру. Кажется, и такое платье было… неужели и вправду разорены?

— Я поняла, что мы отдаляемся друг от друга, — панна Белялинска махнула дочерям, дозволяя уйти. И Гражина скривилась: она с девицами Белялинскими никогда особо не ладила и компании их нисколько не обрадовалась. — И это меня печалит…

— Подите в сад, девочки, — дозволила панна Гуржакова, и Гражина протяжно застонала.

Никакого воспитания! А ведь и бонне платили прилично, и гувернантке. Компаньонку, что ль, нанять? Давече в газете панна Гуржакова читала объявления девиц, согласных в компаньонки идти. И вот вроде бы оно и надобно, дело-то хорошее, да только поди угадай, приличная особа в дом явится аль какая прохвостка. Письма рекомендательные подделать не так уж и тяжело…

…была бы родственница какая…

…но свои от панны Гуржаковой отреклись некогда, оно-то и к лучшему. О них она и вспоминать старалась пореже. А супружник и вовсе сиротою был горьком…

За мыслями этими она почти забыла про гостью, но та не постеснялась о себе напомнить.

— О чем думаешь, дорогая? — панна Белялинска чашечку держала изящественно, хотя мизинчик и не отставляла. И вся-то она была этакая манерная.

— О Гражинке, — панна Гуржакова пила чай из блюдца. Знала, что ныне не принято в кругах высоких подобные манеры, а не могла удержаться.

Привычка.

И чай так вкусней.

Заваривали его крепким, до черноты, хотя и ругалась кухарка, что это не чай выходит, но сущее разорение и приличные особы кладут на чашку три чаинки. Только вкусу в этаком чае панна Гуржакова не понимала.

— Ах, как я тебя понимаю, — пропела панна Белялинска. Она-то чай пила. Медленно. И после каждого глоточку морщилась да закусывала махоньким пирожным.

Их панна Гуржакова на вечер берегла.

Но что уж тут… раз явилася, надо подавать.

— Дочери — это такая головная боль… — она отставила чашку, но не пирожное. А ест-то, ест, и вправду как не в себя. — Пока замуж выдашь — изведешься вся… а главное, что? Главное, не за кого… городишко наш мал, женихов приличных по пальцам пересчитать можно.

Панна Гуржакова кивнула.

От что правда, то правда. Оные приличные женихи давным-давно пересчитаны и перепробованы, и сочтены негодными. Один староват, хоть и при деньгах, но деньги у панны Гуржаковой и свои имелись. Со стариком какая жизнь? Другой — молод, хорош собой, но в голове ветер. Третий все от материной юбки отойти не способный… четвертый и пятый… и в каждом есть изъян.

— Я уж думала по правде в Познаньск ехать, — доверительно произнесла панна Белялинска, прикусывая эклер. — Все ж таки столица…

…ага, и надобна она той столице, что телеге пятое колесо.

— …но после подумала, что там еще хуже. Столичные-то избалованы… и как быть?

— Как?

Оно понятно, к чему подруга заклятая клонит. Князя себе прибрать желает.

— Не мешать друг другу, — панна Белялинска слизнула каплю крема с мизинчика. — Твоя Гражина, несомненно, девочка хорошая. Умная. Спокойная. Воспитанная…

…а меду-то щедро льет.

— …но у меня своих двое, сама понимаешь…

— Так одна ж вроде сосватана, — панна Гуржакова повернулась к окошку.

Сад осенний вгонял в тоску, и пусть день ныне выдался на редкость солнечным, а все одно. Небо серое. Деревья лысые стоят, будто намекают, что известна им страшная тайна панны Гуржаковой. Розы пооблетели, торчат колючими плетьми.

— Ох, тебе ли говорить, что просватана — еще не выдана. И честное слово, я изначально была против подобного мезальянса. Она заслуживает большего, чем этот прохиндей… послушай, Делечка…

Панна Гуржакова скривилась: от не любила она с малых лет, когда имя ейное, родителями данное — уж чем они думали, выбираючи? — коверкали.

— …я буду предельно откровенно. Князь мой.

— С чего это?

— Он очень подходит моей Марии…

— И Гражине не меньше.

Ишь ты, вздумала своего перестарка в княжны впихнуть. А вот шиш. Пущай и неблагородный, лишенный всяческого изящества, но обыкновенный и понятный всякому шиш.

— Не злись. Послушай. Ты же сама видишь, что они не ровня. Да и в Гражине твой, уж прости, не хватает смелости. Огня. Она тихая домашняя девочка и провернуть мало-мальски внятную интригу не способна.

Тут-то, оно, конечно, правда… простая Гражинка. Добрая.

Прямая. Нету в ней ни подлявости, ни житейской хитрецы, как в собственных Белялинской девках. Оно-то и гордится есть чем, да таким, прямым да честным, жить тяжелей.

— Даже если бы ты его зельем своим приворотным накормила, ничего б не получилось, — панна Белялинска расправила муслиновые складочки. — У князя, если хочешь знать, аллергия на приворотные… на стандартные приворотные.

От же ж!

Мужики, конечно, народ хитрый, подловатый, но чтоб настолько! Удумал себе… аллергия…

— А нестандартное… отыскать надо…

— Чего ты хочешь?

— Сделку, — спокойно произнесла панна Белялинска. — Ты мне уступаешь князя, а я тебе помогаю найти жениха для Гражины. И будь уверена, не хуже, чем князь. Молод. Хорош собой. Состоятелен…

Звучало ладно, да…

— И что ж такого хорошего да состоятельного сама не приберешь?

— Родственник мне. Брат мой… двоюродный. Кстати, тоже при титуле, баронет. Он как раз супругу ищет. И мне кажется, они с твоей Гражиной поладят…

Отвечать панна Гуржакова не спешила.

Оно-то, может, жених и вправду хорош… отыскался вдруг… родич… ага, молодой и при деньгах. Баронет.

— Понимаю твои сомнения, — панна Белялинска вытащила из ридикюла снимок. — Вот Вилли…

А хорош.

Очень даже хорош.

Этакий суровый блондин. Лицо правильное. Не сказать, чтобы смазливое, но смотреть приятно. Подбородок крепкий, что, согласно «Физиогномического справочника», свидетельствует о твердости характера и надежности. Нос крупный, но не мясистости, коия бы выдавала скрытые пороки. Взгляд прямой и строгий.

Пожалуй, с виду жених панне Гуржаковой глянулся. Но… физия физией, снимок снимком. Вона, давешний умелец, когда портрету семейную сотворял, и из панны Гуржаковой умудрился сделать трепетную особу, на которую и дунуть страшно…

— Конечно, я понимаю, вам надо познакомиться лично, побеседовать, — вкрадчиво продолжила Ганна.

Это да.

Познакомиться.

Побеседовать обстоятельно. Весьма обстоятельно и не один раз, поелику речь-таки не про баловство какое, но про дочь любимую единственную.

— Я пригласила Вильгельма погостить…

— Когда?

А то может, этот родственничек в следующем году погостить соберется. И получится, что панна Гуржакова поменяла синицу на журавля.

— Да вот на днях… завтра он прибывает… — панна Белялинска сделала вид, что задумалась. — Аккурат к полудню и встретитесь. Чего тянуть?

Быстро.

А с другое стороны, чего тянуть? Конечно, платье для Гражины подобрать надобно будет, чтобы приличествующее и богатое, чтоб сразу было видать: девка с приданым.

…в прошлым разе панне Гуржаковой показывали аксамит по пять злотней за аршин. Дороговато выходило, однако если для особого случая… или все ж муслин?

Или вот газ с шитьем…

Газовое платье поверх муслинового чехла… романтично будет.

Кушачок.

Рукава присборенные, отделанные двойным кантом. И шу, несомненно, шу ныне в моде большой…

— Согласна, — наконец, изрекла панна Гуржакова, и заклятая подруга ее с немалым облегчением выдохнула.

Пан Штефан всегда отличался какой-то особенной чувствительностью натуры, что весьма раздражало его батюшку, человека, напротив, сурового и к сантиментам не склонного. Звания купеческого, всего добившийся собственным трудом, а потому зачерствелый натурой, в сантиментах он видел едва ль не преступление. И стоило Штефану горестно вздохнуть по какой-нибудь, с батюшкиной точки зрения, ерунде, как тотчас он разражался гневною отповедью.

Что уж говорить о слезах?

Плакать Штефан мог лишь при маменьке, коия, хоть и сама не отличалась трепетностью души, но все ж единственного позднего сыночка своего жалела. И в этой жалости держала при себе, окружая душною порой раздражающею опекой.

Быть может, случись батюшке частей бывать дома, сама жизнь Штефана пошла бы иной колеей, но увы, тот, занятый торговлей, все дни почти проводил в разъездах. А когда и случалось оставаться, в детскую не заглядывал, полагая воспитание малолетнего дитяти делом сугубо бабьим.

Так оно и вышло, что сперва Штефан отдан был на попечение кормилицы, женщины славной, но весьма беспокойной, склонной к суевериям и знающей преогромное количество примет, как правило, недобрых. И во всем-то ей, двадцати трехлетней селянке, взятой в дом за молочность и чистоту, виделась рука судьбы, будь то паутина, сплетенная в левом углу кровати, уголек, выпавший из камина или же пустое ведро, забытое кем-то на пороге…

После кормилицы была нянька.

И бонна.

И гувернер, спешно нанятый батюшкой, когда увидел тот в глазах сына недетскую мрачность, тоску и вовсе непонятное желание смириться с судьбой. Однако и гувернер, человек с замечательными рекомендациями, оказался подвержен приступам жесточайшей меланхолии, во время которых он делался говорлив и говорил, как правило, о тяжести бытия…

К шестнадцати годам Штефан всецело уверился, что жизнь несправедлива и жестока, но сделать что-либо с нею не в человеческих силах, и все, что остается ему — покорно и смиренно принять свой рок. И утверждая его в этой мысли, однажды во сне тихо отошла матушка, а отец, схоронивши ту, что отдала ему без малого тридцать лет жизни и полторы тысячи злотней приданого, весьма скоро задумал жениться вновь. Жену он подобрал молодую и бойкую, и надо ли удивляться, что вскорости она понесла.

Не то, чтобы Штефана кто-то норовил изгнать из семьи.

Нет, ни жена, ни многочисленная родня ее, наполнившая старый дом, не пытались изжить пасынка, скорее уж сам Штефан ощутил себя лишним в этой непривычной ему суете. И после недолгих раздумий решил, что настало время покинуть отчий дом.

— Учиться желаю, — сказал он батюшке, который, говоря по правде, старшим отпрыском тяготился. Уж больно тот был мрачен, завсегда печален. И пить не пил, и бузить не бузил, по девкам и то не хаживал, что было вовсе уж непонятно. — На доктора. В Познаньске.

Отец лишь крякнул.

И выписал чек.

Даже подумал, что оно и к лучшему. Склонности к купеческому делу у Штефана никогда-то не было, а доктор, глядишь, и выйдет. Свой доктор — это даже пользительно.

Как ни странно, но поступил Штефан легко, да и науки ему давались, особенно естественные и философия. Он даже подумывал о том, чтобы вовсе стать философом, ибо манила его сия стезя своей непроходимой мрачностью и склонностью к тоске. Но при всем том Штефан заподозрил, что батюшка этакой перемене вовсе не обрадуется.

А от батюшки он, — увы, судьба младых, — зависел.

Беда пришла, откудова не ждали, и обличье приняла женское — кто бы сомневался, что от полу этого одни лишь беды — правда, не роковой красавицы, но старухи ста семнадцати годов отроду. Была панна Буленкова болезна и одинока, занятия не имела никакого, а потому болезни свои холила и лелеяла, и с преогромною охотой рассказывала о них всем, кто готов был слушать. Стоит ли удивляться, что сию почетную обязанность перепоручили студиозусам, решивши, что у них свободное время имеется, да и терпение в будущих докторах воспитывать надобно. И все бы ничего, Штефан привык и даже начал находить в нудном нытье панны Буленковой своеобразную прелесть, когда б она, со всем коварством свойственным женскому полу, не преставилась однажды аккурат во время беседы.

Штефан прекрасно помнил, как исказилось вдруг морщинистое лицо, будто проглянуло сквозь морщины преуродливая харя неведомой твари. И прыснуло слюной из приоткрытого рта. Глаза закатились. А из горла донесся сип. И надо было бы сделать что-то… хоть малость какую… хоть бы позвать наставника или кого еще, однако пан Штефан оцепенел. Он так и просидел, глядя на агонию старухи, которая все длилась и длилась. И лишь когда панна Буленкова замерла, его отпустило.

Он закричал.

И кинулся к ней, нащупывая пульс, зная, что жизнь покинула уже массивное нескладное это тело, но все одно надеясь…

…после, не единожды возвращаясь к этому происшествию, пан Штефан вновь и вновь приходил к выводу, что именно оно окончательно изменило его, превративши в того человека, которым он ныне являлся.

Доктор?

О да, доктором он все же стал, но… болезни и страдания людей живых оставляли его равнодушным. Более того, живые люди премного раздражали пана Штефана, ибо были беспокойны, суетны и неспособны понять того величия, которое нес в себе лик смерти.

То ли дело покойники.

Только в мертвецкой ему становилось спокойно. Здесь, в храме ее, той, чьим жрецом он себя полагал, пан Штефан был всевластен.

Коллеги его недолюбливали.

Пациенты… их было немного, ибо неуживчивый норов его и некая общая странность, ощущаемая все ж остро, заставляли людей сторониться пана Штефана.

Начальство… уволило бы, если б не полиция. Вот там-то особый дар пана Штефана, его способность не только видеть смерть, но и понимать, в свой ли час она явилась за человеком, оценили.

Ныне в мертвецкой было людно.

И что с того, что люд оный большею частью был неживым? Лежала на столе престарелая панна Сокуловска, бесстыдная в своей наготе. И тонюсенькая простыня, которой пан Штефан прикрыл синеватое ее тельце мало что скрывала.

…в прежние-то времена панна Сокуловска заглядывала в больничку, почитай, через день, а когда не заглядывала, то посылала за доктором кого-нибудь из многочисленных своих внуков и правнуков, благо, те готовы были из шкуры выпрыгнуть, дабы услужить старухе.

И вились, вились…

— И где они ныне? — спросил пан Штефан, приглаживая прозрачные в синеву волосы. — Уже служить нет нужды… и прислуживать тоже…

Его-то панна Сокуловска не жаловала, как-то в глаза заявила, будто пан Штефан уж больно с мертвяками знается, а потому сам на мертвяка похожим стал.

Ничего.

Он стерпел.

Он многое терпел и вот… дождался.

Он снял простыночку, оглядел тело, поморщился: с этого много не возьмешь… да и вовсе не брать бы, но…

…отец уж давно отказался от неудачного сына. Мол, выучился и довольно с него, пусть уж сам дорогу себе пробивает. А коль не сумеет, то так тому и быть. У него другие дети есть, двое, которые тоже со Штефаном знаться не желают.

Пускай.

Скальпель прочертил первую линию, от груди через впалый живот. И показалось, что лицо панны Сокуловской исказила обида. Небось, не думала она, что так выйдет?

— Вам все одно без надобности, — вскрытие родственники не заказывали, да и воевода не требовал, но бумаги подмахнул. Как и прежний, полагал себя самым умным, самым ловким, за что и поплатился.

И этот…

…если придут с вопросами, то бумага за подписью у пана Штефана имеется.

Работал он легко, хотя и без обычного восторгу. Все ж пан Штефан предпочитал тела помоложе, навроде той особы непонятного происхождения, вскрытие которой уже довелось провести.

…только вскрытие.

…а жаль, премного жаль… с нее-то он мог многое взять… кости бы пошли, кожа… кожа особенно хороша, мягкая такая… волосы… но нельзя, он, чай, не глупец, чтоб себя под суд подводить. Криминальный труп — вещь такая, сегодня одно вскрытие, а завтра другое закажут, и хорошо, если пану Штефану. С хольмцев станется своих пригнать, а значит, возникнут неудобные вопросы.

— Нет, панна Сокуловска, — сказал пан Штефан, аккуратнейшим образом снимая роговицу. В глаза покойнице точно смотреть не станут.

А роговица хорошая, почти как у молодой.

Недаром, выходит, она в Познаньск на восстановление каталась. Может, и самому Штефану стоило бы? А то ведь слабнут глаза… а глаза ему надобны.

И руки.

Он уже почти закончил, когда где-то вверху протяжно заскрипела дверь: пан Штефан нарочно не смазывал петли, дабы знать о грядущих гостях. И ныне, пока незваные, спускались они в святая святых его, он спешно извлек кусок большеберцовой кости, панне Сокуловской более не надобной, и прикрыл распотрошенное тело простыней. Он успел убрать и поддон с добычею — ах, скудно, скудно, всего-то на сотню злотней, может, если сторговаться, на две — и инструмент. Поправить растрепанные астры, чей вид свидетельствовал о скорой их гибели.

Очочки протереть.

И принять позу, исполненную скорби.

И конечно, посетители его не дали себе труда постучать. Дверь распахнулась, пропуская воеводу, который поприветствовал пана Штефана коротким кивком. За ним вошли давешняя панночка, мужчина обильных статей и вида диковатого — вот с него можно было бы на тысячу взять материалу, а то и поболей — и бледненькая актриска, явно готовая при малейшей опасности лишиться чувств-с.

— Ужас, — только и произнесла она, одарив пана Штефана возмущенным взглядом. А он огляделся, пытаясь понять, какой же такой ужас.

Ничегошеньки не увидел.

Мертвецкая? Так ведь без нее никак… зато при нем в мертвецкой чистота и порядок, не то, что при его предшественнике. Крысы вон бегали. Поговаривают, что, разошедшись, оные крысы того самого предшественника и сожрали, но тут Штефан был преисполнен сомнений.

Крыса — животное умное. Всякую дрянь есть не станет.

— Мне морально тяжело находиться здесь! — заявила актриска, обмахиваясь веером.

— Можешь не находится, — князь произнес это с немалым раздражением. И хвостом вильнул.

…а у пана Штефана мелькнула мыслишка: сколько б за хвост дали? Или ничего? Или… его клиенты радовались необычному материалу. Может, целиком бы взяли тело, живым, сиречь, мертвым весом… правда, это так, пустое, потому как воевода, во-первых, помирать не собирался, был жив и весьма бодр. А во-вторых, случись такая оказия, то к телу его пана Штефана, как он подозревал, и близко не допустят. Родня налетит.

Коллеги.

Нет уж…

— Себастьян, ты все еще дуешься…

— Пан Штефан, вы не могли бы показать ту девушку… — пан воевода был привычно вежлив, но все одно…

…черствый человек.

…равнодушный.

Пан Штефан кивнул.

И мысленно порадовался, что все ж удержался от искушения. Он подошел к столу, на котором изволила почивать неизвестная — ах, хороша, до чего хороша, и кожа, и кости, и прочие элементы. Пан Штефан и продавать не стал бы, использовал бы для собственных изысканий — и приподнял простынку.

— Она, — неожиданно тонким голосом промолвил огромный человек и покачнулся, а дабы не упасть, ухватился за стол с панной Сокуловской, едва оный стол не опрокинувши. — Вотана ради… она… как же так, пан воевода?

И вопрос этот прозвучал донельзя жалобно.

Глава 13

Где день тяжелый подходит к концу

Ай, таки не надо тыкать в меня пальцем, когда я вам не нравлюсь. Лучше тыкните себе в глаз, шоб меня не видеть!

Разумный совет, данный паном Можечком давнему недругу.

Возвращалась Катарина по темноте. Единственная фара «Призрака» давала довольно света, чтобы хватило и на дорогу, и на обочины.

Через мост ее пропустили без лишних вопросов. Хелега, который ждал ее на той стороне, Катарина увидела издалека. Прямой. Спокойный.

Раздражающе спокойный.

Появилось преогромное желание проехать мимо. Но Катарина его подавила. Она остановилась. И дотянувшись до ручки, открыла дверцу.

— Ты так целый день здесь и провел? — спросила она, прерывая неловкое молчание.

— Были дела, — туманно ответил Хелег.

И сел.

— Как день прошел? — поинтересовался он, когда Катарина тронулась с места.

— Спасибо. Хорошо.

— Отчет напишешь, — это было не вопросом, но констатацией факта. А ведь и вправду придется. Домой бы доехать. Под душ и спать. Она предыдущую ночь глаз не сомкнула, и теперь вот не получится, потому что Хелег — уже не Хелег, а младший дознаватель при исполнении.

Эту его роль она ненавидела.

— Как тебе фигурант? — он все же не выдержал, хотя пару минут драгоценной тишины подарил, и уже за это Катарина была ему благодарна.

— В отчете прочтешь…

Хелег усмехнулся и, отвернувшись к окну, предупредил:

— Осторожно, Катарина.

— Я осторожна.

— Нет, — он оглядел ее с тем же непонятным выражением лица, которое порой появлялось совершенно без повода, и Катарина, говоря по правде, даже по прошествии нескольких лет, проведенных рядом с Хелегом, не сумела найти этому выражению толкование.

Презрение?

Отнюдь.

И не насмешка. И… скорее такое жадное ожидание, но вот чего?

— Ты думаешь, что ухватила белую кошку за хвост, но… смотри, как бы хвост ее в руках не остался.

Интересное предупреждение.

— Князь — личность прелюбопытная, да, — Хелег откинулся на сиденье, скрестил руки и ноги вытянул, насколько это было возможно. — Особенно своими похождениями. Он еще не попытался забраться к тебе под юбку?

— Прекрати.

— Отчего же? Или, думаешь, я не в курсе того задания, которое тебе Нольгри дал? — Хельги оскалился. — Скотина…

Слово, которое он добавил, Катарине было известно, скорее уж удивляло, что спокойный, порой пожалуй чересчур спокойный Хелег использовал это слово.

— Удивлена? — он вдруг положил руку на рулевое колесо. — Остановись.

Приказ.

И Катарина должна бы подчиниться, но…

— Успокойся, — она вдавила педаль газа в пол, и «Призрак», взрыкнув, понесся по дороге, к счастью, пустой. — Ты пьян?

— Нет, — как ни странно, но Хелег и вправду успокоился.

Руки убрал.

Сел ровно.

Заговорил, обращаясь к Катарине, но не глядя на нее.

— Тебя используют, глупая… а ты и рада… думаешь, будут потом благодарны, если задание исполнишь? Но ты не исполнишь. Не сумеешь. И дело даже не в том, что ты не особо красива.

— Спасибо.

Прозвучало обиженно.

— Для девочек важна не только и не столько внешность. Настрой. Задор. Им, поверь, нравится то, что они делают… вне постели и в постели тоже. А в тебе, уж извини, куража ни на грош. С тобой, говоря по правде, скучновато. Для жены это скорее достоинство, но вот любовница без огонька… — Хелег щелкнул пальцами. — К сожалению, к моим доводам Нольгри остался глух…

Они еще и это обсуждали?

Конечно, обсуждали.

И подробно… интересно, Хелег всем делился? Или нет, говорил лишь то, что счел нужным. И почему ее мутит? Икра несвежей была? Хотя нет, икры она не ела, и вообще к еде не притронулась почти… и значит, от разговоров.

Немудрено.

От такого разговора не то, что мутить, и вырвать может.

Катарина остановила автомобиль:

— Выходи.

— Злишься, — с мрачным удовлетворением заметил Хелег. — А ведь я не сказал ничего, кроме правды. Или тебя тянет поиграть в роковую соблазнительницу? А что, сначала с одним, потом с другим… с третьим и с четвертым… девочки легко входят во вкус. Правда, забывают, что рано или поздно игра заканчивается. И что тогда с ними происходит, Катарина? Не думала? Подумай.

…и дверцей хлопнул.

Ушел.

Не обернулся.

И не надо надеяться, что он прощения попросит. Хелег никогда не просил прощения, даже когда оба понимали, что он был неправ. Случалось и такое, пусть и редко…

…плевать.

…она больше не будет думать о том, как бы помириться. Изыскивать способы, чтобы гордости не задеть. И вообще… она поднимется к себе, примет душ и ляжет в постель. Быть может, заснет. И проснется по звонку будильника. Катарина поднималась по лестнице, чувствуя, что ноги налились свинцовой тяжестью. И туфли, удобные, разношенные, впились в кожу, и значит, ноги распухли.

Плечи ноют.

— Катька, привет, — соседка, которая прежде редко удостаивала Катарину и кивком, не говоря уже о такой роскоши, как слова, выглянула из квартиры. — А я смотрю ты ли это… думаю, дай загляну на чай…

— У меня нет чая.

Но от нее, такой сдобненькой и сладенькой, с сахарными кудряшками и белым личиком, неуловимо напоминающей ту актриску, чей образ не выходил из головы, было не так просто отделаться.

— У меня есть чай. И эклерчики. Ты любишь эклерчики? К нам сегодня завезли. Высший сорт… устала? Может, лучше бутерброда… идем, — она схватила Катарину за руку и потянула. — И бутербродики есть с ветчиночкой… или с сыром? Сыр тоже хороший… к нам самое лучшее завозят… хотя тебе ли не знать, твой ведь тоже пайки получает?

— Нет, — Катарина не понимала, почему позволяет этой женщине, такой приторной и лживой, увлечь себя.

— Не получает? — подведенные карандашом брови взметнулись. — Не верь! Врет, скотина… извини, что я так… твой-то, думала, приличный…

— Я тоже думала.

В этой квартире было слишком много вещей. И без того узкая прихожая с трудом, но вместила, что шкаф с виньетками и медальонам, что огромное зеркало в вычурной раме, что стойку для зонтов, в которой ныне пылились скрученные трубочкой газеты. Здесь нашлось место и полочке, и кружевной салфеточке, и слоникам, на этой салфеточке выстроившимся в ряд…

— Тапочки вот возьми… что, поссорились? — от соседки пахло сдобой и трюфелями, теми самыми, за пять пятьдесят килограмм, которые появлялись на прилавках редко, а доставался Катарине и того реже. — Ничего… бывает… иди в залу… я сейчас…

…вещи…

…горка, наполненная тарелками и тарелочками, круглыми блюдами и вытянутыми, словно ладьи. Фарфоровая тыквина супницы возвышалась над горками из блюдец, на которых розою, по четыре, были уложены чашки.

Пылились фигурки, что стеклянные, что вновь же из расписанного синим, фарфора.

Диван.

Креслица.

Вязаные покрывальца. Подушки стопкою. Снимки на стене, но все больше ее, хозяйкины. На этих снимках она молода и даже красива, почти также красива, как любовница князя…

…вот о ней Катарине думать точно не стоит.

— Мужики, они еще те сволочи… деревянные… ни души, ни понимания…

Вот уж верно сказала, нет у Хелега души и никогда не было. А вот понимание, напротив, имеется. Правда, Катарина не была уверена, что во благо оно.

Хозяйка — все-таки как ее зовут? — внесла в комнату поднос с высоким чайником, прикрытым стеганою бабой, парой чашек и тарелками. Последние, пусть и не праздничного сервизу, но были хороши — белые, с розовой каемкой и лилиями. Катарина их помнила, проходили по одному делу…

…впрочем, эти тарелки в любом универмаге купить можно.

— Что, не помнишь, как меня зовут? — соседка усмехнулась. — Нинок…

— Нина…

— Нинель, — поправила она, водрузив поднос на столик. — Матушка моя большая выдумщица была. Но меня все величают Нинок. И ты давай… а со своим сама смотри…

Не на что там смотреть.

— Обида обидой, но этак недолго вовсе без мужика остаться. Бабий век короток… вот, возьми эклерчик… высший сорт… я-то по молодости тоже все перебирала. Один нехорош. Второй… чуть что не по мне, так хвостом круть… как же, актриса… и что теперь? Была актриса и вся вышла. Сижу в буфете, улыбаюсь… а эти… кавалеры вчерашние ходют и вид делают, будто бы со мною не знакомы. Жены их. Морды завернут… и что, что на эти морды без слез не взглянешь, зато в шубах.

Она вздохнула горько и слезинку с начерненных ресниц сняла пальчиками.

Аккуратненько.

— Так что, думай, девонька… думай… хвостом вильнуть всегда успеешь, но, чем одного бросать, другого сыщи… гордые одинокую старость коротают.

Катарина хотела сказать, что лучше уж одинокая старость, чем… но откусила эклера и чаем запила. Пусть уж Нинок говорит, скажет, что ей от Катарины понадобилось настолько, что в гости зазвала, и отпустит.

А эклеры хороши.

И бутерброды с ветчинкою, нарезанной тоненько, в кружево.

Что ж, хотя бы не придется думать, чем и как отужинать.

…а князь предлагал сердечно. Но Катарина отказалась. Нашла причину, тогда вроде бы вескою показавшуюся, но теперь сама она понимала — как есть отговорка. И князь понял. И огорчился даже, хотя виду не подал…

— Так ты и вправду на ту сторону ездишь, — Нинок присела в креслице.

— Езжу.

— На этом вот… — накрашенные глаза нехорошо блеснули.

— Да.

— Вместительный?

— Вместительный, — Катарина запила слишком уж сладкий эклер чаем, но поскольку сахару Нинок добавила на свой вкус, то избавиться от сладости не вышло. — Нинок, что тебе нужно?

— Того же, что и всем… жить и хорошо бы, жить хорошо, — она хрипловато рассмеялась, радуясь этакому, не единожды, надо полагать, опробованному каламбуру. — Ох, а ты все ходишь, такая хмурая в заботах… в хлопотах… сможешь привезти кое-что?

— Что?

Теперь понятно.

— Чулочки шелковые. Столько, сколько сумеешь, я все пристрою. Только размером лучше побольше, чтоб не на тощую задницу. Журнальчики вот еще хорошо идут модные если, но их много не бери. Крема. Особенно одна серия, я тебе покажу упаковку. Но вообще косметика — это шик… ткани, если сумеешь…

— Стоп, — Катарина только представила, как она заглядывает в познаньский магазин и начинает сметать все с его полок.

— Да не переживай ты, денег дам, — отмахнулась Нинок. — Для начала злотней сто, потом еще соберу…

— Я не…

— Не отказывайся. Не спеши, — улыбочка сползла с круглого личика. И стало понятно, что личико это знавало лучшие времена. А теперь подпортили его, что время, что мелкие страстишки. И вот уж появились заломы в уголках губ, и сами эти губы обвисли, отчего на лице застыло выражение и брюзгливое, и обиженное. Наметился второй подбородок. — В этой жизни как оно бывает? Услуга за услугу… я тебе, ты мне…

— Мне не нужны такие деньги.

— Так кто ж о деньгах говорит-то? — Нинок провела пальчиком по подрисованной брови. — Нет, само собой, процентик я тебе положу, тут честь по чести, но…

Театральная пауза.

И ощущение, что жизнь приготовила очередную подлянку.

— …есть у меня кое-что… интересненькое.

Язычок скользнул по губе, и в сей миг Нинок стала донельзя похожа на змею.

— Что?

— Про твоего… жениха.

Катарина выдохнула. Хелег.

И снова он.

— Не интересно, — она поднялась. — И он больше не мой жених…

— Скоро рубишь, — если Нинок новость и разочаровала, то виду она не подала. — Только, девонька, это вовсе не то, о чем ты подумала…

— А что я подумала?

— А то, что гуляет он от тебя…

Об этом вот Катарина как-то никогда не то, чтобы не думала, скорее уж сама подобная мысль не могла появиться в ее голове.

Хелег изменяет? Она удивилась. А потом вздохнула с облегчением: пусть себе и изменяет. Это ведь уже совершенно не важно.

— Да… — Нинок покачала головой. — Черствая ты. Сухая… иная б из себя вышла, а ты вот держишься, будто все равно…

— Потому что все равно.

— И правильно. Мужики, что кобели… будешь на каждый загул его дергаться, сама злобной сукой станешь.

Катарина поморщилась от этакой откровенности и, вернувши чашку с нетронутым чаем на поднос, встала.

— Прошу прощения, но мне вставать рано…

— Я видела его с девками… с двумя девками… — Нинок не попыталась удержать. — Не с любовницами, нет. Я таких, кто шашни крутит, сразу примечаю. Так вот, эти шли… быстро шли… и напуганные были… прям без лица…

Она замолчала, позволяя Катарине осмыслить услышанное.

Девушки?

Шли?

Напуганные?

Что ж… у Хелега работа такая… и боятся его, да… и порой приходится делать вещи… неприглядные вещи. И значит, что… ничего не значит…

— После-то их показывали… погодь, — Нинок метнулась к буфету, только юбки ее пышные поднялись кружевною волной. И опали. Она вытащила газету, сложенную вчетверо. — Сейчас… вот…

Старая.

Двухлетней давности. Два года как раз начался процесс над Кричковцом. И в газетах, впервые получивших если не свободу слова, то некое ее подобие, о том писали много и жадно. И портреты жертв, выходит, тоже печатали…

— Эта, — Нинок пальцем ткнула в блондинку.

Второй ряд.

Третий снимок… разум отметил это совершенно машинально. Их размещали безо всякой системы…

…Миргарда Ивольская. Двадцать один год. Старший библиотекарь…

— И вот эта…

Последняя.

Худощавая болезненного вида брюнетка, которая и на снимке выглядит испуганной.

Сальва Завадская. Младший научный сотрудник.

…невеста.

…ушла и не вернулась.

— Ты… врешь.

— Ишь как заговорила, — Нинок газетку забрала и в буфет вернула. — Вру я… а оно мне надобно, тебя обманывать? Какая мне с того выгода? Никакой… я может, еще раньше сказать хотела.

— Отчего не сказала?

— Да… как-то хотела, а потом подумала… мало ли, по какой надобности он их водил? Отбрешется же ж… а после и меня засадит… кто он? Дознаватель. А кто я?

Ну да…

И в этом своя логика… конечно… мало ли, по какой надобности Хелег водил этих женщин? Правда, он ни словом не обмолвился, что был знаком с потерпевшими… не вспомнил? Их ведь много через его ведомство проходит, но…

…Хелег сам как-то упомянул, что обладает абсолютной памятью. И значит…

…ничего не значит.

…скажи он, и Катарина… что? Начала бы подозревать его? Смешно… и не смешно, потому что…

…Учитель умен.

А Хелегу в уме не откажешь.

…расчетлив.

И это имеется. Он всегда и все продумывает. Даже сегодняшнее его поведение — оно не просто так, но часть какого-то плана, Катарине не понятного, пусть и отведена ей в этом плане

…самолюбив.

…самоуверен.

И вновь же, весь этот анализ… в их конторе каждый второй под описание подходит.

— Это еще не все, — Нинок уселась в креслице и хитро улыбнулась. — Я б и теперь рта не раскрыла б, но…

— Что?

— Ничего… ты мне, а я тебе… поверь, соседушка, оно того стоит…

— Я ведь могу повесткой пригласить.

— Приглашай, — Нинок пожала плечами. — Я приду. И скажу, что ничего-то не знаю, что ты с женихом поссорилась, вот и клевещешь…

Вот же… почему-то злости не было. Катарина устала. Еще тогда, когда взяла, наконец, Кричковца… и не успела… и почему-то не отпускало ощущение, что она не успевает вновь…

— Я могу затребовать полное сканирование.

— Фух, — Нинок взмахнула ручкой, и пышный рукав скатился до самого локтя. Блеснула золотая полоса браслета. Вспыхнули камни на перстнях. — Напугала ежа голой жопой… я свои права знаю. Без веских доказательств никто не станет тратиться на бабскую ссору…

— Те женщины погибли…

— Да, я читала… и убийцу их намедни казнили. Справедливость восторжествовала, — Нинок засмеялась. И дребезжащий смех ее был на редкость отвратителен.

— Тебе их не жаль?

— Жаль. И себя жаль… одни помирают, другие живут… и этим другим нужны шелковые чулочки… привези, соседушка. И сочтемся…

Себастьян был пьян.

Слегка.

Он не отказался бы напиться так, чтобы забыть и имя свое, и клятое звание воеводы, с которого одни лишь беды и никаких радостей, а главное, хрипловатый голос Порфирия Витюльдовича. Он поднимал чарку за чаркой, пил водку, что воду, не пьянея, лишь наливаясь тяжелым грозовым гневом.

— Он ж мне… она ж дите мое… горькое… баловал… ни в чем отказу не знала… ради нее все… чтоб не как мамка… что мне мамка там скажет? — он воздевал очи к притолоке, изрядно закопченной, но при этом не выглядевшей неряшливо.

В «Веселом вепре» нашлись свободный стол и графин с мутным первачом, которого стребовал Порфирий Витюльдович.

— Кричал… случалось, что кричал… обзывал всяко… грешен, — он бил себя кулаком, и могучая грудь гудела…

…Ольгерда потерялась где-то между мертвецкой и кабаком, но оно и к счастью…

…хольмка откланялась…

…время позднее. Хотя не так и поздно… куча бумажной волокиты… протокол опознания… показания, донельзя путанные… и вновь же Управа, где Себастьяна не ждали, уверенные, что занят воевода будет с хольмскою гостьей. И потому витал в холле сытный дух пирогов, а дежурный полицейский восседал за стойкою важно, с пузатой кружкою чая в одной руке и надкусанным пирогом в другой. Пред ним лежала газета, которую дежурный изволил почитывать. И пребывал в том благостном состоянии, которое не способно было разрушить и появление высокого начальства.

…распоряжения.

…и вновь допрос, на сей раз под протокол, и подпись, и помрачневший купец, липкое, лживое сочувствие Ольгерды, присутствие которой было неуместно. Но она, актриса, чувствуя эту неуместность, вцепилась в рукав Порфирия Витюльдовича, и оторвать от этого рукава без скандалу — а на скандалы Себастьян настроен не был — не представлялось возможным. А скандалы были бы точно лишними.

…тихая просьба Катарины: ей требовалось немедля ознакомиться с вещественными доказательствами…

…кляузники.

…причитания Порфирия Витюльдовича, который преисполнялся осознанием, что сестра его и вправду мертва, а заодно уж убеждением, что в смерти ее он сам повинен своим равнодушием. Ибо человек неравнодушный кинулся б искать беглянку и тогда, глядишь бы, отыскал вовремя…

…просители.

…и нарастающее раздражение, которое требовало выхода, пусть и дорожками чешуи…

— Вы тут рогами меня не пугайте! — возопил пан Мимиров, почти бесстрашно выставивши перед животом зонт немалого размеру. — Меня не такие пугали! У вас тут непорядки!

…и кажется, Себастьян-таки вышел из себя, потому что вдруг отключился, кажется, рявкнул и виселицею пригрозил… и потом вдруг очнулся в кабинете один.

Почти один.

В углу, в кресле тяжеленном и неудобном, для просителей и посетителей предназначенном, устроилась Катарина. Не одна, но с бумагами.

— Извините, — сказал Себастьян, пытаясь понять, куда подевался пан Мимиров.

— Ничего страшного, — старший следователь взгляд от бумаг не изволили оторвать. — Скажите, а голову ему чем отделили? Почему-то ваш… эксперт обошел вниманием эту… деталь. И протокол с места происшествия… вы ведь не будете возражать, если я взгляну…

— На место происшествия?

…дежурный допил чай, и фуражку форменную надел, и тихо себе подремывал над газетою, в мечтах, пожалуй, видя себя воеводою. И Себастьяну отчаянно вдруг захотелось исполнить эту мечту. А что? Дать бы человеку власти, а самому бы… самому бы в тишь и покой участка, к газетке вот, коих Себастьян уж давненько не читывал за неимением свободного времени, к чаю да пирогам.

Местечковым сплетням.

Эх…

…в квартире покойного живописца старший следователь провела без малого два часа. И если сперва Себастьян пытался наблюдать за нею, то после махнул рукой: будет что важное, скажет сама. Он устроился в креслице и, сцепивши руки на животе, закрыл глаза.

Он не спал, нет.

Может, самую малость… и очнулся, лишь когда Катарина коснулась плеча.

— Все, — сказала она.

— Совсем все?

— Совсем.

— И что? — ему было почти хорошо. Тепло. Уютно. И никто не требует в одночасье искоренить мздоимство, воровство и особо тяжкие преступления, которые, вот пакость, вершаться помимо высочайшего указания…

— И ничего, — вынуждена была признать Катарина, которая выглядела несколько смущенной. — Ваш отчет был достаточно подробен… извините, что я…

— Я бы и сам полез поглядеть, — извиняться ей было совершенно не за что. — Мало ли… свежий взгляд порой дает…

— Ничего он не дал. Но голову отделяли не здесь. И кровь… она ведь не человеческая, верно?

Себастьян кивнул.

— Свиная. Со скотобойни принесли… но это ничего не дает. У нас кровью торгуют…

— Для чего?

Уж не для ритуалов запрещенных точно…

— Колбасы домашние делают. Еще суп варят.

Катарина поморщилась. Ну да, народную кухню Себастьян и сам с опаскою пробовал.

— Уже поздно, — сказала она, поежившись. А ведь и вправду за окнами темень стоит… — И мне пора…

…она откланялась.

…а Себастьян пошел в «Веселого вепря» с намерениями, к слову, самыми что ни на есть благими: отужинать. Он мог бы и с квартирною хозяйкой, но почему-то благостная тишина собственной квартирки да пропитанные запахом табака стены больше не манили.

От совсем не манили.

В «Вепре» же сыскался Порфирий Витюльдович, который воеводу и завидел, и узнал, и изволил к себе за стол пригласить, благо, стол этот был обильно заставлен всяческой снедью. Были тут и уши свиные с чесноком, и студень из копыт, и щучьи щечки, и тушеный в горшочках мелкий картофель…

Дичина всякая.

Даже яблоки моченые, которыми Порфирий Витюльдович и закусывал.

— Пей, — он собственною рученькой налил рюмку Себастьяну, и тот выпил, потому что… душа требовала. И яблоко принял.

Закусил, не поморщившись.

— Как же оно так, воевода? — жалобно спросил Порфирий Витюльдович.

— Найдем, — Себастьян дал обещание спокойно. И сам уверился: найдет.

Всенепременно.

— Это правильно… найди и мне скажи… не надобно его судить… не надобно… я сам… своими руками… — и купец двумя пальцами вилку согнул в колечко…

…в общем, покидал «Веселого вепря» Себастьян в изрядном подпитии и настроении скорей уж меланхоличном. Оттого, верно, и не стал пролетку звать, но решил прогуляться. Похолодало. Небо черное. Звезды белые. И снегом сыпануло мелким, что порох. Снег этот падал-падал… этак, к утру если, весь город занесет…

Дымили трубы.

Горел свет за редкими окнами…

Холод отрезвлял. И становилось… не то, чтобы хорошо, однако лучше чем было. Где-то по пути и хмель сгинул… и вовсе…

— Гуляете? — поинтересовались вкрадчиво за спиной.

— Да ну вас, — Себастьян завернулся в крылья, которые от этакого перепугу появились, изводя на нет, что рубашку, что куртейку. А одежда, к слову, не казенная…

— Простите, не хотел напугать.

Так Себастьян ему и поверил.

Тайник в шерстяном пальто с обильным лисьим воротником выглядел почти приличным человеком. Ишь ты, и шапку надел меховую, и зонт раскрыл, прячась не то от снега, не то от белого лунного глаза.

— Как день прошел? — поинтересовался он.

— А то вы не знаете…

— Отчет напишете, узнаю…

— Не напишу, — в крыльях было тепло, но это еще не значит, что Тайной канцелярии шуточки их позволительны.

— Отчего ж?

— А в служебные обязанности не входит, — Себастьян с наслаждением наступил на лужу, подернутую ледком.

— Эка незадача… а если мы попросим?

— Просите…

…где-то раскрылось окно, и истошный женский голос возопил:

— Барсик, холера… иди дохаты!

У Себастьяна крыло дернулось. Был бы он Барсиком, трижды бы подумал, чем возвращаться.

Совсем уж рядом завозились, заохали… и на зонт тайника упала снежная плюха, и того заставившая присесть.

— Барсик! — совсем уж нечеловеческим голосом заголосила неведомая панна. — Возвращайся, а не то…

…угрозу слышала вся улица, добре, если только улица. И Себастьян, переглянувшись с тайником, мысленно Барсику посочувствовали.

— Так, значится, не желаете содействовать? — уточнил Лев Севастьяныч, обходя стороной лужу.

— Содействовать я и без того содействую. А отчеты пусть кто другой пишет.

— Ну-ну…

И столько в этих простых словах укору было, что Себастьяну на миг даже совестно сделалось. Экий он… почти родину предавший своим показным равнодушием.

— Барсик!

И ведро ледяной воды выплеснулось на Себастьяна.

— Твою ж!

Рядом бухнулось что-то на редкость увесистое, разлетевшись каменной картечью.

Крылья он распахнул.

И воду стряхнул.

И женский истошный визг стал почти наградою. За визгом воспоследовал продолжительный вой, предположительно кошачий. Что-то грохнуло. Ухнуло. И стало тихо.

— Экий вы… эмоционально нестабильный, — Лев Севастьяныч зонта убрать и не подумал. Более того, он приопустил его, и теперь из-под черной кромки ткани лишь глаза поблескивали.

— Не нравится — увольте.

— Нет уж, куда мы без вас?

— Тогда я сам…

— Помилуйте, что за капризы, князь? Вы, чай, не девица, которую уламывать надобно… — он обошел лужу. И ручку подать изволил. — Поймите, отчеты в этом деле — не моя прихоть. Это необходимость…

— Спать мне тоже необходимо. Для эмоциональной стабильности, — холодный душ взбодрил и крепко обозлил. — Иначе мало ли чего я, нестабильный, наворочу…

Замолчали оба.

Себастьяну подумалось, что все ж прежняя жизнь его была тиха и хороша по-своему. Ворье, бандиты-душегубы, контингент лихой, но по-своему порядочный, а по сравнению с кляузниками даже приятный…

— Хорошо, — неожиданно произнес Лев Севастьяныч, — ежедневный отчет — это и вправду лишнее… я сам напишу. Вы прочтете, подпись свою поставите, ежель согласны. Вы мне только вкратце скажите, что было…

— А то вы не знаете?

— С большего знаю, но… поймите, у вас своя работа, а у меня — своя. И обе на пользу королевству, верно?

— Мне ведьмак нужен адекватный… или хотя бы некромант. Для пользы королевства.

— Будет.

Надо же, так просто?

— Когда?

— А от завтра и будет…

…а Себастьян уж который месяц челобитные пишет, чтобы прислали кого вменяемого.

— Вы поймите, — Лев Севастьяныч все же решился зонт убрать, хотя снег пошел гуще, плотней. — Вы помогаете нам, мы оказываем всяческую поддержку вашим начинаниям… все взаимосвязано… так что, князюшка, уж будьте ласкавы… расскажите.

Отчего б и не рассказать, все одно сегодня ничего тайного и страшного, что он желал бы оставить в тайне, не произошло. И Себастьян, вздохнув, заговорил. К чести Льва Севастьяныча, слушателем он оказался отменнейшим, превнимательным и вопросы, коль и задавал, то исключительно по делу.

— Вот, значит, как, — промолвил он, когда Себастьян завершил рассказ. — Плохо… очень плохо… Порфирий Витюльдович из числа людей, которые многое сделали для… нынешнего потепления. Мир с Хольмом нужен. И торговля — столп, на котором этот мир стоит, а Порфирий Витюльдович…

— Столп столпа.

— Именно… его торговые связи, его репутация крайне важны… там ему доверяют. И здесь. Таких людей немного. Ко всему… Хольм — это место такое… весьма специфическое… и товары оттуда пойдут тоже особого толка. И велико будет искушение перевезти что-нибудь этакое… совсем уж запрещенное…

— Значит, есть не совсем запрещенное?

— А то как же… вот, скажем, любовные зелья. Они-то, конечно, малопользительны, но и опасности особой от них нет. Или еще для мужской силы, или для роста волос… иногда их алхимики работают получше наших. Мелкие проклятья там… или травки кой-какие, которые тут не растут. Оно, конечно, не совсем, чтобы безвредно, но по сравнению с иною пакостью, которая там в ходу, мелочь… пустячок-с…

…крылья засвербели, напоминая, как недавно еще этакий пустячок едва Себастьяна до храма не довел. И ведь, паскудство какое, не пожалуешься — засмеют-с.

— Так все равно ведь возят, — возразил Себастьян.

— Возят-с, это да…

На подворьи панны Гжижмовской было тихо. Стояли обындевевшие вербы, только тонкие, что хлысты, ветви их шевелились, будто живые.

В окнах темень.

Тишь вокруг.

И кровать холодна. От панны Гжижмовской грелки в постель не дождешься. Она эти грелки вовсе баловством полагает. Хорошо, если дом вовсе протоплен, а то пуховое одеяло — пуховым одеялом, но к утру пятки обмерзнут.

— Но тут какая проблема… не перевезти запрещенное, а достать. Или думаете, в Хольме так просто купить по-настоящему смертельное проклятье? Или кровь Бога?

— Что?

— Это одна субстанция, крайне, к слову, поганого происхождения, обладает удивительной способностью во много раз усиливать чары. Любые чары. А получают ее из крови, только не бога, но человеческой… живого человека. Процедура крайне болезненная. И смертельная для донора. С кровью вытягивают и жизненную силу, и саму душу… хотя про душу наши ведьмаки не уверены. Так вот, сами понимаете, этакая субстанция хольмцам самим нужна. Все ж процесс долгий, муторный… ее не продадут всякому желающему, какие бы деньги он ни предлагал. Да и переправить… от Крови этой фон такой, что вся нежить Проклятых земель сбежится, и нюхачи без надобности будут… но если организуется надежный канал переправки…

— Зачем?

— Что? Кровь зачем? Затем, скажем, что дружба дружбой, но… если получится, дружа, нас ослабить, Хольм своего не упустит. Резентура у него имеется. А там… один вдруг скончался… другой приболел… третий, напротив, переменил взгляды. Оно ведь у каждого родня имеется, а когда родня эта смертельно болеет, особенно детки, и шанс появляется неплохой от этой болезни избавить… с Кровью многое можно. А ведь есть еще Серая пыль… или вот Блаженница… или… многое есть, да… и пусть себе будет дальше, но там… в Хольме.

Тишина.

И вербы поскрипывают, будто поторапливают. На крыльях вода подмерзает, сковывает их ледяным панцирем. Еще немного и сам Себастьян статуею станет.

— Грузы будут досматриваться досконально, это да… но вы же понимаете, что умеючи многое припрятать можно. А кто умеет, как не купец? И вот Порфирий Витюльдович — человек особого склада. Он точно знает, что можно и провезти, а с чем связываться не стоит…

— Думаете, поэтому его сестру и…

…это объяснило бы многое.

…в городе изрядно девиц, а выбрали приезжую. И не просто выбрали. Выманили из дому, задурили голову… убили…

— Мы не собираемся вам указывать, что и как делать, но… прошу все ж разглядеть и такую возможность.

— Разгляжу, — пообещал Себастьян. — Всенепременно разгляжу…

…сим вечером панне Ошуйской не спалось. Нет, ей вовсе не спалось вечерами, как она сама полагала в силу тонкости душевной организации. Натура трепетная и возвышенная — пан Ошуйский однажды имел неосторожность с сим утверждением не согласиться, за что и был жестоко бит свежим выпуском «Охальника» — приходила в волнение от всяких мелочей, будь то сплетни, неудачно выбранное платье или вот перемена погоды.

— Мне дурно, — возвестила панна Ошуйская, манерно вытягиваясь на софе. И ручку за голову запрокинула, как сие в журнале дамском советовали, дабы поза не выглядела застывшею, но обрела драму.

Драму пан Ошуйский не оценил.

Газетку свою найскучнейшего складу — что может быть интересного в «Сельскохозяйственном вестнике» — припустил и осведомился:

— За доктором послать?

— Ах… что он может…

…доктора панна Ошуйская тоже недолюбливала за душевную черствость и подслушанный некогда разговор, в коим сей, с позволения сказать, специалист настоятельно советовал пану Ошуйскому не маяться глупостями и не отнимать время у людей занятых, но купить хорошее успокоительное.

А еще лучше найти для супруги дело.

Пусть тоже занятою будет.

Дело у панны Ошуйской и без того имелось — она собирала бутылочки от духов. И может, кто-нибудь — человек, несомненно, черствый, как муж, — сочтет это дело глупостью, но разве может быть иное, более подходящее для благородной дамы занятие?

Вторым увлечением, которое супруг вовсе уж не одобрял, был «Охальник».

Там-то, по твердому убеждению панны Ошуйской, писали правду и одну лишь правду, тогда как прочие газеты, притворяясь серьезными, скрывали от простого народа истинное положение дел. Да и писали-то презабавно, с немалою душой. И раз так, чего уж кривиться?

А вестники всякие…

Они для людей зачерствелых. Прагматичных.

— Душа болит, — ручка затекла, и панна Ошуйская поменяла левую на правую. Поерзала, укладываясь с большим изяществом. И кликнула горничную. — Брунька, неси компрессу…

Компрессы с ароматическим уксусом должны были свидетельствовать о глубоком страдании, но муж, сволочь этакая, вместо того, чтобы газетенку свою отбросить и пасть на колени пред супругою, взять трепещущую длань его в свои руки и голосом, срывающимся от волнения, говорить всякие славные слова, лишь выше газетенку поднял.

— Брунька! — крик панны Ошуйской разнесся по дому. — Поди прочь…

И девка убралась.

Она, за пять лет службы, попривыкла к капризам боярыни и относилась к ним с воистину философским спокойствием. Благо, пан Ошуйский сие ценил и платил соответственно. Немного полежав, панна Ошуйская все ж изволила подняться: позы изящественные требовали, как выяснилось, немалого телесного напряжения. Оглядевшись — в гостиной было тепло и уютно — она нашла новый повод для волнения. Кот, некогда подаренный ею подругой как породистый, но выросший самым обыкновенным, разве что необыкновенных размеров, вновь куда-то подевался. Будучи скотиною на редкость ленивой, меланхоличного складу характеру — что весьма роднило его с паном Ошуйским — кот холодные дни предпочитал проводить у камина. А ныне бархатная подушечка, на которой он леживал с видом, преисполненным презрения к прочим обитателям дома, была пуста.

— Барсик, — ласково позвала панна Ошуйская, чувствуя в душе зарождающуюся тревогу. — Кис-кис…

На «кис-кис», следовало заметить, Барсик отзывался крайне редко и неохотно.

— Барсик… дорогой, не видел Барсика?

— Нет, — откликнулся ее супруг, не соизволивши оторваться от газеты.

— Он пропал, — плаксиво заметила панна Ошуйская, ибо тревога в душе разрасталась и разрасталась, грозя обернуться ночными волнениями и бездной страданий, в которую панна Ошуйская, говоря по правде, нырнула б с немалым наслаждением.

— Барсик, рыбки хочешь? — спросила панна Ошуйская.

Тишина.

А ведь рыбки Барсик хотел всегда. И со всею широтой дворовой натуры своей изысканной форели предпочитал он обыкновенную кильку, за которой кухарку отправляли отдельно.

— Рыбка… — панна Ошуйская вздохнула и вовсе поднялась. Вновь ручку взметнула, прижала холодную длань ко мраморному лбу, показывая слабость свою — а ну как именно в сей момент лишится чувств? — но галантного кавалера, готового подхватить ее не наблюдалось, да и Барсик, скотина хвостатая, не спешил объявиться.

И панна Ошуйская ручку убрала.

— А если он потерялся? — жалобно поинтересовалась она. Бездна страданий подбиралась ближе и ближе.

— Найдется, — муженек — вот как ее угораздило выйти замуж за человека, столь ничтожно безучастного? — газетку сложил. — Всегда возвращается…

Это было правдой.

Барсику и прежде случалось исчезать из дому на день-другой, а то и на неделю, но в марте, в самую горячую кошачью пору. И возвращался он исхудавший, ободранный, обзаведшийся, что блохами, что шрамами, но всегда предовольный. И супруг, беря это недосущество — панна Ошуйская прикасаться к оному брезговала — чесал его за ухом, приговаривая:

— Хоть кто-то из нас свободы глотнул…

И оба тогда ухмылялись, будто бы ведома им была одна на двоих тайна.

— Сейчас не март, — панна Ошуйская решительно направилась к балконной двери.

— Сдует, — пан Ошуйский сказал сие спокойно. — С кашлем сляжешь. И с соплями.

Вот же… он нарочно.

Насморк, говоря по правде, страшил панну Ошуйскую больше чумы, холеры и цинги вместе взятых, должно быть оттого, что сии болезни ей взаправду не страшили, а вот насморк… от насморка нос распухал, глаза заплывали и вообще панна Ошуйская вся отекала, приобретая вид престрашный. И еще сопли…

Она остановилась и крикнула:

— Баська!

Треклятая девка не спешила объявится. А меж тем за окном плясал снег. И если Барсик там… воображение представило его, бедного и потерянного, дрожащего от холода, исхудавшего. Разум попытался донести до панны Ошуйской, что исхудать за прошедшие часа полтора у Барсика вряд ли выйдет, но довод сей был решительно отринут.

Кота следовало спасти.

Немедля.

— Баська! — возопила панна Ошуйская, и хрустальная люстра зазвенела. — От же… уволю!

Это было пустою угрозой, ибо к Баське, как и к Барсику, панна Ошуйская привыкла, находя в процессе воспитания горничной до идеальной странное мучительное даже удовольствие.

Баська не отзывалась.

И на звон колокольчика не спешила явиться.

И вовсе…

Панна Ошуйская накинула на плечи летящую шаль с кистями, обошедшуюся пану Ошуйскому в полторы сотни злотней, а ей — в полторы недели глубокой печали. И слезы, опять же… слез супруг не выносил, разом добрея. Но к этому аргументу панна Ошуйская старалась не прибегать слишком уж часто.

Шаль была легкою.

И теплой.

И главное, что весьма шла к образу дамы утонченной, обладающей немалым вкусом и осведомленной в последних тенденциях мод-с.

А зима пришла нежданно… ветер шевельнул кисти… и пронизал легчайшую шерсть, будто и не шерсть вовсе… пора, похоже, доставать платья… или лучше новые пошить? То, купленное прошлою зимою, в крупную клетку, будет, пожалуй, хорошо… если еще кружевом освежить…

…для бархату завтра самая она погода…

…цвета «марсала», про который ноне писали, будто бы он — самый модный в сезоне… и сочетать его надобно с цветом «ружъ».

…супруг вновь кривится станет, но для болеющей… пусть и насморком. Панна Ошуйская мигом оценила перспективу: новое платье, в полоску, или неделя-полторы насморку… оценила и решительно распахнула шаль навстречу ветру.

— Барсик! — крикнула она, не особо надеясь на ответ.

Этот кот, вновь же в молчаливой солидарности с супругом пребывая, не изволил ценить, что для него делала панна Ошуйская. Он милостиво принимал подношения, будь то паштет из гусиной печенки или же та самая рыба, иногда снисходил до того, чтобы потереться о хозяйкину руку головой, порой устраивался в ногах панны Ошуйской, зарываясь в ту самую дорогую шаль, но отзываться… нет, не собака.

— Левретку заведу, — пообещала себе панна Ошуйская. — Махонькую. Ласковую.

— Барсик! — вновь же позвала она.

А похолодало изрядно. И город стал темен. Неуютен. То ли дело Познаньск родной, в котором даже ночью жизнь бурлит, а тут… балы и те лишь до полуночи, хотя всякому здравому человеку ведомо, что после полуночи аккурат и начинается празднество… а здесь… сонное царство.

— Барсик! — панна Ошуйская позволила себе добавить кое-что, даме благородной не полагающееся, зато от чистого сердца идущее.

И прищурилась.

Показалось, что-то мелькнуло под самым балконом… мелькнуло и замерло.

Барсик?

Или… конечно, это соседский кот, редкостный поганец угольно-черной масти и разбойного характеру, который завел за обыкновение в сад захаживать явно с недобрыми намерениями. А в марте и вовсе на беззащитного Барсика напасть изволил прековарным образом.

— Ну я тебе, — пробормотала панна Ошуйская и огляделась.

На балкончике было пустовато, разве что…

Мраморная цветочница, приобретенная в минуту душевной слабости и желания заняться цветоводством, была тяжела. И в иной день панна Ошуйская, верно, с места бы эту цветочницу не сдвинула, но близость врага, угрожавшего благополучию бедного Барсика, наполнила хрупкое тело панны невиданною силой. Воды в цветочнице набралось до краев — дожди шли — и часть пролилась, что на шаль, что на платье… пожалуй, насморком одним не обойтись.

Но ныне панна Ошуйская готова была и не на такие жертвы.

Черный злыдень, принявший обличье кота, принадлежал не кому-нибудь там, но панне Витковской, коия в прежние далекие времена значилась дамою сердца пана Ошуйского. Он ей едва предложение не сделал, но вовремя опомнился и из двух дам, к которым был неравнодушен, выбрал правильную.

Само собою, панна Витковская с этим поражением не смирилась.

И подло вышла замуж за коллежского советника, который ко всем чинам и иным достоинствам, включавшим и густую шевелюру, обладал немалым состоянием. И состояние это позволяло панне Витковской делать вид, будто бы именно она на этой улочке первая модница.

…в памяти панны Ошуйской живо всплыла соломенная шляпка с фруктами и бантами, которая должна была достаться именно ей, но куплена была панной Витковской, и после выгуливалась ежедневно, видать, нарочно, дабы позлить давнюю соперницу.

…и юбка из атласу с бантами и лентами.

…и блузон белоснежный, с отделкой лиловою…

…и многие другие вещи и вещицы, да и не только они. Кота панна Витковска завела тоже неспроста, а исключительно желая досадить старой неприятельнице. И откармливала его отборною печенкой, чтобы вымахало это чудовище…

Нет, Барсика своего панна Ошуйская на растерзание чужой твари не отдаст. И с кряхтением подтащивши мраморную цветочницу к краю балкона, она ласково так позвала:

— Кис-кис-кис…

А след сказать, что дом ее поставлен был весьма неудачно. Сама панна Ошуйская никогда бы не купила такой, но вот супруг ее проявил редкостную недальновидность, появившись на свет в особняке, окна которого выходили прямо-таки на улицу, и в упрямстве своем с родовым гнездом расставаться не желал. Будь он помягче, посообразительней, панна Ошуйская давно приобрела бы дом, ее достойный. С мраморными колоннами и парадною лестницей, тоже мраморной, а не из постаревшего дуба. А главное, с оградой высокой и густой, чтобы всякие тут не лазили. А меж домом и оградой вытянулась бы аллея. Кленов. Или каштанов. Или еще каких дерев, главное, чтобы модных. И уж точно тогда не беспокоил бы ея тонкую натуру свет фонарей, пробиваясь сквозь кружевные занавеси…

— Кис…

Панна Ошуйская замерла.

Нет, не кот это шевелился… пусть и зрение у нее всегда было слабовато, а носить очки не позволяла гордость, однако спутать кота и двух личностей преподозрительного толку, остановившихся аккурат под балкончиком, она не могла.

…воры.

…или бандиты.

…или иной какой сброд… руки похолодели. Может, от страху, а может, от того, что и цветочница была не горячею. И надо было бы кликнуть супруга, но что-то мешало панне Ошуйской поступить разумно. Быть может, разгоряченная близкой местью, она не способна была теперь просто взять от отступиться.

Она перегнулась и тихо так позвала:

— Кис-кис-кис…

Сердце колотилось.

В руках появилась непонятная слабость, которую панна Ошуйская все ж преодолела.

…ах, вот придут их убивать — а для чего ж еще дом приглядели, кроме как для ограбления, а коль хозяева всегда при доме, то и убьют их — а супруг драгоценный так и будет с газетенкою своею сидеть… и чем он жену, женщину хрупкую и нежную, защитит от поругания?

«Сельскохозяйственным вестником»?

Собственная судьба вдруг предстала панне Ошуйской со всей возможной ясностью.

…вот она просыпается средь ночи от тихого шума…

…вот уже рвется из жестоких рук, и трещит любимая ночная рубашка… или не любимая? Все ж таки люди грабить придут, неудобственно будет предстать пред ними в старой и слегка выцветшей рубашке из мягкое фланели. Надобно атласную приодеть будет, с бантами, а то после говорить станут про панну Ошуйскую всякое… а ей того надобно? Нет, ей того не надобно.

…она увидела себя, растоптанную, но несломленную.

…мертвую.

…и лежащую в гробу в белых розах…

Нет уж, розы она терпеть не могла, и мысль о том, что их всенепременно в гроб запихнут, а еще будут сплетничать о ней, невинной жертве, и быть может, говорить, что сама виновата, придала сил.

— Вот вам! — панна Ошуйская решительно перевернула цветочницу.

И не удивилась, когда та выскользнула из рук…

— Твою ж…

Голос, донесшийся снизу, был хрипловат и, несомненно, ужасен, ибо у ужасных людей могли быть только ужасные голоса, но то, что произошло потом…

…панна Ошуйская позже клялась, что не придумала и не примерещилось ей подобное, что видела она, как темная зловещего вида фигура вдруг вспыхнула белым пламенем. А в следующее мгновенье человек, если тот, кто стоял под балкончиком ее, был человеком, превратился в огроменного нетопыря.

Прежде чем лишиться чувств, панна Ошуйская сумела разглядеть и кривые рога алого колеру. И светящиеся очи, взгляд которых проникал в самую душу. И бледную когтистую длань, протянувшуюся к ней…

— Изыди! — прошептала панна Ошуйская, прежде чем лишиться чувств…

Глава 14

О женихах и знакомствах

Чему бы грабли не учили, а сердце верит в чудеса.

Вывод, сделанный панной Сиульской после пятого неудачного замужества.

Панна Гуржакова к делу встречи с женихом подошла со всею серьезностью. Во-первых, грядущая охота — а говоря по правде, панна Гуржакова никогда не отказывала себе в удовольствии пострелять, будь то женихов будь то вальдшнепов — избавила ее от меланхолии. Во-вторых, упрямство Гражины, заявившей, что никуда-то она не поедет, заставило собраться с силами.

— Матери перечишь? — обманчиво ласковым голосом поинтересовалась панна Гуржакова.

— Не поеду, — Гражина опустила очи долу.

Она так и не решилась добавить капель в еду. Собиралась. Честное слово, собиралась… но всякий раз отступала: сомнения ее одолевали. Все ж таки родная мать… нет, не то, чтобы Гражина боялась отравить. Он не обманул бы…

Конечно, нет…

Просто успокоительное.

— Дура, — панна Гуржакова ухватила дочь за косу. — От счастья не убежишь!

Ну, это она произнесла несколько неуверенно: все ж счастье — вещь такая… да и разбирали ее сомнения. Надобно на жениха этого сперва самой глянуть, а там уже, решивши, что и к чему, за Гражинку взяться.

Коль сочтет панна Гуржакова, что Вильгельм этот или как там его, годный человек, тогда и…

…а если нет?

…может, взаправду в Познаньск податься? Столица, чай, не глухомань. А что Белялинска своих не везет, так у ней товар порченный и бесприданницы. Бесприданницы в столицах без надобности, а вот коль есть у девицы за душой помимо красоты и характеру приятственного сумма кругленькая, то и женихи сыщутся, сами прибегут.

И князь не надобен.

Может…

Нет, эту мысль панна Гуржакова отмела пререшительно. На жениха она глянет… вдруг да и вправду хорош.

…пан Вильгельм Козульский был и вправду молод. Слишком уж молод. Даже можно сказать — молод безобразно. На портрете-то он постарше выглядел, а тут… панна Гуржакова с немалым сомнением разглядывала человека, главною чертою которого была какая-то младенческая пухловатость.

И где, простите, восхитивший ее твердый подбородок?

Решительная линия губ?

Брови, которые следовало бы грозно хмурить? А у пана Козульского оные брови были приподняты в гримасе этакого удивления, будто бы он до сих пор не понимал, каким же пречудесным образом оказался в кофейне и вовсе в городе.

— Вилли — очень милый мальчик, — панна Белялинска, на сей раз явившаяся одна, без дочерей, щебетала без умолку. — Он рано осиротел…

…это хорошо, что осиротел. То есть, для него-то не очень, а вот для Гражинки — самое оно. С ее-то телячьим характером свекровь быстренько со свету сживет…

— …сам вынужден был вести семейные дела, и премного преуспел.

— Да, — промолвил Вильгельм баском и скромно потупился, ковырнул вилочкою кусок пирога. А вот ел он мало, словно бы нехотя, что было странновато, ибо пухлость его, небось, не от голоду появилась. С другой стороны, может, и хорошо?

Молодой.

Самостоятельный.

Поесть любит, и значит, не гулена… почему? А потому… и дома сидеть станет, есть кухаркины пироги с бланманжами, самое оно для Гражинки.

— У него две фабрики мыловаренные… заводик…

— Конопляные канаты делаем-с… для флоту…

Панна Гуржакова окончательно решилась: хороший жених. Небось, дурные с флотом работать не станут.

— Еще по малости… поместье родовое близ Познаньска… — соловьем заливалась панна Белялинска. — И два — за Краковелем…

— Там овец разводят тонкорунных. У меня и прядильни свои, и суконная мастерская. В том годе вареную шерсть делать начали, сиречь лодэн, — Вильгельм облизал ложечку. — Большой успех имела. Конечно, не аглицкая, но и наша качества преотменного…

Разговор свернул на ткани.

И в том пан Вильгельм проявил немалое знание, чем окончательно завоевал симпатии панны Гуржаковой. Из ресторации она направилась прямиком в модный салон панны Кружницкой, в котором — и исключительно в нем — одевались все местные дамы. Гражине следовало заказать новое платье для знакомства с женихом, который стараниями панны Белялинской — все ж было тут что-то не то — был весьма благорасположен к невесте. Да и сама панна Гуржакова, следует признать, преступно долго отказывала себе в малых жизненных радостях.

…в салоне было на редкость людно.

— …а после тьма сгустилась, — резковатый голос панны Ошуйской был знаком. — И небо заволокли тучи…

Кто-то из собравшихся дам охнул.

— …а тьму прорезал белый мертвенный свет… — панна Ошуйская сделала паузу. — Тогда-то увидела я его…

— Кого? — невежливо перебила панна Гуржакова, щупая отрез бархату. Ткань была качества сомнительного, но цвету удивительного — темно-зеленого с седой искрой. Гражинке, конечно, такой не пойдет, бледноватою она уродилась, да и не по чину девице в бархаты рядится. Но вот для самой панны Гуржаковой платье получилось бы изрядное.

Она почти увидела его.

С широкой юбкою, прямою, безо всяких украшений. С лифом строгим и двумя рядами махоньких пуговиц на нем, чтоб блестящих и безо всякого перламутру. Чистая бронза. Как на мундире покойного супруга, пусть примет Вотан душу мирную его.

На корсаже — опушка из лисицы.

Рукава… да, пусть новомодные, широкие и присобранные чуть выше локтя… и полосками того же лисьего меха отделанные.

Вырез квадратный.

…всенепременно надо будет заказать этакую прелесть…

— Летучую мышь! — с придыханием произнесла панна Ошуйская.

— Так вы летучего мыша напугались? — панна Гуржакова присмотрела атлас и для Гражинки. Плотный, колеру «пыльная роза» и с тиснением. Вытиснены были букетики тех самых роз, перевязанные лентами. Если кружавчиков добавить и погуще, глядишь, совсем хорошо выйдет. — Их надобно веником… ну или шваброй.

Панна Ошуйская лишь ручку вскинула ко лбу, видом своим давая понять, что ничего-то панна Гуржакова в мышах не понимает. И вовсе она есть натура черствая, пустая, не способная к тонким переживаниям.

Может, оно и правда…

С панной Ошуйской встречаться доводилось. А как иначе? Город, хоть и не совсем, чтобы захолустье, но невелик. И людей, в свет вхожих, в оном свете не так уж и много. Оттого и выходило, что все-то всех знали.

— А вообще, — ткань панна Гуржакова мяла и щупала с пристрастием. Не отпускало ее ощущение, что хозяйка салону изволила душой кривить, говоря, что будто бы закупает ткани первостатейные, те, которые в королевский дворец прямо идут. И ладно бы, леший с ним, с дворцом, но все ж тонковат был атлас. Да и тиснение просвечивало. — Вообще мышей бояться нечего. От них людям вреда нет никакого…

— Это вам так кажется, — процедила панна Ошуйская, снимая шляпку.

А вот шляпка была хороша.

Из темного фетру, с круглой тульей и узкими полями, с лентою гладкой атласной, и единственным украшением — брошь массивная малахитовая да два фазаньих перышка.

…к бархатному платью пошла бы.

— Это была не просто, как вы изволили выразиться, летучая мышь. Это был оборотень! — ее голос раздался в глухой тишине.

— Мышь-оборотень?

…а Гражинке лучше все ж не атлас, но шерсть. Вот шерстяные отрезы хороши. И цвет приятственный, бледно-черничный, поярче ружового, но не такой темный, чтоб девицу портить.

— Человек, — панна Ошуйская поджала губки. — Человек-летучая мышь!

Она с победным видом водрузила на голову шляпку из вареной шерсти. И пусть на болване та смотрелась интересно, но на голове панны Ошуйской всякий интерес повышел. Поля шляпки обвисли крылами той самой летучей мыши…

— Как романтично, — раздался тоненький голосок панны Дидюковой, особы томной, забавлявшейся кровопусканием и спиритизмом.

— Жутко, милочка, просто жутко, — панна Ошуйская повернулась пред зеркалом и скривилась. Верно. Оттенок малинового варенья ей вовсе не шел. — Это посланец Хельма… явился по мою душу…

— И где ж это вы так нагрешить успели? — панна Гуржакова уселась на козетку, положила на колени альбом с эскизами.

…если шерсть, то и фасону надо брать попроще.

— Я?!

— Вы, вы… за вами ж явились…

— Я… — панна Ошуйская застыла с приоткрытым ртом, отчего вид у ней был преглупый. — Я… не грешила…

О таком повороте она, признаться, и не задумывалась.

— А может… — панна Дидюкова прижала к груди отрез тончайшего крепа, расшитого серебряными маргаритками. — А может, он вовсе не посланец Хельма…

— А кто тогда? — хором поинтересовались панна Ошуйская и панна Гуржакова.

— Не знаю… может… может, он одинокая душа… — глаза панны Дидюковой заволокла пелена романтизма. — С юных лет отверженный… проклятый… обреченный жить в одиночестве, не знающий, кому доверить страшную тайну…

Она всхлипнула даже от жалости к неведомому человекомышу, но креп отложила в стороночку и потянула к себе полосатый батист. А и славная-то тканюшечка, даром, что тонковата на зиму… но полосочка беленькая, полосочка зелененькая. Если только блузон заказать. Блузон батистовый.

А юбка из шотландки.

В журнале панна Гуржакова этакую видела.

— И вот однажды узревши вас, — батист обтянул впалую грудь панны Дидюковой, которая, будто и не догадываясь о собственной костлявости, а может, почитая ее вовсе достоинством, носила наряды, оное достоинство подчеркивавшие. — Он осознал, что влюбился…

— От так, разок поглядевши?

На сей счет панна Гуржакова испытывала пресерьезные сомнения. И ухвативши за кусок полосатого полотна осторожненько потянула к себе. Ей батист нужней. Ей дочку замуж выдавать. А панна Дидюкова уже замужем. И вообще, на ее мослы что ни напяль, все торчать будут.

— Почему бы и нет… — несмотря на романтичный настрой, расставаться с полюбившимся отрезом панна Дидюкова не собиралась.

И дернула на себя.

Но панна Гуржакова не даром слыла женщиной во всех смыслах серьезною, а потому лишь покрепче сжала батист, который вдруг стал неимоверно ей нужен.

— А что, — панна Ошуйская спросила нервозно, — думаете, в меня нельзя влюбиться с первого взгляда?

— С первого, — решила быть доброй панн Гуржакова. — Можно.

И добавила чуть тише:

— Но потом бы он все одно пригляделся б…

К счастью, услышана она не была, ибо панна Дидюкова, вдохновленная поддержкой, продолжила:

— И вот он, несчастный влюбленный…

…тут панна Гуржакова искренне с нею согласилась, ибо человек, который влюблен был в панну Ошуйскую, вне всяких сомнений был несчастен. А то как иначе скажешь?

Сама панна Ошуйская росточку невысокого.

Волосики реденькие, даром, что она косы плетет, так все знают, что в эти косы она пряди накладные вплетает. Лучше уж честно, как иные, парики б носила. Личико тоненькое, носик востренький, губки гузкою куриной…

— …бродит ночами, не находя в себе сил признаться… вы, панна Гуржакова, мой батист пустите.

— Чего это ваш? — батист отпускать панна Гуржакова не собиралась. И не потому, что не могла бы отыскать иного, вона, тот, цвета давленой вишни, тоже хорош был, или еще морошковый, с перламутровой нитью, но просто терпеть не могла уступать кому-то. — Пока не куплен, он всехнешний. А вы не отвлекайтесь от великой любови. Бродит он, значится…

— Да, бродит! — взвизгнула панна Дидюкова, ткань дергая. А между прочим, батист — он к подобному обхождению не привычен. Затрещал… — Бродит и не знает, как признаться… ищет случая, чтобы узреть дорогую себе женщину хотя бы одним глазочком… да что же вы творите!

И отрез кинула.

— Чего я творю? — панна Гуржакова мигом сцапала освободившийся кусочек, притянула к себе и на руку накинула, вытянула, любуясь. — Ничего-то я не творю…

…нет, все ж морошковый лучше будет.

— А я его… — в глазах панны Ошуйской заблестели непролитые слезы. — Я его водою… облила…

Она прижала к щеке узенькую полоску кружева, но то было на редкость некрасиво, потому панна Гуржакова сразу решила и не трогать.

Пусть забирает.

— Водою — это зря… водою мужиков обливать если, то мигом разбегутся. Они ж вам, милочка, не коты…

— И крылья…

— И крылья тоже не коты, — глубокомысленно заметила панна Гуржакова спешно схвативши морошковый отрез. А заодно и васильковый, на который обратила свой взор панна Дидюкова.

Последний — исключительно из вредности.

Будут тут всякие панне Гуржаковой ткани из-под носу уводить.

Глава 15

О службах тайных

Она опасалась хранить тайны дома, а потому прятала их у подруг.

Из книги пана Бурлякова «Великолепная панночка или сто женских секретов», призванной открыть грубому мужскому взгляду некоторые особенности женского характеру.

Нольгри Ингварссон заявился в половине шестого. В дверь он не позвонил, но открыл собственным ключом, что неприятно поразило Катарину. Проснулась она, еще когда ключ упомянутый лишь повернулся в замке.

— Прошу меня простить. Не хотел привлекать внимания соседей, — Нольгри Ингварссон поклонился и протянул растрепанной Катарине позолоченную коробку из «Ромашки». — Курабье. Ваше любимое…

— И это знаете?

Курабье расхотелось.

И вообще… появилось вдруг желание подать в отставку. И уехать… а просто уехать… куда-нибудь в глушь, где заняться делом… не важно, учительницею стать или парикмахером, или вот в кондитерскую пойти, хорошая, должно быть работа, всегда при курабье.

Она запахнула полы халата.

И вспомнила, что готовить толком не умеет. И что там, с курабье, если она не способна испечь даже пирога.

— И это знаем, — согласился Нольгри Ингварссон с усмешкой. — И еще знаем, что вчера вы вернулись не в лучшем расположении духа. И что беседу имели перед этим с вашим женихом… полагаю, ныне бывшим?

Интересно, а это уж откуда…

И нет, Катарина не желает знать. У нее и сегодня день насыщенный.

— Он был крайне недоволен нашим решением, — Нольгри Ингварссон устроился на кухоньке, заняв то самое место, которое предпочитал Хелег — лицом к двери. — И всячески пытался отговорить. Его можно понять. Все-таки ревность порой толкает на поступки в высшей степени неразумные, скажем так…

Чайник.

Кружка.

Сугубо из врожденного упрямства Катарина не собиралась притворяться воспитанною хозяйкой. Хватит с нее незваных гостей. И разговоров душеспасительных, после которых в голове туман.

— Полагаете, я на вас воздействие оказывал? Нет… если бы оказал…

Вдруг на кухне стало темно.

Жарко.

И жар этот поднимался откуда-то изнутри. Катарина поняла, что еще немного и она вспыхнет. И кажется, сгорит дотла, а может и горсточки пепла не останется. Воздух закончился.

И…

И все стало прежним. Только Катарина осознавала себя словно со стороны. Вот она, растрепанная со сна, в старом байковом халате поверх ночной рубашки, стоит, опирается рукой на стол. Во второй — пустая чашка. И рука эта, скрюченная, прижимает чашку к животу.

Вот гость ее, откинулся, уперся затылком в стену, голову запрокинул, зажимает нос, из которого будто толстая красная нить торчит. Не нить — кровь…

— Простите, — чей это голос был, Катарина не поняла.

— Это вы меня простите… дурака… решил удаль показать… позабыл, грешным делом, что у вас латентный дар… будет наука, будет… — он вдруг захихикал и пальцем погрозил Катарине. — От закончится все, точно в наше ведомство переведу… толковая и с даром, а жених ваш… заиграется он… заиграется…

— Его видели с потерпевшими, — Катарина все ж присела. Есть не хотелось. Пить не хотелось.

Хотелось вернуться под одеяло и накрыться с головой.

— Кто?

— Моя соседка. Нинок… простите, фамилию не знаю.

— Портаргуева, — любезно подсказал Нольгри Ингварссон и платочек достал, приложил к носу. — Знаем-с, знаем… но не стоит верить ее словам. Крайне взбалмошная, ненадежного свойства особа. И да, по нашему ведомству числится. Очень любит писать доносы на коллег.

Почему-то Катарина совершенно не удивилась.

— А вы?

— А что мы? — Нольгри Ингварссон шмыгнул носом. — Проклятье… старею… раньше, если и шла, то недолго… мы не особо радуемся. Нет, не подумайте дурно, работаем… работа — она работа есть, сами понимаете. Приходится проверять… если бы вы знали, какое количество народу наивно надеется устранить, так сказать, конкурентов нашими руками.

Катарина хмыкнула.

— Вот взять хотя бы вашу соседку. Больше полутора сотен доносов за последние три года. Две трети — на коллег… воровство, взяточничество, противоправные разговоры. Последняя треть — соседи или несчастные, которым случилось быть более успешными, чем сама госпожа Портаргуева. При том правды в тех доносах мало… есть, конечно, но извращенная, преобразованная… а ведь каждый приходится проверять. Писать объяснительную… и теперь представьте, сколько сил и ресурсов на это уходит! А ведь она такая не одна, да…

Нольгри Ингварссон замолчал и переложил платочек в другую руку.

Вздохнул.

— Я не сомневаюсь, что она рассказала нечто весьма занимательное… но сколько в том истины? Подумайте… что ей от вас понадобилось? Хотя… сам догадаюсь. Вы получили возможность побывать на той стороне, а госпожа Портаргуева давно и с удовольствием приторговывает контрабандой.

— Вы знаете?

Да, глупо удивляться.

Тогда почему… наверное, потому что выгодно держать Нинок со всеми ее доносами, с завистью и ворохом мелких прегрешений, наблюдая ее глазами, благо, глаза эти всегда видят грязь в других, за жизнью театра.

И не только театра.

Кому пойдут шелковые чулочки и крема?

…Нинок составит список, а через список этот…

— Вижу, вы сами сообразили. Да, методы у нас не самые, скажем, приятные, но согласитесь, нельзя грузить уголь и не запачкать рук.

— Значит, она лжет?

— Вы хотите, чтобы я вас успокоил? Увы, сказать о том, лжет ли Нинок со всей определенностью я не способен. И вы. Однако с большой долей вероятности… подумайте, она не поленилась составить докладную на сменщицу, которая вынесла банку икры, и молчала о деле куда более серьезном? Почему? Страх? Сперва — да, но подобные ей люди не способны бояться долго. Несмотря ни на что, они полагают себя самыми умными, самыми успешными… нет, она не стала бы молчать. А тут… ей нужна от вас услуга. Деньги вас не заинтересовали. Остается что? Информация. Она знает о том, кто вы. И о том, чем занимаетесь. В театральной среде ходят самые удивительные слухи. Добавим газеты и вашу ссору с женихом. И толику сообразительности. Она ведь не сказала вам ничего конкретно?

Катарина вынуждена была признать, что он прав.

— Вот видите, — Нольгри Ингварссон развел руками. — И поверьте, даже если вы привезете ей половину складских запасов Познаньска, вы не добьетесь от нее ничего конкретного. Она будет сочинять, но осторожно так, напуская туману, и требовать еще…

И в этом вновь же была толика здравого смысла.

— Но если остались сомнения, то я проверю, — Нольгри Ингварссон указал на стул. — Возможно, девушки проходили по отделу вашего… жениха.

Он сделал весьма выразительную паузу, и Катарина сдержанно произнесла:

— Бывшего.

— Отлично, — Нольгри Ингварссон не скрывал своей радости. — Просто замечательно…

И вот это настораживало.

— Не хотелось бы, — счел возможным пояснить дознаватель, — чтобы он увлек за собой такую здравомыслящую особу… здравомыслящие особы, уж позвольте пояснить, всегда представляли собой немалую ценность…

— Куда увлек?

— В бездну… в Хельмову, уж простите за богохульство, бездну. Он вам говорил о грядущих переменах? Несомненно. И пытался убедить, что перемены эти свершаться, дабы открыть дорогу молодым и рьяным, а заодно уж бестолковым в своем рвении… нет, они ошибаются. Все ошибаются. И вы мне поможете это доказать. Не так ли?

Прозвучало так ласково, что Катарина сочла нужным согласится. Пожалуй, согласие ее прозвучало даже излишне поспешно, но…

— Чудесно, просто чудесно, — Нольгри Ингварссон потер руки. — А теперь перейдем к делу… как вам показался князь?

…утро выдалось морозным.

Ах, хорошо…

Белое кружево, которое к полудню истает, затянуло стекла, расползлось по подоконниках, стыдливо прикрывая черноту их. И стоило потянуть за раму, та распахнулась с готовностью, будто только и ждала случая. В лицо пахнуло свежестью, стирая остатки муторного сна.

И вправду хорошо.

Отлично даже.

Пахло кофеем, значится, панна Гжижмовска проснулась уже и хлопочет, звенит медью джезв, коих у ней на кухне с полдюжины, выбирая меж них единственную правильную, годную для нынешнего дня. И выбравши, наполнивши ключевою водой, поставит ее на сковороду с меленьким песочком, чтобы медленно, степенно набиралась она жару. Сама же возьмется за мельничку.

Кофий у ней получался горячий.

Тягучий.

Способный и покойника поднять.

О покойниках этим утром думалось как-то на редкость спокойно, даже с радостью. И Себастьян прекрасно осознавал: причины этой радости вовсе не в покойниках, но в том, что хотя бы на малый срок, а сбежит он от нудной кабинетной работы.

Он позволил себе несколько мгновений отдыха, просто стоя и разглядывая город, подернутый сонной дымкою. И сизая, несла она в себе легчайший дух тлена, сказывалась близость проклятых земель.

Петухи молчали.

И собаки.

Скоро, скоро загрохочут по мостовой колеса, выйдут дворники на парад свой, метлы заскребут о камень, очищая не только от мелкого сора, за день предыдущий скопившегося, но и от белого этого пуха, преддверия зимы…

…а все ж таки любопытственно будет узнать, куда влез Антипка.

…и Себастьян роздал задания, но…

…акторы местные жирком заросли, в петухах вон и в тех задору больше, а эти… привыкли, что тихо, ленно… и ладно, если выйдет узнать, где Антипка остановился, но ведь и того, мыслится, не найдут.

Он спустился в столовую.

И панна Гжижмовска, окинувши придирчивым взглядом, сказала:

— От хорош, как гусь на Зимний день. Только яблоку в клюв запихать осталось. И петрушки…

Уточнять, куда гусю оному традиционно петрушку пихали, к счастью, она не стала. Но подала завтрак: яичницу-глазунью да тонюсенькие копченые колбаски, острые до слез, а к ним — маринованные огурчики, да рубленную крупно капусту, да хлеб черный, ноздреватый…

— Твоя вчерась заявилась.

— Которая? — Себастьян осознал, что голоден: пахли колбаски одуряюще.

— А что, уже несколько? — панна Гжижмовска, запахнувши полы халатику своего, перетянулась поясочком да устроилась напротив.

С трубкою.

И с кофием.

Кофий она пила из махонькой чашечки, а значится, в настроении была меланхоличном, но скорее благостно-меланхоличном.

— Актерка… актерствовать желала, требовала, чтоб я ее в покои твои пустила. Я ее погнала… будут мне тут всякие заявляться… и тебя погоню, коль не укоротишь. А то ишь… кошелкою обзывалась, — пожаловалась панна Гжижмовска.

Сидеть с ней на кухне было уютно.

Гудел огонь в плите.

Грелась кастрюлька с опаленным боком. Булькало в ней варево неизвестное, время от времени крышку тревожила и та приподнималась, звякала. Дрова горочкой. Буфет старый, если не сказать, древний. И полки. И медные половники на них, от махонького до огромного, которым по лету вареньице мешают…

— Ты-то ешь, а не спи… — панна Гжижмовска вытащила из рукава косточку на веревке. — На от. Надень. В Хольме пригодится… и если выйдет нужда, запомни адресок. Обратишься. Косточку ему передашь. Коль живой — поможет…

…утро выдалось морозным.

Ольгерда морозов на дух не выносила. Казалось, холод проникает сквозь стены и бархатные плотные занавеси, змеею проползает под коврами, чтобы взобраться по льняным простыням да под пуховое одеяло.

Мерзли ноги.

И руки.

И нос.

И вся-то она сразу становилась слабая, беспомощная.

— Проснись и пой, сестрица, — дорогой ненавистный братец содрал одеяло, и холод тотчас окутал бледное тело. Ему, холоду, шелковая пижама не была преградой. — Этак ты все проспишь.

Братец, чтоб его Хельм прибрал, выглядел бодрым.

Нервоватым.

Значится, вновь играл и, думать нечего, проигрался. И теперь пришел… зачем? Понятное дело…

— Где? — спросил он, устраиваясь за туалетным столиком.

Поднял пудренницу. Повертел. Заглянул. На место поставил. Сунул нос в коробку с пуховкой. Скривился. Он переставлял склянки, не забывая каждую понюхать. И мрачнел, наливаясь грозною яростью.

Ольгерда закрыла глаза. Холод делал ее слабой. Или не холод, а этот человек, с которым она по неведомой прихоти оказалась связана узами родства.

— Ты купила? — ему надоело искать и злость требовала выхода, причем немедля, а потому склянка с духами — «Амуръ», три злотня за флакон — полетела в угол.

— Купила, — Ольгерда все ж села.

Сняла сеточку для волос. Пробежалась пальчиками по лицу, к которому, казалось, приросла маска для сна. Сняла. Потрогала веки: крем впитался хорошо.

— Где? — он подскочил и, не способный ждать, схватил Ольгерду за плечо. Сжал пальцы, наклонился, вперившись взглядом в ее лицо, выискивая в нем призрак боли. А боль, летом нетерпимая, зимою же приносила странное удовлетворение.

— Поищи…

— Я тебя…

Его руки сомкнулись на горле, нежно, играючи… как же быстро менялось настроение. Губы коснулись губ. И Ольгерда тихо засмеялась: это ли не счастье.

— Ты опять… — он отстранился с обидой. — Ты издеваешься?

— Нет, — она вытащила из-под подушки махонькую табакерку. — Возьми… не переусердствуй… ты знаешь, что губишь себя?

Она смотрела, как братец дрожащими пальцами пытается открыть крышку.

Тугую.

Она нарочно выбрала табакерку с самой тугой крышкой. Он злился. И сгорал от нетерпения. И был так упоительно беспомощен…

— Дай, — она с легкостью отвернула крышку. — Только немного… ты мне нужен в здравом уме…

…в здравом уме он никогда не был. Избалованный, заняньканный мальчишка… тетушка так над ним тряслась… и до сих пор трясется, уверенная, что дитятко ее — совершенство.

Ага…

…ей было пятнадцать, когда это совершенство в спальню приперлось и вовсе не для того, чтоб сказку на ночь прочесть. И плевать ему было, что Ольгерда юна…

Он едва не рассыпал серый порошок, который взял не щепотью, но костяною полой трубочкой. Эстет… вдохнул. Упал. И по лицу расплылась счастливая улыбка.

Ольгерда поднялась-таки и накинула пеньюар. Шелковый. Скользкий и холодный.

Может, прикупить шерстяной? Толстенный и чтобы изнутри мягкий да теплый. А к нему — старушечьи тапки на завязках. И платок из собачей шерсти, вроде того, которым тетка спину перевязывает. И в пледы закрутившись, у камина устроится да и просидеть всю зиму в коконе.

Чушь.

Она глянула на себя в зеркале.

И свет включила.

И снова глянула, придирчивым взглядом отмечая морщинки — никуда-то не делись, и кожу губ побелевшую, высохшую. Волос седой в гриве, уже третий за эту неделю.

— Ты должен мне помочь, — волос она захватила щипчиками и выдернула, с наслаждением перенеся короткую такую боль.

Братец молчал. Нет, он был в сознании. Все же доза, полученная им, была слишком мала, чтобы полностью уйти в страну грез.

— Достать одно средство, — ах, куда подевался естественный бархат щек… а ведь недавно, совсем недавно Ольгерде не было нужды втирать в кожу жирные крема, пользоваться масками и сетками, укутывать шею особым шарфом, который должен был бы эту шею избавить от морщин и второго подбородка. Вот он, уже наметился, предатель.

— Для тебя, дорогая, что угодно, — братец похлопал по постели. — Ты мне, а я тебе… выгодно?

— Сколько?

— Полторы сотни…

— Ты с ума сошел! У меня столько нет!

Надобно искать другого посредника. Полторы сотни… это ведь… это почти месячный ангажемент! А ведь поговаривают, что ангажемент могут отдать рыжей стервочке, которая с Куршавиным спуталась. Будто бы у нее талант… оно понятно, в каком месте этот талант…

…и знать бы, театральные профурсетки просто так языками чешут или и вправду…

…или лучше не знать?

…с театром надобно заканчивать, ибо ничто не может длиться вечно, и лучше уж уйти в зените славы, чем доживать свой век жалкою старухой на случайных ролях. Нет, такого Ольгерда не допустит.

— У тебя нет. У любовничка есть. Попроси, — братец расстегивал пуговицы. Медленно. После порошка наступало расслабление, когда движение, почти любое, требовало немалых сил.

— Если ты о князе, то мы расстались…

— У другого попроси…

— Другого пока нет.

— Даже так? — он рассмеялся. — Что-то прежде я такого не припомню… стареешь, сестрица?

— Старею, — Ольгерда открыла баночку и, зачерпнув зеленоватую жижу, принялась втирать ее в щеки. От жижи воняло тиной. — Мне нужен муж. Хороший. Состоятельный муж. Такой, который…

— …смог бы нас содержать?

Грязный сюртук полетел на пол, а следом отправился и жилет.

— Именно.

…только не их, но Ольгерду. Ничто не может длиться вечно, и эту порочную надоевшую связь стоило бы разорвать… стоило… и она разорвет.

Немного позже.

— Есть один купец, — она забралась в постель, позволив себя обнять. — Очень состоятельный, только…

Ольгерда с неудовольствием вспомнила вчерашний ужин, закончившийся так глупо, в мертвецкой. И ведь сама виновата. Если бы не ее желание… что?

Заставить князя ревновать?

Показать, что и без его внимания она не пропадет?

Главное, она сама потянула Порфирия Витюльдовича за Себастьянов стол, сама… и с этой хольмкою… надо сказать, выставила не в лучшем свете… ей бы ангела играть, а она…

Поздно сожалеть о сделанном.

Или не сделанном.

— Неа, — братец провел пальцем по тонкой шее Ольгерды. — Нам купец не нужен… нам нужен князь.

— Он же по сравнению с Порфирием нищий!

Почти правда.

…Порфирий после мертвецкой расклеился. Все причитал, что за сестрицею не доглядел. А Ольгерда с трудом сдерживалась, чтобы не перебить эти пьяные слезы холодным:

— Сама виновата.

А разве не так?

Конечно, сама… жила в тепле и сытости. Небось, ни в чем отказу не знала, вот и вздумала дурить. Это только те на волю хотят, кого эта самая воля не опалила.

— Не важно, дорогая, — братец намотал волосы на кулак и дернул так, что голова Ольгерды запрокинулась. — Тебе что было сказано? Держишься рядом. Ведешь себя хорошо. А ты дурить вздумала?

Он ударил.

Он бил осторожно. Всегда осторожно, не оставляя следов на лице, которое для него, ублюдка, было лишь товаром. Но от этого удары не становились менее безболезненны.

— Завтра, — он позволил Ольгерде отдышаться. И волосы с руки стряхнул с немалой брезгливостью. — Ты найдешь способ с ним помириться. Слышишь?

Она кивнула.

И решила про себя, что убьет эту скотину. На самом деле это Ольгерда решила уже давно, но теперь решение окрепло. В конце концов, кто о сироте позаботится, как не она сама.

— Зачем тебе…

— Не твоего ума дело, потаскушка… работай…

…и смерть его будет медленной. Если повезет.

На границе тучи шли цугом. Вытянулись с востока на запад, отяжелевшие, полные рыхлого снега, который ляжет на поля и веси легким покрывалом. Сперва нарядным, но через пару часов лягут поверх белизны первые дорожки следов. А там и само покрывало исчезнет, смешавшись с землею, превращая ее в черную жижу…

Но пока…

Пахнуло ледяным ветром.

И печальный пограничник вытер нос рукавом. Покосился на князя, словно вспомнивши, что здесь он. И отвернулся, застыл, обнявши ружьишко.

Простой.

Конопатый.

Вытряхни из казенной шинели да формы этой серой, приодень и выйдет обыкновенный познаньский недоросль, из тех, которых в любом городе полно.

А ветерок-то крепчает.

И конь хмурится.

Скотина бессловесная, а все понимает, что скоро буря придет, да не простая, с проклятых земель прикатится, и значит, будет всем весело, что демонам в Хельмовом болоте. И где, с позволения сказать, старший следователь? Или узнали, чего хотели, и на том плодотворному сотрудничеству конец пришел?

Автомобиль Себастьян увидел издалека.

Сперва — облачко сизой пыли, которое росло-росло да и выросло, выплюнувши серебристую искорку, в нынешних потемках яркую до рези в глазах. И часовой, очнувшись, вытянулся в струнку, всем видом своим демонстрируя грядущему начальству готовность до последней капли крови защищать землю родную от супостата.

Супостат, к слову, вел себя прилично.

С разговорами запрещенными не лез.

В королевство не переманивал.

Листовок за пазуху, как того опасался Гиршка, совать не пытался. И даже обидно стало. То ли знает супостат, что за листовку и обещание жизни сладкой Гиршку не купить, то ли достойным не считает. Вот бы сунулся он без паролю и бумаг, Гиршка б его подстрелил…

…героем бы стал.

…ордену получил.

Нехитрые эти мечты затуманили взор, и Гиршка почти пропустил момент, когда супостат вскочил вдруг в седло.

— Стой! Куды прешь?! — грозно насупил брови Гиршка.

А то даром что ль он это выражение лица тренировал? Перед зеркалом стареньким, потресканным вечерами, когда старшие товарищи ко сну отходили и Гиршкиных потуг видеть не могли. А то ишь, насмешничают.

— Туды пру, — ответил супостат. И жеребчика своего попридержал.

А то!

У Гиршки вон ружье всамделишнее.

И стрелять он обученный.

— Туды нельзя, — строго молвил Гиршка и губу отвесил, как то делал старшина, когда приказу давал. У старшины вид сразу делался страшен до того, что прям хоть под половицу ховайся. Но то ли Гиршке до старшины было далеко, то ли супостат попался с крепкою нервой, но усмехнулся только.

— А у меня документы есть. Разрешающие.

Оно-то верно.

И старшина самолично эти документы изучил, разве что на зуб не попробовал и то, видать, с того, что зуб этот третий день уж ныл, отчего сволочной характер старшины сделался и вовсе невыносимым. Но документы документами, а нельзя ж вот так взять и пустить заразу империализма на родную землю!

Зараза терпеливо ждала ответа.

А Гиршка думал.

Тяжко так думал.

Это у него всегда с трудом выходило.

— Ты это… того… не балуй.

— Не буду, — отвечала зараза и коня по шее похлопала. — А ты бы ружьишко попридержал, а то стрельнешь ненароком…

— Боишься?

— Боюсь, — супостат одарил Гиршку лучезарною улыбкой. — Еще как боюсь… мой наставник так говаривал. Бояться надо не лихих людей. У них свои законы. Они без причины не тронут. Бояться надобно дураков, потому как ни один умный человек не поймет, что у дурака в голове варится и до чего доварится…

Сказал и замолчал.

Отвернулся.

А Гиршка… Гиршка ружье перехватил… это что ж выходит, его дурнем обозвали? Или не обозвали? Познанец вроде бы как вовсе не про Гиршку говорил, а только все одно обидно…

…ничего, придет срок — сочтемся.

Может, Гиршка и не шибко умный, зато память у него хорошая.

Все припомнит.

— Прошу прощения, — Катарина вылезла из автомобиля. — Задержали… дела.

Она поморщилась.

И Себастьян даже посочувствовал. Слегка. Посочувствовал бы сильней, если б не настолько замерз. Хвост и тот будто бы инеем покрылся. А отмороженный хвост в жизненные Себастьяновы планы пока не входил.

— Особый отдел? — он похлопал руками по плечам. — Тоже отчеты требуют?

— И с вас? — она почему-то не удивилась.

— А то… что пишете?

Он спешился, ибо как-то неприлично было разговаривать с дамой, глядя на макушку этой дамы, пусть и прикрытую кожаною шляпкой. Или не шляпкой скорее, но шлемом цвета старой бронзы.

— Да так… — Катарина отмахнулась. — Пока писать и нечего…

Оба вздохнули.

— Коня тут оставите или как? — вежливо поинтересовалась она.

Жеребец нахмурился. Похоже перспектива провести день на заставе его нисколько не вдохновляла. Нахмурился и Гиршка, который к разговору этому прислушивался с немалым старанием, даже ухо лопоухое само оттопырилось пуще прежнего, не желая пропустить ни словечка.

А то вдруг да особист заявится какой.

Станет спрашивать, что, мол, слышал, а Гиршка ничего не слышал и тем самым проявил преступное равнодушие. А так, может, если не орден, то медальку какую вручат. За содействие. Впрочем, его содействие, похоже, нужно было лишь в том, чтобы жеребца обиходить, а он, скотина этакая, на харчах загнивающего империализма взрощенная, на Гиршку косился плотоядно. И думать нечего, представится случай — мигом за руку тяпнет.

— Если после довезете, — решился Себастьян. — А то как-то пешком…

— Довезу.

— За руль не пустите?

— Увы, — Катарина развела руками. — Казенное имущество, сами понимаете…

— Понимаю.

Он и вправду понимал, пожалуй, лучше, чем кто-либо, и про имущество казенное, инвентарным номером заклейменное, и про отчетность, и про иные сложности ведомственного бытия, которое, как выяснилось, от страны к стране не зело менялось.

В салоне пахло кожей.

И терпким мужским одеколоном, запах которого заставил раздраженно ляснуть хвостом.

Ехали молча. Снежило. И снегопад усиливался, грозя дорогу вовсе замести.

Плохо.

Все ж Себастьян не настолько верил в гостеприимство Хольма, чтобы устраиваться тут с ночевкой, а ведь придется, похоже.

— Порфирий Витюльдович, — Катарина первой завела разговор, — известен… нам.

Кому именно, уточнять не стала. В каждом болоте собственные бесы, и что за беда, если ныне оные бесы болотами дружить решили.

— Мне принесли досье… почти полное, как думаю, — говорила она медленно, тщательно взвешивая каждое слово. Себастьян не торопил.

Разглядывал.

И автомобиль — изнутри он был почти преступно роскошен. Обивка гранатового колеру. Панель из красного дерева. Инкрустация костяная, посеребренные рычаги.

Красота неописуемая. Аж руки чесались ее к себе прибрать.

И женщину.

Хмурится.

И не только потому, что неприятен собеседник. Себастьян тут, скорее всего, совершенно не при чем. Это недовольство давнее, поднакопившееся. Его выдают вертикальные морщины на лбу. Губы упрямо поджаты. Глаза прищурены, словно она высматривает в снежной круговерти что-то такое, одной ей известное. И ведь спроси, в чем причина, не ответит.

— …он начал сотрудничать с нами давно, лет пятнадцать тому. Сперва, конечно, незаконно… под присмотром, так сказать, — она говорила тихо, и слова вплетались в рокот мотора. — Но постепенно оброс связями, сумел добиться особого разрешения, что у вас, что у нас… не знаю, как у вас, но здесь это непросто…

— И у нас не легче.

А ведь она по-своему симпатична. Нет, не сказать, чтобы красива. Черты лица слишком крупные, тяжеловесные, пожалуй. И упрямый подбородок — это скорее мужская черта. Губы резко очерчены.

Скулы высокие.

Острые.

А глаза чуть приподняты к вискам.

— Вот… у него репутация честного человека. По-своему честного, — сочла нужным уточнить Катарина. — И… Особый отдел считает, что его сестра была выбрана не случайно. Понимаете, именно Порфирий Витюльдович должен возглавить купеческое содружество, которое будет заниматься выдачей лицензий на торговлю и, отчасти, надзором. Он единственный, чья кандидатура устроила обе стороны. Полгода переговоров. Документы почти подписаны…

— …но теперь не ясно, сможет ли он работать, так?

— Именно.

А пейзаж сменился. Исчез мрачный ельник, пусть и слегка припорошенный снегом, но оттого еще более зловещий с виду. Мелькнули и сгинули белые простыни полей.

И показался город.

Как город… серые коробки домов, вытянувшиеся вдоль улиц. В один этаж, длинные, они мрачно взирали друг на друга подслеповатыми глазами серых окон. Из крыш поднимались кирпичные трубы, и белый дым мешался с белым же снегом.

— Это рабочий квартал, — сказала Катарина, сбросив скорость. — Недалеко расположены мастерские…

…почти скрытые высоченными заборами. И если что видно, то лишь глянец крыш да переплетенье труб.

— …конечно, бараки — это печальное наследие прошлой эпохи, но в настоящее время Князь проводит интенсивную политику реструктуризации, направленную на улучшение жилищных условий каждого гражданина…

— Может, не надо, а? — попросил Себастьян.

Зелени почти не было.

Оно-то, конечно, понятно — зима, но все равно, деревьев у дороги было куда меньше, чем столпов.

— Я потом лучше брошюры почитаю, если уж вам для отчетности надобно, — Себастьян с немалым интересом разглядывал улицу.

Прямая.

Перерезанная другими такими же прямыми и доволи широкими, выстроенными, надо полагать, так отнюдь не случайно. Здесь по-хорошему и повозка пройдет, и целый армейский обоз при надобности.

…бараки отстроить легко.

…даже если спалят прицельным ударом, да и сам этот городишко, возникший у границы, нужен лишь как перевалочный пункт. И теперь от Себастьяна зависит, будут ли через него переваливать шерстяные юбки с чулками или же сотни солдатские…

Нехорошо.

Неуютно.

Бараки сменились унылыми коробками о трех этажах. Дома были какими-то… неинтересными? Ни тебе кружевных балкончиков, ни лепнины худо-бедно, ни парадной с дремлющим при ней дворником аль и вовсе, коль дом богат, швейцаром. Нет, единственным украшением — соколиные стяги да ржавые веревки водосточных труб, которыми дома будто бы к земле привязывали.

— Вам не нравится?

Она свернула.

Проспект прямой, что стрела.

И дома здесь уже повыше, этажей в пять. Нижние — остеклены. Не жилые, магазины, догадался Себастьян. Катарина еще сбросила скорость, позволяя оглядеться. А посмотреть тут было на что. Стекло.

Металл.

Широкие мостовые идеальной чистоты.

Полицмейстер в белом далмане, который проглядывал под коротким плащом, машет палкою. Дребезжит по рельсам конный трамвай. Барышни прогуливаются… застыл у витрины мужичонка, вперился в дамский наряд задумчивым взглядом.

Люди…

…там люди.

…и здесь люди.

…и так ли важно, каким они богам молятся?

— Это главный универмаг… городская поликлиника… первая, — уточнила Катарина. — Центральная библиотека… ателье… магазин тканей…

…на дверях которого поверх внушительного вида замка красовалась табличка с надписью, верно, для тех, кому замок не был преградой.

— Управление недалеко, но мы можем пройтись, — она остановилась у обочины и сняла перчатки. — Если вы, конечно, не против…

Себастьян против не был.

Интересно же.

Воздух… как воздух… ни тебе удушающей вони общественных крематориев, о которых писали в «Охальнике». Ни гнилостного запаха зелий… ни… ничего.

Небо то же.

Снег вот.

Как снег. Себастьян позволил крупной снежинке на руку сесть и слизнул.

— Что вы делаете?

— Да так… расскажите мне, пожалуйста, о Кричковце. Я так понял, вы этим делом занимались?

…сказал без удивления.

И недоверия Катарина не услышала. А ведь находились такие, кто не желал верить, будто она сама… да что там, находились. Пожалуй, в большинстве своем люди не верили, что женщина способна поймать… такого.

Искали за ней мужскую тень.

Находили.

И узнав о женихе из Особого отдела, хмыкали с пониманием. Мол, теперь-то все ясно, ясней некуда.

— Кричковец… вы ведь читали…

— Читал, — князь подал руку, и Катарина приняла, запоздало подумав, что со стороны они выглядят этакой праздной парочкой. Того и гляди, патруль подойдет, поинтересуется документами. — Но все же бумаги — это не совсем мое. Тем более, неполные.

Катарина почувствовала, что краснеет.

Досье и вправду было… приглаженным. Харольд самолично убрал из него все, что могло бы выставить родное Управление в неприглядном свете. Нет, ничего важного, конечно, но все-таки…

— Как вы поняли, что появился маньяк?

— Маньяк, — эхом отозвалась Катарина.

Одержимый манией. Так говорил дядя Петер, а еще объяснял, что не всякий убийца есть маньяк, что следует различать массовых, серийных и истинных одержимых. И в учебниках тех самых, закрытых, также писали…

— Меня направили сюда по распределению, — говорить придется и, пожалуй, о вещах неприглядных, но иначе не выйдет рассказать правды. — Но…

— Вам не обрадовались?

— Да.

— Понимаю, — князь остановился у витрины кондитерской, в которой были выставлены муляжи пирожных. — В свое время мне тоже не обрадовались, если вас это утешит.

…вряд ли настолько, как Катарине…

— Полагаю, не принять вас не могли, но и давать вам нормально работать никто не собирался. Сгрузили кучу бумаг, понадеявшись, что вы в ней утоните. Или запросите пощады, тогда вам погрозят пальчиком и милостиво разрешат подать прошение о переводе. Так?

Катарине только и осталось, что кивнуть.

Именно.

Хмурый Харольд. И его верная цепная собака, мигом учуявшая в Катарине соперницу. Коллеги, которые за спиной ехидно называли ее сыщицей, а потом, осмелев, поняв, что за Катариной никто не стоит, и в глаза…

Столик в углу.

Куча папок.

Старые пыльные дела… почта… целые мешки писем, в основном — пустых жалоб, порой — доносов, и каждое следовало зарегистрировать. Заниматься этим должна была бы секретарь, но…

…но разве Катарине спорить?

— Вам повезло найти себе дело, — Себастьян приник к витрине щекой, уставившись на муляжи пирожных с такой невыразимой нежностью, что стало слегка не по себе. — Может, все-таки зайдем? А то я, признаться, не завтракал. Да и замерз.

— А мертвецкая?

— А что мертвецкая? Труп от нас никуда не денется. У меня же хвост, того и гляди отвалится.

Произнесено это было с немалым упреком.

…в кофейне пахло кофе.

И еще корицей.

Сдобой. Ванилью. Здесь было чисто и уютно. Столики квадратные. Скатерти в крупный горох и чехлы на стульях в тот же горох, с алыми бантами на спинках, отчего стулья эти напоминали Катарине степенных познаньских барышень.

Салфеточки льняные.

И сонная слегка буфетчица в черном платье и белом кружевном воротничке. Впрочем, стоило ей князя увидеть, как сон слетел мигом. И столик им дали самый лучший, у окна, и кофейник с кофе горячим появился тотчас, и фарфор, и пирожные найсвежайшие…

…а Катарине вечно норовили подсунуть вчерашние.

— Не буду врать, что обратила внимание на девушек… то есть, обратила, но… понимаете, это было скорее ощущение, что с ними что-то не так. Молодые девушки пропадают. Везде пропадают. А вы не могли бы хвост со стола убрать? Это как-то…

Хвост устроился между кофейником и блюдом с любимыми Катариной песочными корзинками, в которых, под тяжелым пологом белкового крема скрывалось повидло. И она не могла отделаться от мысли, что стоит протянуть к заветным корзинкам руку, как хвост оживет и…

…и это же не гадюка!

— Могу, — хвост медленно стек на колени князя, который ласково погладил кисточку. — Раздражает?

— Не то, чтобы… — Катарина прижала руки к щекам.

Дура.

Вот… лежал бы себе и лежал… он, вроде бы чистый с виду… ухоженный…

— Маменьку мою вот несказанно раздражает. Она у меня классического воспитания, на стол локти ставить нельзя, не говоря уже о ногах там или хвостах, — доверительно произнес князь и слизал с белоснежной горы взбитых белков мармеладинку.

Зажмурился сладко.

И Катарина отвернулась.

Как-то это… Хелег и в кондитерской собою оставался, холодным и сдержанным, да что там в кондитерской, он и наедине с собой из костюма дознавательского вылезал явно нехотя.

…лучше уж о Кричковце.

— Сначала он их прятал. Потом… я наткнулась на старое дело… труп в новостройке. Девушка… молодая… убита неизвестными в целях ограбления…

…скользкая формулировка, неправильная. И дело-то ей спихнули исключительно потому, что висяком оно было полнейшим, годовалой давности. А она ухватилась, видя в том шанс вырваться из бумажной круговерти.

…Ханна Вольнова, двадцать два года. Блондинка крепкого телосложения. Старшая прядильщица на суконной фабрике. Женщина с норовом и…

…и при золоте.

…по описи значились кольцо — одна штука и две серьги. И значит, не ограбление, хотя и кошелька при ней не нашли.

— …ей перерезали горло. Но не на новостройке. Тело принесли позже. Уложили. Расчесали волосы. А в рот засунули бабочку.

…и бабочка эта тоже значилась в протоколе первичного осмотра. А потом исчезла. Да и кто станет обращать внимание на такую вот мелочь? Подумаешь, бабочка… вот если бы нож окровавленный.

— Сначала подозревали жениха его, который Ханне изменил и по слухам собрался даже разорвать с нею связь, хотя они уже подали заявление на регистрацию, — Катарина говорила, стараясь не слишком-то глазеть на князя, который почти лег на стол, положивши левую руку, а правой — подперши подбородок. И вид у него был премечтательный. — Но тот аккурат накануне отбыл в командировку…

…и отсутствовал неделю.

…и принимающая сторона подтвердила, что был Корбут Пулевич у них, и прибыл, как должно, и после пять суток провел в трудах…

— Повезло, — заметил Себастьян.

Катарина кивнула.

И вправду повезло. Иначе не помогли бы ему ни характеристика с места работы, ни клятвенные уверения, что он бы свою Ханну никогда… гулять — одно, а убить другое. И очевиднейший факт, что справиться с Ханной ему было бы непросто, поскольку сам Корбут был мужчинкой худощавым, мелким. Да и не особо умным. А тот, кто поработал умудрился не оставить ни одной улики.

Кроме бабочки.

— Подозревали, что он вступил в сговор с приятелями, но…

— Доказать не вышло, — князь пальцем снял горочку крема и, отправив в рот, зажмурился.

— Да… потом… потом я вспомнила, что читала о чем-то похожем… дело отправили в архив…

…Милена Пескова, младшая чертежница.

Ушла из дома и не вернулась, чтобы через месяц после исчезновения появиться в городском саду в виде, мягко говоря, не самом привлекательном.

— Ее раздели…

…вскрыли. И развесили кишки по дереву, словно нарядив его. Снимки с места преступления вызывали тошноту, что уж говорить о тех, кому случилось это видеть.

— Здесь преступника отыскали…

…рецидивист и любитель серой травки, который аккурат недавно вышел. И пусть клялся он, что вещи Милены ему подкинули, но… кто поверит?

…а бабочка во рту — это ведь случайность. Маленькая деталь, на которую внимания обращать не стоит.

— Его приговорили?

— Да, — Катарина отвернулась. Все-таки неприглядный факт, хотя… на счету Машковецкого была дюжина трупов. Он, осознав, что на сей раз отвертеться не выйдет, стал каяться, рассчитывая покаянием хотя бы ненадолго продлить никчемную свою жизнь.

Жалеть не стоило, но Милену он не убивал.

— Еще была Бодимира, работница скотобойни. Ее нашли со снятой кожей… частично… еще одно старое дело.

— Раскрытое?

Катарина кивнула.

— Бабочки не давали мне покоя… бабочки и… письма… я ведь почту разбирала. Они приходили несколько раз. Простые рамки и в них — бабочки. Всегда подписаны с той стороны. Первую я даже отнесла начальству, но…

— Не восприняли?

Мягко говоря.

Харольд брезгливо кривился. И всем видом своим показывал, сколь утомили его всякие глупости, а потом взял рамку и, покрутив, отправил в мусорное ведро.

— Ничего это не значит, — сказал он таким тоном, что Катарина ощутила себя полным ничтожеством, ко всему крайне вредным, отвлекающим действительно занятых людей всяческими глупостями от дел важных…

— Я стала искать. Старые дела… взяла период пять лет. Те, где жертвами были женщины не старше сорока.

…их оказалось не так и много, подобных дел. С две дюжины.

…убрать те, где убийца не только был известен, но и вина его не вызывала сомнений. Пьяная поножовщина. Ограбление. Убийство на почве ревности, причем ревнивец и плакал, и просил отправить его на алтарь, чтобы воссоединиться с потерпевшей…

…и все равно осталось семь дел сомнительного свойства. И в трех Катарина нашла упоминание о бабочках.

— Затем я вспомнила, что регистрироваться должны все письма, вне зависимости от их содержания. Более того, в журнале регистраций необходимо указывать краткое содержание, если, конечно, пакет не под грифом, но под грифом по обычной почте не присылают. Вот…

…тот журнал регистраций, толстенная тетрадь в кожаном переплете, хранилась Хельгой с таким рвением, будто содержала информацию по меньшей мере первого уровня секретности. И Катарине этот журнал она выдала исключительно по запросу, будто забыла, что не так давно Катарина сама вела учет.

Раз в полгода журнал списывали в архив, к другим таким же, и торжественно лишали кожаной обложки, которая принимала в поистертые свои объятья новую тетрадь.

— Я нашла пять упоминаний о бабочках. Пять… и сверила даты… и получалось, что письмо приходило примерно тогда, когда обнаруживали тело. Иногда раньше. Иногда — позже. Я снова пошла к начальству. Со списком… это ведь закономерность. Девушки от шестнадцати до двадцати пяти. Выходили из дому. Или с работы. И пропадали. Он держал их от нескольких дней до недели-другой, а потом… Ханна умерла легко, а остальные… раз за разом убийства становились все более жестокими.

— Вас не послушали, — сказал князь, откидываясь на спинку стула. Пальцы он сцепил. И буфетчицу, которая вилась рядом, то ли разговор подслушивая, то ли просто не желая выпускать из виду перспективную особь мужского полу… то одним бочком повернется, то другим, то наклонится так, что пышные черные юбки приподнимутся, и кажется, мелькнет под ними широкий край подвязки. То присядет, демонстрируя декольте в белой рамочке фартука…

…неприятно.

А этот глазеет.

Нет, слушать слушает. И пирожные ест… за четвертое принялся. Недокармливают их, что ли?

— И угнетают, — добавил князь, отправив корзиночку в рот.

Целиком.

И есть не прекратил.

— Извините, но у вас такая живая мимика… — с набитым ртом произнес он. — Не удержался.

Вот уж на угнетенного князь не походил совершенно. Тощий — это да, но… костюмчик вновь светлый, в тонкую полоску. Тройка. И простенькая вроде, но сидит. Рубашка белоснежная. Воротничок острый.

На шее платок шелковый завязан узлом, вроде бы и небрежно, но…

— Не поверили, — Катарина сочла за благо вернуться к теме.

…снова кабинет.

Фикус, тонущий в дыму. Сигаретки, которые Харольд курил, не сходя с места. И пепельница каменная, подвинутая к локтю. Портрет сиятельного Князя. Полки. Папки. Ковровая дорожка с зеленым бордюром. И ощущение бессмысленности всего.

— Ты что себе в голову набрала, идиотка? — ласково, не чинясь, поинтересовался Харольд. — Какие, на хрен, бабочки?

Приоткрытая дверь. И Хельга за ней. Она прислушивается к каждому слову. И ловит их жадно. И разнесет по всем этажам, сдобрив от себя смачными подробностями.

Стыдно.

Уши горят. Щеки пылают. Провалиться бы, что под ковролин, что под паркет затоптанный, потрескавшийся.

— Ты что тут написала? — Харольд бумажку поднял. И потряс ею. И скомкав, швырнул в мусорную корзину. Не попал и обозлился еще больше. — Серийный убийца… какой…

— Он ведь действительно убивает… — Катарине пришлось применить всю выдержку, чтобы не разреветься. Нельзя плакать.

…дядя Петер за слезы бил по губам. До боли. До крови. И повторял, что это — меньшее зло, что за Катариной будут следить.

…и стоит ей хотя бы раз позволить слабость…

— Он убивает, — передразнил Харольд. — Чтоб тебя… один висяк дали, так она к нему… убивает…

Он сплюнул и внезапно успокоился, разом подрастеряв гнева, который, как теперь Катарина понимала, был притворным.

— Дела раскрыты? — спросил он.

— Да. Не все, но…

— Раскрыты, значится. Виновные найдены?

— Да, но…

— Суды состоялись?

И ей вновь пришлось ответить.

— Приговоры вынесены. А где не вынесены, так… висяки всегда были и будут. Не в силах человеческих сделать все… — философски заметил Харольд. — Я понимаю, деточка, что тебе скучно стало. Хочется чего-нибудь этакого. Петер, старый хрен, умел головы задурить…

Катарину ощупали взглядом.

Раздели.

Признали годной, но отнюдь не для службы, и одели вновь. Утратили интерес.

— Серийные убийцы, конечно, существуют… и Петер многое о них знал, но… он тебе не говорил случайно, что твари эти встречаются не так и часто?

Катарина опустила голову.

Все же гневу противостоять было проще, чем этому ласковому с толикой укоризны голосу.

— Вспомни, — меж тем продолжил Харольд, — чему он тебя учил? Давай с самого начала… способ убийства?

— Ханну он удушил. Милену — резал…

— Можешь не продолжать. Разный?

— Да.

— Типаж жертвы?

— Молодые женщины… — и Катарина замолчала.

— Молодые женщины… внешне не похожи?

Она покачала головой. Ханна — полная блондинка, статная, сильная с выдающейся грудью. А та же Бодимира — хрупкая рыженькая…

— Дальше идем. Проживают в разных районах?

И вновь кивок.

— Разное образование. Разный статус… ничего общего, верно?

— Бабочки…

— Бабочки, бабочки… — Харольд издал тяжкий вздох. — Петер… его любовь к мелочам, которая его же сгубила. Ты знаешь, почему его в отставку отправили? И хорошо, что только в отставку, могло все куда серьезней обернуться… чудо, что не обернулось, да…

Он замолчал.

Раскрыл портсигар.

А у дяди Петера был похожий, тяжелый, серебряный и с гравировкой.

«За выдающуюся службу». Он, правда, не пользовался им. Поставил в шкафу за стеклом и трогать не велел. А когда братец дорогой долез, то дядя Петер самолично его на лавке разложил и выпорол, несмотря на тетушкины крики и угрозы. Тогда-то тетка ему и отказала от квартиры, а Катарина испугалась, что дядя Петер исчезнет. Но он просто переехал этажом ниже, к соседке и давней тетушкиной вражине… и все стало немного сложней.

Сложности закаляют.

И Катарина прикусила губу.

— Он был отличным специалистом… уникальным… ему бы дар, большим человеком стал бы, но… увы, увы…

…дядя Петер говорил, что Хельм дал человеку мозги и этого довольно будет, а дар — уже зло. Одаренные учатся пользоваться даром, а те, кому не выпало, говорят, что и учиться нечему, но и первые, и вторые забывают, что разум тоже требует развития…

— Он специализировался отнюдь не на ваших серийниках. Нет, раньше он с Особым отделом сотрудничал. Шпионы там, вредители… была пара громких дел… с диверсией на верфях… или вот еще раскрыл группу расхитителей княжеской собственности, за что и отмечен был… да, — Хелег смежил веки. — Тогда-то он и заговорил о душевном портрете преступника… его выслушали. И благословили на исследования. Следующие несколько лет он провел в тюрьмах и лечебницах, беседуя с теми, кого общество признало особо опасными.

Об этом периоде дядя Петер рассказывал охотно.

И не только рассказывал.

Катарина помнила череду пухлых тетрадей с записями. Он заставил ее прочесть все. А после подробно занудно даже разобрать каждый случай.

…у него сохранились протоколы.

…и судебные выписки, в которых с убийственной подробностью перечислялись преступления порой столь ужасные, что Катарине начали сниться кошмары.

— Именно тогда, пожалуй, и началось… — Харольд отложил недокуренную сигарету. — Он преисполнился уверенности, что в каждом человеке живет безумие. Этакий внутренний демон…

…дух тьмы, так его именовал дядя Петер.

— …одни способны его удержать, а вот другие, увы… — Харольд сцепил руки на животе. — Он мечтал создать особую методику, которая позволила бы упредить эту… слабину…

Он щелкнул пальцами.

— И идея многим глянулась. А что, красиво звучало… наблюдать за детьми или вот подростками. Выявить. Отделить тех, кто социально опасен и поместить их под особый надзор. И тогда, глядишь, преступность исчезнет вовсе.

Он говорил это с усмешкой, всем видом своим давая понять, до чего нелепа сама эта идея.

— Да, ему удалось раскрыть многие дела. Более того, он научился находить общий язык с такими ублюдками… на допросах у него рецедивисты рыдали… это все впечатляло, безусловно. Он даже создал свой тест…

…а вот об этом дядя Петер никогда не говорил. Напротив, в тот единственный раз, когда Катарина осмелилась спросить, когда же он закончит работу, дядя Петер сорвался и накричал на нее. Выставил прочь. И запил. И пил целую неделю, и она даже решила, что закончилась ее учеба — тетушка и та вздохнула с облегчением — но дядя Петер явился за ней, трезвый, спокойный и отстраненный…

— Ее испытали… не на нас, к счастью, на Особом отделе, раз уж они курировали работу. Знаешь, что получилось? — Харольд подался вперед и на лице его появилась издевательская улыбочка. — А то, что двое из трех, там работающих, — те самые, как он изволил выразиться, «скрытые убийцы»…

Пауза.

И в ней — высочайшее позволение додумать самой.

Додумывать легко.

Особый отдел. Лучшие из лучших. Избранные, отмеченные даром, несущие его во благо всего Хольма. Безопасность.

Сила.

— Ему бы признать ошибку, глядишь, и обошлось бы… но нет, он посмел упорствовать. Составил докладную записку. И провел следующие полгода в лечебнице. Переутомление, Катарина… мой друг слишком много работал, и вот результат… убийцы мерещатся даже там, где их быть не может. Это… опасное состояние… и после больницы он, конечно, хотел бы вернуться к работе, но увы…

И вновь молчание.

Катарина посмотрела на свои руки, на кулачки, на побелевшие костяшки пальцев. Запястья тонкие, слишком уж тонкие, торчат из рукавов форменного пиджака, что карандаши из стакана. И смешно, и горько. На что она надеялась, идя сюда.

— Он слишком увлекся своими теориями… из-за них он потерял все. Работу. Возможность преподавать… сама понимаешь, его бы не допустили…

…и не только.

…его учебник, который должен был бы выйти, так и остался неизданным, хотя гранки уже существовали. Петер показывал их, вычитанные, пестрящие правками…

…они и сейчас лежат в чемодане, вместе с рабочими тетрадями… и будут лежать, пока Катарина не найдет кого-то, кому можно передать это наследство. Она ведь обещала.

— Не повторяй его ошибок, — сказал Харольд. И это прозвучало почти по-дружески.

А спустя неделю после разговора, когда Катарина почти убедила себя, что и вправду ошиблась, что вся ее теория — не более, чем замок из спичечных коробков, красивый, но бесполезный, пришло новое письмо.

— На вот, — Хельга не поленилась принести вскрытый конверт, который кинула на стол Катарины. — Кажется, это ты у нас бабочек собираешь…

И рассмеялась…

…бабочка была. Катарина прекрасно ее помнит, белую, почти прозрачную. Крылышки аккуратно расправлены, но закреплены клеем. Позже Катарина узнала, что настоящие коллекционеры клеем не пользуются — только булавки.

А эта…

…капустница обыкновенная,

…и жертва, невероятно похожая на эту вот бабочку. Ей было восемнадцать Маргарите Полунянской, но выглядела она четырнадцатилетней. Невысокая. Не просто худая, скорее уж какая-то полупрозрачная, эфемерная, и светлые — как выяснилось, высветленные, волосы, лишь усиливали ощущение этакой нездешности.

Тонкие черты лица.

…он залил ее льдом. Выставил в парке среди ледяных же скульптур грядущей зимней выставки. И Катарина — ее не вызвали, но она к огромному неудовольствию Харольда явилась сама — не могла отрешиться от ощущения, что вся эта картина, в которой нашлось место и ледяному замку, и паре драконов, и ей вот, невыносимо хрупкой и тем прекрасной женщине-бабочке, гармонична.

Она вызывала и отвращение.

И восхищение.

…не все убийцы примитивны. Дядя Петер оценил бы… дядя Петер…

…не позволил себе отступить, даже когда отступление выглядело разумным выходом.

— Психи, — Харольд подошел к Катарине и, обведя рукой поляну, добавил. — Кругом одни психи, но ничего, к вечеру возьмем…

…и взяли.

…его звали Шандаром Ильгеше. Хельвар и бродяга, как все в его племени, ныне редком, обретающем милостью князя где-то за Завьяжским хребтом. И там им, чернокудрым, белоглазым, слишком смуглым, чтобы не выделяться, было самое место.

Шандаром был стар.

Но не настолько стар, чтобы сама мысль о его участии казалась нелепой. Он был безумен, но безумие это вновь же не бросалось в глаза. И глаза его, почти прозрачные, отливающие краснотой — сквозь роговицу просвечивали клубки капилляров — видели лишь то, что желали видеть.

Красоту.

— Серо, — сказал он, когда Катарина спустилась в допросную. Харольд был столь любезен, что пригласил ее.

Присоединиться.

Набраться опыта.

Воочию увидеть, что нет никакой тайны… разве что безумия.

— Где?

— Здесь, — он был странен.

Длинная юбка с запахом. Расшитая бисером рубаха, на которой в рисунок вплелась алая нить, и казалось, что шили эту рубаху кровью. Меховая накидка. Бронзовые браслеты и бронзовое же ожерелье. А вот говорил хельвар чисто.

Руки его, худые, с непропорционально вытянутыми запястьями, с пальцами слишком тонкими — такие не перепутаешь с человеческими — были стянуты наручниками, но и те гляделись причудливым украшением. Мало ли.

Седые волосы, заплетенные в тонкие косицы.

Перья.

Слишком чуждый. Слишком…

— Тебе плохо, — он глядел на Катарину спокойно, — потому что серого много. Когда много, плохо. Ярко быть должно.

— Как ярко?

Харольд устроился в углу. Он редко проводил допросы сам, однако тут случай особый.

— Так, — задержанный поднял руки над головой, и браслеты его родовые соскользнули до самых локтей.

— Вы знаете, за что вас задержали? — спросила Катарина, хотя показалось, что вся серость допросной вдруг отступила.

И стены-то болотно-зеленые.

Потолок — белый.

А на полу расплылись солнечные зайчики… какие, к Хельму, да простит он богохульство, зайчики, если здесь и солнца-то нет. Откуда ему в подвале взяться? Единственным источником света — лампа-колба под крышей. Слишком яркая, чтобы свет ее был комфортен. Но висит, покачивается.

— За красоту.

Хальвар улыбался. Как-то так… что хотелось улыбнуться в ответ.

— Это вы убили ту девушку?

— Я сделал ее красивой, — спокойно ответил он. — Слишком быстро… раз и все… была и нет… а я сделал красивой… лил воду… нельзя просто взять и лить воду… у льда есть душа.

Он говорил это совершенно серьезно.

— Вам знакома эта девушка, — Катарина подвинула снимок.

— Бабочка.

— Вы ее убили?

— Красивая, — хальвар все еще улыбался. — Такая красивая… легкая… он сказал, что надо сохранить. И воду лил… неправильную воду. Я сказал. А он сказал, сделай правильную. Будет красиво…

…он так и твердил, про воду и солнце.

…и был безумен, однозначно, и кажется, это Харольда лишь радовало.

— Видишь, — сказал он позже, — все объяснимо.

— Нет.

— Что не так? — начальство соизволило нахмуриться. — Он убил эту… как ее… и признался.

Признанием этот болезненный лепет можно было считать с большою натяжкой.

— У него нашли вещи потерпевшей, — Харольд говорил с ней, как с маленькой, и это стоило ему немалых нервов. Он злился.

И злость сгущалась.

Черная.

В узком коридорчике, освещенном парой хилых ламп, эта злость казалась ощутимой, осязаемой. Еще немного и поднимется пыльным облаком, обнимет Катарину да и задавит.

— Нож, которым была убита девушка…

…дорогой нож. Трехгранный клинок, узкая длинная рукоять, украшенная лозой. Нож не из тех, которые просто так не купить. Откуда он у хальвара взялся? И почему на ноже не нашли отпечатков?

И сам он, лишь глянув на это оружие, отшатнулся.

— Темное… — голос его перешел на шепот. — Чернота, чернота… краски красит… чернота мажет… не глажет… маятно, маятно…

И резко наклонившись, дунул на клинок.

…плюнул.

…и черная поверхность пошла вдруг мелкой рябью, а после застыла. К счастью, видимых изменений не произошло, а то бы получила она за испорченную улику. Забыла, что у хальваров своя магия.

— Чего тебе еще надобно? — Харольд позволил себе нахмурится.

— Она ушла с работы… сказала напарнице, что на важную встречу…

— И что?

— У нее был роман с кем-то… напарница уверена, что этот, с кем роман, женатым был, поэтому и просил в тайне хранить отношения. А с хальваром…

…с хальваром такая, какой была потерпевшая, в жизни бы не связалась.

Девочка-бабочка.

Прозрачная.

Невинная с виду… но напарница говорила о ней зло, с пренебрежением… и ненавидела беззубой женской ненавистью, которая только и оставляет, что вялую надежду: однажды она, соперница, ошибется…

— …она была из числа тех женщин… понимаете, — Катарина сложила салфетку вчетверо, — которые ищут успешного мужчину. Сирота. Она вышла замуж за учителя. А потом развелась, через год буквально. И так быстро, что… у нас не приняты разводы.

— Нигде не приняты разводы, — пожал плечами князь, — но иногда развод и вправду лучший выход, если не единственный…

…это он о своей матушке говорит?

— Я нашла ее мужа. Он сильно пил… и сказал, что любит ее. Столько времени прошло, а он все равно любит, несмотря ни на что… и у нее имелся любовник. Покровитель. Женатый. Он и помог с разводом. Она надеялась, что тот женится, но… побоялся рисковать карьерой. Я так думаю. Или она нашла еще кого-то? Она использовала мужчин. И у сменщицы, как выяснилось, жениха отбила. На две недели всего. Поигралась и бросила. Ей простой наладчик ни к чему, а тот к невесте не захотел возвращаться… и та возненавидела Полунянскую.

Буфетчица продефелировала с подносом, груженым снедью, и князь проводил ее взглядом. Или не ее, но поднос? Он все еще голоден?

— Извините, — князь, кажется, несколько смутился. — У меня особенность организма такая… матушку это печалит. В обществе не принято есть слишком много, а я порой забываю о хорошем воспитании.

И подхватил последнее пирожное.

…может, его в столовую отвести? Там мясо будет, если, конечно, еще будет, время-то далеко не обеденное…

— Не обращайте внимания, — князь эту корзиночку ел медленно, со вкусом. — Вы рассказывайте, а то ведь любопытно. Значит, вы не поверили, что у этой девушки могли быть отношения с вашим…

— Хальваром. Да. Кто он по сути? Бродяга. Ни дома. Ни работы. Ни дохода… и где они моли встретиться? Как? Зачем? Допустим, он очаровал ее… про хальваров говорят, будто они на такое способны, но я, говоря по правде, не особо верю. Он много старше потерпевшей. Да и… где он ее убил? Он жил в парке, устроился под старым мостом. Среди его лохмотьев нашли и платье потерпевшей, и белье, и даже чулки шелковые, но… пальто где? Перчатки? Обувь? Она ведь не в платье ушла. Опять же, одежда эта была чистой. Ее убили ударом в сердце. Милосердно. Но все равно была бы кровь. Немного, но была бы, а одежда чистая… и дырки от удара нет.

Князь прикрыл глаза.

— Под мостом, говорите… под мостом зимой неудобно… и летом, к слову, тоже не удобно. Это так, пишут, что романтик, а на деле песок жесткий, камни там… еще муравьи… вы себе не представляете, как способны испоганить свидание обыкновенные муравьи.

Это он личным опытом поделился?

Прелестно.

Катарина представила, как ныне вечером в отчете пишет о глубокой нелюбви сиятельного князя к муравьям…

…но да, зимой.

Мороз ведь был. А у нее свидание под мостом. И не платоническое, когда двое за руки держатся. Этак себе все, что нужно и чего не нужно отморозить недолго.

— Думаю, вы правы, — князь повертел в руках махонькую ложечку. — Она встретила мужчину… своего, скажем, мужчину… довольно статусного, чтобы счесть его годною добычей. Или хотя бы свободного. С возрастом подобные особы становятся менее разборчивы… как бы там ни было, она ушла к нему на свидание.

Он прикрыл глаза и уточнил:

— Незапланированное свидание.

— Почему?

— Потому что ей пришлось договариваться со сменщицей, которой, как вы сами сказали, эта девушка крепко напакостила. То есть, как минимум, договориться было непросто.

Об этом моменте Катарина не подумала.

— Ко всему прочему идти с работы? Это идти в том платье, в котором она провела день, несвежем… плюс обувь. Волосы. Лицо. Не только лицо. Женщины много внимания придают мелочам, на которые большинство мужчин не обратят внимания… значит, ее позвали… как?

Вопрос адресовался не ей.

— Телефон? Записка? Главное, любовник желал видеть ее немедленно. И она сорвалась… встреча… где у вас встречаются?

— А у вас?

Князь почесал ухо.

— Контингент попроще — в мебилированных комнатах. Или вот в отеле подешевле… или, наоборот, подороже. Можно квартиру снять. Или сразу дом. Как кому…

— И у вас к этому так просто вот…

— А что сложного? Личное дело… главное, чтобы в уголовное не переходило, когда супруга или там супруг обнаружит, что рогат, аки северный олень.

Он призадумался было, но покачал головой:

— Нет, домой он бы вести ее не стал, слишком рискованно. Вдруг соседи увидят… прислуга…

— У нас не бывает прислуги.

— Бывает, — не согласился он. — Просто вы о ее существовании не знаете… не суть важно, главное, домой вести любовницу, которую решил убить, несколько неблагоразумно. Вы не находите?

И Катарине не осталось ничего, как согласиться.

Неразумно.

Весьма неразумно.

— У нас иногда сдают… комнаты… или квартиры. В гостиницах сомневаюсь. Там строго… по правилам регистрация с предоставлением удостоверения личности обязательна.

— Когда вы о правилах говорите, у вас лицо скучным делается.

Вот же…

Скучным.

А так оно у Катарины веселое…

— Правила правилами, а пара талеров в нужную руку… не морщитесь, если вы так не делаете, то не значит, что остальные не делают, избавляйтесь от вашей наивности, она здорово мешает работать.

— А вы, я вижу, уже избавились.

— Пришлось, — князь развел руками. — Но я согласен, гостиница — не то место, где удобно убивать. Слишком много любопытствующих и никакой гарантии, что в самый ответственный момент тебе не принесут шампанское… нет, я соглашусь с вами. Квартира… чужая квартира… ее он вполне мог выдать за собственную… это избавило бы от лишних вопросов. Свидание… девушка ложится в постель… или не в постель? Все же портить простыни, хоть и чужие… она лежала или стояла, когда нанесли удар?

— Лежала.

— Все равно… постель — это… не то, да… не то… а вот если стол… стол отмывать намного легче.

— То есть, он уговорил ее лечь на стол?

— Может, и уговорил, а может, моментом воспользовался. Что вы так на меня смотрите? Стол в некоторых случаях… — князь осекся. — Простите, я, кажется, слишком уж волю фантазии дал… убил. И дальше что?

— Вынес?

— Вот так просто взял и вынес? — скептически приподнятая бровь. — Не то, чтобы вовсе невозможно, но… девушки, даже весьма хрупкие, весом обладают немалым. Значит, он физически силен, как минимум…

…а дяде Петеру князь бы понравился.

Он не рассуждает о невозможном, но просто говорит о вещах вполне себе вероятных.

— …но все одно… вот, скажем, ваши патрули… неужели не обратят внимания на человека с трупом? Или, допустим, со свертком преподозрительным? Явно тяжелым? Обратят. И остановят. И досмотрят… но поскольку не остановили и не осмотрели, то…

Князь уставился на Катарину.

— Тачка? Инструмент, — она поймала себя на мысли, что ей безумно приятно поговорить с кем-то, кто воспринимает ее не просто, как бабу, некой прихотью судьбы возомнившую себя сыщицей, но как человека разумного. — Выставка должна была открыться. В парке работали скульпторы… я узнавала.

…и за эти расспросы была отстранена от дела.

— …у многих инструмент был довольно объемный… формы, ножи всякие… мог бы представиться. Его и проверять бы не стали. Скульпторы съехались со всей страны…

— Тогда понятно… они не знали друг друга… но все равно рискованно. Он любит риск, но продуманный… и появление в парке не случайно. Место не случайно, — князь щелкнул пальцами, как делала сама Катарина, когда пыталась ухватить особо упрямую мысль. — Определенно, не случайно… он привез тело… и оставил… полагаю, там нашлось бы, где оставить… ненадолго. Ему нужна была эффектная картина, а скрюченный труп вряд ли для нее годен… нет, он привез и уложил… и письмецо, как вы говорите, это приглашение поиграть… показать, кто здесь самый умный. Вам ведь не поверили? Ваши доводы… вы ведь не стали молчать, верно?

Катарина опустила голову.

Не стала.

Она трижды пыталась поговорить с Харольдом, но если вначале он просто отмахивался от доводов Катарины, то потом потерял терпение.

— Вот скажи, чего ты от меня хочешь? — его лицо налилось краснотой. Харольд набычился. Он уперся руками в столешницу, будто желая подняться, но не имея на то сил — тело его казалось слишком тяжелым, окаменевшим, чтобы и крупные руки могли выдержать его вес. — Чего ты добиваешься!

— Хальвар не убивал!

— А ты знаешь, убивал или нет! Он протокол подписал! Протокол! — крик Харольда оглушал.

И надо полагать, этот крик разнесся далеко за пределы начальственного кабинета.

— Дело в суд передано! А ты что хочешь, чтобы мы на полпути остановились? Извините, граждане судейские, — передразнил он тоненьким голоском. — Тут у одной дуры возражения имеются!

Дурой Катарина себя и ощущала.

Полною, причем.

— Ты вообще соображаешь, что творишь? — Харольд все же выбрался из-за стола. Пнул кресло, которое, впрочем, устояло, привычное к начальственному гневу. — Или нет, не соображаешь… где тебе… в голове одни кучеряшки…

Он подошел к Катарине.

Навис.

И пусть сама она была неприлично высокой для женщины — тетушка все пеняла, что с этаким ростом Катарина в жизни себе мужа не найдет — но как-то вышло, что Харольд оказался выше.

Шире.

Страшней.

— Пудрой мозги забила! И помадой — уши…

— Я не…

— Молчать, когда с тобой старший по званию говорит! — от этого рева зазвенели стекла в окнах, и фикус печально шевельнул листьями. — Если сказано, что забила, значит, забила, а если бы не забила, то дошло бы до твоей тупой головы…

Он постучал пальцем по лбу Катарины.

— …куда можно лезть, а куда нельзя…

— Его же казнят.

— И за дело… или думаешь, он такой весь из себя безвинный? Между прочем, пять эпизодов подписал…

— Не зная, что подписывает, — не удержалась Катарина.

…и хорошо, если только пять. Списали бы и больше, но побоялись, наверное, что выглядеть это будет совсем уж подозрительно. А так… пара нераскрытых краж, одно ограбление и два убийства, из тех, что поновей. И вот уже статистика по участку исправляется. Да и сам участок в передовые выходит.

— Ты что же, — голос Харольда перешел в шипение. — Хочешь сказать, что мы факты подтасовываем…

Говорить Катарине уже ничего не хотелось.

— Или что в суде, будь оно так, не разберутся… — прямой взгляд.

Злой.

Ненавидящий даже. И это не понятно. Что она, Катарина, сделала, чтобы ее ненавидеть? Но у нее хватило сил выдержать. И улыбнуться даже.

— Конечно, — совершенно спокойным тоном ответила она. — В суде разберутся…

…если захотят разбираться.

…ведь у них тоже конец квартала и отчетность, которую испортит незакрытое дело…

— Но, — Катарина сделала последнюю попытку. — Вы ведь понимаете, что он снова убьет.

— Кто? Хальвар? — Харольд оскалился. — Не убьет, девочка, не убьет…

И ладонь тяжелая легла на плечо Катарины.

Раскрылась.

Обняла горло. И показалось, что вот сейчас Харольд сожмет пальцы и…

— Иди, — Харольд резко убрал руку. — Иди и забудь всю ту ересь, которую ты тут несла. А то уволю по статье и…

И он обессиленно махнул рукой.

Катарина вышла.

И выбежала.

И спускалась бегом, держась за шею, на которой, чудилось, остался след от этого прикосновения. И она задыхалась, что от бега, что от слез, на которые не имела права. И уже внизу, в пролете между первым и вторым этажами, обессиленная, прижалась к стене.

Сползла по стене.

Забилась в угол и там сидела, не плача, лишь прикусив кулак до крови… боль отрезвляла. Помогала собраться… и думать… думать…

…если не хочет полиция, то…

— Я написала доклад, — Катарина говорила, глядя в глаза князя.

Ровный голос.

Факты и только факты.

Эмоции мешают мыслить здраво.

— Изложила свою теорию… и по этому делу тоже… не особо надеялась на что-то, но… просто сидеть не могла. Отправила. В тот же вечер хальвар повесился в камере.

…ее вызвали.

…отстранили приказом, но все равно вызвали. И Харольд, который самолично спустился вниз, указал на дверь.

— Что это есть, как не признание вины?

В коридоре свет яркий, а вот в камере лампочка тусклая, мигает ко всему. И Катарина как-то слишком долго не может приспособиться к этому желтому нервному свету. Она щурится.

И подмечает мелочи.

Расшитые бисером ботинки.

Не ботинки даже, хальвары шили обувь из шкур, мехом внутрь, и получалась та мягкой, какой-то неряшливой с виду. А может, эта неряшливость происходила от старости? Стоптанная пара.

Чиненная не единожды.

И краски поблекли. И бисер осыпался. Но все равно ботинки или как там их правильно называть, пережили своего хозяина.

…плащ, аккуратно свернутый, положенный на край нар.

И пояс, перекинутый через старый крюк. И неуместная мысль, что крюк этот давно следовало бы спилить, и наверняка, если поискать, в архивах найдется пара-другая распоряжений, только…

…кому это надо?

— Хальвары не уходят из жизни сами, — Катарина вынырнула из тех воспоминаний, от которых и сейчас становилось жутко. — Что бы ни случилось. Они верят, будто жизнь им воздает по заслугам, и если послала болезнь, то или наказанием, или испытанием. Они умирают, чтобы перерождаться вновь и вновь.

Князь слушал, больше не отвлекаясь на буфетчицу, которую подобное равнодушие, кажется, несколько огорчило. Во всяком случае, она устроилась за прилавком, полуприлегла, обративши в сторону князя не только напудренное аккуратное личико, но и декольте…

…разве можно вести себя так?

…и раньше Катарину это веселило. Хелег тоже нравился женщинам и буфетчицам, и симпатичным продавщицам, которые еще не утратили охотничьего азарта, и другим, встречавшимся во множестве на пути его. Катарину веселили, что улыбки, что многозначительные взгляды, что вот такие вполне однозначные намеки. А теперь ей хотелось сделать что-то… в высшей степени неразумное.

— Вы хорошо их знаете?

— У нас в городе жила женщина. Хальварка… тетушка моя ее не любила очень. А так получилось, что… тот человек, который меня всему научил, к хальварке переехал. На квартиру. Сначала на квартиру, а потом… не важно. Главное, она мне много рассказывала о своем племени. Она ушла, и ее не стали останавливать. Они считают, что каждый человек свободен в своем выборе. А еще, что жизнь священна… и даже животных убивают специально выбранные люди. Этим людям нельзя молиться вместе со всеми. И садиться за один стол с другими… и редко кто согласиться отдать в такую семью дочь, и сына не возьмут… она потому и ушла, что родилась среди неприкасаемых. Она решила, что не желает повторять судьбу матери… ей повезло. Она встретила хорошего человека. Вышла замуж.

Катарине вспомнилась Амнави Хашури, такая тихая, немногословная, тенью скользящая по дому, словно боящаяся привлечь ненужное внимание. И запах ее, сладковатый, пряный, и странные блюда, которые она готовила на махонькой кухне, и песни гортанные на незнакомом языке.

И рассказы, в которых было столько сказочного.

— Тот хальвар никогда не убил бы девушку. И уж точно не стал бы убивать себя. Самоубийцы тоже перерождаются, но… даже не в отверженных, нет… они становятся скорпионами. И жабами. И… другими животными, которых хальвары полагали нечистыми. Понимаете?

Князь кивнул.

— Вы думаете…

— Я не хочу думать, — она встала. — Нам пора бы идти… если вы и вправду хотите взглянуть на тело.

Она и так сказала больше, чем хотела.

Хальвар повесился.

Точка.

А остальное… зачем? Ведь он не дурак, он додумал остальное.

Камера.

Управление.

Посторонних внизу не бывает. И значит, все что сделано, сделано руками своих же, тех, кого Катарина встречает ежедневно. И пусть нет у нее симпатии к коллегам, что взаимно, но все-таки… одно дело недолюбливать, а другое — думать, кто же из них решился повесить невинного человека.

Харольд, испугавшийся, что Катарина со своими вопросами к судейским полезет?

Или Баранчиков?

Или…

…хальвар, пусть и сумасшедший, но видел… и может быть, не только Кричковца… видел того, другого, который включился в игру…

Глава 16

Соседи и иже с ними

Работа, работа, перейди на Федота. С Федота на брата, а мне их зарплата.

Заговор, который надобно читать в полнолуние с закрытыми глазами, сидя на любимом портфеле начальника, дабы возымел он полную силу.

Панна Белялинска пудрилась.

И действо сие было преисполнено немалой торжественности. Вот она пробежалась пальчиками по коробкам с пудрой, средь которых была и прозрачная рисовая, наилучшего качества, и с жемчужною пылью, придававшей коже сияние, и с вытяжкою крапивною, что было пользительно…

Вот остановившись в выборе, подвинула баночку.

Ловко отвернула крышечку.

Подняла облако пуховки, поднесла к губам, дунула…

— Дорогая, может все-таки… — пан Белялинский, в последние дни ведший себя препохвальнейшим образом — не пил и на глаза жене старался не попадаться — подал-таки голос.

— Что?

Облако пудры пахло миндалем.

Панна Белялинска коснулась пуховкой коробочки, в которой пудры оставалось едва ль на треть — а новую ей в долг не дадут, и без того уж судом намекали, дескать, набрала косметики, будь добра расплатись — стряхнула излишки, и легчайшим движением коснулась шеи.

Щек.

Лба.

Она закрыла глаза, во-первых, потому как пудра, невзирая на отменнейшее качество — плохою косметикой панна Белялинска не пользовалась — вызывала раздражение, а во-вторых, она не желала видеть несчастное лицо супруга.

— Тебе не кажется, — голос его окреп. — Что это несколько… чересчур… все-таки Гуржаковы…

— Никогда тебя в грош не ставили, не говоря уже обо мне.

Пудра ложилась тончайшим и легчайшим слоем.

— Но это еще не повод ее… — он запнулся, но собравшись с духом, произнес тихо. — Убивать.

Отчего ж не повод?

Очень даже повод. И мысль о смерти заклятой подруги не вызывала больше отвращения, наоборот, она наполняла панну Белялинску радостью.

— Если бы ты был мужчиной и исполнил обещание, мне бы не пришлось теперь самой… — она позволила себе тень скорби на лице, которую, впрочем, также легко стерла пуховкой.

— А девочка? Она ведь…

— Она нам нужна, — панна Белялинска сдула с пуховки остатки пудры. — За нее, к слову, аванс получен?

— Они отказались, — лицо пана Белялинского вытянулось.

— Отказались? — вот теперь пришлось хмуриться.

А от огорчений морщины образуются куда как глубокие, такие не спрятать под пологом пудры. Даром, что ли панна Белялинска столько страдала, втирая в лицо крем с жиром королевской кобры?

— Ты… — она повернулась к мужу.

Тот лишь руками развел.

— Сначала товар… мы их подвели…

— Ты их подвел, — жестко сказала она. — Ты притащил ту девицу, которая оказалась гнилой…

От упрека лицо супруга вытянулось. Но в глазах мелькнуло что-то такое, что заставило панну Белялинску насторожиться. Она отложила пуховку. И встала. И медленно подошла к мужчине, который уже потерял всякое право именоваться мужчиной, хотя продолжал носить штаны.

Она положила ладонь на грудь его.

Сердце пана Белялинского трепыхалось…

…а если бы стало…

…он ведь застрахован на сто тысяч злотней, хватило бы почтенной вдове на тихую старость… или для начала. Она ведь ничем не хуже этого никчемного человечишки, который не сумел удержаться на золотой жиле, надобно лишь познакомиться хорошенько с деловыми партнерами…

…а там…

— Ганна, — выдохнул пан Белялински. — Что с тобою, Ганна?

— Ничего, — ей с трудом удалось изобразить улыбку. — Просто… ты так волнуешься о чужих детях, что совсем не думаешь о наших девочках. Что будет с ними? Как только пойдут слухи, что мы бедны… а они уже идут, это захолустье слишком мало, чтобы можно было что-то скрыть…

Она натурально всхлипнула.

Подумала было заплакать, однако вспомнила о пудре, которой осталось не так и много. После слез же пришлось бы приводить лицо в порядок, а потому панна Белялинска решительно отказалась от слезливого концерту.

— Что их ждет? Позор? Двери общества закроются… женихи… тот мальчишка уже намекал, что без приданого свадьбы не будет. Иначе, думаешь, почему он тянет? Нет, не видать им благополучной жизни… или выходить за какого-нибудь старого извращенца, или в содержанки идти, или в гувернантки… не знаю, право слово, что хуже.

Вздох.

И сердце его обмерло.

…а он ведь жаловался давече, и панна Белялинска, тогда еще другая, беспечная, уверенная, будто бы жизнь ее всецело удалась, вполне искренне заботилась о супруге.

К доктору возила вот.

Поила микстурой…

…ее еще осталось, на самом донышке, но пан Белялинский про микстуру забывает. У него и без нее полно хлопот. А доктор, помнится, предупреждал, что в его возрасте о себе надобно заботиться… и вот если без заботы сердце вдруг…

Нет, панна Белялинска, безусловно, еще не настолько очерствела, чтобы убить собственного мужа. Все-таки когда-то она любила этого, но… она бы не огорчилась, если бы вдруг он умер.

Сам.

Ведь может же он хоть что-то сделать сам?

— Я понимаю, ты беспокоишься, но и я беспокоюсь… мы с тобой… а наши девочки? А их дети? Помнишь, мы мечтали о внуках… — продолжала она уговаривать ласково. — Все еще у нас сложится… вечером ты отвезешь девицу, получишь за нее аванс… а мы… мы пока подготовимся.

— Но…

Панна Белялинска покачала головой: экий упрямый. И пальчик приложила к губам супруга:

— Ни о чем не беспокойся… все будет хорошо…

— Но Гуржакова — не девка сельская, которая работу искать пришла… — в этих словах был резон. — Если они пропадут, люди станут задавать вопросы…

…и ладно бы люди, леший с ними, с людьми и ненасытным их любопытством. Но ведь он воеводы опасается. Следствия.

— Они не исчезнут, глупенький, — панна Белялинска, томно вздохнув, обняла супруга, прижалась к его груди щекой. — Девчонка выйдет замуж и уедет в свадебное путешествие…

— А…

— С матушкой уедет. Все знают, что она свою Гражинку ни на секунду оставить не способна. А потом… потом вдруг решат не возвращаться… тоже не диво… скажем, где-нибудь под Познаньском устроятся… или еще где…

— Но…

— Никто ни о чем не узнает, — она погладила мужа по щеке. — Поверь мне… и иди… скоро тебе отправляться… не забудь, мы им нужны куда больше, чем они нам… и если станут торговаться — уходи.

— С девкой?

Панна Белялинска поцеловала супруга в сухую щеку.

…а ведь истощал.

…и спит беспокойно…

…надо бы в бумаги глянуть, когда договор страхования истекает, нехорошо получится, если помрет без пользы… или же на новом договоре… преподозрительно…

Но сперва она закончила туалет.

И глянула на часы: четверть одиннадцатого. В доме тишина. Старуха, похоже, опять закрылась в опустевшей кладовке, закопалась в лохмотья и дремлет. Девочки… чем бы ни занимались, матери мешать не станут. Супруг?

Панна Белялинска очень надеялась, что у него хватит совести сделать хотя бы ту малость, которую не требовала вовсе никаких усилий.

Почти не требовала.

В половине двенадцатого, вполне удовлетворенная жизнью — договор о страховании отыскался и до окончания его оставалось без малого пять лет — панна Белялинска спустилась.

В половине первого бросила извозчику пару медней. Этот хам еще скривился, небось, ждал от хорошо одетой дамы неопределенного возрасту сребень, не меньше, но скромным вдовам не до шику. Панна Белялинска обошла лужу.

Вдохнула сыроватый воздух. Мило улыбнулась дворнику, который все одно не запомнит ее лица, пусть и уверен ныне, что знает жиличку из тринадцатой квартиры распрекрасно.

Она вошла в парадную и поднялась по лестнице.

Открыла дверь тяжелым ключом. Замок был тугой, а петли издавали премерзейший скрип, но панна Белялинска готова была смиренно вынести это неудобство.

Она скинула плащ.

Пригладила волосы, собранные в банальнейший куколь. Покусала губы, ибо нынешняя бледность пусть и всецело соответствовала роли, но все ж раздражала даму.

Бросила взгляд на часики — пора бы уже… и в дверь позвонили.

— Драсьте, — за дверью обнаружилась девица самого преотвратного вида: высокая, что каланча, крепкая и румяная, в платье сером да еще и с пошарпанным чемоданом в руках. — Это вам кухарка надыть?

— Проходите, дорогая, — панна Белялинска посторонилась, пропуская гостью. — Вы верно сказали, я ищу кухарку, а вы…

Девица крутила головой.

И походила на курицу, жирную такую курицу, присмиревшую в хозяйских руках, но все одно любопытную…

— …стало быть, родственники ваши в деревне остались? — панна Белялинска устроилась на козетке, обтянутой полосатою тканью. Местами ткань выцвела, местами — лоснилась. И панну Белялинску раздражала сама необходимость притворяться, будто бы не замечает она ни этого лоску, ни скрипящего полу, ни шифоньеру, дверцы которого не смыкались.

— Так оно так, — девица ерзала.

Ее распирало любопытство, которое она не давала себе труда скрывать.

Некрасивая.

Крупнокостная. Глаза навыкате. Румянец во всю щеку. Губы пухлые. Волосы… коса с руку панны Белялинской толщиною. И здорова она.

— Девица? — строго поинтересовалась панна Белялинска. И щеки девки полыхнули алым. Панна Белялинска строгим голосом добавила. — Мне не хотелось бы, чтобы здесь вдруг объявился любовник…

— Вот, — девка сунула руку в ворот и вытащила пару бумажек. — Дохтор писал…

Это она уже шепотом договаривала, полыхая вся.

Стыдно?

Хорошо.

Просто замечательно… стыд — лучшее свидетельство… румянец не подделаешь. Для виду панна Белялинска бумажки почитала.

Рекомендательное письмо с каких-то курсов… свидетельство… готовить… убирать… основы этикета… надо же, а по ней и не скажешь. Скорее всего курсы из тех, за которые берут гроши, а на эти гроши и знаний давать не стремятся.

— Хорошо, — панна Белялинска вернула бумаги. — Я думаю, вы мне подходите…

Она поднялась, и девица вскочила.

— Жить будете здесь. Наведите порядок…

— Конечне…

Она так радовалась. Найти работу — большая удача.

— И себя тоже, — панна Белялинска подняла ручку. — Постарайтесь выглядеть соответствующим образом… вечером мне предстоит отправиться в гости. Будете меня сопровождать…

Девица от удивления рот приоткрыла. И какие, спрашивается, курсы по этикету?

— К сожалению, я не могу позволить себе компаньонку, — панна Белялинска позволила голосу дрогнуть. — Или горничную… и я надеюсь, что вы сумеете…

— Конечне!

— И не подведете… а теперь простите, мне надо прилечь… постарайтесь не громыхать…

…конечно, девка старалась, только все одно что-то роняла, вздыхала, а после, забывшись совсем, запела. И голос у нее, как выяснилось, оказался сильным, этакому хлипкие стены съемной квартирки не преграда. Панна Белялинска поморщилась.

Пару дней…

Всего-то пару дней потерпеть, и часть проблем разрешится. А потом, когда с Гуржаковыми все выйдет, то и… и главное, чтоб братец не подвел… с него станется чужими руками жар загрести, но нет… панна Белялинска не позволит себя обмануть.

…даже если придется пожертвовать братом…

Глава 17

О мертвецких и визитах в оные

Талантливый человек талантлив во всем. Идиотов это тоже касается.

Жизненное наблюдение.

В здешней мертвецкой было на диво свежо. И пахло цитронами. А в остальном…

…тот же подвал.

Белые стены. И пол, плиточкой выложенный. Черные решеточки водостоков. Столы оцинкованные. Шкапы с мертвяками. И тело, заботливо прикрытое простыночкой.

Мрачный типус с бритою головой. Этакий характерно бугристый череп, глядеть на который уже удовольствием было. Глаза-впадины. Нос, налево свернутый. Губа из лоскутов шитая. И подбородок обильный, щетинистый.

— Тельце науке завещать не желаете? — осведомился типус, окинувши князя внимательным взглядом. Не то, что раздели — шкуру содрали.

Себастьян почесался, как-то вот представилось, что шкуру оную соломкою набивают.

Или там опилками.

Науки ради.

— Пожалуй, воздержусь пока.

— Это вы зря, — типус не испытывал ни малейшего смущения, да и совестью, похоже, обезображен не был. — Жизнь пройдет и что? А так в бессмертие шагнете…

— Все равно воздержусь, — Себастьян проявил редкостную несговорчивость.

Наука — дело такое, чуть зазеваешься, без хвоста оставят.

— Ну как знаете… зачем привела? — типус облокотился на стол, на котором, аккурат поверх простынки, ноне служившей скатертью, расставлены были подстаканники числом три — два пустых, а один со стаканом, наполненным темною жидкостью.

Чай?

Кофе?

Кровь мертвякова, ромом сдобренная?

— Коллега наш, — ответила Катарина. — Желает взглянуть на тело…

На скатерочке нашлось место и узорчатому блюдцу с румяными пирожками, которые возлежали аккуратною пирамидкой. В верхний, красоты особой ради, и луковое перышку сунули.

— Коль желает, то пущай смотрит, — дозволили великодушно. — Только аккуратно, не попортите мне там чего…

…тело было…

…было тело. Лежало себе, безголовое, под простыночкой. Распотрошенное, но собранное, зашитое самым аккуратным образом. И шовчик-то получился тоненьким, не шов даже — узор.

— И что скажете? — Себастьян осмотрел руки мертвяка.

Остатки краски.

И под ногтями, пусть ногти эти острижены коротко, да еще и отполированы до изящественного блеску.

— А чего сказать?

— Сан Саныч! — взмолилась Катарина. — Вы хоть…

— Я хоть, — согласился типус. — И хоть, и не хоть… труп как труп… на этой части причины смерти не имеется… вы голову привезли?

Себастьян покачал головой.

Собирался, но… запретили. Как же, вывозить ценную улику за пределы государства.

— Это зря, — Сан Саныч отщипнул луковое перышко и в рот сунул. — С головой оно как-то верней… отделили ее, к слову, при жизни, но аккуратно. Кто бы этим не занимался, а дело свое знал. Обратите внимание…

Он все ж покинул свой насест, пусть и с преогромною неохотой, причина которой, как Себастьян подозревал, была в исключительной непропорциональности телесной. Крупная шаровидная голова сидела на уродливо короткой шее, и казалось, будто шеи этой вовсе нет.

Плечи покатые.

Спина горбатая.

Ноги коротенькие и кривые. Широкие штаны кое-как прикрывали эту кривизну, но…

— Не всем суждено красавцами родиться, — философски заметил Сан Саныч, ковыляя к столу. Он и шел-то с немалым трудом, что ощущалось, как и раздражение его от необходимости ходить, и остановиться бы, передохнуть, но гордость не позволяла.

Себастьян отступил.

Чужую гордость он уважал.

Только Сан Саныч что-то да почуял. Нервически дернулась верхняя губа, обнажив белесые десна и кривоватые зубы, то ли сами по себе желтого колеру, то ли от табаку пострадавшие. А до табаку хозяин мертвецкой весьма охоч был. Табаком пропахла что серая его тройка, что руки, что волосы на оных руках.

К слову, густые такие волосы, хорошие.

— Вот погляньте, господин хороший…

— Он князь, — сочла нужным уточить госпожа дознаватель.

— Господин хороший князь, — Сан Саныч уточнение истолковал по-своему, — что вы видите?

И глазом левым, болотно-зеленого колеру покосился этак, с хитрецой. А пальцем аккурат в мясо ткнул. Ждал, что замутит? Раньше, оно, быть может, и замутило, но за годы службы организм Себастьянов изрядно окреп и на провокации подобные давно уж не поддавался.

— Аккуратно, — сказал он превежливым тоном и поклонился.

К подобному Сан Саныч приучен не был. И на поклон не поклоном ответил, но лишь хмыканьем. Щеку он поскреб и согласился:

— А то… только от и аккуратно можно по-разному… сперва вот кожу надрезали. От спины… по горлу, видите, линия подымается. Гортань не задел… потом мышцы… и затем уж кость пилил. Дело это небыстрое, но работал без спешки. Так что…

Сан Саныч руками развел.

— А кровь?

— Что кровь? Крови в нем немного осталось… и вот что интересно, трупных пятен нет. Значит, сцедили при жизни еще… будь голова, можно было б глянуть, потому как… — он замолчал на полуслове.

И прикрыл тело простыночкой.

— Договаривайте, Сан Саныч…

— Договорить я договорю, только пользы вам с того не будет… не будет пользы… а вред один… вам и без того вреда достанет…

— Сан Саныч!

— Что? Думаешь, не чую, чем пахнет? Дружбу развели… такую дружбу, что… — он сплюнул и плевок растер. — Я, князь, человек простой, мое дело мертвяков резать. А мертвяки, поверь опыту, народ в большинстве своем спокойный. Сами-то они через границы не бегают. Если вдруг и прибредет какой, то туточки его похоронят чин по чину, а не станут потрошить, мусор за двери вынося, — Сан Саныч говорил тихо и с какой-то неизбывной печалью, от которой зачесались крылья. — А они ишь затеяли… совместное расследование… ага…

— Что плохого…

— Цыц, девка… что плохого… молодая еще, в голове одни идеалы и воззвания… а ты-то уже хлебанул. Объясни этой дурехе, что плохого… вот, скажем, случись тебе, княже, туточки на ножа напороться. Или ей там грибочков отведать…

Мрачноватенькая перспектива, но не сказать, чтоб уж вовсе невозможная.

— Я не ем грибы, — Катарина нахохлилась.

— Тю, а кого это волнует? Если надо, накормят… а после устроят дознание. И будет всем весело… так весело, что Хельмова бездна льдом покроется.

— Возможно, вы преувеличиваете.

— Возможно… а может, и преуменьшаю… так что, думай, добрый господин князь, хорошенько думай… и за себя, и за эту вот… героиню-дознавательницу. Что до рассказу… то это ныне, почитай, сказка. Я работать тогда только-только начал… ох, и давненько это было, — Сан Саныч глаза к потолку воздел. И Себастьян глянул, больше для порядку, убедился, что на этом потолке ни нимф развратных, ни фавнов, ни иной какой живописи нет, и к покойничку повернулся. — В городке одном… тебе знакомом… Княжинск… туточки, если подумать, то недалече. Верст с десяток будет, если напрямки… так себе городишко. Скучен. Одно, что конопляные веревки там делают знатные. И маслице жмут. Тем и живут… половина мужиков на заводе, вторая — на фабрике. Стекло льют, но без фантазии, бутыли для этого вот маслица, которое потом по всему Хольму. В общем, чего я тебе рассказываю…

Он пыхнул табачком, и запах этот, пряный, нарядный какой-то как для сигар, наполнил помещение.

— И вот в этом городишке редко беда приключается. Бывает, конечно, что привезут покойничка. Кто от старости преставится, кто от болезни. Несчастные случаи, не без них… или вот шпана пошалит да силушку переоценит… было, что пацаненка одного свои же на нож поставили. Но это так, скорей исключение. И вот одного раза доставили мне тело… женское… особы, так сказать… нетяжелого поведения, да…

Катарина хмурилась.

С чего бы?

— Молодая была, но в городе ее знали… бабы как-то били, но скорей для порядка, чтоб не выделялась. Она числилась сортировщицей на фабрике, однако только вот и дело, что числилась… от кого-то дите нагуляла, сестрице подкинула растить… та-то правильная была, замуж вышла, но, помнится, тоже что-то да не заладилось с тем замужем. Врать не буду, дела давние, память подводит… главное, что в тот день эту дурищу кто-то под тележку столкнул. А тележки-то рельсовые, посадки высокой, и колеса стальные… летали вжик-вжик… чистенько… очень чистенько так срезали.

Он пыхнул дымом.

И отложил сигаретку. Наклонился. Ногу потер.

…болит. И боль эта, ноющая зудящая, мешает сосредоточиться. Но здесь не принято слабость выказывать. Да и вообще слабых и больных нигде не любят, а ему это место пришлось выгрызать зубами, раз за разом доказывая, что он-то никак не хуже прочих.

— И вот интересно… выпивши-то она была, это и свидетели говорят, и кровь… свидетели-то соврут, им это на раз чихнуть, а кровь — дело другое, кровь точно не обманет. Но алкоголя немного, так, стопочку опрокинула, и стало быть, на ногах держалась. Для нее стопка была, что чихнуть… это первая странность. А вторая — крови-то немного натекло… когда голову отпиливают, то фонтан быть должен… а тут так, лужица… и стало быть, ее уже мертвую под вагонетку пихнули. Кто? А никто… никто ничего не видел, не слышал и не знает…

Он подобрал сигаретку.

— Дело это несчастным случаем выставили… а было оно где-то тридцать лет тому…

— Совпадение? — Катарина поежилась.

А в мертвецкой и вправду холодно.

— Совпадение, может, и совпадение… в те года для баб местных зело неудачными были, да… вот еще, глянь сюда, — он вновь простыню откинул и в грудь ткнул. Сперва Себастьян даже не понял, на что смотреть. А потом увидел — над левым соском покойника бабочку махонькую, которую двумя пальцами прикрыть можно.

…а солнце-таки выглянуло.

И когда вышли из мертвецкой, вовсе покинули серое строение госпиталя, Себастьян зажмурился. Солнце было ярким. Ослепительным. А небо — черным. Вот и получалось, будто кто дырку в крышке, которою всю их компанию развеселую прикрыли, проковырял.

— Сан Саныч, — извиняясь, произнесла Катарина, — преувеличивает. Он хороший человек, только настроен изначально скептически. Причем ко всему…

— И его можно понять.

А буря будет.

Пусть солнце, но снежок сыплется… мелкий такой, поганый, и ветерочек ледяной до костей пробирает.

— Вы же не думаете, что…

— Что нас с вами, коллега, решили использовать в качестве жертвенных баранов? — Себастьян поднял воротник. — Не то, чтобы я всецело в этом уверен, но… возможности подобной не исключаю. Отнюдь.

— И…

А ведь она, несмотря на все звания, молода.

И действительно наивна. Не глупа, отнюдь, просто некоторые вещи, вполне очевидные тому же Сан Санычу, ей кажутся по меньшей мере невозможными. Да что там, ей просто в голову светлую не приходит, что ее могут просто взять и подставить.

— Не волнуйтесь, — Себастьян изобразил очаровательнейшую улыбку. — Я тоже не ем грибов… и к слову о еде… вам не кажется, что время давно уж близится к обеду?

…местная ресторация не сказать, чтобы так уж разительно отличалась от привычной сердцу. Пахло едой. Пространство. Сияющий пол. Столики под белыми покровами скатертей. Вазочки с сухими цветами. И лакей с гладкою прической на пробор. Согнулся, руку отставляя, будто не кланяясь гостям, но лишь демонстрируя им распрекрасное свое полотенчико.

На лице — выражение глубочайшей скуки.

Презрения даже.

Будто бы посетители ранние — а ресторация была пустовато — оторвали любезнейшего от дел куда как важных. И за то он намеревался мстить. Окинувши Себастьяна тягучим взглядом, лакей пропел:

— У нас с хвостами нельзя.

— Что, действительно? — Себастьян повернулся к старшему следователю.

— Полиция, — сквозь зубы произнесла она.

— Так полиции можно-с, — лакей одарил и ее взглядом, в котором читалось все, что думает он о полицейских, которые, вместо исполнения долга и защиты общества, по ресторациям расхаживают. — А с хвостами — нельзя-с…

— Простите, — откуда-то из-за кадки с развесистым деревом вынырнул полный господин в пиджачной тройке. И если лакей был снисходителен к гостям, то на физии оного господина прямо-таки застыло выражение чистого незамутненного счастья.

— Маркус… сгинь, — сквозь зубы произнес он едва слышным шепотом, и лакей подчинился, впрочем, подчинялся он с глубочайшим чувством собственного достоинства. — Мы рады… мы премного рады… мы просто-таки счастливы гостям…

Господин подхватил Катарину под локоток, потянулся было к Себастьяну, но на собственное счастье трогать воздержался.

— Даже хвостатым?

— Всем, — решительно заявил он. — Всем без исключения… у нас столуются самые… замечательные люди… и не люди…

— А у вас разве есть нелюди?

Вид господина вызывал стойкое раздражение.

Прям почесуху.

— Ах, кого только нет… давече вот, — господин насмешки не заметил или, что верней, почел за лучшее не обращать внимания. — Вот купец захаживал… из ваших… частый гость, да…

— Уж не Порфирий ли Витюльдович?

…а вот это интересно.

— Нет, что вы, что вы, — господин замахал руками, и Себастьян обратил внимание, что руки эти были маленькими, женскими почти. Узенькая ладошка, аккуратные тонкие пальчики с розовыми ноготочками. И широкая полоска черного кольца на левом мизинце. — Порфирий Витюльдович давненько уже не заглядывал. Мы соскучились… очень обстоятельный господин…

— А кто тогда?

Господин нахмурился было, но лицо его к этаким гримасам приучено не было, а потому выражение вышло скорее уж комичным.

— Ох… запамятовал, — с удивлением произнес он. — Честное слово, запамятовал… он к нам частенько… да-да, частенько… одно время сгинул, я уж подумал, что все… ан нет, объявился давече… и велено было, — это господин сказал громким шепотом, — обходиться ласково…

Интересно.

Куда интересней полупустого зала.

И пары хмурых соглядатаев, что лениво ковыряли мороженое, и пары же щебечущих девиц за соседним столиком. Щебетали они как-то слишком уж громко, не стесняясь при том весьма откровенно разглядывать Себастьяна.

Столик в укромном месте, между двумя пальмами в кадках.

Полумрак, созданный бархатом портьер. Хрустальная люстра светит до неприличия тускло, будто тоже исполняя высочайшее указание не тревожить гостя. На столике тотчас появился хрустальный графин с водой, в которой плавали сизые куски льда. И пара бокалов.

Плетеная корзинка с сухими лепешками…

…салфетка вспорхнула и улеглась на колени Катарины, которая к подобным фокусам, как и к подобным местам приучена не была.

— Погодите, — Себастьян удержал господина, чьего имени так и не узнал. — Не спешите… расскажите мне о вашем госте.

— Что именно? — подобрался тот.

И все одно улыбается.

Недоволен. Быть может, корит себя за излишнюю болтливость, а вот поди ж ты, улыбается.

Искренне.

Почти.

— Опишите его… быть может, я знаком?

— Описать… — господин задумался. И задумался крепко. И на лице его застыла гримаса скорби, ибо мыслям, во всяком случае таким, полицейско-описательного толку, не было места в голове господина. — Описать…

— Низкий он… или высокий?

— Низкий, — послушно повторили за Себастьяном. — Или высокий… помилуйте, господа… я вот на память никогда не пенял, а тут…

…понятно, гость, хоть и постоянный, а все не без подвоха. Выходит, с амулетом захаживал. Кого стерегся? Или привычка?

…да не понятно… если заезжал, то с разрешением, иначе через мост не пропустили бы. А если с разрешением, то номер оного в книге значится, достаточно лишь поднять записи и все прояснится. Тогда к чему вот эти тайны?

Амулеты?

Вряд ли б Особый отдел дозволил бы чужаку с амулетами просто так разгуливать.

— …раков наших дюже жаловал, в пиве вареных. Вы не желаете?

— Воздержусь.

Раки, они, конечно, с грибами мало общего имеют, но… Себастьян почесал руку.

Зудит.

Странно… или местный воздух на него такое воздействие оказывает? Или это нервное уже? Лечиться вам, княже, надобно… на водах.

Мысль показалась неожиданно привлекательной. А что, закрыть дело это и, если не уволиться, то всяко законный отпуск стребовать, а там — на воды. Можно, конечно, и к братцу в гости, а потом на воды… или к матушке… сколько лет уж не видел.

— …и еще заказывать изволит парфэ яблочное…

Себастьян заставил себя вернуться к разговору.

— А что, хорошее парфе?

— Отменное…

— Тогда и мы закажем. Только сначала… чего предложите?

…если отравить вздумают, то отравят. Одна надежда, что натура паскудная метаморфическая к большинству ядов не восприимчива, но с другой стороны особисты, чай, не просто так мороженое свое ковыряют, подберут для Себастьяна отраву узкого профиля действия.

Аппетиту подобные мысли не прибавляли.

— …суп-пюре с семгой и тыквенными семечками. Ягнячьи ребрышки на гриле… соус из синего сыра…

…синего сыра пробовать не доводилось.

Может, все-таки грибы? Если травиться, то привычным…

— …салат «Диетический» из проростков пшеницы с огурцом и каперсами…

…а все-таки слухи о всеобщей бедности Хольмского народа несколько преувеличены, если уж с проростками и каперсами.

— …или вот «Сытный» горячий с раковыми шейками и перепелиными яйцами…

…или это не для всех?

Раков на всех, небось, не хватит… вон, по лицу Катарины видно, что этакое меню ей прежде не озвучивали.

— А и несите! — велел Себастьян.

— Что нести? — бровка господина приподнялась.

— Все несите, только, любезный, — капризный тон дался без особого труда, — уж лично проследите, чтобы ваш повар постарался, а то знаете, как бывает, принесут горячий салат, а он холодней вчерашнего покойника…

…князь преобразился.

Когда?

В мертвецкой он был иным. Спокойным. Собранным. И с Сан Санычем разговаривал вежливо, без всякое снисходительности, что было правильно, поскольку Сан Саныч пусть и знающий человек, но обидчивый до крайности. А князь сумел общий язык отыскать.

И потому Сан Саныч рассказал…

…почему раньше молчал? Ведь знал… про бабочек знал? Или скорее… конечно, память человеческая подобна чердаку, всяким хламом забитому, так дядя Петер говаривал. И поди сыщи среди хлама этого нужное.

Тем паче, что случилась та история давно.

А бабочка-татуировка…

…мало ли их было?

Может, и мало… но тут совпало одно к одному, голова отрезанная к голове, картинка к картинке…

— У вас всегда так немноголюдно? — брюзгливо осведомился князь, ковыряясь в салате. Он вытаскивал нити проростков, подносил их к глазам, разглядывал и выкладывал на салфетку. И говоря по правде, в чем-то Катарина его понимала — походили они на тонких белых червей.

— Сейчас день. Редко кто обедает в ресторане. Люди предпочитают что-то попроще…

…а вот суп был хорош, плотный, сладковато-кислый, с отчетливым вкусом рыбы. А князь скривился. И дважды отправлял свой на кухню. Мол, один раз слишком холодным принесли, в другой — чересчур горячим. Салат ему не понравился видом.

Ягнячьи ребрышки были пересушены.

И главное, говорил он это таким отвратно-ноющим тоном, что хотелось взвыть.

— И я их понимаю, это есть решительно невозможно! — князь произнес сие громко, чтобы слышали все.

Его и слышали.

Девицы щебечущие и те примолкли.

Впрочем, следовало признать, что показное возмущение князя никоим образом не сказалось на его аппетите. Невкусный салат он съел, как и ягнячьи ребрышки с пюре из сельдерея. И пусть всем видом своим показывал, какие нечеловеческие усилия ему приходится для того прилагать, но тарелки ушли на кухню пустыми.

— Снежит, — князь повернулся к окну и пальчиком отодвинул бархатную портьеру, после чего демонстративнейшим образом пальчик вытер о скатерть. — Похоже, это надолго… мне придется задержаться у вас. Надеюсь, в этом захолустье есть приличное заведение, где можно переночевать.

— Смотря что вы посчитаете приличным… — Катарина старалась держаться ровно.

Может, князьям и вправду нынешняя ресторация кажется недостаточно роскошной.

— Боги милосердные, — князь манерно прижал ладонь ко лбу. — Достаточно будет, чтобы там клопы не бегали…

— «Княжеская» гостиница… лучшая в городе.

— …и чтобы из окон не дуло. У меня здоровье слабое…

…а производит впечатление крепкого человека.

— Не дует, — уверила Катарина, хотя самой ей в гостинице бывать не доводилось.

— И вода горячая, — князь капризно оттопырил губу. — Вода там имеется?

— Безусловно…

— И чтобы белье льняное. Хлопок для меня жестковат, а от шелка кожа зудеть начинает. На шелк у меня аллергия…

— Хорошо, — Катарина чувствовала, что теряет смысл разговора.

Нет, шелковые простыни, может, и сыскались бы по особому запросу, но…

— И еще, чтобы соседей никаких, а то знаете, как оно бывает, поселят рядом какого-нибудь… не знаю… из тех, что при скорых деньгах, — князь говорил это с пресерьезнейшим выражением лица, — но безо всякого понимания. И начинает оная личность пить неумеренно. И ладно бы, пускай себе пила бы, пусть бы и вовсе… но ведь оные личности тихо пороку предаваться не умеют. Им всенепременно надобно или за мамзелями извозчика послать, чтобы с оными мамзелями до утра праздновать, или песни петь тянет… хоры там, цыганы с медведями…

— Цыганов с медведями не будет, — пообещала Катарина, потому как за весь, пусть и не такой долгий срок службы, но все же не встречалось ей ни единой жалобы на цыган.

И на медведей тоже.

— Хорошо, — князь сложил руки над салфеточкой.

Вид его, с поджатыми губами, с носом, который вдруг будто бы стал больше, а носогубные складки — глубже, был преисполнен чистой скорби и недоверия. И на Катарину он взирал с кротким упреком, отчего ей стало совсем не по себе.

— И чтобы гулящие женщины не ходили, а то случалось мне…

…хвост князя раздраженно щелкнул.

И сбил чашку с недопитым кофеем, которая полетела не на пол, но аккурат на белоснежные брюки князя, избавляя их от этой без малого вызывающей белоснежности.

Он что, издевается?

— Унесите это! — князь упал на диванчик, прикрывши очи. Впрочем, стоило молоденькой продавщице сделать шаг к полкам, и страдалец очнулся. — Нет! Погодите! Принесите… вот те, серенькие… и рябенькие еще…

Рядом на втором диванчике росла гора вещей.

Сереньких.

Рябеньких.

И еще не известно каких. Катарине зверски хотелось взять и спрятаться в рыхлую эту кучу.

— Полагаете, мне это пойдет? — князь протянул руку и подцепил мизинчиком верхнюю пару. — Или вот это?

В голосе его слышалась величайшая мука.

Штаны были…

Как штаны.

Широковаты, мягко говоря. Из плотной жесткой ткани в поперечную полоску. И главное колер имели темно-синий, а полоска — желта.

Князь приложил штаны к груди, и стало понятно, что их хватило бы на двух, а то и на трех особ столь тощих.

— Нет, унесите… и вот те… а вон те принесите, будьте уж любезны… — от визгливых ноток в его голосе у Катарины началась головная боль. Нет, началась она еще с час тому, когда она за ручку привела князя в магазин, искренне надеясь, что он разрешит возникшую вдруг проблему быстро и…

— Нет, не те… я велел горчичного, а вы мне подаете цвету шафрана. Носить шафран в нынешнем сезоне — признак дурновкусия…

Продавщица воззарилась на Катарину.

Но что та могла?

— А материя? Из чего, позвольте, их шили? Нет уж, погодите, раз принесли, то мерить станем…

…о нет…

— Полагаете, хорошо? — князь крутанулся перед зеркалом. — Как-то они мешковаты…

…предыдущие были широковаты.

…узковаты.

…коротки безбожно.

…просто-напросто уродливы…

…но ни одну пару князь не разрешил вернуть на место.

— Нет, это просто-напросто невозможно, — он вновь рухнул на диванчик, который заскрипел, и в скрипе том растворился стон продавщицы. Она держалась. Будь князь из местных, давно уж получил бы отповедь, но нет, его нездешность была столь же заметна, сколь и отсутствие обручального кольца на смуглом пальце. Да и без оного воздействовал он на слабый пол самым удивительным образом. Стоило войти в магазин, и хмурая обычно заведующая — Катарина прекрасно знала эту даму в летах, вечно недовольную, злую даже — расплылась в улыбке.

Помолодела.

Легким движением рук взбила и без того пышную прическу.

А как она плыла по залу, покачивая бедрами.

И как говорила низким гортанным голосом, и как смотрела… что уж о молоденьких продавщицах говорить, которых в зале оказалось аж пятеро. А на позапрошлой неделе Катарина полчаса гуляла по пустому залу, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь.

И главное, князь принимал это восхищение — совершенно непонятное, к слову, потому что, если разобраться, не было в нем ничего выдающегося, кроме хвоста, — как должное.

Привык?

— Нет, решительным образом не понимаю, — дребезжащие ноты в голосе его заставили Катарину скривиться. — Кто вообще носит подобное?

Следовало признать, что в штанах со штрипками, которые на тощем теле князя держались исключительно благодаря широченным подтяжкам — их в срочнейшем порядке доставили из соседнего отделу — он выглядел препотешно.

— Носят, — вздохнула Катарина. — Поверьте…

…к примеру, ее сосед.

Или вот Харольд, жена которого время от времени вспоминает о женином долге и радует мужа очередною обновкой. В прошлый раз это были клетчатые брюки с красными отворотами и начищенными медными пуговицами.

— Нет, заверните… и то, пожалуй… и вон те… и еще… — княжий мизинчик тыкал то в одни, то в другие брюки безо всякого, впрочем, плана. — Пусть будут… прислуге подарю.

Может, и так, но… смысла в том не было.

Глава 18

Где ведутся разговоры и случаются дела

Одним жизнь дала крылья, другим — пенделя. И вроде бы все летят, но какие разные ощущения и перспективы…

Из философских бесед застольных

…Себастьян знал, что ждать будут.

…и как будут.

…и от этой своей прозорливости становилось невыносимо скучно.

…девицы в ресторации, девицы в магазине… и ладно бы толковые, но нет, путаются, что в цветах, что в размерах, и злятся, и на суровую даму внушительных телес косятся с упреком, будто бы она виновата, что на местной мануфактуре придумали шить разные фасоны, не говоря уж о размерах. И становится ясно, что в магазине эти девицы объявились, хорошо если к сегодняшнему утру… интересно, а если б с кофием он фокус не выкинул, то…

Сами бы придумали?

Предлог отыскать несложно, а уж его непоседливую натуру, верно, вдоль и поперек изучили… и сопровождать станут, тут думать нечего, но хорошо, если все только сопровождением и закончится.

— Ах, вам так идет, — не моргнувши глазом, соврала белявая девица. И от аханья этого немалое богатство ее, выпиравшее из форменного наряду продавщицы, пришло в волнение.

Только… скучно.

Что белявая.

Что чернявая.

Что вон та, рыженькая, с лисьею мордашкой. Эта говорит мало, но крутится рядом, и пахнет от нее… хорошо пахнет.

Слишком уж хорошо.

…а выбор у них невелик. Нет, не сказать, чтобы вовсе беден. Обыкновенной лавки среднее руки. И смешно было бы ждать здесь костюмов аглицкой шерсти, но смех смехом, а работа работой. Себастьян покосился на старшего следователя, которая изо всех сил пыталась сделать вид, что знать его не знает, и вовсе в месте этом оказалась случайно…

…он надеялся, что любезнейшей коллеге изрядно надоел, чтобы не искать с ним встречи.

— Унесите… — он сунул мятые брюки белявой и, подождав, пока вернет она их на полку — судя по мрачному лицу суровой дамы, полка была отнюдь не та, что надобно, — капризно потребовал. — Хотя нет, верните, надобно еще раз примерить…

…дама с трудом сдерживала улыбку.

Магазин Себастьян покидал уже в сумерках.

Снежило.

Густо. Пышно. Неба за снегом и того не видать было. И в белой этой круговерти таяли редкие фонари. Себастьян поднял воротник пальто.

Вздохнул.

Эх, лето бы… летом было бы проще, а тут…

— Сюда складывайте, — Катарина открыла дверцы. На Себастьяна она старалась не смотреть.

Хорошо.

Самодур? Как есть самодур. И сам устал от этого представления, но иначе не выйдет…

Себастьян смотрел, как пакеты, пакетики и свертки — в конце концов, к каждым брюкам требовалась рубашка, а к оной — галстук, запонки и прочие важные мелочи — сгружают в «Призрака».

…отрезанная голова.

…и бабочка.

…с бабочками надобно разобраться.

…и прав недобрый доктор, хозяин мертвецкой, раньше Хольм не стал бы сор избы выносить, но… что изменилось?

…почему?

…храм ли открытый тому причиной? Политика? Экономика, как сие баили в газетах… или же другое что стоит? Воевать? Торговать? Погано, когда стоишь от так на доске шахматной безмолвною пешкой, когда два старых неприятеля решили партейку-другую сыграть. И ведь нечего кивать, не случайно его выбрали. Нет, собственные страхи подкармливать — дело дурное, что в небо пальцем тыкать. Дыру не пробьешь, только дураком покажешься.

…в гостинице встречали. Хорошо, без хлеба-соли, но с поклонами. И гостиница неплоха. Высокое строение серого местного камня. Ни портиков, ни колонн, ни прочих излишеств, но все ж была в линиях ее некая внутренняя гармония, радовавшая взгляд.

Лестница с высокими ступенями.

Двери дубовые.

Любезный швейцар.

Запах цветов. Каких — не понять, но запах ненавязчивый, легкий. Потолки высокие, сводчатые. Люстра хрустальная светит ярко. Алый бархат и позолота, но тоже не обильная, без излишней помпезности. Непременные кадки с деревами. Бронзовые цветочницы, в которых полыхают алым цветом розы.

Портрет князя.

Дорожка алая.

Конторка.

За нею — решетки лифтовых шахт виднеются.

Перед — козетки и девицы на козетках, кажется, ресторанные. Все сидят и щебечут, щебечут… с явною натугой уже щебечут. А что поделаешь, работа такая…

— Мы рады… — обратился к Себастьяну управляющий, но был не замечен.

— Вы уверены, что это единственное приличное заведение в городе? — Себастьян обвел придирчивым взглядом холл. — Здесь воняет!

— Чем?

Глаз у управляющего дрогнул.

— Цветами.

— Цветами пахнет, — возразила Катарина, на лице которой читалось вполне себе понятное, человеческое даже желание взять Себастьяна и притопить, если не в фонтанчике, за неимением оного поблизости, то хоть бы в клозете.

— Это когда цветы приличные, то пахнет, а тут… — Себастьян ткнул мизинчиком в розу. — Воняет… редкостно… уберите…

…девицы перестали щебетать.

…а в номер его проводили едва ль не под рученьки взявши. Спереди управляющий, кланяясь беспрестанно, и так у него это ловко выходило, что становилось понятно — не в первый раз. Небось, гостиница сия и вправду немало всякого перевидала, в том числе и начальства, которое, надо полагать, от познаньского не сильно отличное. За Себастьяном три лакея с видом преторжественным пакеты несли. К правой руке прикипела розовощекая девица. К левой — бледная… откудова взялись и как, он и сам не понял. Но слава Вотану, щебетать перестали, только вздыхали томно и губы облизывали, да выгибались, норовя в глаза заглянуть, что на ходу было делать совсем уж неудобно…

А Катарина отстала.

Потерялась, проявив редкостное благоразумие.

Было немного жаль.

— Вот, — перед ним торжественно распахнули резную дверь. — Лучший номер…

Вспыхнули колбы электрических ламп.

А что, весьма даже неплохо… номер просторный.

Уютный.

Ковер. Камин. Пара кресел. Стол с лапами, куда ж ныне без лап-то резных. Картины, к счастью, без светлого лика Князя, лицезреть которого у Себастьяна охоты не было, но с весьма приличными сельскими пасторалями.

— Холодно, — капризно заметил Себастьян.

И девицы вздохнули.

— Камин будет зажжен немедля, — а выдержка у управляющего отменнейшая.

— И дует…

— Окна занавесим…

— Тогда темно станет…

— Можно принести еще ламп.

— Принесите… только постарайтесь отыскать не такие уродливые…

…он заставил трижды лампы менять. И затребовал ужин. Долго мучил винную карту, сетуя, что выбор невелик — к слову, на сей раз даже кривить душой не пришлось, ибо выбор был в самом деле невелик. Дважды отправлял ужин на кухню, надеясь, что повар все ж не сдобрит фирменную солянку ядом. Несколько раз капризно требовал десерту для дам, которые мило хихикали и почти натурально смущались, чтобы передумать и вновь отправить десерт… и потребовать…

…и когда за лакеем, во взгляде которого уже явственно читалась та самая хваленая пролетарская ненависть, коею Себастьяна пугали, захлопнулась дверь, позволил себе расслабиться.

Почти.

— Вы такой суровый, — мурлыкнула блондиночка с кучеряшками, из которых выглядывали махонькие разноцветные перышки.

— Уставший… — брюнетка подвинулась ближе.

И губу облизала.

Медленно. Томно.

— Не обветреются? — осведомился Себастьян, подвинув к себе вазочку с сырным кремом, в который щедрою рукой сыпанули ягод.

— Что?

— Если часто облизывать губы, они обветриваться начнут, — он подвинул и вторую вазочку. Ему нужнее.

Кто бы знал, сколько душевных сил забирают подобные капризы.

Девицы переглянулись. И блондинка наклонилась, исторгнув томный вздох.

— Вам дурно? — поинтересовался Себастьян.

— Мне хорошо…

— А по вам не скажешь… — он ткнул черенком ложечки в грудь. — Вы уж извините, что говорю, как оно есть, но сдается, вы слишком уж в корсет затянулись.

На щечках блондинки полыхнул румянец.

— Это почему же?

Себастьян огляделся, убеждаясь, что кроме пары этих вот птичек в номере нет никого. И девицы тоже оглянулись, так, на всякий случай. Он наклонился к самому ушку. Дыхнул. И нежно-нежно прошептал:

— Выпирает все.

— Оно… от волнения… — упрямо выдавила девица.

— Ужас какой…

— Почему ужас? — с явною обидой поинтересовалась она.

— Вам нельзя волноваться, — Себастьян ложечку облизал и пояснил. — А то вдруг оно выпрется совсем и назад не вопрется? Как тогда быть?

О… эти взгляды не обещали ничего хорошего.

— Вы… вы шутите, — несколько неуверенно произнесла брюнетка и вновь облизала губы.

— Или это нервное? — Себастьян взял ее за руку. — Вы, главное, не переживайте, потому что это лечится…

— Что?

— Да почти все сейчас лечится, если хорошего врача найти…

— Я здорова!

— Вы уверены?

Девица вскочила.

— Я… я…

— Это душевное томление, — подсказала ей подружка, старательно улыбаясь.

— Душевное? С душевным томлением сложно, — Себастьян откинулся и вазочку с кремом на колено поставил, защищая оное колено от посягательств. А то недоглядишь, так и уложат какую-нибудь ручку трепетную, которую если и отдерешь, то только вместе со штанами.

Штаны ему еще пригодятся.

— Тут надобно желудок проверить. Матушка моя уверяла давече, что современная наука установила, будто бы все душевные давления…

— Томления, — сквозь зубы произнесла блондинка, но все ж подвинулась еще ближе. И изогнулась, отчего немалые ее достоинства выперлись еще больше.

— Не важно, главное, что происходят они большей частью от несварения. Вот поест человек, скажем, капусты. Спать ляжет. И не спится ему… мается, бедолага, думает, что с души, но на самом деле — исключительно газы мучают…

— Я не ела капусты! — возмутилась брюнетка. — И газы меня не мучают…

— Это хорошо, что не мучают. Наслаждайтесь.

— Газами? — глаза гневно блеснули.

А Себастьян пожал плечами:

— У каждого свои маленькие радости…

— Вы…

Он повернулся к блондинке и потыкал ложечкой в бюст.

— Видите, лезут-с… не затягивайтесь так туго, а то ж передавите. И дышите, дышите… вы покраснели. Это явно от кислородного голодания. Ну-ка сделайте глубокий вдох… вот так…

…блондинка закашлялась, и Себастьян не без удовольствия похлопал ее по спине.

— Ничего, это бывает… дышите глубже и привыкнете.

— К чему? — выдавила она.

— Ко всему…

— Я в вас влюбилась! — блондинка в отчаянии посмотрела на напарницу.

— Что, совсем?

— Совсем, — призналась она и подвинулась ближе.

— На хвост не сядьте, — заметил Себастьян, хвост на всякий случай на другую сторону перекинув. А то мало ли… а брюнетку-то передернуло.

И у блондинки губа задрожала.

Того и гляди расплачется.

— Я как увидела вас, так… голова закружилась…

— Это от корсета…

— …и сердце так колотится… вот послушайте… — она с готовностью подставила грудь для слушания, но Себастьян от высокой чести отказался.

— Извините, у меня фонендоскопа нет.

— А вы ухом…

— Воспитание не позволяет ухом чужие сердца слушать. Кстати, вы чем душились? — он потянул носом. — Розами… у меня на розы аллергия…

И почесался.

Задумался.

И добавил.

— А может, не на розы… может, все же лишай… тут ведь, когда свербеть начинает, то сразу не понятно…

Девицы замерли.

— Что? Думаете, все-таки лишай? Нет… не должно бы… та девица клялась, что не лишайная…

— К-какая девица?

— Правда… от про другое она соврала, — Себастьян поскреб ногу, сперва щиколотку, после колено, а там и повыше. — Да… определенно соврала… никому нельзя верить…

Обе соблазнительницы, изрядно подрастерявши пылу, уставились на Себастьяна круглыми глазами. Он же, поерзавши, поскреб там, где воспитанный человек чесаться не станет, особенно при дамах.

— …а с виду такая приличная казалась… три злотня взяла… — он поерзал сильней. — Что вы так смотрите? У всех свои слабости… кто-то вот газами наслаждается…

— Я не наслаждаюсь! — взвизгнула брюнетка, явно растерявши былой задор.

— Да? А зря… в жизни оно как, или ты наслаждаешься жизнью, или очень даже наоборот… когда наоборот, то хуже… кстати, надеюсь, у вас тут в аптеках ртуть продают?

— Ртуть? Зачем вам ртуть?

— Да так… — Себастьян слегка смутился. — Мало ли… вдруг да… прошлое, девоньки, оно бесследно не проходит… и порой, чтобы прошло…

Лица подружек мрачнели все больше.

— …ртуть надобна. Хорошая… а ж пожалеешь на хорошую и потом то ли нос отвалится, то ли хвост, то ли еще чего…

Еще чего, к счастью, отваливаться в ближайшем будущем не собиралось. Но синюшные пятна, проступившие на коже, и без того вид имели самый зловещий.

Послюнявив палец, Себастьян потер щеку, на которой аккурат пятно расползалось, да душевное такое, с трещинками — благо, зеркал в нумере имелось изрядно.

— А это, — совсем уж по-дружески произнес князь, тыцнувши в бюст облизанным пальцем, — ты все ж прикрой… застудишь.

…а нервишки у агентов могли б и покрепче быть.

Себастьян запер дверь и подмигнул отражению в зеркале. Жизнь снова становилась интересной.

…в этой части города и днем было темно, что уж говорить о вечере.

Небо сизое, низкое. Снег сыплет. Редкие фонари подмигивают, готовые погаснуть при малейшем признаке угрозы. И в их дрожащем свете по стенам многоэтажных домов скачут уродливые тени.

Рожи корчат.

Глядеть противно.

И страшновато. Как есть страшновато. Он рад был бы очутиться в ином месте, но…

…супруга не поймет.

…да и чего здесь бояться? В Хольме он бывал не раз, и не два по делам торговым… и вновь же по торговым. И нынешний визит, нельзя сказать, чтобы вовсе не отличался от предыдущих, но…

Холодно.

Ветер пронизывающий.

…и пальтецо древнее исхудавшее… у него имелись и получше, однако сюда он предпочитал выбирать одежу попроще, чтобы не привлекать излишнего внимания.

…запаздывали.

…и на плотной ткани, прикрывавшей, что телегу, что нехитрый груз, постепенно вырастал сугроб.

Человек вытащил из нагрудного кармана луковицу часов, убеждаясь, что тот, кого он ждал, запаздывал вовсе уж бессовестно. Прежде за ним подобного не водилось.

— Доброго вечера, добрый господин, — человек появился из снежной круговерти, за которой уж не видно было ни домов, ни заборов.

— Доброго, доброго… а вы…

Незнаком.

И от этого не по себе. Вдруг да… нет, все ведь договорено… и все одно сердце застучало.

— Вы ждете друга, — человек поднял воротник дрянной куртенки, какой-то слишком уж короткой для него. — Но друг наш приболел…

— Сочувствую премного.

— Однако, надеюсь, вы привезли подарок?

— Смотря что привезли вы… — пан Белялинский подул на окоченевшие руки и с неожиданной злостью подумал, что жена того не стоит.

…рисковать.

…сколько раз он рисковал ради нее? Сперва, когда еще добивался руки, доказывая, что он, безродный и никчемный торговец достоин высокой такой чести. Потом вновь доказывая, что она не ошиблась. И теперь вот… и как получилось, что он снова и снова оказывался ей должен?

Любовь.

Уважение.

Деньги… и все-то она принимала с небрежною снисходительностью, будто и не ждала иного.

…платья, серьги… шали какие-то совсем уж безумной цены… туфельки-чулочки… приемы… и она королевой, гордая, плывущая средь других, глядящая на всех свысока… бриллиантовая диадема… тридцать пять тысяч… непомерная сумма, едва ль не годовой доход его… и попытался было объяснить, что не способен потянуть.

Ан нет, уперлась.

Плакала.

А после, когда слезы не помогли, замкнулась, сделалась мрачна и презрительна, холодна как… а он, промучавшись с две недели, все ж поддался, купил.

И серьги.

И после уже покупал, не глядя, не думая… с каждым выписанным чеком все глубже увязая в долговой яме. И она же, стоило завести о том речь, сделала его виноватым. Мол, не умеет дела вести…

— Привезли, не волнуйтесь, — человек с легкостью запрыгнул на козлы. — Вот.

Он протянул махонький мешочек.

И сам его развязал. Вытряхнул на ладонь содержимое. В нынешнем неверном свете камни гляделись буро-желтыми, некрасивыми. Впрочем, и при дневном-то они особою красотой не отличались. Мелкие, с горох. Кривоватые. Неприятные с виду.

Теплые.

Всегда теплые.

…дорогие.

…и там, по другую сторону границы, ждут их. За каждый дадут полторы тысячи, а здесь… договаривались на три дюжины, но камней явно больше.

— Это аванс за следующую поставку, — сказал человек, сгребая камни в мешочек. — Я надеюсь, что она не замедлит себя ждать?

— Не замедлит.

Мешочек с драгоценным содержимым — получится рассчитаться хотя бы с основными долгами, а еще пара походов, то и со всеми — исчез в особом кармане куртки.

— Великолепно… и когда?

— Когда вам надо?

— Давайте… семь дней?

А ведь лица гостя не разглядеть… но с другой стороны, надо ли глядеть? Весь жизненный опыт пана Белялинского подсказывал, что в делах нынешних от многих знаний многие же печали приключаются.

Он поклонился и слез с телеги.

— До встречи… и к слову, постарайтесь с грузом обходится помягче…

— Куда уж…

…он ведь старался.

…он и гроб выбрал из тех, что подороже, и соломки внутрь положил, чтоб уж не побилась, и не веревками связывал, а лентами.

…и будь его воля…

Пан Белялинский вздохнул.

…и вдохнул.

Воздух сырой, едкий. Мешается с дымом заводов, со снежною крупой, которая пахнет отчего-то не снегом, но прелою листвой… могилою… и все одно этот воздух вдруг показался… особым?

Пан Белялинский шел быстрым шагом и дышал, едва ль не задыхался. И остановился, лишь выбравшись на Проспект Независимости, широкий и хорошо освещенный. Он зажмурился, не способный вынести сразу яркий этот свет.

И встал.

И вцепился в фонарный столб, с каким-то мучительным наслаждением ощущая, как холод металла проникает в кожу. Этот холод отрезвлял. И то, что прежде казалось таким уж важным, вдруг утратило всяческий смысл.

Ганна?

Он любил ее… для нее и делал… многое делал, за что теперь было стыдно и горько… а она? Она раз за разом использовала эту любовь, пока не осталось ее ни капли… ни любви, ни души… одно только…

Мерзость.

…в кого они превратились? Оба… он чудовище, но и она, его Ганна, не меньшее, если готова ради денег, ради славы… диадемы… серег… первая красавица… или первая дама… а он потакал, слабовольный… ничего, сегодня все изменится.

Изменилось.

Он не знает, что станется с той девушкой, которая… не важно…

…камни.

…их ждут.

…и примут, сколько бы ни привез…

Заплатят наличными. Ганна потребует деньги. Ей за платья отдать надо, за ткани… но нет… он мужчина или как? Он заплатит те долги, которые становятся опасными. А после выставит дом на продажу. Хочется ей или нет… если будет упрямится, то, слава Богам, разводы еще разрешены…

…нет, развод опасно.

— Вы пьяны? — строгий голос заставил очнуться.

Пан Белялински поднял взгляд на полицмейстера. В белом форменном тулупе тот казался вылепленным из снега.

— Нет. Простите. Сердце… вот… — он протянул сложенные вчетверо бумаги.

Разрешение на пребывание.

Временная регистрация.

И еще пяток столь же важных бумажек, которые изучили превнимательнейшим образом.

— Может, вас в больницу доставить?

— А… нет, не стоит… уже прошло, — пан Белялинский потер грудь.

А ведь и вправду прошло, что сердце, которое в последнее время взяло моду то ныть, то колоть, то вовсе обмирать тревожно, отчего тело покрывалось липким холодным потом.

— Вы уверены? — полицмейстер хмурился.

Недоволен.

Конечно, чужаки в Хольме — дело такое… непривычное. И пусть документы у пана Белялинского, спасибо друзьям его давним, в полном порядке, но случись с ним какая неприятность, пану полицмейстеру многое объяснять придется.

— Да. Это… случается, — пан Белялинский с неохотой отпустил фонарь. — Я в «Княжеской» остановился… тут недалеко…

— Я вас провожу.

Это было сказано тоном, не терпящим возражений. Но возражать пан Белялинский и не думал. Пускай себе. Он шел медленно, пробираясь сквозь снегопад, который был густым, плотным, и потому ощущение складывалось, будто бы пан Белялинский прям в сугробе путешествовать изволит…

…развода она не даст.

…не по доброй воле. Развод — это же удар по репутации… как же, она, Ганна, вся великолепная такая, и не сумела супруга удержать… засмеют… а смех для нее — горше яда… и значит, не допустит… костьми ляжет…

…угрозами…

…а ей есть чем пригрозить. И пусть сама она ныне завязана в делах неблаговидных, но… не пощадит… да и хитра, скользка, что гадюка при линьке… с нее станется в полицию пойти.

Наплетет, будто не знала, чем муж занимается…

…или вот боялась.

…или еще чего придумает… слабая несчастная женщина… и пусть в городишке ей после такого скандалу не остаться, но мстительную натуру Ганны сей факт не остановит.

Уедет.

И деньги, им заработанные, с собою прихватит… а он…

…серое здание, облепленное снегом, гляделось уродливым. И на лестнице пан Белялински остановился, переводя дух. Ах, сердце, сердце… к врачу и вправду стоит заглянуть, пусть выпишет какого снадобья. И лучше, чтобы к местному, в Хольме знают толк в сердечных болезнях…

…а может, сюда переехать?

Нет, дурная мысль… его друзья, конечно, помогут, но… кому он тут надобен, говоря-то по правде? Еще по ту сторону границы, со связями своими, с редким умением, от батюшки доставшимся… мог бы и ведьмаком стать при должном старании, но…

…встретил ее…

…всю жизнь перевернула, загубила, дрянь такая.

— Может, вам все же стоит вызвать врача? — полицмейстер разглядывал гостя хмуро, прикидывая, сейчас помрет или дотянет до утра. Уж больно тот был бледен, аж до синевы. Хотя, может статься, синева эта не сама по себе, но исключительно результатом освещения?

Хорошо бы к утру…

…смена его к полуночи закончится, а с нею и ответственность за происходящее на вверенной территории…

— Вызову, — пообещал познанец, трогая грудь. — Всенепременно. Благодарю вас за заботу…

И поклонился.

Смешной.

Уже в нумере — взял пан Белялинский попроще, прошли времена, когда он мог позволить себе люксовыми баловаться — он лег на постель, прямо как был, в одежде.

Сероватый потолок.

Сероватые обои в серый же цветочек.

Ковер мышастого цвета. Стол. Стул. Шкап полупустой с парою вешалок…

…в Хольме ему делать нечего… а вот…

…мысль, настигшая его на улице, никак не желала отвязаться… Ганна его не отпустит… слишком жадна и самолюбива… а значит…

…если он и вправду желает стать свободным…

…а он желает…

…дочери…

…взрослые и ко всему, что осознавать крайне печально, становятся точною копией Ганны…

…нет, они если и знают, то самую малость… и в полицию не побегут… и… и глядишь, опомнятся, еще не поздно.

Пан Белялинский вытащил мешочек с камнями и высыпал содержимое. Пересчитал. Так и есть, пять десятков…

…состояние.

…и это состояние пойдет по ветру, как ушло другое. Он должен освободиться… конечно… это не будет убийством, это будет спасением… и не только для него… а панна Гуржакова… она, пусть и норову сурового, но… она вдовица…

…он вдовец.

Будущий.

И…

…сердце застучало ровно, спокойно, будто принятое решение освободило пана Белялинского от гнета прошедших лет. И дел минувших.

Глава 19

О прогулках ночных

Если не можешь быть хорошим примером, будь чудовищным предостережением.

Из мыслей князя Вевельского о личном.

Себастьян потянулся.

Глянул на часы.

Время было не сказать, чтоб совсем уж поздним, однако… он повесил на ручку двери табличку, благо, сыскалась нужная, и вернулся к зеркалу. Встал.

Отражение пошло рябью.

Оно менялось, пусть и не быстро, но все же… стало ниже. И шире в плечах, и сами эти плечи сделались покатыми. Руки вытянулись, а шея наоборот укоротилась.

Человек, стоявший в нумере-люкс, выглядел не то, чтобы отвратительно, скорее уж обыкновенно. На этого человека аккурат неплохо сел, что серый пиджачишко невнятного крою, что столь же серые мешковатые брюки, не спадавшие с тощей его задницы исключительно из-за подтяжек. Рубашка нашлась, грязно-белая и в меру мятая.

Себастьян руками разгладил рыжеватые космы и подмигнул сам себе.

С обувкой, конечно, дело обстояло печальней, но… авось, никто не станет приглядываться.

Он еще раз проверил дверь — заперта ли, и выбрался на балкон.

Ветерок был свеж.

Снежило.

Не самая удачная погода для прогулки, но… другой такой оказии может и не случиться. Говоря по правде, Себастьян и сам не знал, куда гулять собирается, а, главное, зачем, но чутье подсказывало, что оно ему действительно надо.

А раз надо…

Он спрыгнул с балкона, рухнувши в рыхловатый снег, покатился, беззлобно матерясь. Высота была не самою большой, но все же… Себастьян встал.

Отряхнулся кое-как.

Дернул носом, принюхиваясь… снегом пахло. Чистым снегом. И чистым небом, которое ныне явило меховое подбрюшье свое… а в остальном — тишь и благодать.

Улица.

Фонарь.

Аптека, судя по вывеске. Себастьян подергал дверь, убеждаясь, что заперто. Ему бы кабак сыскать, но он не был уверен, что в Хольме кабаки вовсе наличествуют. Хотя… логика подсказывала, что, коль имеются люди, то и отдыхать они должны были где-то.

Он выбрался на широкий проспект, где, невзирая на снег и ветер, было все ж людно, и сунув руки в карманы неспешным шагом двинулся вдоль витрин. В походке его появилась этакая показная небрежность, свойственная морякам, в зубах сама собой появилась цигаретка. Руки нырнули в карманы брюк, растягивая оные, отчего сами брюки сделались короче, явив любопытным глазам красные носки на подтяжках.

…первое заведение обнаружилось тут же, на проспекте, под нарядною вывескою.

Кафе «Романтикъ».

Первого разряду.

Себастьян призадумался, пытаясь сообразить, сие кафе первого разряду или же романтикъ ему этакий обещали. Он решительно толкнул дверь, и поморщился, когда в лицо пахнуло чем-то ванильно-сладким.

— Мест нет, — не слишком вежливо заявила дама пышных форм.

— Таки шо, совсем нет?

— Мест нет, — она окинула Себастьяна придирчивым взглядом, от которого не укрылись ни помятость костюма, ни вызывающая дешевизна его, ни сам вид, нагло-нахрапистый. — Совсем нет.

— А может, все-таки… — этот господин в дверь не входил, Себастьян заметил бы его, но просто возник за спиной. — Найдется свободный столик?

Невысокий.

Неприметный. Как-то совсем уж неприметный, настолько, что и смотреть на него не хочется. И дамочка скривилась, собралась было ответить резко, но увидавши красную книжицу в руках гостя, разом сникла.

— Да, да, несомненно… прошу… простите, но у нас действительно людно…

Она будто бы уменьшилась, на глазах усохла от страха, который Себастьян ощущал явственно.

— Мороженое, — сказал господин. — Фирменное. Две порции… надеюсь, вы не против?

Небольшой зал.

Столики на двоих. Вазочки. Цветочки.

Скрипач при скрипке томное играет… полный романтик первого разряду.

— Присаживайтесь, князь. Знаете, я, говоря по правде, полагал, что способности метаморфов несколько преувеличивают, а на деле… вам и вправду приходилось превращаться в женщину?

— Приходилось, — после секундной паузы ответил Себастьян. Все же отрицать, что он — это он было бы глупо.

— И как?

— В юбках ходить неудобно…

— Да, ваша мода… Нольгри Ингварссон, — представился серолицый.

— Особый отдел?

— Именно… не волнуйтесь, я так… приватная беседа и только-то. Мешать вашей прогулке не стану. К слову, почему?

— Захотелось вот взглянуть собственными глазами…

— И как вам?

— Неожиданно… представлял несколько иначе…

— Ах да, конечно, — Нольгри Ингварссон расстегнул две пуговки на пиджаке. — Империя зла… кровавые оргии… человеческие жертвоприношения… что там еще ваша пресса писала?

— Полагаю, почти то же самое, что и ваша. Как там? Звериный оскал империализма. Королевство порока…

— Да уж, — крякнул Нольгри Ингварссон. — Все-таки порой они несколько…

— Увлекаются.

— Именно.

Подали мороженое.

Хрустальные креманки. Белые шапки, украшенные пеной взбитых сливок. Шоколадная стружка. Острый запах коньяка. Вишенки на зубочистках.

— Попробуйте. Фирменное блюдо… мороженое готовят здесь, а рецепт передается в семье… даже в печальные годы репрессий господина Хуржева не тронули, побоялись утратить… он поставляет мороженое к столу Князя…

— Отсюда?

— Нет, конечно, здесь работает сын господина Хуржева. Весьма талантливый юноша. Отец очень просил приглядывать, все-таки единственный наследник… года через два-три отправится в столицу, конечно, но пока у нас есть возможность наслаждаться удивительным вкусом этого мороженого…

…оно и вправду было… особенным.

В меру сладкое.

Легкое, что пух. Тающее. С мятноватным послевкусием и оттенком… чего-то, что Себастьян не способен был распробовать. Мелькнула мысль, что в принципе мороженое не хуже грибов справится со своею задачей, знать бы еще какой. И вообще не разумно пробовать малознакомую еду в компании особиста, пусть он сам уплетал оное мороженое с немалым аппетитом.

— И как впечатления? — осведомился Нольгри Ингварссон.

— Вкусно.

Ненавязчивая музыка… зал… в кафе и вправду людно. За столами большею частью парочки, что юные, что в возрасте. Дама в летах нюхает розу и что-то тихо говорит седому господину, который смеется. Смеха не слышно, но радость их ощутима.

— А в целом?

— В целом… полезно, — Себастьян отложил ложечку. — Порой полезно взглянуть на все… самому… в рамках борьбы со стереотипами.

— Это да… кстати, на нас обращают внимание.

Себастьян пожал плечами.

— Вас это смущает?

— Отнюдь… а вас?

— И меня.

— Они решат, что вы мой…

— Сотрудник? — Себастьян усмехнулся. — Ничего… лишь бы не любовник, а то, знаете ли… слухи потом всякие пойдут… репутация пострадает…

— Был опыт?

— А то вы не знаете…

— Знаем, конечно, знаем… и не опасайтесь, у нас нет намерения каким-либо образом воздействовать на вас. Это возможно, да, но… затруднительно… да и след подобные воздействия оставляют серьезный… нет, мы желаем сотрудничать честно…

Себастьян даже почти поверил.

— Что вы думаете о деле?

— Думаю… думаю, что оно нелепо.

— Вот как?

— Именно… оно словно… из лоскутов шито. Наспех и черной ниткой, — Себастьян смотрел не на собеседника, но на рыжеватого скрипача, уставшего играть и присевшего под кадкою.

…официантки в черных платьях.

…воротнички белые. Фартучки кружевные. На волосах — чепчики с крохотными бантами.

…платья короткие, чуть ниже колен, с пышными юбками… ножки в чулочках… сплошной разврат, но смотреть на него отчего-то скучно.

— Слишком много усилий, — собеседник ждал продолжения, и Себастьян не стал его разочаровывать. — Убить. И не просто убить… есть же банальный способ, скажем, ножом по горлу или в печень, не мне вам рассказывать, но вот это… тело расчленить, а потом через границу переправить. Девушка, опять же… и не лишь бы какая… из Познаньска выманили, полагаю, исключительно ради этого вот представления… спрашивается, зачем? Разрушить торговые связи? Оно, конечно, возможно, но… вы не хуже моего знаете, что одного убийства тут будет маловато.

— Смотря кого…

— Да, полагаю, Порфирий Витюльдович выбран не случайно. Всех устраивает… редкостное единство, однако случись ему выбыть, неужто не отыщете другой кандидатуры?

— Отыщем… уже, так сказать.

— Вот видите… смысла нет… все можно было сделать много проще, а тут…

— Что ж… — Нольгри Ингварссон поднялся. — Уповаю на ваше благоразумие, князь. Никто не будет вас останавливать или мешаться каким-либо образом, но, сами понимаете, сопроводить обязаны. Препечально будет отыскать вашу голову где-нибудь… препечально и недальновидно…

— А уж я-то как огорчусь…

— Все шутите?

Себастьян развел руками.

— И не простудитесь. У нас здесь прохладно…

…снегопад усилился.

Снег был тяжелым, липким. Он окружал, обволакивал влажноватым коконом, словно уговаривая вернуться в тишь гостиничную. А что, заказать коньячку, яблочек там или лимонов, кликнуть девок, сказавши, что пошутил и покутить слегка, раз уж ждут от него…

…кутежу аккурат не ждут.

Себастьян сбил снег с волос и решительно двинулся по проспекту. Романтик романтиком, а дело делом. Оглянулся, пытаясь понять, кто из людей, которых стало поменьше, то самое сопровождение, но не понял и плюнул.

Пускай себе ходят.

Ему не жалко.

Он брел без особого плана, в какой-то момент вовсе будто бы заблудился, чтобы очнуться от порыва ветра. Себастьян огляделся.

Пусто.

И дома-то остались позади. А перед ним надо полагать, тот самый парк. Кружевная ограда чугунного литья. И снег облепил острые штырьки, и пасти дивных зверей забил. Где-то там ворота имелись, но Себастьяна тянуло в другую сторону. И он пошел вдоль ограды, медленно, надеясь, что не пропустит… что?

То, к чему тянет…

…темнота.

…фонари остались где-то слева, среди домов. Мостовая сделалась колдобистой, а высокие коробки сменились иными, пониже, пошире сначала трехэтажными, а после…

— Эй, господин хороший, — из темноты вынырнул пацаненок, — чего шукаешь?

— Не знаю, — Себастьян парнишку оглядел. — Местный.

— А чё?

— Ничё…

Невысок, но крепок. Держится уверенно. И одет с претензией. Порты полосатые в сапоги заправлены. Да и сапоги непростые, юфтевые с заломами. Куртейка явно с чужого плеча, зато вот шапка меховая, высокая, правда, из какого зверя делана — не понять.

— Ты, дядя, зазря приперся, — паренек вытащил руку из кармана.

…вышел ежик из тумана… вынул ножик…

…не ножик — кастет самодельный, клепаный, из тех, что для тихой охоты самое оно. Это только дураки с пукалками ходят или вот с ножами. С ножом-то немалое умение надобно, чтоб не изгваздаться в кровище, а вот кастет… приложишь к головушке беспутной, и глядишь, подобреет клиент, осознает, что мир сей несправедлив, а заодно уж и решит несправедливость оную исправить путем отторжения личного движимого имущества в пользу сирых да убогих.

Проходили.

— Отчего ж? — Себастьян заметил еще двоих, которые в тени держались, но поперек вожака не лезли. Верно, не воспринимали мужичонку, по незнанию забредшего в лихие кварталы, за достойного противника.

— Оттого… — паренек рукой по руке шлепнул.

…а где охрана, спрашивается?

…или получено распоряжение не лезть, пока вовсе не прибьют?

— …деньгу гони.

— Эту, что ль? — Себастьян вытащил кошелек и на ладони подкинул. — А ты борзый…

— Сам борзый, — обиделся паренек. — Не кишми!

— Не буду…

Кошелек Себастьян на коготь подцепил.

А кошелек хороший был.

Чуть потертый, видно, служил давно верой и правдой. Позолота местами поистерлась, бока растянулись, подсказывая, что внутри его лежит немалая сумма, даже если медью.

Паренек сглотнул.

Кошелек покачивался, гипнотизируя.

…в темноте что-то зашуршало, и гопарь очнулся.

— Ты это… гони давай!

— Куда? — поинтересовался Себастьян со всей возможной вежливостью.

— Сюда!

— Сюда не хочу…

Гопарь запыхтел, пытаясь найти пристойный повод для удара, но чужачок держался вежливо, спокойно… слишком уж спокойно для залетного придурка, которому вздумалось разгуливать ночью не в том районе. И мелькнула нехорошая мыслишка, что каплунок-то засланный, что тронешь такого и скоренько возникнут пред тобой, как в сказке, двое да из ларца, одинаковых с лица. Только желаний исполнять не станут, но подхватят под ручки белые да и в ларец свой уволокут, отчетность улучшая да раскрываемость повышая.

Вона, давече аккурат писали, что новая резолюция на сей счет вышла…

— Ты… — денег хотелось.

Нет, деньги — вещь такая, что их всегда охота, но…

…третью неделю на мели. Всю медь из карманов вытрясли, еще немного и вправду на завод пойдешь, за медяки сущие корячится, а Варька колечко требует. Видала в магазине и дуется, носом крутит, того и гляди к Косому переметнется, тот-то, даром что честным пацаном себя считает, да только все знают — трусоват он.

Фарцовщих хренов.

Но при деньгах… бабы деньги любят, и еще чулочки шелковые. За чулочки и будут терпеть, что кривую рожу Косого, что жирок его, что нудный норов и привычку на жизнь жалиться. Вот с Кашней весело, это и Варька признает. Он-то, когда звенит в карманах, не жмется.

Колечко?

Да запросто!

Мороженое? Синема, которую в Доме культуре крутят? Со всяким удовольствием. И портвейну. И к портвейну, и всего, чего только душенька пожелает. Да только кто ж виноват, что звенит в этих карманах не так часто, как Варьке хотелось бы…

…но уйдет.

…девка горячая. И хрен бы с ней, небось, к Косому многие девки бегают, да только редко какая выдерживает дольше пары недель. Косой-то сперва ласковый, горы золотые обещает, а как девка ноги раздвинет, так и переменяется. Становится зануден, придирчив, и деньгу жмет. Что ему тратиться, если получил свое? И ведь загадочная бабская натура, на Закосках все про Косого знают, но не успокаиваются, каждая думает, будто переделает, ага… силою любови… любовь у Косого только к золотишку и переделала его так, что дальше некуда.

— Я, — каплунок залетный кошелечком помахал, приманивая. И вправду борзый… но… будь, может, Кишма один, он бы не стал связываться, чай, не последние мозги отбили, но в тенечке ж Жужель с Быком притаились. Смотрят, стало быть. А Жужель еще когда слушок пустил, будто Кишма только за шкуру собственную и трясется, нет в нем куражу пацанского.

Трепло.

Скажи он в глаза это, так мигом бы Кишма ему разъяснил бы, что про кураж, что про законы пацанские, да только…

— С-сука, — сказал Кишма.

— Где?

Вот же ж…

Каплунок оглянулся. Плечами пожал и кошелечек подбросил. Мол, бери, коль духу хватит. Этакого вызову и жупель навроде Косого не снес бы. И Кишма решился.

Ноги у него быстрые.

Места он знает.

Ежель чего, то…

Он ударил, не додумавши, и урод этот — а как можно назвать того, кто над честными людьми издевается, в промысле разбойном помехи создавая — уклоняться не стал. Кишма в какой-то момент даже испугался, что зашибет, он-то от души бил, надеясь, что каплунок этот не только языком болтать гораздый… а мокрухи до сего дня за Кишмой не числилось…

…и не будет.

Что-то хрустнуло.

Крепко так хрустнуло. И руку Кишмы будто кипятком обдало, а с этого кипятку верная свинцовка, самолично крученая да отлитая на старом капище — пацаны знающие сказывали, что так оно верней — вдруг взяла и развалилась. А мужичок ничего, как стоял так и остался стоять.

Кошелечек вот уронил.

— Хорош, — сказал он, лоб почесывая, на котором будто бы шишка росла… то есть, сперва Кишма так подумал, а после увидал, что не шишка это. Шишки, они не так скоро растут. Эта ж прям на глазах вытягивалась… и слева другая… и после что-то да захрустело, и за спиною мужика черным плащом распахнулись крылья.

— Мамочки… — пискнул Жужель и, голос обретши, завопил на все Выселки. — Хельм явился!

— Ага, — подтвердил крыластый, когтем рог поскребывая. — Лично по твою, заметь, душу…

Этакого издевательства Кишма вынести не смог.

Он закрыл глаза.

И препозорнейшим образом рухнул во тьму.

…нет, все ж слабоватый в Хольме народец. Помнится, во времена стародавние, когда случалось Себастьяну развлекаться подобным от незамысловатым образом в Познаньске, лиходеи чувств-с не лишались, но хватались за ножи… а этот…

Себастьян склонился над павшим героем, который лежал недвижим и бледен.

…а костюмчика-то и не жаль.

Неудобный.

Себастьян хлопнул паренька по одной щеке.

По другой.

И когда веки дрогнули, левый глаз приоткрылся.

— Кайся, — велел Себастьян.

Паренек сглотнул и уточнил на всякий случай:

— В чем?

— А в чем есть, в том и кайся…

…Кишма осознал, что прямо сейчас жрать его не станут. Нонешний демон, к слову, уже не гляделся таким уж огроменным, как в первые мгновения. Нет, он был изрядно велик и могуч, — иных демонов и не бывает, — но мелковат.

С другое стороны, чем мельче собака, тем поганей норов, может, оно и с демонами так?

И Кишма, смирившись с тем, что рассвета он не увидит — а ведь говорила маменька, чтоб учился, что учебою в люди выбиться просто, он же ж не слухал, от и влип, — принялся сказывать о жизни своей нелегкой да подвигах всяко-разных. И закралась мыслишка, что, неужто его, Кишмы, делишки до того переполнили чашу терпения Хельма, что тот за Кишмою цельного демона прислал.

— Интересно, — демон же уселся на камень и ногу за ногу закинул.

А копытов нет.

И серой от него не пахнет, а пахнет одеколоной, про которую Варька сказывала, что люди интеллихентные ею обливаются. И однажды самого Кишму пшикнула, он после розовою клумбой цельный день вонял. Пацаны ржали.

— Очень интересно… но не то, друг мой, все не то, — демон щелкнул когтищами.

…и кончик хвоста его в горло Кишмы уперся.

— А скажи-ка, милый друг, не случалось ли в ваших местах людям пропадать?

— Я не мокрушничаю, — Кишма хвоста не испугался.

Напротив.

Чем дольше он лежал, тем смелей становился. Может, с того, что демон не спешил пламя изрыгать или грозиться всякоразными муками смертными, а может, с того, что лежать было неудобственно. Холодно. И мокровато — снежок от тепла Кишмового тела подтаивать начал. А еще в спину уперлось что-то твердое и ледяное. Этак всю требуху отморозить недолго.

И будет Кишма до конца дней кровью ссать.

— Это хорошо, — демон улыбнулся клыкастою улыбочкой. — Это, друг мой нечаянный, замечательно даже, но речь не о тебе… девушки. И женщины. Возможно, не самого тяжелого поведения.

Кишма сглотнул.

— Я ведь понимаю, что у вас там не принято властям жаловаться, верно? Да и девки… одной больше, одной меньше…

— Я… это не я!

— В этом я абсолютно уверен, — поспешил согласиться демон. — У тебя, друг мой, не хватило бы мозгов… да и зачем? Так, значит, пропадали? Ты вставай, а то неудобно как-то беседы вести…

— А… не сожрешь? — на всякий случай уточнил Кишма. Кто ж их, демонов, знает. Может, лежащих он и не жрет, брезгует, а вот встанешь и мигом схарчат, косточек не оставят.

— Я людьми не питаюсь.

Кишма ему не поверил.

Ну, почти не поверил.

— Сам посуди, — демон качнул ногой. — Вот взять тебя… пьешь? Пьешь. Куришь? Не без того. И запретными травками, надо полагать, балуешься. Добавим сюда девок и возможные болезни дурные… такого сожрешь, остаток вечности лечиться станешь. И убивать тебя не стану…

Этакий миролюбивый демон.

Кишма все ж поднялся. Отряхнул снежок. Порадовался, что штаны сухие, а то ж оно как-то… опозориться было б легче легкого…

— И говори, говори… итак, кто у вас пропал?

— Так… я-то сам не знаю, чтоб точно… слыхал только… бланкетка одна… она у Потяши подружкой была. Сгинула. Тот нажрался. Грозился прирезать петуха.

— Какого?

— Того, что ее забрал… только не нашел… и еще Варька, это моя…

— Приятельница?

— Ага… сука она, как все бабы, — неожиданно для себя пожаловался Кишма и носом шмыгнул. — Я к ней со всей душой. А она хвостом вертит… не как у вас, — поспешно поправился он. — У ней своего хвоста нет, так что…

— Фигурально, — демон кивнул.

И Кишма кивнул.

На всякий случай.

— Она-то не шлюха, но… у ней подружки есть…

…дуры и сороки.

…они Варьке голову всякой хренотенью забили, с чего та…

— …и через них она сказывала, что… пропадают, — почти шепотом произнес Кишма, осознавая, что больше ничего-то он сказать не скажет, поскольку Варькины причитания пропускал мимо ушей. Не было ему дела до сгинувших потаскушек. Он еще, кажется, обмолвился, что это дело такое… сегодня есть, а завтра нет. — Еще Витек Щербатый сгинул… он раньше девок держал… и у него вроде то ли двое, то ли трое… ушли… или вот… не знаю.

Он сглотнул и поглядел на демона с немалой надеждой.

— Но если хочешь, я… могу узнать!

— Хочу, — согласился тот. — Очень даже хочу. Иди и узнай.

Кишма закивал. Оно-то, конечно, сор из избы носить — дело дурное и наказуемое, да только ж он не мундирным крысятничает, но демону…

Себастьян смотрел, как паренек, согнувшись пополам, пятится во тьму.

Пятится и пятится.

Идет.

В метель, которая кружит и набирает силу. И было в этом что-то неправильное… нехорошее… предчувствие беды не отпускало. Себастьян поежился: замерзнуть он не замерзнет, но определенно стоило вернуться в отель.

Глава 20

О смертях неожиданных

Хрен, положенный на мнение окружающих, чудеснейшим образом облегчает жизнь.

Частное мнение некоего бакалейщика.

В подъезде пахло кошачьей мочой.

Странно.

Кошки в городе не то, чтобы вовсе не водились, нет, Катарине случалось встречать и их, но… они держались как-то наособицу, сторонясь, что людей, что каменных коробок. А тут запах…

И лампочка не работает. Выкрутили? Разбили? И главное, не понять, зачем… Катарина сунула руку в сумочку, нащупала широкую ленту кастета.

У нее и револьвер имелся, но…

…револьвера она побаивалась. А кастет…

Успокоиться.

Сосредоточиться. Это лишь кажется, что темнота непроницаема. На деле она рыхлая, в ней есть место слабому свету луны, который пробивается сквозь окна… и звуки… Катарина закрыла глаза.

…гул.

Это трубы… заменить надобно бы, и жильцы не одну уже петицию составляли…

…скрип… где-то сбоку, за стеной… стены в доме тонкие, если не картонные, то почти.

…вздох. Совсем рядом. Сквозняк по ногам. По ногам сквозняк, как будто где-то приоткрыта дверь… куда дверь?

Никого нет.

Или тот, кого нет, хорошо прячется.

…это он избавился от лампочки. В прятки сподручней играть темнотой… ты ведь думала об этом, верно? О неслучайности писем, о бабочках и девушках… о том, чего он ищет… и что, однажды оказавшись рядом с Катариной, не устоит…

…шеи коснулось что-то холодное, и Катарина едва не завопила. Удержалась. И в следующий миг едва не рассмеялась от облегчения. Нет, это не прикосновения, это все тот же сквозняк, которого здесь быть не может…

…не могло бы…

…если бы…

Двери.

Одна из них приоткрыта. И Катарина, кажется, знает, какая именно. Ей бы хотелось ошибиться. Она с отчаянием человека, дошедшего до грани, надеется ошибиться, но все одно тянется к ручке. И дверь скользит беззвучно, пропуская Катарину в узкий коридор. И уже здесь, в полумраке — тьма любезно рассеялась, она останавливается.

Видит.

Ногу в белом шелковом чулочке.

Задранные юбки.

Запрокинутая голова… лица не разобрать, но…

— Это не я, — сказал человек, погладив мертвую Нинель по волосам. — Я не хотел… я…

…он никогда-то прежде не выглядел настолько жалким.

Растерянным.

— Я любил ее…

Он всхлипнул и поднялся с колен, ухватился дрожащею рукой за стену, но покачнулся, упал бы, когда б стена эта не стояла столь близко.

…темные разводы.

…и руки будто в дегте испачканы. Только это не деготь.

Нож упал, беззвучно лег на ковер.

— Руки, — велела Катарина севшим голосом. — За голову.

— Я ее любил… я любил ее, понимаешь? — он не спешил поднимать руки. Стоял. Раскачивался, будто не до конца осознавая, что же случилось. — А она… с-сука… если бы ты знала, какая она сука… крутила, вертела… потом плюнула… конечно, разве я ей нужен был… кто я? И кто она… но ничего… свиделись…

…на вызов приехали быстро.

Харольд.

И Хельга с ним. Худая. Длинношеея. На цаплю чем-то похожая. Зачем она здесь? Ведь никогда-то прежде она не стремилась попасть на место преступления. Более того, Хельга всячески сторонилась этой вот части своей работы, а тут вдруг…

Харольд хмур.

Конечно.

Происшествие. Чрезвычайное.

— Вот же… — Харольд прошелся по квартире, заглянул в уборную. Хмыкнул, увидавши розовую ванну в розовой же ванной комнате. Покачал головой на салфетки с салфеточками. Не побрезговал он и в нижнем белье покопаться, впрочем, без особого желания. Вытащил двумя пальцами кружевные панталончики, покрутил и вернул.

Пальцы вытер платочком.

— Бывает же такое. Кто бы мог подумать, что наш Ильгвар этакий ревнивец…

…Вересковского увели.

Он не сопротивлялся. Был тих. Спокоен. Будто не в себе.

— Думаете, это он?

— А разве у вас есть сомнения?

И взгляд такой пристальный, внимательный. Под этим взглядом становится не по себе. И вправду, какие могут быть сомнения? Катарина ведь сама застала Вересковского над телом? С ножом в руке… и так знакомо.

До мути знакомо.

— Все объяснимо… он был знаком с потерпевшей. Так? — Харольд вытащил упаковку с чулочками, которые, надо полагать, отправятся вовсе не к вещественным доказательствам. Почему-то об этом подумалось с едкой неприязнью. — Конечно… скорее всего имели место некие отношения… которые закончились болезненным разрывом. Вы ведь тоже заметили, насколько он нетерпим к женщинам? А поверьте моему опыту, такая неприязнь на пустом месте не появляется.

За чулочками появилась упаковка с туалетной водой.

И маленький серебристый флакончик.

— Фарцевала, — беззлобно заметил Харольд. — И образ жизни вела не самый пристойный. Небось, на этой почве и не сошлись. Может, встретились, вспомнили былые деньки… только дамочке вскоре надоело. Какой со следователя прибыток? Нет, я эту породу знаю хорошо… им надо, чтоб мужик при бабках был и только…

— Но…

— Хотите возразить?

Катарина открыла сервант.

Газеты не было.

И конечно, эта газета ничего бы не доказала, но… газеты не было. И Нинель, которая могла бы рассказать что-то важное, тоже не было… и конечно, есть шанс, что все это — случайность, но…

…про Нинель она рассказывала лишь Нольгри.

…а тот…

— И правильно. Нечего здесь возражать. Совершенно нечего, — повторил Харольд с нажимом. — Я благодарен за бдительность. Можете быть свободны…

— Я… — Катарина вытянулась в струнку. — Хотела бы с ним поговорить.

— Зачем?

— Понять… хочу понять, зачем он ее убил.

— Из ревности, — не скрывая раздражения сказал Харольд. — Или из корысти. Может, дамочка фарцевала и не поделилась. Или еще что. Какая разница?

Разница была.

И эта разница мешала поверить.

Нольгри?

Нет, ему-то зачем? Он собирался поработать с Нинель, он заинтересован в том, чтобы Учителя взяли… и не заинтересован, чтобы на Особый отдел пала тень… нет, это слишком уже.

— Иди, — Харольд махнул рукой. — У тебя, кажется, есть чем заняться.

— Да, есть…

…есть князь, который вдруг решил поиграть в капризного аристократа.

…есть осознание, что Катарина сглупила, поддавшись на эту провокацию, а ничем иным игра не могла быть.

…есть Нинель с ее маленькой тайной. Теперь та останется нераскрытой. Газетенка… в лучшем случае отправилась она в мусорное ведро, но… нет, в этом доме не принято было просто так избавляться от вещей, даже ненужных. А следовательно, газета превратилась… во что? В ручку для корзинки? В заготовку под рамочку? Или просто послужила однажды заменой тряпки, вытерла лужицу варенья…

— Тогда иди и занимайся, — начальственная длань указала на дверь.

И Катарина поклонилась.

Она не помнила, как оказалась на улице, но лишь порыв холодного ветра опалил щеку приветом от дяди Петера. Не раскисай.

Она не будет.

Зачерпнув горсть снега, Катарина отерла лицо. Вот так-то лучше… не мямлить. Не… тысяча и один запрет, каждый из которых отнюдь не каприз.

— Не сердись на Харольда, — из темноты вынырнула Хельга, которая постаралась улыбнуться.

Чудовищная гримаса. И ненависть в глазах, совершенно иррациональная, заставляет улыбаться в ответ. Шире. Дружелюбней.

— Что вы, разве я могу… — прозвучало откровенно насмешливо.

— Брось, — Хельга взяла Катарину под руку. — Можешь, конечно… ну а смысл? Он стоял над тобой. И будет стоять. А не он, так другие. Этот мир создан для мужчин, девонька. А они грубы. Самоуверенны. Но при том слепы, что котята. Не иди напрямую. Гибче. Мягче. И всего добьешься.

— Чего тебе надо?

У Катарины не хватало сил на любезность.

— Мы не враги, — Хельга спрашивала?

Утверждала?

По тону не понять.

— Да, признаю, сначала я позволила себе… слишком многое… — вздох, и ненависть почти уходит, но без нее глаза Хельги теряют жизнь. Они темны, как перегоревшие угли, еще немного и пепел один останется. — Я кажусь тебе смешной.

— Нет.

— Кажусь. И тебе, и всем им… мальчикам… мужчинам… женщинам… особенно женщинам. Знаешь, что испытывают женщины по отношению к таким, как я? Отвращение. И страх.

Что за вечер-то такой?

Бесконечный.

И не лучше ли было бы остаться с князем? Капризы капризами, но…

…тогда Катарина вернулась бы домой позже. И Нинель нашел бы кто-нибудь другой. Возможно, что только Нинель, без Вересковского, который очнулся бы, ужаснулся бы и сгинул, перед тем старательно избавившись от улик. И тогда дело поручили бы…

— Каждая из них, таких вот верных жен, боится, что однажды супруг… изрядно надоевший, никогда-то, быть может, не любимый супруг, встретит свою любовницу.

— Свою — это как?

— Это так, девонька… бывает… мужчина и женщина, не способные друг без друга жить… точнее, он-то вполне проживет без меня, а вот я… думаешь, я не пыталась сопротивляться? Я поняла, что передо мной мой мужчина с первого взгляда.

Некрасива.

Остроноса.

И новая прическа, как и новый цвет волос ей не идут.

Пальтецо с воротником из норки. Платочек шейный. А Катарина шарф потеряла, и теперь ветер пробирается под теплое пальто. В ее собственном воротник простой и пуговицы не позолочены. И не такое уж оно и теплое. Еще пара минут на ветру, и от тепла останутся одни воспоминания.

— Мне бы бежать, но… он был еще тем бабником… уже тогда изменял жене… цеплял девчонок… официанточек вот… очень ему форма нравилась. Или еще, помню, была одна библиотекарша. Почти полгода была, пока жена не узнала… не без моей помощи, — Хельга оскалилась. — Я хотела перевестись, но… стоило представить, что больше никогда его не увижу… это было сильней меня. Однажды мы переспали. Мне казалось, что если вдруг я окажусь в его постели, он поймет… все поймет… что я его вторая половина, что… жена — это так, докука и карьеры ради…

Зачем все эти откровения? Слабая попытка оправдаться, хотя Катарине не нужны оправдания. Никогда они с Хельгой не приятельствовали, да и станут. Тогда…

— Мужчины все воспринимают иначе. Как должное. Я легла под него? Отлично. Я призналась в любви? Великолепно. Теперь меня можно посадить на крючок этой любви и использовать…

— Вас никто не заставлял.

Ее не услышали.

Хельга взмахнула рукой, будто отгоняя невидимого комара. Какие комары зимой? Зимой снег кружит, вьюжит и кружит, того и гляди замерзнуть недолго…

— Некоторое время мы встречались. И я поняла, что, если хочу получить этого мужчину, то должна стать незаменимой. Помощником. Другом… любовницей… отдушиной. У меня получилось. Он считает себя самым умным, хотя большая часть решений, которые он принимает, именно я вкладываю ему в голову. Изворотливым? Я рассказываю ему то, что сам бы он не узнал. — Хельга хмыкнула. — Прошли годы, девочка, и поверь, я не испытываю иллюзий. Харольд упрям. Заносчив. Готов гнуть шею перед теми, кто стоит выше, и не задумываясь растопчет тех, кто ниже… и меня в том числе. Я ему мешаю.

— Что вам нужно от меня?

— Откровенности? За откровенность… когда ты появилась, то… да, я пришла в бешенство. Конечно, обидно… Что у меня есть? Ни семьи. Ни детей… я бы хотела, но Харольд был против… ребенком его не удержишь, а решись я родить, мигом бы оказалась вне ведомства, он бы не упустил момента избавиться, да… а я не могла позволить ему… — она махнула рукой и спокойно добавила. — Мне и самой не слишком-то хотелось рожать, поэтому будем считать, что в данном вопросе наши мнения сошлись… самое мерзкое, не то, что Харольд меня не любит. Он никогда не любил, и к этому я привыкла. Отвратительно то, что я все еще продолжаю любить его…

— Разве… — Катарина запнулась.

Любить?

Вот так взять и… разломать собственную жизнь? Действительно остаться ни с чем? Ради чего? Эфемерного чувства, которое воспевают поэты? В существование которого Катарина не то, чтобы не верила — верила, конечно, и в лет этак пятнадцать мечтала даже испытать на себе всю его силу, к счастью, желание не сбылось — но скорее уж полагала всю эту любовную лихорадку этаким преувеличением.

— Ты не понимаешь, — Хельга покачала головой. — Что ж… тебе повезло. Или не повезло? Я ведь была счастливой. Я знаю, каково это, дрожать и сгорать, и возрождаться раз за разом… и я бы вынесла… я бы все вынесла… его нежелание уходить от жены… она знает обо мне и привыкла даже. Мы научились сосуществовать друг с другом, даже быть полезными. Лучше одна постоянная любовница, чем десяток наглых профурсеток, которые так и норовят затеять скандал и сломать карьеру… нет, мы поделили его… и даже привыкли… а он устал от нас обеих. Ему захотелось свободы…

— Я здесь при чем? — не скрывая раздражения спросила Катарина.

Вересковского увели… куда? В участок, тут и думать нечего. Сегодня на дежурстве Былинников. Он стар и зануден, без бумажки с начальственной подписью и пальцем не шевельнет. А Харольд в жизни не даст разрешения на допрос.

Харольд закрыл уже дело.

И скорее всего завтра же Вересковского переведут…

— Не при чем… и при всем… молоденькая девочка, появившаяся в управлении… протеже старого приятеля… не знаю, какие у них там были дела, но любому другому Харольд отказал бы. Когда пришло письмецо от твоего учителя, он на три дня в запой ушел. А этакое с ним редко приключается. Еще плакался, что старые дела не дают покоя… потом тебя вызвал. И мне велел приглядывать… мол, что ты говорить станешь.

— Говорить?

— Говорить. Делать, — Хельга скорчила гримаску, — не притворяйся более глупой, чем ты есть на самом деле. Твой учитель что-то знал про Харольда, что-то такое, что и спустя годы могло расстроить его карьеру, если не хуже. Я успела изучить этого ублюдка лучше, чем он сам. И поверь, он перепугался. И мне хотелось бы знать, чего?

— Не имею представления.

— Не веришь? Конечно… у тебя нет причин… или не знаешь? Если бы знала… он ведь специально на тебя их натравил, дал добро, унижал… ты терпела… милая девочка. Мне порой было тебя жаль.

— Неужели? — не удержалась Катарина.

— Было… хотя редко, да… очень и очень редко… видишь ли, я ревнива. А он, когда уверился, что угрозы ты не представляешь, стал смотреть на тебя как мужчина на женщину…

Она сделала глубокий вдох и стиснула руку Катарины так, что стало больно. Острые ногти Хельги впились в кожу, будто желая пробить ее.

— Он хочет избавиться от меня.

— Глупости.

— И речь отнюдь не об увольнении. Видишь ли, я действительно сумела стать его правой рукой… а местами и головой, хотя этого он и под угрозой смерти не признает…

…интересно, чем князь занимается?

Спать лег?

Время раннее и, скорее всего Особый отдел, который за ним присматривает — в этом Катарина не сомневалась — найдет, чем развлечь высокого гостя. Думать об этом было неожиданно неприятно.

— Он не посмеет уволить меня, слишком труслив. Он понимает, что терять мне нечего… разве что свобода, но я давно уже не свободна, да и… сделок никто не отменял. Если я раскрою рот… — теперь усмешка стала нехорошей, и Катарина даже немного пожалела начальника.

— Он все-таки иногда способен думать… и думал уже… и скорее всего пришел к тому же выводу, что и я… меня надо убить.

— Вы…

— Думаешь, Вересковский сам на это пошел? — Хельга сменила тему разговора. И руку Катарины выпустила. Пошевелила пальцами. Пожаловалась. — Затекли. И руки у меня мерзнут. Говорят, сосуды слабые… ты, деточка, руки береги, по ним возраст женщины понять куда как легче, чем по лицу… да… еще пять лет у тебя есть… десять от силы, и станешь третьим сортом.

— Что?

— Ни семьи. Ни детей. Только работа и слава безумной дурочки, которая семью и детей на эту вот работу поменяла. Может, случайный любовник, если повезет… береги руки. И себя… и послушай. Я не хочу войны, но и покорной жертвой не стану. У меня есть чем прижать Харольда, только… того, что я знаю, не достаточно… он тоже знает, что я знаю… и побаивается, а надо, чтобы боялся… так боялся… до икоты, до белых колик… помоги!

— Я не понимаю, о чем вы…

— Не понимаешь? Или не хочешь? — цепкий взгляд. Темный. Ни злости. Ни ненависти. Ничего. Пустота одна, будто бы только сейчас у Катарины получилось заглянуть в Хельгу настоящую.

Выгоревшую.

Хельга кривовато усмехнулась.

— Я дам тебе время подумать. Недолго… а пока… бумага есть?

— Дома.

— Пойдем, — она подхватила Катарину под руку. — Бумага, перо… этот старый хрыч без бумажки тебя не пустит…

— Куда?

— Разве тебе не хотелось бы побеседовать с Вересковским? Такой изворотливый, и на тебе… попался, как мальчишка…

Хельга вела Катарину к подъезду.

И по лестнице помогла подняться. И даже подтолкнула к двери, будто до конца не поверила, что Катарина пустит ее в свой дом.

— Что смотришь? Нужно тебе разрешение или нет?

— Харольд…

— Поорет и успокоится.

— Не подпишет, — Катарина открыла дверь не сразу.

— Он нет, но… — Хельга огляделась. — Бедновато живешь. Твой приятель что, совсем ничего не дарил? Нет, можешь не отвечать… и мой тебе совет, ищи другого мужчину. Этот гнилой… неси бумагу. И не делай такие глаза, даром что ли я два десятка лет секретарем проработала? Плох тот секретарь, который на втором году службы не научится правильно изображать подпись начальства…

Она и вправду прямо в коридоре, на столике набросала разрешение.

И подмахнула.

И подпись эта, сделанная наспех, была неотличима от собственной Харольдовой.

— Еще он ленивый, — заметила Хельга. — И терпеть не может с бумагами возиться, поэтому вот и приходится… нет, то что по спецстатье идет, я не трогаю, не дура, а вот остальное — это да… тех же зарплатных ведомостей каждый месяц с три десятка. Плюс расходные, приходные ордера, много всего. Держи. Езжай. И подумай. Мы ведь можем, если не подружиться, то хотя бы стать союзниками… я могу быть очень полезным союзником.

Хельга надела перчатки.

— И кстати, будешь в Познаньске, глянь духи, называются «Южная ночь». Не откажусь, если привезешь… и если привезешь не только их. Деньги верну.

Она развернулась и вышла, оставив Катарину наедине с разрешением-подделкой, за которое спросится аккурат с Катарины, и престранным ощущением неправильности происходящего.

И как ей быть?

Остаться?

Или…

Она подула на бумагу и, когда чернила высохли, убрала ее в карман. Вышла. Заперла дверь. Спустилась. «Призрак» стоял за домом. Занесенный снегом. Одинокий. И Катарине даже стало несколько совестно перед ним…

— Этот мир сошел с ума, — сказала она, ладонью счищая пуховой покров со стекла. — И я с ним, кажется, тоже…

Дорога.

Улица. Фонари. Редкие витрины и еще более редкие прохожие. Постовой, похожий на снежную гору. Он махнул жезлом, то ли приветствуя Катарину, то ли приказывая убираться поскорей. Не до нее сейчас. Небо в тучах. И ветер воет-воет, голос заунывный, будто и он на жизнь жалуется. Только ей, человеку, не понять, что в этой жизни не так.

Родной участок.

Дежурный дремлет, обняв руками чашку чая. Он просыпается, но убедившись, что Катарина своя, вновь смеживает веки. Что ему снится? Пусть что хорошее… хотя бы кому-то…

В здании холодно и сыро.

Темно.

Чутье не подвело. Бумагу Былинников разглядывал пристально, разве что на зуб не попробовал и то исключительно потому, что проба эта ничего б не дала. Зато к лампе поднес, нахмурился, уставился, выискивая одному ему ведомые следы. Неужели решил, что Катарина подпись перерисовала?

Глупости какие.

— Ну… пойдешь или привести? — спросил он тоном, который не оставлял сомнений, что мается Катарина глупостями в час ночной и людей занятых отвлекает.

И вправду отвлекает.

На холоде запахи ощущались весьма остро, особенно едкий горчичный, выдававший, что не спал Былинников, но ужинал.

— Сама, — Катарина прикинула, что времени у нее не так и много.

Надолго Харольд в квартире Нинель не задержится. И хорошо, если отправится домой, а то ведь с него станет в участок заглянуть, проверить…

…допрос провести.

А тут…

— Сопровождать?

— Обойдусь.

Отговаривать Былинников не стал, но проводил взглядом мрачным, преисполненным глухого раздражения. Он, проработавший в участке без малого два десятка лет, оказался категорически не готов к переменам.

Чтоб баба и следователем?

Плевать.

Третья камера. Угловая. Одиночка.

В первую сажали тех, кто попадался на мелочевке. Вторая — женская и отличается от мужской разве что запахом — к вони человеческой примешиваются смрадные ноты дешевых духов. А так — каменный пол. Скамьи деревянные на цепях. Контингент привычный, кто-то пьян, кто-то просто весел. Одни поют, другие воют… третья — дело иное. Не камера — мешок, в котором и одному-то тесно, а двоим и вовсе не развернуться.

Холодно.

Холодней, чем на улице.

Вересковский забился в угол. Он сидел на скамье, что курица на насесте. Нахохлившийся. Несчастный. Сам на себя не похожий.

…а лампочка яркая. Слишком даже яркая для этой конуры. И в свете ее видна каждая трещина, каждый излом. Неровность стен. Ямины на полу. Шрамы на дереве. Кто-то выцарапал неприличное слово, и не понятно, чем, если острые вещи должны были изымать при обыске.

Вересковскому оставили ремень.

И пальто.

Шнурки в ботинках.

Его вообще досматривали?

— Вечер добрый, — сказала Катарина ровным тоном.

Вересковский не пошевелился. Ну да, для него вечер вряд ли был добрым.

Катарина присела.

…нарушение правил.

…и пусть лодыжку Вересковского опоясывал стальной браслет, но длины цепочки хватит, вздумай он напасть на Катарину.

Не нападет.

Она чуяла это. И его растерянность, которая еще чудом сохранилась, и было бы непозволительно этим чудом не воспользоваться.

— Ты ее убил?

Его надо было вывести из этого заторможенного состояния. И Вересковский пошевелился.

— Что? — вяло спросил он.

— Нинель. Ты ее убил? — Катарина протянула шарф и носовой платок. — Возьми. Руки грязные.

— Это кровь.

Он по-прежнему был заторможен. Он медленно взял платок и смял. Расправил. И снова смял. Разложил на коленях.

— Я ее любил.

— Я знаю.

— А она любила меня. Раньше. Давно.

Он тер платком мизинец. Сосредоточенно, будто не было дела серьезней.

— Когда?

— Давно, — Вересковский уставился на Катарину. — Ты понимаешь?

— Понимаю. Конечно, я понимаю, но все равно расскажи. Что случилось?

— Она была такой красивой, — Вересковский лег, сложив руки на животе. С немалым трудом, но он пристроил скованную ногу. — Удивительной… и на нее все смотрели… всегда смотрели… я ревновал… конечно, как было не ревновать? Я верил… верил, сколько мог… а она… она говорила, что сплетни, просто сплетни.

Катарина не торопила.

Слушала.

Может, та прошлая история к нынешнему убийству отношения не имеет, но…

…дядя Петер говорил, что нельзя спешить с выводами. И вообще спешка никогда ни к чему хорошему не приводила.

— …у нее платье новое, в горох. Белое, а горох красный… поясок… чулочки… откуда чулочки? У нее мать скупая, никогда не давала денег, особенно на глупости, а платье это глупости… она мне глаза и открыла… ключики от квартирки… Нинель квартирку сняла… матери денег не дала… та злилась… сказала, что я дурак… и дураком помру… пошел… а там она с любовником… жирный такой, но при должности, при возможностях… мне только за ручку подержаться, в щечку поцеловать, а под ним пыхтела… отвратительно… я ему рожу начистил… Нинель орала… о, как она верещала… хотел ее придушить, но рука не поднялась… зря не поднялась…

— Тогда?

— Никогда… думаешь, не понимаю, что ты делаешь? Харольд прислал? За признанием? А вот хрен ему, не признание…

Он скрутил кукиш, на миг став прежним.

— Тебе велено…

— Кем велено?

Вересковский будто не услышал вопроса.

— Она меня сама нашла… в буфете… изменилась… постарела… и не замужем… все выбирала, выбирала. Знаешь, я сначала обрадовался даже… это как высшая справедливость… и когда она меня на свиданку позвала, пошел… раз пошел, другой… она сладкая, что мед… может, приворожила, как думаешь?

— Кто тебе велел…

— Приворожила, — перебил Вересковский. — Точно. Сука такая… всегда была, а я наивный… за что и поплатился. Не надо меня жалеть, не люблю я этого… сегодня сказала, приходи… пришел. Дверь открыта, а там он…

— Кто?

— Ты знаешь, — губы его растянулись в резиновой улыбке. — Сидит над нею… и говорит, вот тебе нож, возьми и убей эту суку.

— А ты?

— А что я? Я взял и убил. Она ведь в самом деле всю жизнь мне… из-за нее не женился… ни детей… никого… кто обо мне горевать станет? Никто… и ты не горюй.

— Кто тебя…

— Тихо, — Вересковский прижал палец к губам. — Все узнаешь в свое время… все узнаешь… вот скажи, зачем ты в этот гадюшник полезла-то? Сидела б со своими бумажками, и Нинель живой осталась бы… и я…

Он вдруг закашлялся, и кашель этот выгнул худое тело Вересковского дугой.

— Врача!

Крик Катарины потонул в камне стен. Она попыталась остановить это, но…

…кровь пошла горлом.

…и из ушей… из глаз… и глаза эти сделались черны.

Она уже видела такое.

И увиденное напугало. Заставило отступить к двери, повторяя слабо:

— Врача…

…врача не было.

…как ни странно, Харольд на самоуправство этакое не разозлился. Хмыкнул. Окинул Катарину холодным взглядом и сказал:

— Раз такая любопытная, то теперь и пиши отчет…

— Отчет?

Она все еще не могла прийти в себя.

— Отчет, отчет… как оно было…

— А как оно было? — дрожь удалось успокоить.

— Обыкновенно. Сначала убил любовницу из ревности. Потом раскаялся и отравился неизвестным веществом…

…выходило все удивительно просто. Но стоило Катарине открыть рот, как Харольд прижал к этому рту палец:

— Осторожно, девочка… хотя бы раз в своей никчемной жизни послушай старших…

Вместо эпилога

Он смотрел на девушку.

Та была… нет, не прекрасна.

Симпатична?

Пожалуй.

Крупновата. Тяжеловата в кости. Массивна чересчур. Лицо с крупными грубоватыми чертами. Нос приплюснутый. Подбородок с ямочкой и второй, наметившийся под первым. Подушки щек…

…надо будет попросить, чтобы и на внешность обращали внимание, а то…

Шея короткая.

И грязная.

Он аккуратно, одна за другой срезал пуговки ее уродливого платья.

— Никогда не стоит спешить, — он говорил.

Не для себя.

Для того, кто сегодня готов переступить черту…

…он надеялся, что тот готов, что два года не прошли даром.

— Спешка означает, что ты плохо подготовился…

Пуговицы падали не на пол, но в коробку, которую он доверил держать. Глухой звук, неприятный, и ученик всякий раз вздрагивал.

Не ошибся ли?

Не то, чтобы это так уж сильно беспокоило, но… все-таки времени жаль. Да и игра затевается интересная, будет жаль отложить ее еще на год-другой. И, следовало признать, что вся его натура требовала того, что должно было произойти в ближайшие полчаса.

Он зажмурился, представив себе, как это будет. И горячая волна возбуждения поднялась изнутри. Во рту пересохло, а сердце застучало быстро… пожалуй, это волнение — единственное, которое он был способен испытать.

— Возьми нож, — он отступил, предоставляя ученику право сделать первый разрез. — Держи крепко. Помни, о чем мы говорили… она — всего лишь груда плоти…

— Д-да…

Узкий клинок взрезал ткань легко. Та трещала. И разрез получался ровным. Это хорошо. Значит, руки не дрожат.

Пока не дрожат.

— Посмотри на это, — он приобнял ученика, наклонился к покрасневшему его уху, такому горячему. — Посмотри и скажи, что ты видишь.

— Женщину…

— Мясо. Ты видишь перед собой всего-навсего мясо…

И тело нехорошо.

Рыхловатое. Еще девичье, но уже начавшее расползаться. Грудь обвислая. Дрябловатый живот, который и на столе выделялся белесою горкой. Бедра. Черный треугольник волос, на который ученик уставился жадно…

— Это мясо мнит себя разумным. Это мясо полагает, будто бы ему позволено… — он нашептывал слова, которые говорил не раз и не два, и дыхание ученика выравнивалось. — Вспомни, сколько раз подобные ей унижали тебя… смеялись над тобой… за твоей спиной перешептывались… обсуждали… они не понимали, не желали понимать, кто ты есть на самом деле…

Ученик сглотнул.

— Не спеши, — он удержал руку, которая дрогнула и оставила на белой коже тонкий порез. Вид крови заставил ученика оцепенеть.

Плохой признак?

Хороший?

Кричковец был талантлив, но… он решил, будто умнее своего учителя, за что и поплатился. Этот же… этот другой по натуре, он трусоват, что в какой-то мере хорошо.

Управляем.

И голоден… он сам не понимает своего голода, но сегодня все изменится.

— Мы так долго к этому шли. Нельзя все испортить.

— И-извини…

— Ее надо растереть, а то замерзнет.

— А не все ли равно? Она же…

— Она должна осознать, кем является, а холод притупляет боль. Нам это не нужно.

Ученик кивнул.

Как-то слишком уж поспешно кивнул. А с жертвы их, такой нелепой, уродливой даже в своей наготе — все-таки на будущее надо будет попросить кого-нибудь поинтересней — глаз не сводил. И голод его ощущался. Почти запредельный… а ведь он бы и сам дошел, пусть через год или через два, или через пять, но сорвался бы однажды как-нибудь по-глупому. Очередное неудачное свидание или, что вероятней, неудачная женитьба и неудачная жена. Ежевечерние скандалы. И постоянное зудение.

Унижение.

И бессмысленное бытовое убийство, которое раскрыли бы за пару часов. А то и, мучаясь совестью — глупость несусветная — он сам бы признание подписал… и после, уже за решеткой, вспоминая о том, как это было, жалел бы об одном — что убил эту суку слишком быстро.

…девушка застонала.

И открыла глаза.

И закричала бы, но он вовремя вставил в рот кляп. Ему самому, конечно, крики не помешали бы, но… не стоит испытывать человека больше, чем он готов выдержать.

— Тише, — он погладил жертву по щеке. — Веди себя хорошо, и тогда будешь жить…

Не поверила.

Правильно.

Он бы тоже не поверил бы на ее месте, но к счастью, ныне все находились на правильных местах.

— Масло наноси без спешки… движения мягкие, осторожные… вот так…

Девка поскуливала.

Ерзала.

Ученик старался, преодолевая неловкость — он впервые прикасался к обнаженному телу… даже те, которым он платил за удовольствие, не удосуживались раздеваться полностью.

И они, продавая себя, умудрялись его презирать.

…вот так.

Без спешки.

Сдерживая колотящееся сердце…

— А теперь бери инструмент… и не спеши… у нас с тобой целая ночь впереди. Помнишь, как я тебя учил… начинай со внутренней части бедер, здесь кожа очень нежная.

Content

Карина Демина
ЛОВЕЦ БАБОЧЕК

Глава 1 В которой происходит некое событие, нарушающее спокойное течение провинциального бытия

Глава 2 Где утро неприятного дня лишь начинается

Глава 3 О прошлом, которое не отпускает

Глава 4 Следственная

Глава 5 В которой некая особа пытается осознать глубину своей вины либо же невиновности

Глава 6 О мертвецах и некромантах

Глава 7 О личном героизме

Глава 8. О делах всякоразных

Глава 9 Где случается важное знакомство

Глава 10 О сердечных встречах и покойниках случайных

Глава 11 Где происходят случайные встречи, имеющие неожиданно далекие последствия

Глава 12 О подругах добрых и покойниках

Глава 13 Где день тяжелый подходит к концу

Глава 14 О женихах и знакомствах

Глава 15 О службах тайных

Глава 16 Соседи и иже с ними

Глава 17 О мертвецких и визитах в оные

Глава 18 Где ведутся разговоры и случаются дела

Глава 19 О прогулках ночных

Глава 20 О смертях неожиданных

Вместо эпилога