Карта памяти

Авторы: Смирнов Максим, Борисенко Артур, Четвертушкина Диана, Фишер Арина, Г. А., Таня, Павелко Катерина

Дизайнер обложки Талина Черногор

Фотограф Brandi Redd

© Максим Смирнов, 2018

© Артур Борисенко, 2018

© Диана Четвертушкина, 2018

© Арина Фишер, 2018

© А. Г., 2018

© Таня, 2018

© Катерина Павелко, 2018

© Талина Черногор, дизайн обложки, 2018

© Brandi Redd, фотографии, 2018

ISBN 978-5-4490-8417-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От составителя и автора!

Сборник «Карта памяти» — это 7 авторов и 18 текстов, у каждого из них свое настроение и форма. Это солянка из человеческих воспоминаний, эмоций и ощущений. Это, зачастую, незначительные мелочи, которые мы храним на флешках, но именно они дают нам понять, кто мы есть. Они — наше зеркало и проекция наших желаний.

Эта книга — маленькая победа каждого из авторов над собой. Сложно делиться сокровенным и выносить это на человеческий суд. Страшно, что кто-то не поймет или увидит человека иным, не таким, как он казался раньше. Но не поделиться невозможно. Это необходимость, которая не спрашивает разрешения. В этом вся соль писательского таланта, пусть даже зарождающегося. Наверное, поэтому несколько авторов подписались псевдонимами, и я принимаю это решение.

Каждый текст за время работы с ним стал мне поистине родным. Сейчас я даже не смогу точно описать, что я чувствовал, когда читал и собирал их в «Карту памяти»: грусть, тоску, веселье, зимнюю истому и детскую непосредственность. Я хочу, дорогой читатель, чтобы ты ощутил все то, что привнес в книгу каждый из нас.

Артур Борисенко «Квадратик»

— Что там в Сирии?

— Война какая-то. Мальчик умер.

— Я думаю, там не один мальчик умер.

— Нам показали одного, давай про одного и думать. Зачем сотрясать воздух, вызывая головокружение мыслями о миллионах мальчиков?

— Я думала, это важно.

— Важно то, куда ты смотришь.

— Я смотрю на дорогу и свои кеды.

— Значит, в этом моменте ты — это дорога и твои кеды.

Она не хотела быть кедами, поэтому перевела взгляд на балконы и стала точкой пересечения всех умов, живущих в этих окнах. А в мире нет ничего проще, чем посмотреть в другую, не привычную для тебя сторону, и резко оказаться в другом месте. Она слышала голоса и ругань из-за стен. На самом деле ничего не слышала, но ей так казалось, а значит, в ее реальности так и было, и никто не мог поставить под сомнение существование её мира и тех голосов. Я спотыкался от алкоголя или от амфетаминовой гиперактивности. Это когда химия заставляет тебя думать, что ты можешь, а тело, находящееся в данный момент в разных плоскостях с твоим пониманием себя, говорит: я задолбалось идти, мудак ты хренов. Кеды Алисы менялись правый на левый все медленнее. Это могло означать, что она устала переставлять ноги. Или заслушалась на балконные голоса.

— Что там у них?

— Работа, деньги, макароны.

— Может, вызовем такси? Мне надоели твои кеды уже.

— Смотри в другое место. Что там в твоем квадратике?

— Ничего. Поэтому я заставляю смотреть себя на твои кеды. Это мой единственный пока ориентир в квадратике, а дальше все размыто. У меня есть такая функция в телефоне: размывать все неважное на фото, чтоб важное выделилось. Точно. Чтоб выделить важное, достаточно не замечать неважное, ты знала?

— Ты пьян?

— Я что?

— Ты пьян.

Вокруг никого не было. Кажется, было уже темно. Иначе, как объяснить, что никого вокруг нет? Но по ощущениям был самый настоящий день. Бодрило, как будто напился кофе с утра, а впереди самый лучший день на свете. Бывают такие дни, когда ты знаешь, что встретишь сегодня ее и опять почувствуешь, как пахнут ее волосы. Или пойдешь на любимую работу, где все так знакомо, где маркетолог это ты, и счастлив уже потому, что не тебе впаривают дерьмо. А вечером ты залезаешь на самую высокую крышу города, пьешь чай и думаешь: а все ли я правильно делаю?

Но нам надо было идти дальше и оставить все мысли о самом лучшем дне, потому что мы были далеки от него, как сейчас Алиса от меня. Она шла рядом и держала меня за руку, но где она была в тот момент, я не знаю. Вряд ли ей по-прежнему было интересно, что творится за стенами квартир незнакомых ей людей. Я несколько раз пытался обратить ее внимание на себя криками:

— Алиса! Алиса!

Но она не отвечала. Я уважал ее пространство и старался не отвлекать от ее важного ничего. Я размышлял, а о чем она еще может думать. Это было мое любимое занятие. Зная всю ее бесконечность, она могла думать обо всем сразу или ни о чем совсем. Она поглощала меня всего: мое тело было с ней, мои мысли о ней, при этом я не могу сказать, что настолько сильно люблю ее, чтоб полностью позволить ей меня забрать. Алиса была бесконечной черной дырой, в которую вмещался весь ее мир, весь мой мир и весь мир вообще. Может, там было еще несколько миров, я не знаю. Эта мощнейшая воронка поглощала все, потом впитанное с внешнего мира, переваривалось мозгом Алисы, ощущениями и она выдавала что-то вроде:

— Как ты можешь называть себя честным, если весь принадлежишь мне?

— Как одно ты связала с другим?

— Твоя честность должна быть от тебя, а ты весь во мне. Тогда откуда твоя честность?

Я ничего не сказал. Это слишком сложно в моем нынешнем положении, когда в моей реальности ее кеды, а все остальное так и не появилось. Я уже начал сомневаться в существовании чего-то еще. Если верить тому, что все на свете — мысль, то можно домыслить себе чего-нибудь, что хочется. А если ничего не хочется? Если ее мелькающие перед глазами кеды — это то, что сейчас нужно? Так я успокоился и дальше ловил квадратиком кеды: левый, правый, левый, правый… правый… правый… Стоп, где левый? Мы остановились?

— Алиса, почему мы остановились, где твоя левая нога?

Мы шли по узкой улице под синим небом спящего Бога. Где люди просят у Вселенной ненужные им вещи, после чего кидают в небо камни. Камни возвращаются, и кто-то становится несчастным. Нас не научат здесь молиться, нас не научат здесь любить. Но мы продолжаем идти, в надежде, что придем к тому самому месту, где ВСЁ — есть любовь, движение и жизнь.

— Я остановилась, чтоб ты напомнил мне, куда мы идем. А то у меня такое ощущение, что идем не мы, а ты меня тащишь за собой и я не уверена, хочу ли я туда.

— Неправильный вопрос. Не куда мы идем, а зачем?

— Мать твою! Тогда зачем?

— Мы идем, чтоб все забыть.

— Для этого обязательно нужно идти куда-то?

— Конечно. Как иначе прошлое становится невоспроизводимыми в памяти событиями? Только тогда, когда на настоящее накладывается бесконечная череда событий, после которых ты не вспомнишь, кем ты была, с кем и кто сказал тебе, что мечты не сбываются, ты не вспомнишь маму и папу, которые сказали тебе, что ты не можешь стать музыкантом. Не вспомнишь учительницу, которая говорила тебе, что ты никогда не сможешь написать текст, чтоб кто-то заплакал. Ты забудешь, как мы с тобой ссорились из-за денег и синего таксофона. Для этого и нужно идти, чтоб накладывать на ленту жизни кадры, которые перекроют испорченные кадры прошлого.

— Какого еще синего таксофона?

— Алиса, ты когда-то сказала мне, что таксофон синий, а я видел его красным.

Мы всегда видели мир по-разному. У нас были разного цвета таксофоны, и это было самым безобидным, что могло нас поссорить. Мы ссорились из-за всего. Из-за людей, фильмов, книг и того, что делало нас разными. Не могут люди держаться за руки, читая разные книги. Мы могли. Тем самым нанося себе колоссальный вред. Если я хотел уехать, как было написано в «Книге Путешествий», то Алиса хотела остаться, как и было написано в книге «Сиди Дома, Сука». Бывало наоборот. Все вокруг книги. Они могут быть написаны не только буквами, а, например, ощущениями, визуальными образами, цифрами и звуками. Эта информация каким-то образом воспринимается, переваривается, и на выходе ты получаешь то, что называешь собой. Даже инфраструктура города претендует на каплю смысла в твоем формирующемся сознании.

— Ты знаешь, я хочу стать другой. Такая я, мне уже не нравится.

— Стань, ты же знаешь, что нужно делать.

— Знаю. Надо посмотреть в другую сторону. Но я пока не решила, в какую из сторон я хочу посмотреть.

Мне тоже надоело пялиться на кеды. Надо поднять голову. Надо вспомнить себя. Плен — это для педиков. Моя собственная тюрьма разрушалась от одного понимания, что это — тюрьма, стены, границы. От этого я не стал лучше знать, куда идти дальше, но стало намного легче. Перед собой я увидел деревья, много деревьев. Воздух был свежий, он сам заходил в мои легкие и наполнял меня приятной энергией. Мы сидели на земле, смотрели на реку, она была прекрасна. Все здесь было прекрасно. Особенно меня радовало отсутствие шума в голове, который сопровождал меня на протяжении всего нашего пути.

— Как мы сюда попали, Алиса?

— Ты смотрел на мои кеды и кроме этого ничего не видел, а я в то время шла, куда хотела, а хотела я попасть на этот остров. Теперь ты понимаешь, как важно, чтоб в твоем квадрате была вся картина, вся реальность? Ты слишком много мне доверил, даже не зная, куда я иду, ты видел только факт моего движения, но не направление. Я этим воспользовалась, и теперь мы здесь. Так что не жалуйся на то, что ты сам позволил мне привести тебя в эту пустоту.

Алиса сидела рядом с поднятой вверх головой. Я не хотел туда смотреть, я хотел быть особенным, не таким как она. Она и так была в разы лучше меня, должен же я хоть чем-то выделиться. Решил не трогать ее и немного побыть с собой.

Справа от меня лежала книга с пожелтевшей обложкой, невозможно было разобрать название и картинку. Решил не засорять свой мир этой древней штуковиной. Впереди река, Алиса молчит, вокруг деревья и чистый воздух. Какая разница, где это, если мне там было хорошо. Я ни о чем не думал. Пришло спокойствие, которого я так ждал. Я был почти что счастлив, не хватало только окончательного разрыва связи с Алисой. Держала еще.

Книга постоянно попадалась на глаза. Я не хотел ее выбрасывать, она же чья-то, все вещи принадлежат кому-то. И тут я опять вспомнил о том, как я принадлежу Алисе. Я тоже вещь. Я буду лежать и не дергаться, когда меня оставят, я буду открываться и закрываться, когда этого захочет Алиса. Мне стало очень страшно от осознания происходящего со мной. Я решил взять почитать эту книгу. На первой страничке была написана какая-то фраза, целиком было не ясно, но кусок остался: «…ее сердце — сердце ада». И тут началось:

Я шел, держа тебя за руку. Мы глотали каждую пылинку этого города. Бордюры улыбались тебе. Ты так и сказала:

— Смотри, они так рады нас видеть.

Я не считал нужным обернуться и посмотреть на их бетонные улыбки… Меня рвало по-своему. Своими робкими шажочками ты месила слякоть, пытаясь зажечь мою сигарету.

Вид у нас был нешуточный.

Твое бледное лицо с озверевшими глазами пугали прохожих. Я говорил, что пять дорожек в день это много. Мне казалось, что сейчас взорвутся все окна домов, мимо которых мы проходили, попадают все балконы и настанет долгожданный конец света. Я был напуган. До ужаса мне хотелось забыть все, что с нами случилось за последние сутки. Лучше бы мы не светились в этом гребанном мире. Ты постоянно спотыкалась, а мне не хотелось тебя ловить, но я ловил… ловил и падал сам… ловил… ловил кайф от страха внезапно ощутить себя мертвым.

Ветер дул прямо тебе в лицо. Я так хотел, чтобы он разбудил тебя, чтобы быстрее разогнал всю дрянь в твоей крови, чтобы ты пришла в чувства и разбудила меня. Я думал только о себе, в то время когда ты надеялась на меня.

Улицы спали, а мы прорывались сквозь них в никуда. Нам казалось, что мы мчимся с бешеной скоростью, как будто прорываемся во вражеский тыл. На самом деле мы были настолько беспомощны, что курили потухшие сигареты. Но ты знала, что мы дойдем, а мне было все равно, я мечтал о конце света. Вид у нас был нешуточный.

«Её сердце — сердце ада, в который все мы…»

Я резко прервал чтение. Теперь стало еще страшнее. С нами только что случилось подобное, мы пришли в какое-то красивое место и тут лежит эта написанная про нас книга. Что это? Неужели кто-то еще так сильно похож на нас? И какие еще пять дорожек, о чем эта книга? Конечно, Алиса всегда носила химию в рюкзаке, от этого ей было спокойнее, но совсем не то, что можно сложить в дорожку.

— Алиса, мы одни такие?

— Какие?

— Нешуточные?

— Нет, я слышала, что есть еще покруче.

Алиса разговаривала со мной, не опуская голову, не знаю, что там было в районе неба, но вряд ли что-то неважное. Когда человек хочет измениться, он не будет смотреть на неважные для его мира вещи. Ее взгляд был направлен только в то место, где она хотела быть. Так я думал, а на самом деле все было совсем по-другому.

— Но это не важно, какие мы, ты лучше посмотри вверх и приготовься увидеть конец света.

— Какой еще конец света?

Я поднял голову вверх и увидел над собой мост. Посмотрев по сторонам, не понятно было, где он начинается и где заканчивается. Обычно у таких длинных мостов есть опоры, а этот мост был радугой из металла и смолы. Его прошивали железные бесконечные рейки. Мост вибрировал и как будто хотел что-то сказать, прослеживалось что-то вроде: «Убегайте нахрен отсюда». Бежать мы не могли, нам хорошо было в этой пустоте, где показывали деревья, реку, холмы и даже змеи были вполне реальными.

Мост начал вибрировать сильнее. Звук стал напрягать каждую мышцу моего лица, особенно губы, которые так сильно сжались, что я не мог сказать: «Валим отсюда». Железный мост-радуга начинал двигаться, и было ощущение, что по верхней его части бежит троянское войско. Алиса сидела неподвижно, наблюдая за происходящим. Вверху появилась огромная яркая вспышка, которая сопровождалась невероятно громким скрипом, похожим на движение гвоздем по стеклу. В самом центре мост начал разделяться на две части, ужасный скрип не прекращался, а становился еще сильнее. Казалось, что эта вспышка разрезает мост пополам, как шоколадный пирог из кафе «Шоколадный Пирог». Луч света почти разрезал мост полностью. Мы сидели прямо под ним и, по всем законам физики, он должен был упасть прямо на нас и раздавить все живое под своим огромным весом. Вспышка стала не такой яркой, шум и вибрации не успокаивались, по-прежнему я закрывал свои уши руками, но это было бесполезно. И вот мост разрезан полностью. Одна половина моста наклонялась к нам настолько близко, что мы увидели его в разрезе, мы увидели железобетонные внутренности моста. Разрез был похож на огромный монитор Retina, гладенький и стеклянный, с легкой шероховатостью, чтоб пальцы скользили легче. Этот монитор в разрезе моста принял квадратную форму и был похож по своим размерам на всю вселенную. Алиса взяла мою руку. Она всегда вспоминала, что у меня есть рука и что ее можно взять только тогда, когда ей было страшно, скучно или не было денег. Откуда-то с небес появилась огромная рука Стива Джобса, широкая, с морщинами и короткими пальцами. Самого Стива не было видно, но мост дал понять, что это был именно он. Рука прикоснулась к монитору на разрезе моста и на нем появилась надпись «Welcome». Монитор был похож на iPad какой-то новой версии размером с мир. Он даже был больше, чем мир, потому что мы видели только картинку, но в нем еще было миллионы механизмов, которые эту картинку нам воспроизводили, а вот этого нам уже не дано было увидеть, осознать и охватить любым из возможных чувств. Рука Стива совершила одно огромное скользящее движение по монитору, на котором появилась галерея из миллионов квадратиков с изображениями. Там так и было написано: «CameraRoll». На меня они начали сыпаться с моста почти одновременно, и были поданы мне в виде отдельных небольших мониторов. Первая картинка была с каким-то человеком, похожим на моего знакомого с бывшей работы. Второй монитор пролетел очень быстро, на нем была изображена высокая брюнетка, которую я не вспоминаю даже, если мне о ней специально не напомнить. Оттуда выпадали квадратики из других стран, каких-то концертов, людей, которых я уже забыл, но вспомнил, как только увидел их в этом квадратном мониторе. Я все это уже переживал, я помню все эти картинки, это было мое прошлое, зачем Джобс хочет мне это показать? Я и так это знаю. После череды не важных для меня квадратов, с моста начали выпадать целые ситуации и маленькие истории. На меня летел монитор с изображением меня на кухне, где я курю и слушаю группу «Макулатура», я почувствовал себя в этой картинке, я вспомнил, как скучал за Алисой, пока она проходила свой путь от девушки к Королеве. Вспомнил, как не видел перед собой будущего, ничего не видел. Картинки летели все быстрее и это не совсем изображение, это была история, которую я ощущал полностью. На меня упал случай, когда я сидел на кухне и записывал в блокноте что-то вроде:

Заперся изнутри и жду на завтрак чуда

Еду по задымленным улицам и прошу прощенья у прошлого

Зачем забрал у меня все, я же сдаваться не буду

Со мной рядом никто не садится

Знают, что не жду шага навстречу

Люди такие же, как улицы

Если не убьют, то покалечат

Взамен получаешь осень и пустоту на ужин

Заперся изнутри и кофе лучший друг твой

Больше не засвечусь в этом мире

Или еще хуже

Проживу раз пять, а ошибок все так же горой.

Вот квадратик со мной, где я еду на Мустанге с номерным знаком WildA, где улыбаюсь и курю сигарету. Захожу в квартиру, в этом мониторе она — моя, в этом мониторе все мое, все мои близкие и любимые. Кладу ключи на стол, поднимаюсь на второй этаж с джином и засыпаю. Вот прилетели очки Григория Лепса, наверное, это должно означать, что сейчас где-то играет его песня «Я счастливый, как никто». Не люблю эту песню. Чем дальше, тем мне становилось страшнее. Но любопытство всегда сильнее страха. Я решил досмотреть до конца. Огромная рука Стива продолжала показывать нам всю жизнь, которая вываливается на нас квадратиками в один момент. Что, если человеку запихнуть в мозг всю его жизнь за один миг? Алиса дрожала, сжимая мою руку. Стив Джобс сваливал на нас разные картинки, она не видела мои, я — ее. Но, глядя на Алису, ее совсем не щадили изображениями ее жизни, ни прошлым, ни будущим. От каждой выпавшей картинки она дрожала еще сильнее, и было видно, как ее глаза сдерживают целый фонтан слез, который вполне оправдан при таком количестве информации на секунды. Не знаю, что Стив ей показывал, наверное, всех тех, кого морально убила Алиса. Теперь ей самой нужно было это пережить. Я ее понимаю, у нее не всегда получалось быть хорошей. А расплата в виде свалившихся на тебя ощущений, которые ты заставил пережить других, — самая жестокая. В то время на моем мониторе появился отрывок из интервью Майка Тайсона, который сказал: «Какая разница? Мы все равно живем». Это меня успокоило, и я готов был увидеть следующие картинки. Но у меня не спрашивали. Там были все мои бабы и тусовки. Даже Келли Кейд и Ралли Рейд — любимые актрисы, глубокие сцены, оргазм до слез. Я видел себя в море, плывущим на огромном судне, разные страны, которых не видел раньше. Квадратные мониторы показывали мне себя разного, таким, каким я еще не был, но, наверное, хотел бы быть. Это была неизбежность, каждая из картинок. Прошлое неизбежно и будущее тоже, о котором знал Стив. Теперь это знали и мы. Больше всего мне нравилось чувство абсолютной свободы и совершенного счастья, которые я испытывал, находясь в выпадающем мониторе. Я сидел и не мог привести в действие ни одну свою мышцу, напряжение было по всему телу, я чувствовал себя камнем, лежащим тысячу лет. В то время как у Алисы получилось закричать:

— Я так люблю тебя. Я люблю тебя. Любила тебя всегда и буду любить. Не знаю, за что, просто так люблю и все тут, ты вообще слышишь меня?

Не знаю как, но мне удалось выдавить из себя только тихое:

— Слышу.

Это могло означать только одно — Стив показал ей изображение на мониторе, где мы никогда больше не увидимся, где мы уже никогда не будем вместе, как сейчас. Алиса всегда кричала мне про любовь только тогда, когда чувствовала опасность, что она приближается к точке невозврата и может случиться такое, что мы потеряем друг друга. Но это были лишь мои догадки, а в такие мелочи я не верю.

Наверное, Стив Джобс обиделся на то, что у Алисы каким-то образом получилось закричать, и он перестал листать мониторы слева направо. Вместо этого он быстро нажимал какие-то кнопки, после чего на меня свалился не монитор, а проекция двух незнакомых мне людей, спускающихся сверху вниз, прямо ко мне. Наверное, это была главная фишка нового iPad — проекции людей. В небе светила яркая луна, воздух казался мне очень тяжелым, иначе, почему я не мог пошевелиться, чувствуя себя прибитым к земле? Вокруг было темно, лунный свет хоть и был, но освещал только руку Стива, мост и мониторы. Все как на презентации новых продуктов Apple. Два человека-проекции продолжали спускаться ко мне, я разглядел блондинку с венком на голове и в белом длинном платье, и мужчину-брюнета с короткой стрижкой, в широких штанах и футболкой с изображением Эрика Картмана.

— Вы кто такие? — спросил я.

— Меня зовут Аннабель, — ответила девушка.

— Ну и кто ты, Аннабель?

— Я песня группы «Goldfrapp».

— Я знаю такую песню, я всегда слушаю тебя осенью. А кто это рядом с тобой?

— Это Beauty School. Он тоже твоя любимая песня. Понимаешь, Стив не покажет тебе то, что к тебе никак не относится, вот мы и пришли прозвучать для тебя. Это не значит, что ты услышишь привычные мотивы и слова, просто ты получишь те же ощущения как после прослушивания.

Я действительно немного расслабился и даже на время забыл про Алису. Наверное, ей Стив послал другие песни.

— А вы тут долго будете стоять надо мной?

— Ну, может, ты захочешь еще что-то спросить, пожалуйста, я отвечу.

— Я не думал, что можно задавать вопросы песням.

— А что, по-твоему, ты делаешь, когда слушаешь музыку? У тебя есть определенное настроение, и ты обращаешься к нам, к музыке вообще, чтоб мы могли усилить твое ощущение грусти или радости. Таким образом, ты убираешь проблему с настроением и дальше можешь отвечать на свои жизненно важные вопросы. Только тебе кажется, что это ты отвечаешь на них, на самом деле это делает песня.

— Ну Ок. И кто вас сюда прислал?

— Наш Бог нас прислал, рукой Стива Джобса.

— А кто ваш Бог?

— Наш Бог — Случайность.

— Бог песен?

— Бог всего. Если бы не Случайность, тебя бы вообще тут не было, если бы Алиса не зашла к тебе за книгой, если бы ты уехал в другой город, как и хотел. Случайность и песни — это как Господь и его Ангелы. Случайность — это смыслы, это сила и то, что вы на земле называете судьбой, а песни — это как священное писание, или звучание, если тебе так удобнее будет понимать. Но только есть и плохие песни, которые идут не от случайности, не от сердца, тогда они закрывают все пути к проявлению случайностей. Наивысшей силой обладает функция Random на твоем плеере. Это знак того, что ты доверяешь Случайности, что ты готов принять то, что все в ее руках, а от тебя мало зависит, какая песня будет следующая, ты никогда не выбираешь в режиме Random, за тебя выбирает Случайность. А за такую сильную веру Случайность наградит тебя новыми путями, входами и выходами. Все, что тебе нужно делать, — это расслабиться, включить функцию Random и жить со своей любимой музыкой. Это и есть самая сильная молитва. Но об этом мало кто знает.

— Выходит, что мой плеер — это своего рода церковь? Место для молитвы?

— Да, в наше время не нужно никуда идти, чтоб услышать Бога.

— Знаешь, Аннабель, если бы ты могла сейчас прийти к Алисе и рассказать то, что сейчас мне, я был бы тебе очень благодарен. А то она в последнее время очень напрягается по любому поводу и испытывает страх перед будущим. А я люблю ее и переживаю за нее, хотя не уверен во взаимности всех моих к ней чувств.

— Прости, я не могу. У нее другие песни, другие случайности. Каждый должен достойно принять свой порядок песен в плеере. Нужно только довериться Случайности.

Между нами резко образовалась пропасть. Мир искажался, и его затягивало в эту яму огромной воронкой. Все, что я видел до этого вокруг себя, превращалось в очень странную материю, которой, как казалось, свойственна гибкость, тягучесть и глубина. Под нами не было уже привычного острова, на котором мы сидели, он становился все мягче и мягче. Как будто сила, исходящая из ямы, делала все вокруг таким, чтоб иметь возможность беспрепятственно проглотить весь мир, а если проглотить не получалось, то менялось все так уж точно. Каким-то странным образом я и Алиса сидели на месте, нас не засасывало в эту черную дыру.

Я спросил у Аннабель, что это за яма вселенских масштабов?

— Это любовь.

— Какая, нахрен, любовь?

— А что такое любовь, по-твоему? Игрушки? Это и есть та сила, которая поглощает весь мир на энергетическом уровне. Не просто так фраза «Fall in love» означает «падать в любовь». Американцы способны намного тоньше чувствовать энергетический мир, чем мы, но это длинная история, просто поверь мне. А у нас люди, которые ставят целью найти свободное место в маршрутке и завидовать сидящему, если не нашел. Что в таких условиях можно прочувствовать? Нам всегда нужны слова. Вот есть, например, люди будущего, они повсюду, но слова для них еще не придумали, значит в физическом мире слов, этих людей вообще нет. Потому что наука занята изучением не актуальных вопросов с прошлого века. На самом-то деле она, наука эта, просто отвечает на вопросы. А кто задает эти вопросы? На чьи вопросы она отвечает? Ты знаешь? Поэтому ты не знаешь о людях будущего и еще много о чем, хотя сам можешь являться таким человеком. Мы приходим в этот мир на все готовое, но почему-то стремимся изменить здесь все, что было до нас. Разрушить гармонию. То есть, не ты представляешь для мира огромную ценность, а мир сам для себя ценен, но по-своему глуп, что приютил людей. Потому что люди здесь гости, а ведут себя, как дома. В мире много пустоты и ему нужно, чтоб она была, так создается тот необходимый баланс, чтоб все шло своим чередом. Но когда сюда приходят люди, они пытаются заполнить пустоту этого мира своим собственным значением. На протяжении тех не многих лет, которые человек проводит здесь, он хочет, чтоб все было заполнено его смыслами, которые он сам придумал, его присутствием в каждом отрезке времени и места, чтоб его жизнь стала важной для мира. Так и не поняв, что пустоту нельзя нарушать, а то, что он сам придумал, материализовал — совсем миру не надо. Сотрясают вселенную вопросами о её происхождении не для того, чтоб действительно это понять, а чтоб понять самих себя, потому что не знают, как жить эту жизнь. Ты здесь временно, а кто позаботится о гармонии, которая была до тебя и будет после? Это я тебе на уровне Пауло Коэльо объяснила. А так, конечно, все намного сложнее. Тебе не обязательно думать об этом. Это я заигралась, потому что недавно приняла форму, которая может позволить себе высказаться, до этого я же просто песней была, живущей в умах. Давай вернемся к нашей пропасти, которая так тебя пугает.

— И когда я влюбляюсь, я падаю в этот ужас искаженного мира?

— Да.

— Это страшно.

— Страшно не попасть туда, страшно осознать, что ты попал туда, а потом выбраться. Знаешь песню «Long hard road out of hell»? Вот она как раз про то, как молодой человек осознал, в какую попал задницу и потратил полжизни, чтоб оттуда выбраться. Поэтому лучше слушать британские или американские песни, там песни глубже. А здесь люди поют о том, что на глаза попалось. Но ничего страшного в физическом мире не случается. Стол как стол и руки у тебя такие же, и листья все так же с деревьев осыпаются. А на этом уровне тонкой энергии, на котором ты сейчас находишься, происходят страшные вещи, запросто можно с катушек слететь, друг мой. Это я так, чтоб на твоем уровне было. А так, конечно, намного сложнее природа этого процесса.

Говорить было нечего. Аннабель и Beauty School ушли, оставив после себя легкий привкус грусти. А слова Аннабель заставили еще больше уйти в себя и вспомнить пару строчек из песни, или уже из молитвы:

You’re shooting stars

From the barrel of your eyes

It drives me crazy

It drives me wild.

Кажется, Стив Джобc закончил свое представление, потому как я постепенно начал ощущать легкость в плечах и губах, мог даже посмотреть на Алису, которая плакала рядом. Мост исчез ровно тогда, когда мы на него перестали смотреть. Может, можно было так сделать раньше, и не было бы всего этого ужаса? Вроде и знаешь, что ты всегда видишь то, куда ты смотришь, но иногда не получается. Вот бы кому-то другому я бы рассказал, как жить надо, а, посмотрев на свою жизнь, — с особой нежностью запихиваю язык в задницу и продолжаю спотыкаться, ошибаться и выбирать не те песни.

— Что это было?

— Ты так и не поняла?

— Нет. Мне было страшно видеть все это. Это была я, а вроде и совсем не я, зачем он мне такое показывал?

— Имей смелость достойно принять то, что ты заслужила, а не бежать ко мне, когда твоя реальность не сходится с ожидаемым. Это место, где смешалось наше будущее, настоящее и прошлое. Если ты там увидела то, чего еще не было, то это будет. Наш мозг стал тем местом, которому пришлось принять всю эту информацию и по странной причине не взорваться. Все это транслировалось нам с какой-то целью, которую я еще не могу понять. Я вообще не могу понять, что мы здесь делаем.

— Я знаю, зачем я здесь. Здесь я могу придумать себе что угодно. Конечно, много сил уходит, но получается же.

— Да, можешь. Но когда у тебя все получается, ты начинаешь врать сама себе и заигрываться в игру, которую придумала сама. Потом ты доходишь до того уровня, которого нет в твоей игре. А потом ты опять бежишь ко мне, так и не поняв, что ты слишком легкомысленно относишься к своей игре: к персонажам, уровням и бонусам. Пройдя уровень, ты думаешь, что следующий строился сам, пока ты играла, но его нет, его надо создавать, работать над ним. А потом ты опять возвращаешься ко мне. Но когда-то ты так заиграешься, что не сможешь вернуться оттуда, куда завела себя сама.

Дальше у нас с Алисой сложились такие отношения, в которых каждый понимал, что наше путешествие закончилось. Она не отвечала на мои вопросы. Не смотрела в мою сторону, чтоб не засорять свой квадратик мной. Мы не разговаривали, проводя много времени вместе. Я сомневаюсь, что существует время, когда я с Алисой, но у кого-то же стрелки по прежнему идут по кругу, а значит, время существовало, только не у нас. Все, что я мог сделать — это ждать того, что никогда не случится: что она посмотрит на меня и я снова стану частью ее игры. Пора возвращаться домой. Пора искать новый дом.

— Что там в Сирии?

— Везде все хорошо.

До всего, что с нами произошло, мы жили в пиратском городе Залп-ван-ромье, который был основан пиратами-неудачниками. Они жили на острове Христосса, грабили проходящие мимо суда и много пили рома. Но в городе они были героями, так как пропаганда работала на формирование идеи о спасении города пиратами от захватчиков. На кой хер кому-то нас захватывать? Считалось, если ты не можешь выпить залпом 300 грамм рома, то и пират с тебя никакой. Женщины должны были выпить залпом 500 грамм, так как с плохой глоткой никто не хотел брать бабу замуж. Отсюда и название — Залп-ван-ромье. С тех пор мало что изменилось в этом городе. Все интеллектуалы-нытики уезжали в город Ки-вэй, убегая от пьяных улиц и постоянно грязного воздуха из-за горящих кораблей. Название Ки-вэй имело японско-английское происхождение и означало что-то вроде «Путь Вселенной». Как считали разного рода хипстеры, они найдут там свой путь. И некоторые действительно находили, некоторые убегали как можно дальше из Ки-вэя, не имея ни малейшего понятия, как жить дальше. Так как Путь Вселенной водил людей разными дорогами, то и результат мог быть далеким от желаемого. Урванина — прекрасная страна с морями, реками, островами и горами. Одна только лишь проблема была — люди. Каждый хотел урвать кусок без всяких последствий для жизни и здоровья, но если бы они знали, что так не бывает, то, возможно, не хватали бы все, что им не принадлежит. Отсюда и название — Урванина. Раньше здесь жили древние монголы, которыми правила семья Чинсонов. Тогда придворных решал называли чиновники, они всегда говорили друг другу «Сматри какая бюджет страна лежит, на, урвани кусок». Страну начинали грабить со столицы Ки-вэй, там были самые большие бюджеты, в основном, от платных молитв. Это вообще уникальный город с уникальной историей. Город основали много лет тому назад, японец Ки Й и американец Джон Травэй. Это была первая гомосексуальная пара в восточной Европе, которую общество всегда встречало протестами в любом городе, где они появлялись. Травэй и Ки устали от постоянного непонимания их любви. После долгого изучения Библии и работ Дэвида Огилви, они решили основать свое собственное духовное направление — Ки-вэй, как бы для изучения всевозможных путей вселенной. За смыслами их новой организации они прятали свою греховную любовь. Таким образом, парни очень умело осуществляли Holly Public Relation (затем этой технологией пользовалась Кока-Кола, чтоб выдавать продажу кокаина за праздник в каждом доме), чтоб их гомосексуальность воспринимали как новую форму любви и современных взаимоотношений. Ну, кто осудит того, кто указывает путь, даже если он педик? Так появилась первая в мире секта на девяти холмах. Адептов становилось все больше и больше, они не вмещались в тот кемпинг, который был построен Ки и Травэем, пришлось строить целый город. Мало кто знает эту настоящую историю создания духовного и административного центра Урванины. Но как бы там ни было у них с духовностью, все равно там живут одни педики.

У нас в Залп-ван-ромье было веселее. Мы с Алисой знали, что дело совсем не в месте, поэтому оставались здесь, строя пустоту. В нашем городе продолжали грабить и пить ром. Каждый житель уважал свою историю и никак не хотел менять то, что основали его предки. Больше всего пили и грабили в Залп-ван-ромскомурванате, в местном органе самоуправления. Они забирали у больших и малых пиратов деньги, золото и ром, называя это налогами. Грабили награбленное. Это целое искусство, у нас оно называется политикой. Во время выборов все обещали делиться награбленным с теми, кто не осилил 300 грамм рома залпом и не стал пиратом, это был самый бедный слой населения, у них грабили все. Но после избрания урвышей никто никогда не делился. Людям это нравилось, они вообще здесь не склонны менять свой привычный образ жизни. Да, их грабили, но они готовы были платить за стабильность, за то, чтоб знать, когда их ограбят, сколько заберут и куда опять вставят раскаленную шпагу пирата. Так что не могу сказать, что кто-то здесь был не счастлив. А если и были такие, то только потому, что сами позволили над собой издеваться.

Местную армию возглавлял Муссо Ра. Считал себя выше пиратов и урваната, так как ходили легенды, что он был сыном Муссолини и Ра. Диктатор и Бог. Его здесь именно так и воспринимали, вот что делают легенды. Когда по улице шли солдаты Муссо, люди так и говорили:

«— Смотри, муссорские идут, давай не говорить так громко о своих желаниях!»

Особого выбора в Урванине не было: что дали, за то и голосуй. Я всегда поддерживал Либеральную партию. Они никогда не баллотировались в советы и урванаты. Их лидер так и говорил: «Живите как хотите, всем похрен!», — это был их главный слоган и самый правдивый из всех, что тогда были. Лидером у них был Мойша Анди. Этот еврей решил переехать в Урванину, чтоб, как и подобает еврею, урвать кусок, ему не принадлежащий. Но после он познакомился с приезжими буддистами и понял, что урвать без последствий не получится. Тогда он основал Либеральную партию, у которой был только слоган: «Живите как хотите, всем похрен!», и миллионы сторонников, не имеющих возможности отдать свой голос за либерала Мойшу, так как он понимал всю красоту политики и не смел допускать, чтоб его жизнь была связана с этими урвышами. Да… кому понравится такой мир?

Сегодня проснулся с одной короткой мыслью: дни летят. Не ясно было, они летят мимо меня или просто с такой бешеной скоростью, что меня в этих днях начало укачивать. Я пошел попить воды, оделся и уехал гулять по городу. Обычно я никогда так не делаю. Но эта мысль заставила выйти наружу, наверное, я хотел посмотреть, как именно летят эти дни и как они пролетают у других. Ничего нового для себя я не увидел. Но весь мой день забрала одна мысль, одна единственная. Лежал ты на своем диване, спал, а когда только проснулся, только открыл глаза, первая полученная тобой информация пришла в виде мысли «Дни летят». Откуда она взялась? Кто мне ее прислал? Может, Случайность? И дело даже не в ее происхождении, а в ее силе. Именно она заставила меня встать и выйти в город, который я не люблю. Именно маленькая мысль изменила мой день, мой день изменил меня, я изменил все вокруг. А когда говоришь кому-то: «правильно мысли», то они смеются и говорят, что не мысли поднимают их с кровати и меняют мир. Гуляя по холодным улицам, я начал вспоминать, как пришла ко мне Алиса. Она как короткая мысль: пришла и разбудила меня, заставив делать вещи, которых я не делал до этого.

Мы познакомились, когда она была совсем маленькая. Она зашла взять книгу Ес Сои, мы его любили за его грусть и тошнотную сладость. Посмотрев друг на друга, стало ясно — мы не особо хотим возвращаться в мир пиратской музыки и просроченных молитв. Алиса всегда была умнее и где-то нашла статью про совместные астральные сны. Мы уснули на 4 года. В мире, в который мы с Алисой ушли, не было времени, наших физических тел там тоже не было. Только квадратик, через который воспринималась среда, реальность. В него можно было запихнуть все, что захочешь, все, что представишь, появлялось в том мире. Казалось бы, мы попали в мир, где можно было осуществить все желания и мечты, но на самом деле намного сложнее знать, чего ты хочешь, чем осуществить это. Не могу сказать, что там я был счастлив, но скучать нам точно не приходилось. За четыре года мы так и не узнали, чего же мы хотим на самом деле.

Это все, что происходило во мне самом. Внешняя сторона этой истории была куда скучнее. Битые чашки, крики, признания в любви и кошачья шерсть на моих куртках.

Мне очень не хватает ее. Не ее, как человека, который был всегда рядом, а как самого смелого человека, который был рядом. Здесь меня все называют фантазером, мечтателем, когда я рассказываю то, о чем думаю на самом деле. После этих слов я перестаю говорить так, как бы это сказал я, а говорю так, как меня поймут. Очень сложно любить все вокруг, когда нет того места, куда можно было прийти и остаться в нем понятым. Такое место мы с Алисой называли домом. Это не какое-то конкретное место, у которого есть адрес и соседи. Это собирательный образ дома, где любят, понимают и не дают уйти. И самое главное — нет причин для смерти той твоей сущности, которую ты воспитывал в себе с детства и берег от мира, чтоб не разрушить в ней самое святое. В наше время квадратные метры и стены мало кого волнуют. Сегодня дом — это отсутствие одиночества при том, что не нужно ломать Себя.

Я не видел Алису уже несколько месяцев. Она ушла, чтоб осуществить свои мечты, чтоб использовать тот опыт, полученный за четыре года пребывания в каком-то сне. Она все-таки переехала в Ки-вэй и уже там пыталась найти свое место. Я не так быстро адаптируюсь, но уже все хорошо. Реальность не пугает, никого мне не надо и ничего. Я тоже переехал в Ки-вэй, но немного позже Алисы. Ощущения счастья и абсолютной свободы, которые я впервые ощутил во сне, всегда сопровождали меня. Все было достигнуто.

Спасибо тебе, Алиса, за это прекрасное путешествие.

Таня. «Мечтателям»

Как будто кто-то дернул молнию и дрянная сверчковая тишина заводи поделилась надвое этим железным грохотом… поезд до полуночи мчится с востока… по левую сторону железнодорожного полотна вспыхнул закатный лес. Таким жарким румянцем, от него будто прикуривает матрос-солнце в тельняшке из облаков… и выдыхая, густым туманом кутает макушки высоковольтных вышек. А справа — высокий мост, и под мостом — дети… мальчик и девочка. Маленький ювелир, Он бьет палкой по мутной камышовой лужице и брызги взлетают в ввысь, прозрачные, как алмаз. Он знает свое дело, мокрые тапочки, удар хлесткий и укусы комаров… А девочка смотрит на мчащуюся железную громадину, задумчиво, как гипноз… и придумывает куда, откуда и кто… есть всего треть секунды на одно окно, и на одну историю. А в руках у девочки тоже палка, а под ногами лужица, но ей это больше не интересно…

* * *

Город в оранжевой пижаме заводит гирлянды по щелчку пальцев, поджигает сигарету и дымит над остывающим воздухом. Магистрали, пронизывающие его с головы до ног, замедляют свой бег…

Бархатная коробка — кукольный театр, занавес цвета крови. Время начать спектакль, время выпустить на волю музыкантов из крохотных комнат с видом на площадь, старушек с полевыми цветами, мужчин, спешащих на свидания и женщин, опаздывающих нарочно…

Любимая игра твоя, Город — дергать за ниточки, наклонять плоскости, сливать в отбой, держать в рукаве. Чтобы забавлять себя так, электричкой по кругу, где везут с дачи клубнику или с рыбалки — шутки. Эти пусть спрыгнут на следующей, сорвать цветов, в реку нырнуть с разбегу. А те двое — устроят драку… — «слушай, выйдем давай! — Да пошел ты, старый мудак». Кому романтика, кому пьяная драка. Бешенный у тебя ритм сердца, мой город. Беспокоен нрав твой. Когда бросает из крайности в крайность, я в тебя влюбляюсь и не влюбляюсь… от мраморных колонн до обоссанных подворотен. От портвейна до пти шабли. Ты грубый, без фильтра, аммиак, порох и СО2. Но мне рассказали, серьезно, что, когда ветер с юга, ты будто бы пахнешь акацией и влагой с плавней. Поешь градом по крыше, сквозь тюль даришь стенам свет. Разный всегда, и музыка и твои стихи… и что кричат утренние заголовки — ночью уже неправда. И не пора читать сказки, видеть сны, пока твои игрушки не разбежались обратно по квартиркам-коробочкам… пока ты не выдумал для них новые игры…

***

Мы гуляли по Андреевскому спуску, смотрели картины. И я решительно отказала сама себе считать, как прежде, что художник орудует исключительно краской и кисточкой. Да, попадая в цвет и пропорции. Сложно, но в принципе можно научиться. Но вряд ли ты станешь художником… Нужно большее — уметь взламывать замки и проникать на чердаки памяти, доставать оттуда коробку с воспоминаниями, сдувать пыль и тянуть за тесьму, высвобождая из бежевого картона искрящуюся магму тонких чувств. Вот в чем секрет.

Тебе ведь знакомо это чувство? Когда кто-то другой писал картину, а ты видишь в ней свое! Свет такой, каким он был тогда, среди лавандовых полей и хвойного редколесья. Где терпкий аромат расплавленной на жаре еловой смолы смешивался с эфиром лаванды, а окна домиков бликовали, поцелованные предзакатным солнцем.

Так вот художник знает это наперед… тебя и меня. И он знает, что цвет лаванды, так же, как и ее аромат, густой и маслянистый, а волны — прозрачные… что вечером море — в дымке от пляжных костров… А рыболовное судно — почти померкло в сумеречном тумане в ожидании нового заката, когда очертания снова обретут контраст…

И где бы ты ни родился, где бы ни прошло твое детство и какой бы город ни угадывался в печатных буквах билета сегодня — это с тобой. Твое сердце — это дорожная карта. Кажется, детали запомнить невозможно, но стоит мне взглянуть на эти картины, и я снова там, где лавандовые кусты царапают лодыжки, там, где я бегу через хвойный лес к морю, чтобы бросить еловые шишки в костер…

А.Г. «Дыра»

Зима началась слишком рано…

Мокрый снег таял на зелёных листьях, стекая прозрачными кристаллами вниз. Тёплая кожа пальцев липла к стеклу, отдавая тепло. Безнадёжно серо, но естественно. Сердце обрывалось и падало в желудок ежесекундно, разъедалось желудочным соком. В глазах отражалось зимнее светило, а за окнами плыли айсберги и воробьи, люди, тени, дома и полосы на дорожном полотне. Он: 184 сантиметра, 24 года, блондин, глаза серые, нос прямой, некоммуникабельный, не женат, атеист, музыкант, неудачник.

Внутри, под слоями кожи и других материй, что-то закипало, медленно бурлило и нагревалось до 100 градусов по Цельсию…

Автомобиль откинуло назад, засвистели шины, и послышался тупой удари визг. Стук сердца… Он выскочил и встретился глазами с угасающей жизнью, слабой и беззащитной. Она лежала под колёсами. Медленно поднималась грудь, дыша; взгляд тускнел, красная жидкость пачкала его обувь, последний взгляд и тишина. Ничего, кроме перебивающей дыхание тишины…

Вдруг он снова стал ощущать себя посреди ноябрьской зимы, на оледенелом асфальте лежала мёртвая сука, похоже где-то её ждали щенки.

Матерясь, водитель взял собаку за передние лапы и отбросил к обочине дороги. На глаза навернулись солёные капли, кипяток из желудка подступил к горлу и ноги подкосились… ему не подчинялось тело, сознание и ощущение реальности находилось будто бы извне. Словно каждое нервное окончание билось в истерике, выворачивало на изнанку как у Данте… Время сжалось в наперсток; запахло смертью. Уже не собака лежала под колёсами — он. Руки окунулись в собачью кровь, а смерть залезла по дыхательному пути в легкие, к сердцу, дальше к каждой клетке тела, скрутило каждую мышцу в судороге, и снова тишина.

— Эй, парень, ты загадил мне капот, либо драить будешь, либо — плати… эй, ты чего… что с вами… с вами… с вами… с вами… с вами…

— Скорей! Скорую. Помогите! Вызовите скорую!

Зрачки сузились от яркого света.

— Приступ эпилепсии, — слышалось то ли в правом, то ли в левом ухе.

Зеницы под тяжёлыми веками перекатывались и закатывались, мелькали цветные пятна, звёзды, созвездия, галактики и просто сферы… круги, квадраты, знаки. Словно лезвием прорезало веки, и они поднялись. Всё такие же тяжёлые, точно склеенные смолой и залатанные шёлковыми нитями. Белёсый свет, отражённый стенами играл с больничной пылью, она искрилась, оседая ровными слоями, меняла направления, цвета и формы. Скрипнула койка, и он попытался подняться. На тумбочке возле койки лежал пакет с яблоками, туалетная бумага и пачка кефира.

Перед койкой сидела фигура.

— Ну, ты даешь, музыкант. Молодой еще, а уже путешествуешь туннелями вверх или наоборот… ну? Там есть ангелы? — проскрипела фигура расплывчатой формы.

— Что за чушь…? Выйди вон… — хрипел больной

— Если б не я, ты так и остался бы в собачьей крови валяться, заглатывая собственный язык…

— Помогите встать…

— Тебя хоть как зовут, скрипка?

— Меня… зачем? Меня зовут Артур…

— У меня тоже внучка заболела. Она-то совсем крошка. Думал, с ума сойду. Я ж её больше детей, больше люблю. Совсем крошка — два годика. Думал, рехнусь. Там с кровью что-то. Лейкоз. Анализы, всё сказали, что нет ничего. Но поседел, постарел лет на десять. Я ж её… совсем крошка…

— Мне позвонить…

— Ну, это далеко, не дойдём, тем более ты сейчас как вата, лучше скажи, куда и что передать…

— В филармонию… пропустил,… сколько я пропустил?

— Спокойно, со вчера ты здесь Богу душу отдаешь, а Он всё не берет, ничего особого.

Тут ноги больного подкосились, он пошатнулся, но его удержал водитель.

— Парень, да ты не пеший сегодня, давай обратно, пока врачи не увидели. Ты бы лучше родным сообщил, что жив, хоть и еле дышишь, мало ли, авось, ищут тебя уже с милицией.

— Нет родных…

Водитель промолчал, пауза затянулась секунд на пять. Он резко встал.

— Бывай, эпилептик, а я еще зайду к тебе завтра, жаль тебя… да! Я Михаил Порфирьевич, вот телефон, на всякий случай, твои вещи здесь и инструмент тоже.

Таксист достал авторучку и записал корявые цифры на туалетной бумаге. Прошло минут 20 и в полупустую палату на шесть человек, вошла бабушка девятого десятка, пройдя мимо Артура, она подошла к койке своего шестидесятилетнего сына и смущенно стала доставать вареные яйца, котлеты, булочки и трёхлитровую бутыль козьего молока. Еще пять минут отстучало по вискам.

— Вот он, — сказал дежурный врач, указывая на скрипача представителю правоохранительных органов, — Здравствуйте — обратился он к лежащему перед ним молодому человеку, трупного, иссиня-белого цвета и явно очень слабого.

— Назовитесь, пожалуйста, вы помните, кто вы? — повысив голос, спросил милиционер.

— Помню… — хрипел эпилептик. — Кальман Артур Давидович.

— Ясно, родные есть? Им надо сообщить, что с вами…

— Нет родных, — перебил Артур Кальман

— Тогда вопросов больше нет, набирайтесь сил. Медсестра сейчас вам сделает укол, и вы отдохнёте, — говорил старый голос дежурного врача, пока мощная медсестра делала внутривенную инъекцию. Всё превратилось в тонкие полоски, а звуки звенели как будто на дне трехлитровой бутыли из-под козьего молока, только свет все так же играл с больничной пылью.

Ему снился странный сон.

Голос рождался в теплом горле тёплыми связками. Прорывался через стены, заполняя собой, пространство в кубе, до слёз резал глаза, вены… Он слышал чей-то голос. Странный, почти слышный, почти осязаемый голос звенел в ушах, путался в голове с километрами бессознательных мыслей.

…it’s cold, cold, cold in my hole, hole, hole… —пелнежноголосгде-тооченьблизко.

Артур открыл глаза. Прямо над ним дышало лицо зебры.

— Привет! — сказало лицо, — Меня все зовут Зеброй, но я на самом деле не Зебра, а Ручей. Ты можешь меня называть Ручей, мне будет очень приятно. Пойдём со мной, ты будешь моим другом, будешь. Мы лучшие друзья! Ты мой самый лучший друг, самый-самый! Кстати, ты кто?

— Кальман… Артур… Артур Кальман.

— Ну… — протянула Ручей-Зебра, — это для меня слишком сложно. Давай я тебе дам новое имя намного лучше, чем это. Ах да, милый друг, теперь ты Водопад! Как тебе? Просто объедение…

— Где я? — несмело спросил эпилептик.

— Как где? Дома! Читай по буквам Д О М А! я тебе сейчас всё-всё здесь покажу… и ДА! ДА! Покажу тебе Лизаньку.

Артур поднялся и встал на ноги. Зебра тем временем раскрыла пасть и завыла:

Если огонь — пепел,

Тень — это часть света

Счастье мое, где ты?

Только в руках ветер

Было, теперь нету,

Счастье мое, где ты?

И как хрусталь — слёзы…

От громкого ржания полопались сосуды в носу и ушах, кровь залила пижаму, и он упал без чувств. Хотя уже через мгновение голова зебры дышала ему в лицо снова…

— Эй, Водоп-а-а-ад! Тебе не нравится, как я пою, или просто мозг взорвался?

— Мозг… взорвался.

— а-а-а, а то я уже испугался, что тебе не нравится. Я, знаешь, очень ранимый последнее время. А пойдем-ка к Лизаньке. Она голубка, заскучала уже давно…

Лизанька сидела на подоконнике, болтая стройными ножками и глупо улыбалась, рядом с ней лежала раскрытая книга, что-то из Камю. Девочка пятнадцати лет, выглядевшая лет на пять старше своего возраста.

— Зебра! — вскликнула она и захлопала в ладоши, взглянув из-подо лба на Артура совсем не по-детски.

Секунду они просто смотрели лоб в лоб, друг на друга, следующую секунду Лизанька неожиданно заговорила ровно и прямо.

— Кого ты сюда привела, Зебра?! Зачем здесь этот жалкий, слабый человек?

— Это мой новый лучший друг… — виновато говорила зебра.

— Не-е-ет, — тянула, как жженую резину, глупышка Лизанька, — это совсем не друг, смотри, это обычный напуганный до безумия человек. Смотри же, у него всё написано на лбу! Вот: не женат, одинок, но боится признаться в этом себе, боится одиночества, боится свободы. Типично и несуразно. Хм, просто как инфузория туфелька. Он тут всё испортит, Зебра! Я не хочу, не хочу!

Артур не сказал ни слова. И зачем? Это ведь дурдом какой-то, ничего умного. Потом он пришёл к следующему ужаснейшему умозаключению, если это дурдом, то он в нем. Он в дурдоме! Он среди умалишенных, психов. Он — псих. Всё, что он мог сделать, — уйти от этой парочки. Так и поступил. Пока Лизанька пускала пузыри, а Зебра-Ручей их ловила заостренным лошадиным языком, Артур ушёл…

«Какой-то странный коридор» — думалось ему. Совсем светлый и белый, больничный-больничный, но без дверей — ни одной двери. Наконец, лестничный пролёт и желание выбраться. Он спустился на этаж вниз и попал в прачечную. В самую простую больничную прачечную. Было светло и пахло щелоком, а еще было солнечно. Светило смеялось, билось о роговицу глаза, скользило радужными пятнами вокруг зрачка. Радость. Детская, наивная радость билась ускоренным пульсом по венам, вместе с молекулами кислорода проникала в ткани и клетки с жизненной энергией, давая кусочки светила, как адреналин. Ешь. Светись. И он светился. Еще за окном сохли простыни. Видимо-невидимо простыней развевалось на натянутой проволоке. В каждой из них поселилось солнце. Он вышел на огромную незастеклённую лоджию, под ногами смолёный брезент, а над головой белое небо. Где-то этажей пять было над и под ним. Кальман Артур бродил между простынями, понимая, что всё-таки он псих.

Его сон оборвался. Он проснулся с чувством завершенности внутри, казалось, что белый свет от простыней всё еще светит в глаза. Над ним стоял медбрат с судном. Эпилептик хотел было возразить и отправиться в уборную самостоятельно, но всё свершилось иначе. Койка под ним прогибалась чуть ли не до пола, кто-то сунул ему несвежую газету с бестолково неразгаданным кроссвордом, хотя попытки были очевидны. Ручки не было, пришлось читать потерявшийся во времени репортаж из Москвы, где бесчинствовали ультранационалисты с призывами «изгнать оранжевую мразь с исконно русских земель» и залитый чаем криминальный материал, о каком-то маньяке. Буквы расплылись, будто в пьяном танце, часть из них разъела чайная гуща, но он успел прочитать кусок интервью с тем самым убийцей: «одиночество — нормальное состояние человека — статика души в динамике жизни. Всевышний играет нами. Это еще одна партия в шашки, где все фигуры для Него равны, нет королей и офицеров, нет рядовых, только пешки, одни пешки. Я играл со Всевышним, заранее зная, за кем будет эта партия. Абсолютная истина…». Дальше было совсем не разобрать, время сделало своё дело, и это чайное пятно еще. В голове засела одна мысль: одиночество — статика души.

Был больничный вечер, на тумбочке томилась холодная гречневая каша и кисель. Ему ничего не лезло в горло. Он закрыл глаза и попытался представить белое небо из предыдущего странного сна. Больной снова спал, а может, и нет.

Всё еще был вечер, палата на шесть человек проецировалась за окном, немного искажая геометрические формы и пропорции, а рядом восседала Лизанька. Девочка смотрела вниз под кровать, и что-то там жалобно скулило.

— Бедняжки, совсем одни, замерзаете в ноябре одни без мамы в подвале. Ну уж, нет! Теперь я позабочусь о вас. Теперь я буду вашей мамой! — лепетала, сюсюкаясь Лизанька. Из-под кровати всё громче скулило, да еще и не одно, собачье отродье. Лизанька схватила одного из щенков и поднесла к лицу, сморщив своё милое личико, чмокнула глупыша прямо в нос, тут же протянув его Артуру.

— Смотри, Водопад, фу, какое дурное имя! Надо бы тебе придумать новое… смотри, какой маленький, тёпленький, молочный. Ну же, возьми его! Это Филька! Передаю тебе в руки чистую невинность… — сказала девочка, хихикнув.

Артуру стало не по себе от слов девочки-подростка, особенно на слове «невинность», но собачку он всё-таки взял в руки. Даже погладил по толстенькому брюшку. Тут же заскулили, запрыгали по выбившемуся верблюжьему одеялу неизвестного цвета еще три собачьих младенца. Артур чувствовал себя настоящей дворнягой, собакой с мокрым носом и весьма хвостатым. Высунув язычки, щенки радовались ему, человеку. Они облизывали лицо и руки, делились своей огромной щенячьей радостью, а Артур так хотел стать щенком, чтоб в голове возникали только щенячьи мысли. Он заглядывал в глаза Фильке. В маленькие глаза, полные любви, радости и добра. Как ему этого не хватало, этого самого добра. Всего-навсего кусочек солнца в простыне и по-щенячьи невинного добра. Сейчас больной действительно чувствовал себя как дома.

— Знаю! Я назову тебя Артуром, можно?

— Но это и так моё имя!

— Правда? А я думала, что так звали эпилептика, который умер сегодня утром вот на этом самом месте, где сейчас лежишь ты.

Похолодело всё внутри, пересохло и потрескалось…

— Как это?

— Очень просто! А сейчас, ас-фи-кси-я, вот так умирают эпилептики, от удушья. Хи-хи, врачебная ошибка, думали, что он будет крепко спать, а он взял и удушился во сне! Надеюсь, сон хоть был хороший…

— Я умер… как это? Как? Не может быть… быть не может.

— Что за вздор? — пищала удивлённо девочка. — Совсем не умер! Живой… Правда, самый живой из всех живых, — уже шептала она, приближаясь всё ближе к нему.

Вдруг она чмокнула Артура в лоб и резко убежала, подпрыгивая, прочь.

Щенки умостились у него под боком, а он смотрел в потолок, внезапно этот самый потолок перестал быть просто белой поверхностью, на нём предательски появились неровные черные полоски и два скользких черных больших глаза, еще две ноздри… целая Зебра.

— Привет, Водопад! — громко ржала Зебра-Ручей, плюясь своей липкой лошадиной слюной.

— Ты всего лишь моё воображение… это сон… зебры не разговаривают… зебры не живут в больницах и не поют…

— Как это? — несчастно обиженно говорила живая Зебра. — А как же я?

— Иллюзия, всё иллюзия…

— Как это так? Эй, я здесь, зде-е-есь!!!

Озарение, вспышка и вдох больными лёгкими уставшего тела. Всё-таки он здесь, а рядом настоящая зебра, просто умеющая говорить…

Открыл глаза, кровяной сосуд лопнул, и кровь залила роговицу. Он всё еще здесь.

— Пойдём со мной, — продолжала настоящая, говорящая зебра, говорила живо, так живо как никакой другой не сказал бы, — пойдём со мной!

Артур встал и пошёл вместе с зеброй. Эта тварь снова пела:

Does it have to be so cold in Ireland?

Does it have to be so cold in Ireland, for me?

Он проходил по тем же коридорам, что и раньше. Ничего нового — обычные больничные стены.

— А хочешь, пойдём к Лизаньке? Она будет пускать радужные пузыри, а мы ловить их языком!!

— Нет… не думаю…

— Тогда можно пойти в столовую и найти капустные кочерыжки, из них не делают пирожков. Ну почему из кочерыжек не делают пирожков? Или можно пойти в крематорий, там как раз должны кремировать одного эпилептика.

Ударило в горло током неизмеримой мощности…

— Эпилептик?

— Ну, эпилептик… и что?

— Как и что? КАК? — орал больной, приходя в ярость, но слова, почему-то не находились, а вместо них вырывался придавленный, как будто бы давно ждавший своего подходящего времени вопль.

— Тихо… раз так, то никуда мы не пойдем, — испуганно пищала зебра.

— Как не пойдём? — придя в себя, возражал Кальман и после схитрил, — а я так хотел посмотреть крематорий! Я никогда там не был, Ручей, пойдем в крематорий, ну пожалуйста!

— Если только, пожалуйста, то ладно.

Квадратный кафель серо-желтого цвета и лампа дневного освещения, несколько старых хирургических столов и печь — вот и весь крематорий.

Лампа мерцала в такт сердцу, как будто чувствовала его, или сердце билось в такт мерцания. Два. Только два стола были заняты кем-то. Они были прикрыты простынями. Теми простынями, в которых совсем недавно пряталось солнце… Казалось, что рёбра лопнут внутри, проткнув сердце и лёгкие, что он сейчас растает, точно сливочное масло, не доходя до печи, казалось, что расплавится и потечет свинцовой жижей по серо-жёлтому кафелю. Но нет, только казалось.

Вмиг, накрытых простынями мертвецов стало тысячи. Вокруг только простыни, а под ними, возможно, его синяя мертвая плоть и больше ничего. Ничего. Тошнило, и воздух стал сладковатым на вкус. Давило внутри и снаружи. Он хотел сдёрнуть простыню с одного из тел, но ноги подкосились, и больной упал, зацепив кого-то. Он лежал, на нём лежало чьё-то тело. Тело с открытыми глазами уставилось прямо на него. Рывком, отбросив эпилептика, Кальман бился в судорогах, выворачивало каждую мышцу, каждое нервное окончание сходило с ума, неуправляемость всех процессов в организме и белый свет в глазах… конец. Это конец. Настоящий конец.

Все молчат, и даже стены.

— Почему не делают пирожков с кочерыжками? — тихим шепотом пронеслось из левого полушария в правое.

Это палата на шесть человек. И он еще здесь. Правда, зебры не было.

— Сон, просто сон! — смеясь вслух, весело кричал эпилептик.

«Я всё забыл, я пил расплавленный винил», — эхом послышалось из коридора и стало страшно, мелькнула тень санитара и растаяла в тусклом свете лампочки.

Легче правда не стало.

Теперь больной страдал от бессонницы. Никто, правда, этого не знал — иначе его напичкали бы снотворными, а он так не хотел умирать.

Это всё еще палата на шесть человек, дыша тяжело и отрывчато, больной вертелся в больничной койке. Он встал с трудом, онемевшие ноги проткнуло тысячами игл, шаг, второй — он пошёл. Часы на стене показывали 5 утра. Темно и зыбко. Консьерж спал, тускнела предрассветная мгла, все равно темно. Он шел к окну в конце длинного коридора, запахло реактивами из лаборатории и кровью. Большоене занавешенное окно, с широким подоконником, кого-то приютило, чернела тонкая фигура.

— Доброе утро, — шептала фигура, не поворачиваясь даже к собеседнику.

— Доброе, — растерянно отвечал Артур женскому голосу. — Откуда вы знаете, что я здесь?

— Слышу.

— Я— Артур с шестого этажа, а вы?

— Алиса, а вообще — Ася. Из кардиологического отделения — говорила фигура.

— Болеете?

— А вы нет, что ли?

— Я…?

— Нет, — перебила Ася, — просто умираю.

— Как? Вы такая молодая… и умирать? — прошептал эпилептик.

— А мне вот совсем не страшно уже. Знаете что, Артур, я сейчас понимаю, что совсем не играю на фортепиано. Как жаль. Лилась бы клавишами черно-белой метки, терялась среди струн… но! Я не играю на фортепиано. Пальцы нашли бы себе применение, нашли бы себе приют, но я не играю. Все-таки, всё-таки, всё-таки… внутри меня настоящий рояль. Мерцает лаковым отблеском. Черный. Я не играю на рояле. Могла бы? Могла бы, но не играю.…Так и стоит он, одинок в тишине. Как жаль. Себя. Очень, — то ли самой себе, то ли собеседнику шепотом говорила девушка Алиса.

— Я скрипач, но от этого не чувствую себя счастливее… даже наоборот, я сплошное несчастье, со мной всё не так, совсем не так, понимаете, Ася?

— Зима началась слишком рано, нечестно! Я так люблю осень, — снова перебила его девушка и расплакалась, пальцы её стали заметно дрожать, и она вся съежилась.

Артур подошёл ближе, взял её за руку, целовал пальцы…. ему было странно, но сейчас девушка из кардиологического отделения стала кем-то очень дорогим, пусть совсем ненадолго, но, казалось, по-настоящему и искренне. Наконец, девушка обернулась к нему лицом. Артур улыбнулся, увидев её заплаканные глаза, большие карие, как у буренок на упаковках молока, и длинные ресницы склеились от солёной жидкости. Про таких, как она скажут: «необычная внешность», или «в ней что-то есть», или «вот результат смешения кровей». Восточные скулы, широкое глаза, чуть вытянутые щеки и ямочка на одной щеке появилась, когда она благодарно улыбнулась, странно, что только на одной; какой-то дикий, острый взгляд прямой и точный из-под густых бровей.

— Где она? — спросила Ася.

— Кто? — в недоумении переспросил Артур, всё еще опьяненный вкусом дрожащих пальцев на губах.

— Скрипка…

— В палате.

— Здесь нельзя. Но можно на улице, правда, холодно, оденьтесь, я буду ждать во дворе. Пожалуйста, я буду очень ждать, вы, ведь, придёте, сыграете для меня?

Скользили по поверхности стёкол, отбиваясь в разноголосое эхо, улетая в небо и цепляясь за голые кленовые ветки, звуки скрипки. Не мерзли пальцы, не болела грудь от раскалённого морозного воздуха, не было смешно и весело. Невесомо от жизни. Он играл на скрипке во дворе больницы. Справа морг, слева родильный дом, сзади больница, а впереди — неизвестность. Мгла резала глаза и останавливала сердце. И она. Смотрела прямо в глаза. Стало тихо.

— Каждый день сотни лиц, проходят мимо. Все словно неживые, безжизненные тени, все только для декораций. Это их роль, — шептала она, кладя голову ему на грудь и прислушиваясь к сердцу, крепче прижимаясь. Оно билось. — Но наступает момент прозрения, когда ты остановишься посреди улицы, и в ужасе будешь задыхаться, и молча внутри кричать от одной единственной мысли, что рапирой пройдет сквозь всё тело и останется навсегда в тебе, — ты часть этой массы, ни чем ни больше и ни меньше. Проходить, как тень, мимо… все к этому привыкли, и я тоже. Намеченный путь каждый день.

— Что же ты такое говоришь, родная? — шепотом хрипел эпилептик.

— Глупо выдумывать, приписывать себе особенность, надеяться, стараться быть «не как все», ты скоро поймешь, что «быть не как все» хотят все. Как глупо и однообразно, — продолжала она.

— Ты действительно особенная.

— Но почему становлюсь чуть заметна на фоне серого неба? Я почти прозрачна, почти часть нерушимого процесса существования.

— Это всё сумерки. Просто туман.

— А что здесь не туман? Городская грязь, утомлённая и липкая. Дороги. Они оплетают больное тело земли. И кто-то укажет на одну из них; все они пойдут, без вопросов и слов, зная, куда она ведет. В итоге, дороги бесконечны, они тянутся кольцами и сплетениями, никогда не кончаются, может кончиться жизнь, но тотчас найдётся другой пеший, бредущий кругами, лабиринтами бесконечных дорог. А я ведь скоро умру.

— Нет, ты не умрешь. Никогда не умрешь.

— Запомни меня…

— Я не смогу тебя теперь забыть, никогда не смогу, Ася, — говорил он.

— Забудешь…

— Нет. Мы будем вместе? Мы ведь будем вместе! Я понял только что, мы будем вместе! Слышишь? Всегда! — почти кричал Артур Кальман.

— Молчи.

Молчали. Во влажных глазах девушки с подоконника отражалось зимнее ноябрьское солнце, хоть на небе его еще не было, а мгла колола глаза. Солнце было в ней. Он поднял голову вверх и увидел, как лучи проходят сквозь разноцветные пузыри. Кто-то пускал их из окна больницы. Совсем-совсем не было холодно, и в горло не впивался мороз. В этой жизни их было двое.

Чирикали весело воробьи, форточка в палате на шесть человек была открыта. На тумбочке лежали оранжевые апельсины, Михаил Порфирьевич рассказывал анекдоты про патологоанатомов. А завтра эпилептика выпишут, он снова вернется в филармонию.

Вот заходит врач в палату на шесть человек. Что-то говорит.

Артур идёт на процедуры, сдает анализы, не спит ночью. Тускнеет лампочка в коридоре, но тот подоконник пуст. Странно. Артур выходит на улицу. Холодно. Сон. Просто сон и ничего больше. Сон. Вспоминает пузыри, их, верно, пускала Лизанька. Точно сон.

Он возвращается в палату. Он совсем не спит. Но…

— Привет, Водопад! — слышит и открывает глаза больной.

— НЕТ! — вырывается из него и врезается прямо в полосатое тело Зебры.

— Это я, твой лучший друг! Ты меня не узнаёшь?

— Я хочу проснуться. Разбуди меня. Проснись.

— Да ты не спишь, — сказала и растаяла Зебра.

«Опять сон или сумасшествие? Нужно проснуться. Бред. Полный идиотизм. Нужно проснуться. Ну же, Артур, ты можешь проснуться прямо сейчас!» — говорили голоса внутри головы больного Артура Кальмана.

— Умирать зимою холодно, от любви или от голода, — ржала Зебра над головой и тут же исчезала.

— Это не я, это не со мной, — бредил вслух Кальман.

— Тебе страшно? Очень страшно, Артур? — говорил скрипучий голос Лизаньки. — Ну не надо. Всё прошло уже. Это сон, родной, просто сон. И ты — тоже сон. Просыпайся…

Ныл позвоночник от больничной койки, особенно шейный отдел. Он оделся, взял скрипку и ушёл.

— Нужно оформить выписку и больничный лист, — сказала медсестра в регистратуре.

«Нужно срочно уходить. Я здесь больше не выдержу», думалось больному.

Холл больницы сгибался пополам, белые стены желтели от времени и чернели от страха. Кто-то горько плакал, кто-то ругался с техничкой, кто-то упал в обморок.

Под ногами и в душе гололёд. В филармонии пахнет временем. Он сидит в третьем ряду скрипачей. Концерт для школьников. Шумно. Играет лунная соната. Дети шелестели чипсами и звенели мобильные телефоны, кто-то из учителей кричал. После концерта снова работа. Кто-то умер, а у него — работа. Кальман Артур зарабатывает на похоронах.…Играет похоронную музыку, как того требует ритуал. Зима началась слишком рано. Мокрый снег таял на зелёных листьях, стекая прозрачными кристаллами вниз. Тёплая кожа пальцев липла к стеклу, отдавая тепло. Безнадёжно серо, но естественно. Сердце обрывалось и падало в желудок ежесекундно, разъедалось желудочным соком. В глазах отражалось зимнее светило, а за окнами плыли айсберги и воробьи, люди, тени, дома и полосы на дорожном полотне. Он ехал на работу.

Подъезд грязной голой девятиэтажки, крышка гроба, сбежались соседи, шептались старухи. Вынесли гроб и поставили на табуретки. Заиграла похоронная музыка, какая—то полиэтиленовая, неестественная…

Он стоял у её изголовья, не мог играть. Не мог дышать. Это она. Его сон. Ася. Лежала смирно в оббитом красным лжебархатом ящике. Летально.

— Посторонись, — слышалось ему. И гроб уже уносили в катафалк. Будто время шутило, будто время играло с ним. Каменный стоял скрипач, смотря, как удаляется вчера маршрутное такси, а сегодня катафалк с ней.

— Не спи, — услышал он её голос за спиной.— Не оборачивайся.

— Это ты? Это был не сон?

— Я же говорила, что скоро умру.

— Не надо, — плакал Кальман, совсем не прикрывая глаз, не прячась и не стыдясь слёз.

— Я только что поняла, что теперь мы будем вместе всегда.

Он хотел обернуться, хотел увидеть, но за спиной лишь разноцветные пузыри, кто-то пускал их из окна девятиэтажного дома.

«одиночество — статика души», — вспомнил неудачник.

Артур шёл по ранней ноябрьской зиме. Зима началась слишком рано…

А.Г. «Превращение куколки»

Intro

Я помню её очень смутно, как будто её никогда не было, как будто тогда она всего лишь показалась на мгновенье и исчезла навсегда. Не более, однако, и не менее. Факт. Она была фактом моей биографии или «простофактом». Но мне так нравились её волосы, особенно когда они спускались по шее, плечам, падали водопадом на грудь, еще она говорила глупости и была на четыреста пятьдесят восемь процентов уверенна, что сказала что-то очень важное, высокое, высшую философию бытия. Она совсем не слушала музыку. Не любила. В отличие от меня. Я никак не мог понять, как человек может не придавать абсолютно никакого значения музыке. Господи, да она вообще никем не была! Пустышка. Только молодое тело, роскошные волосы, карие глаза… Она открывала их и часами смотрела мне в лоб. Идиотка! Думала, я не чувствую взгляд. Из-за неё я недосыпал.

— Доброе утро! — шептала она и улыбалась. — А я смотрела на тебя…

— Я это уже понял. Не делай больше так, ты мне мешаешь спать. Что? Не понимаешь, я ведь чувствую твой взгляд на себе. Всё. Спи.

И она сворачивалась забитой дворнягой в калачик, сопела и подрагивала. Меня это раздражало до такой степени, что мне приходилось посреди ночи перебираться на диван, сгоняя её вечно облезающую и больную таксу. Она начинала всхлипывать. Терпение моё лопалось, и я уходил за полночь в близлежащий круглосуточный кабак, напиваясь до одури. Возвращался утром и непременно встречал её на кухне в совершенном отупленном бездействии. Что держало меня рядом? Нет, скорее всего, почему я держал её рядом! Простая арифметика. У меня не было времени на поиски более подходящей кандидатуры. Она подвернулась случайно и была уже в меня влюблена заочно, чем составила экономическую выгоду: не надо было тратить деньги и время на ухаживание, не надо было искать повод и слова. Вот она — влюблённое тело «под ключ» и без всяких инвестиций.

Holometamorphosis: ovum

Здесь и сейчас существует тысяча причин, чтобы сойти с ума. Белые стены и тиканье кварцевых часов, птицы бьющие крыльями о стёкла, требующие привычного хлеба, звук разбивающейся воды о нержавеющую поверхность раковины, холодильный шкаф циклично напоминающий, что он еще жив и в неизвестных количествах вырабатывающий фреон, увеличивая озоновую дыру над головой…

Здесь и сейчас существует тысяча путей всё прекратить. Ножи, шнуры, три упаковки барбитала за пачкой поваренной соли в верхнем шкафу, окно, ванная комната… Всё можно объяснить, так или иначе. Всё очень просто: Танатос подступает к голове, гладит кожу и волосы, сушит губы, звенит в ушах… или всё намного сложнее: сила импульсов рефлекторно-инстинктивной зоны головного мозга игнорирует любые рациональные доводы большого мозга, — где сосредоточен рабочий объём эгокомплекса— сознательного мышления, — рациональное же мышление допускается эгоизмом, только если оно полностью обслуживает суицидальные тенденции.

«десять тысяч семьсот шестьдесят шесть, семьсот шестьдесят семь, шестьдесят восемь, восемь… шестьдесят девять, десять тысяч…» — на выдох шевелились сухие губы, считая движения секундной стрелки по бесконечному циферблату. В ожидании. Скоро. Уже скоро…

Медленно поражая нервные клетки, дыша деструктивной раковой опухолью, двигалась слабость. Остановилась в горле, видимо боясь света. Страх быть не с ним… Внутри вовсю происходили почти биологические процессы. Происходила регенерация части рационального мышления, вместе с тем опухоль пускала новые корни метастаз прямо в сердце… Пространство вокруг застыло. В ожидании. Скоро.

— Я ждала. Я так тебя ждала. Я совсем не могла уснуть и простить себя… тебя… тебя! Я не могла простить тебя. Ты же всё! — она падала мне в ноги, становясь жидкой, растекалась по полу.

— Всё. Хватит. Иди, поставь чайник. — Говорил он, перешагивая через моё обмякшее тело, готовое просочиться сквозь старый дубовый паркет.

— Я так не могу больше… больше не могу, так не могу я… — давясь слезами, еле слышно твердила моя подружка, хаотично повторяя слова.

— Закройся. — Цинично, фатально, зло — отвечала мне моя любовь, держа кипяток в эмалированном чайнике надо мной, —Заткнись, уже! Достала! Заткнись — кричал он, и кипяток полился мне на спину…

Боль. Шок. Скорость. Снова боль, испуг. Здесь. Там. Здесь. Слышала, хотела бежать и сила пульсировала внутри. Вырывалась из рук, вырывалась из тела. Прочь.

— тихо… сейчас… под холодную воду. Только тихо. Не кричи! Не плачь! Все пройдет. Заживёт. — Повторял, паникуя, он. А я уже ничего не слышала. Вырвалась…

Вырвалась и побежала босиком к входной двери, вниз, к выходу как к свету 40 ватной мерцающей лампочки в подъезде. Прикосновение скользкого гравия к стопам и… холодно. Острыми нитями по гортани резал воздух плоть, опекая слизистую оболочку. Вверху ничего нет. Вверху одна неправда. Там пусто… Какого цвета пустота? Голубого днём и иссиня черного ночью. И она везде. Воздух сгущался, плотнел, мешаясь с парафиновым паром, становясь вязким и почти жидким непроглядным туманом. В него можно нырнуть и не вернуться.

Отче наш ежеиси на небеси, да святится имя Твоё, да прибудет царствие Твоё… как на земле так и на небе… прости нам грехи наши… прости мне грехи мои, прости мою неверу, прости …как не прощала я… как не каялась и не отпускала… Отче наш, что на небесах помоги мне стать иглой под кожей, помоги стать вирусом иммунодефицита, дай хлеба насущного и сил на саморазрушение, забери память и разум, даруй пустоту… да святится имя Твоё, да прибудет царствие Твоё как на земле так и на небе. Аминь.

…его можно держать в руках и чувствовать вязкую массу, пропитанную остатками тьмы. Жестоко скалился молодой месяц улыбкой чеширского кота.

Она преследовала её, пока не растаяла в белом туманном рассвете.

— Я уже иду… Скоро, — бормотала девушка в шелковом халате среди неуютных дворов перенаселённого и почти покинутого города.

— Сумасшедшая!!

— Пошла отсюда!!

— Шлюха!!

— Вызовите милицию…

— я уже иду… скоро, — выдыхала она.

…Ничего не болит. Ничего не надо. Ничего не помню. Ничего. Никогда. И… вода. Узкая и подчинённая река, загнанная диким зверем в бетонные вены-берега, умирающая от нехватки двуокиси водорода, но живая. Живая!

Она смотрела внутрь неё, почти до самого дна отраженной себя.

— Кто ты? — тихо спросила она и сделала вид, что прислушивается к ответу почти живой реки.

— Иди сюда… иди… — шумела река, как будто отвечала… и она как будто слышала. Слышала всё до последнего плеска. «Иди сюда, малыш…»

Личинка

Онкосфера и гусеница…

Я помню её очень смутно, как будто её никогда не было. Она даже не нажала в звонок, не стучала и не звала. Забилась в углу лестничной клетки перед дверью, завязалась удавкой на моей шее, притворилась ласковой кошкой у моих ног. Смотреть на неё можно было только с сожалением: мокрая, грязная, жалкая, босиком в шёлковом халате. Я не мог её не пустить. Ведь и моя вина была в этом. Хотя я ничего подобного не чувствовал и надеялся, что она не вернется. Что через сутки — двое ко мне придут из милиции, и я поеду в городской морг на опознание. Зрелище, конечно, не из лучших, но это была бы самая малая плата за свободу, подаренную мне волею злого случая. Однако она здесь. Смотрит на меня испуганными глазами провинившегося щенка и опять по-дурацки дрожит. Как ни странно, моя маленькая неприятность не сказала ни слова. Ползла в ванную подстреленным из двуствольного охотничьего ружья зверем, постоянно оглядываясь…

Хлорированная мертвая вода не умеет говорить. Она обескровлена и осквернена шестиступенчатым очистителем, щелочью и натрийхлором, направлена на полное уничтожение по медным и чугунным трубам, чтобы дальше снова оказаться живой. Так умеет только она. Я так не смогу.

— Где ты была? — ударил голос о закрытую дверь в ванную, и отбился от поверхности горячей воды. Зарябило.

— Какая разница…? — неуверенно сказала она.

— Как какая? Может тебе в больницу надо, анализы сдать… и что там с ожогом, ты ж обожглась вчера, не помнишь? — его слова врезались в дверь из ДСП, приглушаясь, просачивались сквозь замочную скважину. А мне стало смешно.

— Помню. Ты вылил на меня кипяток, чтобы я не плакала и замолчала, —сказала она, словно солгала, словно хотела меня во всём обвинить.

— Что за бред?! Ты ведь прекрасно понимаешь, что ты сама виновата. Это из-за твоей невнимательности! Я здесь ни при чем, ты попала мне под ноги…

Мне стало еще веселей.

— Конечно, сама виновата, и сама вылила кипяток себе на спину… — продолжала в том же духе дурочка, заливаясь истерическим смехом… этого мне еще не хватало… маленькая шлюшка на игле! Или, может, совсем невменяемая шизофреничка.

— Твоя такса пропала. Со вчера её не видел. Не знаю, куда делась эта псина!

— Не важно…

— Что-что? Сонь, вылезь… я посмотрю твою спину, — фальшиво выдавливала из себя моя любовь, варианты фраз, которые могли бы меня по его плану гипотетически успокоить и что бы я не совершила чего ни будь в его ванной. Не дай Бог в ЕГО ванной что-то произойдёт… «Сонь…» — значит, меня так зовут. София.

— Пройдет. — Наконец ответила мне София.

— С тобой все в порядке? — с дрожанием в голосе повторил несколько раз он, снова и снова боясь, что я случайно утону или утоплюсь не случайно. Я молчала. Он прилипал ухом к двери, пытаясь услышать моё дыхание.

— Всё в порядке… в порядке. —Отвечала мне дурочка…

Aleajactaest

В холодильнике пусто. На плите кастрюля со слипшейся вермишелью. Плевать! Она съела всё. Она ела много и долго, поглядывая дикими глазами из-под лба. Дикая. Что с ней случилось тогда? Что с ней сделали и кто? Она как собака: помнит дорогу домой, от которой не избавиться, не нарушив её жалкого жизненного цикла. Я пытался поймать её на горячем, пытался осмотреть запястья и вены, но тщетно. Никаких следов внутривенных инъекций. Завтра нужно повести её в венерологический диспансер… София поглощала пищу с жадностью, как будто она не ела неделю или дольше. Странно, что при этом она не выронила ни слова. Болтливая дурочка молчала как мертвец. Слышны движения секундной стрелки. Опять прилетели прирученные ею голуби. Били крыльями о стёкла. Она молчала. Мокрые волосы липли к коже белой шеи, она поджала колени и уперлась ими в крышку стола. Вода с волос капала на стол…

Она встала. Пошла по коридору в спальню. Не высушив волосы, легла спать.

Куколка

Назад пути нет. Там осталась только такса. Она смотрит преданно, но тянет на дно. Она убита. Она не жива. Она машет хвостом и не в силах поверить, что с ней всё покончено, что она только прошлое. Забыта.

…Отче наш, что на небесах… я не каюсь, но почти на грани, почти готова за всё ответить перед Тобой, я не верю Тебе, но почти верю в Тебя…

Мои вены завяжутся узлом, моё сердце растворится в кислоте, а легкие сожжет смола… я буду свободна! Правда, Господи? Я буду нигде! Отче наш, да святится имя Твоё, да прибудет царствие Твоё как на земле, так и на небе. Аминь.

Она спала ровно и глубоко. Как под действием снотворного. Трудно услышать её дыхание. Как не живая. Не двигалась. Как парализованная. Спала весь день, весь вечер до полуночи. В полночь она ожила. Взявшись словно из ниоткуда, появился её силуэт напротив окна. Она отодвинула портьеры и тюль. Щелкнула защелка. Осенний, ночной, чуть сырой, воздух медленно зашёл в комнату. Она сидела на подоконнике. Мгновение. Страх у горла. Но… она здесь. Смотрит в высоту. Странно. Ничего подобного от неё я не ожидал. Сейчас она — иное существо. Почти идеальное. На коже играли блики молодого месяца, меняя цвета от бело-голубого до иссиня-черного, рисовали линии её тела. Её глаза блестели угольной тьмой. Будто бы колдовство, будто не своя вовсе, что-то большее, чем женщина… я бы просто смотрел на неё в иллюзорном лунном свете, представляя кого-то другого (хотя сейчас она действительно казалась чем-то отличным от того, что было днём раньше), но глаза съела тьма и она растворилась ядовитым газом; растекалась, равномерно заполняя и отравляя пространство спальни. Отравляя собой всё во мне…

Сквозь меня проходят воздушные массы. Я вся окружена враждебным воздухом. Он сушит мою душу. Безжалостно осушает кожу… Высохну и рассыплюсь в пыль. А рядом моя любовь. Мой прекрасный, сильный, мудрый… смотрит жадно… Что ему, моё сухое тело? Что ему? Мало… Всё мало…

— Бери, раз так хочется, бери же! Что молчишь? — вдруг выпалила полуженщина — полубогиня…

Он впивался руками в тело, грубо и дерзко… по-хозяйски брал всё своё… всю меня… Что ж, любовь моя, бери… бери пока не поздно… тешься, играйся… Я ведь, уже не здесь, уже давно не здесь, так давно… Пожирай плоть, не подавись, милый, кусай маленькими кусочками, медленно и чопорно жуй, делай по глоточку мысли и кровь… а на десерт я подарю тебе НИГДЕ, это чудное НИГДЕ… Бери, как умеешь, на «красиво» я уже не рассчитываю, бери, как можешь по-честному, не стыдись себя. Сегодня можно, родной, сегодня я разрешаю тебе всё… Моё сердце бьётся для тебя, а если захочешь… я остановлю его, веришь? Остановлю…

Я помню её очень смутно, как будто её и не было никогда… Только на ощупь, только руками. Они знают больше меня, они знают её на ощупь. Упругая кожа в утреннем тумане, который зашёл тихо сквозь открытое окно… ровное дыхание. Я чувствую себя каплями легко парящими по спальне. Гусиная кожа… маленькая сучка всё еще спит, пока мои руки запоминают её. Тонкая шея провоцирует меня. Можно стиснуть тонкую шею сильной рукой. Можно сломать случайно тонкую шею. Странно. Абсолютно гладкая спина… нет ожогов. Абсолютно гладкая… Дурочка обманула! Как мог я повестись на её игру? Актриса… но как же всё было реально… Я не мог этого так оставить. Я встряхнул её, пытаясь разбудить. Но она не реагировала. Ноль эмоций. Я попытался ударить её по лицу, но не подействовало. Я искал пульс и прислушивался к дыханию. Мертвое тело в моей спальне. Мертвое тело этой дворняжки. Этого мне еще не хватало! Я вышел в кухню. Из-за угла на меня начала нападать её псина… Откуда взялась собака я не знаю. Отскочив от меня, такса рванула в спальню. Собака скулила и кусала пальцы Софии. Я не мог оставаться дома. Я уходил как будто навсегда, не взяв с собою ничего… Осенний утренний туман еще не рассеялся. Вверху слышался тихий джаз. Оскар Петерсон, Фрэнк Синатра и Армстронг… Необычно аристократично шумели листья. Я помню ее очень смутно… София умерла… в утреннем тумане под тихий джаз… Всё напоминало сумасшествие. Почему я так боюсь её смерти, ведь я ни при чем. Абсолютно… Утренний город. Осень пронизала туманы своим духом. Нежным, но режущим глаза дымом горелых листьев. Нужно вернуться и вызвать скорую помощь. София мертва.

Имаго

Возвращение далось тяжело. Возвращение к ней, к бездыханному телу, ненужного мне человека. Дверь была открыта. Наверное, я не запер, но свет горел на кухне, играла музыка, моя любимая песня «StandByMe». София в вечернем платье что-то готовила на кухне, подпевая…

«When the night has come

And the land is dark…»

«Sodarling, darling, standbyme…»

Мурлыкала себе под нос Соня. — Привет, проходи, я тут решила кое-что отпраздновать. Надеюсь, ты не против. Мой руки и за стол. — Легко, с улыбкой сказала она.

— София… — только моё имя с губ моей любви, только имя и больше ничего.

Он здесь. Всё правильно. Всё красиво. Он здесь. Мой. Сидит за столом, нежный убийца…

— Солнце моё. Радость моя, ты знаешь, как я тебя люблю? Ты ведь даже не догадываешься, как я тебя люблю. А когда человек любит, то всё возможно, понимаешь, абсолютно всё. Нет ведь ничего, кроме любви большой, светлой, красивой… когда есть любовь, человек способен мир превратить в праздник, в полоски радуги и ничего ему не страшно, совсем-совсем ничего, милый… даже смерть, боль и предательство. Ведь любовь всепобеждающа и всепрощающа, она — самая могущественная сила на свете. Ты меня слышишь? Понимаешь, родной… я — твой мир, я могу дать тебе целую вселенную. Ты еще такой глупый и напуганный, не пускаешь в себя чудесное чувство… знаешь, как она выглядит? Если достать любовь из сердца — это горсточка небесной пыли из самых чистых звезд… будет искриться и исчезнет, потому что только в сердце любовь может жить, в сердце она как галактика, а так — она погибнет. — Читала словно молитву, словно мантры или еще что-то София… влажные глаза блестели… — Давай потанцуем, —вдруг сказала она, прервав свои молитвы неизвестному богу…

Несчастный, он не умеет танцевать. Хотя бы меренгу… Но он как колода. Напуган точно ребенок. Кого испугался? Меня? Меня… Как зря, я тебе ничего не сделаю, а вот остальные… слишком всё запутанно? Кто герой? Кто жертва и кто охотник.. неясно.. слишком много слов и никакого толка? Где сюжет?! Грубо и нежно… нежно и грубо… что будет в конце? Тебе так хочется узнать, что будет в конце, жизненно необходимо узнать. Но ты танцуй. Двигайся. Под тихий джаз. Тихий утренний джаз. Не всегда всё заканчивается утром, милый. Мы с тобой отличились особой оригинальностью… Наш хеппи-энд на подходе, еще одна песня, только одна песня и вот он наш долгожданный хеппи-энд!

Я её вообще не помню, только помню, как она танцевала, как изящно двигалась и молчала, но не глазами. Глаза что-то говорили, но я не знаю их языка. Тщетно пытался разгадать обрывки важных посланий… музыка кончилась, и тишина неожиданно ударила в голову…

— Я сейчас приду. Постой, я за шампанским.

— Ты мне скажешь, что мы празднуем?

— Скажу… — смеясь, лукаво, весело щебетала Соня… — хеппи-энд!

— Хэппи-энд?

Она скрылась за дверью в спальню. Я ей не верил. Я ей никогда не верил. Я пошёл за ней. Окно всё так же открыто, только её не было в комнате. Такса спала на кровати. Туман и снова тихий джаз. В ванной шумела вода. Она опять играет со мной. В этот раз я дверь вынесу, но не позволю со мной играть. Хватит! Хеппи-энд! Я развернулся и отправился в ванную, дверь оказалась открытой, вода выхлестывалась через края. За спиной в спальне включился телевизор. Значит она там. Опять играет со мной… Как же мне это надоело. Что мог я сделать? Игнорировать… я мог сразу зайти в ванную, мог не ходить в спальню…

Он мог не ходить в спальню…

Местный канал. Местные новости. Найдено тело девушки в реке. Тело моей Софии… Я не помню, как она выглядит, помню только голос диктора, как высшей силы».. личность девушки не установлена, всех, кто узнал тело, просьба немедленно позвонить…»

Пространство… неведомое, неизученное до конца человеком явление… Теперь я знаю, что оно может менять площадь, меняться на глазах. Комната уменьшилась до размеров холодильной камеры морга… Всё ещё шумела вода в ванной… Она не просто шумела… Она тихо разговаривала с тихим джазом. Рассказывала ему о Софии. Говорила, как та хороша в лунном свете и прекрасна в утреннем тумане… джаз тоже стал говорить с водой… он говорил, как София хорошо танцует меренгу и танго… Вода звала… Я открыл ванную комнату… вода лилась на пол… Я всё понял. Назад нет пути. Это я убил Соню. Убил её еще до того, как она утонула в Неве. Она умерла, когда полюбила меня… жалкого… писаку, а ведь я считал себя корифеем… я просто старый бумагомаратель.. и маратель чужих жизней за одно. Она была святой. Была. Теперь все будут оплакивать её волосы и её танцы под тихий джаз… её так любили собаки и листья… её любили соседи и торговцы фруктами. Её любил джаз и вода. Все, кроме меня. Я знаю, что делать. Я хочу помнить её, помнить, как она выглядит. Я не смогу загладить свою вину, но смогу знать о ней больше. Молю, чтоб вода приняла именя. София мудрая женщина, она все приготовила для меня… мы празднуем хеппи-энд! Счастливого хеппи-энда! Когда тело полностью погружается в воду, то шум уже слышен по-другому. Всё тише и тише. Спокойнее и спокойнее. Она красиво багровеет. Кровь медленно мешается с водой, придавая ей оттенок розового шампанского. Но это уже не важно…

Катерина Павелко «Основной инстинкт»

Слово — краеугольный камень моих воздушных замков. Колыбель моих идей. Могила моих страхов. Мои смыслы облечены в буквы. Радости — плещутся в песнях. Слезы — укутаны в молитвы.

Слово — мой свидетель, адвокат и судья. Мое противоядие от пошлости и нищеты. Моя маска и моя нагота. Мое любимое безумие. Мой потешный полк. Мой блудный сын. Мои ладан, золото и смирна. Мой крест и моя пустая гробница.

Слово — стамеска моего Бога. «Калашников» моего Ганди. Скальпель моего Амосова. Роскошь моего Гэтсби. Остров моего Крузо. Камень в праще моего Давида.

Слово — моя сладкая шизофрения: быть всеми людьми. Человеком и Богом. Адамом и Евой. Стариком и морем. Чайкой. Матерью. Мессией. Парфюмером. Алисой. Питером Пеном. Идиотом. Оводом. Фаготом. Тобой. Собой.

Слово — мой единственно правильный глагол: им — Рождать. Строить. Гореть. Находить. Смешить. Открывать. Менять. Делиться. Умирать. Возрождать. Учить. Верить. Петь. Следовать. Преображать. Греть. Достигать. Вести. Поить. Взрывать. Целовать. Плакать. Любить.

Слово — мой писклявый металлоискатель Смысла. Надежды. Цели. Причины. Будущего. Призвания. Пользы. Радости. Качества. Следствия. Принципов. Верности. Страсти. Перемен.

Слово — оперативная память моей жизни. Одуванчик в руке сына. Звезды в Карпатах. Улыбка незнакомца. Запах осени. Ласточки за окном. Нос собаки в ладони. Дождь по щекам. Закат. Дорога. Книга. Кофе…

Меня нет вне Слова.

Я не пишу. Я следую основному инстинкту.

Инстинкту самосохранения.

Катерина Павелко «Твое Безмолвие»

А мир бежит дальше. И все идет по заведенному кругу. И небо не падает на землю. И жизнь продолжается непрестанно после чьей-то, так часто, частной одинокой невыносимой беды. Общая жизнь все равно не перестает. Не перестает слушать попсу, есть шпинат, бродить по лесам, писать в твиттер, собирать нарциссы. Не перестает кричать, петь, спорить, шептать, плакать… И тишина, кажется, никогда не наступит…

Но ты завернут в безмолвие по горло. Укутан в него, упакован, замотан, как ребенок в двадцатиградусный мороз. Инфантильно? Но это твоя терапия. Возможно, твое лицемерие. Может быть, твое спасение. Скорее всего, твое бегство, твой стыд, твой страх. Но, вполне вероятно, твоя мудрость… Слишком много тех, кому есть, что сказать. А что это изменит? А что сказать тебе? А кому тебе говорить?

Не можешь, не умеешь, не имеешь права быть адвокатом Господа. Да и за все ли Он в ответе?

Ты — всего лишь одна из миллионов душ, которым дали эту землю для жизни и радости. Но что мы все вместе с ней сделали?

Ты — всего лишь одно из миллионов тел в повозке Черного извозчика, которому отдали поводья этой планеты. И стоп-кран в ней не предусмотрен.

Ты — всего лишь одна из миллионов конвульсивно сжавшихся черных дыр, тихих до одури перед лицом смерти. Смерти, которая не бывает чья-то. Которая всегда — твоя.

Молчишь, потому что причастен. Ведь каждый причастен каждому. Все причастны всем.

В Кемерово, в Одессе, в Алеппо, в Нью-Йорке, в Счастье весна распускает кудрявые зеленые лозы. Выпускает в небо трепетных птиц. Сходит ноздреватый снег, и земля дышит под каждым шагом. Дышит за всех, кто сейчас затаил дыхание. До времени?

Не объяснить… Да и нужно ли все объяснять? Нельзя это. Невозможно. Но мы не перестаем. Не перестаем объяснять. Другим? Себе? Судорожно хватаемся за соломинку, извлекаем уроки, строим планы, устраиваем проверки, распинаем предателей, возносим героев…

Но твое молчание — золото, которым платишь с лихвой за то, что этим утром открыл глаза. Все остальное обесценено и обесчещено.

Не умирай в огне суда, который тебе не позволен. Останься на месте. Оглянись. Запомни. Цени. Суди только себя. Люби тех, кто рядом. Целуй тех, кто жив. Дыши. Делай, что может рука твоя. Иди дальше.

Ведь жизнь не перестает. Любовь не перестает.

Не перестает с такой силой, что однажды смерть отступит. Навсегда.

А пока молчи.

И, пожалуйста, живи.

Катерина Павелко «Один глагол между нами»

Между нами всегда было мало теплых слов. Да и те — одни глаголы.

Бояться ее в детстве. Выключать ей телевизор, когда слышишь храп. Ходить к ней учить уроки после школы. Бегать к ней болтать с парнями по телефону после универа.

Завидовать ее любви к моему брату. Ругаться с ней, когда она ссорится с моей мамой. Читать все ее книги. Смотреть ее черно-белые фотографии и стесняться спросить, кто этот парень под цветущей вишней.

Приводить к ней своих детей. Покупать ей бананы, вязаные носки и рижский бальзам. Говорить с ней о Боге, в которого она не верит.

Поражаться ее себялюбию. Злиться ее тридцатому звонку за день. Соглашаться, что она совсем еще не старая. Пить ее ячменный кофе с пряниками «Яблочный сад».

Писать ей записки на каждой стене… Вызывать ей скорые… Покупать ей памперсы… Молиться о ней… Жалеть, что она больше не звонит… Показывать фото парня в вишневом саду… Приносить ей цветы… Выбирать ей крест…

…Мы были знакомы 36 лет. Но только после ее ухода, я поняла, что все это время между нами был только один глагол — «любить».

Максим Смирнов «…и погаснет последняя звезда»

Когда мне исполнилось шесть лет, отец забрал меня ночью из дома, и отвез на своем стареньком пикапе в горы. Машина казалась такой огромной и неповоротливой, и я, сидя на переднем сиденье, выхватывал своим зрением эти тонкие извилистые дорожки, по которым мы пробирались ночью. Отец мирно курил и сосредоточено вел машину в горы, а я в тепле кабинки его пикапа ощущал защищенность и спокойствие.

— В жизни каждый момент важен, — сказал мне отец, когда мы забрались на самую высокую точку горы. Мы видели спящий город внизу, украшенный сотнями огоньков фонарей и неоновых вывесок. — Каждый твой вдох, каждое прикосновение к чему-либо, тянет за собой реакцию вселенского масштаба, и все что, казалось тебе несущественным, вдруг обретает определенный смысл.

Отец показывал мне звезды на бесконечном мраке небосвода.

— Это свет мертвых планет, которых может быть и нет больше. И вечность определяется мгновениями. Когда меня больше не будет с тобой, ты все равно будешь видеть сияние этих звезд, и вспоминать наш разговор.

Он достал из машины подарочную коробку и протянул ее мне. Я спросил, что это, а отец лишь сказал, что это подарок мне к шестилетию. Красивый игрушечный гоночный автомобиль.

— Когда-то ты станешь взрослым, и все в твоем мире уже не будет иметь той ценности, как эта игрушка сейчас. Тебе не о чем беспокоиться, пока у тебя длится детство, но стоит тебе осознать, что оно прошло, и берегись — принимай взрослые решения.

Отец показывал на небосклоне созвездия малой и большой медведицы, и говорил, что возможно на других планетах так же, как и здесь, стоят отец и сын и размышляют о глобальных вопросах.

Я спросил у него, будет ли он со мной всегда. Но отец, смутившись и грустно растянувшись в улыбке сказал:

— Я буду с тобой всегда, пока ты помнишь обо мне. Нет ничего более вечного, чем память.

Мы сели на еще теплый бампер автомобиля, он достал несколько бутербродов и термос с чаем, разлил по чашкам и дал мне завернутый в салфетку хлеб с колбасой. Мы смотрели на мирно спящий город с высоты птичьего полета, и он так дружески приобнял меня и сказал:

— Знаешь, а быть мужчиной, это значит осознавать свою ответственность перед миром, который тебя принял. Дай угадаю, ты даже и половины не понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести — но поверь, — на миг отец остановился, укусил бутерброд и продолжил, — осознание приходит только с потерей…

Я жевал бутерброд и запивал его горячим чаем, а мне грело сердце, что в эту самую минуту, у меня самый лучший подарок, я не сплю после восьми вечера, как всегда, и наблюдаю за городом, каким я его никогда не видел. Такое странное ощущение было у меня.

— Я думаю, нам нужно немного музыки, — сказал отец, слез с капота, и включил в салоне негромко магнитолу.

Нас сразу окружили звуки мелодии, и я как сейчас слышу, что играла «the Cure». Так странно помнить песню из своего далекого прошлого, как будто музыка никогда и не замолкала. На небе вспыхивали и гасли звезды, я видел, как прорезают черное пространство неба огни спутников и самолетов, и казалось, что целая вселенная крутилась вокруг этого самого мгновения.

— Знаешь сын, — сказал мне отец, — жить просто, не получается ни у кого. Жизнь — это стремление к постоянной победе, это соревнование, в котором участвуешь только ты. Это забег, в котором победитель — только ты, но все зависит от того, как быстро ты придешь к финишу. Иногда и в самом деле, нужно посидеть на обочине и передохнуть, прежде чем пересечь финишную черту.

И в тот самый момент, я верил каждому слову, сказанному им. Тогда мне было шесть, и я не знал, к чему стоит готовиться: ведь у меня всегда был теплый завтрак на столе, кров над головой и родители, которые заботились обо мне. Ничто не имеет значения, когда они рядом с тобой — твои родители.

— Сейчас я вспоминаю, — начал было отец, — как мне было столько же лет, сколько и тебе. Мне казалось, что это детство — такое длинное и утомительное — никогда не закончится. Мне так не хотелось идти в школу, заниматься, мелкими делами и поручениями, которые мне давали мои родители — твои бабушка и дед, и мне хотелось скорее повзрослеть. Но знаешь, некоторые желания не должны исполняться, потому что иначе время завертится с бешеной скоростью, ты потеряешь счет времени, и не заметишь, как станешь взрослым. У тебя появятся собственные дети, и ты будешь им рассказывать точно такую же историю.

Я завороженно слушал его, пытался поймать каждое слово на слух, прижимаясь от ночной прохлады к крепкому отеческому плечу. Тогда он хотел, чтобы я ценил каждый момент своей жизни. Понимал ли я тогда это? Возможно, я даже не осознавал тот факт, что я когда-то стану взрослым.

— Возможно, я слишком много болтаю, — сказал отец мне, — но знаешь, ты продолжение меня, ты бесконечность наших жизней, и в тебе живут сотни твоих предков, с тысячами поступков, с миллионами мыслей и миллиардами возможностей, которые они реализовали, либо забыли. Ты бесконечный механизм, сын. Ты все, что есть у меня, а у тебя есть целая вселенная и вечность, чтобы самому выбрать свой путь. Ты не сможешь следовать по моим стопам, ты будешь должен выбрать собственный путь — со своими ошибками или победами. В этом суть жизни. В следующий раз, когда ты окажешься на этой горе, ты увидишь звезду, которая светит ярче всех, и ты поймешь, что это я смотрю на тебя…

И вот, через двадцать пять лет, я еду на машине на ту самую гору, где со мной разговаривал отец в ночь моего дня рождения. На сиденье посапывает мой сын, и в красиво упакованной коробке его ждет подарок в честь дня рождения. И все что я хочу, это показать сыну самую яркую звезду на небе.

Максим Смирнов «Листки»

Веселье все-таки закончилось, как бы ни просили друзья, и как бы настаивало время. Сумбурная потеха ушла, и на смену ей пришла тягучая и скучная обыденность. Мусор на столе — это все что некогда было вкусной едой, и замечательным натюрмортом. Скелеты рыб безжизненно лежат на океанском дне фарфоровых тарелок, липкие капли портвейна въелись своим бирюзово-рубиновым цветом к граненым, искажающим реальность, стенкам стакана, испаряя с каждой секундой, пряный и немного сладковатый запах алкоголя. Крошки картофельного пюре покрылись коркой, образуя замечательные коралловые рифы прямо в красно-белой кастрюле, и которые хотелось рассмотреть поближе, прежде чем нести этот подводный пейзаж в мойку. Вилки, ложки, ножи как некогда массовое орудие сепаратизма направленное на угнетение всех прав и свобод еды, сейчас бесхозно и абсолютно бездельно, лежали на изрядно измазанной скатерти, заставляя от времени ржаветь даже «нержавейку».

Взгляд переходит левее.

Нетронутой осталась миска с салатом. В дремучих дебрях зеленого лука, листьев зелени, аккуратно нарезанного мелкими кусочками, огурцов отдельными колечками от вкусных, ярких томатов, находилось то, что заставило отвернуться от поглощения этого истинного кулинарного деликатеса.

Еще вечером, когда праздник был в самом разгаре, и только одинокий листок отрывного календаря с датой «1 МАЯ» маялся в мусорном ведре, только тогда губастый, толстый сокурсник Миха плюхнулся в салат своей мордой и уснул в литрах ароматного, подсолнечного масла и уксуса. Позже его оттуда вытянули, с остатками овощей на носу, подбородке, щеках, и усадили на диван.

Вспоминается и становится смешно.

Тогда в разгар праздника не хотелось веселья, а хотелось особенных чувств, которые могли бы поднять настроение или развеселить немного. Портвейн уже стоял поперек горла, отдавая сладко-горьким «фу».

В окне отражалось настроение. Проспект уходил глубоко в сердцевину города своей монолитной, широкой и бесконечной дорогой, огражденной друг от друга белой пунктирной разметкой, исчезавшей в зарослях многоэтажек. На которой, ближе к вечеру катило не так много машин. Косые лучи фар которых, царапали асфальт, а утробный рев моторов приглушенно с эффектом стерео, проносился с одной стороны в другую. Неоновые огни магазинов, элегантно родившиеся из квартир на первых этажах, глушили своей яркостью, шиком и раскрашивали серые монолиты домов, что были напротив окна. В других окнах: кое-где зашторенных, кое-где затемненных тоже теплилась жизнь, но та жизнь была чуждой и неестественной, куда веселее была эта жизнь, в этой трехкомнатной квартире с оголтелыми, полупьяными сокурсниками и спящим Михой с жирным от салата лицом.

Становилось грустно от спертого воздуха вокруг, от ядовитого табачного дыма и безудержного веселья, от нескончаемых песен под гитару, и фальшивого голоса Санька со Светкой. От чрезмерного смеха, очень часто бывает грустно, и никто не знает почему, и никто не знает зачем. Но так бывает!

Еще один день отрывным листком оказался где-то внизу, где-то в мусорном ведре, или просто в мусоре. Так тоже бывает, причем очень часто. День забывается, проходят минуты и с остатками вещей проходят и дни. Время не любит, когда им брезгуют, время может обидеться.

Сейчас стоит оторвать еще один листок. Уже начало первого, а точнее — пятнадцать минут первого. Начало нового дня среди ночи.

— Хватит стоять, — крикнул кто-то на кухню из-за двери, — всю жизнь простоишь!

— Простою, — соглашаюсь здесь…

Тот день прошел. Сейчас рождающимся утром, с вселенским, солнечным светом, смотришь на листки в ведре, и не верится, что прошел день. Обычный смятый листок с цифрой «1» и замазанным горчицей словом. Улица оживает, вдали дорога покрыта хлопьями тумана, огни не светят ядовитым светом переливающихся букв, на балконе у соседа сидит черная ворона, и клюет мощным, немного изогнутым клювом остатки соседских семечек. Хорошо воронам, живут долго! Наверное, услышав мысли, она дернулась и взмахнув крыльями, расправила примятые, блестящие перья полетела вниз.

Солнце вскоре стало заходить на заслуженный отдых, за высокие небоскребы, окрашивая незамутненное, голубое небо в розово-багряный иней, с фиолетовыми облаками. Смотреть стало интересней. Звонок телефона в коридоре. Никто не подходит и только рука тянется, и срывает новый листок. «3 МАЯ» Снова в ведро. Снова в мусор.

Одинокими каплями сначала, а после невыносимыми гирляндами дождя и серпантином молний на темно синем, немного сероватом небе, разразился дождь. Кажется, закончилось лето, как-то странно и быстро. Голые, коричневые кроны деревьев, тощие ветки без листьев, огромные лужи на дороге, одинокий, блестящий проспект, по которому осторожно скользят жуки-машины, все это выглядит не так, как выглядело в тот день на праздник. Дождь каплями стекает по стеклам, размывая картинку — мокрые дома напротив, дорога, деревья, даже небо, ничего не видно, и только молния одна, без грома вспыхивает и освещает мрачную, темную без света кухню. Отрывной календарь на стене, и ведро под ним. Взгляд опускается в бездну ведра, и где-то там виднеется свежий листок. «16 НОЯБРЯ»

В сторонке лежит красный переплет диплома, позади пятый курс, и впереди непреодолимая тяга работать по новой специальности. Готовый и свежий юрист.

На улице жарко и душно, дождя не было уже месяц, а дипломная практика потрепала нервы, и становилось вдвойне неприятней. Только усталый взгляд на стену с календарем «6 ИЮНЯ».

Как быстро проходит время, когда за ним особо не следишь, и как незаметно падают в ведро листки с датами. Вчера, кажется было лучше всего, а сегодня ожидаешь, что вчера повторится снова, но день за днем и до бесконечности повторяется завтра.

«4 АПРЕЛЯ» этот листок самый ценный, но он уже в ведре, а рука не тянется его достать. Пусть лежит, не стоит его тревожить. Свадьба прошла быстро, были все знакомые, и было много подарков, потом было снова завтра. А где-то между вчера и завтра, заговорил первенец.

«Мама» — первое слово. «13 ДЕКАБРЯ»

Жена терпеливо сидит на табуретке в кухне, а взгляд только в окно, одинокий листок рядом с пластиковым пакетом йогурта в ведре содрогается от сквозняка и шелестит «2 ФЕФРАЛЯ».

Листки падают в ведро, и их не успеваешь срывать. Ребенок уже вырос и водит девушек, а с женой снова в ссоре. Листики гирляндой летят на дно.

— Извини, — слышит жена, и она плачет. А у окна все тот же пейзаж: нескончаемый проспект, огромные деревья, что успели вырасти.

Чувствуется боль в спине, похоже на радикулит, и забываются некоторые слова и действия, эта болезнь записана на «5 НОЯБРЯ» — склероз.

Пытаются выселить из квартиры. Листок «7 АВГУСТА», появилась одышка.

Первый инфаркт — вспомнился листок «29 МАРТА», трясущаяся рука опускает скомканную бумагу в мусор.

После еще один, но даты не видно. Потом все закончилось…

Изредка листки срывает сын-юрист, которые пошел по стезе отца, срывает помногу по десять-пятнадцать листков. Тяжело дотянуться, и даты окончательно перестают быть важными.

Но он не плакал после того — сын — он ведь мужчина…

Максим Смирнов «Алиса»

Серое небо, которое почти касалось земли, было готово вот-вот разразиться дождем. Такое тяжелое и безысходное, что на него без слов и посмотреть нельзя было. Тоску оно навевало и мысли о самоубийстве. Когда мы пришли на кладбище, там уже находилась половина нашего городка, и почти вся школа. На похороны Алисы пришли, наверное, все. Даже скупой на эмоции учитель физкультуры, и тот прятал глаза, что были на мокром месте. Мать напялила на меня черный строгий классический костюм, который я не надевал с выпускного прошлого года, и я выглядел в нем, как агент британской разведки. Непривычно во всех этих строгих одеждах. Еще и галстук душит.

Мы стояли неподалеку от открытого гроба, в которой лежала почти как живая Алиса. На ней была футболка «Slipknot» со страшными участниками группы в масках, короткая кожаная куртка и джинсы. Девчонка выглядела спящей, правда мы знали, что ее уже ничего не разбудит. Мне жутко захотелось поцеловать ее в тот момент, но я решил не шокировать никого такой выходкой.

— Вот ведь досада, — сказал мне мой одноклассник, — еще позавчера она доставала меня и называла слюнтяем, а сегодня она такая спокойная лежит себе.

— Да уж, еще немного и ее засыплют землей, — добавил я безразлично.

С неба срывался мелкий дождик, и я посильнее запахнулся в пиджак, и скрестил от прохлады руки на груди. Учителя разговаривали в сторонке, и некоторые особо эмоциональные, даже плакали.

Безмолвная процессия получалась. Все шептались, плакали, но никто ничего не говорил торжественно вслух. У Алисы не было родителей, и она жила на попечении социальных служб, и ходила в нашу школу. Про нее говорили, что она неблагополучная. Ей всего шестнадцать, а такое чувство, будто она прожила все сорок лет.

— Судя по всему, дела у нее шли неважно, раз ее нашли утром мертвой на стадионе. Говорят, что она была накачана алкоголем под завязку, — сказал директор школы учителям, — ни следов насилия, ничего. Возможно, у нее остановилось сердце.

Вскоре приехал священник. Он начал читать какие-то отходные молитвы, и мне стало скучно. Я оторвался от этой печальной массы людей, спрятался за гробовым камнем, какого-то древнего покойничка и закурил сигарету. Вся эта история с Алисой сейчас выглядела фарсом. Ее никто не любил, особенно из учителей. Кому нравятся своенравные ученики со своим мнением. С девчонками дружбы она не водила, с мальчишками тоже почти не общалась. Замкнутая она была, что ли. Музыку страшную слушала, вечно красилась как ожившая покойница. Правда, мне нравятся такие девчонки, но Алиса, она редко кого к себе подпускала, хотя чего греха таить — мы с ней изредка накуривались марихуаной ближе к ночи, когда я мог безболезненно смотаться из дома и общались втайне от всех. Дьявол в юбке она, точно вам говорю. Вечно меня подбивала на всякие делишки. То мы с ней машину какую-то ограбим и вытащим магнитолу, то она по поддельным документам выпивку на заправке покупает. И да, хочу вам признаться, я последний видел ее живой вчера. Да вот только признаваться я в этом никому не буду. Видел я, как вчера копы все расспрашивали об Алисе — и в школе и в квартале. Не нужно мне это. Да и репутация. Алиса-то ведь со мной в пределах школы не общалась, и делала вид, что не замечает меня. А может оно и к лучшему было.

*

Помню, как год назад, она забралась в мою комнату. Меня тогда уже родители накормили ужином, я сделал уроки, валялся под одеялом и читал Стивена Кинга. Горел лишь ночник на тумбочке. Когда в мое окно постучались, так, слегка ударяя костяшками пальцев по стеклу, я думал у меня сердце в пятки уйдет. А потом я увидел ее с фонариком. Алиса пробралась внутрь. В кроссовках и джинсах заползла ко мне под одеяло и сказала:

— Расскажешь кому-то об этом — пожалеешь!

И уснула.

А я вот так и застыл от изумления с книжкой, и смотрел, как она дрыхнет, посапывая как кошка. Наверное, с этого момента мы и начали общаться. Черт, тогда девочки мне казались такими недоступными и инопланетными (наши девчонки-то в классе с нами почти не общались), а еще у меня проблемы с прыщами были, и мне вечно казалось, что все на эти прыщи проклятущие смотрят. А Алиса нормально на все это дело смотрела. Она проснулась еще затемно, растолкала меня — хотя я почти и не спал, а все смотрел на нее завороженно — и попросила принести с кухни чем-то червячка заморить.

— Приложи ухо к животу, — сказала она и приподняла футболку.

У нее был впалый и такой, знаете ли, спортивный живот, какой обычно в журналах публикуют. И мне так в диковинку было касаться своим холодным ухом ее теплого и мягкого живота.

— Послушай, — продолжила она, — слышишь, как там урчит?

Я принес ей сосисок и сока из холодильника, а она это так быстро умолотила, как будто неделю не ела. Потом растрепала мне волосы на голове, и вновь вылезла из окна.

— В школе не смотри на меня: я тебя не знаю, ты меня не знаешь, — сказала Алиса, и так кулаком мне помахала, мол, в назидание.

Может ей и в самом деле не хватало общения, тогда мне казалось, что это так. Хотя после выяснилось совершенно другое.

Алиса сразу выбросила все мои компакт-диски, что стояли у меня на полке, и сказала, что поп-музыку слушают только гомосексуалисты и плаксивые барышни. А после заставила их записями тех групп, кого она считала должны слушать нормальные девчонки и мальчишки. В общем, музыкальных записей агрессивных рок-банд у меня прибавилось. Но знаете, был в этом какой-то смысл. Подобная музыка со временем мне и впрямь понравилась, и я стал разбираться в ней ничуть не хуже, и смог уже отличить норвежских блэк-металлистов Immortal от скажем англичан из Iron Maiden.

Однажды мы сидели в посадке на срубленном дереве, и жевали вяленое мясо, которое Алиса вынесла под футболкой из супермаркета двадцатью минутами раньше.

— Никогда не понимала, — говорила она с полным ртом мяса, — как люди могут столько денег тратить на еду. Ведь столько нашему телу и не надо. Поэтому и толстые все такие.

И она ткнула мне в бок своим тонким пальцем.

— Я не толстый, — обиделся я.

А она лишь захихикала и вновь откусила от ароматного, аппетитного мяса небольшой кусок и проглотила.

— Ем же я раз в день, и ничего страшного, — продолжила она.

А я ее остановил и попросил в следующий раз заплатить за еду, ведь родители дают мне деньги на карманные расходы. На что она опять рассмеялась с моих слов. Вот так мы с ней и общались.

— Иногда мне кажется, что кроме нашего городка в этом мире и нет ничего больше. Представляешь, эти четыре квартала, эти дорожки, эти дома одинаковые, эти пресные люди, с которыми приходится здороваться каждый день, а они все равно тебя ни во что не ставят. Странно все это и бессмысленно. Вот для чего ты в школу ходишь? За знаниями? А что тебе дадут уроки естествознания, если того же орла, о котором тебя заставляют читать главу учебника, ты только в этом учебнике и увидишь. Или про эти бактерии. Изучай их ножки, клеточки, отростки, как будто тебе это в жизни пригодится.

Она достала из кармана смятую пачку «Marlboro», вытащила сигарету и закурила. Курящая девчонка, видели бы вы это.

— Будешь? — предложила она.

— Нет.

— Да ладно, — усмехнулась Алиса, и ткнула мне сигарету в рот. А потом поднесла огонек зажигалки ко мне, — тяни в себя. И чего ты боишься — ты же слушаешь маму, послушай и меня разок, ничего страшного не случится.

И я затянулся. Такое странное ощущение: как будто моя голова наполнилась туманом. Резко все закружилось, Алиса поплыла у меня перед глазами, и я начал жутко кашлять. Но я послушно докурил сигарету, и выбросил ее подальше.

— Свобода — это протест, — сказала она мне, — правда, что потом делать с этой свободой, совершенно непонятно.

Доев украденное мясо, Алиса цокнула языком, и мы направились в школу. Вот что-что, а она никогда не пропускала занятий, правда ей жутко там не нравилось, и каждый раз после занятий, она мне рассказывала, интересные вещи. То она заметила засос на шее нашей учительницы по рисованию, умело замаскированный тональным кремом. То попыталась доказать учителю по религиоведению, что Ева была не первой женщиной созданной Богом, но тот поднял ее на смех. В общем, дни с Алисой были достаточно интересными. Правда, во всех этих историях, я улавливал какую-то грусть.

Мы лежали на ромашковом поле и смотрели в бездонное голубое небо. Алиса жевала травинку, и завороженно наблюдала, как самолет где-то там, в высоте облачного пространства оставлял инверсионный след. А я смотрел, как мне по руке ползет божья коровка.

— Сегодня я подралась с девчонкой из своего класса, — сказала мне Алиса мечтательно глядя в небо, — на уроке рисования, нас попросили изобразить свои самые светлые мысли, и я нарисовала Дьявола, который выпускает кишки принцессе с белыми волосами. Училка начала критиковать меня, а эта зазнайка-отличница поддержала ее в этом. Вот и пришлось бросить в нее своими красками и оттаскать ее за волосы. В общем, меня выставили из кабинета, и я имела неприятный разговор с директором. Знаешь, он так странно смотрел на меня, как будто я какая-то продажная девка.

— Черт, Алиса, твои дни могут быть хоть немного спокойней и без этих каждодневных драк и потасовок?

— Ах, ведь это так скучно, жить по правилам.

А после мы вышли на дорогу, спрятались за засохшей корягой, ожидая, когда приедет толстый водитель на своем грузовике и начнет закидывать сено. Через десять минут мы уже лежали на погруженной скошенной траве, и тряслись по дороге за город. Тогда мы и не знали, куда мы заедем, но то, что мы удалялись от нашего провинциального городка, привносило в наши детские сердца безудержное удовольствие. Алиса взяла меня за руку, и мы как два аристократа лежали на кровати из душистой травы и под звуки работающего двигателя, покидали наш скучный мир. Мы ехали около часа, пересекли несколько перекрестков, сменили несколько дорог, и оказались в почти таком же тихом городе. На заправке я купил по гамбургеру и кока-коле, и наотрез отказался от идеи что-то спереть. Мы сидели и топтали всухомятку, наблюдая за чем-то новым в этом городе.

— Знаешь, здесь все так же скучно, как и в нашей дыре, — сделала удрученно заключение Алиса, — надо бы возвращаться домой.

Но оказавшись за сотню километров от нашего города, потратив все деньги, добраться домой стало проблематичной задачей.

Мне пришлось позвонить родителям, и сказать где я. Отец с матерью приехали через полтора часа, и я получил первым делом смачную оплеуху и взгляд презрения. Мать понюхала меня и спросила:

— Ты что, курил?

— Ма, нет конечно, — начал было открещиваться я.

Но она лишь вздохнула и покачала головой.

— Кстати, это Алиса, — сказал я.

Но мать только указала нам на заднее сиденье, и мы поехали домой. После меня ждал домашний арест на месяц.

Первое время Алиса не навещала меня, возможно, ей тоже досталось. Находясь на попечении у социальных служб и проживая с маразматичной теткой, которая ее воспитывала, не стоит ожидать сладкого приема по возвращении домой. Но тогда я и в самом деле грустил, когда не видел ее. Я слушал музыку на компакт-дисках, что приносила когда-то Алиса, и вспоминал о ней. Углубился в чтение и активно занялся уроками. В школе я видел, конечно же ее, но она делала вид, что не замечает меня. И лишь однажды, после занятий по физкультуре, когда все мальчишки уже покинули раздевалку — а я еще немного задержался, складывая свои вещи — в пропахшую потом комнату прокралась Алиса, огляделась по сторонам, обняла меня и поцеловала. Я ощутил тепло ее губ вперемешку с запахом сигарет, который исходил от нее.

— Наверное, тебе сильно досталось, после той прогулки, — прошептала она, когда оторвалась от поцелуя.

Ну а я, такой взволнованный, лишь что-то промычал нечленораздельное в ответ.

— Сегодня я заскочу к тебе — постараюсь смыться от своей тетки, — добавила она и так же беззвучно вышла из раздевалки.

Я продолжал стоять и пробовать свои губы на вкус. Ведь чего греха таить, это первый поцелуй в моей жизни. И ведь я даже не представлял, что он будет таким приятным.

У Алисы были красивые зеленые глаза. Очень красивые глаза. Как два изумруда, и когда она смотрела на тебя, то внутри все переворачивалось и загоралось каким-то огнем. Наверное, это уметь надо — так смотреть. Но у нее это получалось от души. У меня ведь было не так уж и много друзей, как и у нее, собственно. Да вот только я так и не понял — почему из мальчишек со всей школы она выбрала именно меня.

Возможно, испортить правильного мальчика, это тоже искусство.

Помню на мой день рождения, Алиса приперла мне коллекцию комиксов про «Мстителей». Днем ранее, она взломала, старенький пикап на окраине города, стащила магнитолу, продала ее и сделала мне подарок. Кажется, это самая романтичная вещь, которую для меня делала девчонка. Она так мило протянула мне завернутую упаковку, комиксов, еще пахнущую свежей типографской краской, что я расчувствовался и обнял ее.

— Ну-ну, не надо этих сантиментов, — сказала она шутливо и оттолкнула меня, — с тебя тогда праздничный пирог. Я так и чувствую, как у тебя весь дом пропах сдобой.

Родители настрого запретили мне общаться с ней, а посему наш маленький праздник проходил в строжайшей секретности. Я сказал отцу с матерью, что завалюсь с книгой, а они в это время отправились в торговый центр за покупками. Мы ели с Алисой пирог и слушали хард-рок. Она кстати с мастерством скалолаза пробиралась ко мне на второй этаж через окно. Вот я бы так не рискнул.

Алиса достала небольшой сверток и сказала, что в честь моего шестнадцатилетия мы будем курить марихуану. Прочитав возможно удивление на моем лице, она меня успокоила:

— В нашем мире более безобидное растение еще отыскать надо. Преступления, связанные с алкоголем, встречаются в тысячи раз чаще, чем с травкой. Люди под марихуаной не хотят совершать преступления, они хотят быть просто счастливыми.

Я еще какое-то время ломался, и посматривал, как Алиса мастерит косячок, сидя на полу моей комнаты. В завершение, она склеила тонкую сигаретку своим острым языком, зажала между губами и подкурила.

— Ты провоняешь мне всю комнату, а ну быстро туши, — затребовал я.

— Какой же ты зануда, — сказала она, выпуская в меня сизый дымок. Алиса открыла окно, и вылезла обратно. — Полезли на крышу!

А мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Мы сидели на нагретой поздним весенним солнцем черепице и накуривались травкой. Под нами была улица, под нами были любопытные соседи, поливающие газон и выгуливающие собак. Но все это не имело значения. У меня кружилась голова, и меня все радовало в этом мире: мой день рождения, Алиса, сидящая рядом, облокотившаяся о мою спину, свежий воздух и такое яркое весеннее солнце. Все было создано для того, чтобы радоваться. После мы начали смеяться от какой-то случайно сказанной чепухи и петь песни.

— Эй, чудик, тебе для первого раза хватит, — сказала она и вытащила из моих пальцев недокуренный косяк. Она сделала еще несколько затяжек, затушила о черепицу, и просунула в щель между стеной и крышей, — тут его точно не найдут, а если что — надуло ветром.

Алиса была такой фантазеркой и мечтательницей, что все ее рассказы превращались в увлекательное повествование, которому место в приключенческом романе. Кажется, что в свои шестнадцать лет, она повидала больше, чем три таких мальчишки, как я. Ее родители погибли в автокатастрофе. Когда она рассказывала эту страшную историю, у меня перед глазами возникали автомобили, несущиеся навстречу ее родителям. Я видел, почти от первого лица, как лобовое столкновение вышвырнуло их красный «Форд» на встречную, а после он силой удара был выброшен за мост. Машина пролетела метров тридцать вниз, ударилась о камни, а после загорелась. Ее родителей было почти не опознать. Благо в это время, Алиса болела воспалением легких и была в больнице. После этого случая, в ее жизни все перевернулось с ног на голову.

Когда мы вернулись в комнату, счастливые и под кайфом, то съели за раз остатки праздничного пирога, двенадцать сосисок на двоих, две куриные ножки и выпили литр грейпфрутового сока и с чувством легкого голода завалились на мою кровать. Тогда у меня было странное ощущение, что я не ел целые столетия.

— Скажи, а у тебя «это» когда-то было? — спросил почему-то я.

— Нет. Думаю, всему свое время, — ответила она, — а у тебя?

— И у меня не было.

Не хотелось признаваться Алисе, что мой первый поцелуй был с ней-то в первые, не то, что «это». И укутанные сладкой истомой, обнявшись под тонким покрывалом, мы погрузились в сон.

Нас разбудили крики моей матери. Она устроила истерику, оттого, что вновь увидела меня с Алисой.

— Тебе про учебу думать надо, а не с девочками дружить, — завопила мать и приказала Алисе выметаться.

— Конечно мисс, — ответила Алиса, — и хочу заметить, что Ваш сын истинный джентльмен.

Она откланялась и вылезла через окно.

— Я прикажу отцу повесить замок на оконную раму, это просто непозволительно с твоей стороны, — вынесла вердикт мать.

Однажды, Алиса, по дороге домой рассказывала, что директор школы ее в течение всей недели вызывал к себе после уроков, и устраивал ей нагоняй за поведение. Ее смущало то, как он смотрел на нее. Было в этом взгляде, что-то нечеловеческое, подытожила она. С каждым разом, появляться у него в кабинете становилось все страшнее и страшнее.

— Я думаю, тебе не стоит принимать это так близко к сердцу, — сказал я, — ты не отличаешься хорошим поведением, и поэтому директор строг с тобой. Возможно, тебе это только кажется.

Иногда я говорил матери, что задерживаюсь на дополнительных занятиях, чтобы провести Алису домой и сократить время разлуки между домом и школой. Я понимал, что безвозвратно привязываюсь к Алисе, и каждая минута без нее, приносила мне невыносимые страдания. Я провожал ее домой, и мы шли безлюдными тропками, чтобы поменьше человеческих глаз видели нас вместе. Когда было прохладно, я накидывал на нее свою куртку, а она брала своей теплой ладонью мою. Со временем, мне даже казалось, что Алиса стала лучше учиться: я старался подтягивать ее по предметам, с которыми у нее были проблемы, делал за нее некоторые задания и рисовал ей эскизы для уроков рисования. С рисунками у нее были, кажется, самые большие проблемы. Никакой крови, никакого насилия — в общем, я рисовал за нее то, что требовалось школьной программой.

Мать контролировала мой досуг, и каждые полчаса наведывалась в мою комнату.

— Ма, ну это же нарушение моего личного пространства, — жаловался я.

— Ты мне еще поговори тут! Как ты еще не скатился с ней до уровня уличной шпаны, я ума не приложу, — говорила мать.

— Мам. Алиса, совершенно не такая. Она самая добрая девчонка, что я встречал.

— Ну, уж нет. Ты просто влюбился в нее по уши. Вот и мерещится тебе то — чего в ней и подавно нет. Нет, я сказала!

В общем, все мои попытки хоть как-то подружить мать с Алисой были безрезультатны.

За день до ее смерти, Алису опять задержал директор за поведение. Хотя теперь я больше чем уверен, что это были самые настоящие придирки. Алиса изменилась, причем как по мне, в лучшую сторону. Все дело возможно было совершенно в другом.

Я стоял под окнами, когда видел, что Алиса писала на доске какое-то задание, пока директор наблюдал за этим и заполнял какие-то документы. Школа пустовала. Уроки давненько закончились, и я, пробравшись под окна класса, видел все своими глазами. Все что я узрел дальше, было страшно. Очень страшно. Когда Алиса закончила задание на доске, директор приказал ей идти в его кабинет. Я перебрался тоже под окна нашего директора, благо они были на первом этаже. Он усадил Алису в кресло и что-то ей рассказывал. Налил себе стаканчик скотча, и что-то нравоучительным тоном ей объяснял. Алиса лишь смотрела на него своими добрыми глазами и молчала. После он обошел ее сзади, что-то продолжая ей говорить, взял красную бархатную подушку и с силой обхватил ею лицо Алисы. Она вцепилась в нее руками, пытаясь оторвать от себя, дабы дать живительной силе кислорода проникнуть в легкие, но с каждой попыткой она все больше и больше ослабевала. И через минуту, она поникла навсегда. Директор бросил подушку обратно на кровать, и удовлетворенно улыбнулся.

Я завопил что было мочи, и побежал к главному входу школы. Но двери той были заперты. Я стучался и бился в дверь ногами и руками, но мне никто не открыл. Долго звал на помощь. Но ни одна живая душа не откликнулась на мой зов. Когда я вернулся к окнам директора, то свет в кабинете был погашен, и окна задернуты. Я взял камень побольше, разбил окно, подтянул старую коробку с помойки, и влез в кабинет.

Мое сердце буквально пробивало грудь, я плакал, и мне казалось, что все, что сейчас происходит — этого на самом деле не существует. Что все это не реально, а просто сон, от которого я вскоре отойду. Но все было наяву.

— Алиса!

Я кричал так громко, что возможно даже на других планетах услышали мой крик.

Кабинет был пуст. Ни следов драки, ни побитых вещей, ни крови. Будто здесь ничего и не произошло. Я вновь выбрался через окно на улицу, но уже слишком поздно понял, что и машины директора не было под воротами ограды. Он уехал — это ничтожество — этот убийца, прятавшийся за маской добродетели.

Ну а дальше, вы все знаете. Алису обнаружили на стадионе без признаков жизни. В ее крови нашли следы алкоголя. Водки. Черт возьми — Алиса никогда не пила это чисто мужское пойло. Что он сделал с ней? На этот вопрос я до сих пор не могу найти ответа, а мое сознание не позволяет рисовать в голове те ужасные картины, которые могли случиться тогда с Алисой.

Копы расспрашивали многих. А когда дошла очередь до меня, я промолчал, ни слова не сказал о том, что видел. Репутация Алисы была сильнее всех моих рассказов.

*

Когда началась панихида, я выбросил сигарету за надгробный камень и вышел ко всем. Небо было таким же серым и печальным. И лишь только мы с ним разделяли то горе, что случилось. Молчаливый, монолитный гроб с телом Алисы стоял в середине людской толпы. Было даже много цветов, знаете ли.

Первые слова сказал директор, но я будто не слышал его. Внутри меня что-то умерло, после той ночи — ни чувств, ни эмоций, ни желаний. Как будто разом все отобрали. Как будто в одночасье мир стал черно-белым.

Растолкав людей, я подошел к гробу. Разговоры прекратились, и все взгляды обратились на меня. Я наклонился, взялся за холодные щеки Алисы и поцеловал ее. Возможно, это был самый длительный поцелуй в моей жизни, самый желанный и самый страстный.

— Найди свою страну чудес, моя любовь, — произнес я после, и несколько моих слез упали на ее бездыханное тело.

Вечером. Когда стемнело, я дождался приезда директора со школы. Ворота гаража автоматически открылись, и его машина проехала внутрь. Следом прокрался и я. Пока он доставал из салона портфель с документами, я бесшумно развернул плотную пленку, набросился на него сзади и натянул ему на голову. Я никогда не думал, что во мне столько силы. Пленка обтянула все его лицо, и директор попытался сделать глоток воздуха, но герметичная посмертная маска, нашла своего владельца. Директора отбросило сначала на машину вместе со мной, но я как цепкий клещ не отпускал его ни секунды. Я ведь даже чувствовал, как жизнь уходит из него, и с каждой секундой он становится все слабее. Возможно то же чувствовал и он, когда убивал Алису. А потом директор без сознания свалился на бетонный пол гаража.

Я выдохнул.

Он был крайне тяжел, этот волк в овечьей шкуре. Такое чувство, будто пять мешков картошки пытаешься поднять. Я затащил его обратно в салон, усадил на водительское сиденье и прокрутил зажигание. Машина завелась. Я закрыл двери автомобиля, достал поливочный шланг, присоединил его к выхлопной трубе, и просунул в окно.

А после, я предусмотрительно протер все свои отпечатки, к чему прикасался и нажал кнопку закрытия гаража.

— Надеюсь, Алису отпустят ненадолго в ад, и она разорвет тебя там на куски — тысячи и тысячи раз кряду, — сказал я и снова расплакался.

*

А на утро, здание школы пылало пламенем — пожарные машины, кареты скорой помощи и полиция, оцепили территорию. Паника и ужас охватила наш тихий провинциальный городок, уже второй раз за неделю.

На газоне, огромными буквами было написано: «Я насильник и убийца» и имя нашего директора.

И только я сидел на крыше своего дома и наблюдал, как черный дым поднимается в небеса. Я курил и страдал, что весь мир не сможет меня больше наполнить радостью жизни. На мне была любимая футболка Алисы «Slipknot», и до момента, когда обнаружат директора школы — задохнувшегося в своем гараже — оставались считанные минуты.

Максим Смирнов «Большой Ум»

С последним выдохом Большого Ума на суд Земли-612 и людей появился огонь. Настоящий, горячий и обжигающий, огонь, какого еще не было на земле.

Сейчас Большой Ум со своего купола-сферы, что невидимым слоем покрывает всю землю, и приносит ей новые плоды эволюции, посмотрел на плоские, еле колышущиеся емкости океанов, что покрывались белой пеной день из дня, и где в необъятной глубине обитали морские организмы разных размеров и видов, растения, водоросли, а также жемчуг из раковин и нефть в самых глубоких трещинах. Следующий выдох по замыслу Большого Ума должен быть лет через двести. Он опустил палец в Тихий названый так океан, потому что волны в нем были не большие, и сам Большой Ум чувствовал себя в нем спокойно, и размешал весь этот бульон, слегка волнуя поверхность, разгоняя пену, и рыбу с глубины. Большой Ум любил полежать на дне океана, когда до выдоха было много времени. Он любил смотреть на колышущуюся поверхность океана, на медуз, и гигантских осьминогов, что не поднимаясь высоко, скользили по несформировавшемуся океанскому дну. Он любил наблюдать за рассветом, что со дна выглядел особенно живописно, в переливающихся лазурных волнах, и искажающих все остальное в воде. Даже облака на дне выглядели не так как с купола-сферы.

— Ыч, поди сюда! — произнес величаво Большой Ум и вытер палец о складку живота, на котором имелись большие мозоли.

Ыч вышел из-за стенки купола. Ыч было его не настоящее имя. Он был Средним Умом, и это имя не нравилось ему, при всем величии Большого Ума. От этого имени у него появлялись морщины, и тонкие складки у глаз, отчего наблюдать за миром становилось тяжело. Потом он выбрал имя «ЫЧ». Это слово он услышал, когда маленький горбатый неандерталец, с вытянутой челюстью и огромным волосяным покровом по всему телу довольно сказал «ЫЧ» когда все его племя завалило огромного мамонта, с витыми бивнями и огромной мохнатой шкурой. И после того как на лютом морозе неандертальцы разделали огромную тушу мамонта, маленький горбун снова сказал «ЫЧ» и с куском мяса вернулся в пещеру. Так понравилось Среднему Уму фраза «Ыч», которую так небрежно бросил неандерталец, что так и назвал себя в дальнейшем, и приказал Большому Уму делать то же самое.

— Слушаю тебя, о Большой Ум! — произнес Ыч и заглянул по купол, где пещерные люди вовсю разбирались с огнем, что подарил им Большой Ум.

— Как тебе это! — указал он на костер.

— Рано, слишком рано! — взволнованно ответил Ыч.

— Я думаю, что сейчас следует научить их ловить рыбу, — начал Большой Ум, — недра океана скрывают множество богатств, которые будут доступны людям. Мы должны открыть им доселе недоступные места, они будут, есть не сырое мясо, как это было раньше, а будут поглощать горячую пищу.

— Они не умеют плавать!

— Конечно Ыч, тогда я приучу их к воде, я внушу, что ее не следует бояться, а следует пользоваться ее дарами, но бережно и уважительно!

В куполе воцарилась тишина. Ыч услышал, как грудь Большого Ума с упругим треском надулась, и тот выдохнул. На земле почувствовалось мелкое колебание. И оба заметили, как неандерталец на бревне полез в воду, мрачную, с кусками плавающих льдов, где его уже ждал новый вид еды, кроме сырого мяса. Неандерталец на бревне поплыл от берега к огромному камню, что торчал своей величественной исполинской глыбой над водой, и который омывали ледяные волны океана. После неандерталец развернулся и поплыл назад к пещере.

— Ты слишком спешишь! — еще раз сказал Ыч, — ты даешь этим людям слишком много, они не должны получать дары просто так. Мы не для этого здесь.

— А для чего же, если не для этого? — не понял Большой Ум.

— Ладно, нам не стоит ссориться.

— Но к тому же это совсем не просто так, эти мысли рождаются у них в голове!

— Но…

— Подожди Ыч! Ты помнишь, что было, когда мы появились открыто на одной планете, и стали делать все для людей? Они не пережили моего выдоха и сошли с ума. Теперь мы стали умнее, не так ли?

— Но это твои мысли, — запротестовал Ыч, и у него появилась новая морщина, — эти мысли ты даешь им!

— Ну конечно, я же не могу дать, им это открыто.

— Ты даешь им слишком много всего, люди погубят себя. Эволюция идет слишком быстро. Люди и сами не успевают привыкнуть к новшествам, не спеши так!

— О, Ыч, ты плохо знаешь людей — они не погубят себя.

— Делай, что хочешь Большой Ум, — махнул рукой Ыч, — я не буду мешать. Мое дело среднее, а не большое.

Ыч скользнул по куполу набирая скорость, пролетел почти над третью земной поверхности, и остановился только над южным полюсом, где было пусто, снежно и безлюдно. Это очень обрадовало Ыча. Он нырнул под корку льда и стал думать, как это делают все Умы.

В это время Большой Ум выдохнул еще раз. Теперь неандерталец неумело вырвал из стены пещеры веточку, привязал к ней длинную кишку от мамонта, на конце приделал каменный, заостренный крючок и пошел рыбачить на берег. Вскоре под бдительным присмотром Большого Ума неандерталец поймал первую рыбу. Вскоре вместе с соплеменниками в пещере поедали пойманную снедь, зажаренную на костре, и по пещере распространился вкусный запах жареной рыбы. Большой Ум втянул в себя этот запах, и ему стало приятно за людей.

— Как хорошо быть Большим Умом! — сказал Большой Ум и для полного облегчения выдохнул еще раз. На этот раз пошло потепление, и началось оно по всей планете. Льды начали таять, стекая с верхушек и до самого основания образовывая новые реки, быстрые, полноводные которые изрывали оттаявшую почву. Вскоре стали увеличиваться и океаны, их воды затопили прилегающие острова, но в тоже время, на поверхности появились новые ландшафты. Планета обрастала свежими горами, горячими вулканами, и вскоре пришли новые звери. Сами же люди сняли свои шкуры, и покинули пещеры.

— Все для людей! — бормотал Ыч, видя, как опускаются льды, и первая мягкая грязь поглотила его. Он вынырнул и скользнул по куполу. К южному полюсу пришли первые белые медведи. Они заметили Ыча и грозно зарычали, обнажая свою черную пасть и крупные белые клыки.

— Не было беды, так подайте. Медведи-то зачем? Мы же обговаривали все, медведей быть не должно!

Ыч полетел к Большому Уму. Он видел, что земля меняется, и меняется не в пример, быстрее, чем это было раньше. Это уже не была та пустынная поверхность, на которую пришли Большой и тогда еще Средний Ум, и на которой не было ничего живого и ничего хорошего радующего глаз. Потом пришел первый выдох, и появились люди, и где среди всего прочего, торчали малопривлекательные деревья, на которых с еще одним выдохом появились листья. Кипели озера нефти, которые тоже не без участия Большого Ума подверглись метаморфозе и стали водой, самой обыкновенной, которую создать было самым пустячным делом. Сейчас начали разрастаться леса в несметных количествах, которые раньше сдерживались снегами и льдами, а теперь двигаясь по экватору, потянули за собой зеленую зону по планете, деревья покрывали болота, низины, овраги, создавая благоприятные условия для жизни этих. Ыч не слишком любил людей, и он не знал почему! Потом ушли мамонты, он увидел, что звери просто исчезли, а не умерли, а чуть дальше пришли свежие, новые звери как раз подстать новому климату. Этих зверей Ыч видел раньше в других местах. И самое главное людей стало на порядок больше, и они приспособились, становясь намного умнее, чем это было при первом выдохе.

— Мы же договаривались без медведей! — возмутился Ыч, когда оказался в той части купола, где был Большой Ум, — а они снова здесь!

— Знаешь Ыч, оно само, я про медведей и не думал! Я только условия людям облегчил. А медведи от климата появились.

— Вот и облегчил, я заметь, пока скользил по куполу, насчитал, что количество людей на земле увеличились в 1437 раз и это намного больше, чем при первом выдохе на этой планете. Мы ведь просчитывали раньше!

— Знаешь Ыч, людям нужны корабли, — задумчиво произнес Большой Ум.

— Ты как всегда не хочешь меня слушать, я же тебе говорю…

— Я вот не помню, сначала парусные корабли, а потом паровые, или наоборот. Ох, сколько мы уже создавали, а я все не запомню. А нет, кажется сначала парусные!

— Делай, как хочешь, — нервно дернулся Ыч, и хлопнул себя по лбу, — погубишь еще одну планету, помнишь, что было на Земле 611-й? То-то же, помнишь! Нельзя так любить людей, они слишком неблагодарны, для твоего великого выдоха.

— Я ведь даю им выбор…

— Выбор? Нет, не думаю, что это выбор. Наша первая цель была получить мыслящих людей, а не жить с ними, мы должны быть уже на других планетах, и растить новые организмы, а ты все возишься с этими млекопитающими.

— Не надо! Не стоит так серьезно говорить Ыч, эти люди другие!

— Другие люди? Нет, Большой Ум, люди везде одинаковые, что на Венере, что на Марсе. Единственное различие, это их длительность существования — на Венере они прожили 500 столетий, а на Марсе не протянули и 100 лет. Вспомни, — Ыч указал на другие планеты, что своими безжизненными сферами, вращающимися по орбитам, доказывали о невозможности существования разумной жизни вообще, — кольца для Сатурна, это тоже была твоя идея, и люди просили их. Все для людей, да Большой Ум?

— Да Ыч, было дело!

— Мне нет дела до твоих людей, я всего лишь твой советник — Средний Ум, не забывай об этом!

После сказанных слов Ыч впитался в купол и нырнул в океан. Секунду спустя, поднялось огромное цунами, что волнующей массой понеслось к еще не обжитому берегу.

— Точно Обиделся, — вздохнул Большой Ум и тут же спохватился от непреодолимого свежего чувства, которое пронеслось в его мыслях, — их-то нужно научить разговаривать, совсем забыл!

Большой выдох родил, свежую человеческую речь, вырвавшуюся из глоток первобытных людей, которая отличалась на каждой новой планете своим особенным построением слов и разговором. На Сатурне, например, говорили, выдыхая из носа звуки, похожие на спокойное дыхание здешних людей, на Марсе использовали волновую телепатию. И Большой Ум не знал, почему везде все получается по-разному.

— Рано слишком рано! — злился Ыч из-под толщи океанического покрова, лежа на зыбучем скользящем дне.

Сейчас Ыч даже и не вспомнил бы, как они обживали самую первую планету, как их невидимый купол-сфера, словно пузырь покрывал всю землю, и как по своим владениям скользил Средний Ум, наблюдая за первыми двуногими существами, получившимися от слабого выдоха Большого Ума. Ыч и не вспомнил бы, как появился сам. По словам Большого Ума, они появились в результате огромного дыхания Черной Дыры, которая наделила их свежие космические тела способностью выдыхать мысли, которые в скором времени облекались в форму вполне осязаемых объектов. Средний Ум получился менее великим, чем Большой Ум, в вероятности того, что стоял слишком далеко от первого дыхания Черной Дыры в этой вселенной. Это его не слишком смущало — быть советником Великого Ума, есть не меньшая радость, чем быть самим Большим Умом, Ыч это знал. Ему не стоило тратиться на выдохи, он не осязал мысленные формы для новых эволюционных процессов, он просто следил за правильным ходом развития, каким его видно наделила Черная Дыра. Его больше смущала сама Черная Дыра, откуда появилась она, неужели из собственного дыхания? Процесс творения во вселенной, был еще той загадкой, которую даже сам Большой Ум не в состоянии был решить!

Ыч услышал еще одну вибрацию земли, а после еще несколько. Выдыхает, подумал он, и решил еще раз скользнуть по куполу, чтобы проверить, что произошло за это время.

Сейчас на земле была подходящая атмосфера, совсем как надо для питания людей, Ыч вспомнил, как он долго экспериментировал с элементами, чтобы соединить в нужной пропорции необходимые компоненты для существования людей. В первый раз при дыхании люди сгорали, потому что в воздухе было слишком много кислорода, потом просто не могли вдохнуть из-за того, что азотная смесь и углекислый газ слишком плотно витали в воздухе. Ыч вздохнул. Большой Ум для прогрева воздуха открыл пару кратеров у вулканов. Погода изменялась — темные грозовые облака сменились на бархатные вполне осязаемые облачка, сильный ураганный ветер ушел и на смену ему пришел легкий Зефир, теплый, южный ветер. Люди переговаривались, называли себя по имени, выходили из пещер, расселялись в лесах, и строили свои первые дома из дерева на открытой местности на свежем воздухе. Сами люди тоже подвергались метаморфозам — их спины выпрямились, они не горбились больше, черепа деформировались, передняя челюсть втянулась назад и теменная часть увеличилась, они становились похожими на тех людей, что были на других планетах раньше. Их шкуры диких зверей, которые они использовали в качестве накидок, спали сами собой. Теперь люди научились изготавливать ткань и шить из нее новые одежды, которые смотрелись на них лучше, чем шкуры убитых зверей.

Большой Ум был очень доволен.

Когда Ыч вернулся, он видел все непостижимое великолепие эволюции, каким Землю баловал Большой Ум. Ыч еще успел заметить, как доблестные люди пересели с коней на автомобили, при этом кони сами собой отошли на второй план, и стали использоваться только там, где автомобили просто не могли находиться — в горах, в пустынях, в лесах. И вот перед самым носом у Ыча из-под земли вылез огромный небоскреб, который оттолкнул его к ногам Большого Ума. Земля менялась с огромной скоростью, на этой планете все происходило куда быстрее, чем везде. Средний Ум не выдержал.

— Большой Ум ты меня пугаешь! Зачем так быстро? Ведь не прошло и семи тысяч лет! — замельтешил перед глазами Ыч, пытаясь закрыть землю от выдохов Большого Ума.

— Этим людям нужны новые виды связи — пусть им будет Интернет! — он сделал средний выдох, и планета снова завибрировала.

— Тебя что, ничего не учит?

— Эти люди Ыч, самые лучшие, что были до них, я подарю им все, что я знаю, они станут счастливыми! Это мои люди!

— Стой, — толкнул Ыч Большого Ума, и тот на секунду замер, недвижно наблюдая за своим советником. — Если так пойдет и дальше нам придется оставить планету. Слышишь, ты не даешь им эволюционировать самим, ты все делаешь за них. Черная Дыра была бы недовольна этим.

Молчание повисло в куполе, и два Ума слушали дыхание земли, и слушали людей.

— Смотри, они добывают нефть! — отвлеченно заметил Большой Ум и отодвинул Ыча в сторону, чтобы тот не помешал его выдоху — следует научить их, ее перегонять в разные продукты.

— Ты всегда игнорируешь меня, когда занят созданием мыслей, и распален своими выдохами! Остановись, слышишь!

Но Большой Ум уже не слышал, его грудная клетка работала в учащенном ритме, и он только успевал выдыхать. «Пенициллин… ядерное топливо… полет на Луну… биомеханика… остановить процесс старения… замедлить смерть… отменить смерть… новый энергетический уровень…»

— Остановись, — вскричал Ыч и оттащил от купола Большого Ума.

— Мои люди! — успел сказать Большой Ум, и все на миг остановилось.

В мгновение стало совсем тихо, лишь планета вибрировала и разливала океаны на материки, а оставшиеся вулканы стали разливать магму. Купол затрясся. Большой Ум испуганно посмотрел на Ыча и закрыл глаза, а тот недовольно пожал плечами, мол, что хотел то и получил. И в это самое мгновение, планета дала трещину у самого южного полюса, и разлетелась по всему куполу-сфере, отбрасывая Умы в сторону.

— Что Ыч, нам пора? — спросил в задумчивости Большой Ум, наблюдая за остатками купола, и большими кусками, ныне уже метеорами и кометами планеты, которые кружились в пространстве с другими безжизненными небесными телами.

— Ага, пора, во имя священного дыхания Черной Дыры!

Они остановили свои взгляды на огромном палящем шаре, что находился в центре всех планет, где уже успели побывать Умы, который горел неистовым огнем, и от которого шел неимоверный жар.

— Летим, туда, — указал Большой Ум на Солнце, — мы назовем эту планету Земля-613.

Максим Смирнов «Нить миров»

Бон Лектору стало скучно! Ему надоело создавать миры, как это делали его предки, и как делал это он. Глаза сами закрылись, а эфир затвердел, превращаясь в кисель. Все стало серым и неприметным. Сразу!

Вечность назад Бон Лектор узнал, что он Демиург — создатель, хозяин, мастер. Огромная плотная пустота стала ему домом. Он не знал что такое страх, не ведал одиночества, веселья, горя. ОН НЕ ЗНАЛ. Бесконечность не дает знаний, она не дает ничего. Ведь в ней нет ни конца, ни начала, а бесконечно создавать миры, наверное, скучно. Пустота не решает ничего, она пуста, она ничтожно мала для Демиурга, в ней слишком тесно для Бон Лектора.

Поместив маленький шарик, создатель заглянул в него: мелкие людишки сновали туда-сюда, на работу, домой, просто без дела. Каждый со своими проблемами, мыслями, поступками. Один даже остановился и поднял голову вверх, и посмотрел туда, где было небо. Демиург увидел его глаза — уставшие, спокойные, безразличные. «Ты где? Ты ведь там?» спрашивает существо. Мгновение назад, какие-то пять тысяч лет, они бегали с оружием, сражались друг с другом, вели примитивный образ жизни, жили ради куска еды, сейчас — огромные дома, роскошные машины, строгие деловые костюмы, и просьбы о Боге.

— Что же это за существа, — подумал Бон Лектор, — только слепил шарик, как они уже устраивают войны, завоевывают земли. Чудный народ!

«Ты там я знаю» говорит существо в сфере, «ты меня видишь и помогаешь, мы живем ради тебя, а ты ради нас». Существо оправило костюм и вздохнув пошло дальше.

Бон Лектор покрутил шарик в руках и подкинул его вверх к остальным. В пустоте висели миллиарды сфер разного цвета и размера. Некоторые шарики крутились вокруг других, некоторые взрывались, некоторые проносились мимо. Все они были в пустоте. Задумчиво осмотрел Демиург свои творения и принялся за новое. Сначала он закрывал глаза, шептал и наделял получаемую сферу душой, потом появлялись люди. Они получались сами собой, все разные, но в тоже время такие одинаковые. Еще одна сфера… еще одна.

— Стоп, — встрепенулся Бон Лектор и поправил эфир вокруг себя, — почему я только и делаю, что создаю. Неужели нет более интересных вещей? Неужели я был всегда, и создавал, и создавал? Я не знаю! Я ничего не знаю! Ведь до меня должен был быть кто-то, тот кто создал меня. Я не мог быть вечно, вечность тоже имеет своего создателя, и создатель создателя имеет что-то. Как сложно!

Бон Лектор оглянулся по сторонам. Маленькие сферы, кружащие сверху, дрогнули и покосились.

Одинокий Демиург, что может быть страшнее? Он может создать все, и в тоже время ничего. Порочная каторга, не имеющая конца. Из пустоты нет выхода, она пуста, как же я здесь оказался? Почему я здесь, а не на этих сферах, подумалось Бон Лектору.

Тяжелая пелена бездны рассеялась, и сквозь ширму тени к Бон Лектору подлетело пятно.

— Я Бал Зибот, Демиург… как и ты… и все… кто был… кто будет.

От него исходило тепло, какое-то родное и знакомое, но пугающе новое, от которого хотелось успокоиться и забыть.

— Интересно, ты первый, который решил оглянуться назад и решить для себя все. Мы существуем для существования всего. Без нас не было бы других существ, у существ не было бы их творений, и так далее. Понял? — спросил он.

— Но… — попытался возразить Бон Лектор.

— И для нас существует кто-то, ни ты, ни я не узнаем этого. Посмотри на шары в пустоте, существа тобой созданные думают, как это все может существовать, кто создал это все, ни одно существо никогда этого не познает, как бы они не хотели, их ум слишком мелок для всего. Ты тоже не сможешь познать много, это очень тяжело для любого проявления жизни.

— Но почему нельзя узнать что, или кто был сначала?

— Ты почему-то не хочешь понять. Нет начала, нет конца, ничего нет.

— Но мы есть.

— И нас нет! Ничего нет!

— Значит, есть «Ничего»!

— Нет, «Ничего» тоже нет… ты меня запутал, я сам уже ничего не понимаю.

— Бал Зибот, а это «Ничего», откуда оно? Или оно было всегда?

— Всегда, вечность, не знаю. Я тоже ограничен определенными рамками, рамками создателя. Вечность нельзя измерить цифрами или образом, нам не хватит слов, чтобы описать ее, мы ей живем. Помни это!

— А откуда появились мы?

— Эх, Бон Лектор, какой ты сложный. Мы и не появлялись, мы есть и будем, нас не было. Мы всегда!!! Мы создаем, ты ведь сам это знаешь.

— А что с нами будет?

— Ты о чем?

— Что будет, если нас не станет!

— Зачем ты думаешь об этом, для нас это не имеет значения.

— Но почему?

— Мы созданы, для того чтобы создавать.

— Значит, конец не наступит никогда?

— «Никогда» это мгновенье, забудь об этом.

Бал Зибот взял планету из пустоты и показал Бон Лектору.

— Загляни сюда и ты все увидишь. Эти люди ищут себе божество, которому бы они покланялись. Они его придумают, дадут имя, поселят на какой нибудь горе, и будут приносить ему дары, а ты будешь смотреть и смеяться.

Бон Лектор положил руку на Бал Зибота.

— Я согласен, что они живут иллюзией, но разве это плохо, что у них есть сказка, которую они придумали? Посмотри на этот шар, и ты все поймешь. В нем нет добра, нет зла, там все уравновешено. Там нет богов, они существуют ради существования себя и все. И не думают о каких-то законах и глупостях.

— Боги нужны всем, они поддерживают душу в равновесии. Ты наблюдал за шарами, они ведь иногда лопаются. Это от недоверия. Как только в нас перестанут верить — шар взорвется! Даже ты ничего не можешь сделать.

Бал Зибот поднял руку вверх, и пустота рассеялась. Место нее, поднимаясь высоко вверх, тянулись своды огромного храма, расписанные древними знаками и разукрашенные древними фресками. Еще один взмах и все это улетучилось, проваливаясь в бездну. И только одинокая скала возвышалась над пустотой, пропуская сквозь себя ветер времени. Последний взмах и темная сфера — пустота вернулась.

— Ты сам строишь свой храм! Ты слишком молод, но ты уже устал. Слишком рано.

— Но кто послал тебя сюда Бал Зибот? Я никогда не видел себе подобных здесь. Только в мечтах. Кто движет нами? Кто наш предок?

— Напрасно ты хочешь понять, это невозможно. Я тоже не знаю, как попал сюда, но чувствую, что это нужно… Нужно, во-первых, для тебя Бон Лектор.

Две планеты подлетели вверх и замерли. Бал Зибот расправил крылья, и волна эфира качнула шары.

— Вот так Бон Лектор, твои вопросы не имеют под собой основания, под ними нет почвы мыслей, это все пустота. Забудь. Забудь то, чего не знал. Забудь об одиночестве, его нет — ты не можешь быть один, пока ты создаешь, пока есть, кому тебе покланяться. Главное у Демиурга — воля творить, без воли ты не вдохнешь жизнь в маленькую сферу. Сбрось свой груз, он слишком тяжело лег на твои плечи. Интересно, тебе хотелось когда нибудь отдохнуть?

— Но я не смогу! — возразил Бон Лектор.

— Сможешь! В расставанье есть свои прелести, ты найдешь что-то новое и неизведанное. Увидишь все своими глазами, где все по-другому. Тебе есть куда идти, и не бойся за всем этим придет другой.

— Даже…

— Ты устал. Устал, как и все. Наверно пора отдохнуть. Целая вечность для Демиурга это слишком много, не бойся, ничего страшного не произойдет, выбери сферу и закрой глаза. Демиург никогда не будет одинок. Никогда. Он создает свои творения, вдыхает каплю себя в безжизненные формы, такие как твои люди. Ладно, хватит закрой глаза, и поток эфира отнесет тебя в твой мир, который создал ты сам.

— Я запомню тебя?

— Вряд ли! Такие воспоминания ранят душу, тебе не нужны лишние образы. Пора…

Бон Лектор приподнялся над пустотой и растворился. Мягкое тело расплылось в пустоте. Небольшие частицы эфира — то, что осталось от него, впитались в планеты, созданные им. Он уже не видел, как в пустоту вошел новый Демиург, и любопытно оглянулся вокруг.

Арина Фишер «ДОМ ГЕНИЙ»

Глава 1 «Переезд»

Это был солнечный день. Семья Браунов находилась дома, в Лондоне. Дети: шестилетняя Элен и восьмилетний Джеймс, как обычно, играли во дворе, периодически заходя в дом, чтобы перекусить. Отец Майкл сидел в гостиной и неспешно курил трубку. Мать Сьюзи готовила обед. Майк работал директором крупной конфетной фабрики, так что семья не бедствовала, а дети периодически получали коробки конфет.

Внезапно всю идиллию светлого дня прервал звонок с работы. Отцу позвонил владелец фабрики и сказал, что производство перемещается в другой город, и Майкл вместе с семьей должен покинуть Лондон до следующей недели. Это был понедельник, так что времени было достаточно. Когда Майкл сообщил эту новость своим близким, к его удивлению, обрадовались и жена, и дети, сообщив, что давно хотели переехать в другой город. Этим городом стал Сан-Франциско. Когда отец семейства ложился спать, он подумал, что не плохо было бы продать дом и за вырученные деньги купить большую квартиру в Америке. На следующий день он рассказал о своей идее Сьюзен. Та, в свою очередь побежала к телефону и набрала номер своей знакомой. Дело в том, что подруга Сьюзи, по имени Кейт, переехала в Лондон, но так как на то время они еще не были знакомы, она остановилась не в доме Браунов, а в отеле, где живет и сейчас. Сьюзен предложила Кейт свой дом. Та с радостью согласилась его приобрести по приятной цене. По ее голосу было слышно, что она очень счастлива. Мать Элен и Джеймса, пригласила покупательницу дома на чаепитие, и через полчаса девушка была уже в гостиной Браунов. Дети с опаской и любопытством смотрели на новую знакомую. За чаепитием Майкл попросил за дом один миллион фунтов. Этого было достаточно, чтобы купить большую квартиру в Сан-Франциско. Кейт согласилась и пообещала отдать деньги на следующий же день. Майк предупредил, что на сборы семье понадобится буквально три дня, поэтому заселиться Кейт сможет очень скоро.

На следующий день начались сборы. Дети упаковывали все свои игрушки. Сью — свои платья и вещи мужа. А Майкл искал на сайтах недвижимости новую квартиру. Через десять минут он заметил одно заманчивое предложение — квартиру всего за полмиллиона фунтов. На фото он увидел большие просторные комнаты с высокими потолками и панорамными окнами. Глава семьи решил, что полмиллиона он заплатит за квартиру, а на оставшуюся сумму сможет купить мебель и сделать ремонт. Под фото был размещен номер, на который Браун не раздумывая позвонил. На звонок ответил милый голос девушки. Майк сообщил, что имеет намерения посмотреть и приобрести квартиру. Девушка назначила встречу и положила трубку. Сделка была решена.

Когда все были готовы к переезду, Майкл сел в машину и вместе с семьей отправился в город мечты.

Глава 2 «Странные дела»

Брауны приехали в Сан-Франциско рано утром. При въезде в город все показалось чужим и неизвестным. Дети были несказанно рады, что приехали в Америку. Эту страну они видели только на страницах книг. Не было времени засматриваться на местную архитектуру, ведь нужно было успеть на встречу с хозяйкой квартиры, которую собиралась приобрести английская семья. Возле жилого дома, в котором находилась будущая квартира Браунов, их встретила улыбчивая девушка лет двадцатипяти. Она провела их к квартире, передала ключи, взяла деньги и быстро ушла, сославшись на занятость. Это было странно, но Брауны не обратили на это внимание и отец Майкл вставил ключ в замочную скважину. Дверь открылась.

Первое, что бросилось в глаза— длинный коридор, который вел к трем просторным и светлым комнатам, залитым лучами солнца. Дети сразу же выбрали комнату для себя. Брауны решили не медлить, и как только выгрузили вещи из машины, отправились выбирать мебель.

В суете пролетел месяц, ремонт был окончен, и все могли вздохнуть с облегчением. За это время жена Майкла успела создать уют и полюбить новый дом. Первую неделю семья не замечала ничего подозрительного, дети осваивались в новой школе, Майкл с головой окунулся в работу и начал набирать новых сотрудников, ведь ему пришлось заново формировать команду. Уже позже, дети начали замечать, что по утрам вещи оказывались не на своих местах. Они не говорили родителям, хотя было очень страшно. Элен и Джеймс были уверенны, что родители не поверят им, а рассказ о странностях в комнате назовут фантазией. Каждую ночь Сара слышала шум на кухне, звон тарелок недавал девочке уснуть. Поэтому малышка рассказала об этом старшему брату. Однажды, ложась спать, они договорились отправиться ночью на кухню, чтобы проверить, что происходит. Дождавшись момента, когда на кухне появился шум, дети взяли фонарики и тихо на цыпочках добрались до комнаты. Заглянув в замочную скважину кухонной двери, увидели, что вся посуда летает и затем ложится на свое место в шкафу. От испугу брат с сестрой выронили фонарики из рук.

Глава 3 «Расследование»

Утром следующего дня дети не выдержали и все рассказали родителям. Сначала Майкл и Сьюзи не поверили, но все же решили переночевать в комнате детей, так как она располагалась ближе к кухне. Ночью пара услышала те же звуки, что напугали их сына и дочь. А затем, выйдя на кухню, увидели ту же картину. На утро Майкл спустился к соседям и поинтересовался, не встречались ли люди с подобными явлениями у себя дома. Соседи из квартиры этажом ниже, рассказали, что у них происходят подобные вещи уже неделю и все это время люди не спят. Майкл немедленно вызвал полицию, но правоохранители лишь развели руками. Такие вызовы из дома они получают последние несколько лет, но ничего противозаконного еще не зафиксировали. На следующую ночь Майкл решил один остаться на кухне, ему не удавалось поверить в происходящее. На всякий случай мужчина взял с собой ружье. Просидев на стуле в центре комнаты несколько часов, отец семейства уснул, сам этого не заметив. Посреди ночи его разбудил грохот посуды. Открыв глаза Майкл вздрогнул, прямо перед его носом пролетела обеденная тарелка. Мужчина мигом схватил ружье и направил его в воздух. Уже через мгновенье все утихло.

Глава 4 «Каменное сердце»

«Ночной оркестр» на кухне не умолкал, из ночи в ночь все повторялось. Отчаявшись, Сьюзи решила обратиться к самой старой жительнице этого странного дома. Бабушка радостно встретила молодую женщину и напоила ее горячим травяным чаем. Ароматы трав, развешенных на стенах комнат старушки, заполнили все пространство. Сью глубоко вздохнула и спросила, что же происходит в комнатах жильцов долгие годы? Соседка, ответила не сразу, вглядываясь в глаза Сью, она сначала молчала. Потом отвела взгляд на фиалки, цветущие на подоконнике, и ответила, что этот дом не простой. Оказалось, что каждый раз, как только приезжают новые люди, дом начинает подавать признаки жизни. Все дело в том, что при постройке дома, на фундамент прохожий разлил литр неизвестного химического вещества. Сью не могла вымолвить ни слова от удивления и страха. Поблагодарила старушку за откровенный разговор и отправилась домой к детям.

Уже ночью, когда все спали, женщина встала и тайком пробралась на кухню. Теперь летающие тарелки увидела и она, но Сьюзи не подала виду. Женщина была настроена решительно и попыталась заговорить с домом. Она поздоровалась и в этот момент тарелки зависли в воздухе. Сью собрала их и расставила на свои места по шкафам. Убедившись, что ситуация не повторяется, спустилась по лестнице на первый этаж и только хотела выйти на улицу, как открыв дверь подъезда, под ногами увидела ночной город с высоты птичьего полета. Еле удержавшись на пороге, она схватилась за дверь, захлопнула ее и побежала в свою квартиру.

Ночь женщина провела без сна, наблюдая в окно красоту огней улиц и масштабы мегаполиса. На рассвете, как нив чем ни бывало, Сью принялась готовить завтрак и когда вся семья собралась за столом, сообщила о своем открытии и о том, что особенный дом не хочет причинить им вреда. Поверить в это было сложно всем членам семьи Браунов. Когда дети отправились в школу, а муж на работу, Сью снова зашла к соседке. Но дверь оказалась заперта, а на звонок хозяйка не отвечала. Понурив голову, Сьюзи окинула взглядом лестничную площадку и на полу возле двери старушки, заметила горшочек с увядающими фиолетовыми цветами. Это были фиалки. Предположив, что растение выставили за дверь, чтобы вскоре вынести на помойку, женщина забрала горшочек с умирающим цветком с собой и решила пересадить в надежде на то, что он снова приживется на клумбе возле дома.

Уже через неделю фиалка выпустила свой первый ярко-фиолетовый бутон. А корни растения прочно схватились за землю придомовой территории. В этот день, семья Браунов как обычно собралась за ужином. После трапезы отец Майкл сообщил, что принял важное решение и вынес на семейный совет предложение, остаться жить в странном доме, не смотря на его особенности. И дети, и супруга Майкла уже свыклись с ночными чудесами, поэтому единогласно поддержали главу семьи. К своему удивлению, той ночью в квартире стало необычно тихо. Кроме стука капель дождя за окном и шума редко проезжающих по дороге машин, сон Браунов ничего не тревожило. С тех пор, дом больше никогда не летал по ночам. Кто знает, возможно его прочно удерживал на земле своими корнями маленький фиолетовый цветок.

Диана Четвертушкина «И мы видим мир, которого нет»

Вы задумывались над выражением «богатый внутренний мир»?

Я до этого вечера — нет. Что это? Какой он? Что собой представляет? Похож ли на хитрую многоуровневую паутину, вихрь или галактику, что плетет наше сознание из обрывков мыслей, образов, услышанных нами историй, картинок, оттенков любимых цветов, пары ноток запомнившейся симфонии, от которой по коже бегут «мурашки», а глаза сами наполняются слезами? А где-то там в уголке глаза все еще танцует еле замеченная, но незабытая идеальная гармония, мириады воплощения совершенства, мелькнувшая лишь на мгновение и взбудоражившая нашу паутину! Она строит наше сознание, создает в нем секстету Сейферты из отдельных маленьких микро-сфер, о существовании которых иногда и не догадываешься, но без их гравитационного взаимодействия с тем, что всегда остается по «ту сторону» глаза, наша Вселенная бы распалась… И человек прекратил бы свое существование как личность!

Или все же, это запыленная комната, о которой вспоминают лишь по прочтении «умных строк», написанных сумасшедшими, но великими умами! Зачастую люди даже не подозревают, но начинают догадываться, что что-то с ним не так. Быть может, это наша душа или подсознание, возможно, именно это мы никогда и не сможем узнать, но все же, пытаемся подать слабый «голос» в протест, и люди начинают механически заполнять эту пустоту прочитанными книгами, правильными мыслями, красивыми образами… Но так бывает очень редко, в большинстве же случаев в расход идет дурманящие тело вещества и плотские утехи, что лишь на сотые доли секунды дают иллюзию истинной красоты жизни, забирая же намного более, и разрушая нас изнутри… Ею живут почти все, принимая за чистую монету, но лишь немногим удается прикоснуться к жизни «по-настоящему»!!! Это не «тот самый» внутренний мир, о котором написан не один десяток книг. Это не безумие в чистом виде, не сознание себя, не любовь, не жизнь как таковая, от которой хочется кричать до небес, прыгать, смеяться, бегать, сходить с ума, рисковать, рыдать, дышать полной грудью, и все же с запредельной искренностью от которой падаешь обессилив, но счастливым, что ты родился именно человеком, которому дано почувствовать всю жизнь в себе, пропустить ее через себя, через каждую клетку своего организма, ощутить ее в своих венах, в своих поступках, в своих взглядах и отношении к окружающему тебя величию, сосредоточенному в таких же, как и ты людях, нет, это не «тот самый» мир, это всего лишь механика.

Диана Четвертушкина «Быть непостижимым»

Осенью особенно легко чувствовать себя одиноким. Хандра не приходит одна. Интернет пестрит красивыми цитатами о любимых книгах, теплых пледах, ароматном кофе и легкой грусти… Все правильно! Людям холодно. Но винить Матушку Природу в этом не стоит, ведь как поется в небезызвестной песенке: «у природы нет плохой погоды», холодно то ведь не на улице! Вы замерзаете от своего собственного льда, что ютится в бедных, крошечных, зажатых сердечках! Забитое серое общество, Снежной Королевой разбило над нами дьявольское зеркало, и мне искренне жалко тех, кто попал под дождь осколков… Может мое лицо вызывает доверие, а может задетые видят мое нетронутое сердце и добрую душу, что еще не рассыпалась в пыль от удара о рамки навязываемой мизантропии, они пытаются ее охладить, изничтожить, огрязнить… Глаза — это зеркало к самому ценному и оберегаемому — нашему «Я». В зависимости от их окраса, все мы видим мир по-разному! И даже не пытайтесь в них заглянуть, виня при этом других в своем собственном несовершенстве, не ищите в них поддержку! Я ощутила мир за гранью радужной оболочки, преломляющий цветограмму нашего восприятия. Не сможете в них найти вы и точку опоры, на которой держится моя интроверсия, мой мир, мое сознание, моя личность… Не сможете перевернуть, перевернутое дождем, сознание. Оно в нем растворилась! Да, я определенно сошла с ума! Я делила на ноль, умножала луну четырехугольником, пела птицам по утрам и любила людей! Я действительно не похожа на других, хотя кто знает, ведь все так относительно, все изменчиво, нет ничего вечного, постоянного, бесконечного. Разве что дождь. О да! Он мой любимчик! Видя мир с высоты, он все же проникается человечностью единиц и растроганный до самых глубин серой тучи — плачет, плачет. И та единственная, его слезинка, попавшая по счастливому стечению обстоятельств в пресловутую радужную оболочку глаза случайного прохожего, способна не только растопить его сердце, но и изменить ее окрас, озарив взгляд яркостью, свежестью, счастьем, легкостью, что была доступна ему лишь в далеком детстве. Мир уже не будет прежним. Не сможете обмануться бесчестными мнениями, в сером заиграет радуга, с людей спадут маски и откроются души в камнях, что таким тяжким грузом лежат на нашей совести, засияют алмазы! Треснут розовые очки, оборвутся марионеточные ниточки. Будет страшно, но ты изумишься своему телу, высоте духа, силам души и безграничной любви, замкнутой в исстрадавшемся сердце. Ты полюбишь дождь, ведь в итоге, самое ценное — это любовь!

Диана Четвертушкина «Этика характера или этика личности?»

Кажется маловероятным, что хоть кто-то задумывался, сколько людей было в нашей жизни. Я не о мимолетных прохожих, пролетающих по улицам нашего существования, словно бесконечная стая, что никак не может найти свой юг, я говорю о людях, что нас создали! Личность — это не только собрание определенных черт характера, воспитания данного нам родителями, природы, что тихо напоминает о себе парочкой своенравных ген… Это наши истории! Все, что когда-либо с нами происходило. Мы можем всего и не помнить, ведь память весьма прихотливая дама, она оставляет нам лишь лучшее, и как не старайся, если уж что-то забыл, можешь смело с этим прощаться. Но вот наша душа… Это уже совсем другая история: радость, печаль, любовь, потеря, забвение и обретение, счастье и тишина… Не думайте, что она этого не помнит. Душа ведь состоит не из атомов! Каждый раз, когда в нашу жизнь приходит новый человек, мы еще не знаем, что он нам с собой принесет. Но каждое слово, каждый поступок, каждое происшествие, каждая личность, что была связана с нами на прямую или затрагивала косвенно: это все резонирует в нас, накладывая свой отпечаток, как клеточка к клеточке материнское чрево строит эмбрион, как камушек к камушку кладет строитель фундамент будущего небоскреба! И в кучу камней вплетаются корни сознания, питая и принимая, изменяя и созидая нашу личность, адаптируя ее к грандиозной симфонии новой жизни… Помните их, мимолетных прохожих!

Диана Четвертушкина «Добро злится, а зло не добреет?»

Меня толкнули на войну со всем миром и с каждой живой душой. В войну, которой живет человечество. И я сражалась. Без жалости, сожаления и милосердия. Сколько невинных душ я погубила? Нет, я не бежала по полю с автоматом в руках, стреляя при этом во все движущиеся предметы и уворачиваясь от взрывов бомб! Нет, эта война куда хуже, она внутри нас, она между нами, она — это мы! Человек так устроен, искать себе врагов, проблемы, хотя спорить не буду, еще чаще они нас находят, если мы собой хоть что-то представляем! Я не убивала людей, я губила души, как когда-то погубили мою. Иногда, закрывая глаза, я вижу крики и мольбы тех, кто пал от моей руки и мне становится грустно, всего лишь грустно. Поэтому я поворачиваюсь на другой бок и засыпаю. Иногда мы дезертируем с арены военных действий, заключаем альянсы с такими же, как и мы беженцами, в надежде забытья, спрятаться, обрести покой, но человек никогда не может убежать от себя самого, от своей сущности, своей натуры. Но мы можем с этим бороться, приняв и осознав свои страхи, комплексы, сомнения и опасения! Увидев в лицо врага, мы вряд ли победим. Ведь себя победить-то нельзя, но можем заключить перемирие, научиться жить в согласии, свои недостатки сделать достоинствами, обрести свободу. Некая ирония прослеживается в том, что я пишу эти строки под мелодию, в дословном переводе с английского, как «Мелодия Свободы». Печально осознавать, что именно ирония и индифферентность помогли мне выбраться с поля боя. Но еще более печально, осознавать тот факт, что сейчас мне 23, а это значит, что меня ждет долгая жизнь новых сражений, за право не существовать, а жить! И даже не для себя, а для своих родных и близких, родителей и будущих детей. Иногда человеку надо самую малость, чтоб быть счастливым, но он продолжает сражаться, зная, что этого недостаточно для тех, кого он любит. Самые мерзкие и ужасные вещи, поступки делались во имя любви, во имя благополучия. Что ж это за любовь такая, из-за которой пролили столько крови, погубили столько жизней и погасили еще не разгоревшиеся свечи? Не стоит забывать и то, что не только зло, но и добро существует в этом сложном, дуалистическом мироздании. Самые прекрасные и умопомрачительные, святые, ослепляющие своей чистотой и невинностью вещи, поступки, жизни были сделаны, прожиты, сотворены! И не одна потухающая свеча, еще разгоралась с такой силой, что была способна осветить человеческие души в самые черные ночи наших жизней. У каждой монеты есть две стороны. Можно выбрать лишь одну сторону и смотреть на нее долго-долго, пропустив в итоге, через свое сознание и стать ею. Но крайности до добра не доводят. Я выбрала светлую сторону. Я живу ею, но никогда не забуду и про темную. Я выбрала сложный путь с надеждой на счастливую и ослепительную концовку, и так действительно легче жить, так приятно жить. Ведь я не боюсь смотреть в глаза людям и идти с высоко поднятой головой в будущее. Я не отказываюсь от своего прошлого, ведь в конце то концов, это моя история. Да так и спать по ночам легче.

Диана Четвертушкина «Все начинается с любви»

И все же, теперь я точно знаю, что первая любовь не умирает. Я не буду окунаться в подробности того, как зарождаются эти светлые чувства в еще не окрепших юношеских душах, порой ломая и коробя нас на всю оставшуюся жизнь, оставаясь на душе невидимым грузом, из-за которого так тяжело не пойти на дно. Скажу лишь одно — в конце, когда песня заканчивается, у человека остается крохотная капелька, растворяющегося в памяти времени. Последние драгоценные секунды, человеческое «эго» оставляет себе, на закуску как кусочек маминого пирога, что мы берегли до окончания трапезы. В конце-то и остается, что удовольствие пройтись по шрамам оставленных нам теми, кого мы любили, верили и берегли. Память стирается и забываются те, кто шли с нами плечо к плечу, забываются кульминации и триумфы, войны пылью расстилаются под ногами, и, обернувшись однажды, ты вспоминаешь не что иное, как свой старт. Начало себя как такового забыть не возможно. Там, далеко в начале, путеводной звездой освещает и предрекает нам путь не вера, не надежда, не знания, а любовь. И думаю, Апостол Павел бы согласился с этим утверждением, даже если я заблуждаюсь в каждом сказанном, когда-либо мною слове. Сколько раз я слышала, что у каждого в душе есть свое кладбище. Кладбище живых мертвецов — не оправдавших себя надежд и мечты, что так и остались в далеком небытие. Минуты отчаяния, подаренные нам холодными вечерами, несостоявшиеся диалоги с теми, кто одним присутствием разжигал жизнь в очерствелой душе, так и не прожитые дни давно минувшего будущего. Вот, что остается в конце.

Content

Карта памяти

От составителя и автора!

Артур Борисенко «Квадратик»

Таня. «Мечтателям»

А.Г. «Дыра»

А.Г. «Превращение куколки»

Катерина Павелко «Основной инстинкт»

Катерина Павелко «Твое Безмолвие»

Катерина Павелко «Один глагол между нами»

Максим Смирнов «…и погаснет последняя звезда»

Максим Смирнов «Листки»

Максим Смирнов «Алиса»

Максим Смирнов «Большой Ум»

Максим Смирнов «Нить миров»

Арина Фишер «ДОМ ГЕНИЙ»

Диана Четвертушкина «И мы видим мир, которого нет»

Диана Четвертушкина «Быть непостижимым»

Диана Четвертушкина «Этика характера или этика личности?»

Диана Четвертушкина «Добро злится, а зло не добреет?»

Диана Четвертушкина «Все начинается с любви»