Третьяков Юрий Фёдорович

Жук и геометрия

1. САД

По радио сказали, что днем температура будет на сорок градусов выше нуля. В этом году такой день первый.

На небе — ни облачка, в воздухе — ни ветерка.

Даже на реке пусто: мало кто захочет идти по такой жаре — лучше под крышей сидеть; а то хотя и искупаешься, но без толку: пока будешь идти обратно, опять жарко, хоть возвращайся.

Белый песок на берегу раскален донельзя: пробежаться босыми пятками — все равно что по горячей сковороде.

У самой воды на песочке лежали мальчишки.

С утра они занимались разными полезными делами: в канаве на лугу устраивали маневры, бомбардировали друг друга земляными комьями, потом просто так кидали, кто дальше. Потом лазили по сваям моста вверх и вниз, теперь отдыхают. Жарища…

Горька, самый главный командир, был зарыт в песок, только голова торчала, а на ней носовой платок — «от солнечного удара». И еще двое, на него глядя, вырыли в песке канавы, улеглись в них. Остальные по всему берегу валялись на песочке, прикрыв головы кто штанами, кто майкой, или на отмели, наполовину в воде, ворочались с боку на бок, блаженствуя. Изредка то один, то другой разбежится и — вниз головой, в глубину, только сверкающие брызги подымет столбом. Поплавают, поныряют и опять на песок, подставлять горячему солнцу и без того черные, как чугун, спины.

Зарытым время от времени надо поливать головы водой. Поливает из консервной банки Вовка-маленький, — толстые щеки облеплены веснушками, нос пуговицей, сам весь, как воробей, взъерошенный, задира первый. С удовольствием поливает…

Остальное время он сидит, обхватив коленки руками, и по сторонам смотрит: страшно интересно. Вот, например, пена по воде плывет. Откуда пена?.. Сизоворонка полетела, корм птенцам понесла… Далеко на лесистой горе полянка видна, вся голубая, очень хорошая полянка, двинуть бы туда всей гурьбой…

Но Горька ничего не хочет: сказал, что за каникулы «весьма обленился», и теперь даже разговаривать не может, только моргает длинными ресницами.

На другом берегу кто-то раздвинул кусты ивняка, плюхнулся в воду и поплыл. Посмотрел Вовка получше и рот открыл от удивления: сам Андрей Кондратьич, заслуженный учитель РСФСР, плывет. Не так, конечно, как Горька или хотя бы Вовка, но все-таки прилично плывет, Вовка от удовольствия в ладоши заколотил и крикнул, привстав:

— Здравствуйте, Андрей Кондратьич!

А учитель проплыл еще немного и встал на мели, смотрит по сторонам и улыбается. Все знали, что он без очков ничего не видит, поэтому мальчишки, кто на берегу был, все в воду, как лягушки, шлеп, шлеп! Повынырнули кругом, коричневые, лоснящиеся, и загудели хором:

— Здравствуйте, Андрей Кондратьич!

— Купаетесь, Андрей Кондратьич?

— Давайте купаться с нами, Андрей Кондратьич!

А Андрей Кондратьич похлопал их по мокрым головам, по спинам:

— Купаться с вами, говорите? Спасибо за приглашение, но это в другой раз. Сейчас некогда.

— А что, Андрей Кондратьич? — спросили ребята.

— Сад детского санатория знаете? Так вот. Гусеница на него напала. Гусеница кольчатого шелкопряда. Если не принять меры, погиб сад. Сейчас в город иду.

— А какие меры? — полюбопытствовал Вовка. Он этот сад прекрасно знал, через забор не раз туда лазил. Там еще сторож есть, они звали его Карабас-Барабас — это за длинную бородищу, — ходит с костылем, а такой ловкий, что однажды поймал Вовку на заборе да так крапивой настегал — до сих пор помнится.

— Опрыскивать бы надо. Только сейчас поздно, ранней весной надо было. Сейчас снимают просто руками. Рабочие нужны, — пояснил Андрей Кондратьич. — Ну, желаю вам хорошо отдохнуть, набирайтесь сил, чтоб в будущем году — на одни пятерки!

И уплыл. Хороший человек Андрей Кондратьич!

Обленившийся Горька из своего укрытия не вылез и только издали, вытягивая шею, слушал, о чем говорят.

Немного времени прошло. Заметил Вовка, что Горька беспокоится: шепчет что-то про себя, головой вертит. Заворочался, а вскоре совсем вылез и говорит:

— Созывай, Вовка, ребят. Я одну штуку выдумал. Ахнете.

Схватил Вовка жестяную трубу, приложил к губам:

— Тру-ту-ту, тру-ту-ту!

Со всех сторон мальчишки набежали.

Из камыша вылезли два брата по фамилии Кузькины. Их звали просто Кузьками. Кузька-большой и Кузька-маленький. Нарочно, для смеху вымазанные илом, подошли, уставились, страшно сверкая глазами; прямо по воде прискакали два Юрки — Юрка, врача сын, и Юрка, у которого сестра ездит на мотоцикле; как ящерицы, выползли зарытые в песок Женька и Славка; с того берега приплыли другой Вовка — Вовик — и Владька.

Горька объяснил свою штуку.

— Ну как, хорошо я придумал, а? — спросил он.

— От здорово! — сказал Кузька-большой.

— От здорово! — подхватил Кузька-маленький, который всегда стоял за брата.

Подумали, переглянулись и кивнули головами оба Юрки — врача сын и тот, у которого сестра ездит на мотоцикле.

Вовка тоже сказал:

— Конечно… Почему не сходить…

Правду сказать, Вовке не очень хотелось уходить от реки, тащиться по жаре, к тому же Карабас-Барабас, наверно, еще не забыл Вовкиной физиономии, но раз все идут, то и Вовка пойдет. Один за всех и все за одного.

Кроме того, Вовка вспомнил про одну вещь…

Рыжий Славка стал было отказываться:

— Жарко очень…

Горька презрительно сплюнул:

— Ему жарко. Дайте Славику зонтик, ему жарко. Эх, ты! Это ничего, что жарко! Это даже хорошо! Потому, ты думаешь, на фронте тебе скажут: «Тебе, Славик, не жарко? Может, ты, Славик, лучше в тени посидишь?»

Тут все засмеялись, вспомнили Славкину тетю; она всегда так говорила, провожая Славку на речку. Молодец Горька!

Но Славка упорствовал:

— Так то на фронте…

— Ну, довольно разговоров! — не выдержал Кузька-большой. — Идешь или нет?

— Без разговоров — идешь? — воинственно высовываясь из-за спины брата, закричал Кузька-маленький.

— Да жарко, говорю…

Такое, конечно, хоть кому надоест. Взял Горька Славку за плечи, отвел в сторону и толкнул прочь.

— Иди отсюда! Ну! Кому говорят! Мы еще сами тебя не возьмем. Дезертир!

Славка побрел вдоль берега, бормоча:

— Ну и уйду… Подумаешь… Узнаешь вот…

— Дезертир! — крикнул ему вслед Юрка, врача сын. Кузька-маленький пронзительно засвистел.

Вовка изъявил готовность догнать дезертира и хорошенько ему «надавать».

— Не надо, — сказал Горька. — Пусть идет. Давайте лучше купаться. Чтоб на весь день!

Купались, пока все не посинели и стали дрожать, потом, для прохлады не выжимая трусов, пошли.

Через тенистый густой орешник, по мягкому ковру прелых листьев, напрямик, взяв штурмом осыпающиеся глинистые кручи оврага, выбрались на горячую поляну.

Там в синих соснах белый дом — детский санаторий.

У длинного забора, огораживающего сад, армия остановилась; потоптались, понаблюдали в щели: страшновато все-таки идти. Вовка сзади всех.

Надо Карабаса-Барабаса вызвать!

Горька решился и изо всей мочи забарабанил кулаками в калитку. Сразу же в глубине сада не залаяла, а прямо-таки залилась тоненьким голоском собачонка.

Вовка на всякий случай измерил глазами полянку, намереваясь перескочить ее одним махом.

Калитка отворилась, и появился сам сторож, настоящий директор кукольного театра, только вместо плетки в шесть хвостов в руке — более устрашающий костыль.

Злющая собачонка — хвост крючком, — выскочив из-за его спины, моментально узнала Вовку, оскалила зубы и стала подбираться к босым Вовкиным ногам. Вовка заработал локтями, протискиваясь в середину сгрудившихся мальчишек.

— Ну, — сказал Карабас-Барабас таким голосом, что Вовке стало не по себе, — зачем, партизане, пожаловали?

— Да вот… Мы пришли… — сказал, сглотнув слюну, Горька, — сад очищать…

— Сад обчищать? — переспросил сторож. — Рано больно собрались. Отцвел только. Нету еще ничего. А будет — поспеете. Вы на это спецы.

Непонятно было, серьезно говорит старик или шутит, но все сочли нужным засмеяться.

— Да нет, дедушка, мы от гусеницы…

— А вас кто послал-то?

Пришлось немного приврать:

— Андрей Кондратьич нас послал!

— Андрей Кондратьич? Это он что ж, собирался рабочих, а заместо того — вас? Наработаете вы мне тут!

— А то не наработаем? — обиделся Горька. — Как начнем…

— «Начнем…» — передразнил Карабас, но уже гораздо добрее. — Ну, заходите, штоль. Да веток не поломайте.

— Ну, что вы, дедушка, — вступился осмелевший Вовка, стоя в толпе ребят и поминутно оглядываясь, не лезет ли за ним собачонка. — Разве мы сломаем?

Карабас из-под лохматых бровей пристально в него всмотрелся:

— Эге… А это я не тебя, конопатый, в прошлом году хворостиной порол?

— Нет, — скромно сказал Вовка и изо всей силы шмыгнул носом. — Меня крапивой…

— То-то, что крапивой. Вон и Жучка тебя сразу признала. Штаны ей знакомые.

— Это вы верно сказали, дедушка: штаны у меня скоро старые будут. В прошлом году они новые были, а теперь скоро старые будут… — как ни в чем не бывало зачастил Вовка, идя рядом со стариком в сад.

Сад словно задремал на солнцепеке: яблони стояли поникшие, с вяло опущенными листьями. В высокой траве медово пахли цветы, звенели кузнечики.

— Где ж эти самые гусеницы? — спросил Горька. Сторож подвел всех к первому же дереву, ткнул молча пальцем.

И все увидели. На дереве, там, где разветвляются сучья, весь ствол заткан паутиной и, как на перине, на ней толстые, в палец, гусеницы, сотни гусениц с голубовато-серыми и темно-коричневыми полосами на спине. Все развилины казались от них бугристыми, корявыми, словно пораженные какой-то болезнью.

И так — по всему дереву, по всем деревьям: на стволе паутина, на паутине — гусеницы, большие, жирные, ленивые. Они пошевеливали головами, извивались…

— Ой-ой-ой… — ужаснулись ребята.

— Дедушка, а они почему не ползают? — спросил потрясенный Вовка.

— А чего им делать? Нажрались и отдыхают. Вечером аль там ночью ни одной не увидишь: по веткам расползаются, жрать. А днем соберутся в одно место и отдыхают. И откуда только берутся? Давлю-давлю, а все без толку. Беда прямо…

— Вот мы им сейчас покажем! — сказал Горька. И закипела в саду работа.

Каждому досталось по пять деревьев. Дед сходил к себе в будку и принес в корзине пустые литровые банки, куда собирать. Раздал всем по одной.

Оказалось, что собирать гусениц вовсе не скучно, интересно даже, вроде как, например, охотиться или рыбу ловить. Сначала постой под деревом, посмотри хорошенько и все гнезда запомни, а потом лезь и собирай: сначала большие, затем маленькие, потом одиночек. Это даже и не гусеницы, а враги настоящие. На них — мундиры коричневые и голубые.

Вовка смело накрывал гнездо пятерней, захватывал вместе с паутиной, сыпал в банку. Сначала испуганные враги лежали комком, потом принимались извиваться и лезли по стеклянной стенке вверх — на приступ.

Стукнуть хорошенько дном — они вниз посыплются. А жара плыла над садом. Солнце стояло в зените. Ребята обливались потом. Больше других страдали Кузьки: когда купались, плохо смыли ил, которым мазались, и теперь кожа, высохнув, сморщилась, причиняя боль. Но они стойко терпели все неудобства и работали так проворно, что за ними никто не успевал.

Карабас-Барабас походил между яблонь, понаблюдал, удивленно покачал головой — хм! Захватив ведро, ушел куда-то.

Этого Вовка давно ждал. Он осторожно посмотрел сторожу вслед, слез с дерева, поставил банку, постучав гусеницам — сидеть! — и юркнул в кусты малинника, густо разросшиеся у забора.

Присев на корточки, деловито потрогал одну доску: доска держалась единственным гвоздем и превосходно двигалась куда хочешь. Отодвинь — пролезь, вылез — задвинь опять; никому и в голову не придет. А от дыры — два шага — яблони, и не какая-нибудь антоновка или боровинка, а самый настоящий золотой налив.

Дыру трудолюбиво выломал Вовка еще в прошлом году, очень хорошая была дыра. Но почему-то не обрадовался сейчас Вовка, даже, наоборот, послушал, как перекликаются его друзья, и показалось ему, что все-таки лучше было бы, если б доску крепко приколотили. Тут еще, когда заскучавший Вовка вылез из кустов и шел к дереву, навстречу ему, откуда ни возьмись, другой Вовка — Вовик, распаренный, по лицу грязный пот, а глаза сияют:

— У тебя сколько? У меня уже два дерева! Три еще осталось! Не веришь? Пойдем посмотрим, я по-стахановски! А ты чего в кустах делал?

— В кустах? — растерялся Вовка. — Чего в кустах делал, говоришь? Я там…

Толстые Вовкины щеки стали как свекла, уши покраснели, а что отвечать, неизвестно. Хорошо, что Юрка увидел Карабаса-Барабаса, ковылявшего по дорожке с ведром воды, и бросился ему помогать, голося на весь сад:

— На водопой, братцы, на во-до-пой!!

Ребята потянулись на водопой.

Последним пришел к ведру Горька. Он уже кончал свой участок, даже сердитый Карабас разговаривал с ним почтительно.

Напились, умылись, намочили головы — сразу стало прохладней.

Вскоре явился дезертир.

Он долго бродил вдоль забора, заглядывая в щели, наконец, пройдя в сад, попросил у Карабаса банку.

— Ты чего ж? — ехидно спросил Карабас. — Опоздал? Ай задержался? — Но банку дал.

Дезертир моментально пристроился к крайней яблоне. К его несчастью, эта яблоня находилась на Вовкином участке. Сам Вовка этого бессовестного браконьерства сперва не заметил — сидел на самой макушке и был весь поглощен уничтожением гусениц. Глянул он случайно вниз — и чуть с дерева не свалился: неизвестно откуда взявшийся дезертир очищает его, Вовкину, яблоню, на которой и так-то почти ничего не было. А тот уже набрал почти полбанки!

— Ты чего делаешь? — отчаянно завопил Вовка, раскачивая дерево. — Тебя кто просил трогать? Вот как слезу, как надаю, будешь знать, как чужие участки трогать! Явился да еще распоряжается! Горька! Горька!

— Ну? — недовольно откликнулся из-за деревьев Горька.

— Дезертир пришел! Что с ним делать?

Кузька-большой с соседнего дерева посоветовал:

— Гони, Вова, его! Нам самим мало!

— Самим мало! — как эхо, откликнулся Кузька-маленький.

Кисловато пришлось бы дезертиру, если б не Карабас.

— Зачем гнать? — примирительно сказал он. — Пусть поработает, если хочет.

— Хочешь, что ль? — жестко спросил, вытирая локтем со лба двенадцатый пот, Горька.

— Конечно, хочу! — обрадовался Славка.

…Солнце клонилось. От деревьев легли длинные тени. Гусениц становилось все меньше и меньше. Наконец Вовка взял трубу и протрубил отбой.

Ребята во главе с Карабасом-Барабасом обошли сад. Сколько ни задирал старик бороду, сколько ни шарил глазами по веткам, ни к чему придраться не смог.

Он растрогался и на прощанье пожал всем руки:

— Ну, ладно. Большое вы дело, партизане, сделали. Можно сказать, спасли сад. И Андрею Кондратьичу спасибо скажу. А поспеют яблоки — приходите, угощу. Да не через забор, а то поймаю, не посмотрю, работал ли, не работал, так отпушу — до новых веников не забудете.

Обратно шли усталые, веселые, довольные.

— Здорово мы, а?

— А Андрей Кондратьич-то! Придет, а сад чистый!

— Верно! Скажет: «Кто?» — «Ребята какие-то!» Какие ребята, откуда ребята, неизвестно…

Даже Славку Горька в знак признания стукнул кулаком по спине:

— Невзирая на жару, наш отряд завершил ликвидацию вражеских группировок, которые… Так, что ли?

И Славка, сияя, кивнул.

Только Вовка плелся в стороне и помалкивал. На полдороге он вдруг остановился и повернул назад.

— Ты куда?

— Ножик я там позабыл… Вы идите… Я догоню…

Во весь дух помчался к саду. Добежал, перевел дыхание, заглянул в калитку. Карабас-Барабас все ходил под яблонями, хмыкал. Собачонка, завидев Вовку, бросилась к нему, но теперь Вовка ее не боялся.

— Дедушка, а дедушка! — позвал он.

— Ты чего? Забыл чего-нибудь?

— Сказать, дедушка, забыл… Там у вас в заборе дыра есть… Пойдемте, я покажу…

Подвел сторожа к дыре, отодвинул доску, вылез наружу и сел на корточки, довольный эффектом. Карабас крякнул:

— Ишь, озорники, выдумают ведь!

— Мы больше не будем, дедушка… — торопливо и жалобно заговорил Вовка, правдивыми глазами заглядывая старику в лицо. — Честное слово, не будем! А вы ее, пожалуйста, забейте… А то еще залезет кто из чужих ребят… Никто, правда, не знает, но могут пронюхать.

До реки Вовка летел птицей. Он подхлестывал себя сорванной веточкой, и на душе у него было легко и весело.

2. ОСЬМИНОГ

Самая глубина была у свай старого моста. А вся река — по пояс да по колено, на дне чистенький желтый песочек, видно все камушки и ракушки, видно, как плавают стаи пескарей. Присядешь в воде, замрешь на минуту — они и соберутся кругом и незаметно примутся чуть трогать тебя губами. Крупной рыбы как будто не было. Но все мальчишки верили: она есть. В каждой реке должна быть. Она жила, очевидно, в той самой яме у моста, иначе где же ей еще находиться? Там, по соседству со скользкими от водорослей и бодяги сваями, наверное, и прятались огромные щуки, язи, а может, и сам сом, черный, усатый. Притаившись где-то в темноте, дремал сом и ждал — когда же его кто-нибудь поймает.

А поймать его было некому, кроме Тимки Утенка. И Тимка знал: поймает и пронесет через весь поселок — на зависть и удивление остальным. Но сом — это не пескарь: ловить его полагалось особым способом. Утенок ловил его спиннингом, который сильно усовершенствовал: вместо латунной блесны привязал к крючку живую рыбку… Потому что сом тоже не дурак — станет он есть железку! Живая же приманка — другое дело: любой рыбе, не только сому, куда приятнее ловиться на живца. Пусть себе другие рыбаки-чудаки этого не знают! Утенку сом попадется — не им!

Одно плохо: живцы как будто сговорились сразу же умирать. Не успеет какая-нибудь самая жизнерадостная рыбешка попасть на крючке в воду и — готова, перевернулась кверху животом… Спасибо маленькому соседскому Диму: тот удочкой — самой обыкновенной, ерундовой — таскал пескаря за пескарем и отдавал Утенку. Диму очень хотелось поглядеть на живого сома. Он его еще никогда не видел. И поэтому постоянно торчал на берегу, ожидая, когда Утенок этого сома вытащит. И отдавал Тимке за это всех своих пескарей.

Сом, конечно, был бы давным-давно пойман, если б не оказалось страшно много людей, желавших этому помешать.

Во-первых, девчонки. Они с утра приходили целыми толпами, бултыхались в воду, начинали барахтаться, брызгаться и визжать, и так целый день — барахтались, брызгались и визжали. Мелководье так и кишело ими, как головастиками. Когда девчонки ели, или отдыхали, или еще что-нибудь делали, — неизвестно…

Маленькие ребятишки туда же: решили было дразниться, кидать в воду щепки и камни, плеваться с моста, но когда кое-кому досталось удилищем по спине — сразу перестали.

Хуже всего, когда являлся длинный Горька со своей компанией. Если ребята приходили с удочками, было еще терпимо. Правда, у Горьки обязательно или крючок оборвется, или еще что-нибудь случится, или ему просто надоест глазеть на поплавок, и вот он начинает слоняться по берегу — надоедает всем разговорами о разных книгах (он их очень любил и читал даже за едой) и во все сует свой нос. А что ему сделаешь, если за него все мальчишки от Набережной до Полевой…

Сегодня, например, ребята притащили откуда-то здоровенную доску и плавали на ней, как на лодке. Вообще-то изобретение интересное. Но Горька и его друзья подняли такой шум и волны, что не только сом, но и пескари у Дима перестали клевать.

Только через полчаса после того, как мореплаватели окончательно выбились из сил и, стуча зубами, разлеглись на припеке, Диму удалось подсечь калинку. Калинки — это такие маленькие симпатичные рыбки с тонкими, как из папиросной бумаги, чешуйками — совсем еще не выросшие лещевы дети.

Горька тотчас увидел, как Дим вытащил рыбку, и, конечно, подплыл к свае:

— Калинку поймал? Это что — калинка? Ребята, смотрите, — калинка! Какая маленькая… Давай выпустим калинку, а?.. Ну, выпустим, что ли?.. Пусти, тебе говорят!

И когда калинка уплыла, повернул свое совсем черное от загара лицо к Утенку:

— А ты что на меня уставился, как Бармалей? Жалко, что ль?

— Не жалко… — буркнул Утенок, отворачиваясь, — только я рыбу ловлю, а вы купаетесь тут…

— Ну и что?

— А то, что мешаете… Совести нет…

Горька подумал минутку и сказал:

— Это у тебя нет совести. Ты кто?.. Твоя речка?.. Речка — общая. А если ты так говоришь, значит, ты — единоличник.

Он поплыл прочь и загорланил:

— Эгей-гей! Смотрите все сюда! Смотрите, как обезьяны плавают! Сейчас покажу!

Нырнул, перевернулся в воде вниз головой, заболтал руками, ногами — все нарочно, конечно.

За ним опять полезли в воду остальные ребята, о сваи забились такие волны, что Утенок плюнул, смотал свою снасть и ушел. Конечно, так не только сома — лягушку не поймаешь…

Через день Утенок опять пришел к мосту.

Солнце только всходило. Кругом — ни души. Лишь эскадра чьих-то уток с селезнем впереди, вытянувшись строгой цепочкой, с кряканьем пересекала речку, плывя к камышам на другой стороне. За ними по воде разбегался след, как за настоящими кораблями.

Оглядевшись, Утенок подошел к телеграфному столбу у моста и на видном месте прилепил бумажку:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Милиция сообщает, что купаться в реке запрещено с 10 июня, так как в речку заплыл осьменог. Купаться запрещено, особенно в глубоком месте. Штраф 10 руб.

Милиция.

Это все сам Утенок сочинил и написал.

— Покупаетесь теперь… — сказал он, прихлопывая бумажку кулаком. — Увидим… Ладно… Это мы увидим… кто «единоличник»… «Бармалей». Сам-то ты и есть Бармалей, длинноногий черт! В другой раз будешь знать!

Затем он спустился на сваи, размотал свой спиннинг, прицепил к крючку принесенного в консервной банке полуживого пескаря, ожидавшего своей участи еще со вчерашнего дня, и забросил его в воду.

Но тут появилась стайка самых вредных девчонок, Тимка еще издали услышал, как они хохотали и визжали. Одна задержалась у столба, прочитала объявление и окликнула прошедших вперед подруг. Те вернулись, столпились вокруг нее и загалдели все разом. Потом трусливо приблизились к берегу, сели на траве и уставились в воду, тихо о чем-то переговариваясь. Посидев так немного, они поднялись и побежали обратно в поселок.

Утенок самодовольно ухмыльнулся.

Вскоре за девчонками прибыл и Горька с друзьями. Он шел в середине и что-то указывал старшему Димову брату — Вовке — и Юрке, сыну врача, которые вдвоем волокли за ошейник лохматого Горькиного пса Барбоса. Его вели купаться, а он упирался и не хотел идти. Следом шли Женя, который в прошлом году ездил в Крым, а плавать все равно не научился, и Дим со своей удочкой.

Горька первый увидел объявление, лениво подошел, глянул мельком и вдруг заорал и запрыгал, будто его змея ужалила в пятку.

Он догнал ребят и уже не шел, а пятился задом, не переставая что-то говорил и махал руками, прямо как дирижер оркестра в парке.

Барбоса бросили, и он удрал.

Горька скатился вниз по свае кубарем, чуть Утенку на голову не сел.

— Тимка, читал, а? Видал, а?

Не больно-то Утенку хотелось с ним разговаривать, но он кивнул — просто так. Горька же ничего не заметил.

— Ты скажи, а? Осьминог! У нас — осьминог! А? Осьминог живой!.. Ты не знаешь — он еще никого не утаскивал? Нет?

— Почем я знаю…

Остальные ребята тоже слезли на сваи. Горька вертелся, вздыхал и, жмурясь, тряс головой: как будто это и вправду такое большое счастье — осьминог в реке. Но такой уж человек был Горька!..

— Осьминог! Как в настоящем море! — не унимался Горька. — Я ж о нем давно мечтаю! Теперь нам бы акулу, правда? Или еще лучше — пару акул. Как ты думаешь, Тимк?

Утенок подумал, что даже одного осьминога было бы чересчур довольно, если б ему и в самом деле вздумалось погостить в этой реке, но согласился, что, конечно, хорошо добавить в реку и акулу, а двух акул — и еще лучше.

Остальные мальчишки не особенно радовались и молчали. Только Юрка, врача сын, который и сам читал книги, конечно, не так много, как Горька, но тоже порядочно и всегда с Горькой спорил, сказал:

— А по-моему — ерунда это. Откуда он к нам попал-то?

Утенок только собрался придумать, что бы такое соврать, а у Горьки уже готов ответ:

— Как откуда? Из моря. Географию знаешь? Наша речка впадает в другую, а другая — в третью, третья — в море… Вот он и приплыл. Из моря — в речку, потом — в другую, потом — к нам. Очень просто.

— А что ему у нас делать?..

— Это уж он сам знает. Может, захотел попутешествовать. Или ему там у себя надоело. Или еще что. Откуда я знаю?

— А может, он дальше поплыл?

— Куда он поплывет? — забеспокоился Горька. — Зачем ему плыть? Не знаешь, а говоришь. Плохо ему у нас? Лучше, чем у нас, он нигде не найдет. Глубоко. Ямы есть. Вода чистая. Еды много.

— А что он ест? — спросил Вовка, который за всю жизнь прочитал только одну книжку — «Лягушка-путешественница»— и во всем верил Горьке.

— Ест? Все!.. То есть все живое: кошек, собак, рыб, но больше всего любит людей.

— А… какой он?

Тут уж Горька разошелся. Что касается осьминогов, акул, змей и разных других таких же тварей, то о них он мог говорить хоть целый день.

— Восемь щупалец — это такие длинные лапы, как змеи… Сам — липкий, холодный, весь в присосках. Сидишь вот ты сейчас — и вдруг из воды высовывается щупальце и тебя за ногу и под воду… Запоешь…

Все поджали ноги и стали смотреть на воду. Странно, Утенку тоже почему-то захотелось податься куда-нибудь подальше от воды… Но он все-таки смело добавил:

— Да-да. Правда-правда. И я слышал. Сидит в воде, спрятался и поджидает. Как кто в воду, он его — хоп. Он — умный. Все понимает.

— Осьминог! — вздыхал Горька. — Даже не верится. А я проснулся сегодня утром — и так у меня радостно на душе — ну, думаю, обязательно сегодня случится что-нибудь хорошее: наверное, найду какой-нибудь зарытый старинный пистолет или еще что… А оказалось — осьминог…

Он все оглядывался то на одного, то на другого. Удивлялся: чего же они не радуются? А те не сводили глаз с темной глубины под мостом и жались друг к другу.

— Может, его уже поймали? — шепотом выразил надежду Женя.

— Как же ты его поймаешь? — сразу окрысился на него Горька. — Нашелся ловец! Так он тебе и дался! Ты, может, думаешь, это тебе головастик? Не-е-ет, его теперь ловить — унылая затея. Вот подожди: к будущему лету они здесь разведутся…

— А все-таки я что-то не верю… — заикнулся Женя. — Неправда это…

— А если неправда, — кротко посоветовал Утенок, — если неправда, полезь сейчас в воду… Ну, лезь…

— Чего мне лезть, — сразу притих Женя. — Сам лезь, если хочешь… У меня горло болит… и пришел я сюда просто так… Если б горло не болело…

Дальше все пошло лучше некуда. Горька рассказал вычитанную им где-то замечательную историю, которая Утенку ужасно понравилась: о том, как плыл по морю один корабль и ему повстречался другой корабль, с которого всех матросов, как потом оказалось, потаскали осьминоги, и как эти самые осьминоги чуть не потаскали матросов и с первого корабля, если бы их не спас один находчивый матрос, начавший поливать осьминогов кипятком из шланга. Женя, который в прошлом году был в Крыму и теперь этот самый Крым приплетал почти к каждому разговору, попробовал было рассказать о каких-то там дельфинах, которые зачем-то подплывают к купающимся, но Горька его сразу перебил: мол, дельфины — это ерунда, дельфины ему даром не нужны, потому что только дурак может сравнивать всяких паршивых дельфинов с осьминогом, и что теперь свою речку он не променяет ни на какое Черное море.

Утенок ликовал: самому ничего и выдумывать не надо, Горька получше навыдумывает!

А Горька пустился расписывать муки, которые испытывает человек, схваченный осьминогом. Откуда он только знал! Можно было подумать, что его самого сколько раз схватывал осьминог.

— Представь, вот ты плывешь, ни о чем не беспокоишься. Вдруг что-то прикасается к ноге… липкое такое… холодное. Ты ногой — дерг, а нельзя… не пускает… Потом он тебя — за другую ногу, за руки, и ты опускаешься под воду… И видишь такое зеленое чудовище… два глаза, как человеческие, на тебя смотрят…

— Знаете что, ребята, — сказал вдруг, дернув плечами, Женя, — я на берег пойду… Позагораю. А то что-то сыро тут и тень… замерз…

Он поспешно вскарабкался по сваям на мост и перебежал на берег.

Дим с завистью глянул ему вслед, потом — на Горьку, на брата и — остался. Только к старшим ребятам ближе придвинулся.

Непонятно почему, но и Утенку вдруг стало жутковато…

Странно, знаешь — никакого осьминога нет, сам его выдумал, а все равно: представишь, что прячется в реке где-нибудь у сваи, совсем недалеко от тебя, такое чудовище с глазами — сразу по спине мороз…

Незачем смотреть в глубину, а смотришь. Вода в омуте наверху светлая, а в глубине — как чернила. Оттуда, из темноты, выплывут на свет стайкой мальки, поводя хвостами, мелькнут на поверхности и опять скроются в темноте, как растворятся. Со дна время от времени поднимаются и лопаются с бульканьем какие-то пузырьки. Сваи, как зеленой бородой, обросли тиной и водорослями, которые извиваются, как живые… А вдруг там и вправду кто-то есть?.. Ну пусть не осьминог — откуда он? А еще что-то такое — неизвестное и страшное…

Вдруг леска туго натянулась. Утенок перестал вертеть катушку, просто подергал концом удилища — держалось крепко. Значит, крючок где-то зацепился… А такой крючок — где его найдешь: три острейших жала в стороны — как якорь. Обрывать — жалко. Поплыть, отцепить — пустяк, конечно, но теперь лезть в воду — и подумать страшно.

— Что же будешь делать? — с интересом спросил Горька.

— Что… лезть придется… отцеплять…

— И не боишься?.. — изумился Вовка. — Я б ни за что не полез…

— И я… — проговорил маленький Дим.

— Плюнь… — сказал Горька. — Лучше дерни и оборви. Может, он и в самом деле там.

— Да нет… Я уж как-нибудь…

Утенок разделся и опустил ноги в воду. Правду сказать, для него в эту минуту — как можно скорее выскочить бы из воды и — ноги на сваю… Но он с замиранием сердца окунулся и поплыл… Ребята встали и, вытянув шеи, глядели на него, как на чудо.

Доплыв до того места, где зацепился крючок, Утенок нырнул, перебирая по леске пальцами, открыл в воде глаза и вдруг увидел прямо перед самым носом в мутно-зеленом полусвете огромное зеленое чудовище с длинными шевелящимися от течения щупальцами по бокам… Он хлебнул воды и рванулся на поверхность, чувствуя, как что-то липкое, холодное прикоснулось к животу и обвило ноги…

Ребята увидели только, как из-под воды быстрее пробки выскочил Утенок, забился и заорал так, что, наверное, было слышно в поселке.

В тот же миг Горька, как был в рубашке, трусах и сандалиях, очутился в воде. За ним бросились в воду Вовка и Юрка.

— Тимка! Держись! Мы сейчас! Тимка! — отчаянно подбадривал товарища Горька, разрезая воду, как щука.

— Тимка! Держись! — кричали Вовка и Юрка, изо всех сил работая руками и ногами.

Женька, наблюдавший все это с берега, тоже кинулся к реке и, войдя в воду по горло, протянул руки:

— Тимка! Да Тимка же!

Тут Утенку удалось высвободить ноги, и он, бестолково барахтаясь и вопя, поплыл к берегу. Ребята сомкнулись вокруг него, Горька плыл последним, то и дело угрожающе оборачиваясь назад. А когда, толкаясь локтями, выскочил из воды на берег, все увидели: к Утенковым ногам прилипли спутанные, похожие на пучки длинных тонких зеленых волос водоросли.

— Т-тина… — выговорил Утенок.

— Верно, тина… — подтвердил Горька, потрогав для верности рукой. — А… осьминог?..

— Его… нет… — заикаясь, сказал Утенок. — Это я его сам… выдумал.

Горька никак не мог сообразить, потом до него дошло, и он огорченно спросил:

— Совсем нет?

— Н-нет…

— А как же объявление?

— Я… написал, чтоб сома… ловить…

— Эх ты, — сказал Горька, и лицо его сразу стало скучным. — Я так и знал… И ошибка еще там — «осьменог»… Эх ты — «осьменог».

И вдруг он влепил такого пинка Утенку, что тот кувыркнулся в траву, но не обиделся: сидел и улыбался, хоть по щекам и текли слезы. И ребятам при взгляде на Утенка становилось отчего-то радостно. Один только мокрый, тяжело дышащий Горька отвернулся и принялся стягивать через голову рубашку…

3. БАБУШКИНО РАДИО

Прокофьевна работала сторожихой в школе. Все ее дети давно выросли и разъехались по разным городам, и она жила одна. У бабушки был полосатый кот Яшка. С котом она разговаривала, как с живым человеком. А кот этот был страшный вор.

В свободное время Прокофьевна или копалась у себя на огороде, или слушала радио. Она включала репродуктор, открывала окно и садилась на скамеечку возле дома: слушала передачи и стерегла от мальчишек огород.

А рядом со школой жил Тимка Утенок. Волосы у него на голове росли желтые и пушистые, как на утенке пух. За это мальчишки на улице так и прозвали его — Утенок. Но Тимка не обижался, потому что был изобретатель. Он всегда что-нибудь изобретал и таскал в карманах какие-то железки, гвозди и проволоку.

Утенок тоже любил радио. И вечно сидел на крыше, где у него были устроены разные сложные приспособления из палок и проводов. Крыша от этого портилась и протекала, и Утенку здорово попадало от мамы. Но, как все изобретатели, он был страшно упрямый и на крышу все-таки лазил.

Он уже изобрел много интересных вещей. Например, специальный сачок, чтобы, даже и не перелезая через забор, воровать у Прокофьевны яблоки. Но это не значит, что Утенок любил воровство. Воровства он терпеть не мог. Когда один раз кот Яшка вытащил из ведерка с водой и сожрал живого вьюна, нужного Утенку для производства одного опыта, Утенок изобрел ловушку, в которую кот должен был бы обязательно залезть и там бы его крепко прихлопнуло доской по спине. Ловушка была очень хорошая, но кот в нее почему-то лезть не захотел, а залезла мамина курица. Утенок подоспел почти вовремя, когда она лежала на боку, закатив глаза, и дрыгала лапами. Утенок сделал ей искусственное дыхание, после чего курица сразу же умерла. Убедившись, что оживить ее нет никакой возможности, Утенок перебросил курицу через забор, сам перелез и появился во дворе уже через калитку с погибшей на руках.

— Мама! Смотри-ка, нашу курицу велосипедом задавили! Какой-то мальчишка чужой… Я за ним бежал, бежал — не догнал! Мам, она все равно теперь дохлая, можно я у нее крылья отрежу? Мне на одну вещь нужно…

Утенок вообще мог бы наизобретать всяких штук куда больше, если бы у него был «конструктор», где одних только маленьких гаечек и винтиков целых две коробки. Денег он уже почти накопил — осталось совсем немного. Но и без «конструктора» изобретения у него были хорошие. Хотя бы тот же сачок.

О нем он сразу и вспомнил, когда прибежал однажды с улицы домой и увидел: за столом, подпершись рукой, сидит Прокофьевна — печальная — и жалуется маме:

— И что с ним делать — ума не приложу…

Сачок, конечно, действовал надежно, но изобретателю почему-то стало ужасно неприятно.

— Тихо говорит, часто шепотом… — горевала бабушка. — А как купила-то — и недели нет. А без радио мне никак нельзя…

Тут Утенок смекнул в чем дело и ожил:

— Это вы, бабушка, про радио? Тихо говорит? Я знаю, почему. Там, наверное… у микрометрического винта резьба сорвана… Или еще что… Пойдемте, посмотрю…

Идя рядом с Прокофьевной, он держал руки за спиной, часто сплевывая вбок, как знакомый монтер Иван Филиппович, и рассуждал:

— Есть основания надеяться… Там конденсатор такой есть… У вас сколько ватт?

Но бабушка, оказывается, совершенно ничего не знала ни о конденсаторе, ни о ваттах. А сам Утенок не то чтоб ничего не знал, — знал, но только мало. Однако пусть бабушка чувствует, что такое техника: это ей не на огороде копаться и не с Яшкой или там с курами разговаривать. Техника — наука точная! А Тимка не только какой-то там репродуктор, а приемники, детекторные и какие угодно, Ивану Филипповичу помогал разбирать не раз! Он бы не то еще сделал: вот только «конструктор» купить — и все удивятся!

Радио у бабушки помещалось в деревянном лакированном ящичке с регулятором на передней стенке.

Утенок повертел регулятор, послушал, покачал головой и загадочно произнес:

— Напряжение слабовато… Впрочем — устраним…

Он поставил ящик на стол, вынул из кармана маленькие плоскогубцы и отвертку, которые всегда таскал с собой, и мигом извлек из ящика все внутренности.

Прокофьевна, стоя рядом, смотрела на его руки с уважением и страхом: наверное, она переживала почти то же, что один раз пережил сам Утенок, когда ему в поликлинике прививали оспу.

Утенок действовал отверткой и плоскогубцами: откусывал какую-то проволоку, что-то подвинчивал, что-то сгибал, а бабушка умилялась шепотом, чтоб не помешать:

— Вот они какие детки-то пошли! Ах ты, господи! И мои-то сыночки тоже все такие… Тимочка, а ты, голубчик, не сломаешь так-то?.. Уж больно ты проворно…

— Ничего, ничего… — бормотал Утенок, — значит, так… Катушка в порядке… Положительный полюс… вот он… Так… присоединим… Н-да… Ага, вон что… так…

Хитрый кот Яшка сидел на комоде и делал вид, что Утенка он совсем не знает. А тот думал: «Хорошо бы изобрести такую невидимую руку да ухватить этого Яшку за хвост — отучился бы чужих вьюнов есть!..»

— Готово! — объявил он наконец и воткнул вилку в штепсель.

Радио заиграло — и как! Похоже было, что играли сразу три голоса: один был низкий, хриплый, от которого задребезжали оконные стекла, другой только шипел что-то, а третий пел сам по себе и был тоненький, пронзительный и нестерпимый, как зубная боль.

— Ну, вот… — проговорил мастер после некоторого молчания. — Видите… как громко… можно б еще громче…

— Тимочка, — сказала Прокофьевна, — Тимочка, а потише нельзя как-нибудь?

Утенок взялся за регулятор. Но, видно, голоса так обрадовались, вырвавшись на свободу, что подчиняться больше не хотели.

— Цепь нарушена… — объяснил Утенок бабушке, со страхом вслушивающейся в эти новые звуки. — И микрометрический винт ерундит… Пусть пока так побудет, а потом… чего-нибудь придумаем…

Он вернулся домой, таща большую дыню, которую бабушка дала ему за труды.

— Ну как, наладил? — спросила его мама. — Громко говорит?

— Ага, — сказал Утенок, отыскивая нож, — наладил… очень даже громко…

Некоторое время он размышлял о странном характере бабушкиного радио и рассудил: никто не виноват. Прокофьевна хотела, чтоб было громко, — стало громко, громче некуда. А три голоса — это даже лучше: не у всякого есть такое интересное радио.

Но Прокофьевна в технике ничего не понимала. Она не сумела оценить такой огромной выгоды.

На другой день утром она пришла опять. Утенок, который только завтракал, увидев ее в дверях, поперхнулся куском хлеба с маслом и закашлял.

— Тимо́чка, — сказала Прокофьевна слабым голосом, — ты бы еще радио-то посмотрел. Измучилась я… голову раскололо… А Яшка, мошенник, так дома и не ночевал. Уж сделай, как было. Бог с ним, и с громом-то…

— Сходи, Тима, как же… Надо как следует сделать. Ты что же это, а? — сказала мама.

— Конечно… я сделаю… — бормотал Утенок, пытаясь запить молоком застрявший в горле кусок. — Почему не сделать… Там катушка… Я сейчас…

Он вылез из-за стола и поплелся следом за Прокофьевной.

На этот раз Утенок провозился над ее репродуктором много дольше, чем вчера, а когда кончил, на столе остались проволочки, куски изолятора и мелкие железки.

— А энти-то?… — подозрительно указала на них бабушка. — Энти-то куда?

— Никуда… — смутился мастер, шмыгнув носом. — Ненужное… Сейчас заговорит нормально.

Но радио не заговорило совсем. И бабушка молчала. Утенок сказал, весь красный:

— Катушка перегорела… И напряжение… Не дает эффекта… Надо бы выдержку…

Тут он вспомнил, что «выдержка» бывает в фотографии, и умолк…

— Знаете что, — вдруг нашелся Утенок. — Я, бабушка, возьму его домой. Там в катушке надо обмотку менять… Я сегодня и принесу… Ладно, бабушка?..

— Бери! — безнадежно махнула рукой Прокофьевна. — Батюшка ты моя радио… Было бы мне к монтеру…

Утенок с репродуктором под мышкой выскочил от Прокофьевны.

Через несколько минут, сжимая в кулаке жестяную коробочку с деньгами на «конструктор», Утенок бежал к магазину «Радиотовары»…

…Потом он снова пришел к Прокофьевне и принес репродуктор:

— Готово, бабушка. А вы боялись. Смотрите, как стало.

Включил. Радио заговорило громко и чисто.

— Голубчик ты мой! — даже прослезилась бабушка. — Какой же ты мастер-то — не знала…

— Станет ерундить — зайду, посмотрю… — угрюмо ответил Утенок и сразу же ушел, с ненавистью покосившись на Яшку, который только что вернулся с ночной прогулки и ел из блюдечка суп.

Поминутно шмыгая носом, Утенок прошел прямо в сарай, прихватив по дороге топорик для колки лучины. Закрывая дверь, глянул по сторонам — нет ли кого? — и изо всех сил швырнул об пол коробочку-копилку. От удара она открылась, и оставшаяся мелочь со звоном раскатилась по всему полу. Потом сел на корточки и, запустив руку под верстак, выдвинул оттуда… бабушкин репродуктор.

— Тварь! — сказал он дрожащим голосом и сжал топорик. — Вот я тебя сейчас починю!.. Я тебя так починю… Будешь знать, как… как… мой… «конструктор»…

Он не выдержал и заплакал. Посидел, глядя в темноту под верстак, откуда в разные стороны разбегались потревоженные пауки, потом отшвырнул топорик и обратился к особой полочке, с грудой разных потрепанных книжонок («техническая литература» — говорил Тимка). Пауки и к ним приспособили концы своих сетей; паутина была мохнатая от пыли; пыль лежала на книжках такая, что хоть пиши по ней пальцем: давно не трогал Тимка своей «технической литературы».

Сейчас он сложил ее прямо на пол и стал торопливо в ней рыться, сев рядом. Выбрав нужную книжонку, Утенок полистал и уткнулся в нее носом.

Он читал долго, шевеля губами и водя пальцем по каким-то чертежам:

— Сюда… Это — правильно… Это тоже… Так…

В приоткрывшуюся дверь он случайно увидел, что кот Яшка, опустив голову и хвост, даже не глядя по сторонам, прошел в курятник. Прикрыть тихонько дверь — и попался кот! Но Утенок только взглянул на него мельком, равнодушно, как будто это был вовсе и не Яшка, а какая-нибудь совсем обыкновенная курица.

— Мембрана… так… сюда плюс… А это — клемма… Минус… Ага… Ага-га-га-га! — вдруг загоготал Тимка, как гусь, упав на живот, подтянул к себе репродуктор и принялся — который раз! — ковырять его отверткой.

Наконец из репродуктора, подключенного к замысловатой системе проводов и проволок, свисающих с потолка, раздался чистый громкий голос:

— …нуту слушайте концерт.

Утенок выскочил во двор и запрыгал, как кенгуру. Он распахнул дверь курятника. Застигнутый врасплох кот Яшка съежился в углу.

— Ага-га-га-га! — топая ногами, надвинулся на него Тимка, но когда кот шмыгнул к двери, дал ему проскочить во двор, хотя ничего не стоило поддать его ногой.

После этого Утенок вернулся в сарай. Радио играло! Подумав, Утенок поднял с пола обе половинки коробочки и долго ползал на коленях, отыскивая и собирая раскатившиеся монетки. Он подобрал все и коробочку спрятал. Их осталось мало — опять сначала копи! — но почему-то было не жалко, и Утенок принялся соображать, как бы сделать из репродуктора телевизор…

4. ГЛУБОКОПОДВОДНЫЙ СКАФАНДР

Никогда Тимку Утенка так несправедливо не обижали. Что мамы имеют привычку расстраиваться и ругаться по разным пустякам, это давно всем известно, но вчера Утенку попало — хоть кто скажет — ни за что.

Другие вон мальчишки зря болтаются целыми днями неизвестно где: как убегут утром на речку, или в лес, или еще куда, так до ночи их лучше не ищи — и ничего. А Утенок почти целых два дня сидел дома, никуда не ходил. Помогал маме изо всех сил. Маленького поросенка, которого недавно купили, развлекал, чтобы тот скорее привык и не скучал по своим поросячьим родственникам, — обливал его холодной водой из кадки, гонял по двору «для физкультуры» и учил ходить на задних ногах.

Потом полдня выковыривал косточки из вишен для варенья. После на зубах сделалась такая оскомина, что на вишни противно было смотреть. А когда варенье сварили, пенок оказалось так много, что они могли бы и прокиснуть, если их не съесть… И Утенок их съел.

Больше он уже ничего делать не мог, даже когда мама попросила принести из колонки воды взамен вылитой на поросенка, — он не мог: лежал в сарае, и его тошнило. Лучше бы он тогда заболел и умер. А не заболел и не умер он только потому, что обратил внимание на ножную швейную машину, которая стояла в углу под пыльной рогожей. Сколько себя помнит Утенок, она всегда стояла там, пылилась без всякой пользы. И Утенку пришла в голову великолепная мысль: а что если взять эту бесполезную вещь и сделать из нее точило! Круглый точильный камень тоже давно валялся в сарае, только крутить его было нечем.

Если этот камень приспособить к швейной машине (кое-что, конечно, от нее придется отломать, а потом, если понадобится, все это можно и обратно приделать!) и наточить все, какие есть в доме, ножи и ножницы — вот мама обрадуется! Тошнота сразу прошла. Утенок раскутал машину и, вооружившись молотком и зубилом, приступил к отламыванию ненужных частей. Они очень крепко держались… Случайно в сарай заглянула мама…

Словом, сегодня Утенок, как только проснулся, сразу ушел из дому, даже завтракать не стал: очень нужно! Ни завтракать, ни обедать, ни ужинать он теперь вовсе не будет — пусть знают! Хотел сделать лучше, а тут, не разобрав в чем дело…

Он дошел до реки — там одни только маленькие ребятишки плескались на мели (и кто их, таких, на речку пускает! Их бы по затылку!) — и побрел вдоль берега: будет вот так все идти и идти, все дальше и дальше, и совсем куда-нибудь уйдет…

Взойдя на мост, он остановился, потому что там знакомые мальчишки окружили рослого загорелого парня в тельняшке — Костю, которого все звали «Моряк»: он был настоящим моряком и раньше плавал на разных кораблях, а теперь работал в ДОСААФе.

Длинный Горька сразу с ним подружился: в ДОСААФ Горька еще в школе вступил, но теперь и он и все друзья забросили свои игры и только и делали, что неутомимо изучали морское дело, особенно когда Костя достал где-то шестивесельную лодку и стал учить их настоящей «флотской» гребле. Ну и гордились же они: поглядите-ка, что у меня за огромные мозоли на ладонях — это от весел; пощупайте, ведь правда, — куда тверже стали мускулы, где вам, «сухопутным», знать, как восхитительно ноет все тело после двухчасовой работы тяжелым веслом — это развивается вся мускулатура!

А разве Утенок не стал бы грести веслом, запоминать сигналы флажками и другие прекрасные вещи, которым Костя Моряк учил мальчишек? Еще как стал бы, да только мальчишки взяли моду постоянно насмехаться над его изобретениями, а Горька — больше всех…

Сейчас они о чем-то горячо рассуждают с Костей. Утенку очень хотелось узнать, о чем это они рассуждают, и он решил на минуту задержаться и послушать, а уж потом идти куда глаза глядят…

— За этим-то и все дело стало, ребята, — разводя руками, говорил Костя. — Все есть: доски, бревна, плотников найду, да где ее ставить? Мелко везде! Так и прыгнешь — головой в песок! А что вышка необходима — кто не знает! Сам бы сейчас прыгнул с удовольствием…

— А вот здесь, у моста… — сказал конопатый Вовка, Димов брат, — глубина ужасная…

— Глубина-то глубина… Примерял — лучше не надо, да на дне там разного хлама полно, с войны еще… Говорят, когда немцы отступали, а наши на них с воздуха насели, они, чтоб дорогу очистить, всякую свою разбитую технику с моста в речку сбрасывали. Многое потом вытащили, а кое-что осталось.

— Верно-верно, — сразу согласился Вовка. — Прошлым летом мы купались здесь, так Тимофеюшка, у которого яблоки, и говорит: «Я могу залезть на перила и оттуда — вниз головой»… А Славка говорит: «Не можешь». — «Ага, не могу? Давай спорить». — «Ну, прыгай». Тот залез на перила и прыгнул. Выплыл, а у него рука разбита и из плеча — кровь… Знаешь, как сильно… Обо что-то, говорит, ударился… Хорошо еще, что не головой, правда? Мы его поскорей перевязали. Я даже свою майку разорвал; у меня майка уже старая была, ее, когда еще я в детский сад…

— Ну ладно, ладно… — перебил Горька, видя, что Вовка намерен пуститься в дальнейшие воспоминания о своей знаменитой майке, — как же дно очистить?

— Да-а… — сказал Костя. — Водолазного костюма у нас нет… Но что-то такое надо придумать.

Утенок, толкаясь, пролез вперед:

— Я знаю что! Я изобрету водолазный костюм!

Сперва все смолкли. Потом Костя засмеялся и провел ладонью по Утенковым волосам — со лба на затылок:

— Давай-давай! Ты у нас изобретатель известный!

Тут все оживились: загоготали, захихикали.

— Чего смеетесь? — с обидой сказал Утенок. — Не знаете, а смеетесь… Изобрету! Такой вот: называется — скафандр. И все со дна достану…

— Скафандр! — притворно ужаснулся Горька. — Вы слышали — скафандр! Из чего ж ты его сделаешь, Тим-ка, а? Из штанов?

— Ха-ха-ха-ха!..

— Го-го-го!..

— Хи-хи!..

— Не верите? — сказал Утенок. — Ну и не верьте. Увидите… — и пошел.

— Свисток!.. — крикнул Вовка и засвистел.

— Мюнхгаузен! — добавил Горька.

Кто-то запустил в спину изобретателю огрызком яблока.

Утенок даже не обернулся: сейчас смеются, радуются неизвестно чему, а вот увидят скафандр, тогда сразу небось примолкнут! И Горька скажет: Тимка, давай вместе играть, или: пойдем, Тимка, с нами клад откапывать, или: на́ тебе, Тимка, почитать какую-нибудь интересную книжку. А Утенок играть не захочет. И клад пусть одни ищут. Книжку пускай Горька сам читает…

А скафандр сделать очень просто — как же он раньше не додумался? Надо взять обыкновенный противогаз, коробку отвинтить, а гофрированную трубку сделать длинной-длинной, чтоб свободный конец ее находился над водой, и через эту трубку дышать, а в очки все будет видно. И можно ходить по речному дну хоть весь день. Противогаз был. Он висел на стене в школьной кладовой, а ключ от нее находился у сторожихи Прокофьевны. Бабушка очень уважала Утенка, особенно после того, как он починил ей репродуктор, и всегда угощала разными фруктами и овощами со своего огорода. Но все-таки выпросить у нее противогаз было не просто.

Утенок вернулся домой как ни в чем не бывало (теперь не время вспоминать разные мелкие обиды!), кое-как поел и, захватив удочку, побежал обратно к реке.

Часа через два Утенок подошел к дому Прокофьевны, неся штук двадцать пескарей, нанизанных на нитку.

Прокофьевна сидела в холодке у крыльца и вязала чулок. Ее любимый кот Яшка лентяйничал, растянувшись на траве, потягивался и жевал какие-то травинки.

— Здравствуйте, бабушк… — сказал Утенок, просовывая голову в калитку, — можно к вам?..

— Да никак это Тимочка старуху навестить пришел! Заходи, заходи, родной… Вот как хорошо-то… — приветливо закивала бабушка.

Кот Яшка, завидев Утенка, скакнул к плетню.

— Яшка! Яшенька… Куда ты, мошенник?.. Это же Тимочка, аль не узнал?.. Господь с тобой!.. Ах, глупенький… — испуганно запричитала Прокофьевна, и кот остановился, готовясь, в случае чего, все-таки скрыться.

Утенок подумал, что кот не такой уж глупенький, раз не забыл, как вчера заработал от «Тимочки» палкой по спине, когда сидел на карнизе и примеривался, как бы получше вытащить из-под него недавно вылупившихся воробьят…

— Что же это ему попритчилось?.. — обеспокоилась бабушка. — Сидел смирно, а тут — здравствуйте! Может, ударил ты его когда-нито, Тимочка?.. А то грех — животное…

— Что вы, бабушк… — Утенок даже вспотел от волнения. — Разве я когда кошку ударю?.. Я кошек люблю… и Яшку вашего тоже… Я даже вот рыбки ему принес… А вы говорите — «ударил»…

— Вот спасибо так спасибо! Ах, внучок мой дорогой! А то ведь он, бродяга, совсем от рук отбился: «Ешь молоко!»— не ест, хлеб ему и на погляденье не нужен. А подай ему мяса, рыбки. Что ты с ним будешь делать?.. Любит рыбку, мошенник! Ах, любит! Посмотри-ка ты сейчас на него… Яша! Яшенька! Иди, иди сюда, милый!.. Чего глядишь?

Кот медленно приблизился, взглянул недобрыми зелеными глазами на Утенка: знаем, мол, — рыбка рыбкой, а ухо держи востро… А Утенок думал: противогаз нужен, а то не пескарями бы тебя кормить, полосатого жулика, а хворостинкой потолще…

Он кинул коту пескарей вместе с ниткой. Кот проворно схватил их и принялся хищно пожирать, будто три дня не ел, давясь, дрожа и беспрерывно ворча.

— Ишь ты, жаднюга… — любуясь котом, приговаривала довольная бабушка. — Ты гляди-ка, ты гляди, Тимочка… Ах ты, мошенник, дождался рыбки. Чисто человек… Ешь, ешь, милый…

Кот сожрал пескарей за какую-то минуту и отвратительно заныл: давай еще…

— Не наелся! Ах, обжора! — восторгалась бабушка. — Хватит с тебя, слышишь? Ка-а-кой рыбник!

— Я ему, бабушк, еще принесу! — пообещал Утенок.

— Разбалуешь ты его вконец, ну его к лешему! Совсем ничего жрать не будет. И на том спасибо. Чем же тебя отблагодарить, Тимочка, уж не знаю…

— Ничем, — сказал Утенок. — Это я так. Думаю, надо Яшке рыбки понести, чтоб он ел. А радио у вас нормально работает? А то я могу починить…

— Нет, нет, — замахала руками Прокофьевна. — Спасибо тебе. Не надо мне никакой починки. Чем же тебя угостить: арбуз будешь или компотцу?..

— Арбуз, — сказал Утенок. — И компотцу… Только знаете что, бабушк, не надо мне ни арбуза, ни компотцу, а вы лучше дайте мне противогаз. Я его потом принесу. Он там в кладовой на стенке висит…

— На кой тебе, Тимочка, противогаз? — изумилась Прокофьевна. — Ай ты воевать собрался?.. Да и не помню я, чтоб он где-то был…

— Он там, в углу. Там такие ящики с книгами стоят, на них — картонные коробки, где разные камни — коллекция, а справа на стенке — он. Пойдемте, бабушк, я покажу…

— Да на кой он тебе, Тимочка? — сопротивлялась бабушка, которую Утенок тянул за руку. — Ну его к нечистому: век бы его не видать… Ты, Тимочка, погоди-ка, послушай, что я тебе скажу: вы вот там озоруете, все бы вам в войну вашу окаянную играть, а ну-ка да тебе как-нибудь ненароком голову прошибут — матери-то твоей каково? Ведь так я говорю?

— Это так, — охотно согласился Утенок. — Это вы, бабушк, все верно говорите… Только я его вам потом обратно принесу, вы не беспокойтесь…

От Прокофьевны Утенок ушел с противогазом в сумке через плечо.

Самое трудное было сделано! Остальное все — легко и интересно.

Скрывшись в чащу бузины, разросшейся в конце огорода, Утенок до самого вечера в глубокой тайне мастерил свой аппарат.

— Чего это ты бегаешь взад-вперед как угорелый? — заинтересовалась мама, подозрительно оглядывая Утенка, когда он, потный, озабоченный, пробегал через двор с пузырьком керосина в руке. — Опять что-нибудь затеял? Куда керосин потащил? Вот наделай, наделай мне пожар!..

— А я что? — обиженно шмыгнул носом Утенок, придерживая в кармане спички, чтоб не гремели. — Это керосин не для пожара, а для ржавчины… Всегда вот ты так… Не разберешь сначала и ругаешься…

Заглянуть бы маме в бузинную заросль: там у забора горел костёр, на костре топилась в консервной банке смола, в углях докрасна раскалялся длинный железный прут с острым концом, а Утенок стругал срезанные под корень самые толстые стволы бузины…

Скафандр был готов, когда уже совсем стемнело. Напоследок Утенок примерил его. Скафандр выглядел очень таинственно и необычно. Хобот от маски шел под мышку и на спине соединялся с длинной деревянной трубкой (в три Утенковых роста), хитроумно составленной из толстых стволов бузины. В них раскаленным железным прутом была выжжена похожая на твердую вату сердцевина, концы прочно скреплены тонкими деревянными планками, проволокой и залиты смолой; на спине «дыхательная трубка» (как назвал ее изобретатель) прикреплялась к треугольной деревянной раме, которая надевалась как ранец. Слишком длинная, она при каждом шаге покачивалась, дрожала, но держалась прочно.

Если ходить осторожно — ничего. Только дышать через нее немного трудно, воздух шел со свистом, лицо заливалось по́том, и очки поминутно запотевали. Но у противогаза был «нос», чтобы, не снимая маски, протирать очки. Словом, скафандр был хоть куда!

Засыпая, Утенок думал: скорее бы наступило завтра! Чуть рассветет, он отправится испытывать скафандр, доставать с речного дна все, что там лежит. Один все достанет, никого в помощь не возьмет — не нужны, раз смеются. А потом придут и удивятся: дно чистое, строй вышку хоть сейчас. А кто очистил? Тимка Утенок. Неужели один? Один! Тогда небось сразу примолкнут…

Спал он очень беспокойно, все ворочался и поднимал с подушки голову, взглядывал на окно: не рассветает ли?

Чуть только в комнате посветлело, а в курятнике, наверное только продрав глаза, во все горло заорал петух, Утенок вскочил с постели.

Без шума, чтоб никого не разбудить, оделся и на цыпочках вышел во двор. Солнца еще не было, стоял туман, было тихо-тихо и очень тепло.

Взяв в сарае аккуратно сложенный скафандр и сумку от противогаза, в которую еще вчера вечером были уложены блок, небольшой моток железного троса, упакованный в резину электрический фонарик и ременной пояс, Утенок, махнув рукой, — все равно уж отвечать за все разом! — снял со стены бельевую веревку, такую толстую и длинную, что, свернутая в кольца, она была тяжелее и скафандра и сумки вместе.

Темный след оставался за ним на серой от росы траве.

Утенок представил, как он сейчас придет к реке, скрытой туманом, который над рекой был гуще, чем везде, как полезет в воду, и съежился.

Но пока он шел по мокрому лугу, стало совсем светло, небо покраснело, потом пробились откуда-то солнечные лучи, туман почти исчез и остался только над речкой…

Утенок сложил скафандр и веревку на траву, достал из сумки блок и, походив немного по берегу, прикрепил его тросом на самом толстом суку старого, наполовину сухого вяза, росшего у берега. Потом продел в блок веревку и для пробы покачался на ней, вцепившись руками и ногами, как обезьяна: очень прочно! Отыскав на берегу несколько подходящих камней, он привязал их проволокой к принесенному поясу.

Наконец все было готово. Утенок разделся, подпоясался тяжеленным поясом, который сразу потянул его к земле, на пояс навесил фонарик, привязал за спину раму с «дыхательной трубкой», надел маску и, ежась, вошел в воду, неподвижную и теплую, как парное молоко.

Глубина начиналась прямо от берега. Ступив шаг, Утенок погрузился сразу по горло; он остановился, повертел головой, в последний раз оглядывая розовый от зари мир, который он покидал, сделал еще шаг и вдруг ухнул с какого-то подводного обрыва, чуть не зачерпнув воды в трубку.

Голову сдавила вода. Утенок выдохнул воздух.

— Бум-булюм-булюм-бум! — сказали воздушные пузырьки, вырываясь из «выдыхательного клапана» и устремляясь вверх. Они шумели так громко, что водолаз оглох и ничего больше не слышал, кроме еще какого-то бульканья, которое производили потревоженная вода и непонятные колючие пузырьки, поднимавшиеся со дна по ногам… Очки сразу запотели. Вывернув пальцем «нос», Утенок протер стекла.

Видно было плохо. Вернее, ничего не видно, кроме темной пелены. Утенок включил фонарь и обрадовался: в луче света проплыла стайка мальков и закачались водоросли — как в настоящем море!

— Ничего, усовершенствуем! — сказал Утенок вслух, и его голос раздался глухо и странно, как чужой. Отважному водолазу вдруг сделалось отчего-то так страшно, что он чуть не выскочил обратно на берег. Но потом он отправился дальше в темноту, светя перед собой фонариком и осторожно двигая ногами.

«Дыхательная трубка», преодолевая сопротивление воды, гнулась и не давала свободно идти. Ноги ступали то по колючим водорослям, то по липкой тине, как по мокрой вате. Потом, непонятно откуда, на дне появилось огромное количество камней, щепок и пустых раковин, — Утенок вспомнил, что он и сам всю жизнь кидал с моста всякую дрянь, и воспрянул духом: значит, он близко от цели!

Вдруг он ударился ногой о какое-то громоздкое железо, скрытое в водорослях, споткнулся, чуть не упал и тут различил очертания огромных темных предметов. Подойдя к ним вплотную и протерев очки как следует, водолаз разглядел в свете фонарика, что это были разбитые полусгнившие повозки с большими колесами.

Их почти совсем занесло грязью, и они обросли тиной и водорослями.

Утенок обошел их кругом, на каждом шагу спотыкаясь о какие-то бревна и железки, увязшие в ил. Потом стал искать, что бы вытащить сначала — для пробы. Он вернулся к той громоздкой железке, о которую споткнулся, осторожно присел, стараясь, чтобы трубка стояла прямо, ощупью обмотал вокруг какого-то выступа конец веревки и пошел к берегу, торопясь, потому что дышалось все труднее, а пот стекал по лицу уже не каплями, а струйками.

Как только Утенок почувствовал, что голова его высунулась из воды, он сорвал маску и всей грудью вдохнул воздух. Так все дышал бы и дышал! Оказывается, воздух можно пить, как воду!

А кругом трава, небо, цветы, солнце, кузнечики стрекочут, стрекозы трещат над камышом — как прекрасно!

— Эй-ей-ей! — заорал Утенок на всю речку, выскочил на берег, расстегнув, сбросил на траву пояс, осторожно снял и положил скафандр и, растопырив руки, как крылья, помчался кругами по мягкой траве-мураве, крича от переполнившего грудь беспричинного восторга:

— Эй-ей-ей-ей!

Отдохнув немного, он ухватил конец веревки, потянул изо всей силы. С радостью почувствовал: движется! Идет! Идет!

Блок скрипел, вертелся туго, и веревка медленно, но двигалась. И вот из воды появилось что-то черное от ила, зеленое от водорослей и застопорилось у берега. Бросив веревку, Утенок вбежал в воду и руками выволок тяжелый предмет на берег. Потом присел на корточки: что бы это могло быть? И вдруг узнал, сначала даже не поверил глазам, — пулемет! Настоящий пулемет, хоть и насквозь ржавый, но пулемет! Утенок оттащил его подальше от воды, долго ощупывал и разглядывал.

Вот это да! Это не какая-то там паршивая швейная машина! Лечь бы сейчас за него и — тра-та-та-та-та! Но только слишком проржавело оружие от долгого лежания в воде: по мере того как высушивало его горячее солнце, оно делалось от ржавчины желтым и пористым, как песочное пирожное.

Первый раз полез — пулемет! Надо скорее опять лезть и вытащить еще что-нибудь. Эх бы — пушку! Скорее, пока нет ребят. Они не нужны. Без них обойдется.

Один. Никому не даст даже за веревку подержаться. Вот удивятся: придут, а на берегу — повозки, пулеметы, всякие такие штуки, а на дне — чисто! Ну-ка, кто тогда Мюнхгаузен?

Но тут на берег пришел пастух. Фамилия его была Брыкин, а прозвище — Гыр-Гыр. Так его Горька прозвал неизвестно за что. Мальчишки его не любили, а он мальчишек терпеть не мог, потому что думал, что они потихоньку воруют рыбу из сетей и вентерей, которые были расставлены у него по всей реке. А на самом деле эту его рыбу никто и не думал воровать — очень нужно!

Где-то далеко на заросшей кустами вырубке во все горло орал на коров и хлопал кнутом подпасок Тишка, белобрысый, весь какой-то облупленный, но такой же, как Гыр-Гыр, вредный и ехидный.

Кнут его — длинный и толстый, сплетенный из ремешков, на конце — кисточка из конского волоса. И хлопал этим кнутом жмот Тишка, как из ружья, когда надо и когда не надо, а кому другому — ни за что не даст, хоть не проси.

— Это ты что же тут такое выделываешь? — набросился Гыр-Гыр на Утенка. — Тебе кто ж это разрешение дал тут безобразия устраивать? Вот хулиганье-то, а?

— А что? — обиженно спросил Утенок. — Чего ругаетесь-то?

— «Что»… — ехидно передразнил Гыр-Гыр. — «Что»… Намедни кто у меня с перемета крючья срезал? А?.. Не ты?..

— Какие крючья?.. Я почем знаю… Кому нужны ваши крючья… Может, щука…

— «Щука»… Я те дам — «щука»! Знаем мы этих щук! Куда ни пойдешь — и вот они!.. Веревка у него какая-то… Спер небось?

Утенок испугался: Гыр-Гыру и отнять веревку ничего не стоит. Он покраснел и сказал, запинаясь от волнения и злости:

— Это веревка «Освода» и все — «Освода»… Попробуйте только троньте!.. Как напишут на вас… контрибуцию — будете знать!

«Контрибуцию» Утенок вычитал в книге, а что это такое — не знал. А пастух неизвестно — знал или нет, но только сразу струсил:

— «Контрибуция»… Ишь, как их, чертей, образовали… Законники все… Дам вот сейчас по шее — пиши на меня, что хошь!.. Тьфу!

Плюнул и ушел.

Утенок гордо посмотрел ему вслед. Ага, испугался…

Для полного посрамления врага он заорал что было мочи сложенный Горькой сатирический куплет, который все мальчишки считали для пастуха очень обидным.

Таким образом пастух был окончательно «уничтожен», а Утенок приступил к дальнейшему осуществлению своего плана.

Он вновь отправился на речное дно и привязал веревку к колесу первой попавшейся повозки.

Вылез на берег, потянул веревку — ни с места. Утенок упирался пятками в землю, пыжился, виснул на веревке и дергал ее — не идет…

Тогда он в третий раз полез в воду, внимательно изучил положение повозок и понял, что одному и стараться нечего вытащить: огромные, черные, тяжелые, они прямо-таки вросли в дно.

Что делать?

Вдруг послышались какие-то громкие странные звуки: шлеп!.. шлеп!.. шлеп!..

Утенок постоял, постоял и вдруг сообразил: да это же ребята на шлюпке!

Когда он поспешно добрался до мелкого места и, стоя в воде по грудь, сдернул маску, лодка причалила к берегу. Горька уже успел выскочить из нее и, сидя на корточках перед пулеметом, ковырял его пальцем, одновременно оглядываясь на блок с веревкой и не зная, что обследовать в первую очередь. Но едва из воды, все равно как какой-нибудь подводный житель, вылез Утенок, Горька бросился к нему:

— Сделал, а? Скафандр, а?! — И потянулся к противогазу.

— Не трожь… — угрюмо сказал Утенок.

И тут случилось невиданное: гордый, задиристый Горька, которому и посильнее-то ребята не осмеливались перечить, вдруг отдернул руку и спросил, заискивающе улыбаясь:

— Сам сделал, а?

— Сам, — сказал Утенок. — Чем зря скафандр трогать, лучше взяли бы да за веревку дернули все вместе…

Горька послушно оглянулся на сооружение из блока и веревки и, сразу поняв, зачем она, повернулся к ребятам, которые тоже повыскочили из лодки, обступив кто Утенка, кто пулемет, и властно крикнул:

— А ну, идите все сюда! Эй, там, у пулемета, сюда давайте. Вовка, кому говорят! Прилип, как будто пулемета никогда не видел, — потом рассмотришь! Давай берись за веревку! Все взялись?.. Ну, — раз, два, — дернули!

Мальчишки, облепив веревку и стараясь один перед другим, изо всех сил дернули. Веревка подалась.

— Еще — взяли!!!

Веревка продвинулась дальше.

Так они тянули и тянули, пока наконец из воды, как допотопное чудовище, показалась повозка — вся в водорослях и грязи.

— Ура-а-а! — закричали ребята.

— Давай, давай! Еще! — подбадривал их Утенок, одной рукой держа противогазную маску, другой помогая тянуть и даже забыв снять тяжелый пояс с камнями.

Когда повозку подтянули к самому берегу, Утенок отвязал от нее конец веревки и сказал Горьке:

— Вы пока выкатывайте ее на берег, а я полезу другую привязывать.

Горька послушно кивнул, не спуская глаз со скафандра. Утенок натянул маску и скрылся под водой.

— Давай! — крикнул он, появившись через несколько минут.

Ребята впряглись в веревку. Когда и Утенок захотел присоединиться к ним, Горька, обернув красное от натуги лицо, проговорил:

— Ты не берись… Ты будешь главный… А ну — взяли! Главный водолаз, говорю… Еще — взяли! Стой и грейся… А мы будем тянуть… Это называется… разделение труда…

Утенок стал в стороне и принялся наблюдать, крича поминутно:

— Непрерывно давайте, непрерывно! Не надо рывком, тебе говорят! Эх!.. Ну куда, ну куда тянешь? Не видишь — блок! Прямо надо и постепенно! Во-во-во! Ага-га-га-га! Подается! Пошла!

Когда солнце стало прямо над головой, две повозки уже лежали на берегу. Оставалась последняя — вытянуть ее было труднее.

К речке подошло на водопой коровье стадо.

Подпасок Тишка несмело приблизился к Утенку и уставился на скафандр, опустив свой изумительный кнут.

— Это что? — робко осведомился он наконец.

— Скафандр, — высокомерно сказал Утенок, — глубокоподводный, понял?

— Понял… — вздохнул Тишка.

— То-то, — сказал Утенок. — Дай-ка кнут.

Взял кнут, широко размахнулся, хлопнул: хорошо, громко, как из ружья. Хлопнул еще и еще. Так и хлопал бы всю жизнь — до чего приятно!..

В это время третью повозку торжественно выкатывали на берег…

Шли женщины доить коров, остановились около, поставив на землю ведра, и стали смотреть.

Шли рыбаки с бреднем и плетневой корзиной, постояли и, положив бредень и корзину, принялись помогать.

Когда все повозки стояли на берегу, пришел Гыр-Гыр. Он достал кисет, свернул цигарку и, подсев к отдыхающим ребятам, приветливо похлопал Горьку по плечу:

— Трудитесь, значит?.. Развиваетесь?.. Как говорится, — спорт, хе-хе-хе!.. А тележки-то эти куда хотите?

— Никуда, — сказал Горька, освобождая плечо, — куда их?

— Это верно. Где их возьмут — гниль. Вот, ребятки, отдали б их мне… Верно говорю, куда вам?

— Берите, берите, дядь! — воскликнул великодушный Утенок. — Нам зачем? Хоть сейчас берите!..

И все, кто ни шел, останавливались — дивились.

5. ГИПНОЗ

За домом в кустах сирени у Вовки был построен шалаш. Вовка лежал в нем на сене и читал книгу. Сено пахло полынью и еще чем-то хорошим, как на лесных полянах. В таком шалаше живи хоть все лето — не надоест.

Скоро про шалаш пронюхал Дим — Вовкин маленький братишка. Он приплелся за дом, побродил вокруг шалаша и, присев на корточки у входа, нерешительно заглянул внутрь:

— Вовк, а мне можно?..

— Нельзя, — угрюмо отозвался Вовка.

— Почему-у-у?.. — заныл Дим.

— Потому! Вот как сейчас вылезу да как дам по затылку — сразу узнаешь, почему! Уйди вон!

Дим ушел, а через полчаса привел соседских мальчишек — близнецов Васю и Вовика — младше себя, бестолковых и горластых, как все маленькие, и еще девчонку Катьку.

Такой шалаш, как у Вовки, они построить, конечно, не могли, где им! Натащили всякого хламу: на кирпичи положили доску, это у них — стол, на столе — пустые маленькие баночки, пузырьки, это — посуда, а в них трава, камушки — это еда! А сами они играют «в гости»: пищат, визжат — ни минутки не помолчат! А Катька, вдобавок, качает завернутую в одеяльце куклу и поет тоненьким голоском:

Баю-баю, баиньки…

Спи, сыночек маленький…

Вовка затыкал уши и скрипел зубами: попробуй вот поживи с такими братьями!

Наконец ребятишки вздумали «заводить патефон». Дим положил на бок свой трехколесный велосипед и стал вертеть колесо; колесо завертелось, а мальчишки заорали, завопили пронзительными голосами какую-то песню.

Тут уж Вовка не вытерпел:

— А ну, замолчите! Разорались!

Ребятишки сразу притихли, а Дим затянул плаксивым голосом:

— Мы вот тете Оле ска-а-ажем… Мы тебя трогаем?..

А тетя Оля сегодня утром говорила Вовке:

— Ты у меня Димку не трожь!.. Ишь, дурак большой — связывается! Житья нет парнишке!..

Вовка лег на спину и стал думать, как отвадить малышей от шалаша. Думал-думал и надумал. Достал из-под сена никуда не годный механизм от будильника. Когда-то это был целый будильник, он точно показывал время, аккуратно звонил, но Вовка все равно решил его починить: разобрал, все хорошенько рассмотрел, потом опять собрал. Собрал хорошо, только два маленьких колесика и один винтик почему-то остались лишними. Пришлось опять все развинчивать и вставлять колесики на место. Маленькое колесико поместилось, но некуда было всунуть другое. Вовка решил, что оно и в самом деле лишнее, и сделал из него волчок, а будильник, который уже больше не хотел идти, тетя Оля отдала Вовке насовсем. Вовка механизм вытащил, а корпус променял на кривой садовый нож, который потом потерял.

Сейчас Вовка всунул остатки будильника в круглую жестяную коробку без крышки и дна, покрутил пальцем колесики, послушал, как они трещат, и подошел к ребятишкам. Те перестали играть и уставились на Вовку.

— Вовк, это что? — спросил Дим.

— Это? Это — гипноз… — таинственно сказал Вовка и наставил коробку на малышей, как фотоаппарат.

— А зачем?

— Затем. Колдовство такое… Вот как наставлю на вас, вот как одну штучку поверну… Слышите, как затрещало?.. Вы заснете… и будете спать, сколько захочу, хоть тыщу лет…

Вася и Вовик, глядя то на Вовкино лицо, то на коробку, помаленьку, бочком, подобрались к Диму и спрятались за его спину. Глупая Катька широко открыла глаза и рот и уронила куклу.

— Стоите? — зловещим шипящим шепотом сказал Вовка. — Сейчас начинаю… Вот беру… Вот наставляю… Вот уже наставил… Сейчас начинаю вертеть… Вот уже начал вертеть… Не идете?.. Ага!.. Гипноз-з-з!.. — вскрикнул Вовка, шипя, как кот, которому наступили на хвост.

— Ты чего… нас… пугаешь? — заикаясь, сказал Дим. — Вот я тете Оле…

— Гипноз-з-з!! — зашипел Вовка еще страшнее, сморщился и высунул язык.

Ребята дрогнули и оглянулись — куда убежать?

— Гипноз-з-з!!! — выкрикнул Вовка самым страшным голосом и подпрыгнул на одной ноге.

Малыши разом повернулись и бросились наутек. Первой мчалась Катька, мелькая пятками и косичками. За ней, неуклюже переваливаясь, — близнецы, последним — Дим, поминутно оглядывающийся на Вовку. Они перелезли через плетень и скрылись.

— То-то! — сказал довольный Вовка. — Я вам покажу патефон! Мелюзга!

Он оглядел покинутое хозяйство. Баночки, пузырьки — ерунда всякая… Ага, увеличительное стеклышко! Откуда они только его взяли? Такое стеклышко Вовке давно нужно — точно еще не знает зачем, но нужно очень, — а маленькие все равно потеряют или разобьют. Вовка положил стеклышко в карман и вернулся в шалаш.

Но читать больше не хотелось. Какую хорошую машину он изобрел — гипноз! Кого бы еще напугать?

Вовка взял «гипноз» под мышку и отправился на улицу.

Стояла жара, и на улице, широкой, заросшей травой, было пусто. Только под одним забором лежал в тени толстый Васька. Лежит и ест горох — зеленые стручки. А к ноге веревкой белая облезлая коза привязана. Коза дергает, тянет, а Васька лежит на травке, как будто этой козы и вовсе нет, и горох ест. Сначала горошины съест, потом стручки пожует, высосет, а шкурку выплюнет. Рядом целая куча шкурок. Увидел Вовку и сразу перестал есть — жадный!

— Вовка, ты чего несешь? — лениво спросил он, когда Вовка подошел.

— Это? Гипноз.

— Какой?

— Очень обыкновенный. Колдовство такое… Поверну вот одну штучку и — заснешь… на тыщ… на целый месяц! Вот беру… Наставляю… Гипноз-з-з!

Васька даже привстал:

— А… зачем, Вовк?

— Так просто… Теперь повертываю… Слышишь, затрещало?.. Гипноз-з-з…

— Не надо, Вовк…

— Не хочешь? Ну, ладно. Дай горошку!

Васька поморгал: жалко горох, но — делать нечего — достал из кармана несколько стручков поменьше, дал. Вовка моментально съел горошины и высосал шкурки.

— Дай еще.

— Да у меня мало…

— Ага, мало. А то сейчас — гипнозом. Давай все!

— Ну, на-а-а…

— Давай. Где взял?

— Прокофьевна дала… А этот самый… гипноз… он на кого хочешь действует?

— Конечно.

— Знаешь что, Вовк? Давай Машку, козу, — гипнозом… А то она бегает, никак за ней не угоняешься… Пусть спит… А вечером разбудим… давай, а?

— Ну вот еще! Буду я свой гипноз на твою дурацкую Машку портить! Он дорогой.

И Вовка отправился дальше.

Проходя мимо дома Прокофьевны, заглянул в щель в заборе: где у нее там горох-то растет? У самого забора — кусты сирени, акации, — ничего не видно: наверное, горох там, дальше. Хотел уж Вовка идти, как вдруг рядом появился Утенок — Вовкин ровесник, юркий, конопатый, а глаза как у галки… Заглянул в щель и сказал:

— Там горох растет… Поспел уже… Сладкий…

— Знаю, — сказал Вовка. Помолчали.

— А забор низкий совсем, — опять сказал Утенок. — Хорошо бы горошку поесть…

— Ага.

— А это у тебя что? — спросил Утенок.

Вовка повторил описание своего аппарата, только время сна сбавил с месяца до часа: Утенок — он хитрый, не поверит.

Утенок быстро взглянул на аппарат.

— Дай посмотреть…

— Нельзя…

— Жалко? Ну, ладно, как хочешь… — сказал Утенок, продолжая приглядываться к «гипнозу». — Знаешь что? Вот если бы Прокофьевну усыпить и гороху нарвать, а?

— Давай, лезь! — обрадовался Вовка. — Я сделаю, не беспокойся. Он у меня через стенку может… Ты лезь, а я гипноз буду вертеть. Горох пополам. Не бойся.

Утенок, чему-то улыбаясь, сказал:

— Ладно, иди за угол, к дому. А я полезу. Только верти лучше.

Вовка отправился за угол и стал похаживать возле дома, треща колесиками и изредка вскрикивая для успокоения Утенка:

— Гипноз!

Хороший аппарат! Сейчас Утенок гороху принесет!

Вовка прохаживался долго, а Утенка все не было. Наверное, рвет и там же ест. А может, и в самом деле Прокофьевна заснула, а Вовка ходит тут, как дурак! Вовка подошел к забору и тихо позвал:

— Утенок!

Никто не отозвался. Тогда Вовка положил «гипноз» на землю, залез на забор и крикнул погромче:

— Утенок! Скоро, что ль?..

За кустами кто-то шевельнулся, но не ответил. Вовка спрыгнул в сад, пробрался сквозь кусты и наткнулся прямо на Прокофьевну.

— Пойди-ка сюда! — сказала старуха, проворно ухватив Вовку за ухо. — Это вон кто тут у меня озорничает! Ты чей? Ну-ка, говори, чей? Ольги Андреевны, никак? Ну-ка, пойдем к ней, обезьянские твои глаза!

Не отпуская Вовкиного уха, она быстро зашагала по дорожке к калитке. Вовка, весь изогнувшись и ухватив обеими руками ее руку, ныл таким голосом, что самому было противно:

— Я не бу-у-уду, бабушка… Ну, пустите, ба-а-абуш-ка!.. Ошибся я… Да ла-а-адно вам, бабушка!

На улице Вовка увидел Утенка, который, как ни в чем не бывало, сидел у своего дома на лавочке и болтал ногами. Тут же толпились Дим, близнецы, Катька, Васька и еще человек десять мелкоты с колясками, автомобилями на веревочках, дудками…

— Гипноз ведут! — злорадно заорал Утенок, завидев Вовку. — Ура!

— Гипноз ведут! — подхватили малыши, с гиканьем бросаясь следом. Они тащили по пыли свои коляски, дудели в дудки и верещали оглушительно, как воробьи.

Только Дим, полными слез глазами взглядывая на брата, семенил рядом и, трогая старуху за подол, упрашивал:

— Бабушка Прокофьевна, а бабушка Прокофьевна… Он больше не будет… Бабушка Прокофьевна, пустите его… А бабушка Прокофьевна…

Вовка шел, уставясь в землю, и наспех выдумывал какое-нибудь оправдание перед тетей Олей…

Ненужный и теперь уже никому не страшный «гипноз» так и остался забытый под забором.

6. ДИМ-РЫБОЛОВ

В прошлое лето Дим был таким еще маленьким — сейчас даже вспомнить смешно, — что ловил рыбу в кадке с дождевой водой. Вода стояла давно, она была мутная, зеленая. Конечно, там никакая рыба не жила, водились одни головастики, похожие на крошечные гвоздики с большой шляпкой. Кроме головастиков и еще неизвестно откуда берущейся зеленой тины, в кадке ничего не было.

Это Дим увидел потом, когда воду из кадки вылили, так как Вовка посадил туда живого рака, которого откуда-то принес, чтоб этот рак у него жил. Вовка еще накидал туда дохлых мышей, потому что раки едят все дохлое, но этот рак мышей есть не захотел, он, наверное, их никогда не видел и не знал, что их можно есть, и сам сдох. Про это узнала тетя Оля, сильно ругалась и велела воду из кадки вылить. Вода впиталась в землю, а головастики долго еще шевелились, потом набежали куры и всех головастиков поклевали.

Еще Дим закидывал удочку в большую лужу перед домом. После каждого дождя лужа делалась глубокой, но там купались соседские утки и, наверное, рыбу съели, — это так Вовка говорил, а Дим верил. Он был маленький. А на самом деле у него удочка никуда не годилась: кривая палка, а на конце нитка, даже без крючка…

Всю зиму Дим мечтал: придет лето, и он будет ловить рыбу. Сделает себе настоящую удочку и поймает… щуку. Он даже часто играл так: когда мама приносила из магазина свежую рыбу, Дим брал одну, привязывал ее к нитке, нитку к палочке и, напустив в ванну воды, ловил — опускал, выдергивал, опять опускал и опять выдергивал. Это было приятно, но совсем не так, как на реке.

В первый же день на даче Дим пристал к Вовке: сделай мне удочку. Сперва Вовка отмахивался — некогда, да погоди, да зачем тебе… Но Дим все ныл и ныл, пока Вовке не надоело.

— Ладно, — сказал он, — пойдем. Дам тебе удочку. Зуда!

Вовка повел Дима в сарай, достал из-под крыши связку удилищ, выбрал самое кривое и короткое и кинул на землю.

— На! И отвяжись. Нитку тетя Оля привяжет.

— А… крючок?..

— Какой еще тебе крючок? И без крючка сойдет. Без крючка даже лучше…

Но выросшего Дима не обмануть, как в прошлом году.

— Крючок!

Вовка, ворча что-то под нос, покопался в карманах и дал Диму крючок. Дим долго с удивлением разглядывал его: огромный, белый, без ушка и без бородки, — это же просто согнутая булавка, такая, которыми Вовка накалывал бабочек в коллекцию. Но лучше уж такой, чем никакого…

— Иди — лови! — усмехнулся Вовка. — Да ведерко захвати побольше, куда рыбу класть. А ко мне не приставай.

Дальше Дим и сам знал, что делать. Он накопал в консервную банку с землей червей — самых длинных, толстых и красных. В спичечную коробку наловил на окне мух: отрывал мухам головы, и без голов они все равно жили и ползали. На лужайке перед домом поймал несколько зеленых кузнечиков — в другую спичечную коробку. Сунул в карман кусок хлеба. Надо бы пойти к навозной куче на краю поселка — посмотреть, нет ли белых червей (Вовка говорил, что их хватает любая рыба), но там напротив жил маленький мальчишка Василей. Этот Василей был очень злой. Он постоянно сидел на заборе и дразнил всех, кто шел мимо. И кидался земляными комками, разрывающимися, как маленькие бомбы.

Тетя Оля сказала:

— Ловить — только на Синявке. Дальше — ни шагу! Смотри!

Синявкой называлось место, где купались малыши. Глубина там была — курице по колено, а малышей — больше, чем рыбы.

Зато через луг тянулась длинная канава, полная воды. Канава заросла травой, вечерами в ней квакали лягушки, днем по воде скользили на невидимых коньках какие-то козявки — бегали взад-вперед, а под водой стайками носились головастики, не такие, как в кадке, а большие: с глазами, хвостами, а некоторые и с лапками. Еще в канаве водились черные жуки-плавунцы, а на дне сверкали паутинные домики подводных пауков. В самых мелких местах, где вода была совсем теплая, шевелились длинные узкие пиявки. Канава кишела всякой живностью.

К этой канаве и пришел Дим. Он выискал местечко поглубже, насадил на крючок самого толстого червяка, поплевал на него и закинул в воду.

Поплавок замер. Дим, не отрываясь, смотрел на него.

— Ловись, рыбка, большая и маленькая! — громко сказали за спиной.

Какой-то незнакомый веселый дядька с длинными бамбуковыми удилищами, сачком и камышовой корзинкой в руках стоял и смотрел на Дима.

— Клюет? — спросил он, кивая на поплавок и улыбаясь.

— Пока нет… — сказал Дим. — Клюнет…

— Надо думать — клюнет! — сразу согласился веселый дядька.

— Конечно, — сказал Дим. — Буду ловить, ловить, и — клюнет.

— Молодец! — неизвестно почему похвалил дядька. — Ведерко-то для улова?

— Да, — сказал Дим. — Для улова. И вода в нем для улова. Чтоб рыбы не задохнулись. Правда, дядя?

— Правда, — сказал дядька. — Ну, счастливо!

— До свиданья, — сказал Дим. — И вам счастливо!

Дядька зашагал к реке. Концы длиннющих удилищ вздрагивали при каждом шаге. Дим вздохнул: вот это удилища, таких и у Вовки нет, такими удилищами можно сколько рыб поймать!

Солнце нагрело воду в канаве, и от этого запахло тиной и какой-то чудесной рыбьей сыростью. После вчерашнего дождя влажный теплый воздух струился вверх, и невидимые таинственные существа по сырому лугу, по канавам с водой, по озеркам и болотцам укали:

— У-у… У-у…

Вовка говорил, что это тритоны, а кто такие тритоны, не сказал. Может, это какие-нибудь большие рыбы, которых можно поймать… Дим снова вздохнул.

Поплавок не шевелился. Дим подумал, что червяк, должно быть, не нравится рыбам, и посадил вместо него безголовую муху. Опять лег поплавок на воду и застыл. И Дим застыл. Ничего. Будет сидеть и сидеть, пока приплывет какая-нибудь рыба, увидит муху и клюнет. После этого ее надо подсечь.

Вокруг неподвижного поплавка бегали длинноногие козявки — водяные конькобежцы — и не боялись. Стрекоза с синими крылышками, треща, долго примеривалась сесть на поплавок, села, опустив вниз крылышки, и замерла. Дим повел концом удилища, поплавок нырнул в воду, стрекоза шарахнулась в сторону и улетела.

Дим сменил муху на кузнечика, но и на кузнечика не клевало.

Опять пришел веселый дядька. Он был без удочек и присел на корточки сзади Дима. Дим сделал совсем серьезное лицо и еще внимательнее уставился на поплавок. Немного погодя он украдкой покосился на дядьку. Дядька сидел смирно, обхватив руками колени:

— Ну, как дела? — спросил наконец дядька.

— Не клюет… — вздохнул Дим.

— Ай-яй-яй! — посочувствовал дядька, придвинул Димово ведерко, заглянул в него и воскликнул: — Э-э… Сколько у него там рыбы! А говорил — не клюет!

— Какой рыбы?

— Самой настоящей. Ишь, окунь, красноперки, ершишка — гляди-ка… Пескарей штук десять… Здо́рово!

Дим, воткнув конец удочки в берег, подбежал, заглянул в ведерко: верно — плескались, возились рыбы, налезая друг на друга. Толстый, головастый окунь с полосатой спиной вылез на самый верх и шевелил жабрами.

— Дядь… это вы… положили, да? — поднял глаза Дим.

— Нет, — серьезно сказал дядька.

— Ну да! — улыбнулся хитро Дим. — Я знаю… Это вы… неправду говорите… Я не маленький…

— Вот еще, — сдвинул брови дядька. — Так я и отдал тебе свою рыбу — держи карман! У меня дома кот есть. Такой, что сколько ему ни дай, — все мало. Полосатый, как тигр. А ты говоришь — «положили»…

Дядька захохотал и ушел — такой добрый, веселый дядька. Конечно, это он рыбу принес и незаметно положил в ведерко. Сколько много рыбы! И какая крупная. Дим принялся измерять рыб, прикладывая их к своей руке. Так всегда делал Вовка. Так все рыбаки делают. Рыбы были с Димову ладонь, а окунь много длиннее.

Больше Дим не ловил, а пошел домой. В одной руке он нес удилище, в другой — рыбу, нанизанную на нитку.

Он не смотрел по сторонам, но слышал, как две девчонки, сидевшие без дела под плетнем, взволнованно зашептали ему вслед. И какая-то тетя, остановившаяся с ведрами отдохнуть, сказала:

— Ишь, рыбак… махонький, а наловил…

Даже куры, копошившиеся в навозе, закудахтали и подняли головы, и только петух, вытягивая грудь, не глядя, перешел дорогу и зашагал прочь, зовя за собой кур.

— Рыбак-дурак! — заорала, показавшись над забором, голова злобного Василея. Завидев рыбу, она поперхнулась, выпучила круглые глаза и исчезла. Через минуту сам Василей в одних трусах выскочил из калитки и пошел следом за Димом.

— Где поймал? — грубым голосом спросил он.

— В реке, — сказал Дим.

— Подумаешь… — помолчав, сказал Василей. — Расхвалился… Мне, может, отец самокат купил, и то не хвалюсь… Могу и показать…

Дим молчал.

— И даже покатать могу дать…

Дим не ответил, и Василей, поняв свое ничтожество, отстал. Он стоял, о чем-то размышляя, пока не заметил, что из одного двора вышел знакомый гусак, с которым у него была война, поднял хворостину и помчался туда…

Дома появление Дима с рыбой вызвало целый переполох. Вовка, который в этот день принес десяток дохлых пескарей и уклеек, чуть не заболел от стыда и зависти.

Про веселого дядьку Дим не сказал.

Этот день был очень приятный: рыба вкусная, Вовка злой, но все чего-то не хватало…

Когда на другое утро Дим с удочкой проходил мимо Василеева дома, Василей уже не дразнился, а вывез на улицу свой самокат и покатил, отталкиваясь ногой и восклицая:

— Задавлю! С дороги! — И хоть впереди никого не было, квакал, как автомобиль, очень похоже. И все поглядывал на Дима, чтобы тот завидовал.

По всему лугу росли ивовые кусты. Их каждую весну затопляло водой, мальчишки их ломали, козы ели, а они все росли — такие это были упрямые и живучие кусты. Они росли вокруг ложбинок, сырых, с густой, сочной и всегда росистой травой. Когда сбегала полая вода, в ложбинах оставались озерки, которые постепенно зарастали толстыми пустыми внутри стеблями болиголова, пахнущими петрушкой, с беленькими зонтиками цветов, как у петрушки. Солнце грело, озерки делались все меньше, а некоторые и вовсе высыхали.

Дим ходил от болотца к болотцу и везде закидывал свою удочку.

Сначала он обошел самые большие и глубокие. На топких берегах ноги проваливались в ил до колен и делались как в черных чулках. Потом ил засох, и получились сапоги. И это было очень смешно. А рыба не ловилась. Наверное, здесь жили очень хитрые и капризные рыбы.

Остальные озерки были мелкие и очень маленькие. А одно и совсем высохло — осталась только длинная лужа посредине, а кругом нее — глубокие ямки с водой, коровьи следы и кучи пустых улиткиных домиков, хрустевших под ногами.

Дим обошел болотце кругом.

В одном коровьем следе что-то плеснуло, Дим подумал, что это лягушонок. Лягушата, совсем крошечные, разноцветные, прыгали здесь туда и сюда; их было так много — прямо лягушиный детский сад. Диму показалось: лягушонок не вылезет, надо ему помочь, и он заглянул в ямку от следа. Оттуда торчал зеленый рыбий хвостик. Дим схватил его двумя пальцами — хвостик задергался, заплескался. Дим потянул и вытащил… щучку. Вовка таких называл небрежно — «щурок». Щучка была маленькая, в ладонь, а так — все, как у настоящей большой щуки: зеленоватая чешуя, выпученные глаза и широкая длинная пасть с зубами, как иголочки.

Дим заглядывал в остальные следы, но ничего не нашел, кроме веселого лягушонка с пестро-красным животом. Лягушонок сам выпрыгнул из ямки и зашлепал к своей маме.

Воды в болотце осталось пальца на три. Дим обошел его, увязая в иле почти по колени. Вдруг у берега плеснуло — другой щуренок, как темная стрелка, метнулся на середину. Дим еще шагнул: шлеп, шлеп — сразу два щуренка прорезали воду, которой было так мало, что за ними оставался на поверхности след, точно кто-то провел слегка по воде тоненьким прутиком.

Дим долго шлепал по болотцу, гоняя щурят туда и сюда, но щурята, юркие и быстрые, даже близко подойти не давали. А их было много.

Раньше Дима и палкой не загнать бы в болотце: там поджидали жирные черные пиявки, кусучие водяные жуки, колючки и острые ракушки, но сейчас Дим о них и не вспомнил.

Он скоро понял, что за проворными щурятами в длинном озерке не угнаться. Вот если бы его перегородить? Дим вылез из болотца.

Недалеко в кустах лежало длинное и толстое осиновое бревно. Оно оказалось очень тяжелым. Дим, упираясь изо всех сил, поволок его, как муравей соломинку.

Сбросив осинку у самой воды, отдышавшись и обтерев пот, Дим подобрал на берегу ветку, хорошую большую ветку, и там, где болотце было шире, принялся бегать, плясать, брызгаться и колотить веткой по воде, распевая только что сочиненную воинственную песню:

Эй, рыбы! Эй-эй-эй!

Убегайте поскорей!

Рыбы испугались и убежали на другой конец болотца, совсем узкий и мелкий. А хитрый Дим быстро ухватил бревно и положил его поперек озера; потом пошел посмотреть, что делают запертые щурята. Они метались во все стороны, проскакивали у Дима между ног и мимо рук, а ухватить, хоть бы одного, никак не удавалось.

Если щурята не хотят ловиться добром, то можно перегородить и оставшийся кусочек болотца. Новую плотину Дим решил сделать из травы и тины. Надергав толстых, как рука, стеблей болиголова, он уложил их рядком от одного берега к другому, а чтоб они не всплыли, сверху наваливал ил, черпая его со дна сложенными ладонями. Ил был черный и вонял… Дим работал очень долго. Сверху палило солнце, исцарапанные ноги зудели, кусались оводы и злобные желтые мухи, а Дим, не обращая внимания, работал, поднимая со дна ил и шлепая его на траву.

Когда плотина была готова, оказалось, что щурят не видно: вода сделалась мутно-черной… Но Дим не испугался. Он вылез на берег, чтоб отдохнуть и подождать, когда ил осядет.

Сидит на берегу и видит: тычется щуренок носом в берег, высунул из воды глаза и рот и жабрами дышит часто-часто — видно, наглотался мутной воды, а поверху вода чище. Дим ступил в воду одной ногой, потом другой, но щуренку не до него. Дим хотел схватить его сверху за спину и уже почувствовал, какой он холодный, гибкий, скользкий, но щуренок выскользнул из пальцев, нырнул и тотчас всплыл. Тогда Дим подвел под него снизу руки ковшиком, свел ладошки вместе, и щуренок очутился в плену. У самых ног Дим увидел еще одного, совсем одуревшего. А дальше началось как во сне: щурята появлялись так часто, что Дим не успевал их ловить — шел к одному, а в стороне уже плескался другой, а недалеко от него морщил воду третий. А один так даже воткнулся головой в ил Димовой плотины. Чтобы не бегать поминутно на берег, Дим совал щурят за пазуху. Скоро майка намокла и пропиталась рыбьей слизью, под ней бились, извивались, щекоча живот, юркие щурята.

Наконец болотце опустело. Дим вылез на сухое место и разом выдернул майку из трусов — щурята посыпались на землю. Дим начал их считать. Считал он только до десяти. Насчитал десять штук, а щурята еще оставались. Сосчитал оставшихся, и получилось, что щурят десять и еще семь, неважно, что они такие маленькие, чуть длиннее Димовой ладони. Зато он сам их поймал.

Трусы и майка, выпачканные илом и слизью, имели вид жалкий, ноги совсем почернели от ила, въевшегося в кожу, и поэтому Дим, нанизав свой «улов» на нитку, подобрав удочки, помчался к реке, чтоб там на Синявке обмыться и — скорее домой.

Солнце давно перешло за полдень. Жара спала. Тени у деревьев сделались длинными, и Димова тень достигала самой середины реки, когда он шел вдоль берега.

Под обрывом возле кустиков Дим увидел вчерашнего веселого дядьку. Он сидел и курил, а удочки, воткнутые в берег, торчали в разные стороны.

— Дядь, а дядь! — сказал Дим сверху. Дядька поднял голову. — Смотрите, что у меня есть!

— Сам? — спросил дядька.

Дим кивнул. От гордости и счастья он не мог ничего выговорить.

— Ну-ка, сойди сюда.

Дим спустился к реке. Дядька оглядел щурят.

— В болотце на лугу?

Дим опять кивнул.

— Руками?

— Ага.

Такой хитрый дядька — откуда он все знал?

— Замечательные щурята, — сказал дядька. Дим еще больше просиял.

— Замечательные, — повторил дядька. Он открыл плетеную корзинку и вынул щуку, такую большую, что, будь она в том болотце, ей ничего не стоило съесть всех Димовых щурят!

— А эта?

— Ой… какая… — прошептал Дим. — Вот это щука!

Какие перед ней Димовы щурята мелкие и жалкие. Но все равно Дим не променял бы их ни за что даже на кита. А хитрый дядька, который, наверное, умел читать мысли, вдруг спросил:

— Меняем?

— К… как?

— А так. Ты мне щурят, я тебе — щуку: у меня кот маленьких рыбок любит.

С кем-нибудь другим Дим об этом и говорить не стал бы, а такому доброму дядьке отказать нельзя.

— Знаете что, дядь, я вашему коту просто так дам. Только не всех. Нате семь, а десять мне. Или даже берите десять. Я бы ему всех отдал, да только… — Дим замялся и добавил совсем тихо: — Я их сам поймал…

— Молодец! — сказал дядька и похлопал Дима по плечу. — Так и надо. Щурят мне не нужно — я пошутил. А щуку дарю тебе. Бери, чего испугался? Да как-нибудь приходи сюда, я удочкой научу ловить. Научить?

— Научить… — вздохнул Дим.

Он постоял, помолчал и потом сказал:

— Дядь, а дядь…

— Чего?

— Только вы мне больше рыбу не давайте. Я сам буду ловить. Ладно?

— Ладно, — сказал дядька. — Больше не дам.

На Синявке, где Дим полоскал свои трусы и майку и тер песком ноги, было почти пусто. Только Василей бегал в трусах по всему берегу, вертя над головой дохлого ужа и пугая им визжащих девчонок.

Дим перемывал рыбу в реке. Василей подошел, присел рядом, помолчал, посопел и, притронувшись к щуке пальцем, сказал хрипло:

— Ишь… какая… щука…

— Ага, — сказал Дим, — это мне ее один дяденька дал… А зато вот этих я сам поймал. Не веришь? Руками.

— Руками?

— Ага. На лугу в озерке. Хочешь, пойдем завтра вместе? Только там пиявки. Ты пиявок не боишься?

— Не боюсь, — серьезно сказал Василей. — У меня кролики были, так я их прямо за уши… и еще у меня марля есть. Будем ей ловить. Как бреднем. Она давно у меня. Только ловить не с кем. Я давно с тобой хотел играть. А ты?

— И я, — сказал Дим, потому что сейчас вдруг понял, что тоже давно хотел играть с Василеем.

— Приходи завтра к нам, — сказал Василей. — Прямо в калитку. У нас собаки нет. Одни куры.

Василей оглянулся назад и вдруг, подхватив свои штаны и ведерко, во всю прыть припустился к дому. По берегу шел Вовка, а Василей, как видно, имел какие-то свои причины не попадаться ему на глаза. Вовка шел с удочкой.

— Ты?! — только и смог он спросить, увидев щуку.

— Да нет, это мне один дяденька дал, — равнодушно сказал Дим. — Зато вот этих я сам поймал.

— А вчерашнюю тоже дядька дал или сам поймал?

— Вчерашнюю — дядька, а эту сам. Не веришь? А щуку, если хочешь, на — неси ты, а эту я понесу.

— Ладно, — повеселел Вовка. — И давай-ка скорее искупаемся да пойдем домой.

Солнце начало спускаться за верхушки деревьев на том берегу, тени от них все тянулись и тянулись, пока не закрыли сначала речку, — и купаться стало холодно и неприятно, — потом добрались до сверкающих окнами домиков поселка вдалеке, потом везде стала одна тень. Наступил вечер.

Вовка и Дим спешили домой. Вовка гордо нес щуку, хвост у нее чуть не касался земли, а посинелый от холода Дим — своих щурят, которых было десять и семь и которых он сам поймал.

7. ГРИБ «ЧЕМПИОН»

Жили были три поросенка, звали их, как в книжке: Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф.

Самый старший — Наф-Наф — был Горька, поменьше — Нуф-Нуф — Вовка, самый маленький — Ниф-Ниф — Дим.

У Наф-Нафа дом был из кирпичей, давно без пользы сложенных в углу забора; у Нуф-Нуфа — деревянный, из пустой собачьей будки, принесенный на время с соседнего двора; у Ниф-Нифа — шалаш, крытый сухой картофельной ботвой, собранной на огороде, где всю картошку уже вырыли.

Страшного волка, который в книжке гоняется за поросятами и ломает их домики, не было. Поэтому поросята ничего не боялись и свободно бегали по всему саду и огороду, веселились и отыскивали себе пропитание.

Особенно радовался самый маленький поросенок — Дим, потому что Вовка и Горька, которые уже ходили в школу и всегда прогоняли Дима от себя, вдруг вздумали поиграть с ним в «трех поросят».

В саду еще была Валя и немного портила игру. Она была студентка, Диму и Вовке не то двоюродная сестра, не то какая-то тетя, человек очень нудный. Говорит, что приехала погостить, а сама то спит, то пишет или ждет каких-то писем, а остальное время читает книги.

Книги были хоть толстые, но неинтересные и без картинок. Она читала их весь день, сидя в саду в гамаке.

Она где-то училась на учительницу, но еще не совсем выучилась, а все-таки лезла воспитывать Дима, как будто Дима и без нее уже не воспитывали и папа, и мама, и бабушка, и даже Вовка.

Вот сегодня:

— Ребята, как вам не стыдно ползать на коленях?.. Земля грязная… Ребята, прекратите наконец так кричать, вы уже не маленькие!.. Вова, что за глупая у вас игра — разве можно Диму давать грязную морковку?..

И тут Горька нашел гриб.

Он пробирался вдоль забора к своему домику и вдруг как закричит:

— Эй вы! Идите скорее сюда! Чего нашел!

— Чего?

— Гриб чемпион!

«Поросенки» встали на «задние» ноги и помчались к Горьке. И Валя подошла.

Счастливый Горька поднимал за толстую ножку гриб, тоже толстый, шляпка широкая, как блюдечко, сверху белая, а с изнанки розовая, как жабры у рыбы.

— Вот, — сказал Горька, — под забором рос. Гриб чемпион. Самый лучший. Я знаю.

— Таких не бывает, — сказала Валя. — Это, кажется, бледная поганка. Выбрось его сейчас же! Он ядовитый.

— Ничего не ядовитый! — покраснел Горька. — Такие бывают! Я читал!

— А я тебе говорю — выбрось! Ну!

Горька осторожно бросил гриб в куст.

— Дальше, дальше бросай! Кому говорят!

В это время во дворе приоткрылась калитка, в нее всунул голову почтальон и крикнул:

— Почта!

Валя забыла про гриб и напрямик, перепрыгивая через грядки, побежала получать свои письма. Горька посмотрел ей вслед, быстро поднял гриб, и через минуту «три поросенка» были уже в безопасном месте — за дровяным сараем.

Там Горька перевел дух и сказал:

— Ишь, какая!.. «Ядовитый»!.. Сама найди, да и выбрасывай. Раз я нашел, так уж и ядовитый. Мы его сварим.

— Может, он и правда ядовитый? — осторожно спросил Вовка, трогая гриб пальцем.

— Чего она понимает? — скривил губы Горька. — Это — чемпион. Он так называется, потому что он среди грибов — чемпион. Такие грибы редко бывают, не всякий найдет. А ты что — испугался?

— Нет, что ты! Это я так… Сварим, конечно! — сказал Вовка.

— А если и ядовитый — это ничего, — успокоил Горька. — У нас такая книжка есть — про грибы и как лечиться, когда отравишься. Как только начнем отравливаться, так мы по книжке почитаем. Можно и раньше почитать. Вот сварим гриб, съедим, а потом я книжку вынесу… Ну, а кто боится…

— А кто боится-то?..

Нашлась большая консервная банка, туда налили воды, положили гриб, банку поставили на два кирпича…

Скоро вода закипела, гриб начал вариться. Ребята сидели кругом на корточках, уставив носы в банку, нюхали пар. Дим тоже сидел и тоже нюхал пар.

— Дим, а ты будешь есть гриб? — спросил Горька.

Страшно Диму: вдруг они отравятся? А сознаться — скажут: вот трус, уходи отсюда. И Дим быстро ответил:

— Буду… ладно… и я буду…

— Диму не надо, — сказал Вовка. — Он маленький. Ну как да и вправду умрет… Знаешь, что мне тогда от мамы будет?..

— Верно, — сказал Горька. — Диму не дадим. А нам — все равно. Даже лучше. Заболеем — в школу не ходить.

От этих бодрых слов Диму стало совсем не по себе. Он попробовал поправить дело:

— А зачем вам этот гриб? В чулане есть грибы — я видел. Стоят в банке. Такие соленые. И на стенке тоже висят на ниточке. Сухие. Давайте уж лучше их варить.

— А! Чего ты понимаешь! — отмахнулся Горька, размешивая щепочкой воду в банке, вода стала отчего-то совсем черная. — Те не такие. Это — редкий гриб… не всякий найдет.

— А что это вода-то… черная, а? — с опаской спросил Вовка.

Горька пожал плечами.

— Кто ее знает… Может, соли нет… Дим, сбегай-ка за солью. Да осторожно, а то Валя выследит…

Дим побрел за солью. Как страшно: вдруг съедят гриб и — умрут. Или заболеют. Это тоже не очень хорошо, какая вода в банке черная… Выбросить бы этот гриб… Был бы Дим большой — отнял бы у них и выбросил. А сейчас — только по затылку заработаешь…

Валя за столом читала письмо. Она была очень веселая, наверное, что-нибудь хорошее написали ей в письме.

— Ты чего, Дим? Проголодался? А Вова где?

Неожиданно для себя Дим подошел к ней и сказал, запинаясь:

— Валя, а они там гриб варят. Какой нашли. «Чемпион»!

— Зачем же? — не поняла сперва Валя.

— Хотят есть. Вот — соль. А он стал черный. Как яд.

Валя встала так быстро, как выскакивает из своей коробочки бука — такой игрушечный чертик на пружинке.

— Где они?

— Там… за сараем… Надо этот гриб у них отнять.

Валя уже не слушала — была за дверью. Дим тихонько пошел следом. Что он наделал? Ведь теперь он — ябеда!

А ябед больше всего ненавидели мальчишки. Как они расправились с рыжим Славкой, который рассказал, кто выкрасил белого кота Прокофьевны чернилами «в тигра»! Она никак не могла его отмыть, кот орал, а Прокофьевна плакала. Ее всем мальчишкам стало потом так жалко, что Горька с Вовкой опять поймали этого кота и тоже мыли и даже носили в «химчистку», но все равно — Славке на улицу теперь не показывайся, и Дим сам кидал в него камнями и кричал в калитку: «Ябеда! Ябеда!» А теперь он сам — ябеда! А если бы Горька с Вовкой отравились?..

Когда он пришел за сарай, Валя уже опрокинула на землю банку, раздавила ногой гриб, затоптала огонь и сейчас отчитывала неудачливых поваров:

— Балбесы! Вот постойте-ка, тетя Оля придет, я ей скажу. Маленьким простительно, а не вам!

«Повара» стояли и мрачно смотрели в землю. Дим стал в сторонке, он теперь — ябеда, ему с ними не место.

— Влип? — сурово сказал ему Горька, когда Валя, наругавшись, ушла; присев на корточки, он шевелил щепочкой остатки погибшего гриба. — Доверим тебе в другой раз какое-нибудь серьезное поручение — жди! — И отвернулся к Вовке: — А я спорю, что не ядовитый, — чемпион! Вот сейчас принесу книгу про грибы и докажу. Тоже мне — студентка! Не знает, какой бывает гриб чемпион!

Горька жил рядом. Он сбегал домой и принес книгу.

— Во! Смотрите сюда! Он или нет?

Книжка была полна разноцветных картинок — все грибы. И один гриб был на толстой ножке, сам толстый, с большой шляпкой, сверху белый, а с изнанки розовый, как жабры у рыбы. Тот самый.

— Шам-пинь-он! — прочитал Вовка.

Горька немножко замялся и сказал:

— Ну да, шампиньон. Это все равно, что чемпион. Это он так называется на каком-то иностранном языке… Забыл, но это ничего… Он?

— Он…

— Вот мы сейчас о нем почитаем. Где здесь… А, вот… «Один из самых вкусных и питательных… Его высокие качества очень ценятся»… и так далее… Ну? Эх!

Все замолчали.

Дим надувался, шмыгая носом, и вдруг всхлипнул, слезы прорвались и потекли у него по щекам часто-часто: кап-кап-кап-кап…

— Ты чего? — удивился Вовка. — Гриб жалко? Ничего, не плачь… Мы другой найдем…

— А это… — всхлипнул Дим. — А это я Вале сказал.

Вовка покраснел и заорал:

— А! Вот он ты кто! Вот он — шпион паршивый! Вот я тебе сейчас…

Он ухватил Дима за плечо, тряхнул. Горька его остановил:

— Стой…

И обратился к Диму, а в глазах у него были жалость и презрение:

— Слушай, зачем ты это сделал?..

— Чтоб вы не отравились… Вода была черная…

Теперь уже Горька посмотрел на Дима так, будто видел его в первый раз, потом тронул Вовку за локоть:

— Слушай… Да постой ты его теребить… Слушай! Да… А может, и правильно он сделал, а?

Вовка вытаращил на него глаза и вдруг понял. Пальцы его разжались, и рука теперь просто лежала на Димовом плече.

— Постой… А и правда… А? Вот история, а?..

Он закричал чересчур уж громко:

— Ну, ты! А ну не плакать! Наябедничал на товарищей-то! Ищи вот нам теперь такой гриб!

И они, Вовка и Горька, стали смеяться над Димом, как будто он — ябеда, а сами улыбались, и Дим понял, что поступил он правильно.

8. ДИМ-ЧАСОВОЙ

Маленький Дим, хоть и не плакал, но так жалко моргал ресницами и кривил губы, а глаза, блестящие, как вишни, так отчаянно смотрели то на Вовку, то на Горьку, что было видно: вот-вот и он разревется.

— Кар-рамба! — ругнулся по-пиратски длинноногий озорной Горька. У него просто руки чесались дать плаксе хороший подзатыльник.

Такой уж бестолковый уродился Вовкин братишка Дим. Толстый и бестолковый. Куда Горька с Вовкой ни пойдут, и он сзади плетется, а с собой лучше не бери — обязательно потеряется. Всегда с ним разные несчастья случаются: то его куры клюют, то его оса кусает, то пуговицу проглотит, то на крышу залезет, а слезть не может; а уж падает на каждом шагу. Удивительно даже, как это на ровном месте — и падать!

Сегодня с утра все клянчил, чтоб ему ружье дали. А ружье это Горька с Вовкой несколько дней делали: из доски вырезали ложе (такая твердая дубовая доска попалась, что, когда ее по очереди кромсали ножом, огромные мозоли на ладонях натерли), к ложу прикрутили проволокой железную трубку — ствол; длинный, во весь ствол, выстругали боек, приладили красную тугую резинку, и получилось ружье. Вложишь в ствол горошину или там маленький камешек, оттянешь боек на резинке, прицелишься и — хлоп: заряд летит, куда хочешь, даже через весь двор, и бьет очень даже сильно — это Горька испытал на собственной спине, когда подставил ее для пробы!

А Диму дай ружье — сломает. Положим, не сломает, да только зачем ему? Маленький! А тоже просит — дай, дай!

Теперь вот пристает, чтоб его с собой на реку купаться взяли.

— Мы далеко пойдем! — уговаривал его Вовка. — Тебе туда нельзя. Знаешь, куда мы идем? В лес идем! Там волки, знаешь? Г-г-гам! — и съедят… Они всех маленьких едят!

— Не едя-я-ят! — заныл Дим. — Пойду-у-у…

— И еще там сидит такой зверь, — Вовка чуть-чуть подумал, наморщив вспотевший лоб, — и этот зверь очень страшный… хандрилла!

— Какой хандри-и-илла-а? — спросил Дим плаксивым голосом, но перестал тереть нос.

— Очень обыкновенный… Ну, такой вот…

— Руки длинные, — вмешался, подмигивая Вовке, выдумщик Горька, — весь в красной шерсти, а зубы как у собаки, — гаф, гаф! Сидит в кустах и караулит, как увидит маленького: цап-царап — и в мешок! И потащит к себе в нору! Да-а-а… А когда в домах свет зажгут, в окна смотрит…

— Вечером?.. — тихо спросил обеспокоенный Дим.

— Ага. Вечером. И когда все уснут и свет погасят, он как вылезет из-под кровати, да как…

— Ты уж больно, Горька, — не вытерпел Вовка, — не надо так. А то он по ночам бояться будет…

— Ну, как хочешь…

И Горька, показывая, что ему все равно, отвернулся к окну.

За окном небо голубое-голубое, а на нем облака как кипы ваты. Ветерок кустами шевелит. Прохладный ветерок — с реки. И слышно, как там, на реке, мальчишки перекликаются. Так бы и выскочил Горька в окошко!

— Вот видишь, — опять приступил к Диму Вовка, — страшный зверь?

— Страшный… — вздохнул Дим.

— А мы тебе сейчас молоток с полки достанем. Хороший молоток! И ты будешь в заборе гвозди забивать, как настоящий плотник, — тук, тук, тук! Ладно?

— Не хочу молоток! Хочу с ва-а-аааа-ми! — Тут Дим и разревелся, да так, что Горька заткнул уши, зажмурился и упал на табуретку, чуть не задавив спавшего там кота. Кот мяукнул и выскочил во двор, а со двора закричала Вовкина мать:

— Вы чего там делаете? Зачем Димку обижаете?

— Мы ничего, не обижаем, мам! Он сам орет, а мы ничего! — высунувшись из окна, миролюбиво пояснил Вовка и, обернувшись, зашипел на Дима:

— Ладно-ладно… Пойдешь-пойдешь… Только молчи…

Друзья были в безвыходном положении.

— Эврика! Нашел! — воскликнул вдруг выдумщик Горька.

Он стал что-то шептать Вовке на ухо, и постепенно выражение безнадежного отчаяния исчезало с Вовкиного веснушчатого лица и сменялось веселым озорством.

— Дим! — сказал Горька, кончив шептать. — Хочешь играть в часовых?

Дим с недоверием посмотрел на Горьку, потом на Вовку, стараясь угадать, нет ли какого-нибудь подвоха.

— В часовых?..

— Ага. В часовых.

— Хочу… — нерешительно сказал Дим. — А как мы будем играть?

— Очень просто, — сказал Горька. — Чур я командир! Слушай мою команду! Стройся!

Вовка, ухмыляясь, стал по стойке «смирно». Рядом вытянулся моментально просиявший Дим.

— Напра-а-во! — скомандовал Горька, вешая ружье через плечо.

Вовка задудел марш, хлопая себя по толстым щекам, как по барабану, и, отбивая босыми пятками шаг, пошел к двери. Дим, счастливый и необыкновенно серьезный, семенил за ним, стараясь попадать в ногу.

Горька шел сзади и командовал:

— Ать-два! Ать-два! Левой! Правой! Ать-два!

Вовкин дом стоял у самой дороги, за дорогой была вырубка, заросшая ольховником, за вырубкой — заливные луга, зеленые, свежие, широкие, до самой реки. Процессия пересекла дорогу и вошла в ольховник.

Там, недалеко от дома, с незапамятных времен ржавел изувеченный остов легковой автомашины. Предприимчивые мальчишки давно отломали от него на всякие свои нужды все, что только можно.

Дойдя до этого места, Горька скомандовал:

— Стой!

Поднял валявшуюся на земле толстую палку, обломал с нее сучья и торжественно вручил Диму:

— Дим! Назначаю тебя часовым! Вот тебе оружие, береги его. Говори: «Есть!»

— Есть! — послушно сказал Дим, одной рукой беря «оружие», другой отдавая честь «командиру».

— Ты теперь часовой! — принялся объяснять Вовка. — Это ужасно ответственно — часовой! Он должен, если его поставили, охранять и никуда не уходить, хоть там что! Понял? А если враги налетят, защищать и ничего не бояться. Понял?

— Понял!

— А если уйдет куда-нибудь, значит, он не часовой, а так… вообще… С ним, значит, никто водиться не будет. И никуда брать не будут. Вот.

— Говори: «Есть!»

— Есть! — сказал Дим. — А вы где будете?

— А мы пойдем на разведку.

Приятели юркнули в кусты.

Дим, гордый сознанием возложенной на него ответственности, положив «оружие» на плечо, принялся похаживать взад-вперед.

А Горька с Вовкой изо всех сил поспешили к реке по мягкой, как ковер, мураве, по желтым лютикам, по белым и розовым кашкам, перепрыгивали через канавы и дышали полной грудью: прямо гора с плеч свалилась!

Луг звенел кузнечиками. По нескольку десятков их, только шагнешь, взлетало из травы, ударяясь об ноги, как взрыв.

Солнце приятно жгло спины и плечи.

Далеко в лесу, за рекой, куковала кукушка. Покукует, помолчит и опять: «Ку-ку, ку-ку!» Сидит, наверное, где-нибудь на ветке, среди листьев, серая такая, и кукует…

Луг пахнул пригретыми цветами и сеном, и ребята, весело шагая, радовались, что так ловко отделались от Дима и что теперь не придется им нянчиться со всякими там маленькими, которые вечно привяжутся и тащи их с собой!

— Вот здорово я придумал! — ликовал Горька. — Пусть себе охраняет! Постоит-постоит и домой пойдет — жаловаться. Я маленьких знаю.

— Это верно, — соглашался Вовка. — Только вот, Горька, я боюсь, как ты…

Но тут Вовка сразу забыл, что хотел сказать, потому что увидел здоровенную стрекозу. Трепеща на солнце слюдяными крылышками, она примеривалась сесть на торчащую камышинку. Наконец, выбрав местечко, приземлилась, устроившись на самом кончике, вся на весу — крылья в стороны, хвост вытянут — настоящий самолет.

Вовка подкараулил и двумя пальцами ловко ухватил стрекозу за хвост. Стрекоза рванулась вверх, заработала крыльями, потом, очевидно поняв бесполезность своих усилий, повисла и, изогнувшись, цапнула Вовку за палец — не больно. Челюсти у нее были как маленькие щипчики.

Горька поймал муху и дал стрекозе. Она взяла ее сразу всеми лапками и понемногу сжевала всю, с ногами и крыльями.

— Вот так обжора! — восхитился Вовка. — Это ей на один глоток! Сколько же она за день мух слопает? Она, наверное, полезная. Давай отпустим?

— Давай!

Вовка разжал пальцы, и стрекоза затрещала, взвилась дугой ввысь и исчезла в голубом воздухе, как растаяла.

Затем Вовка с Горькой увидели головы мальчишек, чьи крики они слышали в окно. Мальчишки плавали посредине реки и что-то все ныряли.

Рыжий Славка, весь посиневший от холода, с кожей, как у ощипанного гуся, скакал по берегу на одной ноге, нагнув голову и прижав ладонью ухо, — воду вытряхивал.

— Б-бодягу достаем! — крикнул он, стуча зубами. На травке сохло несколько маленьких кучек бодяги — серых, ноздреватых, как пемза, кусков, вырастающих на разных палочках и щепочках под водой.

— А зачем? — спросил Горька, сокрушаясь. — Эх, прозевали!

— 3-зачем? П-пригодится з-зачем-нибудь! Н-напри-мер, как в-высушим д-да как н-натремся — з-завоешь!

Вовка на ходу сбросил рубашку, штаны и ринулся в реку. На середине нырнул, только пятки мелькнули. Открыл под водой глаза: сквозь зеленоватую, колеблющуюся пелену увидел на дне, наполовину в песке, чернеющее огромное дерево. Только Вовка хотел посмотреть, где бодяга, у него не хватило воздуха, и, выгнув спину, он повел ногами, как щуренок хвостом, и плавно пошел на поверхность. Успел увидеть только чьи-то ноги, зеленые в воде — это Горька опускался на дно. Но было уже поздно: мальчишки подобрали с дерева лучшие куски.

Рыжий Славка успел больше всех: он вытащил великолепный круглый ком, чуть ли не с Вовкину голову, большой — так прямо комом и росла бодяга.

— К-как в-высушу да к-как отнесу в школу, Андрею Кондратьичу, — в б-биологическом к-кабинете б-будет. Эт-то редкий экземпляр! — хвалился Славка.

— Так уж и редкий… И ничуть не редкий… Сколько угодно таких. Еще и больше бывают… — сказал Горька.

Но, когда все мальчишки увидели, какое у Горьки с Вовкой ружье, то сразу перестали интересоваться бодягой, а, бросив ее валяться на берегу, кинулись, толкаясь, смотреть:

— Ух, ты! Ваше, да?

— Сами сделали, а? Можно стрельнуть, а?

— Вот это ружье!

— Дай глянуть, Горьк!

— Мне, мне, Вовк!

— Забыл, как я тебе тогда свою рогатку на целые два дня давал? Мне дай!

— Он уже брал! Ему два раза!

— Мне, мне! Куда лезешь? Вот сейчас как стукну — будешь лезть! Я, я, Вовк, еще не видел!

Ружье вырывали друг у друга. Каждый осматривал его и с одной и с другой стороны, ощупывал, потом делал пробу: сперва просто так, без заряда, потом отыскивал подходящий камешек и стрелял.

Горька с Вовкой упивались гордостью. Побаивались, правда, что сломают, но виду не показывали.

Больше всех ружье понравилось рыжему Славке. Он и в дуло заглянет, и резинку — туга ли? — попробует, и ложе погладит, и просто полюбуется, отставив руку, а уж стрелял так много и так упорно не хотел отдавать ружье другим, кому еще ни разу не досталось пострелять, что те возмутились и отняли силой.

А Славка подсел к хозяевам и стал просить:

— Давай меняться, а?

Хозяева даже и не ответили, только слегка головой покачали: нет.

— Я за него дам мотоциклетные очки с черными стеклами!

Горька с Вовкой переглянулись и прыснули: вот так сказал — очки за ружье!

— Ну, противогаз без коробки!

— Нет, нет.

— Ну, очки и противогаз?

— Ищи дурака!

По правде-то, мотоциклетные очки и противогаз без коробки очень нужны были Горьке и Вовке. Но все-таки отдавать такое замечательное ружье за какие-то там очки, которые можно и разбить и потерять, было, по меньшей мере, неразумно.

— Ладно! — Славка решился на последнюю жертву, махнув рукой.

— И всю бодягу!

Очки, противогаз без коробки и вся бодяга!

Над этим стоило подумать.

Вовка представил себе, как они высушат ком бодяги и принесут его в биологический кабинет и Андрей Кондратьич удивится и примется разглядывать диковину и через очки и поверх очков, потом скажет: «Молодцы!» и много-много лет будет показывать ее ученикам!

Вовка вздохнул и поглядел на Горьку.

Но Горька был непреклонен:

— Нет!

Вовка подумал, что можно, пожалуй, и самим выловить, если хорошо поискать, даже и не такой ком, а побольше, и тоже сказал:

— Нет. И ни-ни-ни за какие там очки…

Мальчишки не заметили, как скрылось за облаками солнце.

Вдруг кто-то крикнул:

— Дождик!

Горизонт с одной стороны был закрыт сплошной дождевой завесой от неба до земли, она приближалась, захватывая далекую полосу леса, город, и шум ее все нарастал.

— Скорее! Белье прятать!

Похватав разбросанную одежду и свертывая ее на ходу в тугие свертки, мальчишки помчались на песок. Сложили все в кучу и быстро насыпали сверху огромный песчаный холм. Лей теперь дождь, как хочет, вода скатится по склонам холма, а внутрь не пройдет.

Сами попрыгали в воду.

Тут и дождь хлынул, да такой, что все кругом скрылось с глаз, а из-за шума дождевых струй ничего не было слышно. Вода в реке словно кипела, по ней плыли пузыри. Дождь был теплый, и вода в реке — теплая.

Мальчишки плавали и кувыркались в реке.

Ударил раскатистый гром.

Горька и Вовка, а за ними все мальчишки выскочили из воды и принялись, обдаваемые дождевым душем, бегать, плясать и подпрыгивать, разбрызгивая грязь.

Кончился дождь так же внезапно, как начался. Над рекой опять засияло солнце, и голубое небо стало чище, словно и его помыл дождик. И деревья, и трава, обмытые, свежие, еще больше зазеленели, а ветер стряхивал с деревьев новый дождь сверкающих на солнце капель. Везде стояли теплые лужи.

Разрыли холм. Внутри песок был сухой, одежда промокла только кое-где — пустяки самые.

Мальчишки оделись и разбежались по домам.

Горька и Вовка возвращались в прекрасном настроении.

В ольховнике все листья были усеяны каплями. Тронешь ветку, и на тебя — холодный душ.

Горька и Вовка нарочно нагибали ветки и, хохоча, трясли их друг на друга.

Вдруг Горька дернул Вовку за рукав:

— Ой! Посмотри!

Возле руин автомобиля стоял Дим! Вид у него был жалкий: он, наверное, прятался от дождя под автомобилем, и поэтому майка и штанишки запачкались и местами вымокли.

Палку он не бросил и держал ее не как обыкновенную палку — за конец, а как держат ружье — за середину. Он прижимался спиной к ржавой раме и, не отрываясь, смотрел в чащу кустов, где шевелилось и мелькало что-то красное.

Как ни растерялись друзья, Горька понял, что делать: твердым шагом подошел к Диму и, когда тот обернулся, спросил, сурово сдвинув брови:

— Часовой Дим, все в порядке?

— Все… в порядке… — запинаясь, проговорил Дим, поднося ладонь к виску. Потом уронил палку, согнулся и тихо заплакал.

— Ну, чего ты? — бросились к нему смущенные Горька и Вовка. — Разве часовые плачут? Часовые никогда не плачут! Часовые…

— Я… Я испугался… — всхлипнув, Дим указал на кусты. — Там… там хандрилла…

Вовка глянул на Горьку, и оба покраснели: им стало так стыдно, как еще никогда не было, и, чтобы заглушить этот стыд, они громко заговорили, утешая Дима:

— Да нет, Дим, что ты! Это не хандрилла! Хандрилла у нас не водится! Он… Он в жарких странах — далеко-далеко водится! И даже вовсе это и не зверь никакой, а растение… А зверя такого не бывает… А там теленок тети Вари Борька пасется, за ногу привязанный… Ведь ты знаешь Борьку?

— Борька?..

— Борька! Пойдем скорей посмотрим!

Подхватив Дима за руки, ребята повели его туда, где и на самом деле пасся привязанный за длинную веревку Борька. Диму дали потрогать его за розовый нос, погладить мокрую шерсть, и Дим перестал плакать. Только две большие слезинки висели у него на ресницах. Горька положил ему на плечи обе руки и сказал:

— Ты молодец, Дим! Ты настоящий часовой, Дим! Тебя поставили на посту, и ты никуда не ушел и ничего не боялся. За это мы тебя награждаем!

Горька снял с плеча ружье и подал Диму.

— Вот, на — бери. Отдаем тебе!

— Мне? — робко оглядываясь на Вовку, взмахнул ресницами Дим. — Насовсем?

И Вовка твердо кивнул головой:

— Насовсем!

9. ПЕТУХ

Петуха принесли с рынка в корзине. Маленький Дим, стоя посреди двора, с интересом глядел, как петух отряхивает помятые перья.

— Где петух? — прибежал Вовка, Димов брат. Он был уже большой, а поэтому всегда занятый. — Этот самый петух?.. Ну, какой это петух?.. Это — ерунда, а не петух!..

Диму петух тоже не понравился: разноцветных перьев нет, гребень и сережки совсем маленькие, а хвост и вовсе какой-то выщипанный…

Но петух расправил крылья, высоко поднял голову, сказал:

— Кок-ко-ко-ко! — и, важно выступая, будто в самом деле был очень красивый, пошел по двору. Проходил мимо Вовки, высокомерно покосился на него одним глазом.

— Ну, ты! — махнул Вовка ногой.

Петух отпрыгнул, потом распушил на шее перья и, подскочив, долбанул Вовкину ногу сразу клювом, шпорами и крыльями.

— Ого! — сказал Вовка и поддал его снизу.

— Кудах-тах-тах! — отлетел петух, как футбольный мяч, но сразу остановился и, ощетинившись, стал ждать, когда подойдет Вовка.

Вовка не захотел связываться с петухом, он оглянулся — не смотрит ли за ним тетя Оля? — вскарабкался на забор и спрыгнул на улицу. Он был очень занят и ходить в калитку у него не было времени.

Петух, как видно, счел себя победителем, замахал крыльями и пошел к сараю — знакомиться с курами. Куры сразу столпились вокруг, а он, стоя в середине, что-то рассказывал им — хвастался, наверное, потому что куры горячо поддакивали. Потом все вместе отправились за сарай.

Дим вспомнил, что там у него посажены грибы, специально для этой цели выкопанные и принесенные из уличной канавы. Он схватил хворостину, как саблю, и ворвался в куриную толпу, рубя направо и налево. Перепуганные куры, кудахча, разлетелись кто куда.

Но тут злющий петух вдруг так налетел на Дима сзади, что Дим от неожиданности шлепнулся, выронив саблю наземь, потом вскочил, заорал и, махая на наскакивающего петуха руками, забежал в сарай, заперся и сидел там, пока петух не ушел.

Нельзя сказать, чтобы Дим был трус.

Он, например, ничуть не боялся пауков, неподвижно висящих на паутине в темных углах, веселых мышей, по ночам катающих под комодом кусочек сахару, обитающих под крыльцом безобидных рыжих сверчков и пучеглазых жаб.

Полосатого соседского кота Яшку он один раз чуть было не схватил за шею, и кот, испугавшись, фыркнул и убежал.

Лохматую, с репьями в хвосте собаку без имени, которая каждый день приходила во двор, он гладил по голове и кормил прямо из рук хлебом, а она в благодарность вертела хвостом и лизала его в нос.

Огромного индюка, пасшегося на улице, он дразнил, скача на одной ноге: «Индий, индий — красный нос!» Индюк очень не любил, когда его так дразнили, надувался и выпускал красную соплю, бормоча что-то быстро-быстро на своем индюшином языке.

Зато петух прямо-таки возненавидел Дима. Он спокойно водил кур по двору, отыскивал им на земле разные зернышки, купался с ними в пыли на солнечном припеке, но только Дим показывался на крыльце, петух вытягивал шею и вскрикивал:

— Кок-ко-ко-ко!

Это значило, что надо скорее спасаться.

Вот и живи так. Во двор не выйди. Можно, конечно, на улице играть — кур на улицу не пускали, но не будешь же все время на улице играть? А если домой захочется, как через двор проходить, когда там петух караулит?

Однажды приоткрыл Дим калитку, заглянул во двор: петух, стоявший возле крыльца на одной ноге, сразу поднял голову и:

— Кок-ко-ко-ко!

Дим моментально захлопнул калитку и стал звать:

— Во-о-овк, а Вовк! Во-о-овк, а Вовк!

— Ну, чего тебе! — нетерпеливо отозвался откуда-то сверху занятый Вовка.

— Домой хочу-у!

— Ну, иди!

— Там петух!

— Испугался! Петуха испугался! Ты скоро кур бояться будешь? Ну и стой там, раз ты такой трус!

Отошел Дим от калитки и видит: идут Павлик и Алик — очень дружные братишки.

Алик тащит за веревочку какую-то тележку на четырех колесах — тарахтит тележка, Павлик семенит сзади:

— Пи-и-и-и…

Братишки были маленькие и даже еще не в детский сад, а в ясли ходили, но играть все равно умели, и Дим с ними всегда «возился». Поэтому он подошел и спросил:

— Это что у вас?

— Паровоз! — радостно сказал Алик.

— Паровоз, — кивнул Павлик.

— Я тоже с вами буду играть — сказал Дим. — Только не так. Паровоз такой не бывает. Такой вот, как загудит: ту-ту-у-у-у-у! Вы подождите, я сейчас принесу велосипед — и будет паровоз.

Дим заглянул в калитку: петуха не было. Схватил стоящий в углу двора трехколесный велосипед и вывез на улицу:

— Вот — паровоз. Прицепляйте сюда тележку — это будут вагоны. Чур, я машинист — дудеть! Только надо сначала рельсы сделать вот как.

Дим нашел щепку и, пятясь, принялся чертить на земле длинную прямую линию. Алик и Павлик тоже взяли по щепочке и тоже стали пятиться, но они были маленькие, и рельсы у них не получались. Зато Дим мог пятиться очень быстро, почти бегом, и дочертил свой рельс до угла.

И вдруг:

— Ай-яй-яй! — запищали малыши.

Дим оглянулся. В открытую калитку вышли все куры и дружно щипали траву. Павлик, согнувшись, закрыл лицо руками, а петух не спеша наскакивал на него.

Дим со всех ног бросился на помощь, подбежал к петуху и стал изо всей силы бить его ногами, страшно крича:

— Я т-тебе!! Я т-тебе!!

Петух, смешно выбрасывая голенастые ноги, пустился наутек.

Дим гнался за ним, швыряя камнями, щепками, и все кричал:

— Я т-тебе!!

Петух взлетел на крышу дома и забегал по ней, громко и трусливо кудахча.

Чердачное окно раскрылось, и оттуда ногами вперед вылез Вовка, весь в пыли и паутине, спустился по лестнице вниз и, придерживая за пазухой что-то тяжелое, глянул на Дима, на крышу, где бегал петух:

— Это кто его, а? Ты, да? Здорово! Ну, я побегу — дело одно есть. Тете Оле ничего не говори!

И перелез через забор.

Петух слетел с крыши и убежал за дом, туда же собрались все куры, столпились вокруг, кудахча и жалея его, а он только ругался, но ничего не мог поделать и от этого злился еще больше.

На шум прилетела откуда-то сорока и принялась бегать по забору, махала хвостом и чуть не падала в обморок, без умолку стрекоча и рассказывая всему свету, какие безобразия творятся во дворе, где живет опасный мальчишка Дим.

А Дим заглянул за дом и еще раз погрозил кулаком петуху, который оказался трусом, как все задиры.

10. МИШКА

Мишка жил под этажеркой. Он был плюшевый и очень старый. Им играл еще Вовка — старший Димов брат.

Взрослые были чересчур большими, чтобы нагибаться и заглядывать под этажерку. Это мог делать только Дим, когда садился на пол. Поэтому под этажеркой Мишка сделал свой дом.

В доме было сыро и пыльно, но Мишке там нравилось. Вместе с ним жил матерчатый заяц без одного уха — тоже старый. У них с Мишкой был сын — картонный осел, которого все любили, потому что один раз его забыли во дворе под дождем, он намок и заболел. Он весь покрылся трещинами и отклеился от своей дощечки с колесиками. Его все жалели и постоянно лечили.

Еще под этажеркой водились длинноногие пауки, их Мишка не боялся. А с мышами он дружил; ночью мыши приходили к нему в гости, ели угощение с кукольных тарелочек, а наевшись, начинали играть: смешно пищали и бегали по полу; мама пугалась, а Мишка сидел и смотрел.

Ходить Мишке было трудно, ноги у него почти не двигались, и он все сидел у себя дома или ехал в большом деревянном грузовике навестить родственников, живших под кроватью: лохматую белую собаку, которая, если нажимать ей бока, лаяла, и другого зайца — нового. Родственники всегда бывали рады Мишке: они угощали его, разговаривали о разных своих новостях и домой отвозили в большом фанерном трамвае. Иногда они на время переселялись под этажерку и жили все вместе.

Летом Мишка вместе с Димом и всеми родственниками уезжал на дачу. Там у него тоже был дом — в глиняной пещере, среди непроходимого леса из репейника и крапивы. На даче было много мальчишек, и Мишка не скучал. А зимой его редко выпускали на улицу, он мерз, и на ночь Дим брал его к себе в постель. Мишка не спал и караулил Дима. Когда Дим просыпался, Мишка смотрел на него золотыми глазами: все спокойно, спи.

Это был старый, но очень сильный Мишка. Он храбро воевал со страшным облезлым верблюдом на колесиках. Верблюд жил в передней под вешалкой и часто приходил в комнаты, чтоб как-нибудь навредить другим игрушкам — обидеть больного осла или украсть Мишкин грузовик. Каждый раз Мишка его побеждал и прогонял обратно в переднюю. И игрушки опять жили счастливо.

Правда, им часто становилось очень скучно, потому что с ними играл один Дим. Выросший Вовка дома почти не бывал, а когда приходил, тащил старого зайца за ухо, а больного осла раз прострелил из самодельного лука.

Больше детей в квартире не было.

Однажды в соседнюю квартиру въехали новые жильцы. Вечером сквозь стену было слышно, как они стучат, разговаривают и двигают что-то тяжелое.

Утром, когда Дим вышел на лестничную площадку заглянуть в почтовый ящик, он увидел незнакомого мальчишку.

Мальчишка ростом был с Дима, только тоненький, худенький и весь обвязанный огромным пуховым платком.

И Дим и мальчишка молча постояли друг против друга.

— Ты чего? — грозно сказал Дим.

— А ты чего? — не боясь, ответил мальчишка.

— Тебе чего нужно? — еще грознее крикнул Дим.

— А тебе чего? — не сморгнул мальчишка.

Дим подумал и спросил, показав пальцем на дверь соседней квартиры:

— Ты оттуда?

Мальчишка кивнул и сказал:

— Ну да. Мы из Южно-Сахалинска вчера только приехали. У нас там собака осталась. Шар звать.

— А у нас собаки нет, — сказал Дим. — А почему ты в платке — обвязанный?

— Потому что я простудился. Мама говорит, что это — перемена климата. Мы плыли на пароходе и летели на самолете. У меня папа был полярный летчик. Только он разбился… Давно уже… И я буду летчик.

Тут Дим понял, что это не простой мальчишка, потому что сам Дим никогда не плавал на пароходе, не летал на самолете, не приезжал из таинственного Южно-Сахалинска и не болел непонятной «переменой климата». И папа у него был.

Он еще немного подумал и сказал:

— Идем к нам играть! У меня Мишка, два зайца и разные игрушки. Идем?

— Хорошо, — сказал мальчишка, — я только маме скажу.

Игрушки очень обрадовались, когда к ним пришел новый мальчик. Его звали Юрик. Он был очень умный, потому что хорошо умел играть. А играть не так просто, как многие думают. Надо игрушки понимать. И Юрик понимал их не хуже Дима.

И они с Димом опять лечили больного осла: залепили ему все трещины жеваной бумагой, перевязали и уложили в постель. И ослу сразу сделалось лучше.

Потом они устроили игрушкам длинное путешествие по всем комнатам и самые веселые приключения.

От удовольствия лохматая собака поминутно лаяла, трамвай звенел, жестяная труба дудела, а у нового зайца даже распоролся живот и посыпались опилки. Ему срочно сделали операцию: зашили живот и положили болеть рядом с ослом.

Даже страшного верблюда, чтоб не очень завидовал, привезли из передней — пусть и он поиграет со всеми. И верблюд в этот день не только никому не вредил, но даже катал всех на своей спине.

Мишка очень подружился с Юриком и все время был у него в руках. Оказалось, что в Южно-Сахалинске у Юрика тоже жил Мишка, точь-в-точь такой же плюшевый, и все привычки у него были такие же. Может, это был его брат.

— Он там остался в пустом доме, — рассказывал Юрик, заглядывая Мишке в золотистые глаза и тиская его мягкие лапы. — У нас там холодно. И он жил на печке. А потом мы засобирались, засобирались и его забыли. Он умный был. Все понимал. Мне Мишку жальче всего… Мишку и еще собаку Шара.

Мишка слушал, и по его глазам было видно, что он тоже жалеет своего несчастного брата, забытого в далеком и холодном Южно-Сахалинске…

А вообще никогда еще в квартире не было так весело! Потом пришла Юрикова мама и увела его домой. И Юрик попрощался с Димом и с Мишкой и сказал, что обязательно придет завтра.

Все следующее утро Дим простоял у дверей, поджидая Юрика. Но Юрик не пришел. Услышав шаги на лестничной площадке, Дим приоткрыл дверь и увидел Юрикову маму.

— Здравствуйте, тетя, — сказал Дим. — Юрик выйдет?

— Юрик заболел, — сказала Юрикова мама, и лицо у нее было очень печальное. — Хочешь сходить к нему? Он будет рад.

Дим сразу побежал к Юрику.

Юрик лежал в постели под толстым ватным одеялом. Одеяло и подушки были большие, а Юрик маленький. В комнате пахло лекарствами, которые стояли на столе в пузырьках с длинными бумажками.

Когда пришел Дим, Юрик улыбнулся, заворочался и вытащил из-под одеяла худенькую руку:

— Ты пришел? Я вот заболел… Осел и наш зайка, наверное, выздоровели, а я заболел… Лезь сюда на постель… Это не заразно…

Дим влез на постель, и они стали разговаривать. Дим рассказал, что осел почти совсем выздоровел, все трещины у него зажили, осталось только его чем-нибудь покрасить и прибить к подставке с колесиками.

— А что, если я все игрушки привезу к тебе в гости? — вдруг придумал Дим.

— Вот как будет хорошо! — обрадовался Юрик. Дим побежал домой, усадил игрушки в трамвай, задудел в жестяную трубу, зазвенел звонком, и звери поехали в гости к Юрику. В трамвае сидели и Мишка, и лохматая собака, и оба зайца. Выздоравливающий осел внутри не поместился и лег, укрывшись одеялом, на крыше. Сзади катился на своих колесиках привязанный веревочкой к трамваю облезлый верблюд. Он совсем исправился, вел себя хорошо, и Дим позволил ему тоже пойти в гости.

Пока не пришла Юрикова мама, ослу дали немного лекарства из пузырька и положили в дальний угол кровати, чтоб ему было спокойно и все видно.

Потом из больших и маленьких подушек, которые Дим принес с дивана, из одеяла и снятой с вешалки шубы устроили на кровати горы, пещеры и пропасти, и звери стали там жить и играть. Больше всех старался Мишка. Он очень хотел развеселить Юрика: карабкался по подушечным горам, странствовал в темных пещерах под одеялом, прыгал головой вниз с кроватной спинки, кувыркался, жал лапами лохматую собаку, чтобы она лаяла, ездил верхом на верблюде, а когда Юрик уставал и откидывался, тяжело дыша, на подушку, Мишка ложился рядом и вместе с Димом слушал, что рассказывает Юрик о Южно-Сахалинске, пароходах и самолетах и о своем папе — полярном летчике.

Скоро пришла Юрикова мама. И все вместе пили чай с вареньем, ели печенье и пастилу и давали Мишке. Мишка не ел — стеснялся Юриковой мамы.

Наконец Дим стал собираться домой. Зайцы залезли в трамвай, осел опять лег на крыше, но Мишка уходить не хотел. Он прижался к Юрику под одеялом, и голову было едва видно, а Юрик обнимал его рукой и тоже не хотел отпускать.

И тут Дим понял, что Мишку надо оставить с больным Юриком, потому что не годится Юрику быть совсем без друзей, и он сказал:

— Мишка пусть у тебя побудет. Пусть он у тебя будет как будто гостить. А завтра я опять приду. Ладно?

Юрик просиял и воскликнул:

— Ой, как хорошо! Смотри — жду!

Дим опять задудел в трубу, зазвенел и тронулся трамвай — звери уехали домой. А Мишка остался с Юриком, чтоб он не скучал и поскорее выздоравливал. Всю ночь он спал с ним рядом, и Юрик, просыпаясь, прижимал его к себе и потом засыпал еще крепче…

А на другой день к Юрику опять пришел Дим с игрушками. Мишка сидел в уютной пещере из подушки и одеяла, и вид у него был веселый и довольный, потому что Юрику стало лучше. К этому времени больной осел совсем уже выздоровел, ребята нашли четыре гвоздика и молоток и прибили осла к его подставке с колесиками. Осел обрадовался, и быстро-быстро ездил по всей комнате, и всех катал. И Юрик становился все веселее, так что мама даже разрешила ему одеться и погулять немного по комнате. А когда пришла пора Диму идти домой, Мишка опять остался ночевать у Юрика.

Так он совсем у него привык. И когда Юрик поправился и мог ходить, где хотел, Дим сказал:

— Пускай Мишка у тебя живет. А к другим игрушкам он будет приходить. И они к нему.

И Мишка остался жить у Юрика. Сейчас Юрик совсем здоров, Мишка живет у него с новыми друзьями, которых Юрик и мама купили в игрушечном магазине, и ездит он в новеньком заводном автомобиле.

Но Мишка не забывает и о старых своих родственниках: каждый день они ездят друг к другу в гости то от Юрика к Диму, то от Дима к Юрику. А иногда живут по нескольку дней все вместе, между собой они такие же дружные, как Дим и Юрик.

Про Ваську и Кольку

ЖУК И ГЕОМЕТРИЯ

Началось с того, что Васька нашел жука. Нашел в парте.

Была задана самостоятельная работа. Васька с Колькой сделали ее раньше всех и скучали. Колька рисовал на промокашке какую-то штуку с рожками и ножками, а Васька, не умевший рисовать, силился придумать, чем бы такое заняться. Заглянул сквозь круглое отверстие для чернильницы в парту и увидел: сидит жук. Самый настоящий жук. Притом огромный и с усами.

Как он туда попал, было неясно. Но он был живой, потому что, когда Васька, как охотник, неожиданно увидевший редкую дичь, взял его двумя пальцами за спинку, он зашевелил блестящими, жесткими, словно проволочными, лапами и вытянул усы.

Васька толкнул Кольку:

— Гляди!

Колька замер в восхищении:

— Ой-ой-ой… Откуда?

— В парте сидел. Видал — усищи?

Жука тотчас подвергли тщательному и всестороннему осмотру. Когда он был изучен, Колька предложил:

— Давай, Васек, его на нитку привяжем!

Из полы Колькиной куртки вытянули нитку, привязали ее к лапке и пустили жука ползать по парте. Только жук дополз до края и хотел свалиться вниз, Васька потянул за конец, и жук проехал обратно.

Заставив жука проделать несколько таких рейсов, — поровну Васька и Колька, — они стали думать, что можно еще с ним сделать.

Потолкали в спину сидящего впереди Мишу Сахарова, маленького, с торчащими ушами, старательно водившего пером и носом по бумаге:

— Во! Жук!

Миша глянул — и опять в тетрадку.

Но Колька был человеком ужасно зорким и сразу заметил, что Миша при виде жука вроде как испугался; Кольке даже показалось, что Миша и плечами дернул, как девчонка. А Колька, кроме того, что был зорким, он был еще человеком дотошным и никакого дела не мог оставить просто так.

— Ага! Испугался! — злорадно зашептал он. — Вот мы его сейчас тебе на шею посадим, он тебя сразу…

Миша съежился, но учитель поглядел в их сторону и погрозил Кольке карандашом. Колька и Васька мигом сунули руки в парту.

Урок был последний.

Обеспокоенный Миша, как только прозвенел звонок, незаметно проскочил в раздевалку и принялся отыскивать свое пальто, чтобы поскорее улизнуть, но там его настиг вездесущий Колька.

— Сюда! Сюда! Держу! Скорей! — радостно заорал он ребятам, толпившимся вокруг Васьки с жуком.

Васька и все ребята посыпались по лестнице вниз, в раздевалку, где Миша отчаянно боролся с Колькой и старенькая няня тетя Поля, которую все мальчишки очень любили и ничуть не боялись, суетилась около и тянула Кольку за рукав.

— Отпусти его сию минуту, негодный!.. Отпусти, тебе говорят, а то сейчас — веником. Что ты в него вцепился, чисто домовой. Пусти, тебе говорят!..

Колька одной рукой крепко держал Мишу за хлястик пальто, другой оборонялся от тети Поли:

— Вы не знаете, теть Поль!.. Вы ничего не понимаете, теть Поль!.. Сейчас будем приучать, чтоб не боялся…

— Чего?

— Жука!

— Жука! — Тетя Поля всплеснула руками.

Тут подоспели ребята. Несколько добровольцев схватили Мишу.

— Держать его крепче! — скомандовал Васька, поднимая за нитку жука. — Сейчас будем производить опыт…

Увидев страшные усы и проволочные лапы, мерно пошевеливающиеся в воздухе, Миша укусил кого-то за руку, вывернулся и бросился к двери, добровольцы — за ним, тетя Поля, потрясая веником, — за добровольцами…

— В чем здесь дело? — вдруг раздался звонкий голос. Ребята остановились, увидев незнакомую молодую женщину.

— Ни в чем… Жук вот тут… колорадский… — сперва смутился Васька.

— Ну и что — жук? — Незнакомка указала на Мишу — Зачем вы пристаете к этому мальчику?

— Замучили вот парнишку… Я и так, и сяк… Жука, вишь, какого-то приучают, ах, озорники… — сказала тетя Поля, опустив веник.

— Это, теть, мы не жука, а Мишу приучаем, — добродушно пояснил Колька. — Потому, если не приучить, он так и будет — трус, как, например, девчонка. Меня, например, плавать так научили: взяли и на глубоком месте в воду бросили — плыви. Я хоть и не умел плавать, а ничего не поделаешь — поплыл. Вот, например, и сейчас…

Мишиного хлястика он не бросал и смотрел на незнакомку снизу вверх с видом такой уверенности в своей правоте, что та, улыбнувшись, дружелюбно спросила:

— Откуда у вас жук?

Но Васька уже успел разглядеть, что она, оказывается, совсем молодая, может быть, сама учится, как его сестра Лилька, которая, став студенткой, до того зазналась, что даже вздумала воспитывать его, Ваську; почему-то стало обидно за себя и даже за жука, и он вдруг невежливо ответил:

— Ниоткуда… Вам-то какое дело?

Незнакомка подняла тонкие брови:

— Разве так разговаривают со старшими?

Ваське и самому стало стыдно, но — все равно уж! — он отвернулся и пошел к вешалке, бормоча под нос:

— «Старшими»… подумаешь… «старшими»…

Незнакомка со спасенным Мишей ушла.

Тетя Поля, сокрушенно качая головой: вот, мол, непутевый! — обратилась к Ваське:

— И-и-и, голова-то пустая! Ты кого ж оговорил-то? Учительницу свою новую оговорил, Галину Николаевну! Какое же у нее теперича отношение к такому басурману будет, а?

— Какую учительницу?

— По математике, вместо Анны Филипповны будет!

— О! Я знаю! Я видел! — радостно воскликнул вертевшийся тут маленький и юркий мальчишка. — Я вчера в учительскую ходил, карту полушарий брать, смотрю — и эта самая сидит там на диване. И Андрей Кондратьевич сидит и она — разговаривают. Я карту беру, а сам слушаю. А Андрей Кондратьевич говорит: «Это, говорит, мой промах, и ваши замечания, говорит, совершенно справедливые». Сам Андрей Кондратьевич! А он еще получше всех все знает! Я еще сильней стал слушать. Тут Андрей Кондратьевич говорит: «А Юлькину, вместо того чтоб к чужим разговорам прислушиваться, надо брать карту и идти на урок. Звонок кому был?» Я и побежал.

Вот тебе и раз! Учительница, да еще по математике!

А с математикой у Васьки дела неважно обстояли, можно сказать, даже никуда не годно обстояли — по геометрии была двойка.

Дело в том, что геометрия — новый предмет, его только начали учить, и уж по названию было видно, какой это трудный предмет. А тут Колька: «Давай, говорит, один раз в школу не пойдем, а пойдем на огороды щеглов ловить. Уроки никуда не убегут, а щеглов ловить самое время». Вот и сходили. Сам-то Колька по всем математикам здорово соображает — лучше всех в классе, ему нипочем, а Васька сразу получил двойку. Попробовал сам по книге поучить, а там какие-то отрезки А, какие-то отрезки В, а дальше и совсем треугольники разные с углами и сторонами — где понять? И Васька махнул рукой на геометрию. Два раза, когда геометрия была на первом уроке, он нарочно опаздывал и сорок пять минут, которые — это все прогульщики знают — кажутся вечностью, сидел, как заяц, за школьными сараями, озираясь по сторонам. В результате серый учебник Киселева Васька возненавидел, хоть и надеялся, что все как-нибудь обойдется.

— Плохие твои дела, Васек, — рассуждал Колька по дороге домой. — Теперь начнет она тебя за этого жука — жучить. Главное, молодая она. Если б старая была, как, например, Анна Филипповна, то она бы разобралась — как, что… А молодые, они всегда не разберутся, а прямо сразу: «Садись — два». Вот, например, помнишь, была Роза Викторовна? Раз взял я у одного дядьки нюхательный табак и принес в школу. На уроке достаю и показываю Женьке Федорову — мы тогда с ним сидели. Он говорит: «Это что?» Я говорю: «Нюхательный табак». Он говорит: «А зачем?» Я говорю: «Нюхать, например». Он говорит: «Дай мне». Я дал. Потом мы оба попробовали, как это нюхают. Тут у меня в носу завертело, защипало, я не удержался да как чихну на весь класс! Роза Викторовна думала, что я взаправду чихнул, и говорит: «Будь здоров, Коля!» Я говорю: «Спасибо!» И еще: «Чхи!!!» И в третий раз: «Чхи!!!» Она говорит: «Ты чего расчихался?» Я испугался и говорю: «Я ничего». А в это время Женька, как кошка прямо: чхи-чхи-чхи-чхи! — раз пять, наверно, чихнул. Тут все ребята смеяться стали, а она подумала, что мы нарочно, для смеху. Другая бы разобралась, как, что, а эта сразу: «Выйдите из класса». А потом все донимала, как не выучишь, она прямо как будто знает: «Иванов, отвечать». Ну, скажешь: «Не учил». — «Почему?»

Ну, скажешь: «Голова болела» или еще что-нибудь. А она сразу: «Садись — единица. Давай дневник!» Так прямо в дневник и влепит. А то еще был Юрий Федорович… тот…

Словом, когда дошли до Васькиного дома, Васька окончательно упал духом.

Прощаясь, Колька напомнил:

— Так, значит, завтра я пораньше к тебе прибегу. Щеглов ловить пойдем. Выходной завтра — забыл? У меня уж и сетка готова. Женька обещал конопляных семечек…

— Ладно, — сказал Васька.

По вечерам после школы у Васьки было положено отдыхать. Твердый режим дня он не заводил: собирался и расписание сколько раз составлял, да все как-то не получалось. Например, по расписанию уроки надо учить, а тут вдруг Колька явится: «Васек! Около нашего дома машина застряла — бежим!» Так целый час возле этой машины и проторчат — помогают, советуют. Дальше полагается гулять, а уроки учить когда? Так все и идет. Только один пункт Васька непреклонно соблюдал: раз положено вечером отдыхать, значит, надо отдыхать.

Уныло пообедав, сел Васька за письменный стол, подпер щеки руками и стал думать о жуке, о новой учительнице: и как он ей нагрубил, и какая скверная наука — геометрия, и зачем она нужна, и кто ее выдумал…

Вздохнув, вытянул из-под учебников новенькую серую книжку. Вот она — «Геометрия». Раскрыл — второй раз в этом году, — принялся читать введение: что называется геометрическим телом, линией, точкой. Старался понять, вникнуть в смысл каждого выражения. Прочитал, что такое геометрия; оказалось, что по-русски это означает просто «землемерие». Дальше — «Прямая линия». Узнал, что туго натянутая нить или луч света, выходящий из малого отверстия, — самые простые прямые линии. Свойства этой самой линии тоже оказались простыми: через две точки можно провести только одну прямую, а две прямые могут пересечься только в одной точке. Дочитал введение до конца и удивился: могу! Наверное, вот теоремы начнутся — это труднее.

Васька вспомнил, как доказывал теорему знаменитый лентяй Пустовалов, который, когда сидит за партой, хохочет и разговаривает громче всех, а как выйдет к доске, сразу делается скучным и говорит таким жалобным голосом, будто сейчас заплачет: «Ну… нам требуется… ну, доказать, что… биссектриса… ну… является… ну, медианой и высотой…»

— Что для этого сделаем?

— Ну, значит… поворачивать будем.

— Лошадь поворачивают, Пустовалов. Повернем, может?

— Ага.

— Вот тебе и «ага». Что и вокруг чего повернем? Отвечай!

— Ну… это самое… вокруг…

Но Ваське вспомнилось и то, как доказывал это же самое Колька: «…чтобы точка А совпала с точкой М, сторона АВ пошла по стороне ВС…» И не успеет Анна Филипповна оглянуться, как Колька уже кончает: «Что и требовалось доказать» и получает пятерку.

Пока Васька принялся за углы: определения угла, сторон, вершины и как угол обозначается тремя буквами. Все прочитал и запомнил.

Это так увлекло Ваську, что он даже не заметил, как пришла с лекций Лилька. Она сделала вид, будто ужасно удивилась, что Васька, вместо того чтобы «отдыхать», как у него «положено», сидит за учебником. Громко стуча каблуками, подошла сзади и заглянула через плечо:

— Ты чего это?

— Что «чего»? — спросил Васька. — Не учишь — нехорошо, учить начнешь — тоже удивляется…

— Почему, спрашиваю, у тебя внезапно такая любовь к геометрии появилась?

— Нипочему… — буркнул Васька.

Лилька уселась рядом на диван и стала чего-то недобро посматривать.

— У вас кто теперь по математике будет? — спросила она.

— Я почем знаю…

Васька навострил уши, но виду не подал.

— Галина Николаевна?

— Галина Николаевна… А… что?

— А то. Она теперь всех вас, лентяев, учиться заставит.

— Злая? — встрепенулся Васька.

— Не злая, а очень хорошая. Только у нее тебе уж не придется вокруг школы шататься.

— Какой еще школы? — с опаской спросил Васька, дивясь: и откуда только знает?

— Какой? Той самой, где тебе на уроке в это время сидеть положено, — вот какой. Вот подожди, я еще маме скажу.

Это вконец расстроило Ваську. Он уже собрался было забросить учебник и предаться горьким размышлениям, но тут увидел, что на одной из страниц нарисован транспортир.

Ваське очень хотелось научиться обращаться с транспортиром. Он любил всякие инструменты, поэтому пренебрег угрозами Лильки и уткнулся в книгу. Поняв наконец тайну транспортира, возликовал: извлек из готовальни крошечный транспортирчик и приступил к пробе. Нашел в учебнике угол, на котором было помечено, что он в 45°, измерил — верно, сорок пять! Измерил прямой, он оказался и в самом деле в 90°. Начертил какой придется, измерил и с удовлетворением написал в уголке: 82°. Потом стал отыскивать углы в книге и измерять — все они обязательно имели по сколько-нибудь градусов. Васька даже засмеялся вслух.

— Да что с тобой? — обеспокоилась сестра.

Она не могла понять радости покорения транспортира, и поэтому Васька ничего ей не ответил, а пошел, радуясь, — сам еще не сознавая чему, — спать.

Он спал, когда утром зашел Колька, принялся тормошить, дергать за ноги, тянуть одеяло:

— Вставай, Васек! Ну, вставай, что ли… Да вставай же!

Васька открыл глаза и опять зажмурился: такое яркое солнце светило в окно.

— Вставай, одевайся скорей, соня! — говорил Колька. — Побежим. Ребята уж, наверное, ждут. Я еще из дому выходил, слышал, как щеглы в небе свистят!

Васька тотчас представил себе, как они сейчас пойдут на пустые изрытые огороды, откуда уже выкопали картошку и где в прохладном и по-осеннему прозрачном, чистом воздухе далеко-далеко все видно и на золотых деревьях звенят щеглы; будут лежать, замаскировавшись почернелой картофельной ботвой, держаться за протянутую от сетки веревочку и ждать. Вот, откуда ни возьмись, пестрый щегол—веселая птица: головка красная, щечки белые, грудь и спинка желтоватые, остальные перья ярко-желтые, и черные, и серые, заскачет по веткам, засвищет, слетит на землю, а Васька с Колькой потянут за веревочку, и…

И Васька сказал:

— Я не пойду.

— Почему?

— Потому, геометрию-то надо мне когда-нибудь учить? А ты можешь идти с Женькой. Тебе что?

Колька долго таращил на него глаза, уши у него покраснели, и вдруг заорал:

— Ты! Это называется… это называется… не по-товарищески! Он будет учить! А я? Один, что ли, будешь учить? «Можешь идти!» «С Женькой!» Как уроки пропускать — вместе, а учить — один!

Васька успел одеться и выпить стакан молока, а Колька все никак не мог успокоиться:

— «Можешь!» Скажет же! И почему ты, Васек, всегда такой… какой-то? Я тебе давно хотел помочь, а ты все: «не хочу» да «не буду». А вот это ты хорошо придумал. Где у тебя учебник? Ага, вот он. А щеглы, они подождут, щеглы, они никуда не улетят, а двойку исправлять надо. Сначала будем?

— Нет. Я уже учил вот до сих пор. Все понял. Вот отсюда давай. Теорема эта самая…

— А там? Все понял? Ну, это мы еще повторим. А то — «с Женькой». Самое главное, понять нужно. А чтобы понять, самое главное нужно, чтоб… Васек, у меня что есть…

Колька полез в карман, достал самодельную проволочную оправу от очков, нацепил на нос, поднес близ ко к глазам книгу и, сжав губы сердечком, нараспев, как Анна Филипповна, произнес:

— Итак, ребята, на чем мы остановились? Теорема о равнобедренном треугольнике?

— Здорово похоже! Вот если б в школу принести — умрут!

— Умрут! — согласился Колька, спрятал оправу в карман и уже деловым тоном сказал: — Ну, хватит, давай серьезно.

Колька сделал чертеж и принялся не спеша объяснять, в паузах заглядывая Ваське в глаза: понимает ли? И Васька кивал: понимаю!

Вдруг кто-то протопал по коридору, и в дверь влетел сам Женька:

— Васька! Колька! Ну чего же вы сидите! Сидят, сидят! Пойдемте, что ль?

— Не… Мы учим.

— Учите? — недоверчиво протянул Женька, — А… щеглы?

— В другой раз, — сказал Колька.

— Что же вы… целый день будете учить?

— Ага… И даже ночь… Если понадобится.

— А-а-а… Ну, это конечно… Раз так… Пока!

— Всего!

Когда закрылась за Женькой дверь, Колька поглядел на Ваську, Васька — на Кольку. Оба улыбнулись. Потом оба — носом в книгу.

Геометрия была на первом уроке.

Васька не участвовал в общем столпотворении, какое обычно бывает по понедельникам до звонка. Кругом перекликались, скакали, прыгали, толкались, гонялись друг за другом. Жизнерадостный лентяй Пустовалов собрал вокруг себя полкласса и ораторствовал в середине, а так как он не стоял у доски, то говорил весьма громко, обстоятельно и красноречиво. Миша предусмотрительно переселился подальше от Васьки.

А Васька сидел и переживал. Вчера они с Колькой прозанимались до вечера, и ночью Ваське приснились теоремы, которые он все доказывал, доказывал и никак не мог доказать… Сегодня он еще повторил, и теперь весь пройденный материал представлял в виде солдат, готовых повиноваться любому приказанию. И все же он беспокоился. И Колька беспокоился, хоть вчера тщательно проверил Васькины знания и сказал, что тот знает «во как!». Он даже забыл, что в кармане у него лежит оправа от очков, которая, если ее вынуть да показать, может произвести неописуемый эффект.

— Ничего, главное — не бойся, — утешал он Ваську.

Прозвенел первый звонок — все расселись по местам, прозвенел второй — дверь отворилась и вошла новая учительница с классным журналом в руках.

Сразу наступила тишина, и, дружно хлопнув крышками парт, ребята встали.

— Здравствуйте! Садитесь, — сказала учительница.

На нее пытливо уставились тридцать пар глаз, смотрели, отмечая каждое движение, изучали, ждали.

— Меня зовут Галина Николаевна, — сказала учительница, оглядывая класс. — Я буду преподавать у вас математику. Будем знакомы. — И улыбнулась. Ребята тоже заулыбались, повеселели, зашевелились. Кто-то с кем-то стал переговариваться, кто-то кого-то толкнул.

Колька вспомнил про оправу от очков и нащупал ее в кармане: не время ли достать и надеть? Но решил, что пока — не время. Галина Николаевна раскрыла журнал, стала вызывать по списку — знакомиться.

Васька беспокоился. Наконец:

— Морозов!

Вызвала! Васька медленно поднялся. На учительницу он не смотрел, а смотрел в сторону, с ужасом чувствуя, что не может не краснеть.

— А-а… с тобой, кажется, мы уже немного знакомы, — сказала Галина Николаевна. — Как у тебя дела с математикой? Посмотрим… Морозов… Двойка? А я считала, что ты в учебе так же энергичен, как в раздевалке…

Лучше всего было бы сейчас для Васьки провалиться сквозь пол, а он стоял, опустив голову, и старательно ковырял ногтем парту.

— Ну, подойди к доске. Посмотрим, с чем у тебя там не ладится.

Вот оно! Васька так и знал!

Он вылез из-за парты и пошел к доске, стараясь казаться спокойным.

Взял кусок мела, приготовился…

Класс насторожился. Колька так тянулся к доске, что казалось: еще немного — и вылезет из своей курточки.

Он подбадривал Ваську глазами, руками и головой.

— Теорема о равнобедренном треугольнике, — сказала Галина Николаевна.

Васька, стуча мелом, принялся за работу. Теорему он помнил, быстро сделал чертеж, написал, что полагается, но в благополучный конец все равно не верил.

— Отвечать? — угрюмо спросил он, кончая записывать.

— Уже готов? Отвечай!

Звонким от волнения голосом Васька начал:

— В равнобедренном треугольнике биссектриса угла при вершине есть одновременно медиана и высота. В равнобедренном треугольнике углы при основании равны. Дано: равнобедренный треугольник АВС и прямая, которая делит угол В пополам. Требуется доказать, что она есть медиана и высота…

Колька завертелся, ликуя, и, сунув руку в карман, опять стал щупать оправу от очков.

— Что для этого будем делать?

Пустовалов как признанный специалист по этой теореме покрутил пальцем: повертывать, мол!

— Вообразим, что треугольник АBD повернут вокруг стороны BD, как около оси…

С этого места Васька без малейшей запинки доказал всю теорему, а Колька вертелся, как на перевернутой кнопке, и, когда Васька произнес магические слова: «Что и требовалось доказать», подпрыгнул и извлек из кармана свою оправу от очков.

— Теперь ответишь из прошлого, — сказала Галина Николаевна.

Колька заморгал и сунул оправу обратно в карман. Но его беспокойство оказалось напрасным: Васька, удивляя самого себя, и из прошлого все хорошо ответил.

— Молодец! — сказала Галина Николаевна. — Давай дневник!

Опомнился Васька только тогда, когда с жирной пятеркой в дневнике вернулся на свое место, где нетерпеливый Колька встретил его с распростертыми объятиями:

— А ну!.. Покажи!

Вдвоем они долго изучали пятерку. Васька вообразил, как он на перемене побежит в раздевалку и покажет дневник тете Поле, и как она удивится, и каким эта пятерка будет ударом по проискам зарвавшейся Лильки, подмигнул другу и шепотом спросил:

— А почему ж она все-таки не стала меня жучить?

Колька призвал на помощь свое богатое воображение:

— Оно, хотя, например, я помню, что и Роза Викторовна или вот тоже Юрий Федорович, хоть и вообще, но все-таки… — и ничего не мог сказать, потому что пятерка была не поддельная — самая настоящая.

В волнении Колька полез в карман, достал оправу от очков и, нацепив ее на нос, стал смотреть по сторонам. Ребята захохотали.

— Иванов, подай мне свои очки, — глянув, сказала Галина Николаевна.

Колька сдернул оправу и заморгал:

— Очки? Я… Галина Николаевна… У меня, знаете, зрение… И даже врачи ужасно…

— Иди, положи сюда очки, — сказала Галина Николаевна таким твердым, спокойным и строгим голосом, что многоопытный Колька сразу понял, что устраивать дискуссию не придется, взял очки и понес на стол.

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ЩЕНОК

Неприятности из-за Барбоса начались у Васьки сразу же, как только он его увидел.

Шел себе Васька по улице, никого не трогал, вдруг видит: толпятся возле забора маленькие мальчишки. Несметная толпа маленьких мальчишек! Они о чем-то галдели, спорили и ссорились. Васька подошел просто так — поглядеть, что это такое у них стряслось. Оказалось, что под забором сидит щенок. Такой, будто бы сначала он был сделан из ваты с глазами-пуговицами и вдруг ожил и удрал из игрушечного магазина.

Мальчишки никак не могли решить, у кого из них будет жить такая хорошая пушистая собачка. Двое уже молча наскакивали друг на друга, как петушки. Это были глупые бестолковые мальчишки. Васька сразу разрешил их спор: взял щенка под мышку и понес к себе домой.

Но оказалось, что мальчишек такой выход из положения никак не устраивал.

Они разом перестали ссориться и так озлились на Ваську, что пришлось-таки ему показать этим соплякам, какой он замечательный бегун! И хоть за ним с плачем и угрозами гнались не меньше десяти мальчишек, а некоторые очень метко попадали ему в спину всякими твердыми предметами, все-таки слабо́ им оказалось догнать Ваську!

Дома Васька временно поместил щенка в сарайчике, налил ему в блюдечко молока и при помощи сложной системы сигнализации — из проволоки, гаек и сковородок — вызвал с соседнего двора своего друга Кольку.

Они сели на корточки и стали смотреть, как щенок, забравшись лапами в блюдце, лакает молоко, а живот его раздувается и круглеет, как воздушный шар.

— Да-а-а… — задумчиво сказал Васька. — Вот и завелся у меня свой пес. Давно я собирался заиметь собаку, да как-то подходящей не встречалось. Только такая мне и нужна была. Больше никакая. Я сразу об этом догадался, как только увидел этих паршивых пацанов.

Он пощупал спину и добавил:

— До чего же эти пацаны оказались… злые! Если б ты слышал, как они орали, вот ты бы струсил! Как мы его назовем? Джульбарс!

Но солидный, рассудительный Колька любил, чтоб все делалось на совесть, а не тяп-ляп. Он покачал головой:

— Не.

— Почему?

— Ни в коем случае, нипочем нельзя. Была б овчарка, а то какой же это Джульбарс? Его другие собаки засмеют.

Васька еще подумал:

— Ладно! Тогда я назову ее… Вакса-Клякса! Про такую собаку передавали по радио. Ловила крыс!

— Та была черная…

— Ладно! Тогда мы назовем ее… Как мы назовем?

В это время на улице раздался истошный крик:

— Отворите ворота, исчадия ада!

От удара ногой калитка распахнулась, и во двор ворвался их сосед Жорка, размахивая длинным деревянным мечом. Несколькими ударами он зарубил воображаемую стражу у калитки, схватился с кем-то невидимым в отчаянном поединке, быстро прикончил его, сделал искусный выпад с колена; потом, обтерев меч от невидимой крови о рукав, он вложил его в такие же невидимые ножны и подошел к Ваське и Кольке.

— Что это за ужасный дракон? — спросил он, указывая на щенка, который испугался было Жоркиных прыжков, шарахнулся, но потом лег на спину, показывая круглый розовый живот, болтая лапками и как бы говоря: смотрите, какой я маленький и мягкий, совсем не надо меня обижать…

— Это моя собственная собака! — сказал Васька. — Не знаем вот, как ее назвать… А ты чего ходишь?

— Да собираюсь физику учить, — объяснил Жорка. — На осень же она у меня. Скоро и экзамен — оглянуться не поспеешь, а я и не начинал! Вышел вот прогуляться, чтоб собраться с мыслями. Сколько сейчас времени? Два есть? Эх, в два у меня положено уже садиться! Я и весь учебник разметил. Но все-таки придется вам помочь. Только я и могу придумать для собаки настоящее имя. Самое подходящее имя будет… Сейчас… подожди… Вот: Свирепый Уникорн!

— Ну, нет… — испугались Васька и Колька.

— Не нравится? А почему? Впрочем, можно попроще назвать. Например Умдслогогас! Или еще лучше: Оборотень! Так будет еще страшнее. Только, конечно, придется все время намазывать его таким светящимся составом… Я вам дам!

— А еще… никаких имен не помнишь? — спросил Колька.

— А эти чем плохие? Ничего вы не понимаете в настоящих именах! Тогда мне с вами нечего и говорить! Называйте его хоть Барбосом!

Жорка опять выхватил свой меч, отразил внезапное нападение невидимого врага сзади: рубя во все стороны, отступил к калитке и исчез.

— Ишь, как он ловко! — восхитился Колька. — Интересно, какую это он книгу читал? А насчет Барбоса он сказал правильно. Щенок этот самый что ни на есть пушистый, смешной Барбос. Такого Барбоса и нарочно не придумать! Так и назовем!

Неприятности большие и маленькие

Барбос освоился очень скоро. Так скоро, что неприятности посыпались на Ваську одна за другой.

Стоило появиться, Ваське во дворе. Барбос стремглав бросался откуда-то ему под ноги, подпрыгивал, плясал и вертелся.

— А вот и я! Здорово, братуха! Ух, как я рад тебя видеть! Как дела? Все в порядке? У меня тоже: гляди-ка, какую я устроил штуку! Помрешь со смеху!

И притаскивал измусоленную Васькину рубаху, которую полчаса назад повесили после стирки на забор.

Наказывать его было пустым делом — он только моргал да повиливал хвостиком: — «Да ладно, мол… да хватит… Подумаешь — рубашка… Почем я знал, что она нужная… А теперь пошли — покажу я тебе еще одну потеху!»

Он вел Ваську за дом и останавливался перед бездыханным соседским цыпленком. Схватив за крыло. Барбос таскал его и подбрасывал, все время оглядываясь на Ваську. — «Здорово? В другой раз не будет шляться по чужим дворам! Плохо он нас с тобой знает!»

И пока Васька торопливо собирал перья, валявшиеся по всему двору, и закапывал их вместе с цыпленком в каком-нибудь укромном уголке. Барбос, стараясь помочь, вдруг вскакивал Ваське на спину или лизал с разбегу в нос.

— Цыпленочка моего тут не забегало? — приходила соседка. — Куда подевался — чудеса! Будто он к вам шмыгнул, а? Собачка-то ваша дома?

«Собачка» смирно сидела на крыльце, невинно моргая пуговичными глазами, и делала вид, что ничего не может понять.

Потом Барбосу надоедало смотреть, как соседка бестолково снует по двору, заглядывая в самые неподходящие места, и ему приходило в голову ей помочь: он раскапывал ямку, извлекал оттуда цыпленка и тащил прямо под ноги хозяйке…

В поразительно короткий срок Барбос прикончил таким образом четырех цыплят.

В остальное время он тоже не сидел без дела.

Сохнувшее белье всегда вызывало у него особо острый интерес: поэтому, кроме Васькиной рубашки, он привел в полную негодность скатерть, простыню и тюлевую штору.

Кроме того, он перевертывал ведра с водой, рыл в разных местах норы неизвестного назначения, неутомимо выискивал на помойке и перетаскивал на крыльцо самые грязные и вонючие предметы и всюду старался залезть или хоть просто заглянуть.

Однажды, после сильного дождя, к Васькиному отцу пришел гость — аккуратный, бережливый старичок. Он обтер свои галоши тряпкой, снял и поставил на крыльце. Барбос тотчас догадался, что старичок сделал это специально, чтобы помочь ему скоротать время, пока не понадобится провожать гостя до калитки, в знак дружеских чувств и восторга по поводу знакомства бегать вокруг него по лужам, а потом бросаться лапами на брюки. Одну галошу отыскать потом так и не удалось…

Каждому было ясно, что Васька здесь ни при чем, а влетело им с Барбосом поровну.

Но Васька был не из тех, кто унывает от всяких мелких неприятностей.

Нужен кролик

Васька и Колька сидели на крыльце, а под крыльцом Барбос терзал веник.

— Попадет мне опять за этот веник, — говорил Васька. — А не знают, что это у него зубы растут… И скучно ему… Хорошо бы кроме Барбоса иметь какую-нибудь еще живность… хотя бы кролика, а? Прибавилось бы у нас дела, как ты думаешь?

— Ну еще бы! — ответил Колька.

— Да… — мечтательно продолжал Васька. — Выходишь ты во двор, а он сидит… такой… с ушами… Прыгает — скок, скок, скок… или травку ест. Он бы у нас жил, а мы ему травку носили, всякие веточки. У Коськи с Котькой — кролики: вот это жизнь! Где их ни встреть: «Эй, вы куда?» — «Кроликам за травой!» Смотришь — опять идут: «Куда?» — «За ветками кроликам!» А то потеха: ихняя мать приходит к нам: «Экая, говорит, у вас капуста превосходная. А у меня захирела… Морковь совсем редкая, не растет! Что такое?» А Коська мне рассказывал: «Мы с Котькой, говорит, как только у капусты листок нарастет, мы его обрезаем незаметно — кроликам. Им полезно капусту есть. А морковь? Мы каждый день дергаем по три-четыре морковки… Морковь им тоже полезная».

— А у нас множество этой моркови растет! — сказал практичный Колька.

— Еще бы! Десяти кроликам хватило бы дергать! И у тебя и у меня! Жалко, Барбос не ест капусту, так пропадает зря…

— А еще сейчас в лесу на полянках — клевера урожай… и белый, и красный, и всякий… Ты не видел, как кролики ветки едят от ветлы: всю кожицу объедят, остаются беленькие палочки…

— И главное, сажать есть куда! — вспомнил Колька. — У нас такой садок остался из хвороста, плетеный: когда у нас куры были, мы туда наседку сажали. Сейчас он пустой. Принести?

— Валяй!

С большими предосторожностями Колька переправил садок через забор на Васькин двор. Сперва посадили было в него Барбоса, но тот, наверно, принял это всерьез — выл, визжал, ломился, пока его не выпустили.

Потом Васька с Колькой натаскали туда травки, поставили воды в черепке, и жилье для кролика было готово. Только самого кролика не хватало.

— Сколько сто́ит кролик?

— Рубль, — сказал Колька. — Самый маленький крольчонок стоит рубль.

— Эх! — хлопнул себя по лбу Васька, — Главное, был у меня недавно рубль, хотел я его беречь, а потом взял да и потратил!

— А я! — терзался Колька. — И у меня недавно был ровно рубль. А я не удержался — весь его пропил на газировке! Этих автоматов везде понаставили! Каждому же интересно глянуть, как она оттуда выльется! Как увидишь, так будто кто меня в бок толкает: «Суй туда три копейки. Суй три копейки». Как будто нельзя без газировки прожить! Да все — с сиропом! Как будто без сиропа и пить не мог, что твой фон-барон!

— А я на свой рубль, — сказал Васька, — купил мундштук. Раз уж, думаю, я не курю, то пускай у меня будет мундштук. А он потом и потерялся… Уж ладно бы ножичек, и то не так обидно… А теперь вот и кролика не на что купить…

— А когда я заливался этой газировкой, как корова или гиппопотам какой, мне и в голову не пришло насчет кролика…

Они не заметили, как приоткрылась калитка, в воздухе просвистела какая-то веревка, чуть не долетев до Васьки, упала на землю и уползла назад. Потом в калитку заглянул Жорка, свертывая веревку кольцами и надевая на руку.

— Привет, дети прерий! — сказал он. — Чего сидите? Видели, какое лассо! Становись, Васька, я сейчас на тебе покажу! Иль, если хочешь, Колька, давай, ты первый. Мне все равно. Увидите, как здорово за сегодняшний день натренировался: ловил и кур, и кошек, и собак!.. И девчонок всяких. Неужели не слышали, какой на улице стоял крик? Что, и вы оглохли?

— Некогда нам слушать, мы вот думаем, где взять кролика в эту клетку!

— И не придумали?

— Нет.

— Я так и знал! Без меня вам ничего не придумать! Только я один могу достать кролика!

— Где?

— У одного малого! Он присвоил книжку «Хижина дяди Тома». В общем, он ее не присвоил, только прочитать там уже ничего невозможно, потому что у него такой маленький братишка есть — взял да и окунул ее в керосин! Вот у него полно маленьких кроликов, одного он мне за книжку отдаст, я его — вам. Колька мне отдаст свою «Хижину дяди Тома», я ее отнесу Володьке Косому — та книжка, которая в керосине, его и была, — тогда он мне отдаст «Всадник без головы», которую я взял во второй библиотеке и уже целый месяц не отдаю…

— Идет!

— Сколько сейчас времени? Три будет? В три мне надо учить садиться. С сегодняшнего дня решил начинать. Я уж странички все разметил… Да ничего не поделаешь, придется отложить на завтра, а то как вы без меня?

…Таким путем в клетку попал крольчонок. Он был совсем крошечный, неуклюже прыгал по клетке и ел листочки, быстро-быстро двигая губой. Васька и Колька сидели на корточках и любовались им. И Барбос тоже сидел рядом и глядел на кролика, взвизгивая от удовольствия.

Потом Васька с Колькой пошли на огород за капустными листами и морковкой.

Они нарвали их целую шапку и вернулись во двор, чтобы дать кролику.

Барбос в восторге носился по двору, как безумный, подбрасывая и трепля что-то серое, безжизненное, похожее на тряпку. Завидев ребят, он подхватил это в зубы и юркнул под дом. Ребята бросились к клетке: она была открыта и пуста…

Собачник Сват

По улице шла печальная процессия: впереди Васька вел на веревочке Барбоса, а Барбос радовался, обнюхивая все встречные камушки и столбики, оглядывался на Ваську и не переставал махать хвостом, не зная, куда его ведут. За ними шел угрюмый Колька, сзади всех бодро шагал Жорка, неся свое лассо, перекинутое через руку, и примеривая, на что бы его накинуть.

Он помогал ловить Барбоса, который никак не давался в руки. Сначала он ловил ковбойским способом (раскручивая лассо над головой), но не поймал, потом индейским (с руки) — и опять не поймал, потом своим собственным (с разбегу) — и тоже не поймал. Наконец Васька похлопал себя по коленке и ласково позвал:

— Барбос, Барбос! Иди ко мне, моя хорошая собака!

Доверчивый Барбос, решив, что его простили, с радостным визгом бросился к Ваське, чтоб лизнуть его в руку, и был схвачен.

Жорка шел и сокрушался:

— Эх, что ж я только делаю… Чувствую, не сдам я эту паршивую физику! Елена Ивановна скажет: «Эх, Жора, Жора… Ведь ты же способный, целое лето у тебя было, чем же ты только занимался…» Я скажу: «Елена Ивановна, знаете, как я учил!» А она: «Видно, скажет, как ты учил, наверное, все лето собак гонял». А я вправду собак вот гоняю! А все через вас!

— Так ты не иди, — сказал Колька. — Мы сами…

— Ну, нет! Без меня вас обманут. Ничего, я странички по-новому размечу. И так уж третий раз размечаю, ничего теперь не разберешь, что куда относится!

Они прошли через весь город и вступили в местность, именуемую Слободка, лихую и малоисследованную, населенную таинственным туземным народом. Домики здесь лепились по косогору, без всякого порядка.

Возле одного, окруженного длинным глухим дощатым забором, Жорка остановился:

— Здесь!

Из-за забора доносились вой, визг, лай множества собачьих голосов. Видно, они ругались, плакали и жаловались на свою судьбу, потому что Барбос уже издалека съежился, поджал хвост и, прижавшись к Васькиным ногам, начал пятиться и никак не хотел идти. Вероятно, он услышал что-то страшное и начал изо всех сил умолять хозяев скорее бежать прочь от этого страшного места.

Жорка постучал щеколдой в калитку. Калитка осторожно приотворилась, и из нее вылез подслеповатый маленький человек в зимней шапке, несмотря на лето. Кроме шапки на нем были еще и валенки. Следом за ним появился маленький мальчишка, вертлявый, как обезьяна, с такой яркой, пушистой головой, как будто она у него была меховая. Мальчишка оглядел ребят и скорчил каждому рожу, одна другой ужаснее.

— Здравствуй, Сват! — сказал Жорка, здороваясь с человечком за руку.

— Привет молодежи учащегося возраста! — ответил тоненьким голоском Сват. — Ишь, какая собачка-то? Это чья же такая?

— Моя! — сказал Жорка, — Берешь?

Сват, присев на корточки, протянул руку к Барбосу. Тот вздрогнул и, оскалив зубы, зарычал, но Сват ловко ухватил его сверху за шею и принялся щупать шкурку, бормоча:

— Ничего, ничего… Собачка молодая… Ц-ц-ц. Ворс слабый, есть негодный — лезет… Ай-ай-ай… Сколько вам?

— Два рубля, — сказал Жорка.

Сват встал, повернулся к меховому мальчишке и погрозил пальцем:

— Мильен раз тебе, сатане, надо говорить — всю сердце мне надорвал: не кривляй рожу! И что с ним, ребята, делать: и бил, и за ухи таскал — неймется ему и на! Два рубля обидно мне будет… Время летнее, шерсть лезет… шкурка негодная. Куда ее — кинуть…

— Мы не на шкурку, — испуганно сказал Васька. — Чтоб вы ее кому-нибудь продали…

Сват со скукой посмотрел на мехового мальчишку.

— И как не совестно: ты взглянь на себя, ни одна, никакая обезьяна в обезьяннике так не ощеряется. Кто ты теперь есть? Обезьяна, и больше ничего! А за собачку, ребята, больше одного рубля не могу…

Сравнение с обезьяной, видно, ничуть не пристыдило мальчишку — наоборот, пришлось ему по душе, а пока отец рылся по карманам, он весь как-то подобрался, оскалил зубы, забегал глазами, начал быстро почесываться и выкусывать что-то между ногтей…

Сват вручил Жорке рубль, влепил затрещину мальчишке, схватил одной рукой его, а другой — горько голосившего Барбоса, втянул их во двор, и калитка захлопнулась.

— Вот и все! — сказал Жорка притихшим Ваське и Кольке. — Уж так и быть: придется и за кроликом с вами сходить. Все равно учебник по-новому размечать, чтоб он пропал!..

Без Барбоса

Опять в клетке появился кролик. Такой же, как и первый. Теперь у Васьки с Колькой было чем заняться! Они приносили с лесных полян самый молодой клевер, и мышиный горошек, и ивовые веточки, самые зеленые и нежные.

Когда у них спрашивали:

— Эй, вы куда?

Они в один голос гордо отвечали:

— За травой! Кролику!

Огороды свои они привели в полный порядок: матери Коськи и Котьки теперь уже не на что было завидовать — капуста перестала расти, а морковка с каждым часом делалась все реже.

Тем более что кролик, видно, не знал, что может быть какое-нибудь другое дело, кроме еды: весь день сидел на одном месте и быстро-быстро двигал губой с усиками, поедал и клевер, и мышиный горошек, и капусту, и морковку. Ивовые веточки он обгладывал точно так, как рассказывал Колька, — оставались только голые белые палочки.

Кролик ел, а Васька и Колька сидели перед клеткой и наперебой радовались.

— А все-таки он хороший, этот братец-кролик!

— Еще какой!

— А здорово все-таки, что он у нас есть!

— Еще бы не здорово!

— Я страшно рад! А ты?

Помолчав минут пять, они начинали снова:

— Неинтересно было бы без кролика, правда?

— Ничего интересного!

— А с ним здорово, верно?

— Ага!

— Если б Барбос одного не съел, было бы два!

— А два было бы еще лучше, а?

— Куда лучше!

— А Барбосу так и надо! Верно ведь?

— Конечно. Не ешь чужих кроликов.

— А интересно, что он сейчас делает?

Ребята смолкли и пригорюнились, вспомнив, как собачник щупал у Барбоса шкурку и говорил: «Ворс слабый…»

— Как ты думаешь, он его… с ним ничего не сделает?

— Да нет.

— А куда он денет? Кому-нибудь отдаст?

— Наверное! Хорошо б к доброму хозяину. Интересно, что Барбос сейчас думает?

— Скажет: и зачем я только этого кролика трогал!

— Там у этого собачника плохо…

— Что ж хорошего? Слышал, как там собаки воют, визжат? А Барбос-то как испугался!

— Да еще мальчишка какой-то злющий! Кривляется! Он их, наверное, мучает!

— И за дело. Так ему и надо. Нечего его жалеть. Все рвет, все грызет! Даже кролика! Как будто не знает…

— А откуда он знает…

— Должен знать! Не трогал бы кролика, жил бы сейчас здесь! Хотя без него лучше, а? Очень был бестолковый, а?

— Да он еще маленький. Но все равно лучше! Тихо, спокойно… Только, правда, как-то скучно…

И правда: скучно стало во дворе… Ветерок шевелил выстиранные полотенца — никто их не стаскивал, не грыз и не таскал по грязи. Два нахальных облезлых цыпленка опять проникли во двор и, попискивая, царапали ногами землю. Васька раньше, до Барбоса, посыпал этим цыплятам пшена, а сейчас схватил половинку кирпича и что было силы запустил в цыплят. Цыплята с писком юркнули в какую-то дыру, а кирпич гулко ударился в забор.

— Ты чего, ай очумел? Чего швыряешься? — раздался из-за забора голос соседки.

— А чего они тут ходят? — вызывающе ответил Васька.

— А чем они тебе помешали?

— Пусть не ходят!

— Эх ты, чумовой! — укоризненно сказала соседка. — Собаки лишился, теперь сам заместо собаки!

Васька промолчал и уставился на кролика. Колька тоже молчал.

— Чудны́е все-таки звери, — сказал вдруг Васька. — Никаких у них нет интересов, кроме еды…

— А какие у них должны быть интересы?

— Ну, хоть бы поиграл, что ли… Ты не слыхал — бывают дрессированные кролики?

— Нет…

— Ну, я так и знал: они глупые! Не то что собака. Барбос, он все понимал, хоть и маленький. А маленькие, с них что спросить? Вон один Жоркину книжку обмакнул в керосин… Интересно, что он сейчас про нас думает? Скажет — несправедливо…

— Почему?.. — неуверенно сказал Колька. — Справедливо…

— Все-таки… Главное, обманул я его: он, может, и не подошел бы. Жорка его как ловил: и каким-то индейским способом, и по-всякому, и не поймал. А я позвал, и он подошел.

Васька проглотил слезы и опять уставился на кролика, чтоб не заплакать.

— Напрасно мы этого кролика завели! Никакого от него толку. Это все равно: что куры, что кролики… Бестолковые животные, и все…

— А клетка?

— Ну, в клетку еще кого-нибудь можно было б посадить. Клетка не пропала бы! Была бы клетка, а кого туда сажать — найдется… Эх, зря…

— Да что ты, все «зря» да «зря», — обозлился Колька. — Сразу бы и говорил! А то завели кролика, а теперь он ему не нужен! Сразу б надо было и говорить! Как это не нужен?

— Не нужен! — тоже закричал Васька. — Смотреть не хочу! Бери его отсюда! Вместе с клеткой, чтоб я его не видел!

— Ну и уберу!

— Ну и бери! А то я его сейчас — за задние ноги и через забор!

Колька, сопя от обиды, поднял садок, навалил его на плечо и ушел не через забор, а в калитку. Это означало, что он обиделся.

Васька лег на землю и начал горевать.

Погоревав минут двадцать, он встал, отряхнулся и вышел на улицу. Он направлялся к Жорке, а зачем — еще и сам толком не знал.

— Бах! — вдруг раздалось над его ухом. Васька вздрогнул, обернулся. Перед ним стоял, ухмыляясь, вынырнувший откуда-то Жорка. Воротник его куртки был поднят, кепка насунута на глаза. Он целился Ваське в лицо из игрушечного пистолета.

— Руки вверх! — сказал Жорка. — Спокойно, гражданин. Предъявите ваши документы, куда направляешься и зачем? Прошу объяснить все толково, без запирательств…

— К тебе, — сказал Васька. — Ты учишь, что ли?

— Еще время не наступило… — скривился Жорка. — Вернее, его очень мало осталось, вряд успею. Вот, Васька, будет если у тебя что-нибудь на осень, никогда время зря не тяни… Не откладывай… Останусь на второй год, даже перед бабушкой стыд… Скажет: «Жора, Жора, что же ты не учишься…» А я: «Бабушка, как же я могу, когда учительница придирается…» Ну, она, конечно, не поверит! Через восемь минут надо мне приниматься… Вышел вот погулять… Предварительно… А ты чего хотел?

…Опять Васька и Жорка, уже без Кольки, очутились в слободке возле дома, где жил собачник Сват.

Его мальчишка с меховой головой играл на улице.

Вчерашний и сегодняшний день он, по-видимому, провел с большой пользой, неустанно развивал свои способности к изображению обезьяны и уже сумел достичь большого сходства. Сейчас он залез на клен, росший перед домом, и висел вниз головой, уцепившись одной рукой и ногой за ветку, другой рукой почесывался, — за щеками у него были семечки, которые он очень ловко грыз и плевался шелухой в маленьких ребятишек, стоявших внизу и с восхищением на него глядевших.

Увидев Ваську и Жорку, он спрыгнул на землю, подбежал к калитке и остановился, выжидая.

Жорка почувствовал в нем родственную душу: с таинственными зловещими ужимками вынул свой наган, зарядил его пистоном, медленно прицелился и выстрелил.

И мальчишка понял, в чем дело, изобразил на лице ужас и боль, ухватился обеими руками за живот и хлопнулся на траву так добросовестно, что внутри у него что-то екнуло. Нелепо подрыгав руками и ногами, наподобие черепахи, перевернутой на спину, что должно было обозначать умирание, он высунул язык, замер и скромно встал, давая понять, что номер окончен. После этого он проникся к Жорке уважением и доверием и, заискивающе хихикая, заглянул ему в глаза:

— Давай еще!

— Подожди, — сказал Жорка. — Отец дома?

— Дома, — ответил мальчишка. — Ну, давай.

— А собака, — спросил Васька, — которую мы вчера привели, цела?

Мальчишка кивнул.

— Сидит в сарае. Очень она воет! Ну, давай, что ли, стреляй в меня из своего нагана!

Жорка опять выстрелил, и мальчишка принялся «умирать» уже на другой манер. Жорка постучал в калитку. Вышел Сват, в той же шапке, с цигаркой на губе.

— Здорово, Сват! — сказал Жорка. — Это опять мы! Собака наша у тебя где?

Сват почесал голову под шапкой:

— Собачка? Это какая же? Куцая, пестренькая?

— Нет. Белая, пушистая такая…

— Да никак продал… И то — продал… Вчерась и продал… Верно. Ай-ай-ай…

— Кому?

— Кому, говоришь, продал?.. Кому я ее продал?.. Одному гражданину продал. Представительный такой гражданин в парусиновой фуражечке…

— Это ты рыжую продал, — вмешался вдруг мальчишка. — А ихняя собака сидит в сарае привязанная!

Сват быстро повернулся, ухватил его за ухо и зашипел:

— А тебе чего тута? Ты чего встреваешь не спрося! Вот покривляйся, покривляйся, покривляйся у меня!

Мальчик завыл, но, когда Сват выпустил его ухо, отбежал, тотчас скорчил несколько своих самых ужасных и замысловатых гримас.

— Совсем меня сокрушил, — обратился Сват к Ваське и Жорке. — Всех передразнивает, хоть бы вы ему, ребята, внушили… Ай-ай-ай… Так, значит, это не вашу собачку я продал… И то — не вашу… Ваша у меня. А вам на кой?

— Обратно хотим взять! — сказал Жорка.

— Ай-ай-ай… Уж не знаю, что вам, ребятки, сказать… что ж… заплатите, сколько следует, и берите…

— Сколько?

Сват пожевал губами:

— Рупь. Ну и… полтинничек накиньте… За прокорм там, за услуги… то, се…

— А если мы потом принесем? — спросил Васька.

— Они принесут! — опять вмешался мальчишка. И Сват опять зашипел:

— Ну чего, чего, ну чего ты встреваешь не в свои дела? Ах ты, щенок корытный! Тебе же, сатане, сколько разов… Стало быть, потом и собачку заберут!

И Сват ушел в калитку.

Васька и Жорка перешли на другую сторону улицы и сели под забор, чтоб хорошенько все обдумать. Мальчишка нерешительно последовал за ними.

— Гляньте, вон еще один ваш идет, — показал он пальцем.

— Колька! — удивился Васька. — Чего он?

Колька с чрезвычайно озабоченным видом тащил садок с кроликом. Поставив его на землю у калитки, он нерешительно потоптался и постучал щеколдой. Опять вышел Сват. Колька зачем-то снял тюбетейку, стал ему что-то говорить, показывая разжатую ладонь, а Сват качал головой.

— Бежим туда! — сказал Васька.

— …За уход, за прокорм положена надбавочка… — говорил Сват. — Как же так — закон… Я вам и так, подумайте, какое снисхождение…

Колька даже не удивился, что тут оказались Васька с Жоркой.

— Пришел Барбоса выручать, — сказал он. — Да вот еще двадцать копеек не хватает…

Мальчишка с меховой головой таинственно потолкал Жорку в бок и незаметно вложил ему в руку извлеченный откуда-то теплый двугривенный.

Забрав деньги и садок с кроликом, Сват вывел Барбоса и, в последний раз погрозив мальчикам, ушел.

Какой же Барбос был несчастный — замученный и жалкий! И как он обрадовался, увидев своих друзей!

Пока Васька и Колька со слезами обнимались и целовались с Барбосом, мальчишка сказал Жорке:

— Вот и все! Ну, а теперь давай стреляй в меня!

И когда, уже сворачивая за угол, Васька и Колька оглянулись, Жорка все стрелял, а мальчишка все падал…

— Ну, теперь придется Жорке свою книжку снова перемечать, — сказал Васька. — А откуда у тебя еще деньги?

— Да меня в булочную посылали, — сказал Колька. — Велели купить три больших батона. Как ты думаешь, если я скажу, что по дороге проголодался и все их съел, поверят мне или нет?

Васька ничего не мог сказать, зато Барбос плясал, кувыркался и ликовал:

— Братцы! Вы только гляньте! Это ж мы идем! Мы с Васькой и Колькой! К себе домой!

Content

Третьяков Юрий Фёдорович Жук и геометрия

1. САД

2. ОСЬМИНОГ

3. БАБУШКИНО РАДИО

4. ГЛУБОКОПОДВОДНЫЙ СКАФАНДР

5. ГИПНОЗ

6. ДИМ-РЫБОЛОВ

7. ГРИБ «ЧЕМПИОН»

8. ДИМ-ЧАСОВОЙ

9. ПЕТУХ

10. МИШКА

Про Ваську и Кольку

ЖУК И ГЕОМЕТРИЯ

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ЩЕНОК

Неприятности большие и маленькие

Нужен кролик

Собачник Сват

Без Барбоса