Кристофер Дж. Йейтс

Мельничная дорога

Christopher J. Yates

GRIST MILL ROAD

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Dystel & Goderich Literary Management и Andrew Nurnberg.

Серия «Детектив – самое лучшее»

© Christopher J. Yates, 2017

© Перевод. А. А. Соколов, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Посвящается моей матери Джун –

в благодарность за все мои первые истории

Аромат сосны.

Только представьте, что я ощущаю!

Часть I

ПЭТЧ

Нью-Йорк

Помню, как звучали выстрелы – словно шлепки по воде: чпок, чпок, чпок. И каждый раз она вскрикивала, когда он попадал в нее. Прикидываю, сколько это продолжается: минут десять. Я же стою и просто наблюдаю.

Я не заметил, когда осознал, что начал считать. Восемь, девять, десять. Долго казалось, будто все чувства, кроме зрения, выключены. Но как только сообразил, что считаю выстрелы, стал за это цепляться – восемнадцать, девятнадцать, двадцать, – поскольку ощущение равновесия исчезло вместе с остальным. Я стоял на краю тошнотворной бездны, куда не хотел свалиться, а весь мир был вне всякого понимания.

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь.

Это не реальность, а представление. И представление не для меня. Я из тех мальчиков, которым даже не разрешалось засиживаться допоздна и смотреть жестокие передачи. Абсурд – немое кино с русскими субтитрами.

Тем не менее я смотрел.

Что это значит – смотреть? Смотреть, если перед тобой совершается преступление? Это неспособность действовать или успешное усилие не закрыть глаза?

Мне было двенадцать. Двенадцать лет.

Сорок один, сорок два, сорок три… А в газетах сообщалось, что Ханну ранили тридцатью семью выстрелами из моей воздушки «Ред райдер», так что Мэтью, видимо, несколько раз промазал или, что более вероятно, недостающие пульки отскочили от веревок. Мэтью накрутил много веревок, и ему приходилось прицеливаться в промежутки. К тому времени мы оба научились довольно метко стрелять. Я мог влепить пульку в банку содовой с тридцати шагов, держа ружье одной рукой, а Мэтью уж точно считал себя стрелком лучше, чем я. Не говоря о Хосе.

Все постепенно стихало. Вскрики Ханны звучали приглушенно. Слышался плач, но негромкий.

До тех пор…

Когда Мэтью нажал на курок в сорок девятый и последний раз, Ханна только всхлипнула, но этот пронзительный звук сразу замер в ее горле. Он был сам по себе тошнотворен, однако в моей памяти отложилось, будто наступившая тишина стала громче плача.

Перед глазами картина: Ханна отворачивает голову, несмотря на обвившую шею веревку, – абсурдно запоздалый рефлекс.

Лес погрузился в еще большее безмолвие. Как во время грозы, когда после вспышки молнии ждешь раската грома, чтобы понять, насколько приблизилась туча.

Но вот голова Ханны вернулась на место. Подбородок ткнулся в грудь, и длинные темные волосы рассыпались по лицу.

Мэтью стоял неподвижно, словно оловянный солдатик, я тоже замер, будто вросший в землю, не дыша и стараясь в свои последние секунды овладеть хотя бы в малой мере контролем над жизнью. Мир в это мгновение сократился до узкой ленты наподобие рассказа в картинках в газете: начинался с упертого в плечо Мэтью приклада и заканчивался привязанной к дереву неподвижной Ханной. Но вскоре раздался звук, который вывел нас обоих из этого состояния – кто-то мелкий прошуршал в подлеске. Голова Мэтью дернулась, тело ожило. Он осторожно, почти почтительно прислонил ружье к камню и двинулся вперед, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от Ханны. Остановился и принялся вглядываться в нее, словно она была тьмой в пещере. Поднял веточку и ткнул ей в руку.

Никакой реакции.

Пихнул снова. Плоть Ханны была похожа на тесто – в коже появилось углубление и стало постепенно заполняться. Мэтью поднял веточку выше, но еще колебался: что за мир прячется за занавесом?

А затем раздвинул ее волосы. Вот тогда я впервые заметил кровь на подбородке Ханны. Она текла на воротник тенниски, и он все больше краснел.

Я отвернулся, сплюнул на землю и обвел взглядом лес, стараясь понять, не было ли других свидетелей того, что сейчас здесь случилось. Снова посмотрел на Ханну: Мэтью все еще держал ветку под прядью ее волос, будто, склонив голову, читал в книжной лавке корешки томов.

– Ну-ка, подойди, – произнес он.

Я прижал ладонь к переносице, пытаясь унять растущее во лбу ощущение взрывающейся новой вселенной.

– Пулька из воздушки вошла ей прямо в глаз, – объяснил Мэтью. – И пробила мозг. Она мертвее мертвого.

Тереть лоб не помогло – тяжесть осталась, и я принялся себя колотить: пум-пум – пум. До сего дня моя ладонь идеально соответствует впадине между носом и бровью.

– Я сказал, иди сюда, Хитрюга. – Мэтью повернулся ко мне. – Не торчать же здесь целый день!

Хитрюгой меня называл только он. Для остальных я был Пэтч, или Патрик, иногда Пэдди, а отец говорил мне Пэддибой. Зато Мэтью для всех, включая меня, только Мэтью. Не позволял сокращать свое имя и поправлял даже взрослых, если те пытались проверить, не подойдет ли ему Мэтт или Мэтти. Всякий раз спокойно и прямо заявлял: меня зовут Мэтью.

Засопев, я сделал шаг вперед, ощущая себя, наверное, так, как древние короли, когда шли в свой последний путь на эшафот – себялюбивое сравнение, но ничего не поделаешь: таковы были мои чувства в то мгновение. Я старался идти как можно ровнее, держа направление к соединенным веточкой двум фигурам, а когда остановился, Мэтью подтащил меня ближе, откуда я все прекрасно видел.

– Что скажешь, Хитрюга?

С трудом сглотнув, я скользнул взглядом по рукам Ханны и по кольцу веревки, горевшей, словно удавка на ее шее. А затем, не поворачиваясь, щурясь, посмотрел на ветку Мэтью. Там не было ничего, кроме крови и месива, и кровь уже начала запекаться. Только чернота, сырость и кожа. В левый глаз будто вдавили раздавленную темную сливу.

– Да, – сказал я, стараясь не разреветься. – Она умерла.

Мэтью отшвырнул ветку. Мы не проверили, дышит ли Ханна, не пощупали пульс.

Я постоял еще немного, а затем Мэтью схватил меня за рубашку и, чтобы отогнать наваждение, потащил прочь.

Мы не стали креститься. Не молились за спасение души Ханны.

Вокруг нас повсюду, подобно блинам, высились каменные пласты Свангамских гор. И наши ошибки тоже громоздились одна на другую. Мы даже не разрезали веревки и не уложили Ханну на землю.

Неизвестно, что значит идеальное детство, но до той среды – жаркого желтого дня 1982 года – я думал, что у меня именно такое. Считал, что мои родители счастливы, я расту в лучшем на земле месте, возможно, даже верил в привидения, НЛО, карты Таро и безукоризненность большой бейсбольной лиги.

Мой родной город Росборн находится в девяноста милях к северу от Нью-Йорка – достаточно далеко от ада с его подстерегающими опасностями: свободной порнографией, убийствами ради развлечения и героином под рукой. Но самое прекрасное, что мы имели, – это Свангамские горы, отроги сияющего белого камня, стеной возвышающиеся за северной окраиной города. Для склонного к риску парня не придумать лучшего места для игр.

Там росли смолистые сосны, кусты голубики, над головой летали грифы-индейки. Попадались редкие туристы, но в рабочие дни не встречалось ни души. Больше всего мне там нравилось находиться в жаркие летние каникулярные дни, когда пронизанный зноем воздух непрестанно гудел от насекомых. Я любил ходить на озеро. Говорил Мэтью, что это ледяные пещеры, хотя оно было лишь озером. Воздух над спокойной гладью воды был будто разреженным, особенно на восходе, когда тихо шелестел ветерок.

Помню, там все казалось обесцвеченным, как на старых фотографиях, небо скорее прозрачное, чем голубое, камни в туманном блеске, а наши велосипеды – двух оттенков тускло-оранжевого. В прошлом году мы целое лето, запыхавшись, преодолевали на них эти три мили подъема.

Под широко раскинувшимся горным небом мы могли воображать себя кем угодно: Люком и Бо Дюком[1], Старбаком или Аполло, одиноким ковбоем или индейцем Тонто, играть без тормозов и вдали от скептических взглядов взрослых изобретать новые мальчишеские забавы. Стрельба в цель, олений дозор, Гудини. Мы бродили повсюду – надо было только вовремя успеть домой, чтобы отмыться перед обедом. Но также имели собственную базу – тайное место, куда попадали, продираясь сквозь заросли горного лавра. Там, разбирая брошенные хижины сборщиков голубики, соорудили свой тайный форт. Хранили в нем припасы и жестянки для стрельбы из воздушки, которая видом напоминала винчестер и называлась «Ред райдер» в честь космического ковбоя из комиксов. Такую винтовку показали в кино «Рождественская история». О ней мечтал Ральфи – Малыш, ты выбьешь себе глаз, – только у моей нет компаса в прикладе, и по ней нельзя узнать, сколько времени.

«Ред райдер» был нашим оружием в оленьих дозорах, а кроме воздушки, мы брали охотничий нож с резной рукоятью и карманный раскладной. Однажды сделали копье из бамбука, который срезали во дворе Эффи Скотта, – красное растение клонилось под весом зеленых плодов. Нашли на старом цементном заводе резиновый жгут и большой гвоздь, притащили в горы и принялись соединять. Долго усовершенствовали, добиваясь равновесия, наполняли бамбук изнутри маленькими камешками и крепили к древку гвоздь так, чтобы он не оторвался при ударе о цель. Чтобы не сомневаться, что острие войдет внутрь. Потратили более часа, а закончилось все за секунды.

Когда мы решили, что копье готово, Мэтью взял его и велел мне бежать – пролаял единственное слово, будто я неизвестно чем разозлил его.

– Что?

– Беги! – повторил он, повысив голос.

При этом прикидывал вес копья, легко держа его на плече, и пробовал правильный жим, перебирая пальцами по древку, будто играл на флейте. Я не понимал, каковы намерения Мэтью, и стоял, не зная, как поступить. А он прищурился и выцеливал меня по древку – того самого копья, которое мы вместе с ним делали. Потребовалось две-три секунды, прежде чем все стало ясно.

И я побежал, не оглядываясь, пока не услышал пульсирующий звук, с которым суставчатое древко разрывало воздух, и оглянулся за мгновение до того, как острие вонзилось мне в икру. Оно вошло достаточно глубоко и, пока я замедлял бег, шагов семь-восемь, гремя, волочилось по каменистой почве.

А сейчас наступает самая трудная часть повествования: во взрослом возрасте в это сложно поверить, но я не сомневаюсь, что так оно и было. Я обернулся и, подобрав освободившееся из ноги копье, вернул обратно Мэтью. Словно поноску охотничий пес.

Приняв горделивый вид, приятель протянул мне руки ладонями вверх. Сомкнул кулаки на древке, согнул и раз встряхнул. Хорошее было копье. Летало, как нужно. Двадцать, тридцать ярдов.

Мэтью прислонил оружие к дереву, взял меня за плечи и длинно присвистнул, как это делают, прочитав, что некий мальчишка выиграл в лотерею целую кучу денег.

Оглянувшись, я увидел дырку в икре и кровь. Крови не так много, но достаточно, чтобы струйка стекла за задник кроссовки.

– Ерундовая рана, – прокомментировал Мэтью.

Я посмотрел на копье. Гвоздь на конце заржавел. У меня не сохранилось в памяти, знал ли я что-нибудь в ту пору о столбняке, однако понимал: о том, что случилось, надо, наверное, кому-нибудь рассказать. Хотя, догадываюсь, почему в детстве не слишком о себе откровенничал: стыдился и боялся, что накличу на себя неприятности. Вместо того чтобы сообщить о ране взрослым, я нацепил длинные штаны и, не снимая их неделю, опасался, что мне зададут вопрос почему. Но понятия не имел, с какой стати меня должны были спрашивать, для чего я хожу в длинных штанах.

– Подожди! – бросил Мэтью, снова потянувшись к копью, и дернул меня к себе, словно я снова был готов пуститься наутек. – Стой, тебе говорят! – Он ткнул в меня пальцем.

То беги. То замри. То не шевелись.

Рану стало печь.

Мэтью снял с себя футболку, и, я готов был поклясться, что сейчас он наклонится и натрет себя грязью или соком раздавленных ягод. Когда Мэтью взял копье, я зажмурился. Через несколько секунд услышал, как что-то рвется. Открыл глаза и сообразил, что при помощи нашего копья Мэтью проделывает в ткани отверстие. Затем он разорвал футболку на полосы. Заставил меня повернуться и, поплевав на ладонь, стер с моей ноги кровь. Я вздрогнул, когда его мокрые пальцы коснулись саднившей раны. Икра стала чистой, Мэтью дважды обмотал ногу полоской ткани от разорванной футболки и завязал на коже крепким узлом. Потом натянул на себя изуродованную футболку.

– Пошли искать оленя, Хитрюга, – предложил он.

Свангамская стрельба – под таким названием это событие стало известно – произошла ровно через год после того, как Мэтью угодил в меня копьем. Прошлый год мы почти все время проводили вместе, но в 1982 году многое изменилось.

За шесть недель до стрельбы был несчастный случай, слух о котором распространился в Росборне накануне Дня независимости Америки. Я расстроился, потому что родители мне сказали, чтобы я не приставал к Мэтью, дал ему возможность скорбеть со своими родными. И когда мы в следующий раз увиделись в среду 18 августа, казалось, что потеряли все лето.

В то утро до подъема на склон я явился на наше обычное место встречи и увидел с Мэтью девчонку, Ханну Дженсен, на велосипеде. Она была в темных джинсах и красной футболке, на груди которой красовалось изображение рожка с мороженым. Я подумал, что ее присутствие имеет какое-то отношение к скорби моего приятеля – возможно, ему требуется душевная женская поддержка или нечто подобное. Если честно, от меня в этом плане толку мало. Хотя Ханна, как и мы, училась в седьмом классе, но не с нами, и я не понимал, в чем смысл ее появления. Присутствие Ханны меня огорчило.

Я решил, что план был таков: показать Ханне обычные наши места и действовать как обычно. Впервые мы брали посторонних с собой, тем более девчонку. Какие уж тут олени – продемонстрируем ей наш секретный форт, постреляем по банкам, а затем Мэтью попытается закадрить ее. Мы были еще детьми, однако на извилистом пути к взрослой жизни Мэтью оторвался далеко вперед, обогнав любого в седьмом классе. Особенно меня.

Несколько недель после его появления в Росборне в классе только и говорили, что Мэтью рос не где-нибудь, а в Нью-Йорке. Но взрослым его сделало не только влияние большого города – он был на самом деле старше, – перед тем как переехать в провинцию, пропустил в школе год.

Появление Мэтью в шестом классе было подобно могучему всплеску – он был на полтора года старше меня. Как будто среди нас бросили огромный камень. Это был не просто уличный драчун из Нью-Йорка, но существо выше нас, сильнее и взрослее. Мэтью мог сойти за шестнадцатилетнего, даже за восемнадцатилетнего, и долгое время с ним боялись заговорить – эдакой махиной из иного мира. Однако начав с ним сближаться, я понял, что Мэтью старше меня не просто по годам, но и по зрелости обогнал не только меня, но и других в росборнской средней школе, и при этом обладает таким однобоко упертым бесстрашием, что мое первоначальное сравнение с брошенным в шестой класс огромным камнем было не таким уж неверным.

Хотя, конечно, легко утверждать это через двадцать шесть лет. В то время Мэтью мне казался старшим братом. Я любил его и боялся.

Мы никогда по-настоящему не обсуждали девчонок, но я подозреваю, что Мэтью уже имел опыт половой жизни. И испытал близость с женщиной не однажды. Если бы я его спросил, уверен, он бы мне рассказал. Однако я не спрашивал – сама тема меня смущала. Несколько месяцев я наблюдал за тем, как Мэтью посматривает на девчонок, и постепенно привык к этому. Но если честно, особо мне это не нравилось.

Меня не слишком удивило, что вскоре после того, как мы привели в наше секретное место Ханну, Мэтью отослал меня – сказал, что это новая игра – разведка. Стал внушать, что я, мол, шпион и должен рыскать по округе, вынюхивать, нет ли поблизости оленя или туриста. А вернувшись, доложить.

– И вот что, Хитрюга, ты особенно не спеши, – добавил Мэтью, когда я собрался уходить.

Я шатался по склону минут тридцать – сорок, добрался до тропы на Сансет-Ридж и не встретил ни туриста, ни оленя. Но чуть не наступил на огромного куроеда, бурей взвившегося на ярко освещенную скалу, и в этот момент решил, что довольно нагулялся, и повернул назад, гордый тем, что мне есть что рассказать. Вероятно, Мэтью объявит игру в охоту на змей, и мы вернемся к куроеду со всем нашим арсеналом. Я представил потрясенное лицо Ханны, когда я выдохну слово «змея» и скажу, что она толщиной в мою руку.

Почему мне тогда не пришло в голову, что так же, как с кошками, попавшаяся на пути черная змея – плохое предзнаменование? Что было бы, если бы я послушался предостережения и не вернулся сквозь заросли горного лавра в наше тайное место? Ясно одно: история имела бы иной конец. Нет, я не верил, что мое присутствие в качестве свидетеля повлияло на то, что сделал Мэтью. Но несомненно, изменило меня – до такой степени, что итог моего рассказа теперь мне представляется неизбежностью. До такой степени, что правильная концовка превратилась в ощущение моей цели.

Пробившись сквозь последние ветви, я оказался на сцене, где действующие лица уже заняли свои места. Помню, удивился, как много веревки намотал Мэтью. Это мне напомнило старое немое кино: связанная злодеем в плаще жертва лежит на рельсах и беззвучно разевает рот.

Мэтью выстрелил в первый раз, Ханна вскрикнула от боли. И все понеслось.

Нью-Йорк, 2008

Его жена была уже в постели.

Патрик поболтал в стакане остатки «Джим-Бима», лед почти не растаял с тех пор, как он от души налил себе виски. Свет выключен, телевизор включен, звук приглушен. Леттерман в своем большущем костюме, размахивая руками, будто плыл по сцене, а оттого, что разевая рот, не произносил ни звука, все казалось еще более фальшивым. Патрик выключил телевизор.

Теперь комната освещалась только белым отсветом города. Патрик понес напиток к высокому панорамному окну – к северу от него низко в небе смутно сияло отражение Таймс-сквер. А затем его взгляд переместился на восток: Эмпайр-стейт-билдинг освещался подобно фруктовому мороженому на палочке – верхушка раскрасилась оттенками вишни и лимона.

– Нисколько не стареет, – прошептал Патрик.

Он-то нет, а вот ты – да, Пэддибой.

Последний глоток для сна, своего рода кнопка перезагрузки после очередного безработного дня. В тридцать восемь лет тебя выкинули на улицу.

В кухне, где, несмотря на городские огни, было темно, Патрик приоткрыл дверцу холодильника, высыпал лед и, отправив стакан в посудомоечную машину, двинулся в ванную. Щетки и зубные нити. Полоскал рот нарочито долго, чтобы не осталось запаха виски, только свежесть мяты.

Когда он прокрался в спальню, жена уже спала. Патрик осторожно разделся в темноте, откинул одеяло и попытался улечься незаметно. Но когда матрас принимал последние фунты его плоти, случилось именно то, чего он старался избежать. И хотя не произошло ничего неожиданного, скрипнуло так громко, что Патрик подпрыгнул.

Жена вскрикнула.

Он поспешно повернулся и ударил ладонью по выключателю лампы, затем поспешил на помощь жене: она боролась с простыней, ее тело извивалось и выгибалось, истерика не отпустила.

– Тихо… – упрашивал Патрик. – Это я, Пэтч, никакой опасности.

Когда он коснулся ее плеч, она снова вскрикнула, пальцы царапали простыню. Патрик понимал: наступает критический момент – жена попытается вырваться. В прошлом это ей удалось всего раз. Крича, что какой-то мужчина приставил ствол к ее голове, она бросилась в кухню и, выхватив из стойки нож, принялась с ним бегать. А он, прижавшись к стене в спальне, звал ее: «Это Патрик, дорогая, Пэтч, милая», и держал у груди свернутую вдвое подушку. Через пять минут она проснулась. Что-то бормотала, ежилась, ходила. Спрашивала: «Где я», вернувшись в спальню с пустыми руками.

Нож Патрик нашел воткнутым в спинку кожаного кресла, из длинного пореза вылезла пушистая белая набивка. В тот день он пользовался этим ножом, чтобы срезать пласт мяса с половины бараньей ноги.

В ту ночь, когда жена испортила кресло, Патрик совершил ошибку – повел себя с ней слишком напористо. И теперь не хотел повторить ее. Надо было избавить жену от кошмара тихим уговором, чтобы не превратиться в персонажа ее сна.

Отбиваясь ногами от одеяла, она почти освободилась.

– Это Патрик, Пэтч, и никого больше.

Жена сбила на лоб ночную маску и моргнула на лампу.

– Что такое? – тихо спросила она, но все еще испуганно.

– Это я, дорогая, ничего не случилось.

– Что я наделала?

– Ничего. – Патрик погладил ее по руке. – Ровным счетом, ничего.

Жена вздрогнула, но не отпрянула. Лицо напряженное, здоровый глаз широко открыт и моргает.

– Ничего не случилось? Что я говорила?

– Ничего, – успокаивая и уговаривая, ответил он.

Жена нахмурилась и потянула ночную маску вниз.

– Где-то была ручка. Я потеряла ручку.

– Утром найдем. Сейчас нечего писать.

– Ручку от кроличьей клетки, глупый! – вздохнула она. – Снег так и валит.

– Тихо… – Он погладил ее по волосам. – Спи.

– Обещай, что не позволишь ему сделать мне больно. – Она устроилась под одеялом. – Даешь слово?

– Тихо…

Утром жена помнила только, что кричала, но не слова. Однако Патрик все равно не мог ей лгать. Как он мог дать жене слово, которое уже нарушил?

– Спи, Ханна, – повторил он и погладил ее по волосам.

Утром в четверг они об этом не говорят, только обсуждают дела друг друга и строят планы на выходные. Жена случившегося не помнила, а Патрик не хотел ей напоминать. Только не сегодня. Она забыла кое-что еще, и он ждал, когда она раскроется солнечному свету. Каждый новый день начинался для Ханны с постепенного пробуждения – сорока минут нетвердого сознания, пока медленно рассеивался окутывавший ее туман.

Это ее состояние Патрик называл грогги. Все равно что жить с пьяным моряком. Ханна спотыкалась, ругалась на подворачивающиеся ноги, проливала кофе, роняла вещи, которые закатывались под кровать или под диван.

А затем преображалась – расцветала навстречу дню.

Патрик придерживался того же образа жизни и домашнего расписания, как перед тем, как месяц назад его уволили с работы.

– Пропустишь, Пэтч?

– Извини, Ханна, я первый.

Как только он слышал, что плеск в душе стихал, начинал варить кофе. А когда приносил кружку, Ханна сидела, завернувшись в полотенце, на краешке кровати и расчесывала темные волосы. Впрочем, не совсем темные. Потому что блестящие. Волосы Ханны светились как коричневое стекло. Она улыбалась, когда Патрик ставил кружку, и во впадине между ее ключиц мерцали капельки воды. Жена нравилась ему такой – только что из-под душа, еще без косметики.

Ханна брала повязку на глаз, поднимала волосы, распускала их поверх резинки. Благодарила и поправляла повязку из черного блестящего атласа. На мгновение Патрику представлялась раковина мидии. Раковина, маскирующая отсутствие моллюска.

Потягивая кофе, жена смотрела на него здоровым глазом и бормотала:

– М-м-м…

Сверкающий голубой глаз, темные блестящие волосы. Они женаты ровно четыре года, но Ханна до сих пор удивляла Патрика – не только своей красотой, этим своим поразительным качеством, но главным образом своим присутствием, невероятным фактом, что она рядом с ним.

Патрик просунул руку в рукав спортивной куртки и коснулся мокрых плеч жены. Карточка торчала у него сзади за поясом.

– С годовщиной, Ханна! – Он протянул конверт.

На мгновение казалось, что она разочарована – скомкала на груди полотенце и впилась в него взглядом здорового глаза. Но затем Патрик понял, что это не разочарование в нем.

– Все нормально, – произнес он. – Дашь потом. И вообще необязательно.

Накануне Ханна работала на месте преступления в Чайнатауне, где совершилось тройное убийство: в обеденное время в маникюрном салоне были застрелены две посетительницы и бывшая жена стрелка. Во второй половине дня Ханна собирала информацию, пытаясь поговорить с детективом Маккласки, который обычно сливал ей «жареные» факты, и к пяти закончила материал для газеты. А вернувшись домой, расплакалась: одна из убитых была на третьем месяце беременности. Так неужели его можно заподозрить, что он обиделся из-за того, что она не нашла полчаса завернуть в магазин открыток и покопаться в разноцветном товаре?

Хотя это уже стало традицией – Ханна не впервые забывала о годовщине их свадьбы, трижды из четырех раз. Превратилось почти в причуду.

– Ничего нормального. – Она поджала губы.

– Не переживай. Открой.

Клапан был приклеен только в середине. Ханна подсунула палец и распечатала конверт, не разорвав. Она всегда сохраняла конверты. Достала открытку, прочитала текст и прижала к груди:

– Какой ты милый, Пэтч!

– Никому не говори.

– Это и так все знают.

Она притянула его к себе, и они поцеловались.

– У меня есть темная сторона, – проворчал Патрик.

ПЭТЧ

Уходя от Ханны, когда ее кровь уже стала буреть, я подумал, что впервые в жизни вижу труп.

Какие эмоции вызвала картина привязанной к дереву девочки? Плоти, крови, смерти?

А если возбуждала? Господи, неужели возбуждала?

Мы нырнули в чащу и к тому времени, когда выбрались на тропу к Расщепленной скале, у которой обычно прятали велосипеды, я, слишком потрясенный, чтобы не отставать от Мэтью, находился ярдах в двадцати позади. От того похода мне лишь запомнилось, что Мэтью шел вперед и вперед и тащил меня за собой.

У велосипедов он дожидался меня, опираясь ногой о камень, и своим видом напоминал отца семейства, отлучившегося на церковном пикнике покурить. Когда я приблизился, Мэтью стянул с плеча чехол.

Поднимаясь в горы, каждый раз мы брали с собой два чехла. Нашли их предыдущим летом, копаясь в хламе в гараже отца, – рыбацкие чехлы для двухколенной бамбуковой удочки из окрашенного в камуфляжные цвета брезента. Надевая их через плечо, мы ощущали себя солдатами в дозоре.

Мысль пришла в голову Мэтью: он заявил, что один из чехлов идеально подойдет, чтобы прятать мою воздушку «Ред райдер», хотя, если присмотреться, ружье было на дюйм длиннее. Он понимал, что это выглядит подозрительно, и, на случай если нас остановят, разработал план.

Накопив денег, мы отправились в Нью-Палц и, открутив педалями тринадцать миль, оказались в магазине предметов искусства и сопутствующих товаров. Я понял смысл плана, как только Мэтью продемонстрировал мне прозрачный пластмассовый тубус для рисунков. Мы купили такой и хорошей бумаги, чтобы свернуть внутри. И еще коробку карандашей. Договорились так: если нас остановят в горах, мы скажем, что любим рисовать пейзажи. Я открою чехол, покажу тубус с бумагой, может, даже вытащу карандаши.

Идея была превосходной и однажды выручила нас. В тот раз нас остановил в горах работавший в Организации охраны природы сотрудник. Иногда он приходил в школу рассказывать о камнях и деревьях – о вещах, которые нас интересовали. В тот день мужчина погнался за нами, окликнул, указал на чехлы.

– Ребята, вы в курсе, что рыбалка на озере запрещена?

Я снял камуфляжный чехол с плеча и уже тянул открывавший его шнурок. Когда мужчина приблизился, приспустил брезент, обнажая прозрачный тубус с бумагой для рисования.

– В курсе. Но мы не занимаемся рыбалкой.

И тут в разговор вступил Мэтью:

– Хитрюга любит рисовать на озере, сэр. У него очень хорошо получается вода. Кажется, будто движется.

Я вытащил карандаши и, стараясь привлечь все внимание к себе с тем, чтобы дюйм черного ствола не попался на глаза защитнику природы, с шумом перебирал их в руке. Он клюнул, даже улыбнулся, словно наш ответ неожиданно обрадовал его, потер седеющую бороду, спросил:

– Дома, наверное, как мои племянники, целыми днями режетесь в «Атари»?[2]

– Нет, сэр, – ответил я. – Предпочитаю рисовать.

– Воду?

– Да.

– А Джекобскилский водопад не пробовал?

– Постоянно.

– Что ж, вреда от вас нет. Только зарубите, парни, на носу, – он повернулся к Мэтью, – никакой рыбалки на озере.

После того случая мы еще не раз встречали защитника природы. Мэтью даже заставил меня нарисовать Джекобскилский водопад, и мы постоянно носили картинку с собой. Даже показали ему, и он сделал вид, будто ему понравилось. А когда защитник природы в очередной раз пришел к нам в школу, он говорил так, словно обращался только ко мне и Мэтью, будто лишь нас интересовал предмет его беседы. Мне на это было глубоко наплевать, однако я понимал, что этого человека лучше держать в союзниках, а не бегать от него по горам. Признаюсь честно, во время наших игр мы нарушали не одно природоохранное правило.

Мэтью вытащил из камуфляжного чехла ружье, бросил мне, и я поймал его.

– Теперь на нем отпечатки и твоих пальцев, Хитрюга.

Я посмотрел на свои руки: одна на прикладе, другая на стволе. Разумеется, на ружье есть отпечатки моих пальцев – оно же мое. Но оттого, что они появились после преступления, мне стало не по себе – словно они были свежее тех, что оставил Мэтью.

– Теперь нам нужен план, – заявил он.

Господи, нам всегда требовался какой-то план! Нам нужен план – это у Мэтью нечто вроде мантры. Мы не могли просто так кататься на велосипедах, обязательно требовалась цель поездки: определенное место, тропа или озеро.

Плюс к тому именно Мэтью всегда предлагал эти чертовы планы. Я же играл роль индейца Тонто при Одиноком рейнджере.

– Надо кому-нибудь рассказывать о том, что случилось? – спросил я, не глядя на него.

– Ты совсем дурак? Нас засадят в тюрьму пожизненно.

– Скажем, играли, а это получилось случайно.

Мэтью с отсутствующим видом поводил языком от щеки к щеке.

– Правильно. Так и поступим. Только сначала избавимся от ружья. Здешнее озеро слишком очевидное место – его выловят. В лесу тоже негде. Придется ехать в Моннахе – бросим в воду или где-нибудь зароем.

Моннаха – еще одно горное озеро в Свангамах, а также название окружающего его государственного парка в семи милях от нас. Мы иногда ездили туда, хотя оно не очень отличается от нашего, как и пейзаж от нашей горной цепи. Но бывало настроение, когда хотелось размяться, прокатившись по новой дороге, и мы изо всех сил давили на педали.

Почувствовав, как подкашиваются ноги, я уронил воздушку рядом с велосипедами и сел на камень. Запрокинул голову, чтобы втянуть воздух, чуть не ослеп от солнца, а когда прищурился, над головой проплыло темное пятно. Я сразу понял, что это было, хотя не мог хорошо рассмотреть. И в это мгновение ясно осознал, как нужно поступить.

– Пошли, Хитрюга! – Мэтью потянул меня за руки.

И тогда я снова увидел это пятно: ниже над дорогой. Гриф-индейка, крылья широко распростерты, тело приплюснуто, словно птица скользила по зеркальному стеклу. В то время я считал этих птиц летающими вампирами, воображал, будто их костлявые тела в плюмаже перьев бороздили воздух в поисках вкуса крови.

Моргнув на солнечный луч, я представил, как стервятник пикирует на труп Ханны, красная морщинистая голова поворачивается на тонкой шее, и бледный клюв раздвигает волосы, как это недавно делал веткой Мэтью.

Выбитый глаз Ханны был путем наименьшего сопротивления, и я так и видел, как гриф вытягивает наружу, точно порванные резинки, жгуты плоти, глотает ошметки мозга, и загнутый клюв глубже и глубже проникает в череп.

Проклятие! Мне было всего двенадцать лет, факт, который что-нибудь да значил. Я уже совершал ошибки. Думаете, не сожалел об этом с тех пор? Ждал целую жизнь случая, чтобы исправить промахи. Но в тот момент, думая о Ханне и грифе, я стал наконец действовать. Разве не это важнее всего?

– Мы должны освободить ее, унести оттуда и кому-нибудь сообщить о том, что случилось.

Мускулы Мэтью напряглись, но на сей раз моя реакция была быстрее: повернувшись боком и подставив плечо, я атаковал его всем своим весом и врезал прямо под дых. Мэтью отлетел назад, и, когда ударился о дорогу, воздух толчками выходил из его груди. Я бросился бежать.

Нью-Йорк, 2008

Поцеловав мужа на прощание, Ханна уже выходила из квартиры, но вдруг повернулась, словно что-то забыв.

– Ты собираешься сегодня покупать продукты?

Он собирался.

– Тогда не забудь про капусту, мой листик. – Чмокнув его снова, она закрыла за собой дверь.

Патрик размышлял, насколько Ханна каждый раз неожиданна, играя со словами, будто те – пластмассовые кирпичики.

Купи сахару, мой сладкий.

А к обеду возьми телятины, теленочек.

Только не позарься на дешевую, дорогой.

И еще рису, крупиночка.

Патрик пошел в кухню сварить кофе и подумать, как провести долгие часы дома до возвращения Ханны. На сегодня хотя бы одно приятное занятие – подготовить их праздничную трапезу. Это будет мясо – огромное жаркое на двоих, на ребрышках с жареным в масле картофелем. Патрик не собирался портить впечатление блюдом с овощами. Никакого салата, шпината, брокколи.

Стейк и брокколи? Это в самом деле когда-то сказала Ханна или он бредит?

Но вечером она пожелает чего-нибудь зеленого. Зелень означает здоровье. Ханна хочет, чтобы они оба жили вечно либо по крайней мере до тех пор, пока не начнут разваливаться по частям.

Не радужная перспектива, подумал Патрик, нюхая мясо, – возраст подходящий, самое оно. Он понюхал снова: аромат зеленого пастбища с намеком на сладость только что испеченной меренги.

Никаких салатов, шпинатов, брокколи. Перед горячим он подаст закуску из зелени, это будет настоящим изумрудным буйством здоровья. Патрик принялся составлять список. Цуккини и огородный сахарный горох. Спаржа и яблоки «Бабушка Смит», молодые стручки гороха. Он взболтает к салату лимонную приправу. Может, понадобится купить кервель. Пусть каждая ложка салата обладает зеленой жизненной силой.

Аппетитный кусок мяса: достаточно зрелого, чтобы приобрести темно-красный цвет старых книжных томов, обрамленный широкой кромкой белого жира.

Патрик представил, как, сидя за кухонным столом и оценив его стряпню, Ханна подозрительно поглядит на него. Тогда он ей скажет игривым, почти вызывающим тоном: А жир ты, если хочешь, можешь отрезать.

В жире весь смак, ответит она, повторяя его излюбленную фразу. А затем где-то в глубине сознания он услышал ее вздох – любящий вздох.

Патрик посолил мясо, взял банку с копченым свиным жиром, тонким слоем нанес на мясо и, положив его в вакуумную упаковку, включил аппарат. Он стал вытягивать из пакета воздух, пока пластик не облепил продукт. Аппарат шипел, нагнетая жар и герметично запечатывая мясо.

Решив, что пока с подготовкой покончено, Патрик положил пакет в холодильник. Позднее он опустит его в водяную ванну при температуре 134 градуса по Фаренгейту. Для данного процесса есть свои приспособления – по-французски су-вид, то есть водяные печи с термостатом для приготовления пищи под вакуумом – однако год назад Патрик решил, что смастерит свою. Даже замахнулся на погружной циркулятор. Электроника не представляла сложности, вопрос был в том, как паять.

Если бы они жили в деревне, он бы устроил себе мастерскую, но Ханна никогда не согласится уехать из города. Поэтому Патрик купил термореле и подвешивал продукты в рисоварке.

Он представил, как Ханна притворится, будто умирает от радости. Погружной циркулятор? Или термореле? Пэтч, благодаря тебе наш праздничный ужин будет чертовски сексуальным.

Она любила подшучивать над его понятными лишь посвященным кулинарными методами. Весьма саркастически, но не без любви.

Это называется приготовление пищи под вакуумом. По французски – су-вид. Что может быть сексуальнее французского языка?

Ты прав. В Париже было романтично. Парк Тюильри, Поль Гоген, Музей д’Орсе. Подожди, Пэтч, ты сказал су-вид? Рассказывая брату, что это такое, ты упомянул Долину смерти.

Так и было. Объясняя свой кулинарный метод Шону и его жене Бет, Патрик решил, что старшему брату подойдет нечто более мужественное, чем рассказ о нежной водяной ванне.

Принцип такой, Шон. Самую высокую температуру на Земле зафиксировали в 1913 году в Долине смерти, штат Невада. Сто тридцать четыре градуса по Фаренгейту. Идеальная температура для средней прожарки мяса с кровью, то есть такой, как ты любишь. Можно в самый жаркий день в Долине смерти набрать в кастрюлю воды, подождать, пока температура не сравняется с температурой окружающей среды, опустить в нее запакованное в пластик мясо и не бояться, что температура поднимется выше 134 градусов. Пережарить продукт невозможно. Оставляешь на час или два, затем быстро подрумяниваешь на сковороде и получаешь идеальное жаркое. Вот тебе и сто тридцать четыре.

– Турнедо[3] а-ля Долина смерти? М-м-м… Беру. Только прибавь к этому, Пэтч, гарнир из картофеля по-сахарски.

– Картофель имеет иную молекулярную структуру, Шон. Для него потребуется примерно сто восемьдесят три градуса. Не исключено, что подойдет жаркая весна.

– Около ста восьмидесяти трех градусов? Обалдеть! А как насчет шпината по-калахарски, братан?

Через неделю Патрик пригласил Шона с Бет к себе на обед и даже напечатал шутливое меню, в котором значились турнедо а-ля Долина смерти, но картошку испек при температуре 460 градусов и назвал картофелем по-венециански. Шон только что не вылизал тарелку и сказал, что это было лучшее мясо, какое он когда-либо пробовал.

Воспоминание об этом эпизоде навело Патрика на мысль. Он нашел компьютер, принес в кухню и налил себе еще кофе.

Напечатал в документе «Кулинарные рецепты для блога» Мясной рулет су-вид. Провел ладонями по лицу. Тебе тридцать восемь лет. Тридцать восемь, а ты все пишешь в блог! Не пора ли повзрослеть?

Это временно, Пэтч. Пока не найдешь другую работу.

Кликнул открытие странички в Интернете. Она носила название «Загон красного лося». Его блог обладал своей концепцией.

Ну-ка, поделись своими гениальными соображениями, Пэддибой!

Патрик писал посты для «Загона красного лося» с рекомендациями по совершенствованию одного, затем другого блюда, и в итоге получалось ресторанное меню. Его кухня служила тестовой площадкой для несуществующего ресторана – такого, какой он мечтал когда-нибудь открыть. «Загон красного лося» был бы не городским заведением – находился бы среди яблоневых садов. Однако у Патрика не хватало подготовки: он понимал толк в кулинарии, но не в ресторанном бизнесе. Вот и писал вымышленные меню в вымышленном блоге. Изобретал фантастические рецепты и готовил блюда для Ханны. Выкладывал, ел, превращал в посты.

В своем блоге.

Блог! Господи, какое безобразное слово. Звучит так, словно означает некое низменное отправление организма.

Патрик посмотрел на часы в плите. Встреча с доктором Розенстоком назначена не раньше трех – до нее еще пять часов. Со времени происшествия несколько недель назад он с ним виделся, однако не проникся уверенностью, что тот во всем разобрался.

Ты забыл, как дышать, Пэтч. А если поискать кого-нибудь, с кем ты мог бы посоветоваться?

Примерно месяц назад они с Ханной ехали на заднем сиденье такси к друзьям на домашний праздник. У водителя работало радио, и диктор рассказывал, что Америку подстерегает опасность самого серьезного со времен Великой депрессии финансового кризиса. Потеряв работу, Патрик послал свое резюме только в три места, решив, что основательно займется данным вопросом на следующей неделе. Ни из одного из этих мест ему не позвонили и не пригласили на собеседование. Даже на предварительную встречу.

…индекс Доу-Джонса менее чем за два месяца упал на тысячу с лишним пунктов, и эксперты предупреждают, что это лишь начало…

Патрик помнил, как сидел на заднем сиденье, поперхнулся и никак не мог проглотить. Не получалось. Пытался втянуть воздух. Не выходило.

Чувствуя себя ужасно глупо, он старался продохнуть, а Ханна просматривала сообщения в телефоне, не сознавая, что ее муж не помнит, как избавиться от помехи в гортани, а мир в это время вращался слишком быстро за окнами такси. Дыхание – одна из основных функций человеческого организма. Разве может человек забыть, как дышать?

Поэтому через неделю Патрик начал посещать по четвергам в три часа доктора Розенстока. Сначала они говорили о его работе – о том, как Патрика уволили, затем, как это на него повлияло и что он теперь чувствует.

– Тяжесть в груди.

– Ощущение именно в этом месте, Патрик?

– Да.

– Оно окрашено в какой-нибудь цвет?

– Нет.

– Имеет форму?

Патрик постеснялся ответить: какая, к черту форма?

А теперь начал опасаться, что он единственный на свете человек, чьи монохромные ощущения не имеют формы.

Спустя несколько недель темой их бесед стало его детство. Патрик говорил о своем прошлом свободно, но только до конца двенадцатого года жизни – до 18 августа, даты за шесть дней до своего тринадцатого дня рождения. Тогда перехватывало дыхание, он не мог проглотить.

– Может, будет лучше, если вы все напишете?

– Не знаю.

– Мне не обязательно показывать, если не хотите.

Патрик открыл компьютер. Страница пустая, есть только заголовок: «1982». Каждая попытка написать о том времени заканчивалась провалом – в ход шла кнопка удаления текста, и все исчезало. Он смотрел на экран, стараясь вспомнить свое бесцветное и бесформенное ощущение. Не получалось. Тогда решил описать горы, смолистые сосны, кусты голубики, водную гладь озера.

Начни с того, Пэддибой, что действительно имеет значение.

Патрик сердито отвернулся от ноутбука. Представлялось единственное: как почти лысая голова доктора Розенстока отражала свет настольной лампы.

Он не знал, насколько откровенно нужно писать и сколько лучше оставить в этой комнате с разросшимся фикусом и видом на Центральный парк из окна. Обязан ли доктор Розенсток куда-то сообщать все, о чем узнает?

Нет, Патрик не замышлял кого-нибудь убить, этого утверждать нельзя. Наверное, подобные мысли всем приходили в голову. Во всяком случае, до известной степени. Разве не так?

Но вот вопрос: какова вероятность? Ведь если думать о чем-либо достаточно часто, не становится ли свершение размышлений неизбежностью?

Вернувшись взглядом к экрану компьютера, Патрик набрал прямую линию. И вновь представил жену, сидящей напротив него за кухонным столом. Ханна одобрительно кивала. Я всегда говорила: нельзя хоронить прошлое.

Патрик перевел взгляд на экран.

Выстрелы звучали словно шлепки по воде: чпок, чпок, чпок – и каждый раз она вскрикивала, когда он в нее попадал.

Строка его потрясла. Да, жена, разумеется, права.

Покосившись на часы, Патрик увидел, что почти двенадцать – до назначенного приема у доктора Розенстока осталось убить три часа. Он твердил себе: только не так, однако сознавал, что не послушается. Плечами ощущал, будто его тянут и не отпускают. Пустые часы жизни стал занимать Дон Тревино. Этот Тревино быстро превратился в очередную манию.

Патрик закрыл ноутбук и пошел искать ботинки.

Тротуар за дверью был посыпан солью, искусственные маленькие шарики казались катышками полистирола, но обещанный снег еще не навалился на город. Патрик направлялся на восток, петляя, чтобы не стоять на перекрестках, и лишь дважды задержался на переходах. Ему нравилось, когда светофоры любезно открывали ему дорогу. Подобные мелочи недавно могли расцветить или испортить ему день.

Мимо, элементами головоломки, скользили машины, составляя на фоне Манхэттена фигуры, которые мгновенно распадались.

По пути Патрик думал о воздвигнутом в воображении образцовом заброшенном амбаре. О его восстановлении, о том, как он в рабочем комбинезоне то там, то тут приходит на подмогу, как к вечеру с удовольствием чувствует, как гудят натруженные руки и ноги. И вот, на висевшей у дороги вывеске появляются слова: «Загон красного лося», а ниже – силуэт животного. Тот же символ на меню, картах, салфетках из коричневой бумаги. Все готово, здание только что покрашено: стены красные с морозно-сахарным налетом, крыша белая. «Загон красного лося» отстоит от города на шестьдесят – семьдесят миль к северу – достаточное расстояние, чтобы считать уместными деревенские блюда, но не настолько большое, чтобы люди не приезжали семьями в выходные. Деревенские блюда, приготовленные с применением современных технологий. Совершенный отдых.

Со временем землю вокруг «Загона» можно превратить в огород, там будут зреть золотистые цукини, алые помидоры, сладкий зеленый горошек…

Довольно, – прервал его внутренний голос. – Все это игрушки. Тебе тридцать восемь лет, Пэддибой. Тебе нужна хорошая работа, а не идиотский блог.

Стало холодно, и Патрик почувствовал, как у него горят уши. Приближаясь к цели своего путешествия, он натянул на голову и надвинул на самые брови синюю шерстяную шапку.

Сорок седьмая улица, напротив здание, где он работал и откуда его уволили.

Вперед, Пэтч.

Он сверился с часами: почти половина первого, он может его не застать. Дон Тревино не сидит на месте по расписанию. Чтобы побороть дрожь, Патрик потопал ногами и глубоко засунул руки в карманы. Через полчаса ожидания он увидел Тревино сквозь стекло: тот выходил из лифта один – оживленный, в сером кашемировом пальто и меховой, на русский манер, шапке. Нос покраснел еще до того, как он оказался на холоде. Он толкнул калитку барьера и весело кивнул охраннику.

Патрик достал ламинированную туристическую карту, полуприкрыл ею лицо, но не сводил глаз с преследуемого. Тревино повернул направо, Патрик двинулся за ним следом по противоположной стороне Сорок шестой, отстав на пятьдесят ярдов. Голова Тревино возникала за желтым потоком таксомоторных крыш.

Он наткнулся на Тревино через неделю после того, как тот выгнал его с работы. В плечах зазудело, даже в носу зачесалось от сознания момента. Ударь его! Ударь! Сделай ему больно!

– Привет, Патрик, – произнес Тревино, нисколько не смутившись, будто приветствовал соседа.

Патрик не ответил, а свою вражду к обидчику выразил только тем, что усмехнулся и с отвращением посмотрел на него.

В течение нескольких недель он неоднократно воспроизводил в уме эту сцену, рисуя детали улицы и встраивая их в свои фантазии.

Медные столбики навеса жилого дома. Патрик мог бы взять Тревино под подбородок и швырнуть на металл, а затем ударом под дых заставить закашляться и задохнуться.

Окно ирландского бара. Хорошо бы взять Тревино за шкирку и проломить его обряженной в меховую шапку башкой стекло, чтобы вдребезги разлетелась, одобрительно хрустнув, неоновая вывеска.

Голубой почтовый ящик. Патрик представлял, как расшибает лицо Тревино о заклепки на боковой стенке. А порой воображал, что ящик открыт, голова и плечи Тревино внутри, он дергает ногами, изображая последние конвульсии раздавленного жука.

В каждой линии сложного сценария возникали свои вариации – иногда комические, гротескные, и погруженный в эти мысли, Патрик забывал о своем реальном бездействии в тот день несколько недель назад, когда, усмехнувшись, метнул на Тревино раздраженный взгляд, совершив тем самым одну из жизненно важных пассивно-агрессивных побед.

Может, сегодня наступил тот самый день?

Тревино повернул направо, Патрик перебежал улицу, по колено утопая в тумане выхлопа такси, и завернул за угол. Глаза не выпускали шапку преследуемого поверх суматохи на Пятой авеню. Тот снова повернул направо, открыл дверь и исчез.

Ту самую дверь, что трижды на прошлой неделе. И дважды на предыдущей. Через пять минут он появится оттуда с пакетом в затянутой кожаной перчаткой руке. В пакете сандвичи, суп, напитки.

Патрик подождет его немного на Пятой авеню, а когда он выйдет, на всякий случай последует за ним к его офису.

На какой всякий случай, Пэддибой?

Вот и небо нахмурилось, и посыпал снег.

ПЭТЧ

Мне не требовалось оборачиваться, я и без того знал, что Мэтью находится у меня за спиной. Даже в зной я ощущал жар его ярости, гармонично вписывающейся в окружающий мир вместе с электрическим гудением жуков.

Предыдущим летом мы устраивали бег наперегонки, и в большинстве случаев я умудрялся его обставлять. Я обладал естественным шагом и, поскольку был ниже Мэтью, легче преодолевал неровности почвы. Но с тех пор он не вырос ни на фут.

В его первый день в нашей школе, когда мы переодевались в раздевалке, готовясь к уроку физкультуры, ребята украдкой бросали взгляды на небольшой островок волос у него между ног, которого ни у кого из нас не было. Теперь волосы стали гуще и росли у Мэтью не только между ног, но и ниже колен. Над верхней губой даже пробивались усы. Все тело Мэтью полнилось силой Самсона.

А это означало, что я вовсе не был уверен, что бегал быстрее его. Мчался по удушающей жаре и, надеясь, что сохранил преимущество, отталкивался от земли безволосыми ногами.

Дорога в наше тайное убежище выводила на тропу по Свангамскому хребту. Справа склон круто спускался в долину, с другой стороны которой возвышался Сансет-Ридж. Но эта крутизна не шла ни в какое сравнение с бездной слева от меня: каменная стена отвесно тянулась в долину Хадсон. До земли было не менее тысячи футов, тропу отделяла от нее лишь легкая дымка.

Коварная, даже если просто идти по ней, для бегуна тропа представляла большую опасность. Верхний слой почвы тонкий, под ногами переплетение корней, по всему подъему наполовину утопленные в землю камни. Но я бежал, не щадя сил и, несмотря на опасность и страх перед Мэтью, проникся бодростью: легкие искрились жизнью, тело слушалось на пике возможностей. Так продолжалось первую четверть мили, но вдруг мне в голову пришла страшная мысль.

Может, я должен сначала поторопиться к Ханне? Даже если я выиграю эту гонку, что дальше? Мэтью не предложит джентльменское рукопожатие. Мол, отлично, Хитрюга, победа в кроссе за тобой. И раз выиграл, будем играть по твоим правилам.

Мысли мелькали в голове и мешали точности движений. Бег потерял сосредоточенность. Неуверенность вспенивалась, словно сода в бутылочных ракетах. Не догоняет ли меня Мэтью?

Помню, как мысленно твердил себе: только не оборачивайся. Но это как с тем советом не думать о белом коте. Сразу начинаешь думать о нем.

Только стоило покоситься назад, этого хватило, чтобы шлепнуться с силой захлопнувшейся мышеловки. Не знаю, во что я угодил головой: в дерево, в корень или в скалу. По-моему, в момент удара череп окаменел.

Когда я очнулся, перед глазами все плыло. Мелькнули верхушки деревьев, небо – Мэтью тащил меня от тропы.

Там, где я споткнулся, тропу от кромки Свангамского хребта отделяло футов тридцать, но я упал у одного из уступов, откуда открывался живописный вид.

Все болело. Я застонал, Мэтью отпустил меня, и боль резанула по разбитым о камни рукам и голове. Ломило в затылке – череп протестующее вопил на верхних тонах.

Мэтью навалился на меня, впился в запястья, распластал по земле, как делал в играх, когда хотел, чтобы я запросил пощады, и требовал, чтобы я наелся земли, грязи или проглотил живую лягушку. Оглянулся. Мне казалось, будто я могу читать мысли Мэтью, кружившие за его глазами, будто картинки в окошках игрового автомата.

– Ты всегда только и делал, что наблюдал, Хитрюга, – сказал он не зло, а устало. – Стоял в стороне и глядел. Думаешь, если не принял участие в деле, то все в порядке? Сорвался с крючка?

Я не ответил – смотрел на Мэтью, стараясь выбросить из головы боль.

– Теперь ты заявляешь, что намерен что-нибудь предпринять, однако поезд уже ушел. Поздно. Можно спалить меня, спалить себя, Ханна от этого не оживет. – Теперь в его голосе было больше не усталости, а горького изумления. – Поздно, Хитрюга. А ведь в критический момент ты даже не заикнулся.

Мэтью грозно взглянул на меня, словно предлагая поспорить, но я промолчал. Почему, не знаю – что-то останавливало, побуждало притвориться непонимающим, следовать главной тактике моей жизни.

Мэтью уперся взглядом в мои руки. Быстро положил запястье на запястье, чтобы обе держать одной хваткой. У меня тонкие запястья, но, несмотря на это и слабость, я мог бы попытаться вывернуться, однако слишком страдал от боли.

Мэтью начал подниматься, понуждая к тому же и меня.

Когда мы оказались на ногах, принялся толкать назад. Я не оборачивался и не сопротивлялся. Изо всех сил старался сдержаться и не кричать от боли. Так мы и двигались, как нескладная парочка, ковыляющая на танцевальной площадке.

А когда замерли, мне показалось, будто я почувствовал поднимающийся из глубины долины поток воздуха. Был бы я орлом, мог бы воспарить со скалы. Приступ боли был настолько силен, что я приказал телу покориться ему. Подобно тому, как в старых кинофильмах дамы падали в объятия возлюбленных.

Он – Тарзан. Я – Джейн.

Веки опустились, когда Мэтью освободил мои запястья, а затем плечо.

– Открой глаза, Хитрюга, – потребовал он.

Но я не мог. Возникло ощущение, будто я стою на высоко натянутой проволоке, и самое легкое движение грозит потерей равновесия.

– Открой глаза, я тебе сказал!

Я снова не послушался и вспомнил, как мы с ним вместе нашли полосатого гремучника и Мэтью выстрелил в него. Гремучник извивался, как хлыст, и мы, вопя в две глотки, бросились спасаться, а когда остановились, так сильно хохотали, что опасность умереть от смеха была реальнее, чем от укуса змеи.

– Хитрюга, клянусь… Немедленно открой глаза.

Я представлял, как мы с Мэтью купались в озере, искали оленей и стреляли по банкам. Неплохо забавлялись в Свангамах.

Теперь мне казалось, что моя грудь – яблочко мишени.

Рядом будто что-то двигалось. Но наверное, меня коснулся ветер. Долго царила тишина, а затем, словно издалека послышался голос Мэтью:

– Хорошо, хорошо, Хитрюга.

Я открыл глаза. Он стоял в десяти шагах, сгорбившись, с гримасой поражения на лице. Горько улыбнулся.

– Кстати, Хитрюга, башку ты разбил основательно. – Мэтью достал из заднего кармана красную бандану и повесил на камень. – Ты же понимаешь, здесь тебя искать никому не придет в голову. Прости, Хитрюга, дело вовсе не в тебе.

Мэтью повернулся, печально махнул рукой и нырнул под деревья, обратно к велосипедам.

Знойный смолистый сосновый воздух только усиливал мою дурноту. Я отошел от обрыва, хотелось сесть и уснуть, но опять вспыхнула боль в голове. Я осторожно потрогал затылок, пропуская сквозь пальцы мокрые волосы. Благодаря моей гриве про меня говорили, что я похож на Бобби Юинга из телесериала «Даллас». И она сослужила мне службу: голова была будто обмотана марлей. Рана находилась на макушке, и вокруг нее все склеилось. Пальцы ощупывали ниже, ниже, еще ниже.

Вскоре я услышал хлюпающий звук, будто наступили в грязь сапогом, и дернул головой, решив, что ткнул пальцем в мозг. Взглянул на руку так, словно кровь на ней вовсе не моя кровь. Вытер руку о камень, взял бандану Мэтью и прижал к затылку.

Надо было идти к Ханне, но от одуряющей жары кружилась голова, и я стал размышлять, сколько в такую погоду потребуется времени, чтобы началось разложение трупа? Когда появится запах? Я не мог избавиться от мысли, что Ханна висит, привязанная к дереву. Добыча для стервятников, и ее кровь капает с их белых крючковатых клювов.

Нью-Йорк, 2008

Обжаренные на сковороде цукини с едва заметными темными полосками лежали в миске, посыпанные перцем и базиликом, и пропитывались оливковым маслом с вишневым уксусом. Мясо медленно «подходило» в воде, обваренный кипятком и вывалянный в рисовой крошке картофель подсыхал в холодильнике.

Рисовая крошка – не делись ни с кем своим секретом, Пэтч.

От нее корочка получается аппетитнее.

Патрик сидел за кухонным столом и, чтобы не терять время, читал комментарии в своем блоге. За салат он примется, как только Ханна позвонит и сообщит, что выезжает домой. Тогда он начистит горку бледных стебельков спаржи, приготовит сахарную пудру и подкислит яблоки.

Швейцар Хорхе посвящен в его план и поможет все устроить наилучшим образом. Ханна войдет в дверь, он три раза коротко позвонит в квартиру – это их условный сигнал, – а сам постарается задержать ее: похвалит волосы, пожалуется на погоду, на снег, посочувствует бедным туфелькам.

– Только скажите, джентльмен, сколько времени мне ее задерживать?

– Минуты вполне достаточно.

– Никаких проблем, джентльмен.

– Спасибо, Хорхе.

Дальше действие. Темно-зеленое и светло-зеленое в лимонном убранстве: Патрик выложит на тарелке венок из переплетенной цепочки горошин, а сверху рассыплет все остальное на первый взгляд в произвольном порядке. Составляя композицию салата, Патрик чувствовал себя наносящим краски на холст Джексоном Поллоком.

Никаких иллюзий пышности.

Приготовив салат, он пожарит картофель в утином жире и начнет нагревать чугунный брусок, на котором подрумянит мясо. Полчаса подогрева, и металл примет вид угля с намеком на золу в мерцающем чугуне.

К тому времени, когда салат будет на столе, Хорхе отпустит Ханну, дальше – тридцать секунд подъема в лифте в их пентхаус.

Патрик снимет передник и принесет шампанское. Жена войдет в дверь, а он будет стоять у стола в свадебном костюме, в том же галстуке, что четыре года назад, с тем же шелковым платком в нагрудном кармане и с обмотанной вокруг бутылки «Поля Роже» белой салфеткой.

Негромкий хлопок. С годовщиной, Ханна!

Она зааплодирует и поцелует его.

Все надо выполнить четко, строго по времени. Ради нее.

А затем Патрик подумал, не нужно ли добавить в салат чего-нибудь хрустящего. Например, фисташки. В кладовой стоял пакет ярко-зеленых с обрывками серовато-ореховой шелухи орешков.

Поднимаясь из-за своего стола в Хибаре, Ханна пробует войти в образ домашней Ханны, праздничной Ханны, вычеркнувшей на сегодня улицы этого города.

В лифтах нью-йоркские полицейские, в коридорах нью-йоркские полицейские, в форме, в костюмах, безобразнейший, хуже не представить, четырнадцатиэтажный каменный куб цвета глины, вознесенные вверх приплюснутые этажи, отчего кажется, что здание присело на корточки. Изящество сортира и пропорции шахматной доски, адрес: Полис-Плаза, один, вид такой, будто гигант-кубист вылил на улицу терракотовое дерьмо (Инспектору Маккласки понравилось сравнение, Ханна слышала, как он, присвоив его, выдавал за свое, опуская только гиганта-кубиста и терракотовую субстанцию), самое главное здание в городе, по крайней мере для тех, кто ценит спокойный сон и сознание, что его не убьют в постели. Штаб нью-йоркского полицейского управления, главная полицейская команда, криминалистический центр в режиме реального времени, полицейский комиссариат, место, которое Ханна (наряду с другими непристойными названиями) величала своим офисом на втором этаже или для знающих – Хибарой, потому его так называли все репортеры, работающие по адресу Полис-Плаза, один и, кроме них, журналисты других изданий, конкуренты-побратимы, обитающие в том же маленьком пространстве – тонкая прослойка горчицы в говяжьем сандвиче нью-йоркского полицейского управления.

Полицейское управление в лифтах, полицейское управление в коридорах, в форме, в костюмах, в суете, Хибара, Полис-Плаза, один… Ханна это любила, этим жила и дышала.

И оставляла каждый вечер с горечью и радостью. Новостной день с малой кровью – хорошо для города, но кровавая ночь – восторг для таблоидов.

Что же сегодня? Лишь намек на розоватый отсвет, может, и славно для ее парадного настроения. Парадного? Это правильное слово? Вероятно, она перепутала, скорее противоположного? Ханна решила спуститься по лестнице – всего один пролет, хватит, насмотрелась на копов, еще попадутся на выходе. Так и есть, офицер Кон (любит бейсбол, баскетбол, футбол. Команда «Метс», «Нетс», «Джетс», терпеть не может хоккей, две дочери).

– Четыре и двенадцать, Брайан? Четыре и двенадцать? Быть того не может!

– Так и есть, профукали сезон. Но коли ты из «Джетс», что с тебя взять? А тебе спасибо, Ханна, всегда напомнишь о чем-нибудь приятном.

– Что ты! Я бы не посмела. Имела в виду твоих дочерей. Ведь им четыре и двенадцать? Так?

– Хитришь, Ханна? Обойдемся без этого. Вот тебе бы тренировать «Джетс» вместо этого Гения. Более идиотского прозвища я не слышал. А дочерям девять и семь. Зеленая банда? Девять и семь я бы принял.

– А ты взбодрись, и сразу станет легче – девять и семь! С таким результатом в следующем сезоне можно пролезть в плей-оф.

– Мечтать не вредно. Вот что я тебе скажу, Ханна: я люблю своих малышек, но за девять – семь продал бы их молодые души. Приятных тебе выходных!

– Тебе тоже, Брайан. Попробуй посмотреть хоккей. Обними от меня Жасмин и Кейли.

Ханна вышла в вечерний город, где от дневного снега на площади осталась лишь дымка, и наткнулась на Дэниела Очоа (болеет за баскетболистов «Никс», бейсболистов «Янкис», собирается жениться) и Марти Рассела (любимая команда «Девилс», обожает Брюса Спрингстина, семь сыновей).

– До сих пор не получила приглашения, офицер Очоа.

– Еще не назначена дата бракосочетания, леди пресса.

– Что тянешь? Пока соберешься повести под венец Изабелл, у Марти женятся все семь его сыновей.

У Ханны зазвонил телефон.

– У невесты двенадцать тысяч кузенов и кузин, и все хотят есть. Мне придется копить до Судного дня.

– Почему так рано сваливаешь, Ханна? Пятничный вечер, все только начинается.

– А может, я та самая, «Рожденная бегать».

Копы скривились, как от дурного запаха, но засмеялись. А Ханна посмотрела на экран телефона: звонила Джен, подруга из детского сада.

– Привет, Джен. У вас там снег?

– Снег? Нет. Хотела тебя поздравить с годовщиной свадьбы.

Ханна промолчала. Ее брак с Патриком до сих пор был больным местом в ее отношениях с Джен. Не то чтобы та ее открыто осуждала – подруга такого никогда бы себе не позволила, но она не поняла – зачем? Четыре года назад Ханна обиделась всего лишь паузе, наступившей после того, как она сообщила Джен о своей помолвке. Тогда они не разговаривали почти год. Паузе, которая длилась не дольше этой.

– Спасибо, Джен. Уже четыре года. Не могу поверить.

– Какие планы на праздник?

– Пэтч готовит нечто особенное.

– Повезло.

Поступил другой вызов.

– Да, повезло. – Ханна посмотрела, кто звонит. – Черт! Мне нужно ответить. Извини, это по работе. Давай созвонимся в выходные. Скажи дочуркам ар-р-р-р от их тети Ханны.

– Ладно. Приятного вечера, Ханна. Целую. Привет Патрику.

Ханна помедлила, прежде чем ответить на другой звонок. Вдали послышалось жужжание вертолетов, спиной она почувствовала, как загудело четырнадцатиэтажное здание, повсюду выли сирены. Она понимала, что вызов новостного редактора надо сбросить на голосовую почту, сказать, что находилась в метро. Сегодня их с Патриком четвертая годовщина свадьбы, нужно выждать полчаса и, чтобы там ни случилось, разбираться будет поздно, новость устареет, и она пригубит из бокала шампанское. Пэтч всегда покупает один и тот же сорт – тот самый, какой они пили в ресторане перед их первой ночью в его квартире, очень сладкий, и Патрик с ней очень, очень мил.

Но Ханна ответила.

ПЭТЧ

Я наполовину спустился к Джекобскилскому ручью, когда услышал то, что сначала принял за крики сойки, и лишь когда разобрал слово «помогите», понял, что Ханна жива.

В то мгновение я, наверное, испытал огромное облегчение, словно до этого нес непосильный груз, который вдруг исчез. Хотя, что́ точно чувствовал и думал в двенадцать лет, для меня загадка. Не уверен, кем был, когда на меня свалился ворох проблем.

Так можно знать календарь. Или гастрономическое меню.

Запомнилось, что попытался бежать. Но бежать с намокшей от крови, прижатой к ране на голове банданой было трудно. К тому же тропа была крута и усеяна острыми камнями. Мир перехлестывался, словно я читал без очков книгу формата 3-D, и я не побежал, а пошел, оступаясь на каменистой осыпи и чувствуя, как скребут о подошвы кроссовок и сыплются из-под них камни.

Перебравшись через ручей, я начал взбираться на подъем, и звуки стали четче. Иногда «помогите» или сдавленный крик, вызванный то ли усилием, то ли болью. В промежутках странный непонятный звук.

Засунув бандану в задний карман, я понесся по тропе. Услышав треск веток, Ханна, насколько могла, повернула голову в мою сторону. Лицо перекошено дикой гримасой, взгляд полон отчаяния. Увидев меня, она вскрикнула и попыталась освободиться от веревок.

До сих пор вижу черты ее лица, когда она боролась с узлами, четкий изгиб подбородка, мягкую, восходящую к уху дугу скулы. Выводя эти слова, я представляю, как поворачиваюсь в кровати, надеясь увидеть, что жена еще спит, и я могу разбудить ее, подав в постель кофе, рогалики и газеты.

Разве можно к такому привыкнуть?

Я пытался успокоить ее, но Ханна кричала, билась и вряд ли слышала меня. Поэтому я не стал приближаться, а обошел ее так, чтобы она меня заметила, и встал, подогнув колени и вытянув вверх руки.

Ханна вертела головой, словно ей был невыносим мой вид. А затем я понял, она пыталась разглядеть, нет ли со мной Мэтью. И завопил: «Он ушел, и обещаю, больше не вернется».

Ее колотило меньше.

Когда она взглянула на меня, я уперся кулаками в землю и разревелся.

– Прости, Ханна. Я не знал, что он… я бы никогда…

Она громко шмыгнула носом и тряхнула головой, не в состоянии поверить в то, что случилось.

– Господи, Пэтч, что я скажу маме? Она меня убьет!

Я молча таращился на нее. Что на такое ответить?

Сжав зубы, Ханна скулила от боли.

– Он выбил мне глаз, болит, я им не вижу, – она стала заикаться, – не вижу. Пэтч, как он выглядит? Плохо? Ничего им не вижу. Плохо?

Она скривилась, не понимая, что я не мог разглядеть ее поврежденный глаз из-за рассыпавшихся по лицу и слипшихся от крови волос.

– Не очень, – соврал я, все еще стоя на коленях, отчего ложь прозвучала намного грубее. И стал подниматься.

– Но все-таки как? Мама заметит?

– Нет. Он налился кровью. – К моим рукам пристали сухие листья, и я отряхнул их.

– Почему я им не вижу?

– Наверное, от удара, – ответил я, слегка постукивая о землю мыском кроссовки. – Вероятно, это шок, ну, как потеря сознания. – А потом произнес то, во что сам верил: – Если там что-нибудь не так, врачи все исправят.

Ханна моргнула здоровым глазом.

Я колебался, не приближаясь, будто между нами протянулась зона, через которую мне не было прохода.

– Можно я подойду помочь тебе?

Ханна кивнула. Я робко шагнул к ней и заглянул за дерево, посмотреть на узлы. Ханна тяжело дышала.

– Надо раздобыть нож, – сказал я.

Веревки скрипнули.

– Не-е-ет! – пискнула она. – Не оставляй меня одну, Пэтч!

– Это недалеко, – успокоил я. – У нас здесь склад. Займет не более минуты. Ни о чем не беспокойся. Я стану насвистывать мотивчик, и ты будешь знать, что я рядом.

Углубившись в деревья, я начал высвистывать мелодию «Свисти за работой» – единственную, которая пришла мне в голову. В этом месте находилось наше хранилище – все, что мы сюда приволокли, положили под брезент и забросали листьями: бластер, рогатку, копье, шарики для воздушки в жестянках и стеклянных баночках. Там же лежали капсулы с содой и бумажные мишени, которыми мы пользовались, играя в тир. И поскольку хранились консервы, рядом валялась открывалка. А вот подобранным там-сям костям и отросткам оленьих рогов мы так и не нашли применения. Здесь же хранили компас, в котором совершенно не нуждались, пару слабых пластмассовых биноклей, гору фляжек, в них мы набирали воду из ручья, а потом пили, опрокидывая в рот и воображая, будто мы заправские мужчины и глотаем виски. Были тут банки из-под маринада для лягушек, пара зажигалок и игрушечные наручники. А еще два ножа: карманный раскладной, почти совершенно тупой, и охотничий с костяной ручкой, резьба на ней изображала медведя гризли, дерущего когтями сосновый ствол. Он очень нравился Мэтью, и мы им почти не пользовались, поэтому складной нож затупился.

Оказавшись на месте, я заметил, что брезент сдвинут в сторону, и сообразил, что Мэтью израсходовал все наши веревки.

Самые тонкие мы натягивали, устраивая ловушки, толстые годились, чтобы, играя в Тарзана, перескакивать через ручей или сворачивать лассо. А также развлекаться освобождением от пут – эту игру мы прозвали «Гудини». В «Гудини» я был лучшим из нас двоих – не потому, что умел развязывать узлы, просто мои руки тоньше, и я легче выворачивался из петель.

Точно зная, где лежали ножи, я посмотрел в то место и понял, что охотничий нож исчез. Подумал, не собирался ли Мэтью перерезать мне горло, когда полчаса назад распял на земле.

И тут, услышав, как Ханна, плача, выкрикивает мое имя, сообразил, что перестал свистеть, и, не накрыв наши богатства брезентом, бросился обратно, уговаривая ее успокоиться и обещая, что все закончится хорошо.

– Прости. – Подхватив обгрызенным ногтем лезвие, я открыл карманный нож.

– Скорее, Пэтч! – попросила Ханна, дрожа от озноба на жаре.

Лезвие было настолько тупым, что я, наверное, скорее перегрыз бы веревки зубами.

Нью-Йорк, 2008

Он ждал, что Ханна снова позвонит, и следил, как на новостных телеканалах история обрастала новыми подробностями. Но к одиннадцати часам все детали были изложены, и рассказ пошел по кругу.

…работал два года в ювелирном магазине в Уэст-Виллидж, но после нескольких жалоб покупателей на его поведение Джонсон был уволен владельцем магазина Элайасом Петридисом. Сегодня, судя по всему, Майкл Джонсон следил за своим бывшим хозяином с момента, когда тот закрыл магазин. То, что произошло неподалеку от Вашингтон-сквер, случилось на глазах сотен свидетелей. Напоминаем зрителям о натуралистичности действа. Подробности от Дэна, нашего корреспондента на месте преступления.

Спасибо, Мишель. Примерно в шесть вечера, тогда еще шел снег, за углом отсюда, на Вашингтон-сквер, Майкл Джонсон догнал своего бывшего работодателя, владельца ювелирного магазина Элайаса Петридиса. Магазин вы можете видеть за моей спиной, на Девятой улице. Джонсон крикнул своему бывшему боссу, чтобы тот остановился, повторил несколько раз, сопровождая требование крепкими выражениями. Обернувшись и заметив Майкла Джонсона, мистер Петридис ускорил шаг, и в этот момент Джонсон вытащил пистолет и, выстрелив в Петридиса, вероятно, попал в ногу. Раненый повалился на землю. То, что произошло дальше, потрясло пораженных свидетелей. Они рассказывают, как Джонсон, словно сумасшедший, набросился на бывшего босса – по словам одного очевидца, с безумными глазами, – достал из рюкзака то ли нож мясника, то ли большой разделочный нож, а затем… предупреждаю еще раз, дальнейшее не для слабонервных… попытался обезглавить Элайаса Петридиса, выкрикивая: «Ну, посмотрим, кто из нас теряет голову!» Очевидцы, тяжело травмированные зрелищем, утверждают, что парк в этот момент охватила паника, упоминают об истерике – сотни людей бежали и кричали, хотя далеко не все понимали, отчего они бегут и куда. Именно в этот момент всеобщего безумия и панического бегства, услышав выстрел, на место преступления прибыли полицейские Майкл Карп и Энтони Лоренцо и, угрожая оружием, приказали Джонсону бросить нож. Дальше следуют противоречивые свидетельства: одни говорят, будто Джонсон бросил нож, встал и повернулся к полицейским с поднятыми руками. Другие свидетельствуют, что он размахивал перед полицейскими ножом, словно хотел броситься на них. Третьи припоминают, что Джонсон все еще держал свой пистолет, вскочил и направил на полицейских, таким образом совершив самоубийство посредством копов.

Прерву тебя на секунду, Дэн. Поясни для тех, кто не расслышал твою фразу, что значит совершить самоубийство посредством копов?

Хорошо, Мишель. Совершить преступление посредством копов означает спровоцировать их применить оружие, например прицелившись в них, как случилось сегодня. Однако повторяю, детали не дают нам ясной картины. Точно известно одно: потребовав бросить нож, оба стража порядка открыли огонь, и, как утверждают свидетели, Джонсон умер на месте под градом пуль. Как я уже сказал, Мишель, с этого места в свидетельских показаниях начинаются противоречия: нам, например, неизвестно, был ли все это время пистолет в руке у Джонсона, стрелял ли он из него. Зато мы знаем, что во время этого страшного инцидента от шальных пуль и отлетевших осколков пострадали семь человек, причем один из них, мужчина лет двадцати, умер от огнестрельной раны по дороге в больницу. Кто в него попал: Джонсон или полицейский? Пока рано делать вывод, но очевидно одно: сегодняшнее жестокое зрелище, эту жуткую трагедию не забудет никто из очевидцев. Слово тебе, Мишель.

Спасибо, Дэн. Чтобы пролить свет на эту невыносимо ужасную историю, к нам присоединяется…

Когда зазвонил телефон, было почти одиннадцать часов.

Патрик забыл, что смена Хорхе заканчивалась в десять, и не подготовился к тому моменту, когда Ханна вошла в квартиру. Ни свадебного костюма, ни шампанского, только усталые объятия и извинения жены.

– Скорее сбросить туфли, – произнесла она, но, не разувшись, села в кресло, зажмурилась и закрыла лицо руками.

Патрик ушел в кухню и надел пиджак.

Однако хорошее шампанское и вкусный салат сделали свое дело: Ханна постепенно отстранилась от дневных трудов и вернулась в домашнюю обстановку, к накрытому романтическому ужину. Все вечера были похожи друг на друга: Ханна словно оставалась на местах преступления, и ее приходилось буквально втягивать обратно, только сегодня этот процесс занял больше времени, чем обычно.

Ханна мало говорила о трагедии на Вашингтон-сквер, а Патрик не расспрашивал, она лишь заметила, что Маккласки поведал ей то, что муж узнал из телерепортажей.

– Все как-то совершенно бессмысленно, – прошептала она.

Ханна принесла шампанское в спальню, освободила от заколки волосы, и они рассыпались по плечам. Поправила эластичную повязку на глазу и бретельки платья, в которое успела переодеться.

Патрик ушел перевернуть картофель, а когда вернулся, Ханна почти успокоилась и вспоминала об их свадьбе четыре года назад. Патрик поцеловал жену в лоб, она вытащила из его нагрудного кармана шелковый платок и, когда муж распрямился, быстро скрутила ткань и обернула вокруг своего запястья.

– Это тот самый, который был у тебя на свадьбе?

Патрик кивнул.

– Помнишь, как ты не мог ничего выговорить? Бэ… мэ…

– Был очень сухой воздух.

– Скажи лучше, что язык проглотил.

Патрик оставил ее открывать бордо, а сам принялся заниматься потрескивавшим на раскаленном металле мясом. Дым был настолько сладким, что он ощутил во рту вкус карамелизированного жаркого. Патрик проверил покрывшийся золотистой корочкой картофель и вернулся к жене. Ханна согрелась, напряжение почти исчезло. За столом с зажженными свечами она глотнула вина и предложила еще один свадебный тост. Патрик приблизился, Ханна взяла его за галстук, притянула к себе и поцеловала. Губы требовательно прижались к его губам. Ханна легонько прикусила верхнюю губу Патрика и, не позволяя отстраниться, потянула к себе. Стало больно. Ощутив его боль, Ханна заворчала и отпустила.

– А теперь, мой слуга, неси мне мясо. – Она шлепнула себя по бедру.

Приятная боль поцелуя оставалась с ним, когда он сдабривал жаркое расплавленным маслом.

Его появление, как Патрик и рассчитывал, Ханна встретила аплодисментами. Как планировалось, когда замышлялась операция с Хорхе и ее возвращением домой. Под ножом мясо было тонким и розовым внутри, с темной корочкой снаружи. Картофель тоже был на высоте: крупинки соли, под ними излучающая свет золотистая корочка, в середине мякоть.

Ханна попробовала мясо, и, когда вздохнула и от восторга застонала, Патрик сказал:

– Я приготовил стейк, потому что…

– Хотел напомнить мне о том первом вечере, когда мы поцеловались, – перебила жена и, потянувшись под стол, коснулась его колена. – Но вернемся к нашей свадьбе. Поправь меня, если я ошибаюсь. Помнится, ты тогда стоял, как солдат по стойке «смирно». – Она развернула плечи и выпучила здоровый глаз. – Это было романтично. Именно так, как я представляла.

– Я был сосредоточен. – Патрик обвел вилкой в воздухе круг. – Серьезно относился к тем обещаниям, которые давал. И сегодня их чту.

– Ага! – Ханна мазнула его по щеке завязанным на запястье платком. – Теперь я понимаю, зачем он тебе понадобился.

Он посмотрел на нее с сомнением и произнес:

– Я полагал, что каждая клеточка моего тела изойдет слезами.

Ханна кивнула и улыбнулась:

– Ну а теперь, Пэтч, расскажи, как прошел твой день.

– Опять звонил отец. Все то же самое: хочет устроить мне встречу с человеком из «Голдман», который ему обязан.

– Надо встретиться.

– Ты же знаешь, Ханна, я ничего не хочу принимать от отца.

– Знаю, знаю. И уважаю твои чувства. Но мечтаю, чтобы ты был счастлив.

– Я счастлив. Разве не так? У меня есть ты.

– Это трогательно. Однако ты все равно подумай.

– Ладно. Но я могу справиться и сам найти работу.

– Конечно, можешь. – Ханна накрыла ладонью его руку. А когда посмотрела Патрику в лицо, он моргнул, словно чувствуя в себе пустоту, которую лишь она одна могла заполнить. – Знаешь что? – Вместе с изменением темы изменился и ее тон. – Я хочу еще вина.

Патрик взял бутылку, собираясь налить, но она накрыла рукой бокал.

– Из другой бутылки.

– А с этой что-нибудь не так?

– Просто хочу другую.

Он посмотрел сквозь бутылку на пламя свечи. Наполовину полная.

– Пэтч, пожалуйста, сходи за другой. Из правого угла на винной полке над шкафом. – Видя его недоумение, Ханна добавила: – Сделай, как я говорю.

Чтобы достать до винной полки над шкафом, Патрик встал на лесенку-табурет, но, не дотянувшись, забрался на гранитную столешницу. Вытянув бутылку из правого угла, он увидел, что вино в ней белое.

– Ты сказала из правого угла? – крикнул он. – Там шабли.

– Может, я ошиблась. Неси, какую хочешь. Любая сойдет.

Патрик выбрал «Мальбек» и вытер со стекла пыль.

– Открыть?

– Нет, просто притащи.

Качая головой, он вернулся в комнату и увидел, что на столе все сдвинуто к краю: тарелки, бутылка, подсвечники, приборы, винные бокалы. А на другом конце покоилась голова Ханны. Она лежала на спине и смотрела на Патрика через плечо – вытянувшаяся, нагая, ее тело сияло, отражая крохотное пламя свечей. Грудь, живот, бок.

– Извини, Пэтч, что я опоздала, – промолвила она.

Ее темные волосы обрамляли верхушки грудей, а между ними, как на перемычке солнечных часов, покоился первый кусочек мяса.

– Я подумала, тебе понравится начать сверху и спускаться вниз.

Кусочки мяса, как маленькие камешки перехода через ручей, тянулись цепочкой к пупку, разделяли пополам таз, ярко алели на яично-белой коже, поднимались и опадали на животе. Взгляд Патрика скользнул вниз, туда, где кроваво-красная дорожка исчезала между ног.

– Этого довольно? – спросила Ханна.

Красный соус запятнал ее бедра и ребра.

Патрик судорожно сглотнул и кивнул.

– Тогда не дай им остыть, Пэтч. – Она улыбнулась и скрестила руки за головой.

Он поставил бутылку с вином и поспешно разделся.

ПЭТЧ

Стоя за деревом, я начал с веревок, опутывавших Ханне шею, и молча перепиливал каждую. Когда тупой нож разрезал последнюю, она упала на землю, свернулась калачиком и закрыла голову руками. Кисти в пупырышках и царапинах, и некоторые уже начали воспаляться, кожа побурела, как разрез на яблоке. Ханна лежала, такая маленькая, и я заметил на задних карманах ее джинсов вышитых персонажей из мультиков – с одной стороны кот Сильвестр, с другой – птичка Твитти.

Я стоял, не зная, что делать, объятый стыдом и убежденный, что все произошло по моей вине. Оглядываясь назад, я бы посоветовал тому мальчишке наклониться и подхватить Ханну на руки. Но нет, первое в жизни испытание настигло его слишком рано. Разве можно подготовиться к чему-нибудь подобному?

Отплакавшись, Ханна потянулась ко мне, и я поднял ее на ноги, однако не мог смотреть в ее глаз и остановил взгляд на изображении рожка с мороженым в центре красной футболки. Только теперь белое мороженое было забрызгано красным, будто его оросили вишневым соком.

Она скрестила руки и согнулась, словно замерзла.

– Пэтч, теперь я хочу домой.

От ее слов у меня отлегло от сердца. Хоть какой-то план. Домой. Именно дома я мечтал сейчас оказаться и навеки остаться там.

– Тогда сюда, – сказал я, поворачиваясь.

Но как только встал к ней спиной, Ханна охнула:

– Господи, Пэтч, что случилось? В чем твоя рубашка на спине? В крови?

– Ах, это… – Я посмотрел через плечо. – Споткнулся о камень. Грохнулся так, что вырубился. Дрянная история, но ничего – встал.

Благородная бравада. Я отвернулся, чтобы скрыть кислую мину на лице, и мы тронулись в путь. Я помогал Ханне продираться сквозь чащу и, боясь, как бы она не наткнулась на что-нибудь здоровым глазом, раздвигал перед ней ветки. Что еще я мог для нее сделать?

На тропе я пошел вперед, но на берегу Джекобскилского ручья дождался, чтобы помочь ей перейти по камням. Ханна держалась за глаз, и я понимал, что ей больно. Попросив ее немного подождать, я достал из кармана бандану, смыл с нее кровь и мокрую свернул в виде холодного компресса.

Когда протянул Ханне, она лишь удивленно взглянула на меня.

Я взял ее за запястье, отвел от лица руку, и когда начал подносить бандану к ее лицу, невольно опять посмотрел в глаз. Раньше меня к этому принудил Мэтью, тогда в глазу была кровь. Теперь она высохла, и на одной стороне лица запеклись бурые корки. Мне удалось разглядеть веко со слипшимися ресницами. Я почти приложил бандану к глазу, но тут веко затрепетало, и я заметил в запекшейся крови кое-что еще.

Как непроваренный яичный белок. Меня чуть не вырвало.

Эта картина возвращается ко мне все двадцать шесть лет, и всякий раз, когда я ее вспоминаю, меня начинает тошнить.

Мокрая ткань коснулась ее лица, Ханна вздрогнула и резко втянула воздух.

– Тихо… – Я попытался успокоить ее. – Прижми и держи.

Ханна послушалась, и я перевел ее за руку через ручей.

Не могу вспомнить из детства ничего более жестокого. Были времена, когда я уставал, терял силы, болел. Но все это не критично. Жестокость – нечто такое, что я связываю со взрослым возрастом.

Но тот путь к велосипедам был по-настоящему жесток. Каждую секунду мне хотелось сдаться, поэтому я старался думать лишь о следующем шаге. Если на землю ступала нога, затем другая, это было маленькой победой.

Мы молчали. На крутизне или там, где требовалось перебраться через камень, я протягивал Ханне руку. О чем нам было говорить? Когда мы наконец добрались до Расщепленной скалы, Ханна почти теряла сознание, потому я предложил ей сесть на багажник за мной. Слава богу, дорога в Росборн постоянно тянулась под уклон.

Я понимал, что нужно отвезти Ханну к врачу. Но единственный доктор, которого я знал, жил дальше на две мили, поэтому у первого же дома я завернул на подъездную аллею. На моем плече мертвым грузом лежал подбородок Ханны.

Подкатив к дому, я заметил в кухонном окне пожилую женщину, она смотрела на солнце сквозь стакан, ее пальцы были в мыльной пене. Увидев нас, она дернула головой и, выбежав из двери, повторяла: «Господи! Господи!» Этот момент я хорошо запомнил, поскольку в глазах все стало серым и зернистым, как на экране плохо настроенного телевизора.

Я не просыпался и лежал с крепко забинтованной разбитой головой, пока перевернутый лист календаря не превратил ту среду в августе 1982 года в четверг.

Нью-Йорк, 2008

Зима тает, превращаясь в холодный дождливый сезон, в конце которого на деревьях робко набухают почки. Через несколько дней наступает настоящая весенняя погода, а с ней возникает ощущение свежести и тепла, население города в одно мгновение будто утраивается, и улицы переполняются свежеобнажившейся плотью. Свежесть длится три дня, а затем Манхэттен погружается в жару, и температура ползет от шестидесяти к девяноста градусам.

Отец звонил дважды, оставлял сообщения, настаивал на встрече с человеком из «Голдман», который был ему чем-то обязан. Патрик не отвечал, однако стал менее разборчивым в поисках работы – разослал свое резюме в одиннадцать мест и провалил пять собеседований. Ханне не понравилось слово «провалил», но какое еще подобрать? С поисками работы следовало поспешить – финансовый кризис с каждым днем, с каждым новым бюллетенем набирал обороты. Как сказал об этом Тревино? «Торнадо с пятьюдесятьюпроцентной вероятностью превратится в апокалипсис».

Патрик все больше готовил. Постоянно ходил на овощной рынок и возвращался с полной плетеной корзиной корнеплодов и яблок, а потом и тем, что дарит человеку весна: стручковыми бобами, спаржей, щавелем, артишоками. Больше писал в свой блог, и число посетителей «Загона красного лося» постоянно увеличивалось, притом каждый заходил не на одну страницу. Патрик опасался, что может наскучить большим количеством информации, но, похоже, сумел удовлетворить определенную категорию запросов. На него наседал брат, уговаривая принять от отца помощь. В итоге они поругались – Патрик сердито бросил трубку, когда тот стал смеяться над словом «принципы».

Он поставил перед собой задачу попробовать каждый рецепт из кулинарной книги Жан-Жака Ругери – подарка Ханны на Рождество. «Нью-Йорк таймс» отозвалась о ней как о самом стимулирующем сборнике рецептов для домашнего повара. Когда Патрик не выдумывал блюда для «Загона красного лося», он заправлял шоколадом краскопульт, чтобы распылить его на шар мороженого размером с дыню, или превращал куриный жир в порошок, которым сдабривал зеленые салаты, как накрошенным сыром фета, или вареными в топленом масле яичными желтками, – капля за каплей, так, что по окончании действа тарелка казалась усеянной сотнями крупинок зерна.

Патрик начал привлекать методы Жан-Жака Ругери для домашней кулинарии «Загона красного лося», но чтобы это оставалось незаметным. Как он выражался: магия за занавесом.

Его методика быстро совершенствовалась. Порой Патрик смотрел на приготовленное блюдо, и ему приходило в голову, что кто-то будто управлял его рукой. Но он понимал, что надо искать работу, и часами подбирал одежду для собеседований, словно комбинация ботинок и галстука, носков и рубашки, цвет костюма серый или синий могли повлиять на результат.

Патрик провалил еще три собеседования, хотя в последнем случае надеялся, что попал в точку.

Серый костюм, светло-голубая рубашка и коричневый галстук.

Он продолжал ходить за Доном Тревино. Не устанавливал для этого определенных дней, но получалось все чаще и чаще. Однажды сообразил, что ходил за ним четыре из пяти рабочих дней – будней – и обещал себе сократить до двух.

По дороге на эти тайные миссии или возвращаясь после них, Патрик считал важным выбирать путь так, чтобы не останавливаться ни на одном перекрестке. Всячески добивался эффективности перемещения и размышлял, не наполняет ли это чувство пустоту его жизни.

Он представлял, как налетает на Дона Тревино, словно разъяренный бык, и дает волю рвущемуся из легких реву. Воображал его лицо, когда тот узнает, что бегущий по улице и орущий сумасшедший – бывший сотрудник, а сам он – его цель. Иногда Тревино успевал повернуться и бежать. Патрик гнался за ним, а если не настигал, Тревино попадал под машину. Порой Тревино в нерешительности замирал, он прыгал на него, хватал, и они горизонтально уплывали за кромку экрана.

Патрик прочитал статью о профессиональном аппарате для изготовления пасты и представил, как засовывает в него руку Тревино.

На выходе тонкие ленточки.

Рассказал о своих бреднях доктору Розенстоку, и тот заметил, что подобные мысли вполне естественны. Ум Патрика нуждается в таких фантазиях. Но Патрик не признался, что реально преследует Дона Тревино, потому что само слово «преследование» представлялось ему лишним. Он также не был готов поделиться тем, что написал о событиях 1982 года. А врач ободрял его, говорил, что очень им доволен, Патрик делает большие успехи и должен гордиться собой. Однако когда он хвалил его, Патрику казалось, будто с ним обращаются как с маленьким ребенком.

Патрику понравилось возиться с продуктами подешевле: говяжьей голенью, свиной лопаткой, бараньей шеей; он научился лишать костей целого цыпленка, получал удовольствие, разрубая птицу за птицей, крушил суставы, выдирал из них кости, отделял хрящи. А потом мыл и точил нож, проводил по лезвию пальцем, проверяя его смертельную остроту, и почти слышал в ушах высокий звон.

Патрик продолжал писать для блога о съестных приключениях, в котором теперь размещал рекламу используемых продуктов. Заработал в марте 147 долларов 40 центов, в апреле 202 доллара 68 центов и подумывал пустить эти деньги на покупку более совершенной камеры.

Когда очередное собеседование прошло неудачно, он подсчитал, что число провалов возросло до девяти. И опасаясь, что цифра десять может иметь некое определяющее значение, достал из принтера резюме, скомкал и точным броском отправил в корзину для мусора.

Патрик прекратил тратиться на дорогую парикмахерскую Такахаши в Нохо, куда ходил раз в четыре недели, купив машинку и, стоя голым в ванной, с пылесосом под рукой, стриг себя сам. Слушая гудение машинки думал, насколько это неприглядное зрелище, если бы его кто-нибудь видел.

Домашняя стрижка была одним из элементов уравновешивания стоимости его существования. Теперь Патрик готовил по вечерам постоянно, а не два-три раза в неделю, и они с женой экономили на ресторанном питании более тысячи долларов. Блог давал лишь карманные деньги, но и двести долларов – это кое-что в уравнении. Им не приходилось расплачиваться по кредитам – благодаря наследству Ханны финансовые проблемы их мало волновали. Если бы Патрик мог ничего не тратить на себя, не надо было бы так срочно искать работу.

От мысли, что нужно заниматься ее поисками, у него портилось настроение – этот процесс стал для Патрика унизительным. Словно на него на голого смотрели в ванной, рядом пылесос, бледное тело усыпано состриженными темными волосами.

С каждым днем картина «Загона красного лося» в его голове приобретала все больше деталей. Внутренность ресторана определилась давно, и фантазия летела дальше в округу. Он представлял за загоном луг, граничивший с яблоневым садом. Соседи – профессора, живущие в перестроенном школьном здании и каждый четверг заказывающие один и тот же столик для ужина.

В реальном мире их квартиры Патрик начал выполнять и другие домашние функции, кроме кулинарных; это означало, что они могли обойтись без домработницы. Патрик боялся откровенного объяснения, но получилось еще хуже: Марта расплакалась, сказала, что у них такой красивый дом и она благодарна, что ей разрешили у них работать. Ханна заметила, что, рассчитав Марту, они совершили ошибку – скоро Патрик получит работу, и им придется очень постараться найти такого же исполнительного человека.

Но, обходясь без Марты, они сэкономят почти пять тысяч долларов в год. И Патрик мыл, скреб, полировал. Чистил одежду и аккуратно складывал. Однажды в прачечном помещении их дома женщина решила помочь ему продлить время работы сушильного аппарата. Но Патрик знал, как добавить пять минут. Он мужчина, а не идиот. Такие навыки не генетический признак.

Патрик улыбнулся и поблагодарил.

Вернувшись в квартиру, он обнаружил, что его фотография щавелевого супа с креветками гриль принята презентационным сайтом, а на его сайте в этот день засветились семь сотен человек. Один из посетителей, Трибека М., написал такой добрый и сентиментальный комментарий, что Патрик спросил у Ханны, не она ли придумала этот персонаж, чтобы поднимать ему настроение.

Жена ответила, что не занимается подобным, однако смутилась, будто опасаясь, что невольно что-то упустила.

Однажды ночью, до того, как погода стала достаточно теплой, чтобы заниматься любовью на улице, они уединились на террасе на крыше, где их чуть не застукали соседи, выведя друзей полюбоваться видом. Патрик с Ханной прятались за длинным деревянным кашпо и слышали, как соседи шептались про жильцов в их доме, которые им не нравились. Их с Ханной в списке не оказалось, но некоторые имена Патрика удивили, и он за них обиделся.

В другой раз, посмотрев на Бродвее «Чайку», они ужинали в мексиканском ресторане, и Ханна, запустив руку под стол, коснулась его чресл. Они занимались любовью в мужском туалете яростно, но почти бесшумно, и только потом вернулись к тарелкам с лечон и карне асада.

Они больше не говорили о его попытках найти работу. Патрик не сообщил Ханне, что блог стал приносить доход. Похоже, она махнула на него рукой и молча молилась о лучшем. Но пока оно не наступило, не хотела ничего видеть и не могла принять его боли. Наверное, они слишком любили друг друга, чтобы обсуждать происходящее с ним, говорить о том, что солнце в мире Патрика закатывается.

Он прикинул, что ночные крики Ханны случались примерно раз в неделю. В конце января Патрик создал в ноутбуке страничку, где их фиксировал, и подсчитал, что истинная цифра на протяжении трех месяцев с февраля по май составляла 1,23 в неделю. Хотя обошлось без острых инцидентов – с ножами и разрезанной обивкой.

Патрик расширил документ, внес второй раздел, где отражал свои прогулки за Доном Тревино – слово «преследование» он отмел как слишком грубое. И наконец, третий, учитывающий их любовные утехи с Ханной.

Однажды утром в конце мая Патрик большими кухонными ножницами, которые купил год назад, чтобы удалять из куриц хребты, отрезал от своих рабочих рубашек воротники. На следующий день выбросил в мусоропровод галстуки, кроме одного, который надевал на свадьбу.

Трибека М. все чаще появлялся на страницах «Загона красного лося». Его – или ее – комментарии были лестными, и Патрик, краснея от смущения, задавал себе вопрос, уж не потешаются ли над ним. Если так, думал он, пусть это лучше будет женщина, и его румянец становился еще заметнее.

Может, «Таймс» когда-нибудь включит его в список лучших блогеров. Патрик регулярно «бродил» по Сети, выясняя, нет ли о нем новых упоминаний. Вскоре это занятие вошло у него в привычку, и он возвращался к нему сначала раз в две недели, а потом каждый день. Но наверное, численность его аудитории достигла переломного пункта. Патрик искал всплеска, изучая материалы аналитиков: таблицы ежедневных посещений и диаграммы с красными секторами новых посетителей. Поймал себя на том, что постоянно смотрит на телефон и в ноутбук, с нетерпением ожидая сообщений и данных статистики, надеясь на некие изменения, на то, что новое расположение пикселей на экране изменит его жизнь.

Что тут поделать?

Наступил июнь. Небо чаще оставалось голубым. А число провалов Патрика на собеседованиях застыло на девяти.

ПЭТЧ

Я оставался без сознания, пока среда не сменилась четвергом, поэтому не знал, как все обернулось, но надеялся, что по части полиции все ограничится примерно следующим:

В больницу с пулькой от пневматического ружья в глазу поступила тринадцатилетняя Ханна Дженсен. Ей провели срочную операцию, после которой она теперь восстанавливается. Двенадцатилетний Патрик Макконел пострадал от потери крови и травмы головы.

Шестидесятилетняя свидетельница Эллис Велчер заявила, что незнакомый ей упомянутый мальчик приехал к ней на велосипеде с незнакомой ей девочкой на багажнике. Что произошло, могут объяснить только эти двое – девочка и мальчик, но они до сих пор без сознания.

Тем временем мой отец Джо Макконел, главный помощник прокурора округа Ольстер, подающий надежды демократ и будущий член законодательного собрания штата Нью-Йорк (выборы должны были состояться менее чем через два месяца), не колеблясь, выложил все полиции. Да, у сына есть воздушка «Ред райдер». Нет, дома ружье не нашли. Вслед за этим из футбольного лагеря выдернули моего брата Шона, и он показал, что Мэтью Уивер – мой друг, и мы часто ездим на велосипедах в Свангамы, спрятав воздушку в чехол для удочек.

Тогда я стал по крайней мере не единственным подозреваемым.

За Мэтью, как я понимаю, поехали, однако дома не застали. Он укатил на велосипеде в парк Маннаха, велик спрятал в зарослях папоротника и, подражая участникам движения за выживание, решил, что продержится у Джекобскилских водопадов на диете из дикой голубики. И если бы не встреча через четыре дня с большим черным медведем, после которой Мэтью бросился наутек прямо в объятия к охраннику парка, наверное, по сей день жил бы на манер Маугли Маннахи.

Примерно через час после того, как я очнулся в больнице и мама сообщила, что у меня проломлена голова, но заверила, что я поправлюсь, в палату вошел отец с двумя детективами.

Я тронул разбитую опозоренную голову и заявил, что ничего не помню, но это не была осознанная тактика. Однако выяснилось, что моя временная амнезия пришлась кстати: вскоре я узнал, что к Ханне сознание вернулось на несколько часов раньше, чем ко мне, и полицейские инспекторы уже успели с ней поговорить. Качая головами, они достали блокноты и рассказали о том, как тринадцатилетняя девочка потеряла левый глаз. Вот как это случилось.

Вчера утром около одиннадцати часов Мэтью Уивер, Ханна Дженсен и я поехали на велосипедах со стоянки у мотеля О’Салливана в Свангамы.

Мэтью привел нас на место в лесу, где мы с ним часто тусовались.

Там он меня отослал.

Я ушел.

Мэтью привязал Ханну к дереву.

Несколько минут он стрелял в нее из моего пневматического ружья.

Ханна потеряла сознание от боли, когда одна из пулек попала ей в левый глаз.

Неясно, сколько времени она находилась без сознания, но через несколько минут после того, как очнулась, там появился я.

Я плохо держался на ногах, ослаб от потери крови из раны на затылке.

Тем не менее помог Ханне освободиться и добраться до людей.

Где сам потерял сознание.

Разве?

Очень даже эффектно.

Иногда ничего не приходится делать, все само складывается «на ура».

Затем детективы спросили, откуда у меня большая дыра в голове. Я потянул время, будто давая рассеяться туману в мозгу, и ответил, что после того, как Мэтью прогнал меня, я гулял, чтобы убить время, и наткнулся на змею. Испугавшись, что это гремучник, побежал, но впопыхах споткнулся и упал. Нет, понятия не имею, где теперь Мэтью. Да, я готов показать место, где происходил расстрел, и сообщить, что мы там делали. Буду рад помочь всем, чем смогу.

Отец ласково взял меня за плечо.

– Молодец, Пэтч, – произнес он. – Просто отлично.

Сегодня, вспоминая об этом, я не сомневаюсь, что тогда отец в последний раз в моей жизни был мною горд.

Ханна находилась в одном со мной коридоре, однако я не пытался повидаться с ней в больнице.

Жизнь нашей семьи в Росборне вскоре внезапно завершилась, и я встретился с Ханной Дженсен лишь через два десятилетия, случайно столкнувшись в вестибюле Центрального вокзала. Поэтому так и не спросил, почему она не сказала полиции, что я находился рядом и ничего не сделал для ее спасения – впрочем, в том возрасте я никогда бы не задал ей подобного вопроса. Меня преследовал страх, что однажды полиция все выяснит, и я попаду в тюрьму, где сокамерники изнасилуют меня и будут мучить за мою трусость в этом гнусном преступлении. Если бы я задумался, почему Ханна промолчала о моем присутствии, наверное, решил бы, что это нечто вроде «баш на баш»: я ничего не предпринял, когда Мэтью выстрелил ей в глаз, но все же вернулся, разрезал веревки, вывел из того места и помог добраться до людей.

Но оказалось, что Ханна Дженсен не открылась полиции по иной причине. Я узнал об этом много лет спустя, через несколько недель после того, как встретил ее на Центральном вокзале, – откровение снизошло, когда я случайно подслушал, о чем она говорила по телефону. Теперь это откровение стало самым жутким секретом – вроде злобного существа, таившегося в тени на периферии нашего брака и ожидавшего удобного момента, чтобы выскочить и напасть.

Что касается наших отношений, мы открыто сформулировали единственное правило, и это было сделано по просьбе Ханны: мы не вспоминаем о том дне. Никогда. И уж если Ханна не хочет говорить о нем, то я и подавно.

Потому-то я не упомянул о нем вам, доктор Розенсток. Хранить так долго тайну – само по себе преступление. Я бы не вынес, если бы кто-нибудь узнал ужасный секрет.

Тем более Ханна.

Во вторник, через день после моего возвращения из больницы, мне исполнилось тринадцать, а два дня спустя арестовали Мэтью, и он сразу во всем признался. Я узнал об этом, потому что мой отец был главным обвинителем округа Ольстер и имел доступ к информации по делу Уивера, несмотря на конфликт интересов, так как его сын был связан с этим преступлением – по его определению, только косвенно.

Летние дни рождения никогда не проходят бурно: половина моих одноклассников разъехались по лагерям или с родителями. Если повезет, придут полдюжины друзей – можно сходить в «Макдоналдс», потом на дневной сеанс в кинотеатр. На мой двенадцатый день рождения мы смотрели «В поисках утраченного ковчега». Но теперь, когда я формально превратился в тинейджера, наблюдалось поразительное отсутствие чего-либо праздничного: ни школьных товарищей, ни заказов «Хэппи мил», ни охотившихся на ковчег фашистов, ни сжигающего божьего пламени.

Я проснулся и не нашел подарков в упаковке, которую с нетерпением разворачивал бы. Вместо этого мать протянула мне карту с определенной суммой. Прежде родители не дарили мне денег. Позднее я узнал от брата, что они купили для моей игровой приставки «Атари» «Астероиды», но это была стрелялка, в ней следовало уничтожать круглые летающие объекты, и отец решил, что в тех обстоятельствах дарить ее неуместно, и игру вернули в магазин.

Сам я хотел «Пакмэна» и через несколько дней купил. Мать настояла, что отвезет меня в магазин, хотя я уверял, что прекрасно доеду на велосипеде сам. Но когда заметил, какие на нас бросали взгляды жители городка, морщась при этом, словно в воздухе дурно пахло, понял почему. В Росборне что-то загнило, люди стали угрюмыми.

У всех один и тот же взгляд? Дурной запах в воздухе? Виноват был я сам.

Нью-Йорк, 2008

Задворки Нижнего Ист-Энда, семнадцать минут после сообщения Маккласки, редкий случай работы на Манхэттене (хлеб Ханны Бруклин, ее масло Бронкс), убийство случилось на два этажа выше китайского автосервиса, кирпичный многоквартирный дом с красными пожарными выходами, тело еще внутри, наверное, ничего интересного, а может, наркотики, больше нигде никаких событий и к тому же она хотела поддерживать связь с отделом по раскрытию убийств Южного Манхэттена. Со школьного двора на углу квартала несутся ребячьи крики – по звуку колокола вот-вот начнется старый, как мир, день, и в пятидесяти метрах тоже все как обычно: улица в подарочной упаковке ограждающей место преступления черно-желтой ленты, у двери двое полицейских, собирается толпа, и соседи, сочиняя свою версию событий, принимаются судачить. Выходит Маккласки, снимает перчатку, хлопает по спине одного из полицейских, пожимает руку другому, обводит взглядом округу, застегивает куртку, тяжело вздыхает, вытирает нос, замечает Ханну и машет ей рукой. Приглаживает седой хохолок и, нагнувшись, неожиданно ловко для такого грузного, как десятитонный тягач, мужчины, ныряет под ленту – ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЗОНА ПРОХОДА НЕТ ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЗОНА ПРОХОДА НЕТ ПОЛИЦЕЙСКАЯ ЗОНА ПРОХОДА НЕТ.

– Привет, Ха, как дела?

– Детектив Колон не с тобой?

– Меня тебе мало? Отвалил за необходимым для расследования.

– То есть поесть и попить?

– Фу, Ханна, у вас, журналистов, на уме одни штампы. Ляпнуть мне такое после того, на что я тут насмотрелся!

– Прости, детектив.

– Хорошо хоть, что тот, кто устроил здесь кровавую баню, воспользовался ванной.

– Ты хочешь сказать, что труп в ванне?

– На девять десятых. Только пусть тебя просвещает Колон. Я ему сейчас позвоню. – Маккласки достал из куртки телефон, некоторое время смотрел на экран, словно забыв, как включается аппарат, и повернулся к Ханне. – Кто-то говорил, ты хочешь написать книгу?

– Есть такая мысль. О каком-нибудь незаурядном преступлении. Засело в голове.

– И конкретные наметки имеются?

– Всего пара мыслей. Ничего определенного.

– Возьми убийство Энди Белла.

– Было бы здорово. Только что мне делать с концом?

– С концом я тебе помогу. Судачили, будто он был медиумом. Полная чушь. Не могли понять, каким образом подонок получал информацию. Из магических сотрясений воздуха? Нет, Ханна, он такой же медиум, как мои большие ирландские яйца.

Он посмотрел на Ханну так, словно после мягкой подачи в софтболе она не только не отбила мяч, но даже не успела замахнуться.

– Ханна, очнись! У тебя что-нибудь не в порядке?

– Все в порядке… Звони.

Детектив положил телефон в карман.

– Ладно, Ха, сам тебя просвещу.

– Просто Патрик… ну, ты знаешь, это мой муж. Никак не может найти работу.

– Во всем виновата эта гнусная экономика, Ханна. Возьми моего соседа – молодой предприниматель, занимался чем-то в банковском деле, четыре или пять месяцев назад его турнули с работы. Лишился всего: «Лексуса», полного гардероба костюмов, и вот он уже не бреется каждый день. А Патрик? Я видел его лишь однажды. Он нам приготовил очень вкусную грудинку, я такую раньше никогда не пробовал. Серьезный человек.

– Да, Пэтч серьезный.

– На тебе он, надеюсь, не отыгрывается? Потому что, если так…

– Ничего подобного.

– Трудности с деньгами? Только скажи, Ха.

– Поможешь с коповской зарплаты?

– Жизнь у меня сейчас нормальная. Парни съехали, а Линди замутила бизнес – массажные дела. Тай чи.

– Тай чи?

– Нечто вроде этого. Пошло чертовски хорошо. История, как у Золушки. Только это не Золушка, а Аладдин.

– То есть?

– Выглаживает денежки из богатеньких.

Ханна улыбнулась:

– Остроумно. Ну а этот, что наверху, давно лежит?

– Врать не стану, воняет уже несколько дней.

– Спасибо. Что до денег, у меня все в порядке. Но все равно я признательна.

– Следовательно, ты говорила о всякой чувственной ерунде? Кстати, о том телефонном звонке, – произнес Маккласки, но к мобильнику не притронулся.

– Чувственной ерунде? Никогда бы себе не позволила, детектив.

– Уверяла мужа, что любишь его… и все такое. Но ты должна быть убеждена, что он отвечает тебе тем же. Что бы ни случилось, в любых обстоятельствах. Я? Поклялся бы без колебания.

Маккласки кивнул и, покосившись на улицу, поднял палец:

– А вот и он!

Ханна обернулась и увидела Колона с бумажным пакетом в руке.

– Вовремя, – заметил полицейский.

– А в пакете из «Данкин Донатс», конечно, все, что требуется для расследования?

Маккласки усмехнулся:

– Журналист – он и есть журналист. Знаешь, Ха, там варят отличный кофе.

Любая еда в «Загоне красного лося» будет начинаться с бесплатной закуски – попкорна в бумажных коричневых пакетах. Иногда – попкорн в соленой карамели, на следующий вечер – в масле и крапинках хрустящей куриной кожи. Гостей могут встретить только что поджаренными орешками, приправленными ароматизированной травами солью. Розмарином, шнитт-луком, душистым базиликом. Маленькие, посыпанные солью креньдельки из духовки, чеддер, черные луковые семена.

Патрик все это записал и сохранил, но выкладывать в Интернет пока не стал. И тут, увидев, что поступило новое сообщение, поспешно открыл его и с волнением уставился на расположение пикселей на экране:

Трибека М Чт 6/5 9:58

Касательно: форма обратной связи с «Загоном красного лося».

Уважаемый Патрик!

Примите мои поздравления по поводу вашего потрясающего сайта. Проводить с вами время вот уже несколько недель – мое любимое занятие. У вас нет преданнее поклонника, чем я.

Но не в моих правилах отнимать у людей время – тем более у вас. Поэтому к делу.

У меня для вас небольшое деловое предложение. Полагаю, оно вас заинтересует. Ценю возможность изложить его лично, если вы не возражаете против встречи. Даже если ничего не получится, она станет для меня приятным событием.

В то же время понимаю, что такое письмо из ниоткуда может показаться подозрительным – а если я охотник на кулинарные блоги? Не хочу никак вас тревожить, поэтому вот вам мое предложение. Позвольте пригласить вас на обед в весьма дорогой и популярный ресторан. В обмен на ваше драгоценное время вы хотя бы насладитесь хорошим вином и едой.

Простите, если ошибаюсь, но последние из ваших рецептов навели меня на мысль, что вы хорошо знакомы с кулинарным опытом Жан-Жака Ругери (мне понравилась идея распылять расплавленный шоколад из краскопульта). У меня есть возможность заказать столик в «Крэнуа». Жан-Жак мой близкий друг.

Как вы на это смотрите? Например, в час дня? Я могу завтра или в субботу. Или в любой день на следующей неделе.

С уважением,

Трибека М.

У Патрика возникло чувство, будто в его груди что-то расцвело и воздух проникся ароматной свежестью. Когда он перечитывал сообщение, у него на глаза наворачивались слезы.

Может, Трибека М. работает в издательстве и предложит опубликовать кулинарную книгу «Загона красного лося»? Патрик представил дегустацию рецептов, фотосъемки, подписание экземпляров… Дневные передачи на телевидении…

Вот что, Пэддибой, давай-ка, не заносись!

Кулинарным блогерам часто предлагают опубликовать книгу. Патрик читал интервью с ними в журналах, видел их в утренних телепередачах. Из блога одной женщины даже получился целый фильм.

А если дело окажется пшиком? И за словами Трибеки М. ничего не стоит?

«В обмен на ваше драгоценное время вы хотя бы насладитесь хорошим вином и едой».

Патрик вытер глаза и, зайдя на сайт ресторана «Крэнуа», обнаружил, что заказать там столик на обед можно не раньше чем за семь недель. Заказ на ужин предусматривает участие в лотерее в Сети. В апреле один из журналов назвал «Крэнуа» лучшим рестораном в мире, и с тех пор, если кто-нибудь публиковал статью, и в ней хоть слово было о еде, то не забывал упомянуть о Жан-Жаке Ругери. Исключений было совсем немного.

Вот чего требовалось ждать, думал Патрик, – момента, после которого все изменится.

Ханна вышла из метро на Двадцать третьей улице. День сдавал позиции свету фар и задних фонарей. Несколько золотых минут – и рабочий день Ханны куда-то исчезнет, до дома оставался один длинный, один короткий квартал, и вот она в холле, где стоит ваза со свежими цветами, и с ней здоровается Хорхе.

– Надеюсь, леди, у вас был приятный день, доброго вам вечера!

– Спасибо, Хорхе, доброй ночи! – Ханна входит в лифт, за ней сосед, тридцать секунд покоя, несколько золотистых вздохов, не особенно успешный день, никаких выдающихся моментов.

В ванне в Нижнем Ист-Сайде найден заколотый мужчина. По сведениям полиции, убийство произошло в связи с наркотиками.

Жертва, чье имя умалчивается до извещения родных, обнаружена в 8:43 в квартире дома 47 по Ладло-стрит.

Полицейские ответили на анонимный звонок с требованием возвращения наркотических средств, включая весы.

Вот и все – десять часов труда сведены к сорока двум словам для криминальной колонки «Нью-Йорк мейл» где-то на шестнадцатой странице или чуть ближе к началу, потому что тема «Обама против Хиллари» почти иссякла, но когда имела успех, то шла на ура, и материалы Ханны после кровавой бани на Вашингтон-сквер неделями теряли сенсационность. А ведь это именно она сообщила, что случайный прохожий убит пулей из пистолета полицейского, и только потому, что она, Ханна Дженсен, умеет общаться с сотрудниками из отдела по раскрытию убийств Южного Манхэттена.

Открыв дверь, Ханна чмокнула мужа в губы, села и сбросила туфли. Пэтч выглядел оптимистичнее, чем обычно, ушел на цыпочках в кухню, как случалось последнее время после поцелуя и заверений друг друга, что у каждого все в порядке. У нее еще немного золотых минут, в которых она в последнее время все сильнее нуждалась, но не потому, что их жизнь с Патриком стала мрачной, а просто он грустен и подавлен, а она ничем не может помочь ему, и после трудного рабочего дня, ее суровых дел, ей хочется…

Маккласки без колебаний поклялся бы в верности. Она верна, Пэтч не сомневается в этом. Ханна бросила туфли в шкаф и пошла в кухню.

– Ты, кажется, в хорошем настроении? Что-нибудь произошло?

Патрик стоял к жене спиной и помешивал ризотто.

– Ничего. Пришло электронное письмо. Но оно может ничего не значить.

– Расскажи.

– Расскажу, если что-либо получится.

Хорошо, подумала Ханна, значит, все под контролем, и поведала, как провела утро в Нижнем Ист-Сайде, о трупе в ванне, о рассказанных Маккласки деталях, которые не вошли в публикацию, потому что произошло всего-навсего очередное, связанное с наркотиками убийство, банальное нью-йоркское преступление, ничего особенного.

ПЭТЧ

Преступник признался, жертва меня практически выгораживала, так что с юридической точки зрения я был чист. Но, к великому сожалению отца, дело так просто не закончилось: я должен был оправдать свое неправедное поведение в самом главном суде города – Верховном суде общественного мнения.

Пока я долечивал дома разбитую голову и вокруг меня хлопотала мать, Шон продолжал отдыхать в футбольном лагере, а отец работать в прокурорской службе Ольстера, в Росборне – в супермаркетах, на бензоколонках, в каждой лавке, в закусочных и барах – стали вытаскивать на свет и мусолить каждую деталь свангамской стрельбы.

Возвращаясь вечером домой, отец кипел – до него доходили очередные обрывки слухов, и хотя он направлял свой гнев на то, что находилось за входной дверью и громогласно клял сующих нос не в свое дело тупоголовых горожан, я чувствовал, что частично он обращает его на меня. Неудивительно: приближались выборы, а верховный суд общественного мнения в таких делах может на все повлиять.

Вскоре по глазам отца я начал замечать, что мой рейтинг одобрения падает. Самое меньшее, в чем я был виноват, – это в глупости. Мэтью Уивер всегда считался источником неприятностей. Как я мог с ним связаться и поставить себя в столь абсурдное положение?

Становилось ясно, что самоназначенные присяжные Росборна найдут в чем меня обвинить: по их представлениям, я совершил тягчайшее преступление. Отцу приходилось бороться не только с юридическими выдумками плохо информированных горожан – мнения превращались в слухи, слухи в ложь – и его кипение прорывалось открытым пламенем.

Город полнился всякой чушью. Утверждалось, что полиция наткнулась на трупы зверски замученных и лишенных конечностей животных. (Если что там и было, то лягушки в банках и несколько найденных нами костей и отростков рогов.) Мог ли какой-нибудь человек поверить, что его сын помогал привязывать к дереву Ханну – самая грязная клевета, какая только есть. Вы что, смеетесь? Если половину пулек выпустил из воздушки Патрик, почему эти придурки не удивляются, что он не арестован полицией? Почему не спросят девочку, не прислушаются к тому, что она говорит?

И вот однажды утром Джо Макконел, главный помощник прокурора, подающий надежду демократ и бывший бесспорный кандидат на победу на выборах в законодательное собрание штата Нью-Йорк, обнаружил, что на капот его голубой «Импалы» вылили не менее галлона желтой полуглянцевой краски.

Электорат сказал свое слово – их голоса капали с нашего автомобиля. Нам осталось одно – уехать из города.

По крайней мере тогда я так считал: ситуация безнадежная – нас гонят краской из Росборна, и этот протест горожан направлен явно против меня и моей мягкотелости.

Но когда мне стукнуло тридцать лет, брат устроил для меня и немногих друзей застолье в баре, и к концу вечера, когда мы с ним вспоминали события из детства, сообщил, что за нашим отъездом из Росборна крылось нечто большее, чем я предполагал.

Откуда Шон об этом узнал? Оказалось, в 1992 году от отца вот так же в баре, куда они вдвоем забрели выпить виски после акции по сбору средств на предвыборную кампанию Билла Клинтона.

Шон сказал, что давно подозревал, в чем дело, с самого момента, когда все вскрылось через несколько лет после нашего отъезда из Росборна. Я же ни о чем не догадывался.

В 1982 году у отца оставались старинные друзья, в том числе адвокат, у которого была небольшая практика в Портленде, штат Мэн. После нескольких все более задушевных телефонных разговоров, какие отец планировал так же тщательно, как предвыборную кампанию, они согласились объединить усилия.

Это означало, что отец не только снимает свою кандидатуру с выборов в законодательное собрание штата Нью-Йорк, но также переходит из обвинения в защиту.

Что, как я полагаю, подразумевало этическую переориентацию.

Значит, по крайней мере не моя бесхребетность вынудила наше семейство уехать из Росборна и погнала из штата Нью-Йорк через Нью-Гемпшир к изрезанному, как лист папоротника, побережью Мэна.

Причина, что до той среды августа 1982 года вопрос избрания отца в законодательное собрание штата считался решенным, наверняка кроется не только в том, что он годами готовил для этого фундамент. Важнее, что его любили и уважали.

Джо Макконел был человеком интеллектуальным, но доступным, с крепким рукопожатием и твердым взглядом. В высшей степени самоуверенный, он в то же время отличался основательной практичностью.

Отец хотел посвятить сыновей в хитрости профессии, потому что мечтал о политической карьере не только для себя. У отпрыска булочника с Лонг-Айленда и немецкой иммигрантки были далеко идущие планы.

Макконелы должны стать новыми Кеннеди.

А он, патриарх Джо, – краеугольным камнем в пирамиде их власти. За ним два сына – Шон и Патрик, далее по сияющей дорожке повлекут внуков. Воспроизводи и обучай – программа на века.

Первый костюмчик я получил в пять лет. Он был куплен не на свадьбу и не на похороны, а на семидесятилетие миссис Эффилинды Скотт, никакой не родственницы, а партийной деятельницы и «создательницы местных королей». Видели бы вы нас с Шоном в одинаковом голубом габардине. Чертовски мило! Вместе с костюмом я получил от отца и несколько ценных уроков. Мои похожие на коктейльные сосиски пальцы научились завязывать галстук, заправлять рубашку и разбирать на пробор волосы. Отец показал, как закатывать рукава, прокомментировав: нам надо выглядеть трудягами, а не банкирами или плейбоями. Снимаем пиджак, закатываем рукава и работаем.

От него я узнал, как ораторствовать, спорить, общаться с друзьями и недругами.

По выходным мы расфуфыривались и, блистая нарядами, позволяли дамам старше Эффилинды трогать нас жадными руками. Я потерял счет бесконечным часам, когда мы во время акций по сбору денег, слетов и обедов из семейного котла играли с детьми, с которыми нам вовсе не хотелось играть.

Всякий раз, стоя вместе на платформе или гуляя по городу, мы держали заученный строй: мама справа от отца, брат от него слева, а за ним – я. Однажды я пожаловался, что нахожусь далеко в стороне, и мне объяснили, что мы держим порядок по росту – в виде треугольника с отцом во главе. И если я буду есть овощи и перерасту брата, то займу его место.

Наверное, я был единственным учеником росборнской начальной школы, которому нравился вкус брокколи.

Исполнение плана представлялось прямолинейным – испытанное временем вхождение во власть. Мы с Шоном учимся в престижных колледжах, затем в юридическом институте. Потом можно пойти работать в министерство юстиции, в подкомитет Конгресса, служащим к видному судье или стать помощником окружного прокурора.

Я узнал, какова моя дорога в жизни задолго до того, как мне стало известно, чем занимается помощник окружного прокурора. В юном возрасте мне казалось, будто работа отца заключается в том, чтобы хранить мир от плохих людей, и я считал его супергероем. Если отец что-то хотел для меня, я хотел того же, и очень сильно.

Но план дал трещину: в 250 километрах к северо-востоку от того места, где отец добился всего упорным трудом и силой своей улыбки. Приходилось начинать сначала. Только схема теперь требовала существенной корректировки.

Одним из моих ярких детских воспоминаний стал момент, когда я обнаружил, что исключен из плана «Кеннеди». Я сидел на полу гостиной и играл в «Пакмэна». Подняв голову, увидел, что мой брат впервые за несколько месяцев надел костюм. Затем заметил принарядившегося отца – оба направлялись к входной двери. Объяснений не требовалось: меня навсегда вычеркнули из избирательного бюллетеня – возникли сомнения, что я соответствую цели. Но надо отдать отцу должное: выходя из дома, он послал мне полный утешения взгляд – как на малыша со слуховым аппаратом или семилетнего ребенка, которому осталось жить пару недель.

Мать разрешила мне лечь спать позднее обычного и посмотреть «Династию». Мы вместе сидели в кресле с откидной спинкой, и она объясняла, почему ссорятся герои фильма. Больше всего (по причинам, которые станут ясны) запомнилась сцена, где две красивые женщины – одна блондинка, другая брюнетка (Алексис Колби и Кристалл Каррингтон) сцепились в пруду с лилиями. Я во все глаза смотрел на экран, где мстительные красотки бросались друг на друга в мелкой прудовой воде, их дорогие, с большими вырезами платья облегали изгибы тел, они поднимали брызги, верещали, нелепо махая руками. В тот момент, прижавшись к левому материнскому бедру, я впервые в жизни испытал половое возбуждение. И так ужаснулся, будто кот уронил мне на колени безголовую птицу.

Я прекрасно понимал, что́ происходит – слышал, как ребята моего возраста рассказывали о подобной сейсмической активности. У Джонни Спина первая эрекция случилась два года назад. По его словам, все произошло неожиданно, на глазах у бабушки, увидевшей выскочившее из клапана его пижамы. Поэтому испытанное мною потрясение было не страхом перед неизвестным, а унизительной мыслью, что мать заметит мое позорное состояние. Я боялся пошевелиться, старался не дышать и отчаянно хотел выбраться из кресла и убежать в свою комнату.

К счастью, мама если что-нибудь и заметила, то ничего не сказала. Драка прекратилась, когда симпатичный седовласый мужчина (Блейк Каррингтон) строго выговорил обеим задирам. С окончанием сцены закончилась моя первая в жизни эрекция.

Ночью я не без успеха пытался снова и снова мысленно воспроизвести испытанный во время сцены у пруда с лилиями трепет. Блондинка, брюнетка. Брюнетка, блондинка. Непростой выбор. Но вскоре мои предпочтения оказались на стороне брюнетки и остаются таковыми по сию пору.

Разве не все мальчики считают себя умными? Хотя бы до определенного момента в жизни? В классе я считался не из лучших, однако оценки получал вполне приличные. Думал, может, у меня запоздалое интеллектуальное развитие. Такое же положение, как с половым созреванием и ростом – брокколи не помогла. Кстати, я хорошо успевал по математике. Был с цифрами накоротке: мне было проще понять предмет, оценив его количественно.

Но в пятнадцать лет, через два года после нашего переезда в Портленд, я понял, что совсем не умен. Хуже того – абсолютно глуп. Осенило меня после того, как я внезапно узнал, что мои родители не так уж блаженно и бесконечно счастливы друг с другом, как я, эдакий умник, всю жизнь считал.

Однажды в воскресенье, вернувшись из церкви, они сообщили Шону и мне, что разводятся. Новость не укладывалась в моей голове. Разве могут расстаться два так беззаветно, как мои родители, любящие друг друга человека? У меня не возникало и тени сомнения, что их любовь вечная.

В тот же день я попытался обсудить этот гром среди ясного неба с братом. Он рассмеялся мне в лицо. Ты совсем тупой или как? Они постоянно ругаются, Пэтч, даже нас не стесняются. Особенно после того, как мы… м-м-м… В редком порыве щепетильности Шон, вместо того чтобы закончить фразу, обхватил меня за шею и дал щелбана.

Потребовалась секунда, чтобы до меня дошло: Шон прав. Господи, как же я сам не замечал? Факты налицо, информация представлена, но вывод на выходе неверный. То ли настольная лампа, то ли меч-рыба.

Когда отец собрался уезжать, я боялся сцены расставания. Не то чтобы мне была невыносима мысль жить без него. Отнюдь. Данная перспектива даже чем-то привлекала. Тревожило иное: процедура прощания – рукопожатие, трепание по волосам, мудрый наказ от человека, который от нас сбегал. Теперь забота о матери на вас, ребята.

Все получилось ужасно, как я и опасался. А затем – еще хуже. Отец опустил в машине стекло, чтобы в последний раз помахать нам рукой, и посмотрел мне в лицо. Он ничего не сказал, но его слова будто прозвучали у меня в голове: «Это все по твоей вине, Пэддибой».

Потом, выдержав приличествующий период холостяцкой жизни, отец нашел себе семью лучше нашей – так я в ту пору расценил события. Надо заметить, это был ловкий ход: в 1986 году его женой стала миниатюрная блондинка – трагическая вдова по имени Карла с двумя дочерьми, белокурыми крошками Марси и Стеф. Отца избрали в палату представителей штата Мэн. Супруга родила ему сына – Джо-младшего. Я испек отцу бисквитный торт.

Предполагалось, что этот торт станет попыткой примирения, моим извинением за то, что я навлек на семью позор, и поздравлением отца с новой, более успешной жизнью. Однако я уверен, что мои кулинарные потуги он посчитал очередным доказательством того, что я не предназначен на роль в осуществлении плана «Кеннеди». Должен заметить, что я вообще ничего бы не испек, знай тогда то, что через много лет сообщил мне в баре брат: отец познакомился с Карлой еще в 1976 году на национальном съезде демократической партии в Нью-Йорке, когда ее муж был еще весьма и весьма жив. Вскоре после того, как съезд выдвинул кандидатуру Джимми Картера на пост президента, отец с Карлой удалились в гостиницу, где, как полагаю, долго-долго обсуждали шансы Форда и Картера.

Следующие шесть лет их связь продолжалась во время политических мероприятий по всему северо-востоку. Как объяснил отец Шону: это была встреча умов – мать никогда не горела энтузиазмом трудиться на партийном поприще. А после того как у отца не осталось надежд на место в законодательном собрании Нью-Йорка, мы смотали удочки и переехали – кто бы мог подумать – в дом на расстоянии менее мили от жилища его любовницы.

Я же почти семнадцать лет считал, что причина нашего переезда и последующего развода родителей крылась в том, что́ я совершил или, если хотите, не совершил.

Мать возражала, чтобы сыновья снова меняли школу, и мы остались в нашем аккуратном домике – семейном жилище, подходящем скромному восходящему политику. Чтобы избежать «черной метки» скандального развода и не повредить политическим амбициям отца, родители решили финансовые вопросы между собой и не стали обращаться в суд. Но то ли мать постеснялась попросить слишком много, то ли отец показал себя опытным переговорщиком и сумел предложить удобную ему месячную выплату, нам стало трудно платить по счетам и за дом, и матери, теперь одиночке, пришлось искать работу. А поскольку в ее резюме не значилось ничего, кроме «домохозяйка», ей предлагали исключительно должность уборщицы в частных домах, стоматологических кабинетах, в автосервисах и брокерских конторах. Домой она приходила настолько уставшая, что не могла готовить, и мы стали питаться не домашней едой, а стерильными «телеужинами» из разделенных на секции запечатанных фольгой подносов. Однажды Шон, не дожевав рубленый бифштекс «Солсбери», швырнул поднос на пол и крикнул, что подобное дерьмо хуже смерти.

Благодарный брату за его туповатую прямолинейность, я готов был повторить его поступок, но тут увидел, что у матери на глаза навернулись слезы.

Первое блюдо я приготовил на следующий день по рецепту, который прочитал на обратной стороне упаковки пасты. Мать на себя ничего потратить не могла, однако все еще давала нам деньги, и мне хватило на овощи, консервированные помидоры и белый итальянский сыр. В холодильнике лежала провернутая говядина. Пармезан и моцареллу я не мог себе позволить, но там же нашел оранжевый чеддер и решил, что он вполне подойдет.

Лазанья, на мой взгляд, получилась на славу. Брат прокомментировал, что вполне недурно. А мать, проглотив последнюю порцию, попросила повторить следующим вечером.

Постепенно я превратился в семейного экономиста. Мать говорила, сколько мы можем потратить в неделю на еду, и я составлял бюджет. Покупал у букиниста поваренные книги и учился готовить макароны с сыром, «ленивые» сандвичи с индюшатиной, спагетти и фрикадельки. На дворовой распродаже купил почти даром мясорубку. Провертывал говядину, таким образом снижая себестоимость лазаньи, рулета, домашних гамбургеров и чили. Если денег не хватало, варил кастрюлю чечевичного супа. Брат называл его едой хиппи, однако тарелку подчищал до дна. Если к пятнице удавалось сэкономить несколько монет, жарил на выходные курицу, из тушки варил бульон, а всем, что оставалось, пользовался на следующей неделе. Курицу я мог растянуть на три раза на троих и понял, насколько ценная это птица. Теперь у нас каждое воскресенье была жареная курятина, и, садясь по выходным за обеденный стол, наш новый семейный треугольник ощущал подлинное счастье. Я научился печь хлеб, и каждый батон обходился в несколько центов. Вскоре сообразил, что, если добавлять в тесто молоко, хлеб дольше не черствеет – можно делать тосты на утро и сандвичи для школы. Брат не желал отказываться от «сухого завтрака», и это пробивало брешь в моем бюджете. Пока он до того, как уехать в колледж, жил дома, я должен был следить, чтобы в кладовой не переводился «Чириоуз»[4]. Но в общем, поддерживал брат меня. За мое пристрастие к готовке мог бы дразнить занудным пидором (в то время самое большое оскорбление в его устах), но не называл.

Почти три года – с пятнадцати лет до моего отъезда в колледж вскоре после восемнадцатилетия – мне доставляло удовольствие каждое мгновение в кухне.

У плиты я на время успокаивался. Когда из загруженной духовки пышет жаром, печали и депрессии не остается места. Вероятно, я наткнулся на то, что мне требовалось: возможность отключаться от мира, и не только малого внешнего мира, но вращающегося вдвое быстрее большого мира у меня в голове.

Еще мне нравилось ощущение превращения. Я выкладывал ингредиенты на кухонном столе и представлял, что может получиться из этих составляющих. Разумеется, полностью воплотить картину не удавалось, но я всегда куда-то добирался и в конце пути бывал вознагражден.

Но то, что мне больше всего нравилось в кулинарии, было совсем простым – возможностью порадовать людей. Я осознал, что еда – не только условие поддержания жизни; еда – это еще любовь.

Это восхитительно. Не сомневаюсь, каждому порой на время нужно бежать от мира. Похоже, я выторговал себе наилучший способ добиться нескольких часов ежедневной тишины, в которой постоянно отчаянно нуждался с тех пор, как все случилось, и та история из пламенного солнечного дня, точно цветная пленка домашнего кино, бесконечными петлями разматывалась в моем мозгу.

Горячие от солнца оранжевые велосипеды, яркие скалы, голубое небо, черный куроед, воздушка «Ред райдер»…

Даже когда я сознательно об этом не думал, все равно слышал фон тревожащей меня совести – звук, похожий на тот, что производит работающий за стеной соседский телевизор. Когда же размышлял, события разворачивались у меня перед глазами, всегда по единому сценарию, но только до определенного момента: после кульминации канва менялась. Сколько бы я мысленно ни воспроизводил сюжет, завершение истории было всякий раз иным. Пэтч набрасывался на Мэтью и раскраивал ему череп камнем; Пэтч принимал на себя сорок девятую пульку; Пэтч подбирал расщепленную ветку и загонял Мэтью глубоко в грудь; Пэтч хватал из-под брезента рогатку и попадал Мэтью точно в левый глаз…

Я сочинял все снова и снова.

Знаю, доктор Розенсток, что бы вы сказали, прочитав эти строки: когда воображение проделывает фокусы с концовкой рассказа, я примиряюсь с тем, что случилось в действительности. Превращая себя в героя, нахожу способ выторговать прощение.

Только это было бы неправдой. Вы, доктор, даже не приблизились бы к истине. Я убежден, что это послание, которое я отправлял себе…

Его смысл в том, что существовали тысячи способов, как в тот день я мог спасти Ханну. И как же я поступил? Никак.

Я повторял это вновь и вновь.

И вот теперь даже процесс приготовления еды стал темнеть и подгорать с краев. Каждый день в кухне, каждый день со своими мыслями – каково это ощущать? Все рассыпается и трещит. Обжигающий жар сковороды. Острое лезвие режет плоть на куски.

По-моему, у меня появился шанс сочинить собственный конец. Превратиться в истинного героя рассказа. Только на сей раз не понарошку, а взаправду.

Нью-Йорк, 2008

В мраморной утробе торгового центра корпорации «Тайм – Уорнер» Патрик вместе с толпившимися на ступенях эскалатора туристами поднимался на этаж, где располагался считающийся лучшим в мире ресторан.

За плечами у туристов в ветровках были яркие рюкзаки, на ногах – кроссовки. Патрик надел легкий темно-серый костюм, но без галстука, поскольку часом раньше, получив подтверждение приглашения на ленч, исследовал свой гардероб и обнаружил, что у него не осталось ни одной рубашки с воротником – недавно он у всех отрезал их кухонными ножницами. Патрик выбрал белую в голубую полоску и привел в порядок, избавившись при помощи маникюрных ножниц от обрывков ниток.

Тяжело дыша через нос, постарался также привести в порядок мысли, но его тревожило, что он неправильно рассчитал время схода с эскалатора. Увидев в узком пространстве четвертого этажа дверь в ресторан, Патрик сообразил, что не знает, под каким именем за ним зарезервировано место. А потом сообразил, что все эти мелкие беспокойства лишь отвлекают от того, что его должно волновать. Не является ли эта встреча подставой, а не судьбоносным событием? Уж очень похож этот Трибека М. на рекламщика, мечтающего за счет «Загона красного лося» продвинуть на рынке аэрозольный сыр.

Чем ближе к ресторану, тем больше торговый центр напоминал аллею с лаврами и орхидеями. А когда Патрик вошел в тяжелые старинные двери, сделанные, как он читал, по образцу тех, что были в Крэне, родной деревне Жан-Жака Ругери, его приветствовал стоявший у небольшого пюпитра мужчина в черном костюме.

– Мистер Макконел, добро пожаловать в «Крэнуа». Ваш компаньон, мистер… м-м-м… уже за столиком. Чем-нибудь могу вам помочь?

Патрик похлопал себя по карманам.

– Нет, спасибо. – Он посмотрел на черный шелковый галстук встречающего и ощутил отсутствие такового на собственной шее.

Тут же возник другой человек.

– Добрый день, мистер Макконел! Меня зовут Фредерик. Я метрдотель «Крэнуа». Позвольте показать вам ваш столик.

Они двинулись по коридору мимо бара в бежевых тонах в обеденный зал. Патрик отметил особую манеру передвигаться служащих лучшего в мире пищеблока – подобная изящная подвижность отличает уплывающих с солнца в тень японских карпов.

Патрик пытался вычислить в зале Трибеку М. и не расслышал, что́ сказал ему дружеским тоном Фредерик. Как он выглядит, спрашивал он себя, уже испытывая легкое разочарование после того, как мужчина за пюпитром открыл пол пригласившего его лица.

– Откуда вам известна моя фамилия? – спросил он метрдотеля. – Ваш коллега за конторкой тоже ее знает.

– Случается, что фотографии находятся в открытом доступе. В таких случаях мы стараемся запомнить внешность наших клиентов до того, как они к нам приходят.

– Фотографии в открытом доступе? – удивился Патрик.

– Например, в Интернете, – пояснил Фредерик. – От вашего снимка со щавелевым супом слюнки текут.

В зале было не более дюжины столиков. Цветовая гамма помещения включала коричневый и бежевый с брызгами зелени и лепных веток. Патрик проследовал за метрдотелем мимо занимавшего часть зала высокого окна в нескольких этажах над Каламбас-серкл, где доминантой вида был Колумб на пьедестале. Он находился на уровне глаз, и с этой точки было видно брюшко открывателя Америки. От памятника веером разбегались дорожки Центрального парка, зелень деревьев обрамляла смутная бахрома зданий.

Фредерик указал путь за колонну. Патрик не знал, сможет ли есть – возникло ощущение, будто всю грудину занимал завтрак. Он попытался избавиться от кома и, приближаясь к уединенному столику на отдельной площадке с собственными окнами, сглотнул. Лицо сидевшего за столиком человека загораживала винная карта – кожаный том размером с атлас. Патрик чуть не рассмеялся, но тут ощущение мучительного кома от съеденного завтрака показалось абсурдным.

Винная карта опустилась, открыв лицо, которое Патрик сразу узнал, хотя с их последней встречи миновало двадцать шесть лет – это был тот же, что раньше напористый взгляд. Колумб, Центральный парк, Нью-Йорк – все, что было за окном, поплыло и головокружительно рухнуло. Осталось лишь лицо, лицо Мэтью, и легкий запах сосен.

В СИНЕВУ

Я увидел тебя снова поздней весной 2003 года, ровно через неделю после того, как проглотил то ли слишком много, то ли недостаточно болеутоляющих. Явился рано к поезду на Бронксвилл и смотрел с балкона, как голубая лужица света расплывается на розовом мраморе вестибюля Центрального вокзала.

Мне было тридцать три года, и раньше я трижды пытался совершить самоубийство. Четвертой попытки не было. Благодаря тебе я остановился на цифре три. Я всегда мечтал спасти тебя, Ханна, но получилось так, что спасла меня ты.

Я не рассказывал тебе о тех случаях, когда собирался свести счеты с жизнью. И не расскажу. Может, потому, что не хотел тебя нагружать или боялся показаться менее мужественным.

В общем, с детства прошло более двух десятилетий, последнее, что мне запомнилось о тебе с той поры, – твой подбородок на моем плече, мы вдвоем на моем велосипеде и слабость во всем теле. Я понятия не имел, что ты живешь на Манхэттене. Было субботнее утро, сотни приезжих вливались в вестибюль вокзала, на знаменитом месте встреч у часов собрались люди – ждали любимых, друзей, может, даже свое будущее. Вот тогда я увидел тебя.

Помню отражение твоих ног в расцвеченном голубым мраморе, то, как ты скромно шла, словно не желала выделяться из толпы. Я следил за тобой – двадцать шагов, тридцать шагов, – не мог отвести взгляда, что-то привлекало меня, а потом, поддавшись импульсу, бросился вниз по лестнице через две ступени. И через мгновение стоял у тебя за спиной в очереди в билетную кассу, хотя билет купил десять минут назад.

Я рассматривал твои выступающие из-под плаща, похожие на крылья, лопатки и прислушивался к тому, что ты говорила.

Догадался, что обсуждала какой-то телефильм, поскольку упомянула о жертве, которую привязали к стулу и мучили. А потом произнесла: «Ему отхватили болторезом большие пальцы. Знаю, знаю. Оставь в коробке с… Черт! Забыла, как называется. Что-то греческое… с огурцом…»

Тсатсики, подсказал я.

Ты повернулась.

Верно, тсатсики. Сказала ты в телефон и, едва улыбнувшись, отвернулась.

Я уже был на грани.

Впереди тебя людей не осталось, ты приблизилась к окну кассира и сказала в трубку: «Подожди, я перезвоню».

Я старался подслушать, куда ты едешь. Ты назвала станцию: «Будьте добры, Йонкерс».

На моем маршруте такого названия не было, и я испытал разочарование, но меня словно бы толкнуло.

Как только ты отошла от окошка, я наклонился к кассиру и нарочито громко попросил: «Пожалуйста, Йонкерс».

Ты остановилась и обернулась.

«Туда и обратно или только в одну сторону?» – спросил из окошка кассир.

«Туда и обратно», – ответил я.

Я смотрел в кассу, но все мое внимание было приковано к тебе. Чувствовал на себе твой недоуменный взгляд.

Получив билет, я помахал им, как впервые схвативший мячик малыш. Ты смотрела на меня так, будто оценивала одним, а не двумя глазами.

«Может, мы едем на одну вечеринку?» – спросил я.

Как это было не похоже на меня!

«Нет, – возразила ты, – вы скорее отправляетесь на сырное с тсатсики сборище, о которых я так много читала».

«Прошу прощения, но я невольно…»

«Вы подслушивали мою личную телефонную беседу?»

«Подслушивал? То, что вы говорили, невозможно было не услышать».

«Теперь вы меня обвиняете в том, что я слишком громко говорю?»

«Одно из двух: либо вы говорите слишком громко, либо поезда двигаются очень тихо».

Сморозил глупость, но ты рассмеялась. Такого совершенного смеха я никогда не слышал.

«Я Ханна», – сказала ты и протянула руку. Это движение заставило меня взглянуть на другую. Кольца нет. Единственно, что отметил мозг, не соотнося с именем. Я пожал ей руку.

«Патрик. Но друзья зовут меня Пэтчем».

А затем случилось нечто, чего я в то время не понял. Возникло ощущение, будто я невольно подорвал бомбу. Выражение твоего лица изменилось, и я увидел тебя четче. Твои глаза округлились – два ежеминутно меняющихся оттенка одного и того же пронзительно-голубого. В следующую минуту ты побежала, но не на платформу, а прочь от вокзала.

Ханна. Ханна!

Я сидел в поезде в Бронксвилл и, глядя на свое отражение в темном вагонном окне, размышлял о тебе. В ушах бухнуло – состав вырвался из тоннеля, и на меня волной обрушилась голубизна. С того памятного дня я часто думал о тебе, но в моих мыслях ты не повзрослела. Была ли ты в то время красивой? В свои тринадцать лет? Была, внезапно сообразил я. Только я был слишком мал, чтобы оценить это.

Я ехал к брату, на посиделки в саду. Мне давно запрещали готовить для подобных сборищ и даже помогать с грилем. «Нам не нужны твои фантазии, братан». А когда я спрашивал, что привезти, Шон усмехался: «Смазливую секретаршу, если живет с тобой».

Целый день я пил пиво, гадая, как мне тебя найти в большом городе. Во дворе звучали несмешные шутки – коллеги Шона обсуждали юридические дела и спорт. Когда наступили сумерки и небо из голубого превратилось в темно-синее, подвыпивший брат расхвастался, как в школе клал всех на лопатки. Повалил меня на землю и шепнул: «Переворачивай меня на спину, братишка. Анни смотрит на тебя, ты ей нравишься, парень».

Анни мне тоже нравилась, однако я не стал переворачивать его и, высвобождаясь, произнес: «Ты победил, Шон».

Анни предложила стереть с моей рубашки пятна от травы. Но я ответил, что не надо беспокоиться, и через полчаса один уехал на поезде на Центральный вокзал.

Утром в воскресенье я вышел купить кофе и наткнулся на свидетельства чьей-то еще субботней гулянки: крошки от пиццы, куриные кости, раздавленные пластиковые стаканчики. Ночью был дождь, и к тротуару прилипли остатки размокшей газеты. На первой странице улыбающееся лицо мужчины в голубой воде плавательного бассейна. Но что-то приковало мой взгляд к газете, и я посмотрел внимательнее.

Заголовок в шапке первой полосы гласил: «Миллионер убит!» И ниже: «Наследник казино замучен и лишен жизни в собственном доме». Я отлепил несколько страниц от асфальта. На первой странице о событии сообщали две или три строки, за которыми следовали слова: «продолжение на стр. 5». Я разлепил размокшую газету. Третья, четвертая, пятая…

Есть! Ханна Дженсен, и рядом с именем автора твоя фотография.

Большие пальцы… болторез… тсатсики…

Я нашел тебя!

Подняв голову, возблагодарил небо. Оно было настолько голубым, а утро таким прекрасным, что я сразу понял, как поступлю.

Часть II

ХАННА

Я познакомилась с Рэйчел на приеме у буфета, когда мы столкнулись, одновременно потянувшись за последним сдобным шариком с грюйером (я обычно не замечаю быстро движущихся объектов слева. Попробуйте на несколько минут закрыть один глаз и удивитесь, насколько нос станет мешать обзору). Столкнувшись, мы обменялись шутками, как много успели съесть сырных бомбочек, и в это время проходивший мимо косматый хапуга не постеснялся схватить последнюю и отправить в рот.

– Наверное, к лучшему, – прошептала моя соседка по буфету и добавила: – Хотя я изо всех сил убеждаю себя, что они на семьдесят процентов состоят из воздуха и поэтому могут считаться диетической едой.

– То же самое говорю себе о сырных слойках, – призналась я, и мы вдвоем наблюдали, как мистер Хирсут затолкал в рот несколько миниатюрных кексиков и, нагрузив овощами тарелку, вернулся к жене.

– Я Рэйчел, – представилась женщина, протягивая руку, и мы принялись болтать: откуда знаем хозяев, с кем дружим из присутствующих, где живут наши родители – Рэйчел была самой эффектной из приглашенных дам, – а затем стали обсуждать, чем каждая из нас зарабатывает на жизнь. Инициатива была за ней: Рэйчел сказала, что она литературный агент, работает с художественной и нехудожественной литературой, с клиентами, пишущими в самых разных жанрах, но ее увлечение и сфера интересов – криминальное чтиво. Заметив мою реакцию, она произнесла: – Не судите строго. Признаюсь, у меня нездоровый интерес к мрачным деталям жизни серийных убийц и совершенных ими преступлений, но…

– Забавно, – заметила.

– А что такое? Как было бы здорово, если бы вы оказались одной из этих темных личностей!

– Я криминальный репортер. Пишу для «Нью-Йорк мейл».

– Неужели?

Проболтав более часа, мы быстро выяснили, что один из моих бывших коллег стал клиентом Рэйчел. Майк Такер написал бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс» о Потрошителе из «города умников». В его книге среди благодарностей нашлось место и для меня. Затем обнаружили, что нам нравятся одни и те же писатели, сериал «Прослушка», мы обе подростками читали «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте (в моем случае – под одеялом с фонариком), обе родились в маленьких городках, о которых никто не слышал. Вот тогда Рэйчел произнесла роковые слова:

– Ханна, вы никогда не задумывались о том, чтобы написать книгу?

Мы обсудили несколько сюжетов, которые стали темой моих репортажей, и Рэйчел сказала, что с удовольствием получила бы от меня пару пробных глав и общую канву. Этого пока довольно, и не займет много времени.

Наш разговор произошел четыре года назад.

Прости меня, Рэйчел, за сорванные сроки и за то, что история закончилась не так, как ты предполагала.

В течение нескольких недель после встречи с ней я возвращалась к своим заметкам и сюжетам, которыми занималась для «Нью-Йорк мейл». Мне казалось, будто их можно превратить в развернутое повествование, но, как только принималась за первую страницу, я падала духом прежде, чем могла перейти ко второму абзацу.

Какое-то время я боролась с собой, но потом поняла, в чем проблема: лишь одно преступление стало бы сюжетом моей первой книги – единственное хорошо мне известное – то, что совершилось в 1982 году в Свангамских горах.

Я с этим смирилась, и мне стало ясно: я должна все изложить на бумаге – историю девочки, мальчика и пневматического ружья. А когда завершу, запру рукопись в шкафу и никогда никому не покажу то, что написала. После этого можно попробовать перейти к чему-нибудь менее личному.

Я начала к концу 2007 года, примерно в то время, когда мой муж Пэтч потерял работу. Это означало, что я еще не знала, какой огромный секрет скрывает наш брак (был недолгий период, когда я бы сказала, что наш союз основан на лжи, но вскоре мое суждение смягчилось). И разумеется, я понятия не имела, что́ грядет в 2008 году, чем он позднее обернется. Когда я приступила к работе над «Мельничной дорогой», сюжет сводился к одному году. Я лишь хотела как можно убедительнее объяснить, что́ побудило Мэтью Уивера в августе 1982 года выбить мне выстрелом глаз.

Моя любимая книга, величайший правдивый рассказ о преступлении – «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте. Я перечитывала ее много раз, и мы обсуждали книгу с Рэйчел на вечеринке. В ней говорится об убийстве в 1959 году четырех членов семейства Клаттер. Всех их связали, вставили в рот кляп и выстрелили им в голову. Это произошло в собственном доме Клаттеров на ферме среди пшеничных полей Канзаса.

Если автор пишет о преступлении, это, как правило, триллер. Но Трумен Капоте создал не триллер, его роман – трагедия. (В конце первого абзаца он бросает читателю намек, сравнивая дальние зерновые элеваторы Канзаса с внешним видом храмов в Древней Греции.) В его трагедии особенно грустно то, что необыкновенно жестокое преступление одновременно представлено обескураживающе будничным. Начало книги навевает знакомые чувства – это привычные сцены маленького американского городка, причудливые детали, присущие десятку тысяч мест по всей стране. Читая о повседневных делах жителей поселка Холкомб в штате Канзас, ты как бы перебираешь сотни открыток с иллюстрациями, запечатлевшими целостность будничной американской жизни в географическом и духовном сердце нации. Фермер Герберт Клаттер бренчит молочными бидонами. У вас не возникает перед глазами женщина-почтмейстер в джинсовке и высоких сапогах? Со свидания с лучшим баскетболистом школы Бобби, изрядно припозднившись, возвращается его дочь Нэнси (Герб ей выскажет все, что думает о ее проступке). Не текст – красивые картинки, однако возникает ощущение, что в какой-то момент прольется кровь, и когда это случится, история покажется самым худшим, о чем приходилось читать.

Трагедия представляется обыденной и неотвратимой, и это нечто такое, во что я, конечно, верю сама.

Когда я приступила к своей истории, то, вероятно, хранила в подсознании «Хладнокровное убийство». Также описывала трагедию маленького городка, начавшуюся с пустяков и состоявшую из знакомых деталей американской жизни. В моем случае этими составляющими были школьные коридоры и раздевалки, вечеринки с ночевками, мальчишечьи компании и вредные девчонки. В первых главах я хотела рассказать историю двенадцатилетней девочки, эгоистичной, как многие дети, и неспособной увидеть дальше собственного носа (сейчас эти слова я невольно произношу с содроганием), но невинной и наивной, стремящейся больше узнать о жизни, всматривающейся горящим взглядом в будущее – какое оно взрослое, кем она станет, кого полюбит и с кем однажды свяжет судьбу.

Положив перед Рождеством 2007 года на бумагу первые строки, я еще не догадывалась, что семя трагедии намного значительнее, чем я сама, она – начало всего, что произошло с тех пор, как я села и написала: «Я выросла в девяноста милях к северу и в половине десятилетия от Нью-Йорка». Как и в «Хладнокровном убийстве» Капоте, эта история началась как обыденность, повседневность, однако внезапно превратилась в нечто иное.

Вот как это было.

Я выросла в девяноста милях к северу и в половине десятилетия от Нью-Йорка, в большом бежевом доме, стоявшем на Мельничной дороге перед пересечением с Эрхарт-плейс. В трех милях к востоку от нашего семейного жилища Мельничная дорога достигает своего романтического предела и упирается в парковку, а дальше петляет по горам – знаменитому месту, как я слышала, среди скалолазов, но еще известному своими ледяными пещерами, которые я настойчиво рекомендую тем, кому обычные пещеры представляются слишком уютными и сухими.

Из фасадных окон нашего дома виден Свангамский хребет, царственно простирающийся вдоль горизонта, подобно огромной нижней челюсти с неровными зубами желтоватого оттенка – цвет коров породы британская белая.

Пока я жила на Мельничной дороге, отец повторял одну и ту же шутку. Если приезжал новый гость, он встречал его перед фасадом и, игриво похлопывая по плечу и кивая на уличный указатель с фамилией знаменитой воздухоплавательницы, говорил: «Вот видите, мы живем между скалой и сердцем земли». Приходилось, конечно, подправить фамилию Амелии Эрхарт[5], чтобы получилось его «сердце земли». И, строго говоря, Свангамский хребет – не скала, а замысловатый пирог из разнообразных прослоек, но отца это не смущало, и все прекрасно сходило.

Мать же твердила, что мы живем в тени Божьей красоты.

Думаю, я унаследовала чувство юмора от отца.

Росборн – городок небольшой и ничем не знаменит. Но наверное, вы слышали название, если такие же ценители цемента, как и я. Вероятно, название упоминалось на сырной и цементной вечеринке или в каком-нибудь цементном бутике на Пятой авеню.

Где еще вы могли слышать о Росборне? Дайте подумать…

Нет, нигде. Росборн знаменит своим исключительно превосходным, некогда известным цементом.

Можно заключить, что отсутствие романтических чувств к городу, где я родилась и выросла, связано с небольшим эпизодом, который произошел в среду в августе 1982 года в Свангамских горах. Четырнадцатилетний парень Мэтью Уивер привязал меня к дереву и тридцать семь раз выстрелил из пневматического ружья «Ред райдер», выбив последней пулькой глаз. В этом есть доля правды, поскольку после того, как я его потеряла, стала смотреть на Росборн по-другому. Именно это я хотела сказать – «потеряла», хотя слово не передает моего ужаса от того, что глаз был непоправимо поврежден маленьким стальным шариком, а потом хирургически изъят доктором Дэвидом П. Шхвабом (для интересующихся выражениями, точный медицинский термин этой процедуры – энуклеация, поэтому можно сказать, что мой глаз энукнули).

Позднее я стала случайной свидетельницей сцены (в моем случае – половины сцены), как доктор Шхваб рассказывал потрясенным партнерам по гольфу, как он проводил операцию, и для наглядности держал в одной руке мяч, а в другой – красный пластмассовый колышек.

Мой случай – для Росборна заметная новость.

В каком-то смысле я действительно потеряла глаз, потому что, когда через два дня после энуклеации спросила, где он, мне никто не сумел ответить.

В пятницу состоялся один разговор. Четверг я провела в слезах, встречах с полицейскими, опять в слезах и, наконец, после тарелки «желе-бобов» отключилась на шестнадцатичасовой психоделический сон (хотя, вспоминая тот день через двадцать пять лет, я начинаю сомневаться, что это были «желе-бобы»).

– Где же все-таки он? – поинтересовалась я у навестивших меня родителей.

Инициативу взяла на себя мать.

– Нигде, дорогая, – ответила она.

– Не может быть, – возразила я. – Где-то должен находиться. Не растворился же он в воздухе (скорее всего, действительно растворился после того, как его сожгли с другими больничными отходами).

– Ханна, не знаю. Ты такие вещи спрашиваешь.

– Пусть он будет у меня. Можно?

– Ты серьезно?

– Мама, это же мой глаз.

Немного помолчав, мать закрыла лицо руками и притворилась, будто плачет, – ее метод отвязаться от детей, в котором она преуспела.

– Я могу спросить у врача, Ханни-пчелка, – предложил отец.

Мать возмущенно отняла ладони от гладкого, без морщин лица.

– Мы этого не сделаем. Разве можно спрашивать у врачей подобное?

Мы не спросили. Отчего в моем мозгу возникла мысль, что мой глаз в какой-то момент действительно потерялся.

«Мне кажется, или в глазах Ханны появились сумасшедшинки?»

Это слова Кристи Лейн, и в них можно уловить легчайший душок враждебности ко мне.

Шел первый день после рождественских каникул в январе 1982 года, и мне оставалось еще семь месяцев блаженной бинокулярной жизни.

Все могло сложиться между нами по-другому. Я была симпатичной брюнеткой, Кристи – симпатичной блондинкой. Если бы я могла пойти на поводу – подтрунивать над девчонками-простушками и высмеивать мальчишек-тихонь, мы создали бы союз прекрасных волос и верховодили в росборнской средней школе, выходя в коридоры, подобно солисткам квартета «АББА»: я, брюнетка, Анни-Фрид, она, платиновая блондинка – Агнетта.

Хотелось бы тешить себя мыслью, что от объединения с ней меня спасло чувство приличия. Но на самом деле это было нечто вроде безразличия. С одиннадцати лет я понимала, что хочу ступить в широкий мир, чтобы открывать то, что лежит за пределами нашего городка (много лет я грезила Японией, поскольку это самое странное место, путешествие куда не требует космического полета. Но до двадцати с небольшим лет не побывала даже в Нью-Джерси). Однако сознание этого не ограждало от издевок Кристи. Ребенком и подростком я изводила себя тем, что у меня слишком яркие глаза, пухлые губы, невероятно тощие ноги, а задница – кожа да кости. Я не испытывала ни малейшего сомнения, что отвратительна.

Кристи никак не могла успокоиться.

– Ой, Ханна, Ханна, какие у тебя большие глазки! – Это было произнесено нараспев сказочным голосом. И сразу последовало продолжение с доброй порцией ведьминой желчи: – Ты меня ими сожрешь.

Слова из «Красной шапочки» были детсадовской чушью, но я ее не перебила, увидев, что у Сэнди Делилло готова родиться острота. Когда Сэнди приходит в веселое настроение, мир замирает и навостряет уши.

– Ее глаза такого же цвета, как жидкость для унитаза.

Отлично, Сэнди! (Эта Сэнди позднее станет хозяйкой единственного в Росборне салона-парикмахерской под названием «Завиться – не встать!».) Прекрасный метод привлечения клиентуры – шутить на тему печальных последствий болезни Паркинсона.

Что-то придумала Тэмми Франковски, однако не успела озвучить – первой по мячу ударила Кристи.

– Поэтому она постоянно обжирается дерьмом.

Хорошее начало первого дня занятий после каникул 1982 года. Почти две недели Кристи была лишена возможности подтрунивать надо мной, не заметив на дне рождения Джонни Спинозы на Новый год.

Тогда все мальчишки принесли с собой спальные мешки. Предполагалось, что после вечеринки на ночевку останутся одни парни. Не желая подвергаться словесным нападкам Кристи, весь вечер я следила за ней, и когда она, хихикая, нырнула в спальник старшего брата Джонни, шестнадцатилетнего умудренного не по летам опытом Бенни Спинозы, принялась наблюдать, что произойдет дальше.

Сначала зашевелилось плечо Бенни, словно он пытался до чего-то дотянуться внизу спальника, затем смешно исказилось лицо Кристи: вспыхнуло, по нему пролетела моментальная дрожь. Пока брат Джонни Спиноза продолжал разговор с Тедом Бенсоном о том, что именно Фил Симмс виноват в том, что «Гиганты» не вышли в плей-оф, Кристи отвернулась и стала кусать ногти.

Я не знаток манер рыцарского мира подростков и их способов привлечения противоположного пола, однако догадывалась, что проделывал Бенни на глубине двух футов в своем нейлоновом красном спальнике. И после блеска коридорного остроумия Кристи не собиралась упускать свой шанс. Скрестила руки, выждала секунду и выпалила:

– Знаешь, Кристи, после того, как ты ушла с вечеринки, брат Джонни Спиноза дал всем парням понюхать свои пальцы! Я слышала, как Тед Бенсон сказал, что ты воняешь дохлым скунсом.

Команда Кристи не посмела отреагировать на мой выпад, но стоявшие поблизости двое мальчишек залились, как подвыпившие тролли.

Насколько мне было известно, Бенни Спиноза никому не говорил, чем занимался в мешке, однако, судя по реакции Кристи, моя догадка была верна. И грубость ее ответа подтвердила это.

– Никто тебя, стерва, не любит (это, кстати, неправда, просто у меня не было собственной компании мусоливших шутки идиотов).

Мы шли на урок математики, навстречу по коридору шествовал класс Мэтью и Пэтча – эти двое, как всегда рядом, бедро к бедру. Мэтью выглядел лет на пять старше всех остальных в школе, Пэтч – на столько же лет моложе. Тролли еще хихикали, и Мэтью остановился спросить, что их так рассмешило.

– Ханна сказала, что Бенни Спиноза на вечеринке ласкал Кристи пальцами.

Кристи уже удалялась по коридору, но внезапно остановилась, поморщилась и выставила троллям средний палец.

Через секунду Мэтью окликнул ее:

– Эй, Кристабел, нам не обязательно знать, каким именно пальцем он пользовался!

Вокруг схватились за животы и, пока, сложившись пополам, хохотали, Мэтью возвышался над всеми в коридоре и не мог быть прямее, даже если бы в его жилах заморозили кровь.

В то мгновение в коридоре я решила, что он мне нравится.

Теперь я прихожу к выводу, что тогда была недостаточно зрелой для девочки на рубеже перехода в подростковый возраст. И нисколько не похожа на Кристи Лейн, которая была более зрелой, чем любая ученица седьмого класса.

Сначала я искренне верила, что мои чувства к Мэтью Уиверу не более чем любопытство. Меня манило все, что отличалось от жизни в Росборне, отсюда мое страстное увлечение Японией. Мэтью вырос в Нью-Йорке. Как это было? В нем не только ощущался шик Большого Яблока[6], он был старше почти всех в седьмом классе – до переезда пропустил учебный год, а в школе каждый знал: второгодник – самое большое зло.

Да, что-то меня в Мэтью привлекало, но больше как идея вроде употребления в пищу сырой рыбы: в качестве теории интересно, однако на практике не решилась попробовать лет до двадцати пяти.

Но после двух дней спокойных размышлений о непохожести Мэтью все стало ускоряться. Я лежала в постели, пытаясь представить его мать. Кто был отцом, знали все – городским пьяницей. Воображала, какие у Мэтью на стенах постеры, какие он смотрит телешоу перед тем, как отправиться спать. Стоп. А ложится ли он в кровать? Может, его мать круче моей и позволяет ему засиживаться после десяти часов? Везет же некоторым!

Даже после нескольких дней увлечения Мэтью мне не приходило в голову, что я на него запала. Я понимала механизм происходившего в спальнике Бенни Спинозы, но мне был неведом стимул случившегося. Примерно в то же время на первое место в чартах вышла песня Оливии Ньютон-Джон «Физическая близость». И хотя в своем победном сингле Нейтронная Бомба[7] призывает почувствовать себя животными и воспарить горизонтально телами, я только в колледже осознала, что речь в стихах идет о чем-то ином, а не о занятиях аэробикой. И всякий раз, когда в моей детской спальне по радио звучала эта мелодия, я танцевала в такт перед зеркалом, надев на голову повязку, что придавало мне шика в духе теннисиста Джона Макинроя. Наверное, поэтому в изобретенной мною хореографии присутствовали элементы подачи и ударов с обеих рук.

Это было отнюдь не поведение роковой женщины в процессе развития.

Я мечтала не о том, чтобы предаваться с Мэтью животной страсти, а об интересных разговорах, как мы будем составлять список мест, куда вместе поедем (кино, Эспланада, Токио), тренировалась по-новому подписываться – Ханна Уивер, Ханна Уивер, Ханна Уивер, – мне не понравилось, и я решила: пусть лучше он возьмет мою фамилию – Мэтью Дженсен. Вопрос не закрыт, можно обсуждать.

Однако ничего не сделала, чтобы что-нибудь из этого претворилось в жизнь. А как я могла поступить? Идти к нему и начинать разговор? Исключалось! Не потому что я какая-то хромая или безголосая. Ноги у меня прекрасно работают, речевой аппарат действует.

Но прошло дней десять со времени уже ставшей знаменитой шутки Мэтью об играх с пальцами, и он шагнул ко мне, когда утром я выходила из школьного автобуса.

– Привет, Ханна! Задержись на минуту. Ты же знаешь, что Кристи к тебе ревнует.

– Как это?

– Да ладно. Ты все понимаешь.

– Кто тебе сказал?

– Наверное, нужен клуб. Ума не приложу, почему этой Кристи позволяют верховодить, когда нас так много.

– Кого нас?

– Не Кристи. Анти-Кристи. В голове не укладывается. Давай как-нибудь потусуемся? Со мной и Хитрюгой, то есть Пэтчем. Ничего интересного мы не делаем.

– Когда? (По этим репликам можно проследить, как развивалась моя партия беседы: как, кто, кого, когда. Неужели я послужила сценой из «Улицы Сезам» на букву «К»?)

– Может, сегодня вечером?

– Куда мы пойдем? (Иллюстрация того, почему мне нравится работать в газете. С самого раннего возраста во мне жило врожденное чувство к пяти «К» журнализма: кто, как, кого, когда, куда.)

– У тебя есть велик? После школы я часто езжу к Хитрюге. Да, чтобы ты знала: Хитрюгой зову его только я. Ты ведь живешь в нескольких улицах от него. Но лучше, чтобы у каждого из нас был велик.

– Велосипед у меня есть, но…

– А у тебя, Джен?

(Прошу прощения, я не успела упомянуть, что при нашем разговоре присутствовала моя лучшая подруга Джен Снелл. Это потому, что с тех пор, как к нам подошел Мэтью, она не сказала ни слова, не шелохнулась, не вдохнула ни грамма кислорода.)

Фраза вырвалась единым торопливым комом:

– Ядолжнаспроситьумамы.

– Должна спросить, есть ли у тебя велик?

– Уменяестьвелик.

– Прекрасно, тогда все устроилось. Скажи маме, что едешь к Джо Макконелу, но не упоминай про меня. Мол, ему нужна помощь в развешивании листовок, изготовлении конфетти – в общем, запудри мозги. Они от такого балдеют. До вечера, Ханна!

Мэтью повернулся и направился ко входу в школу – сначала прогулочным шагом, затем побежал.

Я смотрела во все глаза на Джен. Она во все глаза смотрела на меня.

– Как ты думаешь, почему он всегда бегает? – спросила подруга.

Хороший вопрос. Сейчас, размышляя об этом, я вспоминаю, что Мэтью, если был без Патрика, действительно передвигался только бегом – по коридору, из школьного автобуса, по лестницам через две-три ступени.

– Не знаю, – ответила я. – Вероятно, беготня – это процесс между чем-то другим, что кажется ему интереснее.

– Вроде сандвича?

– Точно. Только наоборот.

– Сыр сверху, хлеб в середине? Я когда-то делала такие на ленч.

– Вкусно?

– Нет, слишком сытно.

Вот такими остроумными разговорами мы собирались пленить самого опасно привлекательного ученика седьмого класса росборнской средней школы.

Мы повернули к школе – приземистому зданию, словно позаимствовавшему свой вдохновляющий вид у набора «Лего» для начинающих.

– Как ты думаешь, идти мне или нет? – спросила Джен.

Я чуть не крикнула: нам идти или не идти? Конечно, идти. Если не пойдем, будем жалеть остаток жизни. И умрем старыми и одинокими в доме, где воняет мочалками и кошачьей мочой. А сказала:

– Наверное.

– Наверное, – откликнулась подруга.

Это было равносильно согласию нас обеих.

Весь день я размышляла о предстоящем после уроков свидании, репетировала в голове общение с Мэтью и получила от учителя выговор за невнимательность. На перемене обсуждала с Джен, какой чудной этот Мэтью, и каждый раз, когда произносила это слово, оно меня волновало. Потом бездумно рисовала на вырванных из учебника страничках – выводила по-разному буквы ХДМУ (Ханна Дженсен Мэтью Уивер), чертила ходульного мальчика и ходульную девочку в ходульном Токио (иногда с ходульными палочками для еды) и еще цветы – то ли свадебные букеты, то ли просто букеты. Но ни на секунду не допускала, что испытываю всепоглощающее бремя первой в жизни любви.

Да, Мэтью чудной, однако интересный. В буквах ХДМУ не больше романтики, чем в химической формуле. Нарисованные мною букеты просто цветы интеллектуального любопытства.

Оттого что свидания приходилось ждать, время буквально замерло, уроки еле тянулись. Когда звонок возвестил об окончании учебного дня, у меня возникло чувство, будто я отбыла пожизненное заключение, а теперь вышла на свободу. Меня манил свет за школьными дверями, серый воздух вокруг плюющего дымом автобуса показался пьянящим ароматом.

Пока автобус тащился по улицам Росборна, мы с Джен, как всегда, сидели рядом и строили планы (встречаемся у Джен, едем на велосипедах к дому Пэтча, о придурках из Хаззарда рассказываем лишь в том случае, если припрут в угол). Когда на Мельничной дороге поездка завершилась, я пулей вылетела из дверей автобуса, словно у меня внутри спустили курок, но если бы меня спросили, я бы решительно и невинно отвечала, что не вижу у себя никаких признаков влюбленности.

Но Мэтью Уивер! О, этот Мэтью Уивер! Сейчас я признаю, что была влюблена.

Не думая ни о чем, кроме Мэтью, моей будущей родственной душе, я пронеслась по короткой подъездной аллее к нашим вечно открытым воротам и миновала каменные опоры, осененные копией двойной арки Бруклинского моста. Ворота возвели прежние поколения Дженсенов как дань фамильному бизнесу – некогда процветающему экспорту порошка власти, цемента. Согласна, не самый привлекательный товар, но уверяю, что цемент прежде считался серым золотом.

Я родилась в богатой семье, нет смысла это скрывать. Пусть данный факт не определял жизнь двенадцатилетней девочки, я тогда о подобном глубоко не задумывалась. С Мэтью Уивером мы были не столько родственными душами, сколько отличались друг от друга, и мое двенадцатилетнее сознание всегда принимало это в расчет. Я понимала, что Мэтью груб, старше меня, не из наших мест, и не переставала размышлять, насколько его жизнь отличается от моей. Дженсены жили в Росборне более полутора столетий, и за воротами меня встретил большой бежевый дом, гараж на три машины, конюшня и огромный участок с ландшафтным дизайном. Мэтью, как я позднее убедилась, обитал в иных условиях.

Взлет благосостояния нашей семьи совпал с расцветом сонного Росборна. Это произошло в начале девятнадцатого столетия, когда во время строительства канала Дэлавер – Хадсон рабочие взрывали почву под его русло и обнаружили близ Росборна полосу высокосортного известняка площадью в тридцать квадратных миль. Большая часть запасов была на глубине под землей, принадлежавшей фермеру и недавнему иммигранту из Дании Дженсу Хенрику Дженсену.

Каждый раз, когда я в детстве садилась обедать, меня пугал написанный масляными красками портрет Дженса Хенрика – великий датчанин косился на меня, лицо бледное, с острыми скулами, копна черных волос ниспадает на лоб почти до самых мертвенно-голубых глаз. Замечая, как глаза давно умершего человека следили за мной, где бы я ни находилась в комнате, – глаза такие же, как у меня самой, – я проникалась наводящим ужас ощущением обреченности.

До открытия в Росборне порошкообразного золота Дженс Хенрик Дженсен владел мельницей и сам на ней работал (отсюда название нашей улицы), но после начала добычи известняка дальновидно переоборудовал ее для помола цемента. В дальнейшем производство цемента стало основой нашего семейного бизнеса. Королевская цементная компания Дженсена по сей день известна тем, кто занимается строительством (слово «королевская» Дженс Хенрик вставил в название для солидности и в честь датского короля Фредерика VI).

Известняк был настолько высокого качества, что дал импульс развитию тихому городку, вызвал к жизни пятнадцать цементных компаний и… звучите фанфары… город присвоил свое имя новому сорту цемента – росборнскому! Найдутся ли в мире люди, кому неизвестно, что росборнский цемент использовали при сооружении Центрального вокзала, волноломов Бруклинского моста, первых нью-йоркских небоскребов и пьедестала статуи Свободы?

Если не знаете – стыдитесь!

С первого дня по сегодняшний росборнский цемент испытывал взлеты и падения. Наш цемент необыкновенно прочен, когда застынет, но на это уходит много времени. Крутой, однако до глупости медлительный, росборнский цемент – это Сильвестр Сталлоне строительного мира.

Отвлечемся на мгновение и признаем, что, прибегая к юмору, я стараюсь скрыть, что сама безумная цементная фанатка. В этом продукте меня все приводит в восторг – цемент интересовал меня, даже когда я была маленькой девочкой. Общество по сохранению исторических сортов цемента (не шучу, есть такая организация) собиралось в нашем доме, я сидела сзади и пыталась понять, о чем говорится. Отец входил в руководство Общества, и я гордилась им. Собрания вел человек по имени Пит – лицо словно высеченное из скалы, борода будто припудрена цементным порошком. Пит работал в Комитете по охране природы, слыл местным знатоком обо всем на свете, иногда приходил к нам в школу вести беседы о ледниках, фауне и флоре Свангамских гор. Но если ледники оставляли меня равнодушной, сосновые иглы своими уколами не пробуждали интереса, от темы цемента я возгоралась, как порох.

К концу XIX века пятнадцать конкурирующих заводов Росборна производили 42 процента цемента страны. Правда, не обходилось без проблем: у нашего героического товара появились конкуренты – на рынок контрабандой ворвался подлый портлендский цемент.

В начале XIX века портлендский цемент изобрел каменщик из Лидса. Именно так: англичашка стал конкурентом росборнскому сорту, положившему патриотическое основание статуи Свободы.

Кинг-Конг против Годзиллы – вот так! Если вы не видели столкновения двух сортов цемента, то считайте, что не видели ничего. Война была жестокой, а победителем мог стать лишь один. К несчастью, долгий срок застывания нашего продукта не шел на руку росборнскому цементу в торопливом мире после Первой мировой войны с его строительным бумом и программами возведения зданий, мостов и дорог, и верх взял портлендский.

Однако эта вопиющая несправедливость обернулась выгодой для нашей семьи.

Благодаря портлендскому цементу у нашего настали тяжелые времена. Прежде процветающие заводы, точно калеки, лежали на окраинах в руинах, пока из них не остался лишь один – Цементный королевский Дженсена. Но хотя наш семейный бизнес устоял, он больше не приносил дохода и производство продолжалось благодаря любви к продукту моего деда Уильяма Дженсена. Прекрасный стратег, он в 1920-х годах вложил деньги в инвестиции, а потом, согласно семейной легенде, получив во сне предупреждение от Дженса Хенрика Дженсена об обвале на Уолл-стрит, успел до коллапса на фондовой бирже перевести средства в кино и недвижимость.

Несмотря на еще предстоящие тяжелые времена, завод под руководством Уильяма Дженсена, а затем моего отца Уолта становился доходным.

Семейный бизнес снова развивался – скоро мы не только процветали, но благодаря вдохновляющему распространению промышленно-хозяйственной деятельности на другие сферы стали богатеть. Этим очень гордилась моя мать.

Лора Дженсен, урожденная Снедекер, была истинной бетонной баронессой, преданной мужу Уолту и двум сыновьям – Бобби и Паули. В Росборне она прославилась своим огромным богатством, щедрой поддержкой республиканской партии и прямотой, от которой отваливалась челюсть и вяли уши. Мать обладала таинственной способностью находить у человека слабые места, а потом задавать вопросы, какие в обществе задавать не следует.

Например.

Моя дочь говорит, вы хорошо ладите с мальчиками. И совсем не так с девочками. Почему, мистер Бочелли? Это она спросила при мне у моего педагога, когда я училась в десятом классе. Во-первых, ничего подобного я не говорила. Мать сделала вывод из нескольких невинных фраз. Во-вторых, что еще хуже, она оказалась абсолютно права. И наконец – боже спаси нас и помилуй – мистер Бочелли был тайным, но очевидным геем. Или пидором, как тогда говорили. Пожалуйста, не судите меня за это слово или по крайней мере повремените, потому что мы к этому еще вернемся. Правда такова: в начале восьмидесятых годов в местечке, где я выросла, по причинам, о которых никогда не задумывалась, гомики считались самыми плохими людьми, каких только можно представить. Не забывайте, я репортер и лишь констатирую факты.

Однажды после церковной службы мы прощались со Снеллсами, и отец моей лучшей подруги Джен рассказал, что недавно его мать погибла в аварии – машина не смогла остановиться на светофоре у пешеходного перехода и наскочила на ограждение. Ужас, прокомментировала мать, куда же так переть? (После маминых ляпов обычно возникает пауза, а мой желудок проваливается в самый низ живота.) А затем она поинтересовалась: случайно, не подозревают, что причина была в алкоголе?

Только не думайте, что подобные проявления такта и сочувствия превратили остаток моего монокулярного детства в сплошное развлечение.

Одна деталь по поводу материнской детективной способности вытащить на свет неудобный вопрос и не постесняться задать его. В обществе такое поведение считается по меньшей мере бестактным, а в среде новостных репортеров неудобные вопросы – своего рода мастерство. Требование профессии. Следовательно, материнское качество, которое в детстве заставляло меня ежиться от стыда и немало огорчало, обернулось подарком, когда я выросла. Мои глаза и чувство юмора достались мне от Дженсенов, а вот способность проявить себя на работе – от Снедекеров. Мать, сколько максимально бы я этим ни смущалась, продолжала до смерти блаженно парить по жизни, не догадываясь, что горожане считают ее пусть и королевой Росборна, но совершенно бестактной – может сморозить все что угодно.

В положении матери было кое-что еще, чем она гордилась: согласно семейному преданию, Лора Снедекер спасла цементное производство Дженсенов, получив исключительное право ежедневно восседать на роскошной обивке семейного трона. Каким же образом моя мать заработала корону? Несмотря на то что Королевский завод Дженсенов был единственный, выживший в битве с портлендским цементом, сохранение бизнеса на плаву требовало ежедневной борьбы. Росборнский цемент был в большой степени нишевым продуктом, и над ним еще витала угроза разорения. Справедливо говорят, что бизнесу требуется поцелуй судьбы. Когда отец только ухаживал за Лорой, она узнала, что ее душка Уолтер лежит с тяжелейшим гриппом. Лора проворно натянула сапоги и, поспешив в его дом с банкой супа, нашла Уолтера в поту и в бреду. Вернула к жизни, покормив с ложечки грибным продуктом «Кэмпбелл». Очнувшись от бреда, отец увидел пустую консервную банку – слово «грибной» на ней горело, словно неоновый знак, и тогда ему в голову пришла мысль.

Извлечение из земли больших объемов известняка оставляет огромные грязные пустоты. В результате на нашей земле недалеко за конюшнями образовалась прекрасная пещера площадью тридцать акров (это почти двадцать три футбольных поля).

Бред, Лора, консервы, суп, грибы, пещера…

Идея!

Не прошло и года, как Уолтер и Лора поженились, а пещера на территории поместья Дженсенов стала давать по пять тонн грибов ежедневно. С 1955 по 1969 год Королевская цементная пещера Дженсенов была почти единственным поставщиком грибов компании «Кэмпбелл суп», и теоретически в одной из трех их банок находились наши грибы. Поэтому мать повесила рядом с портретом великого датчанина копию одного из творений художника Энди Уорхола.

Отец, исключительно молчаливый человек, не распространялся о своей роли в поддержании на плаву бизнеса и не ставил под сомнение детали легенды, хотя я всегда недоумевала по поводу выбора матерью грибного супа в качестве лекарства. Разве не куриную лапшу признают еврейским пенициллином? Кому придет в голову нести больному гриппом консервированный грибной суп, а не куриный бульон? Но довольно с моими некорректными вопросами. В общем, тощие доходы Дженсенов разжирели на грибных долларах и, хотя компания «Кэмпбелл суп» вскоре нашла сырье дешевле нашего, семейный бизнес получил хорошую подпитку, а мой отец был не из тех, кто привык топтаться на месте. Настало время искать новые сферы деятельности, и в начале 1969 года цементное предприятие Дженсенов начало производить… мне трудно это выговорить, но таков ненавистный поворот истории… портлендский цемент.

Еще в тридцатых годах установили: если небольшую порцию росборнского цемента добавить в состав портлендского конкурента, то получается продукт более высокого качества. В конце шестидесятых годов технологии достигли такого уровня, что осуществилась мечта строителей, больше не требовалось смешивать две составляющие вручную.

Таким образом, если грибы позволили семейному бизнесу удержаться на плаву, вражеский цемент породил дженсеновский бум семидесятых годов. Резкий взлет прибыли объяснялся увеличением продаж нового чудо-товара – смеси росборнского и портлендского цементов, Кинг-Конга и Годзиллы под названием владельца-производителя – роспортский цемент.

Деньги полились потоком – возник новый цемент. А через три месяца родилась я.

И вот на рубеже детства и отрочества я иду между двумя низкими сугробами снега по нашей вымощенной дорого́й плиткой подъездной аллее к большому родовому дому и думаю о Мэтью Уивере (только не о реальном Мэтью), но замедляю шаги, заметив наспех припаркованный у входа, заехавший двумя колесами в снег на газон пикап отца. Это означало: что-то не в порядке, поскольку отец даже самые мелкие бытовые дела выполнял аккуратно. Я сразу похолодела, испугавшись, не случилось ли что-нибудь с одним из моих братьев (у каждого было выше крыши дурных привычек, от которых они могли пострадать). И бросилась к дверям.

Ничего страшного тогда не произошло. Страшное было впереди. И это страшное, как мне по глупости казалось, подстерегает меня.

Что я понимала в двенадцать лет? С тех пор мир меня многому научил.

Распахнув дверь и увидев живых и здоровых братьев, я почувствовала, как у меня отлегло от сердца. Перед телевизором сидел в кресле, задрав ноги, Бобби. В одной руке он держал пульт дистанционного управления, в другой – стакан водки с тоником. Младший из братьев, Паули, предпочитавший крепким напиткам гашиш, растянулся на диване и, положив ладонь на лоб, напоминал даму викторианских времен, приходящую в себя после приступа истерики.

– Привет, сестренка, – произнес Бобби.

– Что происходит? – спросила я.

Брат, указывая наверх, поднял руку со стаканом.

– Пойди посмотри сама.

Паули с трудом перевел на меня взгляд.

– Слушай, Ханна Соло[8], подозреваю, что это все-таки моя вина. Ты ни о чем не беспокойся, я ей потом расскажу.

Я понятия не имела, о чем он говорит. Затем услышала, как сверху меня зовет мать, сначала громко, затем плачущим голосом:

– Ха-а-анна!

Мне захотелось бежать из дома, вскочить на велосипед и оказаться как можно дальше от этого места.

– Иду, мама! – крикнула я и, не прибавив шагу, двинулась наверх.

Когда я родилась (словно внезапно грянула сирена) и, ясноглазая и орущая, явилась в мир, братьям было десять и двенадцать лет. К этому времени мать уже много лет восседала на семейном троне и наслаждалась доходами цементной компании Дженсенов (одежду заказывала прямо из «Ангелы Чарли», собирала антиквариат), нанимала и увольняла домработниц и садовников, обожала сыновей.

Мать успешно создала для себя мир, в котором хотела жить, – большой дом, обслуга, мужественный защитник-супруг. Она считала, что все это достигнуто благодаря ее женским хитростям и теперь можно расслабиться и наслаждаться тихими днями. Но, к несчастью, ее праздность стала примером для подражания сыновьям – моим любимым братикам. Они мне казались такими же безобидными, как пара игрушечных мишек, – с бестолковыми улыбками и круглыми животиками, которые они набивали всем, что им было по вкусу.

Старший, Бобби, пил сколько я себя помню. Не то чтобы допивался до чертиков или входил в запой, скорее напоминал ребенка, обнаружившего нескончаемые запасы конфет и постоянно находившегося на грани сахарной комы. Паули был моложе на два года и слыл известным пижоном – его обожали в школе, а больше на вечеринках, где он пользовался успехом у девушек, ненавидевших солнечный свет и любивших слушать заумные английские группы. Но мне казалось, что глубоко внутри у каждого из братьев живет небольшая частица отца, слабый голос старается быть услышанным и побудить делать что-нибудь значимое в жизни.

Беда Бобби и Паули заключалась в том, что они нашли пульт дистанционного управления, способный приглушить шум жизни. Он был в полном их распоряжении и очень эффективен, и чем чаще братья давили на кнопку, тем надежнее регулятор уменьшал громкость голоса, требовавшего что-то сделать или, наоборот, чего-то не делать, что, в сущности, одно и то же.

У обоих братьев были чрезвычайно грустные глаза, которые наполнялись добротой, когда они смотрели на меня, даже если они меня при этом задирали, что им очень нравилось, но делали это любя, и я отвечала им любовью. По правде говоря, походить на них я отнюдь не хотела – ни на них, ни на мать. Только не сочтите это за бунт. Просто я так устроена: я папина дочь, дочь отца-феминиста, мечтавшего, чтобы я стала инженером, астронавтом и даже президентом США. Мой отец был героем, безропотно трудившимся на поприще монохромного порошка, его цементный завод представлял собой безвоздушный лунный пейзаж. Даже когда отец не работал, то все равно чем-нибудь занимался: помогал починить церковную кровлю, красил с приятелем забор, покупал продукты для престарелых прихожан, а я была его добровольной помощницей всякий раз, когда мне это позволялось.

Если случалось, что я резко реагировала на мать, то не потому, что не хотела ей подчиняться – просто пыталась оставить за собой право быть собой (или папиной). Но только не ее и не братьев.

И если недостаточно любила мать, то теперь жалею об этом. Будь у нас возможность, мы бы стали матерью и дочерью, дружески обнимающимися на День благодарения и кладущими под елку на Рождество подарки со смыслом. Однако мои попытки углубиться в себя мать воспринимала как критику в свой адрес и несогласие с ее инертным образом жизни. Ничего подобного я не имела в виду, но что хорошего в том, что сыновья ей во всем подражали? Если я и огрызалась, то не надо забывать, что находилась в трудном переходном возрасте от девочки к женщине. А после стрельбы, когда наши отношения были самыми плохими, стала одноглазым подростком с бушующими гормонами. Что с этим поделаешь?

– Ханна, где ты? Почему не идешь? – кричала сверху мать.

Она любила звать меня с другого конца дома – чаще из своей спальни – и ждала, что я сломя голову побегу к ней. Когда я являлась, объявляла, как она утомилась (ее обычное состояние), и требовала что-нибудь ей подать: чашку кофе, журнал «Домашний очаг» или вазочку с изысканной ореховой смесью.

– Иду, мама, – устало повторила я.

Наверху меня встретил знакомый запах смерти – неистребимый под крышей, постоянно требовавшей ремонта, с ее многочисленными печными трубами и сложной формы чердаком (даже у трудолюбивого отца не хватало рук на ее починку). Белки, бурундуки и летучие мыши находили лазейки внутрь, забивались в недоступные места и там со временем теряли волю к жизни.

(Ха-а-анна! Уолт, где девчонка?)

Я понимала, что испытывали зверьки. На верхней площадке лестницы на крюке висел мешочек с лавандой. Я прижала его к лицу и, прежде чем повернуть направо, в спальню родителей, глубоко вдохнула. Первое, что я увидела за дверью, был сидевший на кровати и подзывающий меня отец. Мать лежала поверх одеял, ее закутанная в толстый защитный кожух нога была подвешена на нескольких опорах. Картина мне сразу напомнила «Принцессу на горошине».

– Видишь, дорогая, я сломала ногу, – объявила мать безмятежным тоном. Затем жалобно скривилась, но я не сомневалась, что на самом деле ей хотелось запеть:

Я сломала ногу.

Я сломала ногу.

Все должны делать, что я говорю.

Все должны бежать по первому зову.

Шесть недель, как минимум,

А может быть, восемь,

Если повезет,

Я буду лежать в постели.

Мать похлопала по кровати рядом с собой, я села, и отец положил мне ладони на плечи.

– Ханна, в этом нет твоей вины, – произнесла мать.

Я недоумевающее уставилась на нее и ощутила нежное пожатие отца.

– Все твой чайный столик. Ты оставила его в комнате для отдыха. Я споткнулась и упала. Только не вини себя, милая.

Я вспомнила, что сказал Паули по поводу какой-то его вины, и сразу сообразила: столик оставила там не я. Пусть я еще не сформировалась в зрелую женщину, но давно уже не забавлялась игрушечными чаепитиями. Зато им часто пользовался Паули: столик имел удобную раскладывающуюся поверхность и ножки той же высоты, как у подносов для завтрака в постели.

– Придется помогать маме дома немного больше, чем обычно, – сказал отец.

И мне сразу пришла в голову мысль: не всем, только нам с тобой.

Мать взглянула так, словно ей стало больно за меня.

– Ты себя не терзай, Ханна.

Я ответила, несколько раз моргнув, и твердо пообещала:

– Не буду.

Мать выглядела расстроенной.

– Но ты действительно оставила этот столик прямо у меня на пути, где я могла о него споткнуться.

Что на это было ответить? Не сдавать же на заклание брата. Да и смысла в этом не было: пороки братьев не замечались в нашем доме, словно мать находилась под гипнозом и не видела того, что было прямо перед глазами: заплетающийся язык Бобби, запах травки из комнаты Паули, если он забывал выдыхать в окно.

– Прости, мама, – промолвила я.

Отец снова стиснул мне плечи.

– Ты не виновата Ханни-пчелка, только давай в будущем будем внимательнее. А пока маме потребуется больше помощи. Сделаешь для меня?

– Да, папа. – Обернувшись, я перехватила его взгляд, глаза лучились гордостью – так отец смотрел на меня каждый день.

– Славная девочка Ханни-пчелка. Поможешь приготовить сегодня обед?

– Конечно. Только я обещала заглянуть к Джен. Всего на час. Можно я тебе помогу, когда вернусь?

Перестав улыбаться, отец поморщился, и я услышала, как мать сказала:

– О, это совершенно невозможно.

Я повернулась к ней и увидела, что она буквально задохнулась от возмущения. Как мне пришло подобное в голову, когда она лежит со сломанной ногой?

– И не только сегодня, – продолжила мать. – Я в гипсе, и каждый день ты должна идти из школы прямо домой. Пока не поправлюсь, никаких Джен Снелл.

– Нет! – закричала я. – Сегодня ты должна меня отпустить. Я договорилась.

– Исключено, Ханна.

– Ну, пожалуйста!

– Все! – отрезала мать. – Ты с этой скучной девчонкой каждый день сидишь в автобусе, на уроках. О чем еще трепаться? Я тебя не отпускаю.

– Кэти может помочь (Кэти была нашей последней на тот момент домработницей).

– Кэти заканчивает работу в три часа, и у нее есть своя семья, о которой ей нужно заботиться.

– Это нечестно! – возмутилась я, повышая голос. – Ты сажаешь меня на цепь, хотя я ничего плохого не сделала.

– Ничего плохого не сделала? – повторила мать и скользнула многозначительным взглядом по своей ноге. – Не смеши меня, Ханна! И не веди себя так, будто тебя наказывают.

– Но именно это и происходит. – Я была готова расплакаться. – Меня наказывают.

Мать не выдержала и закричала – звук был похож на резкий скрежет и вылетал откуда-то из глубины горла.

– Если помощь по дому называется наказанием, то я каждый Божий день терплю наказание!

Другого выхода моей злости не нашлось, и я заорала на нее:

– Чтоб ты сломала свою шею!

Потрясенное молчание и мгновение такой тишины, словно в комнате остановились все часы. А затем мать подалась вперед и сильно ударила меня по лицу. В каком-то смысле пощечина принесла облегчение, потому что я смогла разреветься, и то, что накопилось внутри, нашло выход в яростно покатившихся по щекам слезах. Все во мне сжалось от боли несправедливости.

Я вскочила с кровати и, бросившись к двери, услышала, как отец крикнул мне вслед:

– Ханна, сейчас же вернись и извинись!

– Пусть убирается, неблагодарная дрянь! – завопила мать.

Когда я, рыдая, рухнула на кровать, то нисколько не сомневалась, что жизнь кончена и ничего больнее быть не может. И из-за матери я никогда не буду близка с Мэтью Уивером.

По всем трем пунктам я оказалась не права.

Могло бы сложиться все иначе, если бы в тот день мать не сломала ногу? Если бы я тогда поехала с Джен к Пэтчу, если бы в 1982 году узнала Мэтью Уивера раньше, если бы мы четверо сдружились, то какой бы наивной я ни была, пусть не сразу, но поняла бы, что придуманный мною и реальный Мэтью не имеют между собой ничего общего.

Но вместо этого восемь недель, пока срасталась материнская нога, я продолжала тешиться фантазиями. Восемь недель мысленно рисовала еще более сложного Уивера и сгорала от несправедливости жизни в то время, как братья свободно погружались в вечерний дурман после праведных дневных трудов, когда, по словам матери, упорно изучали семейный бизнес.

Неужели? Как бы я ни любила братьев, прекрасно понимала: семейный бизнес они изучают примерно так, как я тайные приемы ниндзя. Редко кто-либо из них уходил на пару часов на цементный завод. Хотя случалось, что Паули пропадал надолго. Это означало, что у него возникли проблемы с приобретением травки – отец давно взял в привычку потихоньку выпроваживать поставщиков наркотиков.

Таким образом, вместо того, чтобы ближе познакомиться с Мэтью и Патриком, мне восемь недель пришлось терпеть роль Золушки и заниматься хозяйством. Томясь по своему принцу, я таскала матери напитки и каждый день готовила с отцом обед – классические мамины блюда: французский луковый суп с рулетом (суп продавался в обезвоженном виде в пакетах), кастрюлю лапши с тунцом, сдобренную натертыми сырными рыбками-крекерами, и любимые братьями венские сосиски с чили.

Восемь недель в школе я одержимо обсуждала с Джен свое положение. Встречался ли Мэтью со мной глазами, когда проходил по коридору? Что означал его взгляд? Почему он часто проводит рукой по волосам? Потому что поблизости я или просто так? Не является ли тайным знаком то, что Мэтью надел в этот день джинсовку?

Восемь недель продолжала себя накручивать, пока с ноги матери не сняли гипс, и в тот же день наблюдала, как Джен на перемене прогуливалась с Мэтью и Патриком, а я, оставаясь в стороне, удивлялась способности подруги ходить и внятно артикулировать. Она договаривалась о встрече в доме Макконелов следующим вечером. Когда вопрос был улажен, Мэтью помахал мне рукой и дружелюбно хмыкнул. И я с живостью чуть не падающей в обморок девицы тоже помахала ему рукой.

Следующим утром, выходя из автобуса с Джен, я едва сдерживала переполняющие меня эмоции. Взгляд метался по сторонам в поисках его, взлетел по лестнице через две-три ступени и наткнулся на Мэтью.

Стоп! Он там не один – с ним она. Они там вместе.

Мэтью и Кристи. Мэтью и Кристи целовались.

Впервые в жизни я испытала физически ощущение, что мое сердце разбито.

Нью-Йорк, 2008

Патрик моргнул, ощутив себя двенадцатилетним мальчишкой, смотревшим на картину, до которой не мог дотянуться.

Невероятно, но за столиком в ресторане действительно Мэтью, только на двадцать шесть лет старше, зачесанные назад темные волосы слегка поредели. Он был в костюме и галстуке, хотя его наряд оставлял впечатление небрежности: галстук в диагональную полоску, рубашка в клетку, платок в нагрудном кармане в горошек.

Броситься на него, ударить по голове камнем, подставить себя под сорок девятую пульку…

Патрик опустил голову. Стекло, вилка, нож.

Схватить расщепленную ветку и загнать глубоко в грудь. Достать из-под брезента рогатку и выстрелить в глаз…

Не получится. И тут Мэтью произнес:

– Прости, Хитрюга, я решил, что иного способа нет.

От детского прозвища у Патрика закружилась голова, однако он умудрился сохранить в голосе остатки твердости.

– Никогда больше не называй меня этим именем.

– Хорошо. – Мэтью ослабил узел на галстуке. – Извини, Патрик.

– За что извинить? За расстрел Ханны? За то, что наполовину ее ослепил и бросил, посчитав мертвой?

– Разумеется, я сознаю свою вину. Но где бы Ханна теперь ни находилась, сомневаюсь, что она согласится отобедать со мной, чтобы я мог лично извиниться перед ней.

Он не знает, что мы женаты?

Патрик прижал ладонь к переносице.

– Ну и зачем ты меня сюда заманил?

– Хотел возобновить знакомство. Но вижу, что совершил огромную ошибку. Понимал, что возникнет неловкость, однако надеялся, что ты сядешь за стол. И тогда мы поговорим.

Уходи, Пэтч. Тебе не остается ничего иного, как немедленно повернуться и мотать отсюда.

Он покосился через плечо на неспешное движение вымуштрованных официантов, на плавающие в воздухе то возникающие, то пропадающие из вида блюда.

– Подожди, Патрик, – промолвил Мэтью. – Понимаю, все получилось нескладно. Но клянусь, это не ловушка. – Он достал из кармана пиджака визитную карточку и толкнул ее через стол.

«Мэтью Денби

Компания «Св. Лаврентий»

Продуктовые поставки

Владелец»

– Мы работаем только с первоклассными ресторанами, – продолжил Мэтью. – Поставляем лучшие образцы омаров, грибов, баранины, устриц.

Пухлая, бархатистая визитная карточка лежала между ними, словно подушка, напоминая обивку внутренности шкатулки.

– Ты изменил имя, – заметил Патрик.

Уголки губ Мэтью чуть дрогнули.

– Только половину.

Недолгая пауза. А затем Патрик подвинул визитку к себе и перевернул. Напечатан адрес, номер телефона и факс. И дописан синими чернилами адрес в Трибека.

– Как ты меня нашел?

– У меня есть помощница, она занимается сбором материала – приносит мне вырезки из газет, адреса сайтов, меню ресторанов… Стараюсь держать руку на пульсе: какие блюда считаются приоритетными, какие ингредиенты будут в тренде в ближайшие полгода. Еда подобна моде – следует определенному стилю, подчиняется определенным капризам. Помощница дала мне адрес твоего сайта. Я тебя, Патрик, не обманываю, мне действительно понравилось, чем ты занимаешься. – Сцепив пальцы, Мэтью опустил руки на скатерть. – Уверен, что не хочешь присесть? У меня деловое предложение. Клянусь, это приманка – да, но не обман.

Патрик положил визитку в карман.

– Я вижу твои фургоны по всему городу.

– Да, мы ездим повсюду.

– «Поставки святого Лаврентия». – Патрик презрительно растянул слова.

– Я назвал свою компанию в честь святого, покровителя…

– Поваров.

– Именно. – Мэтью провел рукой по волосам; выбившийся завиток упал на лоб и повис, будто крюк для мяса. Постучал пальцем по золотым завитушкам на меню «Крэнуа». – Жан-Жак – наш лучший клиент. Мы с ним сильно сдружились. Очень хочу вас познакомить.

– Насчет предложения… Каким бы оно ни было, я его не приму. Это невозможно.

– Невозможно? – удивился Мэтью. – Почему?

Похоже, он не знает, подумал Патрик. Фотографии Ханны на сайте нет. Ее имени я ни разу не упомянул. Остается одно: повернуться и уйти. Мне здесь нечего делать.

Патрик тяжело оперся о стол.

– Слушай внимательно: больше никогда не пытайся связаться со мной. Ясно?

– Конечно, Патрик. Еще раз извини за то, что ошибся. Обещаю держаться на расстоянии.

Вот сигнал к тому, что пора уходить, но Патрик колебался. Неужели он надеялся увидеть на лице Мэтью признаки огорчения? Патрик не помнил, чтобы в детстве когда-нибудь противоречил Мэтью, и лицо прежнего приятеля действительно выражало легкое разочарование. Он задержал на нем взгляд. Волосы Мэтью сохранили блеск, темная щетина, зеленые глаза. И тут Патрик сообразил, что его так поразило: Мэтью хорошо выглядит, даже слишком хорошо. Это почему-то расстроило, словно история приняла неожиданный оборот.

Наконец он повернулся.

– Пожалуйста, обещай, что все обдумаешь, – сказал ему в спину Мэтью. – Моя визитка у тебя. Я хочу, чтобы мы все обсудили.

Патрик ушел.

Беги!

У него возникло ощущение, будто ему в спину целились копьем.

Мимо лепных ветвей, бара, попрощавшегося с ним человека у конторки, в торговый центр. Трудно дышать. Ступая на эскалатор, он пытался ослабить узел галстука, которого не было на шее.

Почему я на него набросился?

Ты все правильно сделал, Пэтч. Ушел, не слушая никаких предложений.

Но это только слова, одни слова, а тело умнее – оно насторожилось, мускулы напряглись; пустота, тошнотворное ощущение там, где он носил стыд. Это место Патрик хорошо знал, как крот свои подземные проходы. Чего хотел от него Мэтью, какое собирался сделать предложение?

Второй эскалатор. Третий. Неожиданно Патрик услышал, что его сверху зовут.

– Мсье Макконел! Мсье Макконел, будьте добры!

Он задержался около эскалатора и обернулся. По одной стороне ступеней спускались закутанные в пластик туристы. Мимо них спешил метрдотель «Крэнуа» Фредерик.

– Мсье Макконел, пожалуйста, подождите!

Патрик остановился.

– Спасибо, мсье Макконел. – Фредерик был уже рядом. – Это очень важно. С вами хочет поговорить шеф.

– Это невозможно, – произнес Патрик. – Я не вернусь.

– Понимаю. Но ничего невозможного нет. Я кое-что принес. – Фредерик поднял левую руку с похожим на тонкую книгу в твердом переплете планшетным компьютером. Взял Патрика за плечо и увлек на смотровую площадку над сияющим атриумом и вращающимися входными дверями. – Дайте мне несколько секунд. – Фредерик нажал на клавишу, экран осветился, и он, несколько раз тронув стекло пальцем, повернул планшет к Патрику. – Шеф, прошу прощения, мсье Макконел рядом со мной.

На экране возник Жан-Жак Ругери на своей кухне. Патрик узнал ресторатора по фотографиям в газетах и журналах и в его книге «Пунктуальная кулинария». Шеф, оценивая качество продукта, склонился над тарелкой сморчков. Кивнул, тарелку убрали, и Жан-Жак поднял голову.

– Добро пожаловать на мою кухню, мсье Макконел. Могу я называть вас Патриком?

– Да, шеф, – не без благоговения перед знаменитостью ответил он.

– Нравится моя видеосвязь? Таким образом я могу находиться одновременно в своем ресторане в Париже и в своем ресторане в Нью-Йорке.

– Нравится, шеф.

– Для вас, Патрик, как и для всех моих друзей, я Жан-Жак. – Шеф отвернулся и резко выговорил человеку за пределами экрана: – Мало глянца, нужно больше масла. – Затем снова посмотрел на Патрика. – Так вот, Патрик, не знаю, что случилось и почему вы так быстро нас покинули. Но Мэтью мой добрый друг. Полагаю, с хорошей едой и превосходным вином все может наладиться. Мы приготовили вам сюрприз – поистине уникальное блюдо. Некоторые составляющие получили от Мэтью. Вот эти его сморчки. И воспользовались вашими идеями, какие я почерпнул на вашем сайте. Получилось нечто выдающееся. Вернитесь, попробуйте, и я вам покажу свою кухню. Как по-вашему, это возможно?

– Спасибо, шеф, нет. Как-нибудь в другой раз.

– Не передумаете? Может, я собираюсь вложиться. И если получится, помочь.

– Во что вложиться?

– Разумеется, в ваше с Мэтью предприятие. В «Загон красного лося». Сначала я подумал, это просто ресторан, но потом понял – нечто большее. Я читал ваши рецепты в Сети – очень воодушевляет. Проверенное и в то же время новое. По-моему, современная идея.

– «Загон красного лося»?

– Он самый. К тому же Мэтью мне сказал, что вы вместе выросли. Это важно – вы словно братья и можете сражаться, бороться за бизнес. Чтобы ресторан работал, требуется сила и мужество. Вот почему компания Мэтью названа в честь святого Лаврентия – за его мужество и силу. Патрик, вы знаете историю этого святого?

– Да.

– Левее, Фредерик, я вижу только половину лица, – попросил ресторатор.

Фредерик повернул планшет.

– Так лучше, – вздохнул Жан-Жак. – Так вот, о святом Лаврентии: его история – это история сердца и веры. За веру с ним и расправились в Риме. Живьем зажарили на… как это сказать… вроде разметки поля в американском футболе?

– На решетке.

– Точно, на решетке. Поджарили на решетке на углях. Но, умирая, он до конца демонстрировал силу и отвагу.

Патрик рассмеялся. Жан-Жак улыбнулся:

– Конечно, легенда настолько гротескна, что нам остается лишь смеяться. Настолько ужасна, что мы не способны представить.

– Нет, – возразил Патрик, – я смеюсь, потому что помню, чем она завершается.

– Концовка – самое невероятное из всего повествования. Нет ли, Патрик, у вас внутри черноты?

Что оставалось Патрику, как не смеяться? Он стоял в торговом помещении супермаркета и говорил при помощи маленького экрана, который держал Фредерик, со знаменитым в мире ресторатором. Проходящие мимо туристы глазели на курьезную сцену. И вспомнив концовку легенды, Патрик фыркнул и, чтобы не расхохотаться, прикрыл ладонью рот. Но продолжал хихикать, и слова Жан-Жака долетали до него отдельными сгустками: святой Лаврений сказал… святой Лаврений ответил…

– Он сказал, переверните меня. С этой стороны я уже готов.

Патрик прыснул, а за ним, сложив на груди руки, расхохотался и Жан-Жак. Разделенные видеосвязью мужчины смеялись, стонали, и раскаты смеха одного подогревали другого, если смех того начинал замирать.

К ним присоединился Фредерик, и от его негромкого смешка стал сотрясаться экран. Их веселье заразило проходивших зевак, и те, не удержавшись, тоже подхихикивали.

Согнувшись в коленях и упершись руками в бедра, не в силах смотреть на пляшущий экран, Патрик утер слезы. А затем вяло помахал рукой Жан-Жаку – на большее не хватило сил, все отнял этот приступ веселья. Тот хотел что-то сказать, но слова поглотили последние взрывы смеха. И Патрик, воспользовавшись мгновением, потирая бока, ушел.

Переверни меня. С этой стороны я уже готов. Обернувшись на эскалаторе, Патрик заметил, что Фредерик выключил планшет и улыбался этому милому странному миру, этому милому странному Нью-Йорку. И особенно американцам.

Это лето было таким же жарким и неспешным, как во времена детства до переезда в Мэн. Воздух был пропитан влагой, и каждый раз, выходя из дома за продуктами или следить за Доном Тревино (только эти два занятия остались на угнетающей жизненные силы жаре), Патрик чувствовал, что утопает в городе. За пределами квартиры ему казалось, будто он становится созвучен всему злу мира, и Нью-Йорк волна за волной просачивается в его существо: автомобильные гудки, непристойные выкрики в телефонные трубки – городская лихорадка заражала сильнее и сильнее.

Патрик заметил, что раздражается на то, что в его воображении могло случиться, но не случилось. Вон тот мотоциклист собирался проехать на красный свет, когда он переходил улицу. На овощном рынке женщина чуть не выхватила у него из-под руки пучок листовой капусты. В городе столько поводов для конфликтов, будто на подносе постоянно сталкиваются металлические шарики. После каждого неслучившегося события Патрик заново проигрывал в голове ситуацию, но с иным концом – будто все плохое свершилось, и слышал, как выкрикивает оскорбления и раздает тумаки…

Словно мозг его готовил к моменту, когда придется реагировать на самом деле. Патрик чувствовал: что-то должно произойти.

Но во время своих еженедельных посещений доктора Розенстока ни о чем таком не рассказывал. Не поведал ни о Мэтью, ни о «Загоне красного лося», ни о Ругери – чего доброго, врач его в чем-нибудь заподозрит и сочтет себя обязанным поставить в известность власти.

А если доктор Розенсток сам часть заговора?

Ведь должен же быть некий заговор. Иначе почему он получает предложение по поводу «Загона красного лося» именно от того человека, от которого принять его не может? Какие еще пытки припасла для него в рукаве судьба? Это не могло быть случайностью. Мир против него ополчился. Сначала Тревино, затем Мэтью. Что дальше? Кто следующий? Таксист, не сумевший затормозить на переходе? Летящий по тротуару скейтбордист? Уж не Ханна ли? Может ли следующей быть Ханна?

Нет, Ханна меня любит, подумал Патрик.

Потому что ты хорошая ей пара, Пэддибой. Убираешь постель, стираешь, ведешь кулинарный блог.

Июнь, июль, август.

Все развивалось постепенно – минута за минутой, день за днем, точно подрастал ребенок. Несколько месяцев на него не глядишь, и вот в комнату входит совершенно иной человечек.

Патрик ощущал, как вокруг него возводится некая новая конструкция, столбик за столбиком растут на лесах подмостки. Вот уже появились матовые стеклянные панели, цель которых отсечь его от мира и мир от него, – запечатать в туманной тюрьме.

Он продолжал готовить дома, продираясь сквозь рецептуру и технологию Жан-Жака Ругери и совершенствуя меню «Загона красного лося». Нужно было постоянно занимать себя, потому что, если остановиться, сразу все рухнет. Лишь по выходным Патрик позволял себе расслабиться, готовил завтрак, который они с Ханной ели в постели, прежде чем углубиться в чтение газет или книги. Неспешное утро, ленивое время. Находиться в комнате с другим человеком и ничего не делать напоминает медитацию. Быть в комнате одному и ничем не заниматься – сродни болезни.

Депрессия давила сильнее, чем в отрочестве, и мучила вдвое острее, чем двадцатилетнего. Но так ли это? Теперь он не хотел накладывать на себя руки, чтобы Ханна нашла его мертвым. В этом смысле жена спасала Патрика – снова и снова, день за днем.

Но что-то между ними угасало, и вечер годовщины свадьбы стал казаться последней неудачной попыткой сохранить отношения. Их игры на столе напомнили время, когда ему было под тридцать и конец связи с женщиной по имени Нина. Раздор, пол в спальне, утром Нина собирает вещи и уходит.

Почему Ханна не спрашивает, как он проводит время? Не интересуется, что с ним происходит? Не хочет знать? Конечно. Кому в радость понять, что в мире все не гладко? Никому – тем более его жене. Поэтому он должен держаться за панелями из матового стекла, влачить в полусвете полужизнь и наблюдать, как стекло становится толще и толще.

Превращаться в призрак. Вот его удел. Он постепенно превращается в призрак.

Миновало шесть недель со дня несостоявшегося обеда в «Крэнуа», и что он делал все это время, кроме того, что ходил по магазинам, готовил обеды, писал в блог и регистрировал крепнущую одержимость Доном Тревино и меркнущую сексуальную жизнь?

Ответ. Выяснил, как придавать устойчивость эмульсии составляющих салата соевым лецитином. Стал мастером темного искусства карамелизации под давлением. Мог сделать полоску шоколада настолько эластичной, чтобы завязать узлом.

Ты же мужчина, Пэддибой!

И вот однажды утром перед уходом из дома Патрик вытащил из деревянной подставки один из кухонных ножей, тот, что подарила ему Ханна, когда во время отпуска они ездили в Японию и бродили на улочке недалеко от рыбного рынка Тсукиши. Он выбрал его, поскольку этот нож идеально помещался в карман свободных брюк и мог там оставаться, прижатым к бедру, пока не понадобится.

Боль от долгого ничегонеделания немного отпустила. Он должен что-нибудь совершить.

В лифте Патрику улыбнулся сосед и по привычке спросил, как дела. Конструкцию из стекла, наверное, успели почти полностью соорудить, потому что никто вокруг не замечал, какие у него внутри вздымаются и бушуют вихри.

Внизу в холле дежурил Хорхе. Забавно, как он всегда здоровался, когда Патрик уходил из дома, и прощался, когда жилец возвращался обратно.

– Здравствуйте, мистер.

– До свидания, Хорхе.

Был один из тех дней конца лета, когда солнечный свет низвергается на землю подобно столбу пыли, и даже транспорт измотан долгой жарой. Легковушки и внедорожники крадутся бампер к бамперу, Манхэттен в пятницу рано пустеет, люди стремятся в свои вторые дома на восточном Лонг-Айленде, на севере штата, в Нью-Джерси, на Беркширских холмах. Патрику казалось, что это подходящий день для того, что́ он планировал – занятие как раз для пятницы. Нож, подход, действие. Девять месяцев назад Тревино его тоже выгнал в пятницу. Все сходится.

Когда Патрик направлялся к Сорок седьмой улице, светофоры милостиво открывали перед ним зеленый, а он обдумывал все снова и снова, как до этого сотни и тысячи раз. Мог ли он в тот день повести себя иначе в кабинете Тревино? Что бы от этого изменилось? Имело ли вообще значение, что он тогда отвечал?

Миновало девять месяцев, а Патрик продолжал прокручивать случившееся в голове, спорить с самим собой. Он рассчитывал, что со временем обида притупится, однако она становилась острее.

Кабинет Тревино, пятничный, не такой строгий костюм, галстук с изображением утенка Дональда.

– Садитесь, Патрик, – приглашает Тревино из-за стола, руки сплетены, пальцы шевелятся, изображая то шпиль, то птицу, то крышу. – Сразу перейду к делу. Собираюсь задать вам тот же вопрос, что спустя минуту Кларку. Вы знаете последний финансовый прогноз: торнадо с пятьюдесятьюпроцентной вероятностью апокалипсиса. Сообщаю без всякого удовольствия, но мне придется от кого-то избавиться. Компания «Идос инвестмент» не выдержит теперешнего состава работников. Вопрос таков: кого мне уволить – вас или Кларка? Отвечайте одним словом.

Патрик перешел Шестую авеню, размышляя о том, что Кларк Андерсон сидит сейчас в помещении компании в двух рабочих местах от того, где сидел когда-то он. Их отдел сбора информации располагался между «рисками» и «программированием».

– Что? Дон… мистер Тревино, вы же не можете…

– Отвечайте на простой вопрос: вы или Кларк?

На столе Тревино лежала поздравительная открытка с приклеенной желтой памяткой: «Не забыть – 16-го, в субботу, день рождения сына».

Каждый раз, когда Патрик доходил до этого места и представлял следующие три-пять секунд, когда опять и опять прокручивал все в голове, он пытался вспомнить свои мотивы – что побудило его дать именно такой ответ.

Тревино, больше на него не глядя, потянулся за компьютерной мышью и что-то кликнул на экране.

– Меня, – сказал Патрик.

«Меня». Это слово застряло в его голове, как шрапнель.

– Хорошо, – произнес Тревино. – Хорошо. Можете идти. Когда вернетесь в отдел, пришлите мне Кларка. Свое решение я сообщу в конце дня.

«Меня». Что его толкнуло сказать это?

Потому что Кларк Андерсон отец троих детей, с женой-домохозяйкой и выплачивает ипотеку? Захотел, Пэддибой, хотя бы однажды в жизни проявить себя героем? Или решил, что такой ответ сохранит тебе работу? Услышав его, Тревино поймет, какой ты славный парень – надежный, порядочный человек, – и не захочет расставаться с тобой. Или это все от начала до конца обман? Имел ли твой ответ хоть какое-нибудь значение? Скажи ты «Кларк», не обвинил бы тебя Тревино в том, что ты не командный игрок? Определенно обман.

Когда Кларк Андерсон вернулся из кабинета Тревино, Патрик спросил, что он ответил. Тот обиженно скривился:

– А ты как думаешь? Сам-то что ответил?

Через пять минут Тревино устроил собрание – пригласил всех: из управления активами, из оценки рисков, разработчиков, программистов… Произнес речь о плачевном состоянии экономики, выражаясь теми же словами, что в кабинете: «торнадо с пятьюдесятьюпроцентной вероятностью апокалипсиса». А затем добавил: в этот момент я, как никогда, нуждаюсь в людях, которые верят в себя и могут за себя постоять. Мне нужны сотрудники с бойцовскими качествами. Нашему бизнесу брошены суровые вызовы.

Патрик уже знал, чего ждать. Надо было броситься на Тревино, повалить. Пусть бы его оттаскивали, кричали, пихали, вопили.

Тревино сообщил собранию, что́ произошло. Как ответил Патрик, как ответил Кларк. Макконел, вы мне больше не нужны. Я не могу верить людям, которые не верят в себя. Собирайтесь, и на выход. А остальным – посмотрели на жертвенного агнца, – и за работу. Старайтесь, иначе вы следующие.

Никто на Патрика не смотрел. Ему казалось, будто он – невидимка и вращающийся вокруг мир не ведает о его присутствии. Вероятно, это было предвестием того, кем он ощущал себя теперь, призраком. Или, может, именно в тот момент он начал растворяться и уходить из жизни на земле.

И что же он делал? Что Патрик реально делал? Ничего.

Неправда, Пэддибой. Ты собирал манатки.

Он перешел Сорок пятую, Сорок шестую, прекрасно сознавая, что должен это выполнить. Тревино извинится, ему придется. Патрику хотелось увидеть страх в его глазах, когда он приставит к его горлу нож. Ощутить, как он дрожит.

А затем Тревино принесет извинения. Пусть знает, каково человеку, когда с ним обращаются как с бесполезным дерьмом, пусть ощутит себя беспомощным. Да, Дон Тревино еще пожалеет.

Патрик скользнул на свое обычное место на тротуаре. Он уже обследовал улицу и выработал предварительный план. Служебный вход в здание дальше по Сорок седьмой улице, Тревино непременно пройдет мимо на пути к закусочной, где съедает на ленч сандвич, Патрик затащит его внутрь и покажет нож. Тише, Дон, ни звука.

Ждать пришлось двадцать минут, и он увидел его. Двери лифта разъехались, и из кабины вышел Тревино в легком белом костюме в полоску и весело обменялся несколькими словами с охранником. Патрик поднял карту, загораживая наполовину лицо. Никогда в жизни он не ощущал в себе такой готовности действовать.

Но, выйдя из конторы, Тревино шагнул к краю тротуара и помахал рукой проезжающему мимо такси. Как поступить? Отложить исполнение плана? Ну нет. Железо раскалено докрасна. Пора ковать, пока оно не остыло. Такси отъехало, и Патрик побежал.

Движение на Сорок седьмой улице было плотным, и бежать пришлось не слишком энергично. Вскоре такси повернуло на Шестую авеню и остановилось на светофоре. Когда дадут зеленый свет, перед машиной откроется свободный путь на север, к парку. Патрик припустил быстрее и, обогнав такси, пересек Сорок восьмую улицу.

На светофоре зажегся зеленый, поток устремился по Шестой авеню, и такси Тревино вырвалось вперед (Патрик пытался запомнить номер машины – 47851). А затем, стараясь не выпустить автомобиль из поля зрения, налетел на остановившегося туриста, выбил у него из руки галлонную тару с напитком, рассыпав по тротуару лед. Слова извинений замерли позади – он, снова ощущая себя мальчишкой, несся дальше, и его легкие клокотали жизнью.

Однако столкновение отвлекло его, Патрик больше не видел такси Тревино. На следующем перекрестке горел красный. Когда он сменился на зеленый и машины тронулись дальше, перед переходом толпились люди. Не обращая внимания на возмущенные крики, Патрик протолкался к мостовой, ему погудел водитель фургона. Но теперь Патрику все стало ясно, будто впервые за многие недели он был способен видеть сквозь матовое стекло своей клетки. Перед ним открылась дорожка света, и он понесся во всю прыть, слыша скрип тормозов и новые гудки. И умудрился невредимым перебежать на противоположную сторону улицы, где перед ним расступились люди.

Центральный парк находился поблизости. А если такси Тревино повернет прежде, чем он достигнет его границы? Патрик продолжал бежать. Вот Пятьдесят девятая улица. Он лихорадочно обернулся: куда – налево или направо?

Выбрал направо. Взгляд скользил по потоку автомобилей. Но как же много здесь такси! Четыре, после четырех семь – это все, что Патрик запомнил из номера машины. Он заметил конные коляски с туристами, одна из лошадей усыпала мостовую навозом, мотоциклист кричал непристойности автобусу. Но никаких четверок и семерок.

Растолкав идущих парами школьников и не обращая внимания на сердитые жесты учителя, Патрик уже считал, что проиграл, но неожиданно испытал взрыв эйфории – в пятидесяти ярдах впереди мелькнул знакомый белый в полоску костюм.

Тревино повернул направо в гостиницу, и швейцар, когда он проходил, тронул пальцами фуражку. Патрик чувствовал, как по спине и даже по ногам струится пот. Затем ощутил боль в бедре – результат столкновения с тем туристом или, может, его все-таки задел фургон? Нет времени останавливаться. Он заправил полы рубашки в брюки.

А если мир не всецело против него? Или его тайный умысел наконец выбирается наружу? Патрик поспешил к гостинице.

Тревино в своем сияющем костюме шел по холлу, на ходу приглаживая седые волосы и теребя узел галстука.

Патрик начал прихрамывать, но это не имело отношения к боли в ноге – он не ощущал ничего, кроме стальной решимости. Тревино миновал конторку портье и направился к ресторану. Патрик задержался у дивана, не спуская глаз с врага, взял с журнального столика «Космополитэн» и перелистал страницы. Тревино говорил с администратором, она, рассмеявшись, коснулась экрана терминала и передала гостя официанту, который увел его в зал.

Патрик размышлял, как поступить дальше. В какой-то момент Тревино пойдет в туалет, и он последует за ним. А пока отдыхай, Дон.

Он посмотрел на страницу журнала: «27 потрясающих способов узнать идеальный ли он мужчина», бросил на стол и двинулся через холл. Администратор смотрела на экран компьютера, но когда Патрик приблизился на несколько шагов, подняла голову.

– Добрый день, сэр.

Он сразу засек его – Тревино садился за столик на двоих, за которым уже находился другой человек.

– Добрый день. Меня интересует… – Ногу резанула боль. – Не найдется ли у вас на вечер свободного столика? – Патрик потрогал больное место, и администратор проследила за его жестом – он пощупал на бедре рукоятку ножа.

Она всплеснула руками:

– Сэр! Ваша нога! Позвольте, я вызову помощь!

Патрик почувствовал кровь до того, как администратор ее увидела. Кровь текла по ноге, и брюки от пояса до колена на глазах темнели, пятная песчаного цвета ботинки.

– Ничего страшного, – произнес он и, хватаясь за ручку ножа, потянул.

Женщина заметила кровь на лезвии и закричала. Патрик попытался спрятать оружие за спиной.

– У него нож! – вопила она.

По залу ресторана прокатилась волна страха, головы повернулись в его сторону, руки потянулись к мобильным телефонам. Дон Тревино полез в карман пиджака, где держал бифокальные очки. Его сосед повернулся.

Секунду Патрик не мог поверить тому, что увидел: у соседа Тревино слегка редеющие, зачесанные назад черные волосы, темная щетина, зеленые глаза. Его тут не должно быть. Они с ним расстались в ином месте. И все-таки это он, несомненно, он.

Мэтью.

Мэтью?

Что ж, Пэддибой, это совершенно меняет дело.

ХАННА

Воспоминание о том поцелуе стало пределом, до которого я дошла в своих заметках.

Описав, как на последних ступенях школьной лестницы Кристи и Мэтью прижались друг к другу губами, я несколько лет не бралась за перо, пока в 2008 году события не стали развиваться с нарастающей быстротой. Мой рабочий стол в Хибаре, телефонный звонок, детектив Майк Маккласки спрашивает, откуда я узнала, что все завершится до конца выходных?

Это означало, что безвкусное представление Мэтью и Кристи стало казаться абсолютно ничтожным по сравнению с тем, что последовало в 1982 и 2008 годах. Но в то мгновение поцелуй был средоточием всего – четырьмя измерениями моего существования. Кристи с безошибочным коварством – хуже не придумаешь – выбрала момент, чтобы вдребезги расколотить мою хрустальную туфельку. Много дней, много недель меня не покидало ощущение, будто я приросла к тому месту и вынуждена смотреть, как они целуются. Разбитое сердце породило ревность, а та превратилась в ярость.

Наверное, Кристи влюбилась в придуманный ею образ Мэтью, как и я в свои фантазии. Почему я так считаю? Потому что она отвязалась от меня. Пока они оставались вместе, я была избавлена от ее колкостей (будьте спокойны, вскоре после того, как я потеряла глаз, Кристи вернулась в свою прежнюю форму).

Насколько это событие отдалило меня от Мэтью? Ни на дюйм. Из черного семени ярости произросло еще более сильное чувство обожания, но мир ополчился против нас и развел до конца учебного года. Мне исполнилось тринадцать лет, и внутри я цвела. Не перерасти мое подростковое желание в настоящую лихорадку к летним каникулам, я бы гораздо яснее увидела, что произошло потом.

Я запомнила, что сказал мне Пэтч, когда мы только начали встречаться. Он сказал: можно выстроить сотню поваров и дать им одни и те же продукты. Из этих продуктов сто поваров приготовят одно и то же блюдо по одному и тому же рецепту, но у каждого оно будет иметь свой вкус.

У меня такие же чувства к этой истории. Откуда мне было знать, что определяло суть событий?

Почему я не видела, что происходило с мужем до той пятницы? Вероятно, страдала аутогипнозом, как некогда мать, не замечавшая, что творилось с моими братьями. Или я так вела себя, потому что у нас хватало денег, и поскольку у Патрика не было нужды искать работу, я считала, что в итоге все сложилось само собой?

В детстве я ясно понимала, что деньги коверкают нашу семью, но не заметила их влияния на собственную жизнь.

Ох, эти деньги – серое золото! Если бы перечислить все составляющие, мне было бы о чем рассказать.

В конце 1992 года, после получения диплома отделения журналистики в Нортуэстерне, я жила в Ньюарке и работала в «Стар-Леджер», где писала в основном о незначительных правонарушениях: квартирных кражах, угоне автомобилей, мелком рукоприкладстве.

12 декабря отец, мать и братья отправились в отпуск в Клируотер, штат Флорида. Бобби и Паули даже в тридцать с лишним лет жили дома и ездили отдыхать с родителями. Они зафрахтовали маленький самолет – на рейсовых мать летать не любила – и у побережья Делавэра попали в такой ужасный ураган, что крылья оторвало от фюзеляжа, и машина рухнула в воду. Выживших не осталось.

Я узнала о катастрофе, когда меня срочно вызвали с задания после того, как послали написать материал о водителе школьного автобуса, снабжавшем спиртным своих пассажиров. Наипикантнейший случай, с которым мне приходилось работать.

До того дня я считала, что мой первый редактор Макс Риган – человек без сердца, журналист старой школы, съевший собаку на жестком освещении новостей и обожающий публично раздавать свои едкие комментарии. (Кроме прочих, мы ему дали прозвище Старый Брехун.) Макс был из тех руководителей, которые держат бутылку виски в нижнем ящике стола, потому что в редакционном отделе всегда тлеет огонь, и ему нужно топливо.

До того как я нервно вошла в кабинет босса, его натренированный на сенсации нюх помог ему выудить историю из явившихся в редакцию по мою душу полицейских. Он вызвался самолично рассказать мне о катастрофе без выживших, и в тот день не кричал, а только добродушно ворчал. Полицейские же, от форм которых в помещении потемнело, наблюдали и, если их спрашивали, сообщали очередную деталь. В тот день мы с редактором «Стар-Леджер» прикончили бутылку виски быстрее, чем добрый журналист успеет пропустить на вечеринке три рюмки. Позднее он мне сказал, что это была наихудшая новость, какую ему пришлось освещать.

В начале 1993 года я как единственная наследница своих родителей продала конюшни, пещеру, дом и все остальное. И еще цементное предприятие, которое оказалось значительно дороже, чем я предполагала. Я хотела распорядиться деньгами с умом и долгое время думала, что у меня это получается. Считала наследство подушкой безопасности, средством, помогающим направить жизнь в желаемую сторону. Деньги позволяли оставаться на малооплачиваемой, однако любимой работе и не стремиться уйти с улиц в эшелоны редакторов и управленцев с более высокой зарплатой. Трудиться, где мне было комфортнее, где я чувствовала себя свободнее среди полицейских в форме и в гражданских костюмах, где я рассказывала истории потерпевших, которые хотели выговориться не меньше, чем добиться правосудия обидчикам. Вот чего я желала: излагать на бумаге, как раскрывают преступления, закрывают дела и наказывают злодеев.

Я полагала, что деньги мне в этом подмога и, надеюсь, что была до определенной степени права. Но деньги также привели к тому, что я наполовину ослепла и не замечала, что происходит вокруг.

После неожиданно свалившегося на меня наследства я еще три года проработала в ньюаркской «Стар-Леджер» (Макс Риган в тот период был мне вроде отца). А в Росборн, похоронив родных, не возвращалась пятнадцать лет.

Помню, какие появились мысли, когда я сидела в редакторском кресле Макса, и он мне сообщил о катастрофе.

Неправда – отец жив. Пожалуйста, только не отец. Кто угодно, только не он.

Чувство вины – ужасная штука. Отца я оплакивала и продолжаю оплакивать сильнее других, и, когда вспоминаю родных, скорблю о нем больше, чем об остальных. Закрываю глаза и яснее представляю его лицо. Но как мне быть? Я не могу поменять мысли, словно проводку в квартире, прогнать из головы или не обращать на них внимания. Они не желают исчезнуть, внутренний голос снова и снова шепчет те же слова. С этим чувством вины, как с дурным соседом, мне придется мириться всю оставшуюся жизнь.

Единственное, что может притупить мои мысли, – работа. Работать, работать, работать – превратилось в мантру, работа – наркотик, который еще действует на меня.

Разумеется, я не хочу забывать о муже, о моем восхитительном Пэтче. Но когда ему трудно – а я замечаю не всю его боль, – груз настолько велик, что у меня не хватает сил делить его с ним. Я продолжаю трудиться, понимая, что моя работа не сильно отличается от водки Бобби и травки Паули.

Естественно, я скучаю и по братьям. Жалею, что не получилось узнать получше мать, правильно оценить ее. Тогда и она бы, наверное, когда-нибудь меня поняла. Одно дело горевать об отце и братьях, которых любила, другое дело – о матери, к которой не испытывала теплого чувства.

Но иерархия этой вины составляла лишь основу пирамиды. После пятницы в моем кабинете в Хибаре и телефонного звонка детектива Майка Маккласки пришло время надстраивать ее.

Нью-Йорк, 2008

Джен звонила уже три раза, но Ханна не отвечала – занималась случаем полицейского насилия: появилась история о том, как две женщины-полицейские (блестящий поворот) брызнули слезоточивым газом и отлупили револьверами водителя фургона. Сюжет продолжал раскручиваться, когда возник свидетель, добрый самаритянин, и заявил, что одна из полицейских целилась ему в лицо. Снова звонок. Да отвяжись ты, Джен! Но, взглянув на экран мобильника, Ханна увидела, что номер не Джен, и ответила.

– У меня работы по уши, Маккласки.

– Понимаю, но тут такое дело. Нам с тобой надо поговорить.

– Мы говорим. Излагай.

– Хочу тебе кое-что показать.

– Я пытаюсь добраться до свидетеля.

– Поверь, это важнее, Ханна.

– Ты где?

– В своем кабинете, но не здесь.

– Трапезничаешь кофейком с сахарком?

– Ладно тебе, Ханна. Сегодня пятница. Я у Пэдди Финна.

Когда Ханна добралась туда, Маккласки сидел у стойки и был похож на ванильное мороженное с вишенкой наверху: акры промокшей от пота после перехода в один квартал белой рубашки и раскрасневшееся от усилий лицо.

Разливавший напитки Джорджи поздоровался с ней, как с родной, Маккласки повернулся на барном табурете. Сложил «Нью-Йорк мейл», которую листал, и позвал:

– Сюда, Ха! – Поднял бармену большой палец. «Этот запиши на меня». – Имбирное пиво, Джорджи. – И влей туда двойную порцию чего-нибудь русского. – Заметив выражение лица Ханны, детектив добавил: – Ха, ты же не хочешь, чтобы я напивался один?

Ханна посмотрела на жидкость в стакане Маккласки, которая выглядела подозрительно. Схватила, попробовала. Сельтерская.

– Ты этим собираешься напиться? Не валяй дурака. Это не спиртное. Что с тобой?

– Все нормально. Линди посадила меня на диету – шесть недель без спиртного. Делает мне на завтрак овощные смузи. Впервые за неделю пью что-то не зеленое, словно День святого Пэдди[9] для истовых вегетарианцев.

– А мне предлагаешь двойную водку? С какой стати? Ты меня пугаешь, Майк.

Маккласки посмотрел на экран одного из декорирующих бар гигантских плоских телевизоров – спортивная нарезка бейсбольных матчей переносила зрителей из города в город.

– Ну, что за придурок? – Он воздел к экрану руки. – Болван гребет по пятнадцать миллионов в год за то, что лупит по этому хламу. – Питчер победно ударил кулаком в перчатку. – Пудрят людям мозги, думают, что пройдет – схавают.

За стойкой Джорджи вытирал начисто стакан.

– Прости, Ха. – Маккласки повернулся к Ханне. – Я бешусь от этой зеленой диеты.

– Ты ото всего бесишься, Майк.

– Что правда, то правда. – Он отхлебнул сельтерской со льдом и кивнул. – Но Линди сказала, этого следовало ждать. Мой зверский аппетит, если его не кормить, будит во мне зверя. Знаешь, от чего еще я балдею?

– От слова «аппетит».

– Умница, Ха. – Маккласки с такой силой выдохнул, что на стойке затрепетала газета. А затем указал на стакан.

Ханна выпила и спросила:

– Почему мы сразу не перешли к делу?

– По двум причинам. Первая: потому что я уже неделю не ел ничего, кроме того, что смахивает на покрытие пола спортплощадок. И вторая: потому что мне очень не хотелось тебе это показывать. – Он вытащил из-под «Мейл» лист. – Прежде чем перевернешь, скажи: помнишь убийство ножом в ресторане на Мотт? Злодей еще на свободе.

– Конечно. Я тогда придумала название: «Заведение красного соуса». Но его сочли бестактным.

– Идиоты. Так вот, Ханна, сегодня какой-то тип размахивал ножом перед рестораном в гостинице «Парк-сквер». Короче, он не мой клиент. Сегодняшний, судя по всему, держал нож в кармане брюк и как-то умудрился пораниться. Сотрудники ресторана увидели кровь. Он помахал ножом и убежал. Но они извлекли картинки из камер наблюдения и послали мне. Допивай, прежде чем перевернешь.

Предложение прозвучало странно, но Ханна послушалась, и спиртное сделало свое дело – мысли немного отмякли: Маккласки принес ей, видимо, нечто забойное, историю с какой-нибудь знаменитостью, но почему прежде, чем смотреть, надо пить? Она перевернула лист. В углу пропечатано время съемки, блеклые цвета, мужчина держит журнал, но не читает… Маккласки загородился ладонью, Ханна слышала звук – пальцы детектива скребли щетину на шее. Она смотрела на человека на снимке – не просто человека – и не видела его. Это же нелепо!

– Извини, Ха, – произнес Маккласки.

– Этого не может быть!

Детектив сглотнул и ждал.

– Почему ты это мне показываешь, Майк?

– Хочу помочь.

– Должно быть какое-то объяснение. Пэтч не мог сделать ничего подобного.

– Ты уверена? Он по-прежнему без работы. Ты говорила, что у него проблемы. Он никогда не грозил тебе ножом? Не поднимал на тебя руку? Богом клянусь…

– Нет, Майк, Пэтч не такой. Это не… – Ханна чуть не сказала «это не он», но вгляделась в снимок, наклонила голову, стараясь посмотреть под другим углом – Джорджи в это время ставил на стойку перед ней новый стакан, – потрогала: Пэтч такой маленький и одинокий. Что его заставило это сделать?

Затем все начало расплываться в ее глазах. Маккласки сполз с табурета, поддержал ее руками, и Ханна спрятала в них свои слезы. Разревелась у него на плече, но не из-за того, что натворил или готовится натворить Патрик, а из-за прошлых девяти месяцев, из-за болезненного ощущения, что хотя она продолжает любить мужа, что-то между ними уходит. Когда ей следует быть сильной, она где-нибудь еще, когда ей надо быть там, она здесь, когда нужно быть здесь, она там или на месте преступления, где все ее будоражит, на любимой работе за лентой полицейского ограждения среди света прожекторов и значков копов, в эпицентре событий, где все решается или не решается. Дурных людей ловят и наказывают, и все имеет свой странный порядок и логику, преступления всегда одинаковы, а развязка либо происходит, либо нет. Но она одна и та же. Ханна оттолкнула детектива, благодарно похлопала по плечу, вытерла глаза и спросила:

– Что собираешься делать?

– Лишь мы с тобой, Ханна, знаем, кто он такой.

– Ты должен арестовать его?

– На сей счет я хотел узнать твое мнение. Но если ты утверждаешь, что муж не поднимает на тебя руку…

– Я тебе клянусь, Маккласки. Бывает, впадает в уныние, но не бесится.

– Ясно. Копит, копит внутри, а потом – бум! – Он шлепнул по стойке своими большими ладонями, Ханна вздрогнула и опять посмотрела на распечатку снимка с изображением мужа.

– Извини, Ха, сделай одолжение, взгляни на этот список. – Детектив извлек из-под «Мейл» еще один лист. – Эти люди заказали в ресторане столики на время ленча.

Альварес, Бахман, Денби… Ким, Макманус, Натан… Сэмсон, Сальварес, Виланоза…

– Нет, никого не знаю.

Детектив пригладил жидкую седую шевелюру.

– Ха, разрешаю тебе позвонить. Дай мне с ним поговорить. Хочешь, я с ним пообщаюсь? Мне нет необходимости арестовывать его.

– Я сама с ним поговорю, Майк.

– Ладно. Но я вмешаюсь. Или дай обещание, что больше ничего не случится.

Ханна опять посмотрела на снимок, но так, слово на нем был не муж.

– Согласна. – В этот момент она рассеянно думала, не ее ли вина в том, что произошло.

– Это меня жутко напрягает, – буркнул детектив. Его нога подрагивала и стучала о стойку. – Сейчас, Ха, я больше всего боюсь за тебя. Если будешь с ним говорить, думай, какие задавать вопросы.

– Я знаю, как общаться с людьми, Майк. И тем более как разговаривать с мужем, – отрезала Ханна.

– Только веди себя так, чтобы он считал, что сам решил тебе открыться. Мол, это его инициатива.

– Как-нибудь справлюсь.

– Только ни в коем случае не загоняй его в угол.

– Не забывай, это и моя работа.

– Большая разница разговаривать со свидетелем и с подозреваемым.

– Он не подозреваемый, а мой муж.

– Не подозреваемый? Черт побери, Ха, я не брал призов за обидчивость, но у меня были и другие картинки, которые я мог бы тебе показать.

– Майк, не сомневайся, я ценю твой поступок.

– Как же меня это все напрягает! – Маккласки потер ладонью шею. – Сейчас пропустить бы глоток. Джорджи, у тебя не осталось со Дня святого Пэдди зеленого «Гиннесса»?

Бармен оперся о стойку руками:

– Это лишь пищевой краситель, Майки. Могу тебе устроить. – Он хлестнул по стойке полотенцем и взял стакан.

– Нет! – воскликнул детектив. – Не обращай на меня внимания. Я как тот привязанный к мачте грек.

– Одиссей, – подсказала Ханна.

– Точно. Как Одиссей. Вот что, Джорджи, как бы сильно я тебя не просил мне налить, посылай меня подальше, потому что я дал обещание Линди. Пью за свое обещание. – Он поднял стакан с сельтерской и, сделав глоток, скривился, как ребенок от сиропа от кашля. – Господи, Ха, нет ничего хуже шипучки в овощных коктейлях. Объяснить почему? Каждый раз, когда мне вручают коктейль, я вспоминаю шутку: зеленое и крутится со скоростью сто миль в час.

– Продолжай, Маккласки, если хочется.

– Лягушонок Кермит в блендере. Уверяю, пюре из лягушки в тысячу раз вкуснее.

– А мне на ум приходит другая. – Бармен похлопал рукой по стойке. – Зеленое, пахнет свининой.

– Эй, Джорджи, давай-ка не сейчас! – Голос Маккласки посуровел. – Ты что, не видишь, у нас серьезный разговор? – Он с деланым удивлением всплеснул руками, и бармен отвернулся. Маккласки снова обратился к Ханне: – Понимаешь, Ха, сейчас у Патрика в голове сумбур – рвется сразу в десять разных сторон. Дай ему успокоиться, возвращайся домой в обычное время. – Детектив взял ее за руку и добавил: – Позвони мне, когда туда явишься. Я буду в холле. А ты, если он только косо на тебя посмотрит, запрись в ванной и сразу мне набирай.

– Я люблю тебя, Майк. – Ханна сжала его руку.

– Потрясающе. Ну а что люблю я, тебе известно. Три слова: «отставка, полный пенсион». – Он для наглядности начертил в воздухе слова. – Потому что, если кто-нибудь узнает, что мне было известно, кто человек в ресторане, и я промолчал… В общем, обещай мне, Ха, что не сваляешь дурака.

Она прижала руку к груди:

– Клянусь!

Маккласки с сомнением посмотрел на нее и положил на стойку несколько банкнот.

– Извини, Джорджи, что оборвал. Сам не свой от голода.

– Нет проблем, приятель, – кивнул бармен.

– Пойдем, Ханна, – произнес Маккласки. – Возьмем такси.

Слезая с табурета, она театральным шепотом бросила в сторону стойки:

– Палец Кермита.

Бармен моргнул ей вслед.

Ханне хотелось, чтобы такси ехало целую вечность. Она свернулась на заднем сиденье, и движение, как в детстве, успокаивало. Ханна, наверное, даже вздремнула. Так она ездила в юности, возвращаясь после семейных поездок и с отдыха. Вот если бы сейчас заснуть и, проснувшись, убедиться, что все случившееся нереально. Машина петляла по городским улицам, за окнами, подобно мыслям Ханны, мелькали новые сцены: ни за что не ухватишься, ни на чем не остановишь взгляд – муж размахивал ножом, свидетельство бесспорное, но это абсурд. Хорошо бы они ездили и ездили кругами, и, попав в одно и то же место в пятый, седьмой или тринадцатый раз, она сумела бы вычленить из людного тротуара некий смысл и услышать слова: «Дело вот в чем, Ханна, и надо поступить вот так». Такси остановилось на светофоре на Юнион-сквер, а если бы проехало на несколько футов вперед, Ханна увидела бы то самое место, где пять лет назад впервые поцеловалась с Пэтчем и, прежде чем их губы коснулись, поняла, что он – тот единственный человек, с кем она будет чувствовать себя в безопасности. Единственный, с кем ее будущее обретет направление и цель. И что теперь? Она ошиблась? Снова движение – Бродвей, кинотеатр, книжный магазин, Маккласки, Хибара, но как она может думать о работе в такой момент? Оказавшись за столом, Ханна сумела сосредоточиться лишь на одном: делать вид, будто чем-то занимается, а на самом деле ждала момента, когда настанет время отправляться домой. В груди страшная тяжесть. Есть все составляющие репортажа: подозреваемый – ее муж, орудие – нож, время – обеденное, место – ресторан в гостинице.

Для сюжета недостает одного – мотива.

Сидя на мягкой скамье с газетой, Маккласки кивнул из-за страницы Ханне, когда та пересекала холл и входила в лифт. Слишком расстроенная, она, поднявшись на этаж, не стала искать ключи и позвонила в дверь квартиры.

Когда Пэтч открыл, Ханна вошла не сразу, будто ждала, чтобы он пригласил. Муж посмотрел на нее так, словно это она вела себя странно. В глазах настораживающая в последнее время грусть, однако ничего нового Ханна не заметила. Поцеловав, как обычно, в щеку, Патрик спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Все в порядке, – ответила она и, будто освобождаясь от рабочего тумана, тряхнула головой и переступила порог.

– Извини, сегодня на ужин банальная паста. Не сумел вырваться и купить чего-то особенного. Пойду подогрею. – Слегка хромая, Патрик скрылся в кухне.

Заметив его хромоту, Ханна коснулась губ. Какое еще нужно доказательство? Разве снимка не достаточно? А затем подумала: «Каков он на вид – нормальный?» Но в прошлом году она утратила ощущение его нормальности.

Квартира была чистой и опрятной – такой, как всегда, когда Ханна возвращалась с работы. Может, Пэтч скрывает в этом порядке свои тайны? Хоронит в чистоте? Представила, как он каждый день устраивает в квартире кавардак – символ его тайной жизни, а вечером, перед тем как ей прийти домой, пряча концы в воду, тщательно убирается.

Преодолев упорядоченное пространство, Ханна вошла в спальню и, разувшись и стянув через голову свитер, подумала: «Я совершенно его не знаю. И знала ли когда-нибудь?»

Через минуту, вытирая руки полотенцем, в дверях появился Патрик.

– Ну как, случились преступления века, о которых мне надо знать? – спросил он. Ханна посмотрела на его бедро, словно ожидала увидеть кровь. Но разумеется, на нем были другие брюки, а не те, какие она видела на снимке Маккласки.

– Это что? Что за паста, о которой ты сказал?

– Просто спагетти. Спагетти с красным соусом. В десять часов будет готово. – Патрик перебросил полотенце через плечо и вернулся в кухню.

Ханна взяла телефон и набрала сообщение:

«Все в порядке. Беспокоиться не о чем».

Ответ:

«Хорошо. Оставайся на связи. Похоже, придется идти домой и хлебать вечерний коктейль из газонной травы. Беда!»

Ханна сидела за обеденным столом, ждала, когда муж придет с кухни, и думала, как построить с ним разговор. Сказать, что однажды она тоже совершила ужасный поступок и понимает, какие он испытывает чувства, хотя на самом деле понятия не имела.

Патрик вошел с двумя тарелками, поставил их на стол, поцеловал ее в макушку, взял пармезан и натирал в ее спагетти, пока Ханна не произнесла «спасибо». Она слегка коснулась его ноги и ощутила что-то сквозь ткань – край повязки.

– Как ты провел день?

– Обычно. – Муж натер сыр в свою тарелку и сел.

– Что значит «обычно»?

Он взял вилку и сразу положил обратно.

– В чем дело, Пэтч?

– Такое впечатление, что мне не хватает слов. Что я могу тебе рассказать? Ты возвращаешься домой, побывав на месте преступления, или владеешь неизвестными деталями ограбления, которое у всех на слуху. Или знаешь, как прошел полицейский захват торговцев наркотиками на Уолл-стрит. Это истории, Ханна, темы разговора, то, что интересует мир. А что у меня? Объяснить, как прошел последний поход в прачечную? Две загрузки, обычная и тонкого белья. День двойной загрузки, потрясающе, Пэтч. Или передать разговор, который я каждый день веду с соседями в лифте – погода, это можно пустить под шапкой «Все еще жарко», а также, что в гастрономе нет голубики. Как же без голубики? Забойный материал для первой полосы. Извини, Ханна, что не рассказываю о том, о чем нечего рассказывать. Давай ты будешь говорить за нас двоих. – Он даже запыхался, будто вернулся с долгой пробежки.

– Что-нибудь случилось, Пэтч?

– Нет, ничего не случилось. Именно это, Ханна, я пытаюсь до тебя донести.

Он лгал, Ханна видела по его глазам, взгляд ускользающий, что-то таит. Она сразу вспомнила: «Как бы ты себя ни повела, не загоняй его в угол, Ха».

– Помнишь, как много мы с тобой беседовали?

– Да. – Он сразу обмяк.

– Обсуждали книги, мысли, отчего становились счастливее, что нас злило. По-моему, в какой-то момент я перестала тебя понимать, Пэтч. Поэтому не надо описывать мне свои дни, говори, о чем хочешь.

Он закрыл одной рукой глаза, из другой выронил вилку, и Ханна, заметив, что муж плачет, взяла его ладонь. Он ответил легким пожатием, но ладонь от лица не отнял, пока слезы не унялись настолько, что он сумел смахнуть их со щек. Несколько раз всхлипнул и произнес:

– Извини, Ханна, не знаю, что со мной – меня куда-то несет, и никто мне не сможет помочь. Прости, я не хочу срываться. Мне очень жаль.

Ханна встала и прижала его голову к своему животу.

– Пожалуйста, поделись. Расскажи, что происходит. Я была не слишком хорошей, но постараюсь исправиться. Если ты пустишь меня в свой мир…

– Я хочу, чтобы все закончилось.

– Что именно?

– Не знаю. Ничего.

– Пэтч, ты меня пугаешь!

– Не волнуйся. Все в порядке. Обещаю, я тебе все расскажу.

– Будь добр. – Ханна погладила его по голове.

– Даю слово. Но не сегодня. Ладно?

– А когда?

– Завтра, завтра, обещаю.

– Расскажешь все, что чувствуешь? Что происходит в твоей жизни?

– Да, – кивнул Патрик. – Даю слово, Ханна. А сегодня давай выпьем вина и посмотрим по телевизору какую-нибудь чушь. Будешь шутить по поводу того, что показывают, а я усну на диване. – Он отстранился от нее и посмотрел вверх.

– Согласна со всем, кроме последней части. – Ханна села на стул. – Ты всегда отказывался признавать, что спал, когда я тебя будила через тридцать минут после того, как ты начинал храпеть.

– У тебя ни разу не было доказательств.

– Когда-нибудь запишу на видео, – пообещала она, и Патрик не заметил, как ее голос дрогнул, когда она сообразила, что только что ляпнула.

– А до того момента, – продолжил он, – я невиновен по всем пунктам обвинения.

Ханна бросила взгляд на стол.

– Хочешь, завтра приготовлю на ужин что-нибудь особенное? – предложил Патрик. – И тогда мы посидим и обо всем поговорим.

– Отлично. – Она взяла вилку. – Давай что-нибудь особенное.

– Тогда встану пораньше, пойду и куплю все, что мне потребуется.

Ханна кивнула и опустила вилку в тарелку с пастой.

– И вот что, Пэтч.

– Слушаю.

– Не забудь про мед, мой сладкий.

После ужина Ханна напечатала новое сообщение, но Маккласки домой идти отказался. И когда Патрик уснул на диване, она ушла в ванную, включила электрическую зубную щетку, положила на полку рядом с дверью, открыла кран и набрала номер детектива.

– Еще жива, Ха?

– А ты думал, он собирался запечь меня в пирог?

– Очень похоже, что прямо сейчас он распиливает тебя на части. Что там шумит?

– Электрическая зубная щетка.

– В нее встроен мотор от газонокосилки?

– Тебе лучше не думать о траве, а то возбудишься от голода.

– Шутница. Ладно, как у вас настрой?

– Собираемся завтра поговорить. Он мне обещал.

– Хорошо. Когда?

– После ужина.

– Замечательно. Еще один вечер в твоем холле? Как он сам?

– Грустит.

– Или съехал с катушек и опасен?

– Просто грустит.

– Ясно. Сочувствую, Ха.

– Возвращайся к Линди, Маккласки. Здесь нечего караулить.

– Ладно.

– Только не вздумай ночевать на улице в машине.

– Ни за что. Я слишком стар для «Отеля самоубийц».

– Лучше мечтай, как на пенсии отправишься в морской круиз.

– Меня выворачивает наизнанку от одного вида теплоходов. Вот что, Ханна, завтра посылай мне сообщения каждый час.

– Есть, сэр.

– Я должен знать, где ты находишься, что делаешь, и как ведет себя Пэдди Мак-нож.

– Есть, сэр.

– А если по какой-либо причине я буду в неведении, жди меня с револьвером в руке. Ясно?

– Да, сэр.

– Храни тебя бог, Ханна!

– Доброй дороги в теплую постель, сэр.

– Спокойной ночи, Ха.

– Крепкого сна, Майк.

Под одеялом тело Ханны казалось двумя плавными изгибами.

Патрик поднялся и почти бесшумно оделся, но когда двинулся на цыпочках из комнаты, она пошевелилась и окликнула:

– Ты куда, Пэтч?

– На рынок, – ответил он. – За чем-нибудь особенным на ужин. Забыла?

– Помню, – сонно протянула Ханна. – А потом мы обо всем поговорим.

– Да.

– Сегодня вечером. – Она потянулась и перевернулась.

– Сегодня вечером, – подтвердил Патрик.

Когда он выходил из спальни, она снова окликнула его:

– Пэтч, не забудь купить… м-м-м… не важно. Забыла.

Вагон подземки был почти пустым, грохотал по темному тоннелю, и металлические звуки – клик-клэк-клик – наполняли свободное пространство. Патрик с рюкзаком на спине сидел на краешке сиденья и думал: «Значит, они сообщники. Мэтью и Тревино вместе что-то замышляют».

В этом по крайней мере есть какой-то смысл. Кого мне уволить: вас или Кларка? Вопрос Тревино был с самого начала ловушкой, и теперь Патрик понял почему. Мэтью пытается через него подобраться к Ханне. Это единственное объяснение.

«Не получится, я к тебе первым подберусь».

Двери открылись на платформу станции Канал-стрит. Патрик поднялся по лестницам и, оказавшись под ранним августовским солнцем – воздух уже начал напитываться жарой, – направился по адресу, который держал в голове.

Здание выглядело как старая фабрика или склад. Обрамленное металлом, шестиэтажное, над ним туманное, бумагообразное облако. Патрик нажал кнопку звонка и, прождав минуту, надавил опять. Послышался звук: где-то сматывалась цепь, отодвигалась оконная рама. Он отошел к краю тротуара и посмотрел вверх. Парень лет двадцати с темной короткой стрижкой, морщась, всматривался в него сквозь прутья пожарного выхода на третьем этаже.

– Если у вас пакет, я открою вход, а вы положите в лифт! – крикнул он.

– Мне нужен Мэтью Денби, – ответил Патрик.

– Здесь таких нет.

Патрик заметил акцент, как у английских актеров из шекспировских пьес, играющих роли плохих парней. Темноволосый парень сделал движение от окна.

– Подождите! – воскликнул Патрик. – Разве Мэтью Денби не живет по этому адресу? – Он достал из кармана визитную карточку, которую Мэтью дал ему в ресторане «Крэнуа» и помахал ею над головой.

– Господи! – Парень повел глазами по пустому тротуару и зло прошипел: – Вот что, сладкий, мне наплевать, в каком говенном сортире ты ему засадил. Абсолютно до лампы. И ему ты тоже.

– Прости, я не понял, что все это значит.

– Это значит, что он занят, любовничек. Так что, вали!

– Ты меня с кем-то перепутал. Меня зовут Патрик Макконел, я знаю Мэтью двадцать с лишним лет, со школы в Росборне.

– В Росборне? Стоп. Он только что купил там дом. Мог бы сказать зачем. Очень похоже на него.

Патрик прикрыл глаза.

– Можно мне здесь подождать его?

– Ты хорошо его знал? Что вас связывало?

– Мы дружили.

Даже с тротуара Патрик заметил мелькнувшее в глазах парня любопытство.

– Ладно, – кивнул тот. – Только я понятия не имею, когда он заявится домой.

Патрик ждал лифта, который медленно спускался, громко звякая на каждом этаже. Он уже жалел, что вчера вечером не поговорил с Ханной. А если она бы попыталась его остановить бросить вызов Мэтью? Он должен что-то сделать. Хотя бы раз в жизни совершить поступок.

Патрик снял рюкзак и проверил передний карман, словно нож мог куда-то испариться. Нож, конечно, находился там, а в самом рюкзаке – сменная одежда.

Наконец лифт остановился, двери открылись. Патрик вошел в кабину, и она начала подниматься. На третьем этаже дернулась и, как допотопные весы, покачалась. Выход из лифта был прямо в квартиру. Однако, ступив на пол, Патрик не заметил никаких следов парня, который говорил с ним из окна.

Огромное помещение с высоким потолком занимало весь этаж, в середине пространства вверх тянулись семь чугунных колонн. Вскоре из дальнего угла, где были хоть какие-то стены, раздался голос:

– Одну секунду, сейчас оденусь. Располагайся.

Патрик сел на длинный кремовый диван и осмотрелся. Повсюду мебель, яркие персидские ковры, африканские маски, на стенах абстрактные картины и везде камни – почти на каждой поверхности: кристаллические, гладкие, сверкающие, цветные. Затем его взгляд привлекла стоящая на книжной полке фотография в рамке. На снимке седовласый, седобородый старик. В памяти возник служитель охраны окружающей среды – «здесь рыбалка запрещена» – которому они плели, будто приходят рисовать Джекобскилский водопад.

Патрик собрался подойти к снимку, но тут, натягивая на ходу свитер, появился парень, которого он видел в окне.

– Хочешь чаю?

– А кофе не найдется?

– Да пошел этот кофе. Понятия не имею, как управляться с кофеваркой.

Патрик обвел взглядом зону кухни и заметил блестящий металлический предмет. Парень налил воду в чайник из крана.

– Как действует это чудовище, знает только Мэтью и десять барристеров из самых заумных. Только учти, я не уверен, что их число точно.

– Чай подойдет, – произнес Патрик.

– Отлично. – Парень склонился над столом. – Кстати, я Эндрю.

– Патрик.

– Я заварю чай, а потом, – Эндрю подмигнул, – хочу услышать все о школьных годах его величества.

Рюкзак стоял около ног, и Патрик мог за секунду дотянуться до кармана. Но как быть, если Мэтью выйдет из кабины лифта прямо сейчас?

Патрик представлял так: Мэтью будет один, он наставит на него нож и потребует: «Не приближайся к моей жене, иначе я тебя убью». Но теперь в нарисованной им картине что-то казалось неправильным, нечто более существенное, чем присутствие свидетеля.

Сумеет ли он напугать Мэтью? Прежде это ему не удавалось. Изменился ли его бывший друг? Чем он способен ему пригрозить? Вполне возможно, что у него ничего не выйдет.

А если Мэтью ответит «нет»? Не захочет держаться от Ханны на расстоянии?

Эндрю что-то мурлыкал себе под нос. Патрик прикинул, сколько ему лет: двадцать с небольшим? Максимум двадцать пять. Темные глаза, длинные ресницы, лицо от скул резко сужается к подбородку.

На кофейном столике перед Патриком лежал еще один камень – розоватый, гладкий, блестящий. Патрик хотел взять его, но Эндрю заметил и крикнул:

– Не трогай этот драгоценный беозар или как его там!

– Что за штука?

– Точно не помню, что-то мерзкое. Он называет его камнем динозавра, а обращается с ним так, словно это череп его покойного папаши.

Патрик заметил, как Эндрю едва заметно дернул головой в сторону фото на книжной полке.

– Сомневаюсь, – сказал он. – Мэтью ненавидел своего отца.

– Потрясающе, – усмехнулся парень. – Только этого мне не хватало. Еще один с комплексом папочки. Зато сразу видно, откуда его внешность.

Патрик покосился на снимок. Старик из охраны природы, припоминал он, обладал грубоватой наружностью.

Эндрю принес чай и подал Патрику кружку с нарисованным «Юнион Джеком»[10].

– Прошу прощения, последняя чистая. Такую чушь посылают, если уезжаешь за границу, – считается, ты никак не можешь без постоянных напоминаний о прежнем месте. – Он выдвинул из-под стола табурет и сел в нескольких дюймах от Патрика. – А теперь плати за вход. Буду задавать всякие разные вопросы о той поре… Подожди, когда ты сказал, вы дружили?

– Последний раз я видел Мэтью в 1982 году.

– Сколько же лет тебе было?

– Двенадцать. Почти тринадцать.

– Тогда ему… – Эндрю принялся загибать пальцы.

– Мэтью на год старше меня.

– Следовательно, ему…

– В этом году перевалило за сорок.

– За сорок? Это все объясняет. Вот почему сукин сын не отмечал свой день рождения со мной. Я начинаю себя чувствовать как жертва насилия над малолетними.

– О чем ты хотел меня спросить?

– В этом больше нет смысла. Я не переживу того, что ему сорок.

– Тогда можно я тебя кое о чем спрошу?

– Валяй. – Эндрю принял скучающий вид.

– Так Мэтью… – Патрик не мог выговорить слова.

– Замутил разговор, продолжай. Не собираюсь тебе подсказывать.

– Мэтью… – Патрик перешел на полушепот, – голубой?

Эндрю зашелся от хохота и, чуть не выронив кружку, поставил на стол.

– Нет, Мэтью не голубой. А если бы даже был голубым, то это просто ярлык. Ему ярлыки не подходят. Ярлыки годятся на суповые консервы. Спроси его о них, когда увидишь. И потеряешь два часа жизни, которые больше не вернешь.

– Прости, у меня сложилось впечатление, будто ты…

– Я его сожитель? Любовничек?

– Да.

– Конечно. А ты, я посмотрю, немного тормоз. Все очень просто. Наш общий друг Мэтью… окей, я пытаюсь сформулировать так, чтобы он посчитал почти аппетитным. Скажем, Мэтью – и рыба и мясо, если ты меня понимаешь.

– Бисексуал?

– Господи, нет! Брось ты эти ярлыки. И не ляпни ему – получишь бонус, дополнительные девяносто минут монолога. Умный понимает с полуслова: нельзя пытаться определить, кто есть Мэтью. Мэтью делает то, что этот чертов Мэтью любит, и тогда, когда этот чертов Мэтью хочет. Я ему с самого начала говорил: можешь иметь сколько угодно мальчиков, если это несерьезно. Но сунешься к бабе, пока ты со мной, только меня и видел.

– И он…

– Нет! Была у него до меня одна актрисулька. Наверное, смазливая. Однако малость с приветом. Стоп. Теперь моя очередь. Так ты сказал, вы дружили?

– Были лучшими друзьями.

– Готов поспорить, ты был к нему сильно привязан.

– Не в том смысле…

– Не переживай. Я вижу, Патрик, мужчины – не твоя страсть. Как вы сошлись?

– Это случилось, когда мне было двенадцать лет. Меня задирал парень постарше – Райан.

– О, мне уже ясно, чем закончится история: Мэтью вовремя вмешался и спас тебя. Классика в его духе. Итак, тебе было двенадцать. И с момента вашего знакомства до окончания школы случилось что-то пикантное. Выкладывай.

– Мэтью не доучился до окончания школы. Он тебе не рассказывал?

– Я же объяснил: он не говорит мне ни-че-го. Это могло бы стать проблемой, если бы он не был таким… ну, ты понимаешь… За что его выперли? За какие-нибудь гнусности с учителем?

Эндрю как будто находил их разговор забавным. У него задергалась нога, и Патрика от этого замутило.

– А ты не знал? – произнес он, и тошнота подступила к горлу. Голова закружилась, будто в водовороте прошлого. – Мэтью стрелял в человека, в тринадцатилетнюю девочку.

– Что? Невероятно!

– В августе 1982 года, когда Мэтью было четырнадцать лет, он привязал девочку к дереву и выпустил в нее тридцать семь пулек из воздушки. Жертву звали Ханной. Последним выстрелом Мэтью выбил ей глаз. Невинная девочка-подросток наполовину ослепла.

– Черт возьми! Ты меня разыгрываешь?

– Лишилась левого глаза. – Патрик ткнул пальцем себе в лицо.

– Врешь. – Эндрю покачал головой. – С какой стати ему это делать?

– Полиции он сказал – захотелось. Мэтью признали виновным. Вот и вся история.

Эндрю отвернулся.

– Неправда! Он не такой. Ты грязный лгун!

– Поищи старые газеты в Интернете или в библиотеке. Посмотри номера росборнской «Газетт» после 18 августа 1982 года. Публикации некоторое время продолжались – не пропустишь.

– Она ему сделала что-то ужасное?

– Она ничего ему не сделала! – Патрик вскочил и навис над Эндрю.

– Уходи. – Эндрю сполз на край табурета. – Сейчас же уходи, иначе я вызову полицию. – Он бросился в кухню и встал у стола.

Патрик вытер лицо, он слышал, как шумит кондиционер, гудит в оконной раме, а ему казалось, будто его захлестнула волна жары.

– Спроси его об этом, когда придет. – Он подхватил рюкзак, расстегнул пуговицу на рубашке и направился к лифту. Двери открылись, как только он нажал кнопку «Вызов».

– Ханна Дженсен! – крикнул он через плечо. – Так ее зовут. Запиши, чтобы не забыть!

В кабине Патрик треснул кулаком по кнопке «Вниз», и лифт, содрогаясь, начал спускаться.

ХАННА

Дальше этого я не пошла. Могла бы рассказать остальное сама – историю того, что привело к известному дню в 1982 году вплоть до последнего выстрела, притом правдиво, насколько сумела бы. Но через три месяца после страшных событий августа 2008 года от следователя, приятеля одного из друзей Майка Маккласки, мне досталось письмо, и вместо того, чтобы самой информировать мир о том, что случилось, я передаю слово второму единственному лицу, которому известна история. Настало время позволить Мэтью объяснить, что произошло в 1982 году.

Интересно, справилась бы я лучше, если бы взялась за дело сама?

Но теперь это не имеет значения. Я не спорю ни с одним словом Мэтью – какой смысл был ему лгать, когда он писал этот текст? Значит, то, что я так долго считала правдой, не совсем то, чем казалось.

Как там говорится? Глаза – лучший свидетель. Не согласна. Глаза могут обмануть.

Одно замечание перед тем, как дать слово Мэтью. Читая правду о том, что случилось в 1982 году, пожалуйста, поймите, что я в то время не лгала. Глаза – лучший свидетель. Мне было тринадцать лет, я действовала вовсе не по злому умыслу, но сейчас кажется, будто поступила чудовищно неправильно.

То же самое можно сказать о событиях августа 2008 года. История из прошлого переросла в нечто большее, когда сюжет начался с игрушечного оружия, а завершился настоящим.

В СИНЕВУ

Раннее лето нахлынуло на Нью-Йорк подобно волне – небеса настолько ясные, будто светились безрассудной страстью, город укутался в золото и синеву.

После встречи на Центральном вокзале и находки размокшей газеты с твоим именем, я выждал неделю, прежде чем пробовать связаться с тобой, чтобы ты не подумала, будто я тебя преследую. Хотя написать тебе было проще простого: я понял, что все электронные адреса у вас в редакции составлены по одному принципу: инициалы, фамилия, «собака», название газеты.

Даже не помню, что я написал тебе в первый раз. Какую-нибудь банальность.

Я так рад, что наткнулся на тебя… потом родители увезли меня в Мэн, и у нас не было случая поговорить… давай как-нибудь посидим, наверстаем упущенное… например, за кофе.

Я думал, что у меня нет ни единого шанса. С какой стати тебе распивать кофе с человеком, который пассивно наблюдал, как его дружок стреляет тебе в глаз? Но через два дня ты ответила.

…Извини, Патрик за мою реакцию на вокзале… слишком большой за спиной багаж… меня всегда интересовало, как ты живешь после переезда… однажды видела по телевизору твоего отца, он выступал по поводу контроля над оружием… пожалуйста, пойми – я не хочу говорить о том дне, но если возникнет желание встретиться…

Я пытался точно рассчитать время, когда отправить ответ, хотя такие вещи не поддаются определению. Три часа – это самое большее, что я сумел выдержать. Набил длинный текст о том, как жил в Мэне, приехал в Нью-Йорк изучать экономику в Колумбийском университете и больше не уезжал, о своей исключительно скучной работе в отделе сбора данных в «Идос инвестмент». У меня крохотная квартирка на Сент-Марк-плейс, я готовлю домашний бекон, который потом копчу на крыше. У меня есть паяльная лампа, я использую ее в не типичных для мужчин целях. А недавно задумал вести кулинарный блог.

Ты ответила, что копченый в Ист-Виллидж бекон – это, наверное, нечто изумительное. Ты – криминальный репортер газеты «Нью-Йорк мейл», питаешься рогаликами и несвежим кофе, у тебя квартира в Челси. А познания в кулинарии ограничиваются мыслью, не купить ли тюбик хумуса подороже. Твой рабочий кабинет известен под названием Хибара (пришлось заглянуть в Интернет), и ты с удовольствием как-нибудь выпьешь со мной несвежего кофе.

Мы виделись не более минуты, обменялись двумя сообщениями, но я уже понял, что ты изменишь мою жизнь. Если будешь рядом, это откроет мне глаза на себя, и я пойду на что угодно, чтобы мы были вместе.

Все так и случилось, но как я это знал?

Я предложил пообедать в «Одеоне» и возгордился своим выбором. Во-первых, рядом с твоей работой. Во-вторых, тебе как ремесленнику пера должно быть приятно, что этот ресторан упоминается в фильме о молодом писателе «Яркие огни, большой город». Еще я сумею тебя удивить тем, что правильно произношу имя Джея Макинерни, чей роман лег в основу сюжета кино. Нет, господа, я не просто заурядный сотрудник отдела сбора информации. Я готовлю, читаю книги, умею, предварительно сверившись в Интернете, правильно произносить фамилии знаменитостей.

Я ждал тебя у дома номер один на Полис-Плаза, где, как помнил, мы условились встретиться. Ты вышла из здания с мобильным телефоном около уха. Я шагнул к тебе, слабо махнул рукой, однако ты не заметила.

Прости, Джен, спешу. Уже опаздываю. Нет, не как всегда…

Мне показалось неудобным прерывать разговор, поэтому дальнейшее нельзя назвать преследованием или слежкой за тобой, просто я продолжал идти в прежнем направлении.

Ладно, ладно… а теперь отгадай, с кем я сегодня обедаю. Не попала. Опять нет. Давай уж скажу – с Патриком Макконелом. Он прислал мне эсэмэску, предложил вместе выпить кофе, а в итоге мы обедаем в «Одеоне». Я туда сейчас иду. Нет, Джен, я не готова это обсуждать. Ведь его там фактически не было, когда Мэтью…

Что такое? Я пошатнулся, и город вокруг будто завертелся каруселью. Я не мог поверить. Неужели ослышался?

Верно. Но что он мог поделать, чтобы это остановить? Мэтью его отослал, Патрик явно ничего не знал. Уверена, он бы что-нибудь предпринял, если бы находился там… Знаю, Джен, но дружить в седьмом классе – это не преступление века… Ладно тебе – если бы не Патрик, я бы до сих пор была привязана к дереву. Если угодно, он, по сути, меня спас… Конечно, я буду начеку. Но это лишь обед. Очень трогательно, что ты обо мне беспокоишься. Обещаю, Джен, в ту же секунду, как только выйду…

В этот момент я перестал двигаться в одном с тобой направлении, махнул рукой такси и поспешил в ресторан, размышляя о том, что только что услышал, и представляя события августа 1982 года, когда был в роли зрителя, пока Мэтью мотал веревки вокруг твоей шеи, и как вяло вздрогнула твоя голова после его последнего выстрела.

Ты меня тогда, разумеется, не видела.

Он, по сути, меня спас.

«Это меняет все», – подумал я.

И мне было крайне неприятно, Ханна, хранить от тебя секрет. Но как я мог открыться с того момента у дома номер один на Полис-Плаза? Признаться, что видел все, что происходило, но бездействовал? Когда я мог это сделать: за обедом, после театра, шепотом в постели?

Мы никогда не говорили о том дне. Ни разу. Потому что, Ханна, ты вполне предсказуемо не хотела. Означает ли это, что я тебя каким-то образом обманывал, лгал тебе?

Если бы даже я не подслушал вашу беседу с Джен, наверное, между нами все сложилось бы так же. Следует ли считать, что наша любовь основана на лжи?

Искренне верю, что ты, Ханна, так не думаешь. Что касается меня, то я, естественно, нет.

Впрочем, это не имеет значения. Мне безразлично. Я лжец? Согласен. Я бы с радостью лгал опять и опять. Вдвойне завиральнее, во много крат чаще, только чтобы находиться рядом с тобой, Ханна. Чтобы провести часть жизни, любую часть, с тобой, моей изумительной женой, я готов на все.

Бездействие? Молчание? Это ничто по сравнению с тем, что я готов для тебя сделать, Ханна, единственное счастье моей жизни. Знай: я готов для тебя на все: лгать, воровать, мошенничать, убить…

Выскочив из такси, я бросился в «Одеон», принял невинный вид и ждал. Когда ты вошла в ресторан, я встал. На мне был синий костюм, ты была в синем платье и казалась в сотню раз ярче, чем все, что находилось в зале. Ты протянула мне руку, и мы сели. Я обнаружил, что забыл буйную синеву твоих глаз – забыл не только с детства, но с нашей последней встречи неделю назад. Заметил ли, что один твой глаз неподвижнее другого? Если да, то это не главное впечатление о нашем первом обеде. Не помню, что мы ели и пили, не помню официантов и посетителей вокруг. Помню только тебя, одну тебя, Ханна.

Во время нашей первой встречи о твоем глазе мы не говорили. Не говорили ни о Росборне, ни о школе, ни о чем другом, что имело отношение к нашему детству. Ты задала мне множество вопросов – вот что я в основном запомнил, – а я старался отвечать на них кратко, поскольку хотел больше узнать о тебе.

Сумел перевести беседу на книги, спросил, что ты любишь читать. К моему удивлению, ты ответила, что тебе нравятся романы, где полно крови – чем больше, тем лучше, поэтому проглотила множество детективов. Я поинтересовался, связано ли это с твоей работой, и ты меня озадачила, произнеся с сомнением: «Возможно». Затем добавила, что сейчас читаешь книгу английского автора, фамилию которого я не запомнил. Назвала литературной страшилкой – сюжет закручен вокруг расчленения тела.

Забавно, – заметил я.

А ты? – спросила она.

Только что закончил «Яркие огни. Большой город» Джея Макинерни, – сказал я с апломбом и достал из портфеля томик. – Содержание как раз и навело меня на мысль пообедать в этом месте. – Я показал на обложку, где был изображен ресторан, в котором мы сидели. Название «Одеон» сияло красным неоном.

Надо же!

Хочешь? Возьми, почитай.

Как в ней с кровью?

Крови нет, зато есть кокаин – тонны.

Тогда возьму. – Поблагодарив, ты опустила книгу в сумку.

Затем я спросил о работе, которая у тебя была всегда настолько же увлекательной, насколько моя скучна (хотя ты меня о ней расспрашивала и даже умела представить интересной). Не успел я оглянуться, как принесли кофе.

– Недостаточно несвежий, – пошутила ты.

Я мог бы говорить с тобой весь день, но подал голос твой мобильный телефон.

Черт! – бросила ты. – Мне пора. Что-то срочное.

– Жаль. Мне с тобой очень хорошо. Плачу́ я, поскольку предложил здесь пообедать. Как ты считаешь, у меня есть шанс когда-нибудь снова встретиться с тобой?

Мне же надо вернуть тебе книгу, – ответила ты и, многозначительно помолчав, добавила: – Ты ведь для этого дал мне ее почитать?

Виновен по всем обвинениям. – Я покраснел. – Надеюсь, ты быстро читаешь?

Помню блеск твоих глаз и улыбку, когда ты чмокнула меня в зардевшуюся щеку. Я уже влюбился в тебя. А ты повернулась и ушла из ресторана в голубые просторы города.

Второй раз мы встретились в ресторане «Голубой морской гриль», и тогда я впервые увидел тебя с повязкой на глазу. Мы условились пообедать, и я снова явился первым. Поднялся поздороваться и заметил в тебе необычную робость, когда официант показал тебе столик. На сей раз мы не жали друг другу руки, а поцеловались.

Немного поболтав, я спросил, не случилось ли что-нибудь. Ты показала на повязку и произнесла:

Будешь притворяться, что не заметил?

Конечно, заметил. Тебе идет, Ханна.

Ужасная глупость!

В каком смысле?

Я о протезе, – объяснила ты. – Его надо менять раз в пять или десять лет. Мой сидел одиннадцать. Я, как все, в этом городе – работа, работа, работа.

Протез – это стеклянный глаз?

Да. Только, к сожалению, они теперь по большей части не стеклянные. Немцы завладели всем хорошим стеклом, и во время Второй мировой войны пришлось придумывать что-то иное. В Военной зубоврачебной службе США научились делать искусственные глаза из акриловой смолы. Искусственные зубы, искусственные глаза – из одного материала. Надеюсь, этот разговор подогреет твой аппетит.

Весьма увлекательно, Ханна. Я хочу знать все, к тому же ничто на свете мне не отобьет аппетита.

Берегись, – тихо промолвила ты, – этот вызов может тебе дорого обойтись. – И убрала повязку с лица. – Моя глупость заключается в том, что я носила протез одиннадцать лет, а это слишком долго. В результате на прошлой неделе развился конъюнктивит. Аппетитная затравка для предстоящей еды – конъ-юн-кти-вит.

Не переживай, я сильно проголодался.

А суть истории такова: пришлось заказать новый протез. А пока его не сделают, чтобы не пугать детей, приходится носить вот эту жуть. – Она легонько щелкнула пальцем по повязке.

А если нет твоего акрилового глаза, что же тогда под тканью?

Вот мы к этому и подошли – ты, похоже, из тех людей, кто полагает, что, когда я вынимаю протез, под ним остается нечто вроде кратера.

– Я об этом как-то не думал. Но не исключено, что нечто подобное пришло бы мне в голову.

А протез, наверное, представлял себе, как что-то вроде маленького шарика для пинг-понга?

На-вер-ное. Хотя начинаю подозревать, что ошибся бы.

Угадал. Он больше похож на морскую ракушку.

На морскую ракушку? Звучит неплохо.

Именно. Работает это так: после энуклеации – медицинский термин операции по изъятию глаза – большинство людей, включая меня, получают глазной имплантат, который на самом деле является маленьким шариком. Его цель – заполнить глазницу и держать форму. Имплантат соединяют с четырьмя мышцами, чтобы контактная линза в форме раковины была естественной. В этом смысле мне не повезло: мышцы за глазницей серьезно повреждены, поэтому мне почти не удаются движения. Отсюда со стороны пострадавшего глаза взгляд как у дохлой рыбы, что ты, безусловно, заметил. А если посмеешь спорить и будешь утверждать, будто в прошлый раз не заметил, я немедленно уйду.

В таком случае я промолчу.

С некоторыми, кто носит протез, люди общаются и не догадываются, что у них искусственный глаз. В наши дни акриловые глаза – произведения искусства. И если естественно двигаются, их трудно отличить от настоящих. Мой же так не умеет, и людей это нервирует.

Меня – нет. Продолжай.

Слышал когда-нибудь о Зловещей долине?

Где-то недалеко от Сан-Франциско?

Смелая догадка, но неправильная. Зловещая долина – это графики эффекта дискомфорта человека, который наблюдает нечто действующее или выглядящее подобно человеческому существу. Например, с одной стороны металлический робот – например С-380РО из «Звездных войн». Он не так страшен, поскольку, хотя и похож на человека, явно не человек. На другом полюсе графика реальный человек, который никого не пугает, если он не Майкл Джексон. Следишь за моей мыслью?

Не волнуйся, Ханна. Я тружусь на поприще сбора информации, и графики – мой крест.

Отлично. В середине графика есть точка, где линия ныряет вниз перед тем, как снова взвиться вверх. Эта точка соответствует моменту наиболее сильной неприязни. Она и есть Зловещая долина. Случай, например, с андроидом, который почти точно воспроизводит внешность человека – кожа, глаза, черты лица, – и все же в нем что-то не то: будто человек и в то же время не человек. Именно это нервирует людей. Аналогичный эффект производят почти реалистичные персонажи компьютерных игр – чревовещательские манекены и куклы. И клоуны. Клоуны также действуют на меня.

Клоуны – жуткие люди.

То же с моим неподвижным искусственным глазом. Он выглядит настоящим, однако в нем что-то чуточку не так. Некоторых это нервирует, хотя они не могут назвать причину своего беспокойства. Во мне для них чего-то не хватает.

Носи повязку. Она тебе идет, – предложил я.

Чтобы меня сотню раз за неделю называли пираткой? В основном, конечно, дети, но, случается, и взрослые. Кто бы мог подумать?

Что плохого в пиратке?

Ответ такой: когда меня дразнят пираткой, я снова чувствую себя тринадцатилетней. Ты, Патрик, тогда уехал в Мэн, а я осталась в школе, ждала, пока все заживет, когда изготовят мой первый искусственный глаз, и месяцами ходила в повязке. Помнишь Кристи Лейн?

Увы, да.

Мое увечье стало ей подарком. Она не упустила ни единого шанса.

В этот момент уже маявшийся неподалеку официант извинился за то, что прерывает наш разговор, и спросил, не готовы ли мы сделать заказ. Мы послушно открыли меню и выбрали блюда. Я опять не запомнил, что мы ели и пили, только свое ощущение, что не встречал более легкой собеседницы – наша беседа не прекращалась ни на секунду. Но остаток вечера подернут в памяти дымкой. Или не дымкой? Не было ли в тот вечер чего-то странного? Я вообразил или это случилось на самом деле, Ханна?

Все поголубело с краев.

Может, это эффект освещения ресторана?

Стоп. Мы точно обедали в «Голубом морском гриле» или я выдумал наше второе свидание? Из сегодняшнего дня все как будто подернуто бледной пленкой воды. Когда за окнами наступил вечер, стены зала отодвинулись в тень, будто превратились из светлого озера в глубокий океан.

Помню, твое платье очень шло к глазу, и мы оба были в синем.

Это правда или нет?

Наверное, рассудок цепляется за память о нахлынувшей любви, о погружении в светлейшие на земле воды?

Одно я знаю наверняка: в тот вечер и в последующие я все больше влюблялся в тебя, Ханна. Меньше чем за лето чувство стало настолько сильным, что остальной мир померк. Вскоре осталась ты и только ты. То лето мне запомнилось сияющим, бесконечно голубым.

Часть III

МЭТЬЮ

С чего начать?

Видимо, с того, что я жалею, что не написал это письмо в камере и не отослал двадцать три года назад после того, как ты посетил меня в последний раз. Я понял, насколько тебя задело, что я совершил это с Ханной Дженсен без всяких причин. Разумеется, если бы ты мог прочитать письмо сейчас, то убедился бы, что причин на самом деле не было, а если были, то недостаточные.

В первое посещение, когда ты сидел напротив меня за тюремным столом, а вокруг царила обычная суета дня свиданий, ты спросил, зачем я это сделал. Я ответил, что конкретного объяснения нет. Прости, солгал. Не хотел, чтобы ты узнал все, что случилось. Не тогда. А вот теперь не возражал бы, но ты не поймешь. Твоя сердцевина больше не способна что-либо понимать – даже в лучшие дни, которых становится меньше и меньше.

Как было бы здорово вылечить тебя, обратить распад вспять.

Ты был первым человеком, которого я по-настоящему любил. В большинстве случаев я не ищу смыслов, но это что-то для меня значит. Я люблю тебя и буду любить всегда.

Тебе известна только половина из того, что я совершил. А что бы подумал, если бы знал остальное, то, что мне хочется рассказать тебе? Как бы поступил? Остался бы со мной? Помнить, что на свободе есть человек на моей стороне, – это помогло бы мне в опаляющей внутренней борьбе в первые два самых трудных года. А в том месте надо бороться.

Кроме меня, все целиком знал лишь один человек – Ханна.

В этой истории таится больше, чем видно на первый взгляд.

Но я намерен с самого начала прояснить кое-что. Это письмо – не способ защиты. Я ни в коей мере не пытаюсь оправдать или преуменьшить то, что совершил с Ханной Дженсен в 1982 году. То, что я сделал, – неправильно, в этом нет сомнений.

Однако реальность такова, что в любой истории есть не только черное и белое. Правда редко двуцветная, она – калейдоскоп. И у меня есть тоже своя правда.

Но и это еще не все – написать письмо теперь меня побудило желание объяснить, почему после того, как я двадцать три года тебя не видел, приехал о тебе позаботиться. Я женюсь. По крайней мере, так считаю, но никому не делал предложения и даже не купил кольцо, потому что решил прежде поговорить с тобой. Надеюсь, ты не только выслушаешь мою исповедь, но и благословишь. Думаю, если во всем тебе признаюсь, ты позволишь мне найти в мире человека для любви.

Историю я расскажу тебе так, словно ты не являлся ее действующим лицом, будто тебя там никогда не было, потому что в том состоянии, в каком ты сейчас находишься, твой мозг заплутал в тумане. Хотя в каком-то смысле тебя действительно там не было.

Первая правда такова: папаша меня бил, это факт. Но это не имеет отношения к заявлениям в зале суда вроде вот такого: «Ваша честь, я это совершил только потому, что меня колотил отец». Нет, эта правда лишь несколько ярких крупинок в трубке калейдоскопа.

Если везло, обходился ремнем, но случалось, что к процессу подключалась пряжка. А если отец не находил под рукой ремня, мог пустить в ход кулаки. Но в то время в откровении, что получаешь от родителя колотушки, не было ничего особенного.

Восприятие меняется. Отец родился в 1948 году в великом штате Техас, и остатки гордости за родину заставляли его требовать, чтобы мы называли его «дэдди», хотя над нами открыто смеялись. Он вырос в Бомонте в то время, когда все жевали табак, курили сигареты без фильтра и, пропустив стаканчик, драли задницы сыновьям. Уготованный для бедности, отец жил среди болот и нефтяных полей и сам прочувствовал тяжесть родительской руки. Но в четырнадцать лет жизнь претерпела крутой поворот после того, как его мать положили с туберкулезом в больницу, где она умерла от пневмонии. Это случилось в 1962 году – отца увезли в Куинс за полторы тысячи миль на северо-восток к сестре матери. Но хотя влияние географического окружения изменилось, его кредо навечно осталось среди болот.

В штате Нью-Йорк все было отнюдь не гладко. В шестнадцать лет отец оставил школу, чинил крыши, добывал моллюсков, пока в восемнадцать лет не решил вступить в армию. И всю жизнь вешал на уши геройскую лапшу, мол, он – патриот и подписал контракт, чтобы делать то, что справедливо. Но если послушать мать, которая теперь, когда муж давно в могиле, охотно о нем вспоминает, его банально заманили: «синий воротничок», холостой бедняк. Пригрозили в случае отказа призвать, и он решился сдаться по собственной воле.

Еще мать любила повторять, что попала под его техасское обаяние, и смеялась.

По каким бы причинам дэдди ни пошел в армию, он это сделал. Его направили в Форт-Дикс, где он прошел шестнадцатинедельную подготовку, за ней последовал отпуск в несколько недель, из которого он по крайней мере одну ночь провел с моей матерью. Вскоре отца погрузили на корабль и отправили, по его выражению, в месячное плавание, в ад, который для него ограничился семинедельной остановкой. После месяцев тренировки и тридцати одной ночи на военном транспорте отец провел во Вьетнаме ровно пятьдесят дней и после того, как в конце июня 1967 года получил в живот картечь и порядочную дозу сайгонских впечатлений, был эвакуирован домой.

В это время одиннадцать недель я лежал комочком в материнском животе, а она понятия не имела, что я там, объясняя утреннюю дурноту страхом за судьбу приятеля. И последующие приступы тошноты – новостью о его ранении.

Прошло положенное время, и 2 января 1968 года я первым из двух ее сыновей появился на свет. Брат Уильям догнал меня через двадцать месяцев, 2 сентября 1969 года – в тот самый день, когда умер Хо Ши Мин. Полагаю, этим достижением отец гордился больше всего в жизни – так рассчитать торжество своего второго семени. Поэтому день рождения брата превратился в дату двойного праздника, когда мы слушали маловразумительные отцовские военные рассказы. Его любимая история была о том, как он застрелил вьетконговца, когда утром тот расположился по нужде. Отец получал огромное удовольствие, изображая вьетнамца, пытающегося освободить кишечник, и при этом растягивал пальцами глаза и вопил, судя по всему, на азиатский манер: а-а-а, а-а-а, а-а-а! Затем резко прерывался, делал вид, будто нажимает пальцем на курок – бах! И цедил что-то вроде: Вот и посмотрим, дружок, сумеешь ли ты просраться металлом.

Поскольку это была единственная военная история, которую отец воспроизводил с таким карикатурным гротеском, я подозревал, что тот вьетнамец был единственным противником, кого он убил на фронте.

Но независимо от того, сколько солдат отец убил и в каких в это время они находились позах, в нем чувствовалось неудовлетворение. Или короткий военный опыт превратил его в человека, который ищет неприятностей и повсюду их находит. У него был нюх на виски и на места, где можно подраться. Отец проводил вечера в «Четырех розах» и не стеснялся махать кулаками. А если не подворачивался парень, с кем можно сцепиться? Что ж…

Только не надо думать, будто с появлением моего маленького братика мы поделили с ним ношу переменчивых настроений отца. Билли страдал тем, что врачи, сообщая родителям о недуге ребенка, называли монголизмом. В семидесятых годах это слово стало исчезать – его заменил термин синдром Дауна. Однако деликатность и лингвистическая мода – вовсе не то, на что обращал внимание отец. Но у него имелись принципы: маленький Билли, или, как он называл его, Курноска, был инвалидом, и он пальцем его не тронул.

Ничто из этого мне не казалось неестественным: мне не повезло, со мной плохо обращались, но так уж получилось.

Первые десять лет я рос в тесной, окрашенной в зеленый цвет квартире на Вудсайде в Куинсе. Кроме тех стен, я не видел больше никакой зелени до тех пор, пока незадолго до моего одиннадцатилетия мы не переехали в Росборн, округ Ольстер. Не помню, какая из краткосрочных отцовских работ была тому причиной. Каждая новая заканчивалась неприятностью. Он работал в кузнях, чинил сельскохозяйственную технику, строил заборы, пахал, красил дома…

Руки у отца росли откуда надо. А когда он лишался работы, то дрался чаще обычного. Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает. Жители Росборна увидели во мне угрозу задолго до того, как я успел что-либо натворить.

Самое приятное деяние дэдди – он увел для меня велосипед. Сказал, что это трофей. Велик увозил меня из дома, и я ехал от отца как можно дальше – сколько хватало сил крутить педали.

Мне стал нравиться Росборн. Хотя Куинс намного больше, он по ощущениям скученнее – все стиснуто, и от соседства невозможно избавиться. В Росборне же я катался сначала по городским улицам, потом, оказавшись за городом, – по грязным колеям до самого Свангамского хребта. Обширная открытая территория, где подростку есть где хранить свои тайны, фантазировать, строить крепости. Сформировать в горах собственный мир, даже если нас всего двое: я и Хитрюга.

Настоящее имя Хитрюги – Патрик Макконел. Я дал ему это прозвище, чувствуя в душе, что в нем есть нечто склонное к уловкам, темное. Одноклассники его звали невинно – Пэтч, наверное, не видели в нем того, что замечал я: он выглядел тихим парнем, но это была только внешность. А в голове постоянно вращались потайные колесики. Патрик таился не потому, что ему нечего было сказать, наоборот, он не хотел, чтобы другие узнали его мысли. Купились все – мол, он парень-тихоня, а, по-моему, это было сознательной хитростью.

Меня тянуло стать его другом из ревности. Это истинная правда: я завидовал тому, как Патрик закатывал рукава рубашки.

Мой первый день в росборнской школе совпал с началом учебного года в шестом классе. Я был приезжим, со мной никто не говорил, но это было хорошо: я получил время оглядеться, оценить обстановку и выбрать друга.

Ребята ходили в школу в толстовках с капюшонами, в спортивных свитерах или футболках, а Патрик Макконел – в чистых белых рубашках: пуговицы до пояса, белизна, как на рекламе зубной пасты, ткань свежая, как гостиничное белье, рукава закатаны выше локтей. Можно усомниться, чему тут ревновать. Но его закатанные рукава символизировали то, чего мне недоставало в жизни. С этим навыком не рождаются, кто-то должен научить, как это делается. Надо все исполнить настолько аккуратно, чтобы не было ни морщинки. Может, для этого требуется какая-то определенная рубашка? Несколько недель я изучал Хитрюгу, восхищаясь его выразительными рукавами.

Мать, не слишком рьяная католичка, раз в месяц водила нас с Билли на службу (мы знали свое место – нам не полагалось приближаться к Священному Сердцу, где молились Макконелы и другие важные горожане), и у меня для таких походов хранилась в шкафу одна хорошая белая рубашка. В начале первого полугодия, вернувшись из школы, я взял ее из шкафа и отнес в ванную – единственное в нашей квартире помещение, где имелось зеркало, снял галстук, застегнул до воротника и принялся закатывать и расправлять рукава. После второй попытки ткань казалась совершенно измочаленной. Я попробовал еще, однако результат получился тот же. У Патрика рукава были гладкими, как ворот священника. А тут складывалось впечатление, будто морщины изначально присущи ткани, и избавиться от них нет никакой возможности. Оставалось повторять все с начала.

На следующий день на уроке английского, пока мы ждали учителя, я повернулся к Патрику и произнес: «Слушай, Патрик, мне нравится твоя рубашка».

Пэтч посмотрел на Джонни Спина, Джонни Спин – на Пэтча. Я видел, они пытаются понять, то ли я издеваюсь, то ли с приветом. Я к подобному привык.

Сзади возникла Кристи Лейн.

– Все слышали? Этот чокнутый Мэтт – педик Пэтча.

– Меня зовут Мэтью, – поправил я.

– Педью, – не унималась она.

– Мэтью.

Она отстала. Я давно усвоил, что твердая линия поведения лучше умной.

– Как ты делаешь рукава? – спросил я Пэтча.

– Закатываю, – пожал плечами тот.

– Здорово.

Вошел учитель.

Никогда не умел заводить друзей, и моя дружба с Патриком Макконелом стала чистой случайностью.

У Кристи Лейн был двоюродный брат, ученик восьмого класса Райан Макмаган, которого в школе прозвали Бараньей Башкой. В футбольной команде он прославился своим пушечным ударом и к четырнадцати годам накачал шею защитника и нереальные бицепсы. Лейны и Макмаганы были северной разновидностью моей семьи со стороны отца – чистокровная деревенщина и до мозга костей республиканцы.

И вот Патрик, сын юриста-демократа, весь из себя такой умный и опрятный, быстро превратился в мишень игрищ Бараньей Башки. Тот сгибал кусочки бумаги, чтобы те превратились в полоску около трех дюймов длиной, затем придавал им V-образную форму, мочил концы и высушивал на батарее, пока они не становились твердыми, как камень. На перемене он вешал резинку между большим и указательным пальцем, заправлял за нее V-образную пульку, натягивал и – бам!

Патрик стал основной мишенью. В брюки на заднице – щелк! Сзади в ухо – хлоп! В шею над воротником – блям! После того как Баранья Башка однажды угодил Патрику в шею, у того три дня оставался ярко-красный след.

Как я уже говорил, в Хитрюге было нечто большее, чем застенчивость. То, что произошло позднее, укрепило меня в желании подружиться с ним. Черт меня возьми, если застегнутый на все пуговицы мальчик не пошел готовить собственные пульки.

Баранья Башка довел его. Патрик не стал продумывать операцию, а, встретив обидчика в коридоре, с силой влепил ему пульку в затылок. Бамс! Звук был слышен за несколько миль. Баранья Башка вскрикнул и закрутился, как воздушный шарик с развязавшимся соплом. Патрик стоял растерянно, не зная, как поступить, пока его противник не перестал приплясывать и не повернулся к нему.

– Тебе крышка, Макконел.

И в это мгновение Пэтч рванул наутек. Пробежал по коридору, выскочил в двери – фюить! Баранья Башка со своими приспешниками – такими же, как он, массивными, – бросился в погоню. Но Патрик был легче и намного опередил мясную команду. Они носились до тех пор, пока Пэтч не развернулся и не помчался обратно в школу. Он запыхался и слегка дрожал, когда уселся за парту перед уроком географии.

Класс был в шоке.

– Молодец, – похвалил я, но Патрик не услышал.

К сожалению, на этом история с Бараньей Башкой не завершилась. Говорят, что, если быка щелкнуть по носу, он отвяжется. Ерунда.

Остаток дня Пэтч успешно увиливал, избегая ловушек, но на следующий день после его бунта к нему подошла в раздевалке Кристи Лейн и подала записку. Я не видел, что там было написано, но все понимали, каково ее содержание: день, время, место.

Пэтч побледнел и начал сдуваться, словно распоротый мешок с зерном. На перемене пронесся слух: за трибунами, в обед.

Я сделал вид, будто сразу что-то задумал, хотя и в мыслях ничего не было. Через несколько часов двинулся за маленькой группой ребят, которые подталкивали Патрика к его судьбе. Там уже собралась толпа, и она расступилась, пропуская Пэтча на ринг.

Для своего возраста я был довольно высок, к тому же мне исполнилось тринадцать лет, поскольку в Вудсайде меня оставили на второй год, поэтому я легко нашел место, откуда мог за всем следить. Я видел, как Баранья Башка встал впереди своей ватаги и вертел жирной головой. В десяти ярдах остановился Патрик, который был на два года моложе и на сотню фунтов легче противника. Разве это справедливо? Патрик ответил единственный раз на множество провокаций. Сколько их было: восемь, десять, двенадцать?

– Готов уладить наш спор один на один? – спросил Баранья Башка.

Один на один? Патрик был наполовину меньше и дрожал от страха. Его губы зашевелились, однако ничего внятного он не произнес.

Баранья Башка приложил ладонь к уху и расхохотался. Райан наслаждался, устраивая представление. В обычных разговорах он изъяснялся коряво, но когда доходило до драки, его словарный запас увеличивался.

– Обещаю, парень, тебе придется несладко.

Ватага грохнула. Патрик напрягся, растопырил пальцы.

– Слушай, мне очень жаль.

– Поправка, – усмехнулся Баранья Башка. – Жалеть будешь потом, когда напустишь в штанишки. Или ты уже напустил? – Выпятив грудь колесом, он сжал кулаки и двинулся вперед.

Как я уже упомянул, у меня не было никакого плана, но откуда-то из глубин живота поднялась злость и стала расти. Вздувшись под кожу, превратилась в ярость, она наэлектризовалась и требовала выхода.

Плохо помню, что случилось потом: всполохи плоти и шум в ушах, меняющий тон каждый раз, когда Баранья Башка наносил удар. В драке – в этом деле я кое-какой опыт накопил – действуешь, словно в мире теней, будто в пузыре, где все проще и сводится к одному вопросу: «Как далеко ты готов зайти?»

Свой ответ на этот вопрос я всегда знал. Как далеко? Дальше, чем мой противник. Сколько бы он ни приволок с собой оружия, у меня будет больше. Как бы ни финтил, меня не перехитрит. Я возьму верх, потому что не постою за ценой. Мои возможности безграничны, я выйду победителем и не отступлю.

Как только противник поймет это, он проиграл.

Никто меня не удерживал, не оттягивал. Помню одно: в итоге я стоял, а Баранья Башка лежал.

Я пошел в туалет смыть с рук кровь и вычистить из-под ногтей кожу противника. Дверь открывалась, но заглядывавшие сразу разворачивались на сто восемьдесят градусов, и я оставался один.

Когда закончился перерыв, я отправился в класс, но Патрика там не оказалось. Позднее я узнал, что он пошел в медпункт, там его вырвало, и его отпустили домой. Одноклассники на меня не смотрели. Это напоминало какую-то школьную игру: стоило мне повернуть голову, и те, кто сидел с той стороны, замирали, как статуи. Не буду врать: мне было приятно сознание власти над окружающими и их уважение. Теперь все понимали, на что я способен.

Но способности мало помогают, если на тебя наваливаются сзади пятеро. Это произошло, как только я вышел после уроков из школы. Меня поволокли к зданию, приставили к стене, и четыре пятых мясной команды пригвоздили мои руки и ноги к кирпичам, предоставив Райану Бараньей Башке делать все, что ему заблагорассудится. Его жирные руки сжались в кулаки и махали, махали, махали…

Я закрыл глаза и ждал, когда все закончится.

Это было не самое страшное избиение, которое мне пришлось испытать: несколько синяков и шишек, ничего не сломано, однако достаточно серьезное, чтобы на следующий день я не пошел в школу.

Мы были вдвоем с Билли – часто, находясь дома, я выполнял функции няньки. Увидев меня, братик расплакался и попытался разгладить мои шишки. Он был ласковым человечком. Через несколько часов я увидел, как в сломанных жалюзи блеснул свет фар – после рабочего дня в закусочной «Голубая луна» вернулась мать, и я нырнул в постель.

К счастью, отец переживал очередную короткую фазу трудовой занятости, поэтому на следующий день мне не пришлось с ним увидеться. Когда через три дня он заметил мои раны, я сказал:

– Посмотрел бы ты на того, с кем я сцепился.

Это отцу понравилось, и он довольно причмокнул. Зато мать при взгляде на меня на следующее утро всплеснула руками:

– Ох, Мэтью, сыночек, клянусь, что это в последний раз. Обещаю. (Сколько раз это было в последний раз?)

– Это не он, мама, – возразил я. – Один придурок из школы.

Мать облегченно вздохнула и все утро хлопотала надо мной. Казалось, она обрадовалась возможности врачевать мои раны. Те, что, разбушевавшись, наносил мне отец, он запрещал трогать.

– Ерунда, Лусилл, – говорил он. – Удачный удар, не более.

Мать разогрела томатный суп, кормила меня и утирала подбородок, пока я старался все проглотить. Приносила завернутый в кухонное полотенце лед, и мы вдвоем смотрели ее любимые шоу. Когда она ушла работать в вечернюю смену в закусочной, я лег на диван и уснул.

Проснулся от стука в дверь. Увидел в окно, что это Пэтч. Сначала не хотел открывать – уж больно он выглядел по-церковному опрятным в своей рубашке без пиджака, на пороге нашей не лучше трейлера развалюхи.

Но все-таки открыл. Пэтч, покосившись на меня, ужаснулся, смутился.

– Ублюдки, – сказал я. – Смелые, если только впятером на одного.

– Гады. Ты в порядке?

– Обойдется. А ты?

– Я? – Он растерялся. – Пришел поговорить по поводу того, что случилось…

– Зайдешь?

– Да. – Патрик кивнул. И, переступив порог, стал искать нечто вроде коврика, чтобы вытереть ноги. Не найдя, принялся развязывать шнурки.

– Входи так, – предложил я.

Но он все-таки снял ботинки. И это стало началом всего.

Нью-Йорк, 2008

Мэтью! Это Патрик Макконел. Хочешь встретиться и обсудить твое деловое предложение?

Патрик! Вот так сюрприз! Конечно, хочу. Ты где?

У твоего дома.

Интересно. Я не в городе, но могу вернуться через два часа.

Нет, не получится. Как насчет понедельника?

Давай. Но если мы собираемся встретиться, я хочу тебе кое-что показать. Это в двух часах езды от города. Как насчет того, чтобы я подхватил тебя в 11 часов?

11 часов – нормально. Только я поеду на своей машине. Где предлагаешь встретиться?

На Палисейд-паркуэй у Рокфеллеровской смотровой площадки. За первым выходом на север есть паркинг. Поедешь за мной оттуда. Хорошо?

Да. Кстати, я только что познакомился с твоим приятелем. Думаю, я ему не очень понравился.

С Эндрю? Не волнуйся. Он безобиден.

Значит, в понедельник в 11 часов утра.

В понедельник. Буду с нетерпением ждать.

Мэтью

Я наслаждался летом 1981 года – это был один из лучших периодов моей жизни. Мы с Хитрюгой вдвоем кружили по холму, заглядывали в тенистые уголки, облака на небе рисовали темные озера на земле, и наша дружба постепенно крепла, пока мы играли в собственные игры, превращая жизнь в ежедневное приключение. Когда усиливалась жара, мы прыгали в холодную воду Свангамского озера или, распластавшись, прижимались к стенам ледяных пещер. Швырялись жестянками, строили крепости, ели дикую голубику, купались под водопадами…

Приключение было противоположностью школе – истинным образованием.

Но мы оставались парнями, и, случалось, наши забавы доходили до рискованных границ. Я прятался в крепости, а Хитрюга нападал с рогаткой, и мы выясняли, кто победит. Иногда немного дрались – я считал, что такой опыт полезен для Хитрюги, если ему придется снова схлестнуться с какой-нибудь Бараньей Башкой. Однажды сделали копье, я метнул его в Хитрюгу и ободрал ему ногу. Сказал, чтобы он метнул копье в меня, но Хитрюга настолько расстроился, что отказался.

Я ничего не боялся. Не из пугливых и по сей день. Уверен, из меня мог бы получиться каскадер или пилот-истребитель. Мне нравилось прыгать между выходами скальных пород на Пирамидальной скале. Хитрюга просил этого не делать, поскольку от одного вида моих прыжков у него кружилась голова, чего я никогда не понимал и, смеясь, находил еще более рискованный просвет. Когда мы играли в Тарзана и летали через ручей на веревке, он искал место, где глубже, я – где острее камни. Мне нравился риск, и мною верховодило чувство, что ничего плохого не случится.

Если бы к моей голове приставили пистолет, я бы не испугался, потому что не поверил бы, что кто-то намерен спустить курок, хотя понимал – не дурак, – что и такое возможно.

Вот так я воспринимал окружающее.

Настала зима 1981 года и вмешалась снегопадами в наши игры – слой ложился за слоем, и от снега и стылого воздуха у меня появлялся зуд. Хорошо хоть можно было пойти к Хитрюге и пострелять на «Атари» из танков, погонять бипланы или посмотреть записанных с телевизора «Придурков из Хаззарда» и «Остров фантазий». Но я не мог дождаться оттепели и по утрам, перед началом очередного нудного дня с надеждой смотрел из окна спальни. Занятия в школе тянулись медленно – ежедневно одно и то же: из пункта А в пункт Б, сорок минут остановки, в пункт В, сорок минут остановки… Неужели, кроме меня, этого никто не замечал? Нас воспитывали трутнями, чтобы в будущем распихать по своим ульям. Я не находил себе места и, раздражаясь на школу, зарабатывал неприятности чаще всего за то, что огрызался учителям или не выполнял домашнюю работу. В драках больше не участвовал – не было нужды.

Лишь одно событие всколыхнуло наши школьные будни.

Самыми симпатичными девочками в нашем классе были Ханна Дженсен и Кристи Лейн. Ханна Дженсен была добра, умна и привлекательна. Кристи Лейн, наоборот, отнюдь не добра – своенравная злючка из тех девочек, которые вызывают самые худшие эмоции в окружающих. От таких людей я обычно держусь подальше, но проблема заключалась в том, что Кристи была сексуальной штучкой, горячей блондинкой и однажды поцеловала меня. В свое оправдание могу сказать, что хотя теоретически она могла мне не нравиться, в свои четырнадцать лет я достиг половой зрелости. В определенном возрасте большинство парней полезут на бадью, если прицепить к ней длинные кудряшки и назвать женским именем. Я был именно в том возрасте и единственный из ребят седьмого класса, кто успел созреть. Старше на год остальных и на фут выше. Седьмой класс – странная стадия взросления: девчонки переросли две трети ребят. Некоторые парни продолжали радоваться тому, чем занимались с пяти лет: возили пластмассовые грузовички, играли в солдатиков или в фигурки из «Звездных войн».

Я не сомневаюсь, что в той точке времени в седьмом классе были только два человека, способные реализовать свою половозрелость. Говоря обо мне и Кристи, можно сказать, что это был обоюдоудобный союз.

Поцелуями наша связь не ограничилась. Однажды во время перемены она незаметно подкралась ко мне (мы не афишировали наши отношения, что меня вполне устраивало, поскольку Кристи не хотела, чтобы о них узнал Райан) и сказала, что после школы у нее дома никого не будет. Не хочу ли я заглянуть и немного поразвлечься? В спальне Кристи я получил самый первый опыт с девушкой. Все мои мысли были о том, чтобы правильно исполнить свою роль, а с плакатов над изголовьем на нас смотрели героиня из фильма «Бриолин» и знойный Майкл Джексон в расстегнутой до пояса красной шелковой рубашке, с кожей темнее и носом шире, чем в последние годы.

Пока Кристи, явно лучше знающая свою роль, чем я, извивалась подо мной, я глядел на героиню «Бриолина». Фото запечатлело Сэнди (в исполнении Оливии Ньютон-Джон) после киношного превращения из миленькой Сэнди в распутную Сэнди – горячую ершистую блондинку с длинными волосами. А подо мной была Кристи – тоже горячая блондинка и тоже с длинными волосами.

Вверх-вниз, верх-вниз…

Сэнди из «Бриолина» обнимала Дэнни (Джона Траволту). Я вгляделся в его волосы – темные, гладкие. Искристые глаза ярче, чем у Сэнди. Губы полнее, чем у нее. Он казался одновременно мужественнее и женственнее нас обоих.

Сэнди-Дэнни, Сэнди-Дэнни, Сэнди-Дэнни…

Вот тогда Джон Траволта обжег меня своей фирменной ухмылкой – он смотрел на меня так, словно знал, где мне следовало находиться… и с кем.

Я вошел глубже. Кристи всхлипнула и впилась ногтями мне в спину.

Во второй раз, когда мы занимались с Кристи любовью под ее постерами, мой взгляд упал на Майкла Джексона.

Ощущение чем-то напоминало страх. Не наскучила ли мне жизнь с ее бессмысленными черно-белыми правилами? Насколько катастрофична встряска, которую устроил мне мир?

Только жизнь оказалась намного сложнее картинок с Джоном Траволтой и Майклом Джексоном.

Нью-Йорк, 2008

Ханна сидела в углу спальни за столом Патрика, когда зазвонил мобильник. Взглянув, от кого вызов, она произнесла:

– Доброе утро, Майк.

– Господи, Ха! Мы же договорились, что ты позвонишь – подтвердишь такую малость, что пока еще дышишь.

– Поубавь пыл, Маккласки. Встал с левой ноги?

– У меня с ногами все тип-топ – встал с обеих. А ты мне подыграй, я же о тебе пекусь.

– Извини, Майк, нет времени. Потеряла след.

– Одно хорошо: раз не укокошили, можешь продолжать действовать.

– Хочу порыться в его шкафу, на полках, в компьютере.

– Правильно говорят, журналистская этика приказала долго жить.

– Он мой муж.

– Тогда все чисто.

– Да.

– Я так понимаю, что Шеф Смерть в отсутствии?

– Маккласки, к чему такие шутки?

– Черный юмор, Ха.

– Он пошел за продуктами.

– Браво! Это именно то, на что меня обычно тянет после дня самокалечения и буйств в общественных местах.

– Не сейчас, Джен… Извини, Майк. Подруга пытается второй раз за утро дозвониться. На чем мы остановились?

– На том, что у тебя твердые моральные принципы. Удалось обнаружить что-нибудь полезное?

– Пока нет. Стоп. В компьютере есть документ под названием «Для доктора Розенстока». Это фамилия его врача. Может, нечто вроде дневника?

– Только в тысячу раз более личное, если предназначено для психиатра.

– Считаешь, я могу открыть?

– Пожалуй… Слушай, Ханна, я не доктор Фил[11], чтобы советовать, что тебе можно, а что нельзя.

– Ты прав. Патрик обещал мне вечером все рассказать.

– А с другой стороны, там может быть описание фантазий, как утром в субботу закупить овощи и к обеду провернуть на фарш жену.

– Будет тебе, Маккласки! Что бы Пэтч ни натворил, это не имеет никакого отношения ко мне.

– Тогда не открывай.

– А если…

– Значит, открой.

– Это все, что я хотела услышать, Майк.

Ханна дважды кликнула на иконке документа и прочитала:

Выстрелы, словно шлепки по воде – чпок, чпок, чпок, – и каждый раз она вскрикивала, когда он в нее попадал. Прикидываю, сколько это продолжается, – минут десять. Я же стою и просто наблюдаю.

МЭТЬЮ

1982 год уже оглушил меня откровением, что женщины и мужчины могут казаться мне одинаково привлекательными. Но это был далеко не последний сюрприз. Вскоре на меня обрушилась сага Рэнди Макклауда.

Рэнди Макклауд жил один в унаследованном доме в центре города. Он был огромным, похожим на медведя, однако безобидным человеком с буйными рыжими усами. Больше всего Рэнди любил две вещи: русские белые коктейли со сливками и побродить по Росборну и потрепаться с малышней. Только учтите – на общение с детворой его тянуло не потому, что он был каким-то извращенцем, а просто такие разговоры были высшим уровнем беседы, на который Рэнди способен.

Естественно, что о нем ходили всякие слухи. Родители предупреждали детей, чтобы те держались от него подальше, ругались с полицией, требуя принять меры, и, завидев Рэнди, выкрикивали с противоположной стороны улицы обидные слова. Но когда за дело брались газеты, и журналисты анализировали факты его жизни, то не находили ни тени свидетельств, что он сколько-нибудь опасен, и получалось, что Рэнди – добродушный увалень.

Не знаю, как долго существование Рэнди Макклауда служило бы вызовом моему отцу, но в декабре 1981 года случилось происшествие, при котором присутствовал я сам.

Это произошло вечером в субботу. Мы с маленьким Билли ехали на заднем сиденье в закусочную «Голубая луна» забрать после смены маму. Отец остановился у аптеки, чтобы купить коробку печенья. Пока мы ждали, мимо проходил Рэнди и, увидев нас на заднем сиденье, согнувшись в коленях, наклонился и помахал рукой.

Маленький Билли помахал в ответ, опустил стекло и понес ахинею про киношного эвока[12], которого прозвал Дэнни. Его Дэнни не любил жвачку с корицей, зато обожал шоколадные конфеты. Рэнди слушал как зачарованный.

В этот момент из аптеки вышел отец. Выкрикнув что-то непристойное, он рванул к машине – это был единственный раз, когда я видел, как отец бегает. Грубо развернул великана к себе, однако смущенный и испуганный Рэнди выскользнул из его рук, как пинбольный шарик.

Билли расстроился, поскольку Рэнди смеялся над всем, что он говорил, хотя самое смешное, что произнес мой брат, было «жвачка с корицей». Пока Рэнди топал к углу, где скрылся бы с глаз отца, брат продолжал махать рукой, и тот радостно отвечал ему, перебирая в воздухе растопыренными пальцами.

Это была не лучшая из его идей. Заметив его жест, отец бросился за ним, после чего Рэнди, держась за нос, упал на землю. На длинную до колен рубашку брызнула кровь. Отец потер саднившие костяшки и наклонился над ним. Я не слышал, что он ему сказал, но вряд ли что-либо полезное, например, как выводить с ткани пятна крови. Затем дэдди плюнул на землю, вернулся к автомобилю, грохнул дверцей и, увидев, что Билли заплакал, шлепнул его по уху.

– Больше никогда не смей говорить с этим толстым пидором! Ты слышал меня, парень?

Теперь перенесемся в пятничный вечер начала апреля 1982 года. И хотя ни у кого нет ясного представления, как все получилось, расскажу свою версию событий.

Отец сидит на барном табурете наискосок от Рэнди, заливает досаду оттого, что упустил работу по починке крыши, и посматривает на наслаждающегося коктейлем со сливками великана. Рэнди аккуратными глоточками пьет, и отец замечает на его рыжих усах капельки сливок.

Вероятно, это послужило катализатором.

В тот вечер в закусочной О’Салливана не было недостатка в потенциальных подозреваемых. Но после того, как около полуночи Рэнди ушел, у всех будто запорошило глаза, и не оказалось ни одного свидетеля, который мог бы или захотел объяснить, кто покинул заведение примерно в то же время, что Макклауд.

Кто бы это ни был, он заставил Рэнди свернуть с дороги, его грузовик, не проехав и мили, застрял в деревьях в яблоневом саду.

Возможно, нападавший не собирался убивать Макклауда. Рэнди нашли мертвым рядом с его машиной. По сведениям приводившей слова полицейских росборнской «Газетт», он умер от единственного удара по голове, скорее всего монтировкой.

Никто из живших поблизости ничего не видел и не слышал, однако вскоре после короткой, но смертельной стычки кое-кто проснулся от грохота и увидел на потолке в спальне всполохи от пламени взрыва.

Рэнди умер в возрасте сорока трех лет, неженатым и не обидевшим даже мухи. Росборнская «Газетт», которая обычно освещала временные закрытия мостов и местные собрания, посвятила его истории много материалов, и лишь через несколько месяцев ее затмила вторая из главных новостей 1982 года. Мой отец дал повод обеим.

Через два дня к нам явились полицейские и увезли отца, как они выразились, для дружественного опроса, потому что хотели побеседовать со всеми, кто находился в роковой вечер в закусочной О’Салливана. Но через час после их отъезда мать запаниковала, посадила нас в автомобиль, и мы поехали в управление.

Через несколько минут, вся в волнении, она появилась на пороге, схватила меня за руку и потащила в здание, там дала несколько монет и заставила позвонить по телефону-автомату в дом Хитрюги – попросить разрешения поговорить с его отцом. Я сделал, как мать велела. Отец Хитрюги взял трубку и объяснил, что ему нельзя непосредственно вмешиваться в дело, поскольку во время слушаний в суде он должен выступать обвинителем, а пока заедет его приятель и проследит, чтобы все было по правилам.

Когда его приятель в выходных слаксах и рубашке из синей вискозы явился, мать немного успокоилась. И он убедил ее увезти нас с братом домой, заверив, что за всем приглядит.

Самодовольный отец вернулся домой через несколько часов – как раз вовремя, чтобы не пропустить игру детройтских «Пистонсов» с нью-йоркскими «Никерброкерами». Попивая пиво «Гиннесс» и следя за баскетболом, отец хвастался, как все притихли, когда на слушания явился важный прыщ. Но добавил, что в том гадюшнике справился бы и без посторонней помощи. И еще заявил: если бы он прикончил Рэнди Макклауда, орудие убийства сразу нашли бы, потому что он запихнул бы его пидору в толстую задницу.

Когда на следующий день после уроков я собрался к Хитрюге, отец сказал, что едет за печеньем и предложил меня подвезти. Необычное дело, и дэдди по выражению моего лица понял, что я удивлен.

– Разве я не могу покатать своего первенца и поговорить с ним, как мужчина с мужчиной?

Мы поехали за город, опустили стекла, отец, выставив руку наружу, ловил закатное солнце, и мы не произносили ни звука. Перед мостом он свернул направо, постоянно поглядывая в зеркальце заднего вида, милю или две тянул дальше, затем съехал с дороги и остановился у самой реки. Вышел, достал из багажника одеяло и принялся разворачивать. Еще раз обозрев пасторальную картину, извлек на свет монтировку и метнул на манер копья как можно дальше в реку.

Вернувшись в машину и даже не посмотрев на меня, отец повернул ключ зажигания, запустил двигатель и вырулил по гравию на шоссе. Домой мы ехали молча, тем же маршрутом, что на реку.

Нью-Йорк – Нью-Джерси, 2008

Автомобиль остановился с включенными проблесковыми маячками – красный-белый-синий, – Ханна упала на переднее сиденье, и Маккласки обнял ее своими лапищами. Его куртка, несколько ярдов дешевой ткани, пахла жевательной резинкой, дымом и тальком. Когда они тронулись из города уже без проблесковых маячков, Ханна начала рассказывать историю 1982 года, о Мэтью Уивере, второй раз в жизни кому-то постороннему. Впервые – редактору Максу Ригану в клубах дыма в баре в Ньюарке, а теперь – Маккласки в тоннеле Линкольна, где свет задних фонарей отражался от белых плиток и, словно красное марево, разливался по потолку и стенам. А когда дошла до части с веревкой и деревом, они выехали из темноты на свет под просторы неба Нью-Джерси, и история завершилась, и в нее из воздушки летели пульки – впивались снова и снова, затем боль в глазу и дальше чернота.

Правда, призналась не во всем – не говорила, что делала в тот день и раньше. Маккласки вел машину молча, и Ханна заметила, как побелели костяшки его сжатых на черном руле пальцев.

– Черт побери, Ха, почему ты ничего не сказала? – наконец завопил он, треснул кулаком по приборной панели и тут же произнес: – Прости, это я не на тебя, а на поганый мир.

– С какой стати мне было сообщать? Что бы это изменило?

Маккласки промолчал.

Ханна начала говорить о Патрике, двенадцатилетнем Пэтче, приятеле Мэтью. Она думала, что его там не было, считала, будто он вызволил ее, по-настоящему спас. Рассказала о том, что увидела на экране компьютера мужа – прочитала не все, однако вполне достаточно, чтобы сделать вывод: Пэтч там был – едва слышный стон… поворот головы, несмотря на веревку вокруг шеи… Следовательно, он все видел, и, значит, их брак и совместная жизнь основаны на лжи.

В квартире Ханна оставила компьютер открытым на документе «Для доктора Розенстока», выделив строку: Левый глаз выглядел так, словно в него вдавили раздавленную темную сливу… Пусть полюбуется, когда вернется домой.

Теперь она знала, что скажет Пэтч по телефону в свое оправдание, потому что час назад, прочитав больше, чем могла вытерпеть за один раз, и немного поплакав над каждым словом, все скопировала дрожащими пальцами – команда один, команда два – и переслала на адрес своей рабочей электронной почты. После этого убежала из квартиры, перешла на противоположную сторону Седьмой авеню и стала ждать, когда приедет Маккласки со своими бело-красно-синими проблесковыми маячками.

Они добрались до моста Пуласки, и Ханне больше не хотелось ничего рассказывать.

– Извини, Ха, ничего гнуснее в жизни не слышал.

– Майк, ты же коп, никто не умер, все живы. – Ханна поежилась, сообразив, что сказала неправду, и, когда зазвонил телефон, звук сигнала напугал ее.

– Это он? – спросил детектив.

– Нет. – Взглянув на экран, она испытала облегчение. – Снова Джен. – Перевернула телефон и, положив на колени, перевела в режим голосовой почты и шепнула: – Не теперь Джен.

– Господи, даже не знаю, что сказать, Ха. Вообще. А что сталось с тем мерзавцем? С Мэтью?

– Засадили за решетку.

– Сколько лет было твоему мужу, когда это случилось?

– Тринадцать. Нет, тринадцать было мне. Значит, ему двенадцать.

– И он, будь ему пусто, всем делится со своим врачом?

– Похоже на то.

– Подонок! Извини, Ха. Мне не надо так говорить.

Телефон Ханны пискнул – пришло новое сообщение.

Я дома, Хан, Ты где? П.

Взгляни в свой компьютер.

И понимая, что через полминуты, максимум через минуту Парик попытается дозвониться до нее, набрала:

Не хочу больше тебя видеть.

Нажала «Отправить» и выключила питание.

МЭТЬЮ

1982 год был богат для меня не только неприятными сюрпризами. На фоне связанных со смертью Рэнди Макклауда ужасов пробились первые ростки того, что превратилось в настоящее чудо – тебя.

Все началось у росборнского полицейского управления. Мать в здании размышляла, как бы связаться с отцом Хитрюги и привлечь его к нашим проблемам, я на улице пинал камни, чтобы убить время, а Билли сидел в машине. Вот тогда на парковку въехал зеленый грузовик. Когда он занял место на парковке, я заметил на бортах эмблемы – золотой кленовый лист в золотом треугольнике, логотип Свангамской организации охраны природы. Из кабины выпрыгнул водитель, я узнал и его.

Это был ты – тот, кто, завидев нас в Свангамских горах, всякий раз подзывал к себе, останавливал и говорил, что рыбачить нельзя, а мы прятали в одном из чехлов для удочек воздушку «Ред райдер» Хитрюги.

Извини за то, что мы тебя обманывали.

Ты направился к зданию управления, но задержался у скамьи – поздороваться со мной.

– Ты ведь один из тех парней, которым нравится рисовать воду в горах?

– Дэ, сэр, – кивнул я. – Только художник Пэтч, а не я.

– Точно. Вспомнил. А ты чем занимаешься, пока он рисует?

– Гляжу на скалы. – Не знаю, почему я так ответил, до знакомства с тобой я скалами почти не интересовался.

– Вот как? И тебе, вероятно, известно, что́ в них замечательного?

– Одна напоминает формой космического захватчика, – пожал плечами я.

– Если ты интересуешься скалами, я могу о них рассказать. Например, тебе известно, что на вершинах Свангам был ледник?

– Что за ледник?

– Да тебе еще многое предстоит узнать. Прости, не в курсе, как тебя зовут.

– Мэтью, – ответил я.

– Рад познакомиться, Мэтью. Только не называй меня сэром. Я – Пит. Просто Пит.

– Хорошо, сэр.

– Хорошо, Пит. – Мы оба рассмеялись.

– Хочешь как-нибудь послушать о скалах и леднике?

– Да, сэр… Пит.

– Сэр Пит? Черт побери, будто один из рыцарей Круглого стола короля Артура. Знаешь сказание о короле Артуре?

Я покачал головой.

– Еще одна история о горах… Но пока ограничимся ледником. Давай встретимся, когда вы с Пэтчем подниметесь в Свангамы?

Снег недавно растаял, и мы пользовались любой возможностью прокатиться туда на велосипедах. Но мне вдруг захотелось выяснить нечто такое, о чем понятия не имеет Хитрюга. А потом огорошить его своими познаниями.

– Как насчет следующего воскресенья? – предложил я. Хитрюга всегда принимал участие в том, что называлось «семейными выходными» – понятие совершенно мне чуждое.

– Следующее воскресенье? – повторил ты. – Прекрасно, просто прекрасно. Когда я увидел вас впервые, сразу сообразил, что вы пара славных мальчишек.

– Правда, Патрик в воскресенье не сможет, – признался я. – Но это ничего. Его увлечение – рисовать воду.

– Ладно, – кивнул ты. – Узнав о леднике, ты сумеешь заинтересовать и его, и ему тоже захочется поговорить о горах. Значит, в воскресенье? Тебе известен бочажок на Свангамском озере?

– Да. Мы с Хитрюгой – извините, я так прозвал Патрика – назвали это место пляжем.

– Пляжем? Мне нравится.

– Угу. Но я думаю, это просто каменная плита.

– Просто каменных плит не существует. Пусть будет пляж. Встречаемся днем в воскресенье.

Я кивнул.

В это мгновение из управления вышла мать и позвала меня внутрь, чтобы я позвонил Джо Макконелу.

Вежливо простившись, ты вернулся к своему грузовику.

Нью-Джерси – Нью-Йорк, 2008

– Как давно мы не виделись, – произнесла Ханна, когда они обнялись на крыльце, и Линди по-матерински притянула ее к себе.

– Да, детка. И что все это время говорил обо мне Майки?

– Что у вас терпение святой. Я и сама пришла к такому выводу.

– Шутишь? Ты детектив лучше, чем он.

– Про меня забыли? А я здесь. – Маккласки выставил вперед маленькую сумочку Ханны. – У меня есть уши и еще кое-какая малость, которую называют чувствами.

Ханна и Линди переглянулись и рассмеялись.

– Все в порядке? – спросила Линди, и Ханна вместо ответа зажмурилась и сгорбилась.

– Расскажешь потом, детка. Посидим, выпьем водки.

Линди с ее седыми кудрями была настолько же подтянутой, насколько Майки огромным. Они встречались еще в школе, но, как гласит история, она дала ему отставку, а через семь лет, когда он уже раздался (но пока не сильно) и при весе в сто восемьдесят фунтов прекрасно смотрелся в форме, опять прибрала к рукам, а у Маккласки к этой песне был свой припев: «Я вдвое больше того, за кого она выходила замуж».

Линди увлекла Ханну в дом.

– Располагайся. – Она взяла у супруга сумку, и тот отправился в кухню. – Первая дверь налево. Эй, Майки, принеси хоть какую-то пользу, смешай дамам «Кровавую Мэри».

– А что мне?

– В холодильнике стоит «Зеленая богиня» с ароматом листовой капусты.

– Черт побери, Линди, эту гадость пить даже в выходные?

– Да. Единственные дни, когда я могу держать тебя в узде. Альтернатива известна: или пей «Богиню», или включаем в розетку беговую дорожку в подвале. Извини, Ханна. Думаешь, когда дети покидают дом, наступает свобода? Не тут-то было – немедленно обнаруживается, что с тобой остался младенец-переросток. – Она повысила голос и добавила: – Все, что лежит в холодильнике, Майки, я помню до последнего кусочка сыра.

Ханна распаковала вещи и немного посидела на кровати, размышляя, не включить ли телефон. Но что Патрик может сказать, отчего ей станет легче?

Да, я находился там и лгал тебе…

Ханна спустилась вниз на террасу, где Линди накрыла на низкий столик из матового стекла: сыр с крекерами, тарелка с фруктами, креветки с коктейльной соусницей, и они сели на стулья под навесом. Ханна осилила лишь несколько ягод, Линди, ради выходных, сделала послабление Маккласки, разрешила съесть три кусочка креветки. Муж и жена с энтузиазмом бранились, а Ханна, чувствуя, как оцепенелость и летняя жара берут над ней верх, выпила вторую и третью «Кровавую Мэри», затем перешла на вино. Когда Линди зажгла свечи, она достала и включила телефон.

– Уверена, что готова, Ха?

– Нет. Взгляни, Майк. Скажи, что он там наговорил.

– Без проблем.

Линди начала убирать со стола, а Маккласки взял телефон и принялся водить пальцем по экрану. Тринадцать новых голосовых сообщений… Семь писем на электронную почту… Двадцать одна эсэмэска.

– Начинай с них, – попросила Ханна.

– Хорошо, поехали. Он извиняется, извиняется, любит, любит, просит прощения, не знает, что делать, всегда хотел исправить ситуацию, он тебе не лгал, просто недоговаривал. Ох, парень, сколько раз я слышал нечто подобное! Не может без тебя жить, еще, еще, благодаря тебе он стал лучше – прекрасно, надо запомнить, может, когда-нибудь использую. И последнее: он хочет доказать, как тебя любит, как ты ему нужна…

Ханна чувствовала себя так, будто лишилась части себя, словно в ней чего-то не хватало, и ей не побороть холодную вьюгу.

– Письма на почту тоже читать?

– Почему бы нет? Но только если есть что-нибудь новое.

– Подожди. Тебе пишет некто Джен и настаивает, что это чрезвычайно срочно. Ведь это она тебе звонила?

– Хорошо, дай взгляну, – вздохнула Ханна, и Маккласки протянул ей телефон.

«Чрезвычайно срочно. Нам нужно поговорить. Пытаюсь дозвониться, но ты не отвечаешь. Только что услышала, что кто-то купил твой старый дом. Хочу, чтобы ты узнала об этом от меня. Пожалуйста, пожалуйста, позвони».

Ханна встала.

– Надо сделать срочный звонок, Майк. – Она подошла к краю террасы. Деревья в конце участка сливались в единую тень, и местность растворялась в темноте. Ханна нажала на клавишу вызова Джен. Та ответила сразу.

– Слава Богу, Ханна!

– В чем дело, Джен?

– Ты в порядке? У тебя странный голос. Ничего не случилось?

– Просто устала. Хотя нет, неправда. Но давай ты первая, Джен.

– Ханна, что-то происходит, но я не понимаю, что именно.

– Пожалуйста, ближе к делу. Хотят снести мой старый дом и построить универсам «Таргет»? В дом въезжает Роберт де Ниро? Что такого важного?

– Только не вырубись, когда услышишь. Дом купил Мэтью Уивер. Ханна, ты слушаешь? Пожалуйста, скажи что-нибудь, дорогая!

– Мэтью? Не может быть!

– Да. Он изменил фамилию, но это точно он. Ханна!

– М-м-м…

– Пэтч с тобой? Ты не одна?

– Я ушла от Пэтча.

– Боже, что случилось?

– Он находился там.

– Где?

– Извини, объясню потом. А сейчас мне нужно ехать.

– Ханна, я с тобой. Буду, как только освобожусь. Закину девочек к маме и через час сяду в автобус.

– Нет, Джен, не надо.

– Брось, мы же с тобой подруги!

– Да. Поэтому еду к тебе.

– Как? С похорон твоих родных ты в Росборн ни ногой.

– А теперь еду.

– Извини, Ханна. Я должна была тебе сказать.

– Конечно. Скоро увидимся, Джен.

Маккласки курил, а между затяжками, словно мальчишка, опасающийся, что его застукают, прятал сигарету под стеклянным столиком.

– Отвези меня к прокату машин, Майк.

Он выпустил дым через плечо.

– Что? Ты рехнулась? Что-нибудь случилось, чего я не знаю?

– Отвези. Расскажу по дороге.

– Слушай, Ха, ты надралась, как на ирландских поминках. Сядь, расскажи, и мы что-нибудь придумаем.

– Тогда отвези на железнодорожную станцию или вызови такси. Мне нужно ехать. Неужели тебе так трудно?

– Остынь. – Маккласки поспешно погасил сигарету, встал, но Ханна жестом показала, чтобы он не приближался.

– Ладно. Только учти: куда бы ты ни собралась, я с тобой.

– Хорошо. – Она покорно махнула рукой. – И возьми пистолет.

– Ты говорила с мужем? – спросил детектив. – Он тебе угрожал, Ха? – Словно почувствовав накапливающуюся в мышцах энергию, Маккласки расправил плечи.

– Нет. К нему это не имеет отношения. Давай уже поедем.

– Помоги мне, Ха, просвети. Ты же знаешь, как до меня долго доходит.

– Надо повидать человека, который это сделал со мной.

Послышался звук створки раздвижной двери, и из дома появилась Линди.

– Кто хочет кофе? Заказывайте. Или другой вариант – виски. – Она немного помолчала, оценивая обстановку. – Ребята, я что-то пропустила?

Ханна проснулась, словно от толчка, и открыла глаз, не понимая, где находится и что происходит. Тело сопротивлялось веревке, которая тянула ее назад, рядом какой-то человек… Маккласки положил ей ладонь на бедро.

– Эй, Ха, все в порядке, ты просто заснула. Мы только что свернули с автострады, – успокоил детектив.

В кулаке ремень безопасности, она смотрит в окно, переплетенье отблесков на ветровом стекле сползает ниже, солнечные лучи на утреннем небосклоне. Ханна вспоминает: Маккласки и Линди отговорили ее действовать на ночь, и она с головной болью от всего выпитого заснула в Нью-Джерси. Боль не исчезла до сих пор – казалось, в мозгу раскаленная проволока то жжет, впиваясь все глубже, то отпускает.

Дорога была смутно знакомой – отороченная тенистой зеленью, с домами одинаковой архитектуры.

– Мы на месте? – спросила Ханна.

– Почти… – Его прервал голос навигатора, требующий повернуть направо. – Еще пара миль. Может, мне удастся отговорить тебя?

– Ты о моей с ним встрече или о своей роли наставника?

– Господи, Ха! Как же у меня не лежит к этому душа!

– У меня тоже, Майк. Но ты переадресуй свою злость человеку, который выбил мне глаз, а теперь решил вселиться в дом моего детства.

Окончательно проснувшись, Ханна приободрилась от чувства защищенности, воздух из решетки вентиляции веял прохладой, низкое утреннее солнце испестрило дорогу контрастными тенями, натянутые на деревянные столбы провода прочертили на обочине смыкающиеся друг с другом дуги.

Ханна узнала, где они едут, хотя мост через реку выглядел по-иному. Она помнила его водянисто-голубым, выгоревшим, в пыли, теперь он был по-осеннему красным, и перед ним возвышался указатель: «Добро пожаловать в Росборн! Основан в 1843 г.».

Маккласки не спеша миновал линию новых магазинов, навигатор снова дал указание, куда повернуть, и Ханна подсчитала, что в прошлый раз была здесь шестнадцать лет назад – четыре ямы, четыре гроба, над печальной сценой скорбный Свангамский хребет, с одной стороны ее поддерживает Джен, с другой – Макс Риган.

– Хорошо, Ха, вот тебе мои условия…

– Никаких условий, это ты настоял, чтобы ехать со мной.

– Скажу деликатнее: слушай и не рыпайся, поскольку эти условия не обсуждаются.

– Выкладывай.

– Номер один: говорить с ним буду я. Номер два: ты останешься в машине.

– Нет, Майк. Я должна находиться там. Слышать, что он говорит.

– Ладно, Ха, но ты будешь держаться в десяти футах за мной. Ясно?

– Конечно, Майк.

– Скажи еще раз, чтобы я тебе поверил!

– Когда мы туда приедем, я буду молчать, а разговоры станешь вести ты.

– Молодец.

– А затем ты выстрелишь ему в глаз.

– Издеваешься, Ха?

– Шучу, Майк. Демонстрирую способность сохранять чувство юмора в сложной ситуации.

Маккласки напряженно улыбнулся, на большее он был не способен.

– Обхохочешься. Ты у нас известная шутница.

– Здесь налево. – Она потянулась к панели и выключила навигатор.

Они миновали закусочную О’Салливана, и Ханна удивилась, что заведение по-прежнему на том же месте. Автомобиль выехал на Мельничную дорогу, и она указала на подъездную дорожку.

– Туда.

Модели арок Бруклинского моста с ворот исчезли, подъездная аллея заново вымощена, дом – некогда кофейного цвета – поголубел, у входной двери, там, где любил сидеть ее отец, находился жернов.

– Ты здесь выросла? – присвистнул Маккласки.

– Сейчас тут все не так, как раньше.

– То есть ты не росла в расположенном посреди собственного парка поместье девятнадцатого века?

– Нет, Майк, я вела здесь волшебную жизнь.

Маккласки почувствовал легкое изменение в ее настроении, едва заметное, как трещина на ветровом стекле, повернулся к Ханне и увидел только повязку на глазу.

– Извини, Ха. Линди меня предупреждала: бывают случаи, когда мне следует вести себя аккуратнее.

– Все нормально, Майк. Списывай на меня.

Ханна заметила стоявший у дальней стены дома автомобиль – черный «Мерседес». В конце подъездной дорожки Маккласки резко повернул руль и стал бок о бок с другой машиной.

– Помни: говорю я, ты держишься за мной. – Он полез под водительское сиденье и, выудив оттуда плечевую кобуру, надел, прежде чем взять с заднего сиденья пиджак, и при этом внимательно вглядывался в окна в доме.

МЭТЬЮ

В воскресенье, через шесть дней после поездки на отцовское шоу на реке Джекобскил, в одиннадцать часов утра я оседлал велосипед и двинулся в Свангамы. Странно было ехать без Хитрюги – мы не соревновались наперегонки, и от этого подъем казался тяжелее.

Я оставил велик за скалой, прогулялся до автостоянки и оттуда выбрался на обозначенную красными метками тропу к Свангамскому озеру.

Когда добрался до места, где мы договорились встретиться, ты находился уже там – устроился на камне и любовался пейзажем. Раньше я видел тебя только в форме защитника природы – коричневых брюках и зеленой рубашке. На сей раз на тебе были красные вельветовые шорты и вязаный кремовый свитер, старые кожаные туристические ботинки и серые носки в синюю полоску. Хорошо помню каждую деталь.

Я хотел поздороваться, но ты приложил палец к губам, которых я не видел из-за бороды, а затем жестом дал понять, чтобы я закрыл глаза. И шепнул:

– Прислушайся.

Чтобы настроиться, потребовалось время, но вскоре я начал слышать мир. Шорох озерной воды, шелест ветерка – звук, напоминающий мое дыхание, – стук дятла вдали. Затем различил нечто странное, будто капал дождь, хотя чувствовал на лице солнце и не сомневался, что перед тем, как закрыть глаза, видел на небе лишь несколько клочков облаков.

– Что слышишь, Мэтью? – спросил ты.

– Словно капли дождя. – Я поднял веки.

Ты улыбнулся и показал вверх:

– Это трехгранный тополь.

Я взглянул на дерево, его листья шлепали, как маленькие весла.

– Тополь – единственное дерево, которое производит этот звук, превращая воздух в воду, но он – дерево, а ведь ты интересовался скалами и ледниками. Правильно?

– Мне все интересно, – ответил я.

– Вот как? В таком случае тебе легко учиться в школе.

– Не очень.

– Мне тоже. Подобный вид образования подходит не всем.

– Мне – точно нет.

– Почему? – оживился ты. – Каждый день сидишь в одной и той же школе, идешь через одни и те же двери в одно и то же помещение. Тебе ежеминутно указывают, где ты должен находиться и, как собаку, дрессируют откликаться на звонок к обеду. Шагаешь постоянно по одной и той же дорожке. Чему это может научить, кроме как бегать между флажков? Какому мозгу это понравится? Мозгу, развившемуся на просторах Африки, где он научился обманывать смерть? Моему – нет, покорнейше благодарю.

Я не знал, что ответить, и ты, заметив мою растерянность, расхохотался. Твои зубы я видел сквозь бороду, когда ты смеялся, и их блеск всегда казался тайной наградой.

Твоя борода была темная, за исключением нескольких седых волосков, не тронутая годами шевелюра на голове – каштановая. Ты был на несколько лет старше отца, но если бы вас поставить рядом, все бы удивились. От тебя исходило ощущение внутреннего тепла, ты был не просто смуглым, проводящим много времени на природе человеком, а существом с дикой энергией. (У меня есть приятель Эндрю, который видел твой снимок, когда ты был старше, и он клянется, что на нем ты напоминаешь актера Ли Марвина. И в подтверждение своих слов даже заставил меня посмотреть «Золото Калифорнии»).

Ты вытащил что-то из рюкзака – коричневый бумажный пакет – и помахал передо мной.

– Это сбор из сухофруктов. Домашний.

– Что такое сбор из сухофруктов? – спросил я.

– Не знаешь? Для поддержания энергии. Орехи, изюм. Еще я люблю добавлять кокос.

– От такого стошнит!

Ты снова расхохотался.

– Хорошо, в следующий раз положу «M&Ms».

– Отлично. А остальное дерьмо уберите.

Ты посмотрел на меня так, будто во мне было нечто необычное, как в этом тополе.

– Но мы здесь ради скал и ледников. Так? Но сначала, Мэтью, у меня к тебе вопрос. И учти: неверных ответов здесь быть не может. Как ты назовешь то, на чем я сижу. – Ты постучал по камню под собой костяшками пальцев.

По-моему, очевидный ответ – камень – не что иное, как ловушка. В ловушки я попадать не собирался.

– Если здесь не может быть неверных ответов, тогда это мотоцикл.

Моя дерзость тебя, очевидно, устроила.

– Прекрасно. Остановимся на этом. А если я скажу тебе, что этот камень, подобно мотоциклу, прикатил сюда с расстояния многих и многих миль? Как еще он мог сюда попасть? Мы находимся почти в самой высшей точке Свангам. Вершин поблизости нет – скатиться ему неоткуда. Так как он тут оказался?

– Наверное, при помощи ледника? – предположил я.

В твоих глазах мелькнуло удивление.

– В точку. Но как его принес сюда ледник?

– Честно говоря, мне вообще неизвестно, что такое ледник. Просто вы упомянули вместе камни и ледники, и поэтому я…

– Сделал заключение? – Ты так широко улыбнулся, будто я решил сложнейшую задачу по алгебре. – Ледник – это просто ледяная река. Двадцать одну тысячу лет назад, во время, которое мы называем Ледниковым периодом, ледник находился прямо над нашими головами. Теперь скажи, на каком мы расстоянии от окраины города?

– Может, в миле, – ответил я.

– Похоже на правду. И такой же толщины был тот ледник. Представь, что на тебя давит ледяная река в милю глубиной.

– Все равно что сидеть на уроке математики.

– Именно. Или как будто заставляют играть в футбол.

– Только я не совсем понял насчет реки, – признался я. – Ледник это, по-моему, нечто такое, что больше похоже на Северный полюс, чем на реку.

– Лед твердый, и тебе кажется, будто он не способен двигаться. Но он тем не менее река, только с иной скоростью течения. Ледник настолько тяжел, что не может не перемещаться. Вес и сила гравитации толкают массы льда, и они ползут, хотя и медленно. Большинство ледников преодолевают три-пять футов в день, но некоторые пробегают до сотни. Представь, что ты живешь в Росборне и на тебя двигается ледяная река толщиной в милю.

– Со скоростью пять футов в день? Я сумею убежать. Ледяная река – это, наверное, нечто очень холодное.

– Хорошо, что ты это сказал. Вернемся к мотоциклу, на котором я сижу. Шестнадцать тысяч лет назад ледник оторвал этот каменный «Харлей-Дэвидсон» от скалы и принес сюда, потом весь лед растаял, и он буквально камнем упал на землю за много миль от дома. Могу предположить, что его принесло оттуда. – Ты показал на возвышающиеся вдали горы Кэтскил. – Как ты считаешь, почему я сделал подобный вывод?

Я быстро обдумал вопрос и, не найдя ответа, попытался пошутить:

– В городе ходят байки о типе, населявшем эти горы. Может, вы слышали, что он женился на сестре. – Если бы я ляпнул нечто такое в школе, это бы назвали пустым трепом, и меня бы наказали. Но ты лишь усмехнулся:

– Кто знает, может, и так. Но по отношению к мотоциклу это странно слышать. Твое сравнение немного путанное. Оглядись по сторонам, вероятно, найдешь еще какой-нибудь ключ к разгадке. Скажи-ка, что у тебя между ног? Только не умничай, – добавил ты. – Между ног, в смысле на земле под ногами.

Я хихикнул:

– Трещина в камне.

– Присмотрись внимательнее. – Ты старался не рассмеяться.

– Царапина.

– Именно. – Ты кивнул и посерьезнел. – Куда она указывает? Только давай на сей раз без шуток.

– Туда, куда указали вы.

– Если я предположу, что эту царапину оставил ледник, как он мог это сделать?

– Ногтями?

– Что ж, это не так уж неправильно. У ледника есть тысячи и тысячи ногтей, острых предметов, которые оставляют царапины, подобные той, что у тебя под ногами. Увидев одну, будешь замечать такие же повсюду. Их называют шрамами, но я предпочитаю называть следами. А правильное название – бороздчатость.

– Бо-розд-чатость.

– Царапины сделаны не ногтями, а булыжниками, что является забавным техническим термином для обозначения размера камней. – Когда ты показал указательными пальцами расстояние в три дюйма, а потом развел их до десяти, я не выдержал и снова рассмеялся.

Ты поглядел на свои пальцы и покачал головой, хотя я видел, что тебе тоже весело.

– Ну и как мне тебя учить, если ты так себя ведешь?

– Я все понял, – отозвался я. – Булыжники – ногти, ледник – рука, а этот камень – стол, который он процарапал.

– Я сам бы не сформулировал лучше. – Ты посмотрел на меня с гордостью. Я пожал плечами, словно в моем ответе не было ничего особенного, однако почувствовал, как внутри разлилось тепло. – Вот какое гладкое скальное основание у тебя под ногами.

Камень был гладким, и от его полированной поверхности отражалось солнце.

– Блестит, – подтвердил я.

– Помнишь, ты мне говорил, что вы называли это место пляжем? Забавно. Ведь именно песок отполировал камень. Вместе с валунами и булыжниками в основании ледника двигался песок и тер этот камень, будто очень мелкой наждачной бумагой. Факт, известный как «ледниковая полировка». Валун, на котором я сижу, кроме названия «Харлей-Дэвидсон», имеет еще одно, странное на слух, – эрратический или изменчивый, потому что ледник перемещал его с места на место. Впечатляет? Но этот валун, можно сказать, мелочь. Хочешь взглянуть на по-настоящему большое детище ледника?

Я кивнул.

– Пойдем по тропе или полезем напрямик?

– Напрямик, – предложил я.

Ты снова помахал передо мной своим бумажным пакетом.

– Боюсь, напрямик у тебя не хватит энергии.

Закатив глаза, я набрал полную горсть сбора и высыпал в рот.

– Итак, напрямик по камням. – Ты закатал рукава свитера. – Так что ты думаешь о моем сборе? – Он поднял пакет.

Я прищурился, притворяясь, что серьезно обдумываю ответ.

– По вкусу – дерьмо дерьмом.

За милю пути до подъема по осыпи ты рассказывал мне еще о ледниках и расспрашивал о моей жизни. Узнав, что я вырос в Куинсе, оживился и заметил, что Лонг-Айленда вообще не существовало, пока не начал таять ледник и не оставил за собой груду песка и камней в своей носовой части. Эта груда и стала Лонг-Айлендом.

– Место, где ты вырос, не что иное, как кровотечение из носа ледника.

Затем сообщил, что видел такую же бороздчатость в Центральном парке Нью-Йорка. Бывал там?

– На Манхэттене? С какой радости? Отец как-то приехал с Таймс-сквер и сказал, что там одни проститутки и порнография.

Наконец мы добрались до утеса, вздымавшегося темной массой на фоне бледного неба. Он достигал в высоту сотню или более футов, и ты объяснил, что с формальной точки зрения это не утес, а откос и, показав на вершину, добавил:

– Вперед!

– Как? – удивился я.

– В этом вся штука: здесь нет узаконенных путей, как нет прямых линий. Каждый должен решать сам.

Я стоял с таким видом, словно пытался решить непосильную задачу, а ты с необычайной живостью поскакал вверх. Будто кто-то снял на кинопленку, как вниз по лестнице прыгает мячик, а затем запустил ленту в обратном направлении.

Я последовал, как мог быстро, сначала робко, не видя мест, куда поставить ногу, затем увереннее. Ты отталкивался ногами, подтягивался на руках, и камни путались, как в гигантской головоломке, точно сама природа бросала тебе вызов.

На половине пути ты сел на плоский валун и, снова пожевав из своего пакета со сбором, спросил:

– Как подъем?

Я обливался по́том и содрал кожу с плеча, но посмотрел на тебя так, будто твой вопрос не имел никакого смысла. И, обойдя твой валун, бросился к вершине первым.

Это продолжалось полминуты – затем твой вязаный свитер размытым пятном умчался вперед.

Догнав тебя на вершине, я пыхтел, как собака, а по тебе было видно, что ты готов начать все сначала. Ты стоял у дерева и обдирал с веточки кору:

– Понюхай.

Я с шумом втянул воздух:

– Пахнет мятой.

– Это граболистная береза. – Ты кивнул на ствол. – Тот же запах, что у жевательной резинки и средства для полоскания горла.

Трехгранный тополь, граболистная береза, бороздчатость, ледники… Если бы мне говорили об этом в школе, я бы остался равнодушным.

– Как ощущения? – спросил ты.

– Выдохся, – признался я. И, помолчав, оценивая чувства и не в силах выразить их словами, улыбнулся.

– Приятные? – предположил ты. – Будто в мозгу включили все лампочки?

– Удивительно. Мне так хорошо, что…

– Попробуй только ляпни какую-нибудь непристойность – я тебя сброшу с утеса, молодой человек.

Я постарался придать голосу серьезный тон:

– По-моему, вы сказали, что с формальной точки зрения это место называется не утес, а откос.

– В жизни ничего не слышал лучше, – улыбнулся ты.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Маккласки еще не успел дойти до крыльца, а уже изрядно вспотел.

Поднявшись на ступени, вытер шею носовым платком, посмотрел на дверной звонок, но потянулся к молотку и трижды сильно ударил в створку. Затем шагнул назад и встал так, чтобы бок с оружием был повернут к дому.

Температура за секунду подскочила, платье уже прилипало к телу Ханны, и жара напомнила ей другой августовский день двадцать шесть лет назад. Дверь широко распахнулась, словно отец приглашал гостей выйти на крыльцо и полюбоваться просторами между горой и Эрхарт-плейс. Но то был не отец, а Мэтью.

Ханна задохнулась. Мэтью Уивер был одет так, будто собирался в церковь: чистая белая рубашка заправлена в синие брюки, рукава закатаны выше локтей – в голове мелькнуло, как у Пэтча. Он бросил на нее мимолетный взгляд, но Ханна не сомневалась: Мэтью понял, кто перед ним, точно ждал, что она приедет.

Оценивая ситуацию, Маккласки выждал несколько мгновений, давая возможность подозреваемому первому начать разговор и судить о нем по его первой реакции. Однако Мэтью молчал, и все стояли, словно ожидая, чтобы разговор разгорелся от жара солнца. Ханне казалось, что она вот-вот вспыхнет.

Маккласки, признавая поражение, начал первым:

– Вы Мэтью Уивер?

– Когда-то был.

– А я был когда-то таймэндом[13]. Что дальше?

– Теперь я Денби.

– Хорошо, Мэтью как-вас-там, я детектив Маккласки. – Он достал из внутреннего кармана значок и поднес близко к его лицу. Мэтью не изменил направление взгляда и смотрел в упор на детектива.

– Уберите значок. Мне прекрасно известно, как выглядят полицейские.

– Наслышан – вам пришлось какое-то время общаться с моими коллегами.

– Это было давным-давно.

– Мы не меняемся. Ладно, я объяснил, кто я такой, чтобы вы знали, с кем имеете дело. Но наш визит не совсем официальный.

Мэтью сложил на груди руки и оперся о дверной косяк.

– Можно понимать это так: я закрою перед вами дверь, и вам придется уйти?

– И пойдем, горемычные, весело насвистывая.

– Я не возражаю с вами поговорить, – заявил Мэтью.

– Слава богу! А то я так и не научился свистеть.

Мэтью подался вперед и рассмеялся:

– Это что – спецобработка?

– Нет. Попытка оценить ваш характер, опираясь на многолетний опыт общения с опасными преступниками.

– И?

– Плохие новости.

– Почему?

– Складывается впечатление, что, к сожалению, мне не удастся запугать вас. Вы не из нервных.

– Почему вы считаете это плохой новостью?

– Если человека удается запугать, в него не приходится стрелять.

– Убийство – подсудное дело.

– К несчастью. Если только вы не окажете мне любезность и не кинетесь на меня с оружием. Одного мне так случилось пришить – он убил жену и ребенка, а затем бросился с мачете на меня.

– Убийство от этого не лучше.

– Нисколько. Однако такова моя счастливая ирландская планида.

– Значит, у вас никогда не было причины убить невиновного?

Маккласки сунул пальцы в передние карманы брюк и принялся притопывать ногой.

– Вы, естественно, догадались, почему я здесь.

– Да.

– И это не семейная вражда. Думаю, что мне следует озвучить причину.

– Сделаю это за вас, детектив: Х-А-Н-Н-А.

– Молодец! Осталось одно – добавить слова: «держись от нее подальше», и мы уматываем.

Мэтью расцепил руки и одну засунул в карман.

– Это она явилась сюда и стоит на моем газоне.

Маккласки резко выдохнул и, будто сдерживаясь, прикрыл ладонью рот.

– Вы сказали: «На моем газоне?» Вы так сказали?

– Да, детектив. С юридической точки зрения, это мой газон.

– А я, с юридической точки зрения, большой забияка, уж можешь мне поверить. Увидишь, чем обернется тебе выбор недвижимости, учитывая твое криминальное прошлое.

Мэтью поднял голову и положил руку на сердце:

– Детектив Маккласки, даю вам слово, что не приближусь к Ханне Дженсен.

Маккласки треснул себя по шее, словно его жалила не жара, а муха.

– С какой стати я должен вам верить?

– Иначе вам придется застрелить меня. Я считал, что мы достигли взаимопонимания по данному пункту.

– Мы? – воскликнул Маккласки. – Потрясающе! Вот как бывает: я говорю, меня не слышат, а потом удивляются, почему у меня плохой характер.

– У меня нет намерений расстраивать вас, детектив.

– Будьте деликатнее с окружающими. Хотя это не просто.

Мэтью уперся подбородком в грудь, посмотрел в землю, затем быстро поднял голову:

– Но если Ханна когда-нибудь захочет повидаться со мной, то конечно…

Маккласки ощутил, как жар, проникнув сквозь пиджак и кожу, будто ворочается внутри, ширится, множится.

– Слушай ты, пидор! Я прекрасно понимаю, что здесь происходит…

– Сомневаюсь, детектив.

– Игра закончена. Я достаточно имел дел с такими, как ты: психопатами, чокнутыми, сволочами. И всегда брал верх. Знаешь почему?

Мэтью не ответил. Он как будто даже не слушал и начал поворачивать голову, чтобы взглянуть на Ханну. Детектив треснул ладонью по двери.

– Смотреть на меня!

Но Мэтью секунду-другую не сводил с нее глаз и неожиданно произнес:

– Ханна, прости.

Слова словно раскололи нечто невидимое в воздухе. Замолчал Маккласки, прекратилось все. Осталось лишь жужжание насекомых. Но вот раздался голос Ханны – громкий и четкий:

– Застрели его, чего ждешь! – Вспыхнувшая ярость толкнула ее к Маккласки, она сама не понимала зачем. Тот перехватил Ханну, обнял, она сопротивлялась, но недолго, и затихла в его объятиях – не осталось больше ничего, кроме друга, повторявшего ее имя.

МЭТЬЮ

Тринадцатый день рождения Ханны пришелся на четверг, через четыре дня после того, как мы встретились на Свангамском озере. Почему я запомнил тот день? В тот день меня поцеловала Ханна. Ты считаешь, что раздача поцелуев на день рождения обычное дело? Я тоже так думал.

Несколько месяцев назад я почти подружился с Ханной, но потом что-то случилось, и наши отношения расстроились. Речь не о том, что растоптали мои чувства, но, наверное, пытаясь подружиться с ней, я бросил в землю семя. И ее поцелуй меня изумил.

Первым событием было то, что подруга Ханны, Джен, изолировала Патрика. Школьный день почти завершился, и Хитрюга собрался уложить учебники в шкафчик, когда она подошла к нам. За ней следовала Ханна. Джен сказала, что хочет поговорить с Пэтчем, взяла его за руку – за руку! – и увела. Картина до сих пор стоит у меня перед глазами: он уходит с ней по коридору, и его уши горят, как красные стоп-сигналы.

– Привет, Мэтью, – произнесла Ханна.

– Привет. Как жизнь?

– Сегодня у меня день рождения.

– Поздравляю. Но у меня для тебя ничего нет.

– Не беспокойся.

– А почему я должен беспокоиться?

Ханна посмотрела вдоль коридора; я не сомневался, что она заметила девчонку из компании Кристи, по-моему, ее звали Тэмми.

– Пойдем со мной, – попросила она и шагнула в ту сторону.

Я колебался, но не потому, что не заинтересовался происходящим, просто мне не нравилось, когда мне указывали, как поступать. В итоге любопытство победило, и я двинулся за ней. Ханна шла впереди и застенчиво поглядывала на меня через плечо. У дверей она задержалась, проверить, нет ли поблизости кого-нибудь из учителей, и выскользнула на улицу.

Когда я вышел за ней, она стояла на ступенях сразу за дверью, прижавшись спиной к стене, и манила меня пальцем. Притянула к себе – на лице такое выражение, словно сама не могла поверить, что способна на подобное, – и мы поцеловались.

Вот что интересно: целоваться с Ханной совсем не то, что целоваться с Кристи, – суше, но не слишком сухо, – нет манипуляций ртом и языком, этаких приемов стиральной машины, какими вовсю пользовалась Кристи. Мне понравилась чистота поцелуя Ханны, его медлительность и в то же время острота ощущений, нервозность и нежность. Я открыл на мгновение глаза, пока наши губы были еще слиты, – лицо Ханны показалось мне живописным полотном, отразившим соединение красоты и обаяния невинности. Ханна понятия не имела, какой женской силой она обладала. По лицу я мог судить, что ей больше всего хочется доставить удовольствие другому, но она боится совершить ошибку, точно этот поцелуй – не что иное, как только подарок. Я снова закрыл глаза и наслаждался каждой секундой.

Когда мы вынырнули из марева слияния, рядом стояла Тэмми-как-ее-там; от представшей ее глазам картины у нее отвалилась челюсть, и был виден застрявший между зубов и десен шарик розовой жевательной резинки.

– Вот уж Кристи психанет, когда я ей об этом расскажу, – промолвила она.

Я нахмурился.

– С чего бы?

– Придурок ты, Мэтью, вот ты кто! – бросила Тэмми и нырнула в дверь.

Я повернулся к Ханне, которая явно развеселилась, хотя, по-моему, я не произнес ничего смешного.

– С чего бы? – повторила она и расхохоталась.

Мне нравилось, когда она смеялась, и захотелось снова поцеловать ее. Сделать Ханне больно – ничего подобного не было у меня в голове, однако именно это и произошло. Она оборвала смех и спросила, означает ли наш поцелуй, что теперь я ее бойфренд? А я, вместо того чтобы просто ответить «да», что привело бы к наиболее желательным последствиям, к несчастью, колебался. Более того, я не сомневаюсь, что мое тело подало некий знак отторжения.

Колебался я не потому, что меня не привлекала перспектива проводить больше времени с Ханной, романтические отношения с ней меня, наоборот, манили. Только я не мог ей этого объяснить. Сам не понимал, что отчуждение вызвало абстрактное понятие языка. Став старше, я осознал, что проблема заключалась в слове «бойфренд».

Бойфренд! Какой непривлекательный детский ярлык. Ярлыки всегда вызывали у меня тошнотворное чувство. Помню, ты мне однажды сказал: ярлыки годятся для банок с консервированным супом. Когда же речь заходит о свиданиях (слово свидание тоже вызывает во мне рвотный позыв), определения особенно удручают. Бойфренд, герлфренд, встречаться, гулять, дорогая, смазливая, ухаживать… Эти унизительные слова узнают еще в детском саду и пишут цветными мелками.

Но какое бы отвращение я ни испытывал к детской терминологии… свиданок, серьезных отношений с женщиной нисколько не боюсь. Вспомните, как мы называем своих избранников – муж и жена. Говорим о браке, супружестве, церемонии, союзе. Вероятно, это тоже ярлыки, однако «сильные» слова, такой язык подходит взрослым людям. От них меня не тянет стошнить в ближайшую мусорную урну. (Хотя не могу отрицать, что слово «брачный» производит странное действие на мой желудок.) Если бы в тот момент Ханна попросила взять ее в жены, даже если бы я не ответил согласием, все равно бы серьезно воспринял ее просьбу.

В то время ничего этого я не мог ей объяснить. Лишь понимал, что в слове «бойфренд» есть нечто такое, что вызывает во мне отвращение. И когда Ханна произнесла его, я опешил, отпрянул и, не исключено, что своим видом продемонстрировал свое неприятие.

Обиженная, пристыженная, расстроенная Ханна пошла прочь.

– Вернись! – крикнул я.

Она рывком открыла дверь и побежала обратно в школу.

Я переживал, искренне переживал. Вспоминал выражение лица Ханны и, сознавая, что сделал ей больно, решил на следующий день в школе побороть свое отвращение к ненавистному слову. Подойду к Ханне, когда она выйдет из школьного автобуса, набираясь решимости, поглубже вздохну и предложу себя в «бойфренды».

План был хорош, однако реализовать его не удалось. Когда приехал школьный автобус и стал освобождаться от утреннего груза, я увидел, что из него выходит Джен, но Ханны с ней не было.

– Привет, Джен! Где Ханна?

– Ты отвратительный, Мэтью Уивер!

– Что?

– Грязная, подлая змеюка.

– Джен, о чем ты говоришь?

– Ханна заболела и осталась дома. У нее моно[14].

– И что из того?

– Болезнь от поцелуев.

– Какое это имеет ко мне отношение?

– Ты ее поцеловал.

– Я ее не целовал. Это она меня поцеловала. И у меня нет никакого моно.

– Крыса, пронырливая куница, свинья!

– Еще будут животные к списку?

– Подлая ящерица.

Я пожал плечами и пошел искать Хитрюгу.

Реакция Кристи на мое самовольное распоряжение своими губами не заставила себя ждать: она лишила меня своей благосклонности, а отзыв о моей персоне мне передали ее верные приспешницы – ублюдок! Еще она пустила по школе слух, будто я голубой.

В этом не было ничего оригинального. Подобные оскорбления были в то время в порядке вещей: пидор, член, гнойный, сопляк, дерьмоед, кусай меня за… Что означает последнее, я никогда не мог понять. В лицо меня пидором никто бы назвать не посмел, но несколько недель я чувствовал, что это слово было у всех на устах. Меня это нисколько не колебало.

Вскоре стало ясно, что моно серьезно прихватил Ханну – она отсутствовала на занятиях целых четыре недели. И хотя не могу сказать, что Ханна и ее поцелуй выветрились из моих мыслей, чувства к ней за это время, безусловно, остыли. Чем больше я узнавал тебя, Пит, встречаясь с тобой в Свангамах, где нас окружало то, что происходило десятки тысяч лет назад, тем старше и неуместнее казался себе среди тех, кто считался одного со мной возраста.

Возникло ощущение, будто мои одноклассники, которые и без того выглядели моложе меня, взрослеют годами, а я – геологическими эпохами, и хотя я продолжал дружить с Хитрюгой, он казался мне еще менее готовым для мира, чем Ханна. Однако по субботам мы по-прежнему ездили на велосипедах в горы. Какое-то время я пытался рассказывать ему о скалах и ледниках, но вскоре стало ясно, что, несмотря на мои старания, его не интересуют глубинные смыслы камня. Ему нравилось играть в придуманные нами детские забавы: Тарзана, Гудини, олений дозор.

Для меня же теперь жизнь сосредоточилась в воскресеньях, когда мы встречались с тобой на пляже. Я являлся туда, а ты уже находился на месте, примостившись на своем эрратическом валуне, который мы прозвали Харли. У Харли в полдень? Договорились, увидимся у Харли. Ты обязательно спрашивал: «Как прошла неделя в школе?» Я отвечал: «Был назван лучшим учеником». Или: «Признан самым грамотным во время теста по истории». Ты соскакивал с камня и предлагал мне сбор. Первые несколько раз я, покопавшись в пакете, насыпал себе горсть, однако съедал лишь арахис, а остальное выбрасывал в озеро. Со временем ты предлагать перестал и только улыбался, подкрепившись из пакета, после чего мы шли на восхождение и карабкались по камням, а ты при этом мне рассказывал обо всем, что мы видели: о горном костенце, болиголовах, желтогорлых певунах, канадском дерне, свангамской горной породе, в которой кварц тверже гранита.

Помню, ты показал на глубокую дыру у тропы – каменоломню – и объяснил, что твердая свангамская порода раньше прекрасно подходила для производства мельничных жерновов. Все жернова на сотни миль в округе были вырезаны из этих скал, а сейчас годятся для украшения дворов и сооружения ворот городского парка – два последних были взяты из мельницы, прежде стоявшей в конце нынешней Мельничной дороги. Эта мельница работала до того, как возникла цементная индустрия, объяснил ты.

Недавно, проезжая по Нью-Палц, я заметил один из таких жерновов в качестве украшения двора, как ты и говорил двадцать шесть лет назад. Остановил машину, постучал в дверь и сходу предложил живущему там мужчине пять сотен долларов. Понимал, что глупо думать, будто вид жернова может вылечить тебя или дать толчок к возвращению былого, однако пробовал все, чтобы ты стал прежним.

Помню день, когда мы лезли вниз по Дьявольской лестнице у Джекобскиллского водопада к месту, где падающие струи с грохотом расшибаются о поверхность воды. Ты рассказал, как умеешь устраивать танец радуг, поворачивая голову над мокрыми камнями. Природный диско-клуб, добавил ты, и я рассмеялся. Диско-клуб? Когда вы в последний раз провели ночь в диско-клубе, Пит? В 1975-м? А что? – отозвался ты. Это же всего семь лет назад. Я же не преминул сострить, что так бы ответил любой старикан.

Ты сверкнул зубами, как обычно, когда я подтрунивал над тобой.

В первые месяцы, которые мы провели вместе, я считал тебя кем-то вроде учителя. Хотя настолько уважал, что больше подошли бы слова «наставник» или «ментор». Разумеется, я чувствовал, что чему бы ты меня ни учил, как бы мы ни скакали по горам и ни карабкались по скалам, таким образом ты помогаешь мне найти свою дорогу в жизни. Подобных уроков я в школе не получил, и родители мне этого не дали. Благодаря тебе я тянулся к миру, взрослел или, наверное, просто становился собой. После нашего первого восхождения по каменной осыпи ты заметил на моем лице изумление, словно, как ты выразился, в моем мозгу зажглись лампочки. Так продолжалось каждое воскресенье – новые вспышки, новые созвездия, в жизнь врывались очередные маленькие галактики.

Я понял, что мне нельзя становиться таким, как другие, и это был главный урок, какой ты мне преподал.

Мы сидели на валуне у подножия водопада, ты жевал свой сбор, а я вдыхал свежий воздух и внезапно сообразил: ты задавал обо мне множество вопросов, я же о тебе почти ничего не знал.

– Пит, вы женаты? – спросил я.

– До сих пор не был, – ответил ты.

– Чем вы занимаетесь? Смотрите телевизор? Ходите в кино?

– В основном читаю. Люблю самостоятельно учиться. Люблю книги и журналы – «Нэшнл джиогрэфик», «Тайм». Каждый день читаю Библию.

– Библию?

– А что тебя удивляет? Ты из нерелигиозной семьи?

– Мать иногда водит нас в церковь. Но нечасто.

– Тебе нравится церковь?

– Нет.

– Что ж, церковь подобна школе. Учиться полезно, вот только учителя часто не справляются со своим ремеслом. Только учти – это мое личное мнение.

– Вы не ходите в церковь?

– Нет, сэр.

– Смешно, вы назвали меня «сэром».

Ты помолчал, посмотрел на водопад и вдруг произнес:

– Между церковными скамьями есть проход, неф храма разделен пополам. Мои родители были квакерами. Даже самые неформальные сборища представляли для меня проблему: в какую церковь идти – в католическую, епископальную, методистскую, лютеранскую? Нечего ломать голову. Ярлыки для банок с консервированным супом. Но я читаю Библию и верю в Господа, хотя не убежден, что Господь, в которого я верю, тот самый, о ком читаю. Это мудрая книга. Меня радует мысль, что она все исправит. Я позволяю этой мысли направлять себя, но не править мною. Читая, я размышляю о том, что читаю. Прихожу сюда и слышу под небесами божье слово. А вот под крышей не умею. Но вероятно, это касается только меня и совершенно не важно, что́ я думаю. А ты что думаешь, Мэтью?

– Я в бога не верю, а церковь – полная муть.

– Еще одно правомерное мнение.

– Не хотите, чтобы я об этом говорил?

– Нет.

Мы еще полюбовались радугой, и я запустил руку в твой бумажный пакет, который ты оставил рядом с собой на камне. А когда вытащил щепотку сбора, увидел, что он ярко расцвечен драже.

– Вы мне не говорили.

– Так ты же не спрашивал.

С шоколадками сбор стал вкуснее. Сжевав две горсти, я объявил, что достаточно запасся энергией для подъема по Дьявольской лестнице. Подпитанный конфетками, я забирался вдвое быстрее, но ты меня все равно обогнал. Наверху мы договорились встретиться через неделю в то же время, на том же месте.

На следующий день из школьного автобуса выпрыгнула Ханна – посвежевшая, энергичная. Ее не было на занятиях шесть недель, а возвращение в школу произошло за шесть недель до того, как она толкнула мою жизнь за край – в то место, откуда единственный путь – вниз.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Ханна на переднем сиденье. Размякла до термоядерного состояния, и Маккласки сомневается, куда ему повернуть в конце улицы.

«Наломал ты дров, Майки», – думал он.

Заметив на холме бар О’Салливана, решил налево – туда, откуда приехали, завернул на парковку. Свет не горит, реклама темная, на часах девять минут десятого, до открытия несколько часов. Ханне не помешало бы чего-нибудь пригубить. Да и ему тоже. Градусник на панели показывает уже восемьдесят пять.

Маккласки положил ей руку на плечо. Ханна глубоко дышала, словно готовилась что-то сказать.

– Слышь, Ха. – Его пальцы стиснули ее плечо. – О том, что там случилось, ты не думай. Все в порядке.

Еще один глубокий вздох, и она подняла голову:

– Извини, Майк. Не понимаю, что со мной произошло.

– Видал заморочки и похуже, когда не обслуживают бары.

– Вольно же тебе жить в Нью-Джерси. – Ханна вытерла щеки, всхлипнув.

– Будем смеяться собственным шуткам. – Он потрепал ее по плечу. – Вижу, тебе уже лучше.

– Лучше всех. – Она накрыла его руку ладонью. – Вот что, Маккласки, высади меня у дома подруги и мчись куда хочешь, без оглядки.

– Не дождешься, Ха. Я буду твоей командой.

Ханна позвонила подруге предупредить, что они едут, и показала Маккласки дорогу. В городе было полно готовившихся к походу в горы туристов; у всех цветные веревки, пояса с защелками, стаканчики с утренним кофе в руках, а вдали темнел суровый хребет.

Когда они приблизились к дому, из дверей выбежали две девочки.

– Большая Кэти, маленькая Лизи, – объяснила Ханна, отстегивая ремень безопасности.

Выбравшись из машины, она присела на корточки, здороваясь со своими любимицами, а те, раскинув руки, весело скакали вокруг. Мать, стоя на пороге, улыбалась.

– Ну, скажите, тетя Ханна! Скажите! Скажите! – пищала Кэти.

– Пожалуйста! – упрашивала Лизи.

– Ладно. – Ханна щелкнула своей упругой повязкой на глазу и заговорщически продолжила: – Почему пираты зовутся пиратами?

– Потому что они а-р-р-р…

– А-р-р-р-р… – повторила Ханна.

– А-р-р-р-р… – рычали девочки, и каждая прикрывала левой ручонкой крохотный левый глаз.

– Кто этот дядя, тетя Ханна? – спросила Кэти, указывая на автомобиль.

Маккласки еще сидел за рулем, но опустил стекло.

– Полицейский детектив из Нью-Йорка.

– Ты попала в беду? – испугалась Лизи.

– Нет. Ты же знаешь, я добрая пиратка.

– У меня есть ордер на арест. – Маккласки высунулся из машины. – Подозреваемые роста от вот такого до вот такого.

– Нет, – возразила Ханна. – Разыскиваются живыми или мертвыми. Парочка просоленных морских волчонков.

– Я не соленая, а сладкая, – заявила Лизи.

– Я не собака, а кошечка, – подхватила Кэти, изображая кошачьи лапки.

– Детектив Маккласки, эти подозреваемые опасны? – спросила Ханна.

– Чрезвычайно, – кивнул тот. И прорычал: – Я должен немедленно надеть на них наручники.

Девочки переглянулись. Кэти схватила маленькую сестричку за руку и крикнула:

– Главная пиратка – она! – А затем обе с визгом бросились к матери.

Ханна поднялась и повернулась к детективу.

– Уезжаешь, Майк? Не бойся, Джен присмотрит за мной.

– Я еще вернусь, – ответил он. – Есть одно дельце. – Маккласки почесал ухо.

– Тогда до скорого!

– Скорого-прескорого. – Он поднял стекло.

Маккласки ехал назад через город, и Росборн представлялся милым окружением, достойным местом, чтобы растить детей, беречь природу, заниматься всяческой ерундой. Он снова поскреб ухо; хотел бы выскрести из себя голос, но не мог. Этому голосу не было дела до города с его семейным сюсюканьем – занимало одно: то, что следовало сделать.

Маккласки достал сигарету из пачки в держателе стакана и закурил.

То, что должен сделать… Звучит так же смешно, как если бы сказать: я прикрываю твою спину.

Или ты прикрываешь мою спину? Не идет ли речь о том, что я спешу быть первым? Прикрываю фронт, фланги. Может, лучше останусь в машине, положу ноги на панель и выпью кофе. А остальное пусть горит синим пламенем.

Но есть небольшая проблемка. Это будет совсем не то, что я должен сделать.

Господи, как он ненавидел этот гнусный голос! На перекрестке повернул налево: вдруг О’Салливан смилостивится и откроет двери, если он снова поедет мимо?

Но голос не исчезал. Ты в команде Ханны и должен оставаться поблизости. Это то, что называют верностью, дружище.

На сей раз он оставил пистолет в машине – прежде чем вылезти, сунул его под сиденье. Больше не требовалось прятать кобуру под пиджак, и Маккласки кинул ее на водительское сиденье.

Мэтью чистил жернов у двери, протирая борозды посудным полотенцем.

– Заходите, детектив Маккласки, – пригласил он, вставая и смахивая полотенцем грязь с рук. Кивнул на дверь. – Селеста печет оладьи. Вы любите оладьи?

МЭТЬЮ

Итак, Ханна появилась из автобуса после вынужденного отсутствия и неуверенно улыбнулась мне, а Джен бросила предостерегающий взгляд. Подобное случалось нечасто, но на сей раз я застыл в нерешительности, поскольку не знал, когда вернется Ханна, и не подготовился.

Я окликнул ее – не придумал ничего, кроме банального: «Привет, Ханна! Рад, что с тобой все в порядке!» Затем повернулся и побежал по ступеням в школу. Это была тактика промедления – лгать я не любил. Добротная ложь требует предварительного обдумывания, мой первый порыв – всегда сказать то, что у меня на уме.

Наверное, в это время, Пит, я уже запал на тебя, потому что стремился держать Ханну на расстоянии, однако и отталкивать не собирался. Не только чувствовал себя неудобно из-за того, что случилось в результате нашего поцелуя, но, не забывай, был подростком, у которого бушевали гормоны. Одновременно отталкивать и приближать к себе Ханну была непосильная задача.

Решение принадлежало самой Ханне. В моем шкафчике я обнаружил приклеенную изнутри записку – подписанную ее именем и без всяких поцелуев. Слова такие же робкие, как недавняя улыбка, нечто простенькое, мол, она рада, что вернулась в школу, ясно, что вместе нам не бывать, но она благодарна за мои слова о ее выздоровлении. Ханна ждала моего следующего шага.

Я ответил текстом вроде: «Ханна, я переживал, что ты заболела, и рад твоей записке». Ни слова лжи.

Так началась наша тайная переписка. Ханна оставляла в моем шкафчике листочки, украшенные рисунками цветов, птичек и шмелей (и никогда сердец). В некоторых записках говорилось о трудностях ее подростковой жизни – старших братьях, раздражающем занудстве матери – и ничего о том, как непросто расти в одной из богатейших семей города. Рассказывалось, как ей хочется сбежать из Росборна и посетить экзотические места вроде Японии.

В ответ я описывал наши с Хитрюгой приключения в горах. Ханна вспомнила, что была в Свангамах лишь однажды. Мать решила, что наткнулась на ядовитый плющ, и с криком бросилась обратно к машине. Затем я перешел к семейным делам – поведал, что моя родительница италоамериканка из района Корона на севере Куинса и работает в закусочной «Голубая луна». Даже пересказал любимую военную байку отца. А когда закончился подростковый треп, перешел к процессу обледенения Висконсина, образованию Лонг-Айленда, моренам на границах ледника, бороздчатости… Оглядываясь назад, я понимаю, что это не темы для тайной переписки и опасных связей, но это то, что все больше занимало меня в то время. Каждую неделю, Пит, ты учил меня чему-нибудь новому, и я глотал знания, точно молочный коктейль.

Даже самые специальные геологические темы не охлаждали пыла Ханны переписываться. Думаю, ее влекли таинственность, ощущение беседы в темноте, игра в придуманную жизнь без плоти и частей тела. В итоге мне даже понравился наш обмен записками. И то, как многозначительно поглядывала на меня в коридоре Ханна.

Однако я все больше сознавал, что предмет моей истинной любви находится где-то еще, поскольку часто размышлял об этом. Это ты, Пит. Вдыхающий свежий воздух, под высоким солнечным небом.

Это было воскресенье перед последней школьной неделей. Ты повел меня на восхождение, которое обещал, – по Сансет-ридж к Скале динозавра – ледниковому валуну размером со школьный автобус.

Когда мы подошли, сходство камня с динозавром стало несомненным: скалистый узор напоминал чешую рептилии, трещина наполовину длины образовала пасть. В ней были даже зубы – зазубренные камни вдоль челюсти, хотя ты объяснил, что их туда поместили люди для завершения образа. Но самое замечательное заключалось в том, что гигантский валун нависал над краем откоса.

– Только подумай, – произнес ты, – стоило леднику продвинуть валун на запад еще на фут, и он скатился бы в долину. Своего рода чудо.

Затем ты кивнул на вырезанные на камне под нашими ногами надписи: «В. Х. Моррис, 1866, Элленвиллская компания, 1883, Т. А. С. Конклин, 1890».

– Раньше неподалеку был большой отель на пять сотен номеров. Сгорел шестьдесят лет назад. Сюда приезжали в конных упряжках, останавливались три президента, Оскар Уайльд, все знаменитости того столетия. Им нравилось оставлять о себе память, а теперь считается, что граффити – это что-то новое. Нового не бывает. – Ты указал на бесплодную равнину под нами. Насколько хватало глаз, там росли лишь карликовые сосны. – Я называю это место сосновым садом, но, наверное, это лишь причуда старика.

Мне вовсе не показалось это глупостью, и стариком я тебя не считал.

Ты запустил руку в свой рюкзак.

– Хочу тебе кое-что дать на память о первом восхождении к Скале динозавра. – Ты достал камень и подал мне. Он был похож на красную картофелину, на ощупь – гладкий, как стекло. – Это безоар, желудочный камень. Ты когда-нибудь слышал, зачем цыплятам нужны крупные песчинки?

– Чтобы переходить дорогу, – усмехнулся я.

– Хватит острить, парень! Цыплята клюют песчинки, потому что не умеют жевать. Не имеют зубов. Они глотают песчинки, и те остаются в их мышечных желудках. С их помощью они перетирают пищу. Сейчас в твоей руке нечто подобное.

Я взглянул на камень размером почти во всю мою ладонь.

– Адская, должно быть, курочка.

– А то… – рассмеялся ты. – Была размером с автобус компании «Грейхаунд». Когда-то этот камень находился в утробе динозавра. Цыплятки были явно не маленькие.

Ощутив покалывание в теле, я потер камень в руке:

– Похоже на мыло.

– Не совсем. Камень долго-долго кувыркался в цементном миксере утробы динозавра и стал полированным. Вместо слова «безоар» можно вполне употребить «камень динозавра».

Мне нравились точные названия всего, чему ты меня учил: подстилающая порода, бороздчатость, дробь, булыжники, валуны, ледниковые эрратические камни… но до сих пор считаю тот безоар камнем динозавра.

Покалывание в теле усиливалось по мере того, как я глубже ощущал связь с миром – от самых малых песчинок до гор. А еще чувствовал связь с тобой, и внезапно меня захлестнули эмоции. Понимал, что вот-вот расплачусь, но не хотел, чтобы ты это видел, и обвил тебя руками за шею.

– Ух! – Ты на секунду замер, не зная, куда деть руки, в воздухе повисла тяжелая тишина. Затем догадался потрепать меня по затылку.

– Это значит, что подарок тебе понравился.

Мои руки, обнимающие тебя, твой вязаный свитер, осушивший мои слезы, – именно в то мгновение я влюбился в тебя, Пит.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Мэтью не стал ждать, проверяя, следует ли за ним детектив, повернулся и скрылся в доме.

Маккласки стоял на подъездной аллее, уперев руки в бока. Солнце жарило, и снова послышался голос: «Пусть парень выговорится».

Он поднялся на крыльцо, переступил через порог и закрыл за собой дверь.

– Мы здесь, детектив! – позвал его из дальней по коридору комнаты Мэтью.

Маккласки увидел кухонный стол и черные металлические кастрюли с длинными ручками на крючках. Он вошел в кухню. У плиты спиной к нему стояла чернокожая женщина, пахло свиным жиром. За большим столом сидел старик в свободной ночной рубашке; он был на три четверти лыс, но с темени и с висков свисали длинные завитки.

Мэтью потянулся через стол за шипящей на сковороде свиной отбивной, но как только его пальцы коснулись края куска, женщина шлепнула ему по руке кухонной лопаткой. Мэтью повернулся к гостю:

– Хотите кофе, детектив?

– Нет, – отказался тот. – И так с утра все горечью отдает.

Он сел с краю, Мэтью с чашкой кофе в руке обошел его и устроился напротив старика, который сонно клевал носом. Мэтью взял его за руку.

– Смотри, Пит, у нас гость.

Клонящаяся голова старика не шелохнулась, и Мэтью произнес громче:

– Пит, это детектив Маккласки.

– Я его знаю? – пробормотал старик.

– Нет, ты с ним никогда не встречался.

Пит вздохнул и еще сильнее сгорбился.

– Вы можете говорить свободно, детектив. – Мэтью повернулся к Маккласки. – Из того, что вы мне скажете, Пит ничего не запомнит. Селеста! – позвал он. – Оставь все в плите на несколько минут. Наша беседа долго не затянется.

– Он пришел арестовать тебя или меня? – спросил Пит.

Маккласки повернулся к нему:

– С какой стати, сэр? Зачем мне кого-то арестовывать? Разве Мэьтю совершил что-нибудь противоправное?

Пит закрыл и открыл глаза, сначала один, затем другой, скривился, словно кто-то сознательно неправильно истолковал его слова. Мэтью ободряюще сжал его руку.

– Он выстрелил ей в глаз, – прохрипел старик.

Поставив завтрак в духовку, Селеста собралась уходить.

– Крикните, когда понадоблюсь, мистер Мэтью, – промолвила она, и Маккласки заметил в ее речи карибский выговор. – До тех пор буду ждать в своей комнате. – Ее голос затих в коридоре, а затем послышался стук шагов на лестнице.

– Пит, меня за это уже арестовывали, – сказал Мэтью. – Я сидел в тюрьме, ты что, забыл? Сам же два года каждый месяц приходил меня навещать и ни разу не пропустил.

Старик начал возмущаться и ударил по столу ладонью.

– Не мог я такого сделать. Не мог. – Его пальцы щупали бороздки древесины, словно он хотел прочитать, что в них написано, но, не обнаружив слов, покачал головой и закрыл глаза. – Мэтью, тебе восемнадцать? Нет. – Старик втянул воздух и глубоко задышал.

Маккласки понял, что он уснул – дыхание стало неровным. Мэтью осторожно положил его руку на стол, помешал кофе и посмотрел на детектива.

– В последнее время Пит все больше путается.

Маккласки провел ладонью по щеке, ощутив небритую утром щетину.

– У вашего отца Альцгеймер?

– Да, – кивнул Мэтью. – Только он мне не отец. Пит – мой друг.

Маккласки показалось, будто его разыгрывают, но в то же время он не был уверен, что сидящий рядом человек склонен шутить.

– Мой дед болел тем же, – произнес он. – Мы с сестрой были маленькими и думали, что это забавно. Надевал одежду задом-наперед, выходил к завтраку в майке-«алкоголичке», блистая седыми волосами на спине. Однажды потерялся, когда отправился покупать газету, стучался в чужие двери и обвинял открывших ему, что они забрались его ограбить. Кричал на всю улицу, и отцу приходилось бежать на выручку. Мы же с сестрой полагали, что это веселые шутки. Несмышленые дети, что мы тогда знали? Теперь я, конечно, поумнел, но слишком поздно. Поэтому сочувствую вам, Мэтью.

В воздухе по-прежнему витал аромат бекона – пытка похуже, чем в иракской тюрьме Абу-Грейб. Маккласки покосился в окно: на озере позади дома весельная лодка, в саду не менее сотни деревьев. Он потер ухо.

– Вот что, Мэтью, утром мы погорячились, и я вам благодарен, что вы пригласили меня. В ответ буду откровенным: у меня к вам всего два вопроса. Задам и уберусь.

– Спрашивайте что хотите, детектив.

– Спасибо. И чтобы не тратить ни ваше, ни мое время, вот вам первый. Почему вы утром извинились перед Ханной?

Мэтью улыбнулся и вскинул голову, словно посчитал вопрос бессмысленным.

– Извинился, потому что мне жаль, что я с ней сделал.

Маккласки отвернулся, почувствовав что-то неприятное в атмосфере.

– Я опасался, что вы скажете именно это.

– Опасались, детектив? Почему?

– Это сильно затрудняет ответ на вопрос номер два.

– И каков же вопрос номер два?

Маккласки пожал плечами:

– Если вам настолько жаль, почему вы купили дом Ханны?

Мэтью сделал глоток кофе.

– На это непросто ответить.

– Еще бы! Как выглядит со стороны, что вы купили дом человека, которому выбили глаз? Провокацией. И отнюдь не поведением человека, сожалеющего о содеянном.

– Провокацией? Понимаю, детектив.

– Это так?

– Пожалуй, да.

Маккласки захотелось ударить его. Но не за то, что он сказал, а чтобы выпустить пар.

– Вам захотелось устроить Ханне провокацию. Не для того ли, чтобы выманить к себе?

– Наверное. Или связаться каким-либо иным образом. Не уверен, что анализировал свои намерения, детектив.

Маккласки сжал кулак и стукнул себя по бедру, словно играл в «Камень-ножницы-бумагу».

– Зачем? Чего вы ждали от контакта с Ханной?

Обдумывая вопрос, Мэтью не сводил с детектива глаз, и тому казалось, будто на него таращится большая кошка в зоопарке. Наконец он объяснил:

– Я не очень интересуюсь психотерапией, но, вероятно, какая-то моя частица хочет, чтобы Ханна признала, что́ сделала она.

– Признала? – изумился детектив. – Что сделала она?

– Да.

– Расскажите своими словами, что же такого она совершила!

– Нет.

– По-вашему, Ханна сама привязала себя к дереву?

– Детектив, ваша проблема в том, что вы плаваете в водах истории, которую не понимаете, – усмехнулся Мэтью.

Маккласки рассмеялся:

– Это как раз не проблема, а специфика моей работы, которой я занимаюсь.

На кухонном столе под висевшими кастрюлями подал голос мобильный телефон хозяина. Маккласки откинулся на спинку стула, а Мэтью потянулся поверх его плеча, взял трубку и посмотрел на экран.

– Извините, детектив, придется ответить. – Он поднял глаза на часы на стене, немного подумал, а затем щелчком пальца оттолкнул телефон. – Прошу прощения. – Перевернул его экраном вниз. – Так на чем мы остановились?

– Вы куда-нибудь спешите? – спросил Маккласки.

– Несколько минут еще есть. И вот что, детектив: хочу добавить кое-что важное. Я купил этот дом не только для того, чтобы разозлить Ханну Дженсен. Это не главная причина, почему я его приобрел. Разве может человек объяснить свои поступки? Но вы задали мне вопрос, и я ответил, как мог, честно: провокация составляла элемент мотивации принятия решения. У меня были деньги, а этот дом, вероятно, один из лучших в округе. Я желал, чтобы Пит жил там, где хватило бы места для сиделки. Когда меня здесь нет, Селеста при нем постоянно. Хотел, чтобы Пит находился поблизости от Свангам, где провел всю свою жизнь. Он любит эти горы, долго тут работал. Хребет виден из окон с фасада, и я надеялся, что это даст толчок его памяти. Специально я за домом не охотился, поручил поиски в этой местности риелтору, и вдруг его выставили на продажу. Есть еще важный момент. Я познакомился с этим домом, когда мне было четырнадцать лет. Вам случалось что-нибудь увидеть подростком: наряд друга, драгоценности его матери, галстук отца и понять, что существует другой мир, кроме того, в котором растешь ты?

Это детективу было знакомо.

– Да, – ответил он. – Проигрыватель Бенни Фазио. Большой, красивый, с отделкой красным кожзаменителем. Можно поставить пять пластинок, и он сыграет одну за другой. Я впервые услышал «Я хочу держать тебя за руку» «Битлз» в спальне Фазио. Его родители куда-то свалили, и мелодия звучала в колонках, которые были больше моей комнаты.

Мэтью ободряюще кивнул.

– А теперь представьте, что завтра вы встретите такой проигрыватель в магазине, не исключено, тот самый. У вас не возникнет желания купить его?

Маккласки пожевал губу и выдохнул:

– Не-е-е… Я поклонник компакт-дисков. Много лет назад перевел свою коллекцию в этот формат. Первым купил диск рок-группы «Хьюи Льюис энд зе Ньюс». Кстати, это было примерно в то время, когда вы привязывали к дереву девушку и стреляли ей в глаз. В начале восьмидесятых. Так?

– Да. – Мэтью посмотрел на часы. – Я ответил на оба ваши вопроса?

– Уговор есть уговор. Но прежде чем уйти, надо ли повторять, чтобы вы держались подальше от Ханны?

– Я же обещал, детектив. Но если желаете, повторю: я ни на шаг не подойду к Ханне Дженсен.

Маккласки поднялся с неловким ощущением, что он верит ему. Ножки стула скрипнули по полу, и этот звук разбудил Пита, который, просыпаясь, всхрапнул.

– Пит, гость нас покидает, – произнес Мэтью. – Хочешь с ним попрощаться?

Старик заговорил, не поднимая головы от стола, пальцы снова стали трогать дерево:

– Я никогда бы не смог этого сделать. Лучше… повесить мельничный жернов на шею и утопиться в глубинах… – Пит колебался. – Утопиться в глубинах… Как там дальше? – Он посмотрел на Мэтью. – В глубинах океана? – Пальцы застыли на столе. – Нет, не то. Слова не такие.

Мэтью встал, обошел стол, наклонился над детективом и положил ему ладонь на плечо.

– Не возражаете, если я вас провожу?

– Нет, – ответил Маккласки.

– Детектив? – Пальцы Пита задрожали. – Ты сказал, детектив? Он пришел арестовать меня?

– Нет, Пит. – Мэтью взял старика за руку и погладил по плечу. – Никто не собирается тебя арестовывать. Никогда. Детектив пришел повидаться со мной и уже уходит. Это давняя история, тебе не вспомнить. Но даю слово, ты не совершил ничего дурного.

Пит покосился на него из-за стола и с облегчением вздохнул.

– Мэтью восемнадцать. – Старик утвердительно кивнул. – Да, восемнадцать.

МЭТЬЮ

Да, я в тебя влюбился, Пит, но тем не менее в последний день учебы перед летними каникулами 1982 года пририсовал в конце записки Ханне крохотное изображение целующихся губ. Записку положил в ее шкафчик, чтобы она нашла в конце дня. Признаю, не слишком красивый поступок, учитывая, что я испытывал чувства к другому человеку. Но вряд ли кому-нибудь удастся найти подростка, чьи нравственные принципы взяли бы верх над гормонами.

Перед тем, как в последний раз сесть в школьный автобус семиклассницей, Ханна обернулась, и ее взгляд упал на меня. Я стоял рядом с Хитрюгой и должен признать, что раньше таких глаз у нее не замечал, словно картинка поцелуя в конце моей записки что-то сулила. Перемена не в сторону оледенения: если несколько месяцев назад поцелуй Ханны показался мне невинным, про ее теперешний взгляд я того же сказать не мог. Какой взгляд! И как он будоражил. Ухищрения Кристи Лейн не шли ни в какое сравнение. От ее горящих синих глаз перехватывало дыхание и все существо подчинялось могучей страсти.

Что касается меня, я не видел ничего плохого в том, что одновременно хотел и тебя, и Ханну. Я и сегодня чувствую так же.

Когда по ночам я лежал в постели и думал о том, о чем, по моему твердому убеждению, думают все подростки, то в мечтах представлял вас обоих – не одновременно, но порой в одну и ту же ночь. И если мысли могли быть разными, биологическая реакция ничем не отличалась.

Ханна вызывала бурю желания. Ночные мечты о ней под одеялом бередили разные органы чувств. Яркие глаза, то, как она смеялась, полные губы. Клянусь, в темноте спальни я даже улавливал ее запах – женский мускус, от которого обрывалось дыхание, и желание становилось настолько острым, что я мог ощутить его на вкус. Я хотел прижаться к ее коже, слиться с ее губами, чтобы наши тела соединились.

Однако чувства к тебе, Пит, были глубже. Меня тянула к тебе не слабость плоти, а сила в костях. Ты был частицей души, заполняя во мне пустоту. Ты мне требовался не как наркотик, а как свежий воздух, как рыбе вода.

Представляю, что подумают многие, прочитав эти строки. Скажут, что ты был мне вместо отца; мое чувство к тебе расцвело потому, что мне не хватало отцовской любви; мой собственный отец относился ко мне равнодушно. Но мне безразлично, что решат люди. Я всегда любил тебя, Пит, ради тебя. А если ты ликвидировал в моем мире брешь отцовской заботы, то стал мне от этого только дороже.

С теми, к кому я горел желанием, бывало по-разному – случалось, я испытывал к женщинам непреодолимую страсть, случалось, глубокую тягу к мужчинам. Любил мужчин так же лихорадочно, как подростком хотел Ханну, обожал женщин всем нутром – тем чувством, какое заставляло меня боготворить другого за его ум, сердце, за ощущение чего-то магического в душе.

Так пусть никто не называет тебя фигурой наподобие отца, Пит. Ярлыки, как ты выразился, хороши на банках с консервированным супом. Я же никогда не позволял другим навешивать ярлыки на меня.

Я любил, вот и все. Разве с другими не так? Нужно ли искать слова, чтобы это объяснить? Неужели это так трудно понять?

Может, люди просто боятся? Только чего? Я никогда не боялся.

На следующий день родители Хитрюги повезли нас отмечать окончание учебного года. Взяли брата Хитрюги, Шона, и его друга, соседского мальчика Кайла.

Отец Хитрюги предложил заехать за мной, но я не хотел, чтобы Макконелы увидели, в какой дыре живу, и я покатил к ним на велосипеде. А потом мы, четверо парней, уселись только что не на коленях друг у друга на заднем сиденье «Импалы», и меня притиснули лицом к стеклу. Путь пролегал по нескольким улицам, на которых раньше я не бывал. Ребята играли на подъездных дорожках в баскетбол, фонтанчики разбрызгивали на газонах воду. Все, как обычно. И вдруг я увидел нечто такое, что заставило меня обернуться. Мы двигались по улице Дорога высоких сосен и еще не успели свернуть на Мэйн-стрит. На подъездной алее стоял зеленый грузовик с большим изображением кленового листа в золотом треугольнике. Машина свангамской службы охраны природы, грузовик Пита.

Я старался запомнить, где отец Хитрюги свернул на Мэйн-стрит и припарковался.

– Превосходное заведение, – заявил он с таким видом, словно только что победил на выборах. – Вон там, через улицу.

Хотя меня и притиснули к выходящему на другую сторону окну, я прекрасно знал, что́ находится через дорогу. Вылез со всеми из машины и смотрел на закусочную «Голубая луна» с таким чувством, будто у меня в животе тяжелый камень. Мать Хитрюги заметила, что я пячусь.

– Что с тобой, Мэтью?

– Ничего, миссис Макконел. Просто… тут работает моя мама, вот и все.

– О! – Мать Хитрюги повернулась к мужу. – Джо, – произнесла она на пол-октавы выше, чем требовалось. – Ты знал, что мать Мэтью работает в «Голубой луне»?

Джо Макконел крутил в руке ключи от автомобиля.

– Нам вовсе не обязательно… то есть я хочу сказать…

– Все нормально, – перебил я. – Мать с радостью с вами познакомится, Джо, извините, мистер Макконел. Она собирается за вас голосовать.

– Очень приятно, – пробормотал отец Хитрюги. – Кэрри, скажи, это же приятно.

Я сидел на краю голубой банкетки рядом с Хитрюгой. Напротив нас устроились Шон и Кайл и сражались в принесенную с собой детскую игру – кто дальше запустит какую-то штуковину из соломки. Все обернулось ужасно, как я и представлял: заметив нас, мать поспешила в нашу сторону – поправила передник, прическу и вела себя с родителями Хитрюги самым почтительным образом. А те держали себя так, словно все трое дружили с колледжа. В какой-то момент Шон спросил, правда ли, что официантки плюют в напитки клиентов, если те им не нравятся. Когда настало время заказывать еду, Кайл попросил стандартный сандвич, а затем отказался от него, потому что не знал, что его прослаивают помидорами. Все это время мать с приклеенной на лицо нервной улыбкой хлопотала вокруг нас, точно безмерно гордилась мною – только, заметьте, не как личностью, а человеком из свиты уважаемых росборнских королевских особ. Кайл во второй раз отказался от сандвича: «В этом тоже чувствуются помидоры, а я терпеть их не могу». Но самое страшное случилось, когда мать убирала тарелки. «Патрисия, – обратилась к ней Кэрри Макконел… Пожалуйста, зовите меня Пэт… О, как мило. Так вот, Пэт, мы бы хотели как-нибудь пригласить вас с мужем на ужин. Ведь наши сыновья так дружны. Что вы на это скажете?»

– Будем очень рады, – ответила мать со своим выговором жительницы Куинса. – Принесем напитки, устроим веселую пирушку. Мэтью, возьми мою авторучку, напиши на салфетке телефон для миссис Макконел, а я пока уберу со стола. Джо, не торопитесь расплачиваться, спешки никакой нет.

Я сделал, как велела мать, и, пока писал, видел, как Макконел демонстративно бросал доллар за долларом, устраивая показательное шоу из вручения щедрых чаевых. Вскоре мы убрались.

Что же сталось с приглашением на ужин? Слава богу, Пит, вечеринка не состоялась, что было одним из многих положительных результатов того, что мой папочка покинул нашу грешную землю. Аминь!

Когда мы возвращались по Дороге высоких сосен к Макконелам, я заметил, что твоего грузовика у дома нет. Хитрюга с родителями собирался в тот же день в Уэстчестер к родным, и я подумал, не скатать ли мне в Свангамы, чтобы попытаться найти тебя. Но решил, что раз ты работаешь, это неудобно, и отправился домой.

После мучительного часа в закусочной, дома показалось отвратительнее, чем всегда: в переднем дворе груда мусора, которую каждому, кто вознамеривается добраться до двери, приходится с трудом преодолевать. Диски с колес, железяки, пустые канистры из-под масла, куча всякого хлама, старое откидное сиденье, половина трактора…

У стены две горы сломанных поддонов, и я, когда хотел проверить, дома ли отец, смотрел сквозь них, на месте ли его машина. В тот период отец был близок к установлению семейного рекорда: это была его последняя работа – он трудился на цементном заводе Дженсенов, и его уже недель семь или восемь не выгоняли. Когда отец работал, жить мне было легче – занятость на пару-тройку пунктов охлаждала его пыл.

Отцовского автомобиля за горами поддонов я не увидел. Если бы заметил, снова вскочил бы на велик и был таков. Открыл дверь в дом и, вспомнив ужастик в закусочной, расхохотался. Особенно забавным было то, как Джо Макконел отсчитывал чаевые – в ту пору все взрослые мне казались смешными. И тут увидел отца – он ждал меня на диване.

– Чему смеешься, Хохотун?

– Ничему, – ответил я.

– Садись и выкладывай про это свое «ничему».

Я опустился в самое дальнее от него кресло.

– Голоден?

– Нет, сэр.

– То есть ты хочешь сказать, что уже поел?

– Да, сэр.

– Что-нибудь вкусное?

– Пирожки с черникой.

– Пирожки с черникой? Где же ты такие отхватил?

В эту минуту я понял, что отец знает, где я находился. Мать была из тех людей, у которых что на уме, то и на языке. Наверное, как только дверь закусочной за нами закрылась, она бросилась звонить мужу – поделиться счастливой новостью, что нас собираются пригласить на ужин знатные люди. Наивный человек – мать, вероятно, надеялась, что он обрадуется.

Я оказался перед дилеммой: солгать отцу и получить за обман взбучку или сказать правду. Ближайшее будущее превратилось в реализацию плана, когда, поступай как угодно, результат один.

Заговорив, я сделал вид, будто мои слова ничего не значат. Да, Макконелы повели нас в «Голубую луну», и я ел там пирожки с черникой. И Кэрри, то есть миссис Макконел, тоже, и еще один мальчик…

– Стоп. В «Голубую луну»?

– Да, сэр.

– Где твоя мать прислуживала тебе на глазах незнакомцев? И унизила себя на своем рабочем месте? Ты что, вообразил себя лучше матери, парень?

– Нет, сэр.

– Кусок ты дерьма! Подумал, каково ей было? Считаешь, раз якшаешься с этими Макконелами, то отличаешься от нас?

– Нет, сэр.

– Заставить мать прислуживать тебе! Вообразил себя мужчиной? Пусть женщины стелятся перед тобой? Ты хоть знаешь, что значит быть мужчиной? Тебя следует наказать. И ты будешь наказан.

Думаю, на этом надо остановиться, слова больше ничего не добавят. Или мне нет сил видеть их на бумаге? Тем более, Пит, что ты заметил мои синяки. Все с одной стороны, потому что я свернулся в кресле и получал удары в один бок.

Кроме мелких деталей то, что происходило в тот день, мало чем отличалось от других дней моей жизни.

Свои синяки я прятал от глаз мира: шорты надевал редко, а те, что были на руках, скрывал под рубашками с длинными рукавами и толстовками. И пусть научился закатывать рукава так же ловко, как Хитрюга, теперь застегивал их на запястьях на пуговицы.

По лицу отец меня никогда не бил, и это делало его в моих глазах еще чудовищнее. Было бы честнее, если бы однажды, напившись, он посадил мне под глаз синяк. Вот, люди добрые, я, когда в настроении, могу сынку и навалять.

Почему я прятал синяки? Уж точно не потому, что стеснялся, что меня лупят. Смутить меня непросто. Я стыдился другого: лупил меня не кто-нибудь, а мой отец. Вот в чем проблема.

После побоев я свернулся на кровати на здоровом боку и старался вспомнить вкус проскальзывающих в желудок пирожков с черникой. Из-за меня отец опаздывал на работу и, как только закончил махать кулаками, выскочил из дома – грохот двери подтвердил, что он еще не остыл. Громко скрипнули покрышки – машина вырулила на дорогу.

Вскоре из своей комнаты появился маленький Билли, пристроился у меня за спиной, взял за плечо. Он от отца получал лишь легкие оплеухи. Не знаю, было ли дело в его возрасте или в болезни, у папаши сложилось странное отношение к нему. Я не сомневался: если бы кто-нибудь осмелился обозвать Билли Мопсом, отец мгновенно отправил бы обидчика в больницу.

Хотя я обрадовался, что братик пришел утешить меня, все-таки хотел, чтобы в постели был со мной другой, но знал, что ты весь день будешь на работе.

Представил, как я тебе рассказываю, что́ случилось, но когда облек свои чувства в слова, понял, что произнести их непросто. Вообразил, как дотрагиваюсь до своего ребра и вздрагиваю от боли, ты замечаешь и берешь меня за руку, и я опять вздрагиваю. Ты спрашиваешь, где еще болит, и я показываю: там, там, там – весь бок. Ты поднимаешь футболку и видишь первый синяк, задираешь выше, стягиваешь через голову, и твоему взгляду открываются все. Ты их целуешь, и это прекраснее, чем то, что я испытал в жизни, а я взамен готов сделать все, чтобы тебя порадовать. Абсолютно все.

Когда в следующий раз мы собрались с Хитрюгой в Свангамы, то думали, что впереди у нас целое лето – не то, что было в прошлом году. Два парня искали приключений в горах. Но по воскресеньям я рассчитывал встречаться там не с одноклассником.

Я был слишком рассеян, чтобы радоваться нашим забавам. Хитрюга этого не замечал, и мы оставались в горах до вечера. Не помню, чем мы занимались в тот день, наверное, во что-нибудь играли – скорее всего, в Гудини. В этой игре Хитрюга прекрасно исполнял свою роль. Не только потому, что научился вязать много разных узлов, но был намного меньше меня и легче выворачивался из пут.

Ближе к вечеру мы отправились домой, спустились на Мельничную дорогу и уже приближались к городу, когда мимо нас проехал твой зеленый грузовик. Стекла были опущены, и ты крикнул в окно:

– Веселых развлечений, ребята!

На Мэйн-стрит сразу за поворотом у кафе О’Салливана мы разделились, но я домой не поехал. Остановился и подождал, пока Хитрюга не повернет налево за угол и не скроется из виду. Подсчитав, что мой товарищ уже, наверное, у себя, я решил нанести тебе визит.

Помню, подумал, что твой дом на Дороге высоких сосен похож на лесную избушку из сказки – мореное дерево, красный кирпич, зеленые ставни, зеленая входная дверь. Я провел велосипед вдоль подстриженного газона и оставил у крыльца. Был готов подняться по ступеням и постучать, когда увидел свет из-под не полностью опущенной шторы. Оставалась щель не шире той, что в почтовом ящике, и мне вдруг захотелось узнать, чем ты занимаешься, когда находишься дома один. Я опустился на колени у окна и заглянул под штору. Ты сбросил сапоги на коврик и ставил бокал красного вина на бельевой сундук, стоявший перед журнальным столиком у кресла. Прежде мне не приходилось видеть мужчину с бокалом вина. На тебе была серовато-коричневая форменная рубашка службы охраны природы.

Твой дом состоял из одной комнаты, однако он не производил впечатления маленького, а скорее просторного открытого пространства. Я заметил кресло, диван, сосновый шкаф, кухню… Но никакой кровати. Потом увидел лестницу на верхний этаж. Вероятно, кровать находилась там. Представил, как уютно в постели под сводами крыши. И пока воображал, ты начал расстегивать пуговицы на рубашке. Я задохнулся, словно от удара током – после каждой очередной пуговицы возбуждение взвивалось все выше и выше. Ты выгнул спину и, вынимая из рукавов руки, выпятил грудь. Мускулистая грудь, но не чрезмерно, как у культуристов, слегка поросла завитками темных волос. Ты положил рубашку на шкаф и достал что-то из ящика. Крепкие мышцы двигались слаженно. Надев футболку, ты вернулся к креслу, взял бокал, сделал глоток вина, запрокинул голову, выдохнул, поставил бокал на сундук. Опустился в кресло, поднял с пола журнал «Нэшнл джиогрэфик» и, погрузившись в подушку, почти исчез из виду.

Я смущенно стоял, испытывая слабость и стеснение в груди. Пришлось выждать минуту, прежде чем мне удалось прийти в себя и постучать в дверь.

– Это ты, Мэтью? – В твоем голосе не было ничего, кроме радости.

– Я заметил ваш грузовик, – объяснил я.

– И по этой единственной зацепке вычислил меня? Так который ты из братьев Харди?[15]

– Это самый плохой телесериал, – ответил я. – Его обожает мой братец.

– Тебе надо читать книги, парень.

Я скорчил глупую мину.

– Не умею читать. В голове одни камни. Интересно, кто их туда насыпал?

Ты прислонился к косяку и сложил руки на груди.

– Объясни, как получилось, что ко мне заявился самый необразованный в городе подросток? Я не отрываю тебя от более интересного занятия?

– Нет.

– И по-твоему, я должен пригласить тебя в дом?

– Да.

Ты поманил меня внутрь.

– В тебе наглости больше, чем в бурундуке.

Первое, что бросалось в глаза в твоем доме, – подавляющее присутствие дерева. Говоря о дереве, я имею в виду настоящее дерево, а не отслаивающийся от прессованной основы шпон, как в моем доме. У нас все дерево можно содрать, как кожуру с апельсина.

Ты зажег лампу, и помещение осветилось, как от бивачного костра. Я заметил чугунный очаг с наколотыми перед ним поленьями. В конце комнаты стоял верстак, которым ты пользовался как буфетом, залепив фотографиями и поставив на него свечи и вазы с ивняком и рогозом. Вся мебель старая, изъеденная, с массой отпечатавшихся на поверхности дерева историй. Запах царил божественный.

– Что здесь? Музей? – спросил я.

Ты подошел к креслу.

– Мое творение. Что скажешь?

– Все очень старое.

– Под стать живущему здесь нудному старику. – Ты опустился в кресло.

– Вы не нудный. – Я сел на диван.

Ты рассмеялся:

– А слово «старый» тебя не смущает?

– В слове «старый» ничего плохого нет. Я тоже старый.

Ты странно покосился на меня.

– Это правда, – кивнул я. – У меня такое чувство, будто я на сто лет старше всех в школе. Старик стариком.

Я обвел взглядом увешанные рамками стены и понял, что в них не картины, а вышитые крестиком религиозные цитаты из Библии и других книг. Ближайший ко мне гласил: «Господь – мой пастырь. Псалом 23» и под ним – квадратными стежками, словно пикселями в видеоигре, было вышито изображение овцы. Напоминало картинку на игровой приставке Хитрюги. Рамок было много. Я поднялся и, обходя комнату, стал рассматривать одну за другой.

«Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы. Первое послание Иоанна Богослова». (Насколько помню, это изречение было проиллюстрировано вышивкой маяка.) «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного Евангелие от Иоанна». (Внизу вышитый крестиком крест.)

– Вот ты и познакомился с моей коллекцией.

– Вы собираете эту чушь? – спросил я, стоя под крестом.

– Если быть точным, не собираю. Их вышила моя бабушка, Господь упокой ее душу. Милдред Мэй, стреляная птица, выросла, собирая чернику в Свангамах. Когда вырученных за чернику денег на жизнь не хватало, поджигали склон и брали плату за то, что помогали погасить пламя. Пожар, как выяснилось, также полезен для роста ягод.

Я вернулся к дивану и сел.

– Что-нибудь выпьешь? – спросил ты.

– Предпочел бы вино, которое пьете вы.

Ты бросил на меня подозрительный взгляд:

– Ты уверен, что тебе уже есть восемнадцать лет?

– Считать по годам глупо. Некоторые подростки старше своих одногодков. Как, например, у нас с Хитрюгой. Когда мы вместе, мне кажется, я старше его лет на пятьдесят.

– Хитрюга – тот, кто любит рисовать воду? Тот, с кем вы недавно ехали на велосипедах по Мельничной дороге?

Я кивнул:

– Да.

– То есть Хитрюга твой младший брат, который любит «Братьев Харди»?

– Нет. Мы с Хитрюгой одноклассники.

Ты прищурился.

– Какого же ты возраста? Сколько тебе лет, Мэтью?

– Четырнадцать, – произнес я, гордясь этой цифрой.

– Четырнадцать?

– Знаю, – продолжил я, не заметив твоей интонации, и как ты сразу побледнел, – все дают мне семнадцать, а то и восемнадцать лет.

Ты поднял бокал с вином, и я увидел, что твоя рука дрожит. Она дрожала и после того, как ты сделал глоток и поставил бокал на сундук.

Неожиданно меня осенило. Я схватил бокал, щедро отхлебнул и нарочно, хотя постарался, чтобы выглядело случайностью, расплескал остаток вина на грудь фуфайки с длинными рукавами.

– Ой!

– Боже праведный! Твое тело демонстрирует признаки паники. Что сказали бы твои родители, если бы увидели такое? – Ты вскочил с кресла и заставил меня поднять руки. – Быстрее! Брошу в раковину в кухне, замочить.

Я вскинул руки, готовый сдаться по всем статьям, но в том, как ты стянул с меня футболку, не было ничего романтического – изо всех сил старался не коснуться пальцами кожи, торопливо сдернул через голову. Однако я ощутил всплеск наслаждения: сердце вспыхнуло тебе навстречу, тело жаждало твоих прикосновений. Я взглянул в твое лицо, но ты в мое не смотрел.

Ты замер – возвышался надо мной и разглядывал покрывавшие половину моего тела синяки.

– Господи, Мэтью! Боже, кто это сделал? Кто бил тебя, бедный мальчик?

Ты потянулся ко мне дрожащей рукой, но она застыла, не коснувшись кожи. На глаза навернулись слезы, на щеке блеснула влажная дорожка. Отняв ладонь, ты вытер лицо, а затем, словно из тебя ушла вся сила, рухнул обратно в кресло. Как мучительно мне не хватало твоих губ, когда ты сидел, сжимая подлокотники; лицо исказила гримаса поражения, и вид твоего отчаяния и опустошенности от того, что́ со мной случилось, тронул, наверное, сильнее поцелуя моих синяков. Нахлынуло чувство, которое я не испытывал с детского сада, поплыли глаза, слез не сдержать. Я разревелся, из стиснутого спазмами горла вырвался стон.

Услышав мою боль, ты поднял голову:

– Бедное дитя, иди ко мне. Бедный мой Мэтью, бедный мой мальчик.

Я в замешательстве стоял над тобой – твоя слабость стала и моей. И вдруг упал на колени и, уронив голову тебе на ноги, расплакался так сильно, как не плакал никогда в жизни. Мое тело сотрясалось, голова дрожала; моя тоска и обида за каждый нанесенный отцом удар вылились потоком слез. Ты гладил меня по волосам и тихо бормотал:

– Не сдерживайся, пусть все прорвется наружу. – И снова гладил по голове.

Сколько времени я плакал? Наверное, достаточно долго, чтобы выплакать все непролитые в жизни слезы. Когда я успокоился, во мне не осталось ни единой слезинки. Ты поднял мою голову и спросил:

– Это сделал твой отец? – И когда я кивнул, крепче сжал и произнес: – Ты величайшее из господних творений, Мэтью. Не забывай об этом.

Было тепло, но меня колотила дрожь. Ты помог мне подняться на диван, снял с кресла одеяло и укрыл меня. Уютно свернулся у моих ног, положил на колени голову, но вдруг смутился.

– Нам предлагают экзамен, Мэтью. Понимаешь? Нам обоим. Он послал тебя ко мне. – Ты показал вверх. – В этом глубокий смысл. Он дает знак. – Ты кивнул так, как кивают люди, которым внезапно открывается истина мира. – Жди здесь, Мэтью.

Ты похлопал меня по колену, взял мою рубашку и пошел в кухню, бросил в раковину и открыл кран. Достал из-под раковины коробку и посыпал порошок в струю воды. Закрыв кран, шагнул к книжному шкафу, взял Библию и вернулся в кресло.

– Я думал, тебе восемнадцать лет. Или по крайней мере надеялся. Ну, может, не точно, не знаю, какой возраст считать правильным, но почему-то восемнадцать засело у меня в голове. Теперь я понимаю почему: это господнее испытание. Тебе ясно?

Ты открыл Библию и стал листать страницы.

– Слушай, Мэтью: Иисус говорит ученикам. Это из Евангелия от Матфея. – Ты постучал по странице, кашлянул и начал читать:

Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской.

Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит.

Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и двумя ногами быть вверженным в огонь вечный;

И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть вверженным в геенну огненную…

– Мэтью восемнадцать. – Ты постучал по странице и вздохнул свободнее. – Мэтью. Восемнадцать.

В комнате ощущалось чье-то мощное присутствие. Не стану называть это богом, поскольку ни тогда, ни позднее на меня не нисходил ослепляющий свет обращения, но каким бы я ни был безбожником, благословляю тебя, Пит, за то, что ты сделал, и за то, чего не совершил, и, если я ошибаюсь, и есть господь в небесах, нисколько не сомневаюсь, что он тоже тебя благословит.

Горе миру от соблазнов… Разве найдется человек, который не подпишется под такими словами?

Ты положил Библию на колени и улыбнулся:

– Ты величайшее господнее творение, Мэтью, и отец твой будет наказан, обещаю. Наказан божьим святым промыслом.

Я оставался у тебя еще минут пятнадцать. Тебе пришло в голову, что мы почти одной комплекции, и ты достал из шкафа рубашку с длинным рукавом. Она была мне лишь чуть велика. После того, как я ее надел, ты принялся вежливо выпроваживать меня – скоро время ужина, твоя мама, наверное, волнуется. Возникла неловкость. Кроме близких родственников ты стал единственным человеком, кто знал мою позорную тайну – что́ мог сотворить мой отец пряжкой ремня. И хотя ты считал, что выдержал господнее испытание, оставалось опасение того, что́ скрывалось за твоими жестами и словами.

Когда я собирался переступить порог, ты сделал вид, будто только что вспомнил: тебе придется уважить просьбу коллеги из охраны окружающей среды и подменить в его смену. Это означало, что ты не сможешь на этой неделе в воскресенье встретиться со мной. Я расстроился и устыдился того, что ты видел мои слезы. Так я прежде не плакал, даже если отец бушевал вовсю. Я выбрался на улицу и поплелся прочь, а ты не задержался у двери помахать мне рукой на прощание.

Вскочив на велик, поехал восвояси, там посмотрел сквозь поддоны – машины отца на месте не было, он начал досрочно отмечать День независимости Америки у О’Салливана – и я вошел в дом смело, не на цыпочках.

Мать не заметила, что я одет не в свою рубашку, и предложила на ужин разогреть спагетти в микроволновке.

Подставка вращалась в духовке, а мать рассказывала, как прошел день в закусочной. Маленький Билли играл в гостиной в футбол скомканным кусочком бумаги – раз за разом, изображая нью-йоркских «Гигантов», проводил тачдаун. И вдруг произнесла:

– Мэтью, совсем забыла, сегодня к тебе приходила девочка. Очень интересная, с голубыми глазами.

– Ханна? Что она хотела?

– Ничего особенного. Спрашивала, ты дома или нет. Когда я ответила, что тебя нет, она села на велосипед и укатила. А теперь ответь мне, дорогой, мне надо провести с тобой беседу?

– Ты уже проводила со мной беседу, мама.

Пикнула микроволновка.

– Да. Но потому, как Ханна волновалась, когда тебя спрашивала, и по ее влюбленным глазам могу судить, что нужно провести опять. – Мать открыла микроволновку и достала мой ужин. – Ты становишься привлекательным. – Она поставила передо мной тарелку со спагетти.

Я не придал значения ее словам. Ханна пришла, ушла, что из того? Почти весь день я был блаженно слеп, насколько важен этот факт. Несколькими часами раньше, не застав меня дома, Ханна издалека заметила, что я ждал, пока Хитрюга скроется за поворотом. Я также был в неведении, что она следовала за мной до дома Пита и даже окликала по имени с конца Дороги высоких сосен. Она видела, как я опустился на колени у окна, словно у алтаря – скажем прямо, картина довольно странная, – застыла и наблюдала. И мне, конечно, было невдомек, что Ханна заняла тот же наблюдательный пункт, что и я, и видела, что́ происходило в доме.

Что именно она видела? Могу заявить – ничего. Но правду ведаем лишь мы с тобой, Пит. Все остальное ложь.

Ничего этого не зная, я продолжал есть и, покончив со спагетти, слизал с тарелки соус. Присоединился к Билли и провел пару тачдаунов. Остаток вечера не помню. Вроде лег в постель до того, как вернулся отец, и, вероятно, как обычно, крепко уснул. Вот и все.

Смотровая площадка Рокфеллер-центра, Нью-Джерси, 2008

Мэтью приехал в парковую зону первым, вылез из машины и двинулся по примятой траве взглянуть на Гудзон. Смотреть с высоких точек ему всегда нравилось – возникало ощущение изумления бескрайностью планеты. Вдали Манхэттен казался скопищем черточек, и Мэтью опять задался вопросом, почему именно в этот и никакой другой момент жизни ему понадобилось с кем-то поделиться всем, что произошло в 1982 году. Может, как-то связано с рубежом сорокалетия? Хотя «сорок» – не более чем цифра, еще один забавный ярлык человеческой жизни. Скорее это имеет отношение к Питу. Наблюдение за распадом его личности многое меняет. Когда три месяца назад Мэтью наткнулся на кулинарный блог Патрика, ему пришло в голову, что Пит никогда не принял бы его откровений, а Хитрюга – человек, которому он может рассказать правду, и тот выслушает его исповедь. И наверное, поймет.

Мэтью посмотрел на часы: без двух минут двенадцать. Миновало два часа с тех пор, как он получил сообщение от Патрика.

Мэтью, у меня кое-что возникло. Не уверен, что встретимся в понедельник. А если сегодня? Могу в любое время. На том же месте.

Согласен. Давай в полдень. На том же месте. До встречи.

Мысли Мэтью перескочили к тому утру, когда за его столом сидел полицейский детектив, а на газоне стояла Ханна. И он подумал о том, чего не сказал Маккласки. Он не сообщил, что знает о союзе Ханны и Патрика, что они муж и жена.

Абсурд.

Хотя когда, мучаясь исповедальными позывами, он впервые связался с Хитрюгой, то об этом еще не знал. Не знал и тогда, когда приглашал Патрика пообедать и собирался сделать деловое предложение по поводу «Загона красного лося».

Странная реакция Хитрюги – почему он ответил отказом, даже не выслушав предложения, – стала намного понятнее. После той короткой встречи в ресторане, вернувшись к себе в кабинет, Мэтью попросил помощницу выяснить все, что возможно, о Патрике. Через несколько дней она вернулась, не раздобыв ничего интересного, кроме одного – распечатки из Интернета газетной статьи. Патрик был связан с одним из сайтов, где люди делятся информацией о событиях своей жизни. В «Нью-Йорк мейл» говорилось о супружеской паре в отпуске в Токио. Они советовали, куда пойти, что поесть – все вроде этого. Мэтью не с первого раза узнал, кто изображен на фотографии у храма в окружении дружелюбных японских школьников. Поверил лишь после того, как прочитал подпись: «Ханна Дженсен». Ханна Дженсен замужем за Патриком!

Абсурд.

В этом союзе было что-то неправильное. Как Ханна могла простить Хитрюгу, если он там был и ничего не предпринял? И не только простить, а выйти за него замуж!

Мэтью поводил ногой по траве. Сколько раз он признал, что поступил плохо? Полиции, прокурору, присяжным, судье, комиссии по условно-досрочному освобождению, Питу… Виновен, виновен, виновен. И не просто виновен, а сожалею о содеянном. По этой единственной причине он извинился утром перед Ханной. Извинился, потому что действительно сожалел.

Что она говорила людям? Рассказала ли кому-нибудь всю правду? Поведала ли школьной подруге? (Как ее – Фрэн? Нет, Джен.) Призналась ли матери, отцу, священнику? Мужу? Хоть кому-нибудь?

Мэтью все понял, как только увидел утром Ханну у своего дома, на газоне. Она стояла в солнечных лучах в двадцати футах за детективом Маккласки и сверкала на него глазом.

Она никому ничего не сказала.

Правильно ли, что Ханна умолчала о том, что́ случилось в тот день и за шесть недель ранее? Пусть она ни в чем не виновата, но и полностью невинной ее тоже не назовешь.

В общем, пусть приходит, поговорит с ним, и он опять извинится. Расскажет, как в то время было дело, и он продаст дом, даже перепишет на нее. Тогда Ханна, наверное, поймет, что он искренне просит прощения. Какая нужда ему в доме? Если Пит потерялся в мире, ему безразлично, где жить. Можно проводить какое-то время в Аргентине, например в Патагонии, стране гор, где он однажды видел, как раскололся ледник Перито-Морено, и пласты голубого льда, обрушившись в озеро Аргентино, подняли к небу гигантскую волну.

Внизу, на морщинистой поверхности реки Хадсон, искрилось солнце. Мэтью взглянул на часы – стрелки сошлись против цифры 12, и тут он услышал голос:

– Мэтью!

Повернувшись, увидел Патрика. Тот стоял неподалеку, заслоняя от солнца глаза.

– Рад тебя видеть, Патрик. Ты точен. – Мэтью постучал по часам.

– Куда ты собираешься везти меня? – Патрик опустил руку.

– Сюрприз, – ответил Мэтью. – Продолжаешь настаивать, что не поедешь в моей машине? Было бы время поговорить.

– Пообщаемся позднее.

Мэтью показал на автостоянку:

– Какая твоя?

– Голубая «Ауди».

– Хорошо. Следуй за моим черным «Мерседесом». Постараюсь тебя не потерять.

Патрик вырулил вслед за Мэтью на парковую автостраду «Пэлисейдс» – ту самую дорогу, по которой ехал утром.

Его поразило, насколько все было просто – Интернет пригоден для бесконечного набора возможностей, гораздо шире, чем кулинарные блоги, ингредиенты и рецепты. Покопавшись в картах Google, он обнаружил в пределах городской досягаемости множество заведений с уютными названиями: «Крутой Боб», «Охотник Дейв», «Би Джи оружейник». Как не завернуть туда и не выпить кофе или дружески потрепаться?

«Крутой Боб» открывался по субботам с шести утра. В конце часовой поездки потребовалось необременительное заполнение формы, за чем последовал телефонный звонок. Дело решилось за десять минут.

Еще до того, как они свернули на скоростную автостраду, Патрик догадался, куда они направляются. Начался путь на север – из земли торчало все больше камней, мимо мелькали знакомые с детства дорожные указатели: «Слотсберг», «Сафферн», «Скрэнторн».

Через час они покинули магистраль в Нью-Палц, и Патрик вспомнил о магазине художественных товаров, где они с Мэтью купили пластмассовые пеналы, подтверждающие их выдумку, будто они делали зарисовки на озере, хотя в одном прятали удочки и пневматическое ружье.

До окраины города оставалось несколько миль, но на горизонте уже виднелся горный хребет. Два поворота, и они оказались на дороге к Росборну. Патрик не был в родных местах с тринадцати лет. Пару раз подумывал съездить, однако к тому времени, когда обзавелся машиной, был уже женат на Ханне, и они договорились никогда не вспоминать о городе детства.

Они ехали мимо яблоневых садов, деревья гнулись под весом плодов – приближалось время сбора урожая. Скоро сюда хлынут горожане – люди вроде тех, которых он хотел бы видеть в «Загоне красного лося».

Хорошие здесь места, размышлял Патрик, пытаясь понять, насколько изменился Росборн. Но прежде чем они оказались в черте города, Мэтью свернул на пыльную обочину у яблоневого сада.

Его машине было не более года, и от этого Патрик снова разозлился. Чем он это заслужил? После того, как надругался над Ханной? Дорогой автомобиль, этаж в Трибека, дружбу с Жан-Жаком Ругери?

Патрик тянул за черным «Мерседесом», и ему все яснее становился смысл заговора. Это Мэтью заставил Дона Тревино выгнать его с работы. Только зачем? Чтобы подобраться к Ханне. Он делает это из извращенного чувства обиды, досады на годы, проведенные в тюрьме. И таким образом подбирается через него к Ханне.

«Смотри, Мэтью, как бы первым не подобрался к тебе я».

Патрик бросил взгляд на дорогу. Слишком много машин. Но это не имеет значения. Он выждет момент. Все готово. В багажнике ружье, уже заряжено, рядом моток липкой ленты, сто футов веревки и кухонный нож на случай, если понадобится перерезать веревку или что-нибудь еще.

Одно то, что Мэтью сговорился с Тревино выгнать его с работы, заслуживает наказания. Но кроме этого было много других мотивов. Справедливость, стремление покарать, самооборона. А самое главное – это единственный способ загладить то, что случилось двадцать шесть лет назад, компенсировать свое бездействие. Ведь Ханна от него ушла.

Взгляни в свой компьютер.

Мэтью вышел из машины и непринужденно улыбнулся.

Только посмотрите на него! Это называется, он понес наказание за то, что совершил? Но кроме прочего, нужно действовать потому, что это единственный путь вернуть жену.

Видеть тебя не могу.

Патрик открыл дверцу и ступил на пыльную обочину боковой дороги. Солнце давило в спину с тяжелой увесистостью камня, толкая вперед, поскольку выбора у него не осталось.

Никакого. Была единственная возможность.

МЭТЬЮ

Пятница за два дня до Четвертого июля – обычное, ничем не отличающееся от других утро. Встретились с Хитрюгой на нашем месте и провели в Свангамах несколько часов. Хитрюге пришлось уйти раньше – он был записан к зубному врачу, – я еще поболтался в горах. Выяснилось, что стрелять по жестянкам в одиночку не более увлекательно, чем торчать на уроках в школе.

По пятницам мать в закусочной не работала. Они с Билли, скорее всего, сидели в библиотеке – склеивали какую-нибудь муру, или пошли в бассейн Джоппенберга, или занялись еще каким-нибудь летним делом. Я радовался, что несколько часов дом будет в моем распоряжении, и, засунув воздушку под брезент, вернулся к Расщепленной скале.

Пока я крутил педали, мне не могло прийти в голову, что, хотя для меня день начался без событий, отец опять – и в последний раз – продемонстрировал свою потрясающую способность все испортить.

Недель за восемь до этого мой папочка находился в заведении О’Салливана и наслаждался пивком. Когда заметил, что угнездившийся на соседнем табурете клиент тычет в нос какую-то корку. Когда отец бывал в настроении, он любил заказывать по Джорджу Торогуду, то есть по названию его песни «Один бурбон, один скотч, одно пиво». Бармен ставил перед ним стаканы, и отец выстраивал их в ряд, предлагая соседям соревнование.

В тот вечер в начале мая соседом отца оказался не кто иной, как Бобби Дженсен, брат Ханны Дженсен и сын Уолта Дженсена, владельца цементного завода, последнего в городе работающего предприятия, которое прежде было источником жизненных сил Росборна. Они с отцом продолжали пропускать за воротник, а Джордж Торогуд орал из колонок. Трепались и пили, пили и трепались, и в какой-то момент речь зашла о цементном бизнесе. Бобби сказал, что один из рабочих завода – кстати, тот, кто снабжал его брата Паули травкой, – женился на девчонке из Буффало и переехал туда трудиться на сталелитейном заводе.

Надо отдать должное отцу, он даже пьяный сразу соображал, где что-нибудь может обломиться, и с ходу предложил обеспечивать Паули травкой, но и братья со своей стороны должны посодействовать, чтобы завод повернулся к нему лицом.

Я бы удивился, если бы в автобиографии отца промелькнуло слово «наркодилер». Но кем бы он ни был, он оставался крутым парнем. Так и вижу, как на следующий день он махнул в злачнейшее место неподалеку от нашего города – Кинстон – и попросил первого встречного проводить к его поставщику.

Через несколько дней у отца появились две новые специальности: рабочего цементного завода и продавца наркотиков. Он умудрился продержаться на обеих работах целых два месяца, а Уолт Дженсен был слеп к его наркопроказам, и если бы дэдди ограничился этим, мое пятничное утро осталось бы обычной прелюдией к ничем не примечательному дню.

Но в июне, после шести или семи недель карьеры отец решил подзаработать на марихуане: дешевый выгодный продукт плюс дополнительная прибыль от кокаина – шикарная штука, вдувается в нос. И если Паули употребляет одно, то может стать целевой аудиторией для другого. Более того: разве кокаин – не стимулирующее средство пьяниц, не заключенный на небесах союз? И теперь во время очередного раунда по Джорджу Торогуду, бросая вызов Бобби Дженсену, отец был тише прудовой воды: вдруг Бобби с помощью «белой дамы» все-таки клюнет? Зачем поддерживать стиль жизни одного из братьев, если можно заняться обоими?

Отличнейшая мысль, и однажды в июне папочка отправился на деловую встречу с новыми коллегами из Кингстона. Настало время для расширения сферы деятельности.

Отец работал на заводе, где производил большие мешки с серым порошком и одновременно сбывал маленькие пакетики с белым порошком и не только двум своим работодателям, но и коллегам.

К сожалению, размах его деятельности оказался слишком грандиозен для Уолта Дженсена. Вероятно, до него дошли слухи, и он пригляделся к отцу или стал случайным свидетелем сделки. В общем, Уолт застукал моего папашу, когда тот получал от его сыновей грины, а те, в свою очередь, обретали необходимое количество зелья, чтобы с лихвой хватило на праздник Четвертого июля. Последний цементный барон Росборна, недолго думая, вышиб отца вон.

Я услышал это через много лет от матери, которая рассказывала, потягивая третий за день «Джим Бим», но следующие несколько часов из жизни отца были засвидетельствованы полицией и воплощены в печатный текст на странице росборнской газеты. Потеряв работу, отец поехал в заведение О’Салливана и загулял там. Затеял драку и около двух часов его вышвырнули на улицу. После чего отец купил в винном магазине на другом конце города пятую бутылку бурбона «Четыре розы». Люди видели, как он пил на стоянке прямо из горлышка.

Полиция не нашла свидетелей, которые бы подтвердили, что́ с ним приключилось в первые три часа его безработной жизни и дальше до следующего утра, когда его тело обнаружили два туриста. Зато я мог бы все рассказать – например, куда отец поехал. Ударив по газам, он в обнимку с бутылкой полетел домой.

За месяцы двойной прибыльной работы отца я привык к тому, что раньше пяти он домой не являлся, и когда около четырех вернулся из Свангам, даже не стал проверять, стоит ли за контейнерами его машина. А она там стояла.

В доме было тихо. Я мог заметить какие-либо признаки отцовского присутствия, однако не обратил на них внимания. Из гостиной открывался вид на родительскую спальню, но кровать загораживала стена. Полагаю, когда я вошел, отец лежал на ней, вырубившись.

По-моему, я сделал себе сандвич с арахисовым маслом и желе, или схватил из банки огурец, или просто сел смотреть телевизор. Мой день продолжался в обычном режиме. Неожиданно в дверь постучали, и я пошел открывать. За порогом стояла Ханна Дженсен.

Черт! Как же круто она смотрелась! И если честно, я не переставал о ней думать с тех пор, как мать рассказала мне о ее вчерашнем визите. Разумеется, я не оставлял своих фантазий о тебе, Пит, и надежд, что они когда-нибудь сбудутся, однако в ближайшее время это было маловероятно. Только не хочу сказать, что Ханна стала моим запасным планом. Вы оба были моими главными планами.

– Привет, Ханна! – произнес я. – Слышал, ты вчера приходила. – Я повернулся и прыгнул на диван. – Хотела потусоваться?

Когда Ханна вошла, я заметил на ее лице отвращение, но это меня не насторожило. Мы жили в паршивом доме с паршивой обшивкой и еще более паршивой мебелью. Естественно, ей стало противно. Сама она жила в богатом районе, и все знали, что дом Дженсенов – нечто вроде дворца. Ее чувство меня не смутило, хотя мне показалось невежливым являться в гости с видом, что тебя вот-вот стошнит.

– Проходи, садись, – предложил я.

Сесть она могла лишь в перевязанное липкой лентой кресло. Оглядевшись, Ханна аккуратно опустилась в него, с таким расчетом, чтобы минимально касаться ткани. Ее движения были изящными.

А потом мне пришло в голову: а вдруг отвращение вызвано не нашей паршивой мебелью? Я присмотрелся: Ханна устроилась на краешке, сложив руки так, словно пыталась согреться. Может, это просто нервы?

– В чем дела, Ханна? – спросил я.

– Это неправильно, – промолвила она.

– Что неправильно?

– Это противозаконно.

При слове «противозаконно» я встрепенулся. Следовательно, Ханна пришла не только для того, чтобы поцеловаться. Было о чем поразмыслить. Я встал с дивана и приблизился к ней. Она откинулась на спинку кресла.

Все еще думая, что она просто нервничает, я опустился на колени и, взявшись за ручки кресла, потянулся поцеловать ее. Решил, будто она жаждет поцелуя, считая его предвестником чего-то противозаконного. Ее реакция стала для меня полной неожиданностью.

Ханна закричала.

– Все хорошо. Все хорошо. – Я попытался успокоить ее.

Лицо Ханны сморщилось, будто она не могла решить, то ли меня поцеловать, то ли плюнуть в глаз. Я ничего не понимал, во всяком случае несколько следующих мгновений.

И тут она выкрикнула:

– Ты мне отвратителен, Мэтью! Отвратителен! Я видела, что ты делал с тем человеком!

– Что? С каким человеком?

Освобождаясь от тайны, она говорила все быстрее:

– Видела! Ты вошел в его дом, и он раздел тебя. Вчера я пришла сюда, потому что думала, что нравлюсь тебе. И ты мне нравился. А теперь, Мэтью, ты мне противен!

– Подожди, Ханна! Я вовсе не такой.

– Лжец! – Ее глаза яростно сверкали. – Я все видела. Собственными глазами!

– Вот как? – Я подался вперед, и наши лица оказались на одном уровне. – Что ты такого видела, Ханна? Что?

Как часто с тех пор я пытался осмыслить ответ Ханны, представить, что́ ей открылось с другой стороны щелочки в оконных шторах. Ты стянул мне через голову футболку и дотронулся до синяков на противоположном от окна боку. Откинулся в кресле, и я зарылся лицом в твои колени. Моя голова задергалась от слез. Сколько времени Ханна провела у окна, прежде чем бросилась бежать? Что творилось в ее голове, сколько раз она рисовала себе картину, какую не видели глаза, подпитывая ложь, которая навсегда изменит наши жизни.

– Я видела, как ты взял его в рот! – выкрикнула она. – Отсосал у гадкого извращенца!

В этот момент из спальни вышел отец.

– Что ты сказала?

Ханна круто обернулась и застыла.

– Повторяю вопрос: что ты сказала, девчонка? – Отец угрожающе приближался, это его выражение лица я хорошо знал.

Я поднялся, преграждая ему путь, но тут же от умелого удара в живот отлетел и лишь разевал рот, не в силах вздохнуть.

Отец схватил Ханну за волосы и чуть не выдернул из кресла.

– Что ты, стерва, сказала о моем сыне? Давай, повтори!

Ханну трясло, губы дрожали, изо рта вылетали невнятные звуки, она не могла произнести ни слова.

Я привалился плечами к стене, мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. А затем, с шумом втянув воздух, я вытер рот тыльной стороной ладони, зарычал и бросился на отца. Он отпустил Ханну, быстро повернулся и обеими руками схватил меня за шею. Придушил и, ударив коленом в пах, швырнул на пол. Я лежал на ковре и, мыча от боли, силился вдохнуть.

Ханна вздрагивала, будто ее колотили кнутом, из глаз катились слезы. Она крепко сжимала колени. Отец все больше нависал над ней, пока кончик его носа едва не коснулся ее лица.

– Ну-ка, девчонка, я не ослышался: ты обвинила моего первенца в том, что он гомик? Ты его так обозвала перед тем, как я вошел в комнату? Заявила, будто он отсосал? Повтори!

Ханна закрыла глаза и покачала головой. Из горла вырвался испуганный, пронзительный звук. Неожиданно отец отскочил от нее, налетел на меня, придавил к полу и оседлал.

– Кто он?

– Пошел ты!

Он ткнул меня в ребра.

– Кто эта падла?

– Пошел ты!

Он пихнул с другой стороны, там, где печень. Мы повторили упражнение несколько раз, потом отец встал и начал расхаживать по комнате, потирая лицо и ероша волосы. Ханна все плотнее и плотнее сворачивалась в кресле. Внезапно он шагнул к ней и грозно прошептал:

– Шевельни хоть одним мускулом, девка, клянусь богом, я убью вас обоих.

Я попытался добраться до Ханны ползком, но двигался медленно. Только слышал, как с треском открывались и захлопывались ящики. И наконец победный крик отца:

– Вот он!

Возвращаясь в комнату, отец вставлял в рукоятку черного пистолета серебристый «магазин». Я понятия не имел, что у него было оружие.

Решил, что дэдди хочет застрелить меня, и в этот момент, получив оглушительный удар, подумал, что это не самая нелепая догадка. Однако быстро восстановил дыхание и видел, как отец остановился у кресла, поднял пистолет и передернул затвор. Оружие целило Ханне в голову.

Та закрыла глаза и пронзительно пищала. Ее трясло с такой силой, что казалось, разорвет на куски. Отец дал ей оплеуху, и она замолчала.

Я не стал ждать, когда он повторит вопрос, и быстро произнес:

– Его зовут Пит.

– Пит, – повторил отец. – Подходящая кликуха для педика. А как его фамилия?

– Не знаю, – ответил я.

Он легонько ткнул Ханну пистолетом в висок и показал мне три пальца.

– Раз…

– Не знаю! – Я замахал руками. – Мне только известно, что он работает в организации охраны природы.

– В таком случае, малыш, – отец снял пистолет с головы Ханны и засунул за пояс джинсов, – мы с тобой немного прокатимся.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Мэтью наклонился завязать шнурок на ботинке. Между ним и Патриком оставалось двадцать футов гравия и пыли, и он помедлил, старясь лучше рассмотреть Хитрюгу. Было в нем нечто болезненное, словно от поездки замутило. Знал ли Патрик, где утром побывала Ханна?

Сейчас не нужно ему рассказывать. Как-нибудь позднее. Но, затягивая шнурок, подумал: «Чтобы продвигаться дальше, надо быть с ним откровенным». Распрямился и вытер руки о рубашку.

– Патрик, хочу тебе кое-что сказать.

– Что? – Хитрюга выглядел потерянным, будто знакомый с детства пейзаж казался ему чужим.

– Я знаю, что вы с Ханной женаты. – Патрик напрягся. Мэтью поднял руки, словно отстраняясь. – Но клянусь, я об этом понятия не имел, когда впервые связался с тобой. Выяснил потом – после нашей короткой встречи в «Крэнуа». И держал данное в тот день слово: больше не пытался выйти на контакт. Лишь отвечал на твои сообщения.

Грузовик прогрохотал на восток, на запад проехала легковушка. Патрик вытер ладонями лицо.

– Есть кое-что еще, – продолжил Мэтью. – Помнишь Рэнди Макклауда?

– Конечно. – Патрик кивнул, отнимая руки от лица. Он был взволнован.

Но Мэтью не отступал, считая, что все еще можно уладить:

– Это случилось здесь. В саду, где нашли Рэнди рядом с его грузовиком.

– Что именно? Не вижу никакого смысла в том, что ты плетешь, Мэтью.

– Смысл такой, что полиция не выяснила, кто убил Рэнди. А я знаю. – Мэтью дождался, когда Патрик взглянет ему в лицо. – Мой отец убил Рэнди.

Патрик, потупившись, смотрел в землю. Затем поднял голову:

– Ясно. Но со мной ты своей детской тайной не поделился.

– Нет. И никто ничего не заподозрил.

Мимо проехал зеленый пикап. На мгновение Мэтью показалось, будто он узнал машину Пита. Однако это был лишь зеленый грузовик.

– К чему ты ведешь? – поинтересовался Патрик.

– Вел к тому, – ответил Мэтью, – чтобы рассказать все, как было. А теперь понял – не могу.

– Все, как было? Почему бы нет?

Мэтью чуть не сказал: потому что ты женат на этом самом «все, как было». Но решил, что не следует снова заводить речь о Ханне. Патрик странно реагировал на ее имя. Он засунул руки глубоко в карманы и кивнул в сторону.

– Если не забыл, я обещал тебе кое-что показать. А потом, если захочешь, поговорим. Вот сюда. – Он сделал несколько шагов к саду. – Настоящий вход дальше по дороге, но отсюда виднее.

Патрик посмотрел поверх автомобиля, а затем в сад.

– Ладно. Иди. Я за тобой.

Сад располагался на крутом склоне. Мэтью сорвал яблоко, откусил и бросил.

– Не созрели. Нужно, чтобы еще повисели неделю или две.

Патрик держался на расстоянии.

День был безветренный, воздух тревожило лишь гудение насекомых, пение цикад, шорох автомобильных колес и тарахтение мотоцикла. Мэтью остановился на уступе холма и, когда Патрик подошел и встал почти рядом, указал в долину:

– Я хотел, чтобы ты взглянул вон туда.

Земля перед ними тянулась вниз, на горизонте маячил Свангамский хребет. В долине, в обрамлении яблоневых садов, на расчищенном участке стоял старый красный амбар с облупленными от непогоды стенами.

– Дело устроилось несколько месяцев назад, – объяснил Мэтью. – Однако я решил повременить с началом работ. В моем владении большая часть земель по эту сторону дороги, включая сад. Вполне достаточно яблок для нескольких кухонь. Почва прекрасная – ледниковая валунная глина. Можно выращивать все, что угодно. Плюс удачное расположение. Взгляни на удивительный вид на Свангамы и представь пикник на открытом воздухе, когда солнце закатывается за горным хребтом. Какой ресторан сумеет конкурировать? Люди повалят толпами на выходные: альпинисты, туристы, те, у кого тут второй дом. Осенью можно приглашать любителей собирать яблоки и любоваться листвой. А в будни, не в сезон, бизнес поддержат состоятельные горожане. Район стал богаче, чем в то время, когда мы росли. Ну, что скажешь?

Мэтью повернулся к нему, и Патрик поспешно убрал ладонь от глаз.

– Неужели поставки продуктов дают такую прибыль?

– Это лишь старый амбар, – возразил Мэтью.

– Плюс земля, сад и огромный этаж в Трибеке.

– Мне везло. Значительная часть денег поступила скорее от инвестиций, чем от бизнеса.

– Колись, открой фамилию своего брокера. – По тону Патрика было понятно, что он смеется над словами друга детства.

– У меня разные поставщики. Могу назвать одного замечательного человека по фамилии Левин. Если хочешь, свяжу тебя с ним. Отдача скромная, но он мне нравится. У него собственный дом в горах Поконо, где он коптит лососину. Но если предпочитаешь что-нибудь более рискованное, но с потенциально высокой отдачей, рекомендую «Идос инвестмент». Самые лучшие впечатления, если не считать необходимости общаться с проходимцем Доном Тревино. Когда мы здесь закончим, напомни, обеспечу тебе виповский статус, чтобы не приходилось размениваться на общение с мелкими клерками.

Патрик замер, смотрел во все глаза, не в состоянии пошевелить побелевшими губами.

– Что-то не так? – спросил Мэтью.

– Это и есть твой план?

– Когда я пригласил тебя в «Крэнуа», оформление было на середине пути, – ответил Мэтью. – После обеда я собирался позвать тебя сюда. А о Ханне, как уже сказал, узнал позднее. Добросовестное заблуждение.

Патрик промолчал и, отвернувшись, смотрел на старый амбар в долине.

– Понимаю, нам надо многое обсудить, – продолжил Мэтью. – Потом, если захочешь, где-нибудь посидим и все обсудим, а сейчас – почему бы не взглянуть поближе?

Он сделал шаг вниз и обернулся посмотреть, идет ли за ним Патрик. Тот вытер нос тыльной стороной ладони и последовал за Мэтью.

– Работы начнутся через неделю, – объяснял Мэтью. – Сначала легкая коррекция ландшафта. Нам нужна парковка. Требуется укрепить каркас, затем подкрасить стены. Перетряхнуть и обновить нутро. Будем пользоваться восстановленной древесиной строения. Затем бар, столы, строительство пристройки под кухню.

Они стояли достаточно близко к гребню, чтобы видеть, как шесть или семь грифов-индеек парили в воздухе над белым покровом, словно фигуристы на льду.

– Я знаком с умельцами, которые помогут с огородом, – произнес Мэтью. – Через несколько лет мы не будем ни от кого зависеть. Знаю лучшие птицеводческие и скотоводческие фермы, где выращивают прекрасных кур и свиней. Учти: все – местные – магическое слово в современном бизнесе. Плюс в нескольких часах езды штат Мэн – готовый поставщик омаров и свежей рыбы – дообеденный улов прямо с портлендских шаланд. Можем запросто обставить множество других ресторанов.

Земля выровнялась, они шли через поросший дикими цветами маленький луг, сочная трава пестрела красными и желтыми крапинками, за лугом пыльная тропинка вела к амбару.

– Понимаю, Патрик, почему ты считаешь, что должен отказаться, но тебе не нужно отвечать прямо сейчас. Все можно уладить, я искренне в это верю.

Мэтью остановился перед амбаром. К двойным створкам двери, где они не совсем сходились друг с другом, был привален большой валун.

– Узнаешь? – Мэтью кивнул на камень. – С гор. Свангамский конгломерат, прочнее гранита. – Он откатил валун и открыл одну створку. – Тебе придется призвать на помощь воображение. – Прежде чем войти, он обернулся и, переступив порог, вдохнул запах дерева. – Прекрасный аромат. – Мэтью взглянул на друга детства – оценил ли тот дух в амбаре. И, не успев понять, получил удар камнем в скулу.

МЭТЬЮ

Я скрючился на переднем сиденье с его бутылкой «Четыре розы», а отец, хотя и ехал медленно, едва мог удерживать машину на двух полосах дороги, а уж тем более ограничиться одной.

– Глотни, – произнес он. – Может, полегчает.

– Спасибо, не хочу, – ответил я.

– Спасибо, не хочу, – передразнил меня отец избалованно-женским тоном. – С каких это пор ты перестал называть меня сэром?

– С тех самых, когда перестал уважать тебя.

– Ты, как я посмотрю, весьма смелый для педика.

Я отвернулся к окну.

– Ничего подобного не было. Она все выдумала.

– Неужели? – Отец скосил пьяные глаза в зеркальце заднего вида. Я обернулся через плечо. В нескольких сотнях ярдах Ханна, стараясь усидеть на велосипеде и чуть не падая, постоянно съезжала с дороги. – Но скажи мне вот что, парень: с какой стати красивой девушке, когда вы с ней вдвоем в комнате, городить подобную чушь? Считаешь меня тупее бревна?

– Не разобралась в ситуации.

– О-о-о! – завопил он. – Значит, ситуация все-таки была! Выкладывай!

Я снова посмотрел в окно. Отец усмехнулся:

– Говоришь, она все наплела? Не слишком ли грязная ложь для милой крошки? Заявить, что мой сын взял стариковский член и запихнул себе в рот? Мы не из тех людей, кто спускает такое. – Он остановился и опять покосился в зеркальце. – Утверждаешь, будто девчонка подлая лгунья, сынок? За это следует наказывать. Слушай меня внимательно. Если девка врет, я немедленно разворачиваюсь, и мы с моим дружком, – он тронул пистолет в кармане, – поговорим с ней. Или скажи правду, и тогда мы с моим дружком пообщаемся с педиком Питом.

Я посмотрел ему в лицо и ничего не ответил.

Отец так сильно ударил по тормозам, что автомобиль встал поперек обоих рядов. И включил заднюю скорость.

– Стой! – закричал я. – Не надо разворачиваться!

– Ладно, – усмехнулся он. – Тогда я задам еще один вопрос: ты… сосал… у… старика?

Я кивнул.

– Скажи словами: «Я педик». Я тебя не трону. В конце концов, я же твой отец.

От выпитого с него градом катился пот.

– Я педик, – пробормотал я.

Он приложил к уху ладонь:

– Громче для папочки!

Ханна, которая по-прежнему вихляла за нами на велосипеде, увидев, что машина перед ней встала, тоже остановилась, и я крикнул ему в лицо:

– Я педик!

– Вот и славно. – Отец похлопал меня по колену. – Хороший мальчик.

Мы припарковались около здания организации охраны природы, где, кроме нашего, было два других автомобиля, и пошли по отмеченной красным дорожке. Отец отстал от меня на пять-шесть шагов, курил, глотал из бутылки. Когда мы приближались к очередной развилке, он спрашивал, куда свернуть, косился на меня, кивал, усмехался и обзывал ничтожным и таким-сяким, размахивал пистолетом, этим катализатором выяснения истины. Все это не имело смысла: я все равно не мог привести его к тебе – ведь ты не сидел в кабинете.

Отец что-то бормотал себе под нос, нескончаемый монолог, как нужно давить гомиков и всяких мерзавцев, задавался вопросом о моем настоящем отце, мол, не может такой человек, как я, быть его чадом, тут явно поработал заезжий бабник.

Примерно через милю, когда мы подходили к очередной развилке, я услышал, как он громко выругался. Я обернулся в надежде, что отец наступил на гремучую змею, но выяснилось, что причиной его раздражения было иное – закончился виски. Папаша поставил бутылку на камень, отошел на десять шагов, повел своим черным пистолетом и прицелился в провинившийся сосуд. Нажал на курок. Грохнуло, однако стекло осталось целым – выстрел потревожил воздух, раздался звук рикошета пули от скал. Отец пожал плечами:

– Как там поется: иногда в тушку, иногда в перья. – Он подковылял к бутылке, взял ее и сунул мне. – Вали к тому дереву. – И пихнул меня в бок.

Я промолчал.

– Встань у чертова ствола и поставь эту чертову бутылку себе на башку. Я должен убедиться, что у меня еще верный глаз и в случае чего не подведет.

Я послушался. Не могу объяснить, почему не испугался. Вероятно, меня настолько переполняла ненависть, что на это не хватило сил. Я закрыл глаза и подумал о тебе, Пит, вспомнил, как ты наткнулся на нас с Хитрюгой и стал объяснять, что в озере нельзя рыбачить.

И другое правило: не следует охотиться на территории организации охраны природы. Представил, как, услышав выстрел, ты настороженно оборачиваешься, пытаясь определить, откуда донесся звук. А если обнаружишь отца, подойдешь к нему с улыбкой, по-дружески.

Раздался второй выстрел и звон стекла. Выждав мгновение, я открыл глаза и увидел на ногах осколки. Отец сидел, упершись ладонями в колени, и смеялся.

– Иногда в тушку, иногда в перья, – прогудел он. – Что, сдрейфил? Забыл, что я был лучшим во взводе стрелком? Поверил, что промазал в бутылку с десяти ярдов? Видел бы ты свою физиономию. Ха-ха. Это тебе урок.

Продолжая хихикать, отец махнул пистолетом в сторону развилки справа от нас. Тропа тянулась от нее к Скале динозавра, о чем свидетельствовал указатель.

– Пошли! – бросил отец. – Охота на педика продолжается.

Я заметил тебя минут через десять. Мы поднимались по тропе, ты находился на равнине внизу, в том месте, которое называл сосновым садом. Солнце сверкнуло на стекле линз твоего бинокля – ты высматривал, откуда прозвучал выстрел. Отец же, залив глаза виски, тебя на таком расстоянии не увидел. Ты был на той же тропе, что и мы. И с той точки, где ты стоял, путь вел к подножию хребта, дальше несколько сотен ярдов вдоль него, крутой подъем, и ты окажешься поблизости от нас. Я не знал, как поступить. Впереди не было ни одного пересечения, где бы отец повернул не в ту сторону или я обманом увел бы его не туда.

Сансет-Ридж представлял собой скопище камней – больших, через которые приходилось перелезать, и размером с футбольный или софтбольный мяч. Мы достигли короткого подъема, где опоры для ног напоминали ступени лестницы в поверхности камня и, когда я поднялся, Скала динозавра была совсем рядом – нависающий над обрывом валун размером со школьный автобус. Челюсти грозно выступали над склоном. Пожалуй, только здесь на сотни ярдов вокруг был шанс спрятаться от твоего бинокля, поэтому я шагнул за «хвост» динозавра и сделал вид, будто оступился, попав пальцем ноги в маленькую трещину в камне.

– Ну и кто из нас пьянее? – расхохотался отец.

Я потянулся к лодыжке:

– Похоже, вывихнул.

– Ничего. Давай вперед, меня тошнит от этого места.

Я потер ногу и поморщился. Отец вынул из нагрудного кармана сигарету.

– Ладно. Даю пять минут, потом оставлю на съедение сарычам.

Он сел, привалившись спиной к скале и, наслаждаясь табачным дымом и солнцем, мирно покуривал.

Я попытался все обдумать. Представил, что отец заметит тебя на тропе. У тебя не будет ни единого шанса справиться с ним – у него же пистолет. Увидев, он заорет что-нибудь вроде: «Пикни хоть слово, я убью тебя на месте!» Только этого я ему не позволю. Крикну: «Беги, Пит, беги!» Пусть отец меня убивает. Потому что иначе будет вот так: он поставит тебя на колени, заставит открыть рот и будет шутить, засунув ствол пистолета между губ.

Отец сидел в золотистых солнечных лучах, на кончике сигареты длинный жгутик пепла. В следующее мгновение жгутик упал ему на грудь. Отец не двинулся и засопел.

В моей голове моментально возник план. Обдумывать ничего не потребовалось. Рядом лежит камень размером с футбольный мяч – свангамская порода, крепче гранита. Схватив его, я подскочил к отцу, и когда бил по голове, не испытывал никаких чувств. Он не издал ни звука, просто завалился на бок. Даже крови было мало.

Не помню, тяжело ли было тащить отца по гладкому камню мимо вырезанных сто лет назад надписей. Когда его обмягшее тело оказалось на краю обрыва, я замер и посмотрел вниз на сосновый сад. Яркая зелень, все спокойно, тебя нет. Ты уже, наверное, карабкался по крутому подъему. Или добрался до места, где отец курил свою последнюю сигарету.

Я постоял несколько мгновений, любуясь видом – голубым отражением неба в озере и плывущими по лику долины тенями облаков. В горах можно ощутить себя богом.

Затем опустился рядом с отцом на колени, размышляя не столько о том, смогу я это сделать или нет, сколько, что́ при этом почувствую.

Его веки дрогнули. Я не сомневался, что́ он скажет, если сообразит, где очутился.

«У тебя духу не хватит, педик, скинуть меня со скалы».

Прежде чем отец успел открыть рот, я произнес:

– Это не скала, а откос.

И толкнул.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Патрик бросился бежать – по луговым цветам, вверх по склону сада среди яблонь – быстрее, быстрее, пока не остановился около автомобиля. Сел за руль и начал пятиться, пока багажник не оказался в нескольких футах от дверей амбара. Вылез и огляделся. Положение машины исключало возможность заглянуть в амбар. Ничего не получится.

Патрик отворил одну из створок и посмотрел внутрь. Мэтью лежал на том же месте, где упал, наполовину на солнце, наполовину в тени, тяжелый камень валялся рядом. Патрик открыл багажник, достал веревку и липкую ленту и бросил в солнечное пятно на полу. Взял ружье и прислонил к закрытой створке двери. Прислушался к звуку мотора – машина проехала мимо. Патрик вернулся к багажнику, взял кухонный нож, пачку патронов и одеяло. Положил патроны на заднее сиденье, прикрыл одеялом и вернулся с ножом в амбар.

Приблизившись к Мэтью, пнул его в ступню. Никакой реакции. Поднес к носу тыльную сторону ладони. Дышит. И кровь больше не сочилась из раны на голове.

Патрик распустил веревку и нарезал по шесть футов длиной. Связал руки Мэтью за спиной, затем ноги, потом снова руки. После чего сел, привалившись спиной к стене рядом с дверью амбара.

Может, лучше покончить с делом сейчас, пока Мэтью не пришел в сознание? Но удастся ли погрузить его в багажник? И получится ли дотащить до того места, где Патрик хотел, чтобы его нашли?

«Помню ли я, где находится то дерево», – думал он.

Сквозь обветшалую стену амбара внутрь пробивались солнечные лучи. Все остальное скрывал серый сумрак. В воздухе пахло опилками.

Было ли все притворством? То, что говорил Мэтью? Ничего иного, кроме интриги с целью отомстить. Изображал невинность, прикидывался честным. Я знаю, что вы с Ханной женаты, но даю слово, что понятия об этом не имел, когда в первый раз связался с тобой. Если Мэтью планировал подобраться к Ханне, разве не стал бы сознательно путать его? Играть в искренность, прикидываться, будто открывает тайны прошлого. Полиция так и не выяснила, кто убил Рэнди. Но я это знаю. И по поводу сотрудничества с компанией – не очередной ли это трюк с его стороны? Кроме необходимости общаться с этим козлом Тревино, не могу о них сказать ни одного дурного слова.

Однако какой смысл рассуждать об этом? Притворяется Мэтью или нет, это не имеет значения. Патрик понимал: нужно выкинуть все из головы. Ханна его бросила, и теперь остался единственный выход.

Патрик достал телефон и набрал сообщение. Написал, как сильно любит ее и что собирается сделать из любви к ней. Нажав «отправить», остался сидеть, закрыв лицо ладонями, и теперь черноту за веками нарушали лишь солнечные зайчики в глубине амбара. А когда отсветы померкли, его разум стал куда-то погружаться, словно перемещаясь из одного мира в другой.

Когда же Патрик открыл глаза и отнял от лица руки, ему показалось, будто солнце в амбаре полыхает вдвое ярче, чем прежде. И тогда он увидел, как рядом с неподвижным телом Мэтью нечто обретает форму – деревянная кафедра из старой церкви, место, где в «Загоне красного лося» приветствуют гостей. Патрик оглянулся – вокруг царил шум успешного ресторана: звон посуды и столовых приборов, гул голосов. Оформился бар – выкристаллизовался из дальней стены, сквозь которую просачивался солнечный свет. Витражное окно рисовало на табачного цвета полу похожие на листья красные и зеленые пятна. Бармен в синей рубашке из ткани шамбре и в кожаном переднике разливал из шейкера напитки в винтажные стаканы с завитками из вишен и листьев. Живущие неподалеку в перестроенном здании школы отставные профессора чокались, пробовали фирменный коктейль и одобрительно кивали. Откуда-то из темноты доносилась музыка. Вероятно, играл живой оркестр.

Гости за столиком номер семь заказали ковбойский бифштекс на двоих, и теперь он шипел на поданной им чугунной с длинной ручкой сковороде. Они от восторга зааплодировали – молодая пара, похоже, приехала из Бруклина собирать яблоки и пить сидр.

Ресторан гудел, в столбах вечернего солнечного света клубилась пыль, люди смеялись, веселились.

В ушах все явственнее слышался женский голос, приветствующий из-за кафедры прибывающих гостей: «Добро пожаловать в “Загон красного лося”». Патрик замер от счастья, узнав голос Ханны – она ушла из газеты, чтобы помогать ему в ресторане. У них счастливая жизнь на старой ферме, в которую они влюбились, как только риелтор показал им это место. По ночам, когда ресторан закрыт, они сидят на веранде, пьют красное вино и любуются яркими звездами.

«Добро пожаловать, – снова и снова говорит Ханна. – Добро пожаловать. Рады снова вас видеть».

Мэтью пошевелился, и Патрик посмотрел на часы. Начало пятого – до темноты еще много времени.

Он взял липкую ленту и перевернул Мэтью на бок. У того дрогнули веки, он попытался подняться, что-то сказать.

– Тихо. Не теперь, – произнес Патрик. Он оторвал кусок ленты, поднес к его лицу, Мэтью отворачивался. Патрик прилепил ленту к его губам, сел на корточки и смотрел, как друг детства приходит в себя.

Лезвия солнечных лучей прорезали амбар насквозь и осветили старую табличку: «Собственноручный сбор яблок».

Через несколько минут Мэтью начал сражаться с веревками.

– Бесполезно, – усмехнулся Патрик. – В этой игре ты всегда был хуже меня.

Однако Мэтью не сдавался – сгибал и разгибал колени, ворочал связанными за спиной руками. Патрик подошел к двери амбара, взял ружье и встал так, чтобы Мэтью мог его видеть.

– Уймись.

Однако Мэтью не унимался и успокоился, только когда Патрик взвел курок.

– Так-то лучше, – произнес Патрик. – А теперь слушай. Предлагаю сделку. Если сделаешь все, что я велю, пойдешь, куда скажу, и будешь исполнять мои приказы, когда мы окажемся на месте, я сниму скотч, и ты поведаешь все, что захочешь. Согласен?

Мэтью не пошевелился, лишь пронзительно смотрел снизу вверх, словно вообразил, будто способен силой взгляда разоружить противника и силой мысли сбросить веревки.

Патрик махнул стволом сверху вниз, затем справа налево.

– Ты либо кивни, либо покачай головой. Одно из двух.

Мэтью кивнул.

– Отлично. Сейчас я разрежу веревки у тебя на ногах. Руки останутся связанными. Затем залезешь в багажник моей машины. Согласен?

Мэтью опять кивнул.

– Прекрасно. – Патрик взял нож. – И не волнуйся. Осталось недолго. Мне не терпится услышать твои объяснения.

МЭТЬЮ

Чтобы не наткнуться на тебя, я пошел обратно вдоль хребта – не хотел впутывать тебя в то, что случилось с отцом, лучше, чтобы ты вообще не узнал о его смерти. А затем вернулся в город по северному горному распадку. Этим путем жители Росборна почти не пользовались, и меня не видел никто.

Я знал, что Дженсены владели последним домом на Мельничной дороге. Вдоль их земли тянулось железнодорожное полотно; мне оставалось только протиснуться сквозь кусты – и я уже у дома Ханны.

Несколько часов назад, уходя из дома, отец, размахивая пистолетом, самыми жуткими выражениями пригрозил Ханне, чтобы она не вздумала кому-нибудь что-нибудь пикнуть. Я хотел сказать, что теперь ей нечего бояться.

Несколько мгновений я стоял и смотрел издалека на дом. Время было позднее – тот момент сумерек, когда деревья теряют ощущение пространственной глубины, превращаясь в силуэты на фоне меркнущего неба. Освещенные окна отливали янтарем, и у меня возникло чувство, будто я смотрю на что-то совершенное, чего у меня никогда не будет: счастливой семьи и роскошного дома. Словно я сделал фотографию, и картина вспоминалась мне в тюрьме, навевая мысль: воспитывайся я в таких золотистых комнатах, жизнь сложилась бы иначе.

Неожиданно я заметил в одном из окон движение. Обхватив себя за плечи, Ханна вышагивала по комнате. Я бросился через лужайку, схватил камешек с подъездной аллеи и бросил, чтобы он стукнул в стекло. Ханна повернулась к окну, увидела меня и зажала рот ладонью.

А когда вышла через заднюю дверь, выглядела так, будто несколько последних часов ее постоянно трясло. Кожа белее пергамента, на лице следы слез. Подавая знаки не шуметь, она подбежала ко мне, взяла за руку и увела за пруд и дальше, к каменной породе. Впереди замаячил вход в пещеру, Ханна продолжала, молча, тянуть, пока мы не оказались внутри. Включила фонарь, пространство вокруг осветилось, но пещера была настолько большой, что у лампочки не хватало мощности рассеять темноту у стен. Ханна повернулась ко мне, обвила себя руками и испуганно спросила:

– Он умер?

Я кивнул, в тот момент не сообразив, что Ханна говорила о тебе, Пит.

– Господи! – пискнула она. – Он убьет и меня. – Ее опять затрясло, из глаз хлынули слезы.

С тем же холодным ощущением спокойствия, с каким действовал в горах, я взял ее за плечи.

– Успокойся. Никто тебя не убьет.

Наверное, Ханна меня не услышала, даже не взглянула в мою сторону.

– Я свидетель. – Ее зубы стучали. – Он непременно убьет меня. – Она потерла место на голове, куда отец тыкал дулом пистолета.

Наконец мне удалось привлечь ее внимание:

– Прекрати, Ханна. Ты в безопасности. Человек, который умер, и есть мой отец. Он мертв.

– Что?

– Уверяю тебя, он умер. Тебе ничего не грозит. Никому из нас ничего не угрожает.

– Его убил тот старик?

– Нет, Ханна, – ответил я. – Это дело моих рук. Его убил я.

Она пристально посмотрела на меня. А потом обвила меня руками, прижалась щекой к моей груди.

– Господи, Мэтью. Бедный мой. Бедный. Бедный…

Я обнял ее и почувствовал, что мы будем вечно связаны этой тайной. Несколько мгновений мы стояли, слившись, и слезы Ханны пропитывали мою рубашку. Я гладил ее по голове, и мы обнимались, соединенные тем, о чем оба знали.

Мы пробыли в пещере, овеваемые ее холодным дыханием, около часа, и я рассказывал Ханне о том, что случилось после того, как мой отец в последний раз в своей жизни вылез из машины. А когда дошел до того, как поднял камень и обрушил на отцовскую голову, Ханна, успокаивая меня, положила ладонь мне на колено.

– Ты был вынужден так поступить, Мэтью. У тебя не было выбора.

У меня отлегло от сердца – хорошо, что меня поняли. В эту минуту рука Ханны на моем колене показалась мне свечой во тьме.

– Завтра его, скорее всего, найдут, – произнес я. – Под тем местом, где я… где это случилось, тянется тропа. Приедет полиция, будут похороны. Не знаю, когда мы снова увидимся с тобой, Ханна. Будешь держаться?

Она поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, Мэтью.

– Мне пора домой.

Я встал, и Ханна тоже поднялась. И посмотрела на меня так, словно я был ей понятен, будто она знала, каков я есть, и считала, что все во мне правильно. И в этом не было ни осуждения, ни простых истин – одно лишь сострадание.

Стоя в полутьме пещеры, я думал, что верю ее взгляду, что Ханна способна понять меня. Не хочу сказать, что она сознательно лгала мне. Человеком, которого Ханна обманывала в тот момент и в последующие несколько недель, была она сама.

На следующее утро двое туристов наткнулись на тело отца.

Мать едва ли заметила отсутствие дэдди в своей постели – после бурных пятничных вечеров он частенько оставался ночевать в автомобиле. И после обычного завтрака мы с Хитрюгой, как всегда по субботам, покатили на велосипедах по Мельничной дороге, но перед парковкой путь нам преградила полицейская машина, и нас развернули обратно. Полицейский не обратил на меня особого внимания, из чего я заключил, что он не понял, кто я такой. Ведь если бы даже личность отца сразу не установили, его автомобиль был единственным, который остался на парковке на ночь.

Полицейским не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу: смерть отца не вызывает подозрений. На то имелось простое объяснение: накануне он потерял работу, напился в хлам у О’Салливана и полез пострелять в Свангамах. Единственный вопрос, каким задались детективы: сорвался ли он со скользкого Сансет-Ридж случайно или – это предположили те, кто подозревал его в убийстве Рэнди, – охваченный приступом вины, бросился вниз сам. Такое мог придумать лишь тот, кто совсем не знал моего отца.

В любом случае, что бы ни подозревали полицейские, когда субботним вечером они явились к моей матери, прозвучали слова «по неосторожности». Я ясно расслышал сквозь тонкую стену моей спальни, куда нас с Билли отправила мать, заметив, что к дому приближаются люди в форме. Когда ей объяснили, чем обернулась упомянутая «неосторожность», она была слегка потрясена, но не настолько, чтобы разразиться потоком слез.

Не помню, чтобы в последующие дни нас завалили открытками с соболезнованиями. На тех же, что все-таки принесли, были изображены хилые цветы, а за фразами ощущалось не больше чувств, чем за научными формулами, – одинаковые обороты повторялись из одной в другую.

Оценил я лишь одну – с моим именем на конверте и без обратного адреса. Подавая ее, мать не сказала ни слова и не стала смотреть, как я ее открываю. Внутри была простая белая картонка, слова написаны твоим изящным почерком. Я ушел с ней к себе в комнату.

Если же я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло вас Царствие Божие[16].

Годом позднее мне пришло в голову поискать это выражение в Библии. Времени ушло немного – я открыл Евангелие от Матфея, и оно было там.

Я долго ломал голову вот над чем: если бы Ханна знала правду, что я любил тебя, но ничего между нами не было, и что ты любил меня, однако ничего не произошло, могло ли это на что-нибудь повлиять? Прими она меня тем, кем я был, сложилось бы через несколько недель в горах все по-другому или все равно бы пошло так, как пошло?

Через несколько часов после похорон отца среди ночи меня посетил кошмар – уверенность, будто дэдди жив, только я не могу его видеть. Он со мной говорит, а я не могу его слышать. Пряжка ремня отца на изготовку, он повсюду, и мне нет от него спасения.

Очнувшись, я на несколько мгновений почувствовал себя в ловушке, но то состояние было самым близким к ощущению вины из-за того, что случилось в пятницу в июле 1982 года. Если после этого отец и являлся мне во сне, я не запомнил. Знаю твердо одно: то, что совершил тогда, было правильно. Отец уже убил Рэнди Макклауда. И скольких бы еще отправил на тот свет, не столкни я его с обрыва? Проснувшись утром после похорон, я обнаружил, что моя простыня промокла от пота, и у меня появилось желание с кем-нибудь поговорить. Неделя пролетела мучительным кувырком – приходилось все в себе таить, утирать маленькому братику слезы и выслушивать жалобы матери на несправедливость жизни.

Какое несчастье, что я не отправился к тебе, Пит, не искал убежища в твоем доме. Ты бы понял мои излияния лучше других людей, поскольку мог судить о моих чувствах по одному трепетанию век. Вместо этого я оставил велосипед в кустах у тропинки и, подойдя к дому Ханны, набрал горсть камешков. Когда она приблизилась к окну, я уже направлялся к пещере. Было одиннадцать часов утра, в траве росли маленькие красные цветы, влажный воздух предвещал грозу.

Когда в пещере появилась Ханна, я сидел на земле, привалившись спиной к стене. Ханна опустилась рядом и прильнула ко мне. Наверное, я еще не оправился от увиденного кошмара, потому что моими первыми словами стали:

– Я его убил, Ханна. Покончил со своим отцом.

Ханна положила мне руку на плечо.

– Я думаю иначе, – промолвила она. – Ты спас меня. И спас того человека.

– Его зовут Пит.

– Пусть так. Но я не хочу говорить о нем. Отныне хочу говорить только о тебе.

С этого все началось.

Я не испытывал потребности рассказывать о себе. Даже когда был маленьким, исповедь в церкви казалась мне исключительно себялюбивым действием, причем себялюбивым с обеих сторон. Но тогда в пещере, которая днем не освещалась фонарем, меня в полумраке потянуло к беседе, словно темнота обладала свойством выуживать из меня слова. Или дело было не в пещере, а в Ханне? Буквально несколько дней назад, Пит, я обнаружил, что она стала журналистом. Ханна Дженсен – криминальный репортер «Нью-Йорк мейл». Сколько людей она опросила за свою карьеру и сколько слов ей удалось из них вытянуть?

Мы встречались в пещере каждые два-три дня, и я рассказывал ей, как рос в Куинсе, о нашем маленьком убогом жилище, о реве над головой заходящих на посадку в аэропорту Ла-Гуардиа самолетах. Казалось, если встать на самую высокую крышу и изо всех сил подпрыгнуть, можно коснуться их реактивного брюха. Поведал, как впервые увидел Росборн – мы ездили на север, но мне не сообщили куда; я заснул на заднем сиденье и очнулся, когда отец привез нас обратно в Техас.

Говорил о гремучих змеях, горных озерах и ледяных пещерах, о наших с Хитрюгой играх в Тарзана, Гудини и олений патруль. Не помню, что́ мы в те часы ощущали – мы только-только начинали жить, – но чем больше я рассказывал Ханне о себе, тем сильнее крепло мое чувство к ней.

По-моему, Ханна испытывала то же ко мне – кто знает, возможно, так оно и было, – но хотя мы находились вместе в пещере, были на расстоянии друг от друга на сотни миль. И не только потому, что стояли на разных ступенях общества, а просто оставались совершенно разными людьми.

Однако общаться с ней было легко. Ханне удалось создать впечатление, что ей со мной интересно, будто мои слова – та поддержка, которой требовала ее стремившаяся к спасению душа.

Когда июль пошел на убыль, и лето находилось почти в своей высшей точке, пещера превратилась для нас не только в убежище от недавних событий, но и от жестокой жары. Помню, как, прижимаясь спиной к прохладной стене, я рассказывал Ханне о свежем воздухе в горах, о том, как увидеть радугу на камне и, выкупавшись, сохнуть на солнце. И в то мгновение понял, что хочу поделиться с ней горами. Почему бы нам завтра утром туда не скатать?

Вероятно, Ханна сообразила, что это не единственный мотив, почему я хочу побыть с ней в Свангамах. Мне приходило в голову ее опять поцеловать, но я посчитал, что это неправильно. Пещера – место для разговоров.

– Хорошо, – произнесла она. – Только ты должен позвать Патрика.

– Зачем? – удивился я.

– Потому что он твой лучший друг.

– Может, мой лучший друг теперь ты.

– Он расстроится, если узнает, что ты был в вашем тайном месте без него.

– И что из того?

Ханна потупилась и ничего не ответила, и я уступил. Решил, что сумею устроить так, чтобы остаться с ней в горах наедине.

Через несколько часов позвонил Хитрюге, и вскоре все устроилось.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Они уехали ближе к вечеру. Лизи и Кэти до конца подъездной аллеи, рыча, бежали за машиной – р-р-р-р… Маккласки, несколько последних часов исполнявший роль Черной Бороды, им отвечал – р-р-р-р…

– У тебя нет бороды, а волосы белые!

– Р-р-р-р… толстый безбородый парень – это просто камуфляж. Я самый настоящий пират, девчонки, и за мою голову назначена награда!

Пока вокруг Ханны разыгрывались озорные забавы, она разговаривала в кухне с Джен и пила вино. А теперь, опустив стекло, махнула рукой девочкам на прощание и повернулась к детективу:

– Спасибо, что развлек их.

– Нет проблем, Ха. Девчонкам нравится искать сокровища, ну и ладно.

– Я думала, к четвертому часу они тебя доконают.

– Чепуха. Это ничто по сравнению с тремя сыновьями. Парней надо постоянно в чем-то обставлять.

– Что?

– Необходимость. Приходится познавать темное искусство завоевания первенства – не сомневайтесь: главный здесь я.

– Ты обжуливаешь детей в карты?

– Не без этого. Только так парни обретут нужные для жизни стальные яйца.

– Что обретут? Вот как наш воин воспитывает детсадовских малолеток.

– Именно. И обрати внимание – воспитывает этих четырехлеток железным кулаком.

Чтобы скрыть улыбку, Ханна отвернулась к окну. Растянувшиеся в белую линию на горизонте Свангамы напоминали опустившееся с неба облако, и теперь горы казались совсем не подходящей сценой для разыгрывания жутких кошмаров. Они миновали вход в парк с двумя мельничными жерновами, выехали на Мэйн-стрит, и Ханна вновь повернулась к Маккласки.

– Поскольку тебе больше не нужно изображать капитана Черную Бороду, расскажи, что у вас приключилось с Мэтью.

Детектив потер нос и нарочито медленно пожал плечами.

– Он предложил мне пирожки.

– Пирожки? – удивилась Ханна. – И что-нибудь еще?

– Естественно. Все очень непросто, Ха.

– Тебя заклинило? Выкладывай.

Маккласки повел себя так, словно с интересом читал вывески попадавшихся на пути магазинов. Наконец опять пожал плечами и объяснил:

– В доме живет старикан – вроде друг Мэтью. Получается так, что у него Альцгеймер, и Мэтью выполняет при нем роль круглосуточной сиделки.

Ханна вздохнула:

– Как зовут этого старикана?

– По-моему, Пит.

Чувствуя, как от воспоминаний ее бросает в жар, Ханна обхватила себя руками.

– Что с тобой? – забеспокоился Маккласки. – Тебе знаком этот Пит?

– Вероятно. Ладно, Майк, давай колись.

Детектив крепче вцепился в руль и несколько раз тяжело вздохнул.

– Только помни, Ха, я твоя команда. А если этот Мэтью сделает к тебе хотя бы один шаг, клянусь, я завалю его на месте.

– Я тебя слушаю.

Маккласки поправил зеркальца – на лобовом стекле, боковые, почесал ухо и произнес:

– Когда утром Мэтью перед тобой извинился, я подумал, что он искренен. Черт! Как мне не хочется это говорить. Ты злишься на меня?

Ханна вжалась в сиденье.

– Я на тебя не злюсь, Майк. Только дай мне минутку. Ладно?

Маккласки с трудом сглотнул и ехал, пока не уперся в вереницу ждущих очереди перед мостом автомобилей. Не разжимая рук, Ханна лихорадочно вспоминала: «Что же я на самом деле видела тогда в окно?»

Порой картина представлялась ей глазами потрясенной тринадцатилетней девочки: парень, который в последний день перед каникулами написал ей записку и пририсовал три поцелуя, склонился к коленям мужчины, приходившим в их дом на «цементные встречи» и проводившим в школе беседы по естествознанию – ведь, как говорится, глаза – лучший свидетель, и она поверила тому, что увидела. Но иногда картина возникала иная. Ведь утверждают: не верь глазам своим. Стоит в чем-нибудь убедить себя, и появится оптическая иллюзия, сбой мысли.

Мост остался позади, они поехали быстрее, и дорога увела их из города и из поймы реки. Что бы Ханна видела или не видела, она никак не могла предугадать, что отец Мэтью подслушает ее. И разве потом не старалась все как-то исправить? Или хотя бы сделать не настолько неправильным. Очнувшись на больничной кровати с перевязанной бинтами и марлей левой стороной лица, могла бы заявить полиции, что Мэтью повинен не только в одном преступлении. Впоследствии Ханна не понимала, почему не сообщила. То ли боялась, что ее саму обвинят в сокрытии убийства, то ли промолчала потому, что, несмотря на все, что сотворил с ней Мэтью, пока она стояла привязанная к дереву, он ради нее убил собственного отца. Убил из-за того, что она, не подумав, что-то ляпнула. Да, она не хотела ничего плохого, однако вина лежала на ней.

Что бы она Мэтью ни сказала, когда ее подслушал его отец, что бы ни заявила потом, за несколько мгновений до того, как он привязал ее к дереву, это было от ее молодой наивности. Конечно, она сожалеет, что так поступила – до сих пор горят от стыда щеки, – и все же ее слова не оправдывают того, что сделал с ней он. Ни в коей мере.

Многие годы Ханне хотелось кому-нибудь открыть всю правду, но она сдерживалась – то ли потому, что считала, что должна по-прежнему хранить тайну Мэтью, то ли от обжигающего стыда из-за того, что сказала 18 августа 1982 года. Но по какой бы причине она ни молчала, порой, испытывая чувство вины, с криком просыпалась после очередного ночного кошмара – всяких пистолетов и ружей, падающих с небес самолетов, вечной темноты неправильного мира – и никому не заикнулась ни словом. Ни разу.

Они проезжали полями, мимо элеваторов и амбаров, удалялись от горного хребта, и Ханна понимала: пора признать, что она совершила, и снять с себя груз. Она расцепила руки и, тяжело вздохнув, произнесла:

– Слушай, Маккласки, хочу тебе признаться, что я сделала перед тем, как Мэтью стал в меня стрелять.

Детектив встревожился:

– Ты не обязана мне ничего говорить. Что бы там ни было, я твоя команда.

Ханна рассеянно посмотрела в ветровое стекло: в стороне маячил красный амбар, с пыльной боковой дороги на шоссе сворачивала машина.

– Надо… – продолжила она, но вид этой голубой машины заставил ее замолчать, не закончив фразы. Автомобиль двигался по встречной полосе в сторону Росборна. Солнце светило в глаза, не позволяя рассмотреть водителя, но, когда они разъезжались, Ханна вгляделась в номерной знак. – Стой! – Она повернулась к Маккласки. – Эта голубая машина, которую мы только что встретили, наша.

– Ты уверена?

– Абсолютно. В ней, наверное, Пэтч. Что ему здесь понадобилось?

Детектив пропустил сельский грузовик, съехал на обочину и резко вывернул руль, готовясь развернуться, но задержался у края пыльного сада, заметив еще один стоявший автомобиль.

– Ха, узнаешь? – Он показал на черный «Мерседес».

– Это что, Мэтью?

– Номера на всякий случай откладываются у меня в голове. – Маккласки посмотрел в сторону ушедшей за горизонт голубой машины. – Приходили еще сообщения от мужа?

– Много. Только я их не открывала.

– Тогда прочитай сейчас.

МЭТЬЮ

Пит, ты ведь не помнишь тот последний раз, когда пришел ко мне в тюрьму. За несколько дней до этого, патрулируя Свангамы, ты получил по рации сообщение о незаконно разожженном костре. Увидев дым, углубился в лес, погасил огонь, но к тому времени, когда оказался на месте, нарушители уже сбежали. На этой маленькой поляне ты раньше никогда не был и, доложив по рации о своих действиях, огляделся. А когда понял, где очутился, закрыл глаза и несколько минут молился за Ханну.

Потом рассказывал мне, что плакал. Я спросил, молился ли ты и за меня, а ты покачал головой. Там – нет. Вообще за тебя молился, но не в том месте. Прощение теперь касается только меня и Бога. И добавил, что, когда стоял на той поляне и представлял, какую боль испытала Ханна, понял, что больше не должен навещать меня. Всемилостивейшее сердце Всевышнего способно меня простить, ты же – нет. Прощение больше не в твоей власти.

С тех пор мы не встречались два десятилетия. Полгода назад, надеясь найти тебя в том же доме, я приехал в Росборн. А явился туда вот почему: встретил еще одного человека, кроме тебя, с кем хотел бы соединить жизнь. И, подумывая о браке с ним в Массачусетсе, надеялся получить твое благословение. Этот человек – Эндрю, уверен, он бы тебе понравился, рассмешил бы тебя. Хотя, наверное, была еще одна причина, почему мне захотелось повидать тебя, а по поводу матримониальных дел я себя, скорее всего, обманывал и желал не твоего благословения, а прощения. С какого-то момента стал думать о тебе как об отце.

Около дома я заметил на фасаде вывеску: «Продается». Вышедший проверить свой почтовый ящик сосед сообщил мне, что ты уехал жить к своему брату Бобу в Нью-Палц, и я направился туда. Не представлял, как поведет себя Боб, когда откроет мне дверь, и сказал, что мы были с тобой когда-то друзьями. По негативной реакции брата я заключил, что он понял, что я имел в виду. Боб предупредил, в каком ты состоянии, и пригласил в дом. Ты вспомнил мое имя и улыбнулся. В следующие несколько месяцев я восемь или девять раз приезжал повидаться с тобой. Боб говорил, что ты радовался моему появлению, а я замечал, как твое присутствие в доме осложняет его семейную жизнь. И он с огромным облегчением встретил мое предложение ухаживать за тобой до конца твоих дней.

Теперь же, когда твой разум совершенно отвернулся от мира, уже не имеет значения, простил ты меня или нет.

Жаль, что я не написал это письмо двадцать три года назад. А ведь хотел. Лишь первой страницы набралось несколько черновиков. Но, с одной стороны, я был зол на тебя за то, что ты молился за Ханну, а не за меня, с другой – боялся, что вся правда причинит тебе боль. Понимал, что будешь себя осуждать за все, что случилось, винить за то, что не стал со мной общаться, когда я вышел из тюрьмы, проклинать себя за то, что сдружился со мной и любил меня.

А теперь моя исповедь слишком краткая и запоздалая. Хотя одно то, что я излагаю это на бумаге, приносит утешение.

И вот тебе конец, Пит, последняя часть письма, которое я никогда не отошлю.

Восемнадцатое августа 1982 года. Поляна. Все правда.

Ханна постоянно вела себя так, словно недавно у нас не было долгих доверительных часов в пещере. Нет, ей не требовалось лезть вон из кожи, чтобы держать Хитрюгу в неведении, но я решил подыграть.

Мы постреляли по банкам из-под содовой, проинспектировали крепость – валы во многих местах разваливались и нуждались в ремонте. Хитрюга старался держаться так, будто присутствие девчонки его нисколько не трогало. Минут через двадцать я от него избавился, отправив искать оленя. По-моему, он испытал облегчение.

Когда Хитрюга ушел, Ханна, оставшись со мной наедине, разволновалась, но ее нервозность представлялась мне частью игры. Я размышлял, до какого предела сумею довести ее.

– Помнишь, Ханна, – начал я, – мой рассказ о Гудини? Ты тогда решила, что это интересная забава.

– М-м-м…

– Давай поиграем?

– То есть ты меня свяжешь, а я должна сбежать?

– Ты не должна никуда сбегать, если только не захочешь.

Ханна пожала плечами. Давай. Только привязывай так, чтобы было нетрудно освободиться.

Я пошел достать из-под брезента веревку, а когда вернулся, увидел, что Ханна привалилась спиной к поваленному дереву, на котором мы, играя в тир, выстраивали банки из-под содовой. Я связал ей лодыжки, затем она протянула мне запястья.

– Не так, заведи за спину, – велел я. Стянул веревку не туго, опасаясь сделать ей больно, однако проследил, чтобы узлы не развязались.

– Что теперь? – спросила Ханна.

– Попробуй освободиться.

Она принялась корчиться у поваленного ствола и, дергая веревку, хихикала. Помню, на ней были темно-синие джинсы и красная футболка с изображением рожка с мороженым на груди. Глядя, как Ханна извивается, я пришел в возбуждение.

– Слишком туго завязал, Мэтью, – пожаловалась она. – Поможешь?

– Конечно, – кивнул я. – Но за это полагается штраф.

– Какой?

– Тебе придется поцеловать меня.

– Ладно. – Ханна закатила глаза, и на сей раз ее голос не соответствовал мимике.

Я приблизился. У Ханны сделалось такое выражение лица, словно она в школе на уроке физкультуры и готовится выполнить особенно сложное упражнение. А когда нагнулся к ней, Ханна закрыла глаза.

Я крепко поцеловал ее.

Через несколько секунд она отстранилась, и я улыбнулся. Ханна моргнула. Я опустился на колени, чтобы освободить ей лодыжки, и провел ладонью по внутренней стороне бедер. И прежде чем снова поднялся на ноги, почувствовал, как Ханна затрепетала.

– Это все, что ты заслужила за половину поцелуя. Тебе дается еще одна попытка. – Я указал на ее ступни.

Она подергала ногами. Веревка уже достаточно ослабела, но Ханна пыталась продеть кроссовки задниками в петлю.

– Дай знать, если тебе опять потребуется помощь, – произнес я. – Получишь, но, естественно, не задаром.

Ханна подняла голову и спросила:

– Сколько на сей раз?

– Я хочу посмотреть.

– Что именно?

– Ты знаешь что. А если хочешь, покажу мое.

Ханна нерешительно кивнула.

– Хорошо. Только ты первый.

Я расстегнул пуговицу, затем «молнию», опустил брюки и трусы не очень низко, но достаточно. И наслаждался выражением лица Ханны, когда она поводила взглядом сверху вниз и снизу вверх.

– Твоя очередь. – Я застегнул «молнию» на брюках.

– Сначала развяжи, – попросила она.

– Не заслужила. – Я разочарованно посмотрел на нее и шагнул к ней. Ханна явно нервничала, и я не спешил. Спустил ее темные джинсы, оттянул на себя белые эластичные трусики.

– Довольно, – через пару секунд произнесла она.

Я выждал еще секунду и отпустил резинку, которая со щелчком вернулась на место. Затем застегнул ее джинсы. Бушующее в крови желание колотило в уши. Я снова опустился на колени, развязал узел на лодыжках и сдвинул веревку в сторону. Поднялся. Наши тела разделяли несколько дюймов.

– Освободить руки? – спросил я.

– Да, – тихо промолвила она.

– Но прежде ты должна сделать кое-что еще. Согласна?

Ханна промолчала.

– Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, – прошептал я.

– Да.

– Да?

Она кивнула.

Я испытал прилив страсти, мне почудилось, будто я только что съел что-то сладкое. Приспустил брюки. Ханна посмотрела на мои бедра и судорожно сглотнула. Я потянулся, чтобы расстегнуть ее джинсы. Дыхание Ханны участилось. Мои пальцы были на расстоянии дюйма, когда она снова заговорила:

– Стой! Подожди, Мэтью, не надо.

– Почему? – спросил я.

– Думала, что смогу, но нет.

– Объясни.

Следующие несколько секунд тянулись медленно. Жара была такая, что казалось, будто день прилипал к телу, как папиросная бумага. У меня на затылке слиплись волосы, а у Ханны после борьбы с веревками на красной футболке проступили багровые пятна пота. На ткани получилось изображение лица. Два овала над едва сформировавшимися грудями, на животе подобие улыбки. Я подумал, что она очень привлекательна с рожком мороженого в виде носа.

На мгновение смутившись, я поднял голову. Но что-то в выражении лица Ханны заставило меня повторить вопрос. Мой голос прозвучал настойчивее.

– Выкладывай, почему нет?

Ханна подыскивала нужные слова. Облизала губы, а затем сказала, причем очень зло:

– Ты же… – она скривилась от отвращения, – педик.

– Как ты меня обозвала?

– Извини, вырвалось.

– Нет, повтори!

– Прости, это лишь слово.

– Просто слово? Ну-ка, повтори.

– Не могу, – простонала она.

– Обманщица! – крикнул я.

– Я видела тебя с мужчиной. – Ханна отвернулась от меня, будто испугалась, что я могу ее ударить.

– Обманщица! – Мой голос дрожал от ярости. – Ничего не было. – Я весь трясся от ослепляющей ярости и, пожалуй, не понимал, на кого кричу – на Ханну или на отца. «Ты, как я посмотрю, весьма смел для педика».

Руки Ханны были по-прежнему связаны за спиной. Не помню, как я привязал ее к стволу, обмотал веревкой, завязал узлы. «Тебя следует наказать» – так часто говорил отец, и его слова звучали у меня в ушах.

Не знаю, что я собирался сделать. Поучить, как отец, ремнем? Больно, терпишь, и все заканчивается. Дальше этого, наверное, не думал. Потому что в жизни ничего не боялся. Сознавал опасность, но не представлял последствий. Разве я мог вообразить, что чувствовала Ханна?

Я вновь услышал голос отца, когда тот стоял на поляне. «Та девка врет или ты точно педик?» А ведь я ее спас! И вообще – все, что случилось, – это из-за нее. А теперь меня в чем-то обвиняют. Презирают, вешают ярлык, предают. Педик? Я взглянул на Ханну, и мне показалось, будто я прочитал в ее глазах это слово. Она меня бесконечно осуждала.

Ханна почти не сопротивлялась. Наверное, решила, что, покорившись и подыгрывая, сумеет успокоить меня.

Напрасно. На меня нашло затмение, и ничто не помогло: рядом стоял отец и, нашептывая в ухо, подогревал мою ярость.

«Так ты сосал у старикана, педик?»

Как смела Ханна осуждать меня? Клеймить словами моего отца?

«У тебя духу не хватит, педик, скинуть меня с этой скалы».

Он был само зло. Убить его одного было недостаточно.

И я взял воздушку.

Росборн, Нью-Йорк, 2008

Их голубая машина стояла наполовину скрытая в соснах, напротив Расщепленной скалы, где двадцать шесть лет назад они оставили велосипеды, но мужа поблизости не было. Маккласки затормозил, быстро выбрался из автомобиля, сунул в кобуру пистолет, и они бросились по ведущей от шоссе тропинке – пути, который Ханна помнила с детства. Хотя Маккласки не произнес ни слова, любой бы заподозрил неладное с Пэтчем, прочитай то, что тот написал и утром отослал жене. Что у него в голове? Только бы не опоздать, молила Ханна.

Маккласки бежал по пересеченной местности на удивление быстро, и Ханне пришлось постараться, чтобы не отстать. Картины мелькали в голове, как карты в колоде: детектив останавливается, чтобы помочь ей перелезть через камни, она выдыхается, снова ощущает прикосновение дула пистолета к макушке, к тому месту, где рождаются опаляющие ее кошмары, видения, в которых она ощущает запах его зубов… Ханна опять привязана к дереву, и ее жалят пульки, а затем боль в глазу, больнее нет ничего в мире, потом темнота, как в пещере, и ее глаз – сам пещера.

Тропа тянулась по оплетенной корнями деревьев впадине, через выжженное зноем, усеянное наполовину погруженными в землю камнями пространство, и привела к развилке.

– В какую сторону? Помнишь? – спросил Маккласки.

Ханна представила Пэтча и мокрую красную бандану.

– Где-то здесь течет ручей. – Она запыхалась.

– Ясно.

Он потянул ее вниз, по уводившему в неглубокую долину ответвлению. И чем ближе они подходили к месту, тем Ханна явственнее слышала звук – сначала лишь шепоток, который усилился до рева водопада. Это были ее собственные слова: «Ты же… педик».

Осыпь на крутом склоне грозила падением, и, стараясь удержаться на ногах, Ханна вспомнила, как у нее вырвалось роковое слово, буквально слетело с губ. Слово, которое она слышала в школе по сотне раз за неделю. На девочку из мира двадцатитрехлетней давности, девочку из другого столетия нашло затмение.

Ведь есть же и другие слова. А если бы она употребила не это? Могло бы все сложиться иначе?

Они перебрались через ручей, и Ханна поняла, что цель уже близка. Вспомнила, как Пэтч поднес к ней красную бандану, к тому, что осталось от ее глаза. Как, увидев выражение его лица, сообразила, насколько все плохо, – Пэтч побелел, она чувствовала, что ему хочется убежать.

Тропа поднималась, с одной стороны блестела голая скальная порода, с другой подступали густые заросли лавра. Маккласки обернулся, чтобы помочь Ханне забраться на очередной каменистый уступ, но она, вспомнив, как они лезли сквозь кусты, попросила остановиться и показала на то место, которое никогда не забудет.

– Стой здесь, Ха, – сказал Маккласки, сворачивая с тропы в кустарник и сухие листья. Но она не послушала и двинулась за ним – осторожно ступала по похожей на пергамент траве и, стараясь не шуметь, раздвигала мясистую блестящую зелень и сплетение ветвей.

Маккласки остановился и выставил за спину руку, приказывая ей замереть, и одновременно потянулся к пистолету. Однако Ханна сделала еще шаг, под ногой треснула веточка, и она посмотрела поверх плеча детектива на поляну.

Та самая.

Ханна вспомнила дерево – то же, что прежде. Только теперь к нему привязан Мэтью.

А Патрик держит ружье.

Он попятился, осматривая веревки и узлы, в правой руке колыхалось ружье. По взгляду Мэтью можно было понять, что он надеется отболтаться и выкрутиться. Патрик обещал снять с губ ленту. Теперь это ничем не грозит.

Патрик готовился шагнуть вперед, когда из кустов раздался звук; он поднял ружье и, оперев о другую руку, обернулся: на поляну выходил из кустов мужчина и что-то нащупывал у себя под пиджаком.

Патрик приложил ружье к плечу, взвел курок и хотел выстрелить, когда заметил еще одного человека, и его палец застыл на курке.

– Ханна!

Мужчина в кустах навел на него пистолет и крикнул:

– Патрик, это я, детектив Маккласки! Мы с вами знакомы, однажды встречались. Послушайте меня, опустите ружье.

– Ханна! – позвал Патрик.

– Пэтч, это я, – произнесла она. – Все хорошо.

Майк Маккласки – Патрик знал это имя. Детектив, который снабжает Ханну информацией. Маккласки помахал ему рукой.

– Патрик, дружище, смотрите на меня, только на меня. Помню вашу грудинку. Ничего вкуснее не пробовал. Опустите ружье, и мы все обсудим.

– Ханна!

В голове Патрика стало проясняться. Детектив что-то еще кричал, но он больше не слушал. Лишь отметил, что птицы на деревьях продолжают петь. В ушах никаких посторонних звуков, кроме собственного дыхания, мысли буквально свились в один ком, и все встало на место. У него единственный путь, и этого никак не изменить, он ясен, как свет, и остальное не имеет значения. Как он мог подумать, будто потерял ориентир, если дорога безошибочно привела его сюда? Патрик разглядел Ханну лучше, чем когда-либо раньше, понял, как никогда не понимал, они смотрели друг на друга, и их не разделяло ничего, кроме воздуха. Патрику даже показалось, что он слышит ее мысли, знает, чего она хочет от него и всегда хотела, это ясно читалось в глазу Ханны.

Жизнь неизменно возвращала его на эту поляну. И этот итог был неотвратим, он обрел ощущение смысла происходящего.

– Патрик, пожалуйста, брось ружье!

Он обернулся и нажал на спусковой крючок.

Тьма начала рассеиваться, и Патрик открыл глаза, тяжесть такая, словно грудь завалило камнями. Затем послышался голос Ханны, такой теплый.

– Пэтч? Пэтч? О Господи, Пэтч!

– Зажимай здесь, Ха. В этом месте нет мобильной связи. Пойду позову на помощь.

Патрик смотрел на темнеющее небо, но затем увидел Ханну. Вот оно – ничего больше в его мире не осталось.

Патрик лежал на спине, не понимая, как тут очутился. Наконец вспомнил, как дернулось в руке ружье и покалывание в пальцах.

В ее глазу слезы. Он попытался заговорить, позвать по имени:

– Ханна… Что случилось? Я ранен?

– Да, Пэтч. Но скоро подоспеет помощь. Очень скоро, обещаю.

– Мэтью?

– Он умер, Пэтч. Мэтью мертв.

– Я тебя спас?

– Ты меня спас, Пэтч. Конечно, спас. Я всегда знала, что ты меня спасешь.

– Он преследовал тебя, но на сей раз я его остановил.

– Да, да, он преследовал меня, Пэтч.

– Это он меня уволил. Вместе с Тревино.

– О, Пэтч!

– Я никогда не был на его стороне. Всегда был с тобой, Ханна.

– Знаю. Прости.

– Не за что. Это как освобождение.

– От чего?

– Не знаю. Что я сказал?

– Теперь все будет хорошо, Пэтч.

– Да. Я люблю тебя, Ханна.

– Я тебя тоже люблю. Очень сильно.

– Вот еще что… – Патрик хотел продолжать, но слов не осталось. Он собирался сказать, что любовь к ней освещала всю его жизнь. И надеялся, что Ханна услышала его.

Дыхание его покидало, все стало возвращаться в землю. Он стал не более чем соединением заимствованных частей, а их необходимо вернуть. Некоторые ему предоставили, какие-то он самовольно взял – из праха, из океанов, из полей, с неба. Настала очередь вселенной предъявить ему свои требования. Таков миропорядок.

Ханна моргнула. Свет ее глаза упал на Патрика подобно капле дождя, а он думал, как разбегаются его мельчайшие частицы, катятся с горной вершины камни, тонет в озере галька, все растворяется в синеве.

Озеро тоже синева. А ее глаз – озеро. Потому что так он видит. Его жизнь начинается с ней, озаренная светом ее глаза, и он погружается глубже в синеву.

Где они поцеловались. Поцеловались в первый раз и в последний раз. Патрика удивило, каким нежно отзывчивым оказался этот поцелуй.

В СИНЕВУ

В субботу утром я купил это в аптеке и таскал целый день, наблюдая, как колеблется мир, когда я неуверенно ступал с тротуаров, неловко поднимался по ступеням, и мои ноги были то слишком далеко, то слишком близко от меня. То же и с руками, в этом полумире они словно не принадлежали мне.

В восемь часов я переоделся и вышел в меркнущий свет. Когда одолевал нелегкую милю до Флэтайронского квартала, на улицах было людно. Я постепенно привыкал к ходьбе. Специально опоздал на пять минут. Хотел, чтобы в этот вечер ты явилась первой, Ханна.

Прежде чем войти внутрь, я заглянул в окно ресторана. Ты уже сидела за столиком, и от мысли, что я проведу с тобой хотя бы минуту, у меня закружилась от радости голова. Каково было бы провести с таким человеком, как ты, полжизни? Возникло ощущение, будто я наткнулся на нечто новое в мире – любовь, счастье, – и это открытие одновременно взволновало и испугало меня. А если бы я не нашел пути в твою жизнь? Передо мной мерцала награда, и я наконец понял, что в мире существует истинная любовь. Но вдруг я собьюсь с дороги и не попаду к тебе? Я затосковал, ужаснулся…

Когда официант проводил меня к твоему столику, ты подняла голову и, увидев меня, зажала ладонью рот. Я хотел помахать рукой, но неправильно оценил расстояние до угла стола и задел бедром; приборы сердито звякнули, опрокинулся бокал с вином, и его содержимое залило скатерть. Мужчина за столиком выругался, его жена взвизгнула. Я повернулся, чтобы извиниться, и, когда он увидел мое лицо, его злая гримаса сменилась на сочувственную.

– Черт! Прошу прощения. Позвольте…

Я потянулся за салфеткой, намереваясь вытереть лужицу.

– Не беспокойтесь, – остановил меня мужчина. – Чего не бывает.

К нам уже спешили официанты – ликвидировать последствия моей неосторожности.

– Моя вина, – настаивал я. – Позвольте заплатить мне за разлитую бутылку. – Я повернулся к женщине: – Вас не забрызгало?

– Ничего страшного. – Она провела пальцем по красным крапинкам на бежевой юбке. – Не о чем говорить.

– Вы уверены?

– Садитесь, отдыхайте. – Мужчина махнул мне рукой. – Наслаждайтесь едой. И вот вам мой совет: закажите салат из голубых крабов. Он очень вкусный.

– Спасибо. Еще раз извините.

– Все в порядке, – произнесла женщина. – Развлекайтесь.

Я повернулся к тебе. Ты прижимала к губам ладонь. Я двигался осторожно. А когда наклонился поцеловать тебя в щеку, ты прошептала:

– Тебе идет, Патрик.

Я сел и поправил повязку на левом глазу.

– Как по-твоему, не пора ли начать называть меня Пэтчем?

Ты рассмеялась и, глядя на меня, промолвила:

– Прекрасный вид. Лихой и слегка таинственный. А синий цвет – хороший выбор. Превосходно гармонирует с этим костюмом.

– Точно? – спросил я. – Это еще потому, что твой черный. Побоялся собезьянничать.

– Правильно, – кивнула ты. – Терпеть не могу, когда семейные пары выбирают одинаковый цвет медицинских аксессуаров.

– Хотел прочувствовать, каково это тебе.

Я стал рассказывать о дневном опыте жизни с повязкой на глазу – казалось бы, простое дело, а обернулось большими трудностями: проблемами с восприятием глубины пространства, ломотой в шее, поскольку часто поворачиваюсь в «слепую» сторону, бесконечными вопросами детишек, уж не пират ли я, на что я отвечаю, конечно, пират, и, замечая восторг на их лицах, добавляю, что зовут меня капитан Пэтч, и спрашиваю, нравится ли им пиратская шутка.

– Ты знаешь пиратские шутки?

– Всего одну: почему пиратов зовут пиратами.

– Понятия не имею, капитан Пэтч.

– Потому что они р-р-р-р…

Ты снова рассмеялась и так непринужденно, что я подумал: жизнь с тобой может быть только бурной и непосредственной.

– Знаешь, – продолжил я. – Со мной заговаривают люди. Незнакомые. Словно я теперь живу не в Нью-Йорке. И вот что странно: все ко мне добры.

– Это случалось и со мной, – кивнула ты. – Люди часто открывают больше, если их интервьюирую я. Правда, возникают осложнения из-за недостаточной подвижности протеза – собеседники словно не уверены, в какой глаз смотреть. Но это не проблема, если я надеваю повязку.

Я достал из пиджака карточку с написанными ранее заметками.

– Последнее, что хочу сказать по поводу пиратов и повязок и обещаю никогда больше не поднимать эту тему.

– Давай.

– Я провел небольшое расследование. Вот пять связанных с пиратами забавных фактов. Надеюсь, ты приятно удивишься.

Ты подалась вперед. Твой глаз так сиял, будто изливал на меня свет. Я прокашлялся и начал:

– Первый забавный факт: в наши дни пираты считаются преступниками, а несколько столетий назад они с одобрения государства были искателями приключений. Каперское свидетельство давало право его держателю захватывать вражеские торговые суда и, таким образом, являлось разрешением на пиратство. Некоторые пираты, как, например, сэр Фрэнсис Дрейк, пират Ее Величества королевы, считались национальными героями.

– Любопытно! – воскликнула ты. – Со статусом национального героя не поспоришь.

– Теперь забавный факт номер два. Первое кругосветное плавание совершил именно пират. Если в школе учат, что первым землю обогнул Магеллан, то это не совсем правда. Магеллан умер на половине пути на Филлипинах, и команда закончила путь без него. Первым такое плавание совершил сэр Фрэнсис Дрейк, обогнув земной шар на «Золотой лани».

– Мне этот Дрейк явно симпатичен.

– Молва утверждает, будто королева Елизавета тоже ему благоволила. Однако перейдем к факту номер три. Во времена, когда миром правили безразличные к нуждам народа монархи, профессиональным мореплавателям мало платили и к ним плохо относились. А вот пиратская жизнь строилась на основе справедливости и демократии. Это правда: корабли управлялись в соответствии с пиратским кодексом, капитанов часто избирали. Добычу делили по строгим правилам, даже существовала система компенсации за полученное в ходе боя увечье. Например, четыре сотни песо из восьми реалов за потерю сустава, восемь сотен за какой-нибудь член – за руку или ногу.

– А за глаз?

– Один из пунктов пиратского кодекса называет сумму в сотню песо.

– Черт. Так и знала: надо было требовать как за член!

– Можно продолжить?

– Пожалуйста. Но к концу трапезы я хочу получить свою сотню песо.

– Факт номер четыре: пират-корсар Уильям Дампир был страстным собирателем растений, и Чарльз Дарвин считал его ставшую бестселлером книгу сделанных во время походов наблюдений важнейшим источником информации и взял с собой на «Бигль». Дампир также обогатил английский язык более сотней слов, таких как авокадо, барбекю, палочки для еды, ласка, уютный.

– Наверное, я тоже пиратка: когда пью, придумываю новые слова.

– И наконец, номер пятый – внимание, барабанная дробь! Нет ни одного исторического свидетельства, чтобы у какого-нибудь пирата был попугай.

– К чему этот последний факт, капитан Пэтч? Завершить перечисление на высокой ноте?

– Извини, Ханна, ты права. Мог бы обставить получше. Я хотел сказать одно: наше представление о пиратах – ерунда.

– И никаких попугаев в качестве модного аксессуара?

– Нет.

– Стоп. Обычно ты мне напоминаешь, что я должна стать пираткой. Это из той же серии?

– Разумеется, нет. Ты должна стать той, кем хочешь, и делать то, что тебе нравится.

На мгновение мне стало неловко. Не слишком ли цветисто я изъясняюсь? Похоже на безвкусную попытку понравиться. Но в следующее мгновение твое лицо прояснилось, и мне показалось, будто помещение сомкнулось вокруг нас, опустился занавес и в мире остались лишь мы одни.

– Спасибо, Пэтч. А теперь сними свою повязку. Выглядит странно, что у каждого из нас по повязке. Похоже на фетиш.

– Но та пара… Они поймут, что я просто…

– Они ушли минуту назад.

– Они были весьма любезны. – Я снял повязку. – Ты согласна, Ханна?

– Пэтч, ты высказался. Не надо занудствовать.

– Извини.

– Извиняться тоже не нужно. Сначала что-нибудь выпить. Затем поесть. Самое важное – это еда.

Я подозвал официанта. Моему прекрасному настроению подходило только шампанское. В винной карте я показал на «Пол Роже». Помню, что мы ели в тот раз. Ты провела пальцем по строкам меню и, подняв голову, спросила, не разделю ли я с тобой жаркое на ребрышках, предупредив, что любишь сочное мясо, как свои кровавые романы. Мы заказали бутылку бордо.

Получив блюдо говядины, мы ели очень медленно и много разговаривали. Пришлось попросить вторую бутылку вина, и наши животы чуть не взрывались, когда оно смешивалось с пряным соусом последних кусочков жаркого.

Покончив с мясом, мы поняли, что для десерта места не осталось. Ты спросила, не хочу ли я выпить чего-нибудь «спокойного». Или кофе.

Когда мы покинули ресторан, Эмпайр-стейт-билдинг светился синим, небо поверх верхушек самых высоких зданий подернула вуаль облаков. Мы не думали, куда идем, просто шли в ночь, продолжая говорить, пока не оказались на Юнион-сквер. Фонари в парке сияли. Ты взяла меня за руку. Прекрасный момент – быть живым и идти по парку рука об руку с тобой.

Однако какой странный свет! Небо, деревья, фонари – все в синеве.

Нашими движениями словно кто-то дирижировал: мы замедлили шаг, остановились и повернулись друг к другу. Наши губы сблизились, и я все глубже и глубже погружался в синеву.

Твой глаз был подобен озеру. Ты потянулась поцеловать меня, и наши губы встретились. В то мгновение, объятый светом твоего поцелуя, я понял, что буду любить тебя до самой смерти.

Выражение признательности

Хочу поблагодарить: свою замечательную жену Марджи Конклин, которая читала мою писанину еще на начальной стадии и любовно выводила меня на чистую воду. Моего опытного редактора Стивена Моррисона, выискивавшего и полировавшего мои несуразности с тактом и мастерством яркого супергероя. Моего любимого агента Джессику Пейпин, которая ни разу не ошиблась. Самого лучшего нью-йоркского журналиста Майкла Готхелфа, Дебру Розенцвейг за ее помощь и советы. Прекрасную аудиторию моих читателей, Шарон Пеллетьер, Джонатана Брауна, Кэтрин Клисон, Джеффри Уильямса, Шаун Пай, Сару Крауфорд, Джемину Рис-Эванс и Пола Мейнса, чья способность проникать в суть помогла мне преодолеть самый тяжелый период. Билла Дж. Смита, Джона Д. Траувика и Кейт Ленарт за великодушную помощь в ознакомлении с особенностями монокулярной жизни. Наозию Хоскинс и Бет Пек, которые тысячу раз исправляли мои ошибки в описании американской школы. Выдающуюся команду издательства «Пикадор»: Проноя Саркара, Джеймса Мидера, Деклан Трейнтор, Генри И (от вашей обложки у меня захватывает дух), Шелли Перрон и Кольта Берингера (спасибо, что указывали на мои несуразности). Джереми Пинка, Сару Бернштайн и Моргана Спурлока, предоставивших мне убежище, где так хорошо сочинялось, Гейл Блауэр – за другое жилище, Эрика Бейли, Джейсон Кон и Тома Кина за интереснейшие факты и разнообразную помощь. Лору Харрис, Сьюзен Конклин, Теда Конклина, Шарлотту Фолл, Кэти Диблер, Алекса Мазукки, Кристин Флеминг, Чарли Роландса, Эмили Джиджи, Маккензи Даусона и Лорен Абрамо.

Примечания

1

Персонажи американского телесериала «Придурки из Хаззарда». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Компьютерная игра.

3

Маленькие, нарезанные поперек волокон кусочки вырезки.

4

Сухой завтрак из цельной овсяной муки и пшеничного крахмала с добавлением минерально-витаминных добавок.

5

Фамилия знаменитой летчицы Амелии Эрхарт (по-английски Earhart) по звучанию отдаленно напоминает словосочетание «сердце земли» (Earth heart).

6

Прозвище Нью-Йорка.

7

Так в восьмидесятых годах XX века иногда называли певицу.

8

Хан Соло – один из главных персонажей киноэпопеи «Звездные войны».

9

На сленге название Дня святого Патрика. Празднуется 17 марта.

10

Государственный флаг Великобритании.

11

Филлип Кэлвин (Фил) Макгроу – американский психолог, писатель, ведущий программы «Доктор Фил».

12

Вымышленная раса из киносаги «Звездные войны».

13

Игрок на определенной позиции в американском футболе.

14

Мононуклеоз.

15

«Братья Харди» – серия детских детективов, написанных разными авторами под псевдонимом Франклин У. Диксон.

16

Евангелие от Матфея 12:28.

Content

Кристофер Дж. Йейтс
Мельничная дорога

Часть I

Часть II

Часть III

Выражение признательности

Примечания