Сборник рассказов

Марк Михайлович Вевиоровский

© Марк Михайлович Вевиоровский, 2019

ISBN 978-5-4496-7966-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я ГРАФОМАН

Для начала два замечания.

Первое — определение термина.

Оказалось, что термин далеко не однозначен и споры на эту тему продолжаются уже века. И это не описка — действительно, трактовку термина «графоман» можно найти в толковых словарях прошлых столетий.

Диапазон мнений достаточно широк — от серьезного психического заболевания до вполне безопасного бытового увлечения людей, занимающихся этим для собственного удовольствия.

Приверженцев той или иной точки зрения вполне достаточно, и к числу графоманов относят кого угодно от Золя до Кочетова, не щадя Пушкина и Леонова, Толстого и Чехова и других не менее известных писателей.

Поэтому для себя лично я в этот термин — «графоман» — вкладываю следующий смысл: человек, пишущий по велению своего сердца вне зависимости от возможности всенародного признания и гонорара, однако отнюдь не безразличный к отзывам своих друзей и близких, мнение которых ему небезразлично.

И замечание второе — опять из разнообразия терминологических определений.

Это относится к качественным оценкам литературным произведений, которые исходно созданы не профессиональными писателями.

Я категорически не согласен, что критерий качества может служить признаком включения автора в группу «графоманов» или в группу «писателей».

Это же чушь собачья!

Правда, сам критерий «качества» далеко не однозначен — он сам по себе включает ряд таких специфических понятий, как техника, владение литературным языком, способности к созданию сюжета, способность заинтересовать читателя, и, в конце концов, талант.

Любой пишущий человек обязан владеть родным литературным языком и изъясняться понятно для читателя — даже в полузабытом эпистолярном жанре.

Да, техника далеко немаловажна, и эта техника разножанрова.

Да, способность к создания сюжетной линии, воображение и умение воссоздания виртуальной реальности очень важны не только для авторов повестей и романов, но и для более скромных по объему произведений.

Да, очень немаловажен талант, но талант — штука дефицитная, причем уж очень много имеется профессиональных писателей талантом не особенно обремененных.

Для поэтических произведений еще очень важно умение чувствовать ритмику и музыку сочетания слов, а не только владение рифмой.

Тает снег на крышах,

Потемневший и влажный.

А ты ничего не слышишь,

И где я, тебе не важно.

А я уходу в переулков сплетение

В серый вечер от серого дня,

От людей, от сутулой тени,

Вечно преследующей меня.

Неужели весь век мне сутулится?

Эх, и развернуться бы

Всему миру вопреки!

Нет,

Никогда мне не выйти из этих улиц.

Тупики.

Вот с этими моими личными критериями я могу себе чистосердечно отнести к «графоманам», поскольку этим недугом — потребностью излагать свои мысли на бумагу — страдаю с детских лет. Еще в нежном школьном возрасте я начал писать — и стихи и прозу, а мои первые детские стихи правил мой одноклассник Володя Амлинский.

Мое первое стихотворение было вполне традиционным, и оно стало таким еще более после вмешательства Володи — от меня остались лишь две первые строчки.

Сохранился даже листок страницы из тетради с наброском текста рукой Володи — я стал обладателем автографа Владимира Амлинского!

По счастью не сохранилось практически ничего из написанного мною тогда…

А с Володей мы после школы так и не виделись.

Насчет своих прозаических «произведений» я тоже не заблуждаюсь — они тяжелы для восприятия, перегружены деталями и действующими лицами.

Это несмотря на несколько уже опубликованных книг популярно-технического жанра, массы статей в ряде журналов и на великое множество служебных «произведений» в виде кучи отчетов, регламентов, обзоров, инструкций и описаний технических решений…

Мне еще тогда сказали, что пишу я весьма научно, но малопонятно…

Боюсь, что эта сложность восприятия написанного мною характерна отнюдь не только для технического текста.

Несколько раз мне высказывали замечание по поводу излишней скупости текста, что приводит не только к экономии слов, но и просто делает текст скучным.

Примером может служить написанное мною и уже опубликованное.

Так, издательство договорилось с телеканалом по поводу создания книги на основе серийной телепередачи, и мне предложили написать эту книгу.

Для этого мне передали не только сотню лазерных дисков-оригиналов телепередач, но еще и служебные видеозаписи со съемок сюжетов и диски снимков фотокорреспондентов.

Оказалось, что в одну книгу уложить материал затруднительно и запланировали разбить материал на четыре сюжетные части.

Редакция поставило условие — особо не акцентировать внимание на ошибках в телесюжетах, которых было немало, и если исправлять те или иные недостатки, то делать это деликатно.

Была еще одна особенность в этой работе — иллюстрации в книге должны были быть взяты из телесюжетов, но разрешение телевизионного кадра не позволяет использовать это для полиграфии без дополнительной обработки.

Подобная обработка была не столь трудоемка, я даже делал такую работу для иллюстраций, которые вставлял в печатный оригинал текста, но редакция при подготовке материал к печати этой обработки не выполнила, и в опубликованных книгах картинки были размером немного больше почтовой марки.

Естественно, такие иллюстрации в тексте не смотрятся, в особенности если они содержат много разноцветных деталей.

Дополнительным недостатком книг является мой стиль — скучный до занудливости, причем я старался недостатки телевизионного оригинала даже не называть, а просто описывать реальную технологию тех или иных операций так, как они выполняются на самом деле.

Кроме этого в издательстве была идея сделать отдельные сюжеты в стиле комиксов — такие публикации тогда появились в некоторых изданиях. Учитывая, что многие телесюжеты были связаны с известными личностями, создание отдельных небольших блоков было выполнимо, но не в виде комикса.

Для пробы я сделал такой ограниченный сюжет с минимумом текста (но конечно без слов в виде облачков изо рта!) — всего три действующих лица (отец, маленький сын и девушка-дизайнер) и три страницы с дюжиной иллюстраций.

Но редакции сперва не понравился объем, а затем вообще эту идею отставили.

Мне кажется — напрасно.

Подобные вставки были бы очень полезны в упомянутых книгах, как и вставки с высказываниями постоянных персонажей, которые за время существования телевизионного проекта приобрели большую известность.

Несмотря на отрицательное мнение руководства телеканала книги все же вышли и поступили в продажу, и при всех недостатках и высокой цене весь тираж практически разошелся.

Если вы еще не догадались, о каких таких книгах идет речь, то это книги о школе ремонта: «Школа ремонта. Стены», «Школа ремонта. Полы», «Школа ремонта. Окна и двери» и «Школа ремонта. Потолки».

Телесюжеты «Школа ремонта» на телеэкране продолжаются.

Вдобавок аналогичные телесюжеты освоили и другие телеканалы…

С теми же недостатками и недоговоренностями, что и раньше, хотя иногда предлагаемое с телеэкрана настолько далеко от возможностей (и даже потребностей) нашего массового зрителя…

Зато при создании упомянутых книг я был волен в выборе сюжета, его развития и оформления.

Почти ничто из написанного мною не выполнено по прямому заказу (кроме рекламных текстов в «Комсомольской правде»! ), без эмоций не написано ни строчки стихов, а создаваемая мною виртуальная реальность всегда содержит приметы окружающего мира.

Читайте!

НЕБОЛЬШАЯ ЭКСКУРСИЯ

— Где здесь производят брак?

— Что?..

— Где здесь браки делают? Привет!

— Ой, ты меня напугал! Привет! Ну, никак тебя не ждала! Откуда ты взялся?

— Убежать можешь?

— Как это убежать?

— На некоторое время. Ненадолго? Может, мне с Натальей Евгеньевной поговорить? Или с Наташей Бурмистровой?

— А ты, что, их знаешь? Ну, если не надолго… Я попробую… Подожди меня на улице.

Он встал чуть в стороне от кучки свидетелей, ожидающих своих брачующихся, но она сразу нашла его глазами.

— Как же ты меня отловил? Ведь я через день работаю…

— Прекрасно выглядишь. Или этот дом молодит?

— И ты совсем не изменился… Для чего ты меня выкрал?

— Давно не видел… Хочу провести с тобой маленькую экскурсию по своим родным местам. Я тут недалеко родился и жил тут довольно долго… Историю своего здания, надеюсь, ты знаешь?

— Ну, в общем…

— Значит не знаешь. Это дом купца по фамилии Рерих, после революции тут было общежитие МИДа, а во время войны — Британская военная миссия… Висел большой флаг, у подъезда стояли их, английские джипы… Я это все помню…

— А я и не знала, что это твои родные места… А вот тут теперь театр…

— Да, я знаю. Только экскурсия будет не по сегодняшней Москве, а по той, по моей… Думаю, узнаешь много нового…

— Но меня скоро хватятся.

— Ничего, мы недолго… Вон там, где на углу этот новодел, была школа, в которой учились мои сестры — школа была женская и перед зданием стоял небольшой бюст Некрасова… Ведь я учился так давно, когда еще мальчиков и девочек учили отдельно.

— Ну, и как это? Учится отдельно?

— Вопрос философский. Важно ведь не только, что отдельно, но еще и как учить… А вот этот дом…

— Там театр…

— Я же сказал, что экскурсия будет по старой Москве… Этот дом для меня памятен тем, что вот здесь, в квартире на первом этаже жил один из маминых учителей, профессор, который пытался учить меня играть на гитаре… Но он был самоучка и я не смог постигнуть этой премудрости…

— Но этот дом был моложе соседнего…

— В этом доме бывал Ленин, здесь он слушал игру тогдашнего виртуоза Исая Добровейна, и даже кино про это снимали здесь. Здесь, на квартире сестры Горького, «буревестник революции» читал Сталину «Девушку и смерть», и Сталин сказал, что это посильнее, чем Фауст Гете. А еще в этом доме жил радист Кренкель из четверки папанинцев и еще один из моих одноклассников, который позже стал писателем…

— Да ну?!

— Учился плохо, литературу знал лучше нашего учителя…

— Не хочешь о нем рассказывать?

— Это может затянуться очень и очень надолго. За ним последуют другие мои школьные друзья, а это история бесконечная… Тут жил один ученый, и его именем названа улица…

— Чаплыгин?

— Тс-с! Пусть некоторые имена и названия будут пока скрыты, так интереснее! Хотя непонятно, почему это улица — такой же переулок, как соседний… А внимание на этого ученого я обратил знаешь когда? Когда читал книгу «Жизнь Бережкова». Там все герои — подлинные, только спрятаны под другими фамилиями, и я с интересом расшифровывал их настоящие фамилии.

— И как — успешно?

— Успешно и страшно интересно! Столько прочесть пришлось! Там почти у всех героев есть реальные прототипы, а иногда даже по два… Где-то дома валяется старый выпуск «Роман-газеты» с первой публикацией, и там в конце я сделал расшифровку подлинных имен и фамилий…

— А тут латвийское посольство… В этот дом попала бомба при первом налете немцев в сорок первом… Я первый налет наблюдал из окна поезда, увозившего нас в эвакуацию…

— Идем, идем! Там ничего не видно! Да и тогда с улицы не было видно.

— Так ты же уехал?

— Мы вернулись в сорок третьем… Тут понастроили всего, но вот эта булочная в изразцах осталась…

— Между прочим вон там, подальше, есть интересный музей-квартира художника Васнецова, чуть ближе жил мой одноклассник Колька, и вообще можно устраивать экскурсию по одному этому переулку…

— А дальше, вон там, за тем домом, моя школа. Я помню, как ее строили еще перед войной.

— Сколько же тебе было до войны?

— Ну, я старый! Красные кирпичи на стену подавали по ленточному транспортеру прямо от тротуара, и кирпичи ехали вверх, и мне было очень интересно наблюдать за ними. Но учиться я начал не здесь, а в другой школе — тут стояли военные, и я перешел сюда учиться, отучившись год в другой школе. Там тоже очень интересное здание…

— Далеко?

— Нет, тут рядом. Это здание позапрошлого века, там было Долгоруковское мужское ремесленное училище. В начале войны там формировали 4-ую дивизию народного ополчения, должна быть памятная доска…

— Потом это была школа №310, а теперь школа №1621 еврейского этно-культурного центра Эц Хаим…

— Но вернемся… А этот домик так и стоит с тех пор! Тут жил один мой одноклассник, кажется Луковский… А сзади — видишь? — какой урод поселился!

— А вот дальше… Вообще сейчас уже трудно представить себе, как выглядела улица тогда. Понастроили бетонных уродов… Но и тогда маленькие домики старой постройки уживались с более современными. Давай свернем и пройдем чуть дальше. Смотри!

— Что-то очень старое?

— Это училище Фидлера, но так сильно перестроено…

— Что?! Училище Фидлера? Неужели… то самое?!

— Да, то самое. И в этих местах были бои во время первой русской революции, а в нашем дворе ребята нашли в земле заржавевший браунинг…

— Пойдем поближе!

— Пойдем! Ты потом сможешь походить тут и посмотреть все спокойно, а теперь обернись. Видишь дом, замыкающий переулок? Фронтон видишь?

— Вижу.

— Так на этом фронтоне была надпись — «Дом политкаторжан». В каком году исчезла надпись из бетонных букв — не знаю.

— Каких политкаторжан? Еще царских?

— Да. Этот дом, вернее, несколько домов, были построены в двадцатые годы для каторжан-революционеров и ссыльно-поселенцев.

Монолитный железобетон, все удобства, мусоропровод и даже мусоросжигательные печи в подвале. И жили здесь политкаторжане, но тогда дворы были с заборами и общение было… ограниченное.

— Что, охрана была?

— Нет, охраны не было. Кроме первого этажа, где размещались какие-то моряки.

— И еще — видишь этот дворец на углу?

— Это гимназия Табакова?

— Тут был невзрачный двухэтажный дом с продуктовым магазином, кажется было общежитие табаковцев из подвала… А теперь красота!

— Мой дом следующий, там, правее. Но пройдем назад, на бульвар. Только по дороге — да не заглядывайся ты на Фидлера! — этот переулок, изуродованный бетонным монстром, носит не менее громкое имя улицы Жуковского — Николая Егоровича.

— Посмотри еще на один дом. Здесь родилась известная актриса…

— Но нет памятной доски…

— Это — Андровская, в девичестве Шульц. А это видишь?

— Дом как дом… Надпись какая-то… Римские цифры!

— Точно, римские цифры! Мне стало так интересно, когда я разглядел это, что я разобрался в римской нумерации и даже маме подарил календарь на следующий год, надписав год римскими цифрами. Теперь цифр уже не помню, не расшифрую…

— А еще этот дом, вернее, этот подъезд «играл» в одной из серий «Следствие ведут знатоки». Только почему-то побоялись надпись над подъездом показать, но дом я все равно узнал, несмотря на то, что дверь была «неродная», замененная…

— А это мой бульвар. Посидим?

— А сзади нас еще один театр.

— Тогда это был кинотеатр, наш, придворный, под названием «Колизей». Здание почти не изменилось — здание добротное, строилось как нормальное зрелищное заведение — с балконом, с ложиями. Теперь его, конечно, подправили, но и тогда внизу, в партере, было семьсот мест. А вон там, где эти окошки над входом, был тир, и мы туда ходили, купив в магазине по коробке пулек. Купишь в тире десяток пулек, остальные в рот, и стреляешь, пока хозяин не выгонит… А слева от кинотеатра маленький домик — теперь малая сцена. Там жил мой одноклассник. Я был у него дома, его мать торговала мороженым, и мы ели хрустящие стаканчики от мороженого…

— А бульвар изменился, и пруд тоже. Раньше мы тут на лодках катались, зимой на коньках, а в скольких фильмах снимался этот бульвар! И до сих пор снимается! «Привет, дуралеи!» тоже вот тут снимали, одну сцену…

— Сейчас за этим уродом-рестораном не видно, а вообще отсюда было видно Меньшикову башню — то, что осталось от старой церкви.

— Теперь посмотри налево. Нет, туда смотреть не надо, там кинотеатр Ролана Быкова, тогда кинотеатра там не было. Но зато вон тот дом — высокий — был, и он знаменит не тем, что мне довелось в нем пожить, а плодовитым московским архитектором Дриттенпрейсом. Любой его дом узнать просто — он изукрашен статуями дам весьма крупного размера с богатыми формами. Они стоят с фасада на улицу, которой вернули имя «Покровка» после того, как поставили памятник Чернышевскому — под его фамилией улица жила долго…

— Но с точки зрения истории куда интереснее вот тот задрипанный домик. Видишь? Это постоялый двор, придорожная гостиница постройки архитектора Стасова. По бульварному кольцу проходил городской вал, и при воротах стояли постоялые дворы, а ворот было не столь много — по числу столбовых дорог. Это здание постоялого двора — последнее из хорошо сохранившихся…

— Все остальные снесли, даже самый интересный, на улице Горького. Я еще застал его, и бывал в нем — там внизу помещалась аптека, а выше комиссия по маломерному флоту, и я там сдавал экзамены на право управления маломерным судном.

— Вот этот — двухэтажный, но первый этаж каменный. А там было больше этажей, не менее трех, и еще мезонин, но все деревянное. Сквозные коридоры от улицы до улицы, выходы во двор с каретными сараями в глубине заросшего травой двора с воротами на две улицы. Там проживали обычные жильцы, и в широком коридоре на дверях квартир висели почтовые ящики с наклеенными шапками выписываемых газет…

— А этот постоялый двор стоит, замыкая двор внутри с одними воротами, вернее аркой. Памятник старины, охраняется законом. Обойдешь — увидишь, как его освоил частный капитал.

— А правее дома Дриттенпрейса, сюда ближе — вон тот — стоит дом, где жил Сергей Эйзенштейн, а над ним жил его оператор Тисе…

— Слушай, тебе экскурсии водить надо! Я серьезно. Здесь есть экскурсионный трамвай…

— Да, его кольцо — вокруг бульвара. Там, между постоялым двором и бульваром есть трамвайные пути, и вон там снимали эпизод из фильма «Место встречи изменить нельзя», когда трамвай поворачивает с бульварного кольца налево…

— Будешь проходить там и посмотри вверх — на стене дома дореволюционной постройки увидишь знак Осовиахима…

— Тут почти у каждого дома есть биография. Но это скорее биография моего детства. Тут стоял двухэтажный домик, где жил один из моих одноклассников, вон в том доме жил другой, с которым мы сидели на одной парте в старших классах, дальше, уже ближе к метро, жил еще один мой одноклассник… Вон там, где вход под навесом…

— У него отца убили 9 мая 1945 года в Вене. Сбросили с грузовика стальную балку на открытую машину с нашими офицерами. А мама отдала его в Суворовское училище. Потом он кончил училище имени Верховного Совета, что у нас в Кузьминках, потом стал художником, а теперь, вроде, редактор одного детского журнала…

— А еще дальше, ближе к метро, стояло когда-то задние вот этого кинотеатра, теперь театра, тоже хороший зрительный зал был, только деревянный. Сгорел. Там теперь проходной двор, которым ты можешь пройти к себе, к Грибоедову. Да и напротив, через бульвар, много интересного. И почтамт, который был выгнан биржей, а это целый комплекс зданий, и китайский чайный магазин, и здание Вхутемаса, и здание страхового общества «Россия»…

— ВХУТЕМАС?!

— Угу. От чайного магазина в сторону Бульварного кольца. А по Бульварному кольцу дом с башенкой — здание общества «Россия», тоже со своими историями и участием в киносъемках. Ну, здания библиотеки, которая была в середине этой площади, уже нет, а хорошее здание было — так было приятно ходить туда в читальный зал. Ты что?

— Голова кругом идет… Слушай, пойдем к твоему дому?

— Ладно. Только выйдем на минуточку на Покровку. Пройдем вон там, мимо разрисованного дома… А этот магазин одежды на углу был, кажется, всегда…

Они прошли вдоль вывесок и дверей самых разных заведений, расположившихся в памятнике старины, и вышли на странный двойной перекресток — небольшой отрезок улицы находился между двумя линиями трамвайных путей.

— Давай перейдем, пока машины стоят! Вот тут, в этом старом здании находился еще один кинотеатр. Маленький зал на втором этаже. Мы с ребятами здесь тоже часто бывали. Потом здание признали аварийным, для зрителей опасным, и разместили на месте зрительного зала на втором этаже швейную мастерскую.

— Не может быть!

— А там, чуть подальше зоомагазин — он был одним из лучших в Москве. Тут, куда ни повернись, памятники моего детства. Парикмахерская. Табачный магазин, где я когда-то бабушке покупал папиросы «Герцеговина флор».

— Постой, это с чем-то связано…

— Это папиросы Сталина. Он крошил табак из этих папирос в трубку… А вон там, вон в том доме, старая аптека. В этой аптеке меня спрашивали, не сынок ли я, и называли имя моего дедушки — старые рецептары помнили моего деда, он был врачом. А рядом — церковь, в которой тогда было какое-то областное управление культуры, и в перерывах между заседаниями молодые деревенские девушки забегали в аптеку и на весь зал орали: «Девки! Гандоны есть!»…

— Идем, а то я разболтался.

— Но это же так интересно!

— Идем, идем. Памятник Чернышевскому, который поставили незадолго до переименования улицы снова в Покровку. А дальше — смотри! — это же знаменитый дом-комод!

— А там, позади памятника Чернышевскому?

— Так мы с тобой отсюда долго не уйдем. Это дом НКВД, в первом этаже которого предусматривалось размещение станции метро… Там военное ателье. Позади дома знаменитые Покровские казармы. Левее еще в 20-е годы помещался концлагерь, стыдливо называемый «трудовым». Левее — отсюда не видно — старинный родильный дом, где, скорее всего моя мама и родила меня…

— Это Лепехинская лечебница, роддом там открыли в 1907 году, а первым главным врачом был знаменитый Грауэрман… Институт охраны материнства в 1936 году был переименован в Научно-исследовательский институт акушерства и гинекологии (МОНИИАГ), теперь это база Управления охраны материнства и младенчества Московского областного отдела здравоохранения…

— Обернись — в первом этаже была еще одна достопримечательность Москвы — рыбный магазин. Тут можно было купить живую рыбу — прилавки были в виде аквариумов, и понравившуюся рыбу тебе вылавливали сачком…

— А теперь?

— Рыбное кафе там, за углом. И скромная библиотека в этом маленьком переулке — осторожно, машина! Это ведь единственный поворот с Покровки на Бульварное кольцо…

— Устала? Если хочешь, то пойдем и посидим около Чернышевского…

— Такая концентрация информации…

— Тебя выгонят с работы за прогул…

— Ну и пусть…

— Вон дом-комод — знаменитейшее здание, связанное с именами наших выдающихся соотечественников…

— Идем. Тут можно часами рассказывать о каждом доме… Вот тут, в подвале, был очень интересный магазин с экзотическими фруктами — тут можно было купить шишку ананаса…

— Тут во дворе в громадной коммунальной квартире жил мой школьный товарищ…

— Там — придворная булочная, правее народный суд, где я разводился со своими женами, а вон там я родился и долго жил в комнате, окна которой выходили на улицу…

— Дом постройки примерно 1901 года, доходный дом с двумя квартирами на каждом этаже.

— Такие большие квартиры?

— Не такие уж и большие. В громадном доме Дриттенпрейса по фасаду всего две квартиры — коридорная гостиничная планировка. Видно, что там на втором этаже квартира перестроена в игровой клуб…

— А здесь вон те два окна — за этими окнами я провел мои детские годы после возвращения из эвакуации. Тут всего три парадные комнаты по фасаду и три комнаты для прислуги окнами во двор.

— Стены толщиной боле полуметра — я клал подушку со старинного кресла на подоконник и ложился на нее. Почти весь умещался, и смотрел на улицу — на трамвай, на машины. Представляешь, здесь ходил трамвай, и остановка была прямо под окнами!

— Да, в те времена улица была с двухсторонним движением — можешь себе представить! И шум не мешал мне спать…

— Во дворе стоял одноэтажный флигель — наверное, для семьи дворника, а жили там две семьи с удивительными девочками-двойняшками… Там теперь вон тот новодел… А еще во дворе был длинный кирпичный сарай, разделенный на отдельные ячейки по числу квартир, причем с подвалами. Там держали картошку, складывали ненужные вещи, а мы лазили на чердак и там… В общем, там мы играли…

— А в доме жили сын и дочь бывшего хозяина этого доходного дома, и я с ними был знаком. Сын учил меня фотографии…

— Дальше далеко не пойдем, а чтобы не переходить улицу поверь мне на слово, что на том небольшом доме есть — а может быть уже была? — надпись «Медсанстрой». Тоже памятник послереволюционного строительства. А вон там, во дворе, гостиница «Урал» — гостиница партийных работников, засветившаяся в ряде мемуаров. А теперь обычная частная гостиница без особых звезд…

— Сюда, сюда. Это один из проходных дворов моего детства. И мы выйдем на другую улицу, хотя на самом деле — переулок. Раньше эти дворы были тихие-тихие, это теперь тут размножились машины и ракушки. И раньше не было ни единой машины у тротуара…

Они свернули в низкую арку, над головой на сводчатом потолке виднелись какие-то металлические пластины и крупные гайки, а шаги отдавались негромким эхом…

— Это очень старые бани. А через этот проход можно попасть в следующий переулок…

Он подсадил ее на высокую ступеньку, и они оказались во дворе, окруженном старинными зданиями, и со странным стеклянным фонарем на асфальте — стекло запотело и оттуда доносился какой-то шум.

— Это все от бани. А арка выходит на следующий переулок, тоже носящий название улицы — тут несколько достопримечательностей. Если отбросить те, что из моего детства, то останется мемориальная квартира великого художника, о которой я тебе уже говорил, да институт с мировым именем офтальмолога…

— Гельмгольца?

— Да. Его старинная усадебная частью выходит вон туда, на широкое Садовое кольцо… Я тебя уже замучил?

— Ты не мог бы появляться почаще и вываливать на меня за один раз поменьше информации?

— Если бы мы пошли с тобой направо, то пришли бы опять на Покровку. Но на углу нет старого здания кинотеатра — там тоже был небольшой зрительный зал был на втором этаже и там я впервые тискал девочку… Теперь там здание крупного современного кинотеатра. И с этим местом было связано многое в моей жизни… А кругом там — памятник на памятнике, и не только из моего детства… В приходской книге несуществующей теперь церкви есть запись о рождении моей мамы… Но мы пойдем налево.

— Слушай, я чего-то не понимаю, или… Что случилось?

— Не обращай внимания. Просто я очень давно не был в этих местах. А вон в том доме я тоже… тоже жил некоторое время…

— Садовая теперь тоже другая, забитая машинами… Но кое-что осталось. Обернись. Что видишь?

— Старый дом, подъезд… Как будто дом зажат с боков другими…

— Это дом в три окошечка Алексеева, которого больше знают как Станиславского… Там есть… был зрительный зал, в котором долгое время была столовая…

— Вон тот дом — дом МПС, построенный еще Дзержинским, дальше один из высотных домов — родственник Пизанской башни, а тут старинная усадьба, где разместился почтовый ящик, а по легенде когда-то жила Салтычиха…

— Станиславский, Дзержинский, Салтычиха… Слушай, у меня уже голова идет кругом!

— Почему бы и нет? Там, в переулке, который мы прошли, дворец Юсуповых, где долгое время размещалась Академия сельхознаук, а теперь ее уродуют реконструкцией… А это памятник советского конструктивизма — старый выход из метро. Красиво, правда?

— Очень! Я не обращала раньше внимания, когда выходила с этой станции, какая она красивая…

— Идем, идем… Улица Мясницкая, потом Кирова, потом снова Мясницкая — улица старая и еще не очень изуродованная. Но, пожалуй, я тебя пожалею и сокращу немного экскурсию… Но обойти здание постройки Корбюзье нельзя, здесь с самого начала прописался Госкомстат. Здание исходно ориентировано на другую сторону — фасад с другой стороны, теперь там проспект Сахарова. А первый этаж изуродовали давно — его просто не было, а были колонны, которые поддерживали все здание…

— Много старинных усадеб еще сохранилось, я уже и не помню, чьи они были и что там теперь… Но тут есть один маленький домик, который прославился своим постояльцем, хотя и временным… Вон, в конце того забора, перед зданием Корбюзье, видишь…

— И кто же это?

— Сталин. Он некоторое время жил здесь в 1941 году, а рядом, под землей, около станции метро Кировская, располагался командный пункт Совета обороны. Большое здание рядом всегда было из разряда особых, секретных, а теперь, кажется, им владеет радиоэлектроника. По крайней мере окна на площадь со специальными стеклами…

— Нет, пойдем мы не туда, а к тебе, к Грибоедову. Это здание института машиноведения — тоже старинное, но его фасад вблизи не виден, а он очень интересен. Но обрати внимание на эту старинную усадьбу…

— Да, очень красивое здание… Там какая-то морская организация, якоря и пушки…

— Чья усадьба — не помню. Но тут помещался институт благородных девиц, где когда-то до революции училась моя бабушка… не родная, но для меня — бабушка…

— Не может быть! Она была дворянка?

— Она была поповна, дочь деревенского батюшки… Но, видимо, институт был таков, что ее приняли… А вот и твой Грибоедов, хотя осталось еще очень много достопримечательностей, но время неумолимо…

— И ты опять исчезнешь на неопределенный срок… Но все равно спасибо тебе! Теперь я смогу ходить по этим улицам и вспоминать… и тебя тоже…

— Где здесь производят брак?

— Что?..

— Где здесь браки делают? Привет!

— Ой, ты меня напугал! Привет! Ну, никак тебя не ждала! Откуда ты взялся?

— Убежать можешь?

— Как это убежать?

— На некоторое время. Ненадолго?

— Но это невозможно! Нас всего двое дежурят!

— Я так и думал, и поэтому написал эти несколько страничек… Привет!

— Куда ты? Останься, поговорим…

— Будь счастлива!

Я прошу прощения у читателя за некоторое смешения времен в тексте, но все остальное — истинная правда.

АРХИПОВНА

Мы часто туда ездили в командировку.

С утра самолет, потом трамвай и автобус.

Уже вечером — расстояние и часовые пояса — выходим на первом перекресте проспекта Ленина.

Идем направо. Недалеко чайхона — еще работает. Берем лагман — понятное кушанье даже для москвичей.

Потом заворачиваем за угол и двухэтажное здание гостиницы с уютной Архиповной.

Василиса Архиповна была хозяйкой нашей гостиницы, и лучшим подарком для Архиповны была буханка обыкновенного черного хлеба, которую мы ей привозили из Москвы.

Чуть дальше по улице — тупик, ворота и проходная предприятия, когда-то давшее жизнь городу. Мы оформляем пропуска — ходим по кабинетам, носим бумажки, получаем резолюции и к обеду получаем пропуска и проходим на территорию.

С проблемой пропусков была одна история — возможно, я к ней еще вернусь.

Дальше по территории идем к «своему» производству, к тому, куда мы приехали.

Начальник производства — этнический немец, из немцев Поволжья, руководитель знающий, опытный и авторитетный. Он не только давно руководит крупнейшим производством, но еще и читает лекции в Ташкенте в столичном ВУЗ’е.

Всю профессиональную деятельность свою мы убираем за скобки.

В обычный рабочий день мы уходим на обед после полудня и идем в чайхону.

Там уже готов плов в гигантском котле и жарят шашлыки.

Мы берем по тарелке плова — глубокая обеденная тарелка с горкой, а после плова еще две-три палочки шашлыка и запиваем парой пиалой чая.

После этого сил хватает сил только для того, чтобы доползти до кровати в гостинице — мертвый час. Конечно, не каждый день мы устраивали такой расслабон…

Что-то делали, что-то новое.

Приехали сотрудники в помощь для создания лаборатории для исследования образцов катализатора, и помещение для этой лаборатории выделили на краю территории.

Забор, даже заборчик, калитка.

А там старое русло реки с гигантскими валунами, много отдельных струи ледяной воды — все-таки истоки были из-под ледников Тянь-Шаня.

Никакой колючей проволоки, никакой охраны…

Механик, приехавший с нами, научил местных правильной работе без дураков.

Сюда, подальше от войны, перевозили оборудование их европейской части страны — я нашел это в музее предприятия, сюда после войны везли оборудование по репарациям и решали все проблемы стыковки нестыкующегося старого отечественного оборудования с немецким…

Заказывали запасные элементы установок за рубежом — австрийцы пытались нас обмануть. Все было изготовлено очень аккуратно, все сварные швы зачищены, но…

Элемент конструкции с зачищенными швами оставили на улице около цеха, и стало видно, что некоторые зачищенные до блеска сварные швы стали ржаветь как обычная углеродистая сталь. Обманули? Да, некоторые элементы были изготовлены из простой стали вместо нержавеющей.

В нашей гостинице селились командировочные из других организаций из Москвы и Зеленограда — почему-то редко нам встречались приезжие из других мест.

На противоположной стороне улицы стоял серый кубик — филиал нашей московской организации, и начхоз филиала почему-то «полюбил» нас.

На выходные нам давали автобус, и мы всей гостиницей — молодежь — выезжали на природу.

А природа — это были отроги Тянь-Шаня.

Проезжали дивные луга, сплошь покрытые тюльпанами — причем все поле было одного цвета с редкими точками другого цвета. А другое поле все было другого цвета.

Местные говорили — чемодан тюльпанов и на рынке в Москве заработаешь на автомобиль.

Мы уходили мимо домов отдыха и пионерлагерей — выше, находили ровную площадку. Девчонки из Зеленограда загорали, ребята пытались поймать в ручье форель — а она здесь водилась.

Вечером усталые, обгоревшие и голодные мы возвращались в гостиницу…

Проблема утреннего завтрака часто решалась простым образом — совсем недалеко находился базар — нормальный азиатский базар. Пройдя по рядам с фруктами можно было напробоваться до отвала, но был более вкусный вариант.

Слева от входа находилась небольшая палаточка, где изготавливали чебуреки.

Их изготавливали на глазах стоящих перед палаткой — раскатывалось тесто, его растягивали, подкидывая над головой и вращая полотно, потом формировали чебуреки укладывая мясо и бросали их в кипящее масло.

И из кипящего масла горячий чебурек был изумительно вкусен и съесть больше двух не удавалось даже завзятым обжорам. После этого можно было и на работу.

Одна из наших подружек шла притопывая, и пожилой узбек сказал:

«Середка сытая, кончики заиграли!»

Командировочных в те года хватало и на тарелку плова с шашлыком, и на ужин в гостинице с бутылкой местного вина.

В нашей короткой улице в левом тупике находились ворота (и проходная) другого крупнейшего машиностроительного предприятия, тоже всесоюзного значения, а напротив нашей гостиницы в невзрачном одноэтажном домике находился Госбанк.

Рядом вдоль проспекта Ленина тянулся красивый парк, и мы гуляли там, а вечером там бывали танцы.

А с другой стороны за плотным дувалом находился городок из вилл для руководства, выстроенных очень давно, еще когда здесь занимались проблемой тяжелой воды.

А потом отсюда в Москву приехал будущий Министр химической промышленности союза Кастандова.

А Архиповна…

Архиповна по-родительски заботилась о нас, молодняке в гостинице…

И историй таких было немало, но…

Лучше я вспомню пару историй из производственной жизни…

Трагическое воспоминание.

Наличие утечки газа решили устранить подтягиванием гайки.

Привело это к возникновению огненного факела, после чего отключили систему.

Обгоревшие ремонтники шли своим ходом на газоспасательную станцию в остатках одежды.

Но погибли они не от ожогов. Они погибли от отравления ртутью.

Дело в том, что расход в газовых потоках высокого давления измеряли диафрагмами и фиксировали приборами под названием «газовые весы» (кто не знает — поищите в Интернете).

Газовые весы — замкнутый бублик, внутрь которого залита жидкость, а данном случае это была ртуть. Факел расплавил газовые весы и испарил ртуть, а пары ртути пропитали одежду (остатки одежды) обгоревших.

Спасти их не удалось.

В этом случае были нарушены два кардинальных правила техники безопасности.

Первое — подтягивать гайки при пропуске газа (жидкости) под давлением нельзя.

Второе — все слесарные инструменты для работы в пожароопасных и взрывоопасных помещениях должны быть безискровыми. Без искры не было бы факела.

А теперь повеселее.

Проблема национальных кадров в те годы стояла достаточно остро и на руководящие должности ставили настоящих специалистов, профессионалов — русских, украинцев, татар, немцев…

Тут, по какому-то случаю на должность начальника отдела кадров назначили молодого человека коренной национальности.

Я очень удивился — последнюю подпись для получения пропуска должен был поставить начальник отдела кадров. Я вошел в кабинет и оторопел — при виде меня из-за стола встал молодой начальник и поздоровался со мной.

Это вместо старого тучного украинца с хитрыми глазами!

Начальник был очень вежлив и даже подобострастно любезен — с чего бы это перед молодым москвичом.

Очень скоро мне пришлось снова приехать сюда с начальником, и черт меня дернул поспорить с ним.

Я пообещал, что пропуск на предприятие мы получим с одной подписи.

На что мы поспорили — не помню.

Мы вошли в кабинет нового начальника, и он тотчас встал и поздоровался.

Мой начальник отошел от ступора только на территории по пути к нашему знакомому-немцу.

Начальника отдела кадров быстро заменили, и хозяин кабинета перестал вставать при виде посетителя.

И еще под конец почти анекдотический случай.

В одном из технологических процессов использовали в качестве катализатора сетку из драгоценных металлов (дороже золота), и вдруг рулон такой сетки со склада исчез.

Поиски долго не давали результата, пока за дело не взялся местный умелец (такие имеются практически везде).

И он нашел похищенную сетку — этой сеткой оказался огорожен садовый участок одного из мелких местных работников. Она ему понравилась! Не темнеет, не ржавеет, и еще красиво. Выгнали с работы, а могли бы расстрелять — стратегический материал.

Я давно там не бывал в командировке.

Говорят, гостиницу перенесли, расширили.

И вряд ли там есть наша любимая Архиповна.

А проблема национальных кадров — проблема длительная и устойчивая.

Мне не приходилось бывать в гостях у местных жителей, но мне рассказывали, что вполне европейски образованный хозяин удалял жену из комнаты с гостями.

А на установке, созданной нами для проверки идеи болгарского профессора, начальником был местный товарищ, но мы его видели раза два в месяц, когда он приезжал за зарплатой и привозил нам виноград из своего сада — крупный и вкусный.

Я бывал в командировках на других предприятиях этой союзной республики, и картина менялась мало. Местными были работники столовой, профилактория, а на секретном производстве вообще не было местных кадров — были в большом количестве татары и русские. И немцы Поволжья.

Кстати, в «образцовом» новом городе посреди песков большое количество татар затем вызвало нешуточные волнения, когда коренное население сочло себя обойденным и обиженным и начало качать права…

СОРОК ВТОРОЙ КИЛОМЕТР

«Сорок второй километр» — точнее «Платформа сорок второй километр» — подмосковная станция, где электрички движутся как в Англии по левой стороне.

Я должен помнить эту обычную дачную станцию еще до войны, но я помню ее в годы победы. И позже…

Одна островная платформа, переход от платформы по дощатой дорожке через пути, рядом с платформой расположены дачи членов дачного кооператива «Научные работники».

Железная дорога Москва — Рязань очень старая.

Участок Москва — Коломна был утвержден в 1860 году для связи Москвы с хлебными житницами Поволжья: в Коломну зерно везли по воде.

Строили англичане, отсюда и левостороннее движение, и оно сохраняется таким до сих пор — оказывается, переделка всей путевой автоматики и сигнализации слишком дорогостоящий и длительный процесс.

И уже в 1898 году дорога обслуживала пассажиров на станциях Сортировочная, Перово, Шереметьево (теперь Плющево), Вешняки, Косино, Подосинки (ныне Ухтомская), Люберцы, Томилино, Малаховка, Удельная, Быково, Ильинская, Раменское.

Карта современной территории около станции «42-км».

Станция «42-й километр» появился значительно позже — в 30-е годы тут сформировалось ДНТ научных работников (видимо Добровольное научное товарищество — кооператив того времени), и одним из членов этого товарищества был профессор Григорий Николаевич Каменский, учитель моей мамы.

Я был знаком с Григорием Николаевичем, был знаком с его дочкой Аней, и бывал на их даче в 70-годы прошлого века.

Но скорее всего ДНТ научных работников не являлось единственной причиной появления «Платформы 42-й километр» — на другой стороне железной дороги формировался как от тогда назывался ДСК «Авиажилстрой», где находились дачи авиаконструкторов Н.Н.Поликарпова и С.В.Ильюшина, начальников ЦАГИ Н.М.Харламова и М.Н.Шульженко. Кооператив был большим и имел три территории — недалеко от железной дороги на улицах Авиационная, Парашютная, Ленина; чуть в стороне на улицах Островского, Пограничной и др., и на другой стороне Раменского шоссе — на улицах Ворошилова, Большой (теперь все переименовано). Рядом формировался ДСК «Академик», переименованный позднее в ДСК им. Ломоносова.

Теперь перечень станций расширился: Москва-Казанская, Электрозаводская, Сортировочная, Новая, Фрезер, Перово, Плющево, Вешняки, Выхино Косино, Ухтомская, Люберцы, Панки, Томилино, Красково, Малаховка, Удельная, Быково, Ильинская, Отдых, Кратово, 42-й километр, Фабричная, Раменское…

Вообще общий раздел моих воспоминаний «ДАЧИ» правильнее было бы начать именно с «42-го километра», хотя бы просто потому, что мои детские воспоминания начинаются с этих дач.

Эти воспоминания связаны с трагическим обстоятельством, из-за которого я и заболел астмой.

Но «ДАЧИ» начинаются не со станции «42-й километр», а как оказалось (из дневника мамы) мы некоторое время жили недалеко от Раменского, в другой деревне.

Там-то я и видел запуск планеров, которые запомнил и затем потрясал своими рассказами маму и бабушку. Хотя именно там и тогда кто-то зафигачил мне в лоб бильярдным шаром, от чего у меня довольно долго ощущалась шишка.

Это уже потом был «42-й километр», где мы проживали до войны, до отъезда в эвакуацию, и это я уже помню более или менее четко.

Сперва мы жили в доме Елизаветы Акимовны — просторном одноэтажном доме с большими городскими окнами. Воспоминания, связанные с этим домом, отрывочные.

Зимой выгребали нечистоты из встроенного в дом туалета, и меня пугали — теперь там чисто, нельзя туда «ходить» и «пачкать», смеялись надо мной.

Сюда в гости к нам приходила девочка Зоя Хомутова — она жила в крайнем доме на нашей улице, дальше была уже железная дорога. Меня тоже водили в гости к Хомутовым, но Зоя была старше меня, и мне с ней было не особенно интересно.

У Хомутовых был дядя Коля, которого мы называли Колесиса — у него был мотоцикл с коляской. С этим мотоциклом он и ушел на войну, а вернулся с трофейным штабным фургончиком, не новым, с продавленными диванами в кузове, с вытаскивающимся из щитка рычагом тормоза.

Мне так и не довелось поездить с ним ни на мотоцикле, ни на фургончике.

На огороде у Елизаветы Акимовны рос укроп, который мне очень нравился, но рвать его мне не разрешали. И я приспособился, и когда меня упрекали, что я продолжаю воровать укроп с грядки, я отвечал — я не рву укроп, и я честно ем его губами.

И еще я помню, как позади дома поставили высокие козлы и распиливали бревна на доски. Один пильщик стоял наверху и вытягивал пилу вверх, а другой стоял внизу и тянул пилу вниз. Он был в широкополой шляпе, защищающей его от опилок.

Дом Елизаветы Акимовны стоит на Академической улице, а потом мы переместились на соседнюю улицу Островского в дом Зинаиды Марковны Эпштейн.

Дом был большой, с просторным вторым этажом, с надворными постройками — с летней кухней, просторным сараем, деревьями на участке, и еще одним сараем у забора с Хреновыми. К этому сараю был прислонен старый мотоцикл, которого было не видно из-за грязи.

Воспоминания о проживании в этом доме переплетаются — довоенные и послевоенные.

Последние довоенные воспоминания — сплошные приступы астмы, я закутанный на санках выставлен на улицу зимой и задыхаюсь, задыхаюсь.

Стоило нам уехать из Москвы, как приступы у меня прекратились. Зато стоило нам по возвращении приехать сюда, как приступ возобновился — стало понятно, что это сухой сосновый воздух, а причиной моей болезни стал сильный испуг.

Мама со мной как-то вечером шла от станции, и на нее напал какой-то мужчина.

Я сильно испугался, со мной была истерика, но подробности этого происшествия мне не рассказывали.

Я на даче у Зинаиды Марковны, 1940 г.

В конце войны мы там пожили недолго и приступы были слабее.

Как и дом Елизаветы Акимовны дом Зинаиды Марковны был вторым от угла, но Академическая улица уже была застроена по обеим сторонам, а улица Островского была застроена только с одной стороны.

Я с Лией на даче у Зинаиды Марковны, 1944 г.

Это позже напротив дома Зинаиды Марковны стали ставить сруб, ставили не спеша, и мы, мальчишки лазили туда и выщипывали паклю из стыков бревен.

И хозяин однажды нас застал за этим занятием, и мы удирали по лагам — пола не было, и удирали в сторону станции. Там, в небольшом магазинчике, продавали изумительные золотистые леденцы от кашля — мы их поглощали с удовольствием.

После возвращения из эвакуации некоторое время там с нами жила Лия, моя сводная сестра, и мы с нею рылись в остатках бомбоубежища, разыскали в сарае огромный сундук с охотничьими боеприпасами, не утерпели подожгли в яме от бомбоубежища порох (и я опалил брови!).

Существуют фотографии меня с Лией на ветке дерева…

Еще одно воспоминание довоенного времени, всплывшее из-за кадра хроники революционных лет — кабинет умершего супруга Зинаиды Марковны, известного в этих краях врача.

Большой кабинет с постоянно зашторенными окнами, громадный письменный стол с массой каких-то интересных штучек.

Кабинет практикующего врача — рядом терраса с отдельным входом с участка: пациенты входили на террасу и ожидали здесь приема, не соприкасаясь с остальным населением в доме.

От этой террасы внутрь дома шел коридор с комнатами с обеих сторон. Помню, напротив комнаты, где мы жили находилась кухня — но это уже после войны. И тут в этой кухне за неимением ванной комнаты мылся знакомый нам по эвакуации мужчина, а домработница (да и Зинаида Марковна) подглядывали за ним. Этот одинокий очень тихий и малоприспособленный к жизни мужчина жил с нами в Семипалатинске в проходной комнате.

Пользоваться в войну электроприборами — чайниками, плитками — было строжайше запрещено, но все как-то выкручивались. Даже втыкали иголки в свешивающийся сверху шнур осветительной лампы и подсоединяли к ним провода от электрической плитки.

Иногда вместо осветительной лампочки ввертывали патрон с гнездами под электрическую вилку и сидели в темноте пока не согреется еда.

И если в этот момент открывала дверь хозяйка дома, то этот мужчина нас успокаивал — со света в темноту ничего не видно!

Почему он оказался в доме Зинаиды Марковны в конце войны?

Автоматический настольный календарь

А пробудил мои воспоминания настольный автоматический календарь — и я вспомнил все эти окошечки: в документальном фильме слева в прорези была надпись «новый стиль», в правой прорези — «старый стиль», а между ними в двух окошечках даты по новому и старому стиля. Сверху была прорезь с названием дня недели, а в самом низу — текущий год.

Там, у Зинаиды Марковны, этот календарь не работал, но его общий облик я прекрасно запомнил…

В этом старом поселке четыре участка на стыке были объединены небольшой площадкой с колодцем, и это позволяло свободно перемещаться с участка на участок.

По Академической улице в квартале было четыре примерно одинаковых участка, а по Островского участки были разные — за домом Зинаиды Марковны был большой дом и более крупный участок.

Через много лет мы снова оказались на «42-ом километре», но теперь с Аликом и чуть дальше от станции — в первом доме следующего квартала (почему это Академическая 14?), у Киры Андреевны Новиковой. Мама и бабушка подружились с Новиковыми, и Кира Андреевна звонила — но уже после смерти и бабушки, и мамы…

Это был многонаселенный дом с флигелем, со вторым этажом, со старым отцом (Андрей Абрамович жил во флигеле), с детьми…

У нас была часть большой комнаты, отгороженная шкафами, и большая терраса, и Алику с моими мамой и бабушкой там было хорошо.

Тогда там я встречался с Аней Каменской — у них с мужем была старая дача, оставшаяся ей от отца. Рядом с той улицей (Авиационной?) был престижный пионерлагерь «слуг народа», у Ани туда был пропуск, и по ее пропуску я однажды ходил туда в кино.

Я приезжал не только на выходные, я нередко ездил оттуда на работу и приезжал на неделе.

Мать Алика там не была ни разу.

С Аликом в основном занималась мама.

Алик с моей мамой на «42-ом километре».

Против дома Киры Андреевны скрытый зеленью располагался старый дом, и возможно это был дом Биндемана, коллеги мамы с довоенных лет…

Я с Аликом, Кратово, 1965 г.

Был еще один случай — мама в электричке познакомилась с мужчиной, и мы с ней пошли к нему на другую сторону железной дороги.

Мамин знакомый встретил нас в драной рубашке, повел по саду, потом ушел переодеться, но в дом не приглашал, и было видно, что его домашние очень не одобряют его поведение, и мы вскоре ушли. Причину нашего визита я так и не понял…

Заходили в гости к Зинаиде Марковне — старый деревянный дом сгорел и взамен был выстроен кирпичный, поменьше.

И жил там сын Зинаиды Марковны Марик, про которого Зинаида Марковна говорила, что он назван в мою честь (что неправда), но Марика я совершенно не помню.

По этой дороге на станции Кратово на даче жил Эдик Андрианов — вернее его мама с внучкой. Дочка Эдика была ровесницей Алика, мы с Аликом ездили туда в гости, и однажды мы припозднились там и даже пообедали — Алика покормили «детским» обедом, который прямо при нас приготовила мама Эдика.

В другой раз там я познакомился с приятелем Эдика Рудольфом, с которым мы впоследствии жили по соседству — я на Пугачевской, а Рудик на Халтуринской.

Эдик пригласил меня на празднование чего-то семейного и там я познакомился с его отцом, и тот мне жаловался когда мы вышли покурить на чёрствость секретарш и трудности перепечатки доклада…

Дочка Андриановых вышла замуж за «рыжего» сына Фридманов, они живут за рубежом, а Эдика уже нет в живых.

Последний раз с Эдиком мы виделись в квартире Фридмана (в ней ранее жил авиаконструктор Миль), а собирались мы по случаю выхода из печати первой книги Изи…

Моя память удивительным образом избирательна, и избирательно настолько, что меня это мучает.

Я плохо помню Алика на 42-ом километре, помню хозяйку дачи Киру Андреевну и ее старенького отца Андрея Абрамовича — Алик остается неким символом.

Я помню необъятных размеров пожилую женщину Зинаиду Марковну с ее неудержимой активностью и жизнелюбием, но не помню бабушку — она тоже символ.

Я хорошо помню утреннюю платформу с озябшими девушками в разноцветных пластиковых плащах, но не помню — а где я тогда работал?

Я помню, что забор участка Елизаветы Акимовны оказался совсем невысоким — а я когда-то влезал на перекладину чтобы выглянуть на улицу, но совершенно не помню бытовых подробностей жизни тогда, с Аликом, с мамой, с бабушкой…

Я помню, что рядом с участком Новиковых был заброшенный участок с громадной дачей довоенной постройки (очень похожей на дачу Зинаиды Марковны) — и участок, и дом были поделены на две части и единый дом состоял из зеркальных половинок…

Я помню громадные дачные участки — у Каменских сплошной редкий лес и сплошная тень, у Новиковых деревья от дома в сторону станции и ухоженный участок с воротами и местом для въезда автомобиля.

Я помню проулок между кварталами, выложенный таким крупным булыжником, что там не только ездить, но и ходить было невозможно.

Но… Меня всегда удивляли подробность и дотошность мемуаров — например, Анны Павловны Керн.

А у меня мозаика каждодневного существования не складывается в единую картину и там такие пробелы и выбоины…

Но между этими дачными сезонами на «42-ом километре» были и другие места Подмосковья…

…Снятся мне гудки электричек

И поселок поутру сонный.

Помнят здесь меня аж три дома,

Подозреваю, что был четвертый.

И на всех досках половиц

Бегал мальчик еще несмышленый.

Вру, на третьих бегал мой сын

К моей радости неразделенной.

Ну и где ты, поселок сонный?

Где дома, что века пережили?

Где вы годы, что пролетели

И зачем-то в душе ожили?

Сроки вышли.

Я — на конечной.

Дальше пропасть,

Покой и нежность.

Я уйду с улыбкой беспечной,

Вспоминая поселок дачный…

УЧИЛИЩЕ ФИДЛЕРА

Нас, пацанву конца войны, чем-нибудь удивить было трудно.

Теперь стало модно отлавливать на улице молодых людей — чаще девушек — и задавать им странные вопросы типа: с кем на Куликовом поле воевал Кутузов, кто утонул подо льдом загнанный воинами Кутузова, с кем его величество Багратион заключил мирный договор…

И получать не менее удивительные ответы.

Я не помню, чему меня учили в школе на уроках истории, но хорошо помню учителя истории. Плотный мужчина в полувоенной форме, неизменно сдержанный и вежливый по фамилии Левин.

Помню один случай — нянечка за что-то сильно нас ругала, а он подошел к двери в класс.

Как он ругал эту нянечку! Ругал сильно, без привычных нам нецензурных слов, но громко и выразительно. Главное, что он повторял несколько раз — нельзя кричать на детей.

А потом спокойно вошел в класс и как всегда спокойно поздоровался с нами.

Мы потом узнали его историю, историю разжалованного полковника.

Рота рывком овладела небольшим концентрационным лагерем — еще не успели заледенеть трупы расстрелянных, еще не остыли автоматы.

Полковник построил оставшихся заключенных и спросил — что с ними делать?

Смерть! Смерть!

И всю съежившуюся толпу охранников и обслуги расстреляли враз.

А полковника разжаловали за расстрел военнопленных.

В те годы преподаватели-мужчины были редкостью — у нас на всю школу были два: этот историк и математик, быстрый без возраста Александр Соломонович Ходоров, или попросту Соломон.

Соломон любил нас и ругательски ругал — «волос длинный, ум короткий!».

Это потом появился преподаватель литературы, напрочь отучивший нас от нее, но это другая история.

Угол Лобковского переулка (ул. Макаренко) и Чаплыгина раньше и теперь. Слева, в глубине переулка, надстроенное училище Фидлера.

Когда мелкота во дворе ковыряясь в земле выкопала комок, оказавшийся пистолетом, никто не удивился.

Пистолет и пистолет. Небольшой, видимо Браунинг.

Пистолет сразу отобрали старшие ребята и он исчез на какое-то время.

Потом он объявился, отмытый и отчищенный, и даже действовавший.

Не помню кто, но в качестве причины появления этого пистолета в нашем дворе предлагалась история революции 1905 года — тут, рядом шли бои за здание училища Фидлера.

Рядом с моим домом, напротив дома Политкаторжан, на углу Лобковского переулка (теперь улица Макаренко) в настоящее время находится помпезное здание училища — лицея! — Олега Табакова, а раньше был невзрачный двухэтажный дом с магазином внизу и небольшой автобазой во дворе.

Там, в глубине Лобковского переулка, видно здание училища Фидлера (перестроенное).

А тут, на втором этаже на углу Чаплыгина и Макаренко, раньше помещалось общежитие «Табакерки», а теперь в пятиэтажном здании на полном пансионе здесь учатся будущие гении.

Интересно, а если спросить их — что такое училище Фидлера и где оно находится?

Ответят ли они.

А ведь бегают в «Современник» мимо этого здания по много раз…

А здание Политкаторжан?

АРЧА

Каждое лето мы уезжали из Семипалатинска — мама работала в местном Геологическом управлении и каждый год мы выезжали в геологические партии.

Поэтому слово «партия» с младенческих лет для меня означало выезд из города с его устоявшимся бытом куда-то в малообжитые местности с геологической партией.

В открытом кузове полуторки среди экспедиционных пожиток и оборудования — я не могу вспомнить ни единого случая, чтобы я ехал в кабине.

Полуторка была далеко не новая и газогенераторная.

Позади водительской кабины находились два больших черных цилиндра, и через несколько часов поездки водитель загружал в такой цилиндр аккуратные деревянные чурочки из большого ящика, что помещался в кузове позади кабины.

Дорога не была ровной — подъемы мы преодолевали с натугой, но спокойно.

Мы ехали целый день, и только ближе к концу дня остановились около каких-то строений.

Я сидел в кузове спиной к кабине и увидел чудо — тут, рядом, прямо передо мною сверкала поверхность горы, освещенная закатным солнцем!

Гора сверкала — на ее треугольной поверхности не было зелени, и вся поверхность была из каменных сколов, и гора так сверкала, и она была так близко.

Перебежать зеленое поле и все!

И только спустившись вниз с площадки, где остановилась наша полуторка, я понял, что до горы мне не добежать — я бежал к горе, а гора отдвигалась и отодвигалась.

Ни сейчас, ни завтра, скорее не добежать вообще — гора была очень далеко…

Мы жили в глухом сарае без окон и с одной дверью, построенном из самана — смеси глины и навоза.

В таких сараях зимой содержали овец — рядом жили казахи-овцеводы, и где-то недалеко паслись их овцы.

Утром я получал на завтрак кусок сухой колбасы, и грызя его, я вылезал из нашего жилища.

Ко мне сразу подбегали местные мальчишки и предлагали обмен: на мой кусок колбасы давали пару кусков местных продуктов — я не помню, как это называлось.

Это были продукты переработки овечьего молока — мягкий светлый сладкий кусок и твердый серый, который нужно было грызть.

Поверхность склонов окружающих сопок заросла низким стелющимся по земле кустарником под названием арча — это род можжевельника.

Прихотливо изогнутый ствол кустарника с большим трудом поддавался топору, но другого топлива не было (кроме кизяка).

Арча горела жарким бездымным пламенем, и дым появлялся тогда, когда в огонь попадала зелень растения, похожая на крупную хвою.

Тут водились змеи — юркие, небольшие, не больше метра.

Мама что-то готовила на костре, а сзади к ней стала подбираться змея.

Скорее всего змея направлялась к источнику тепла…

Начала я не видел — я выбежал на крик.

Мама разрубила змею топором, и из этой змеи стали выползать маленькие змееныши, быстрые и юркие. Они были живые!

Еще однажды меня остригли налысо. Приглашали какого-то человека, обладателя машинки для стрижки волос, и он меня остриг.

Возможно, это была одна из мер по борьбе со вшами.

А потом мы какое-то время жили на центральной базе геологической партии в узкой длинной комнате, и я чем-то болел.

В дверь заглядывали мальчишки — странно, почему-то девчонок не было, и мальчишки дразнили меня.

Тут я сделал открытие — передние зубы у меня стояли неплотно и между ними была щель, и через эту щель оказалось очень удобно плеваться.

Я набирал в рот воды и выпускал в сторону моих обидчиков тоненькую струйку, и почти доставал до двери, а они веселились.

А еще я помню поход в баню.

В бане было темновато и полно голых женщин, но в то время они меня не интересовали. Для получения пара использовали какой-то сложный агрегат, который ломался, и тогда звали мастера.

Мастер был мужчина, но я не помню вселенского визга — женщины отворачивались и все. Мастер что-то делал с агрегатом, и даже обжег руку, и потом ему эту руку долго лечили.

Мама уходила в маршруты с полевой сумкой и геологическим молотком, а что там искали геологи — не знаю, разговоров таких не помню.

Помню отъезд оттуда.

Я уже загрузился вместе с имуществом в кузов машины, а мама все разговаривает и разговаривает.

Я забеспокоился — а вдруг мы уедем, а мама останется.

А она все разговаривает и разговаривает.

Но все уладилось, мама села в кабину, и мы поехали обратно в город.

Я не запомнил бы название этого места, если бы не его необычность.

Место называлось Дигилен.

Маловероятно, что в 1942 году уже производили изыскания для будущих ядерных испытаний. Маловероятно?

Семипалатинский полигон располагался вдали от города Семипалатинск около города Курчатов, и эта местность в различных документах и в разное время называлось по-разному, хотя наиболее полное — «2 ГЦИП» (2-й Государственный центральный испытательный полигон) или «СИЯП» (Семипалатинский испытательный ядерный полигон).

Это здесь с 1949 года проводились испытания первых атомных бомб, а затем этот полигон использовали для испытания различных ядерных устройств.

В основном ядерные заряды испытывали в штольнях, прорытых в гранитных горных массивах, а иногда и в скважинах.

Подробности теперь легко найти в Интернете.

Громадная территория, которая теперь именуется полигоном, характеризуется повышенным радиационным фоном, что не мешает туристам активно посещать эту местность, а населению спокойно жить там и вести хозяйственную деятельность.

Конечно, после окончания ядерных взрывов — а последний установленный ядерный заряд был уничтожен только 31 мая 1995 года — территория подвергалась дезактивации. Понятие «дезактивация» в данном случае понятие условное, поскольку на территории полигона тщательно собирали остатки плутония (хотя и осуществляли это без особой шумихи).

Название «Дигилен» носит теперь железнодорожная станция среди степи с несколькими одноэтажными постройками, ранее носившая название «Конечной», и помнящая Курчатова и Берию.

Территория полигона по площади в семь раз превышает территорию государства Люксембург и до сих пор хранит множество тайн и секретов.

С помощью ядерного заряда исследовали возможность создания искусственных озер — и круглое и глубокое озеро от такого взрыва наполнено чистой водой без примесей радиоактивных изотопов, а берега этого озера оказались сильно загрязнены…

Горный массив Дигилен имеет теперь условное наименование «Плутониевая гора», и там есть участки территории, очень сильно зараженные радиоактивными материалами, и полости в горных массивах от подземных ядерных испытаний…

До сих пор.

Есть и туристы.

А Дигилен или Дегелен — какая разница…

ЗАВЬЯЛОВО

Если прошлый раз заглавие рассказа о поездке с геологической экспедицией в Дигилен затруднений не вызвало — название сохранилось в памяти, то заглавие этого рассказа потребовало разысканий.

Мы с мамой и бабушкой приехали в лес.

Я не помню, как и каким образом мы туда добирались.

Высокие сосны, без зарослей, без подлеска, длинный добротный барак.

Рядом озеро и никакого жилья рядом.

Я быстро разделся и полез в воду — до этого я не пытался плавать, а тут…

Вода меня не просто держала и не давала погрузиться, она меня выталкивала, и я лежал наполовину в воде и наполовину над водой.

Длинный добротный просторный барак и рядом дощатый сарай.

Экспедиции выделили транспорт — двух диких необъезженных лошадей: крупного вороного жеребца и небольшую изящную кобылку.

Жеребец подчиняться не желал, его пытались приручить битьем — привязали в сарае и хлестали кнутом (нашелся желающий!). Жеребцу удалось лягнуть обидчика и тот долго залечивал рану на лице.

А мама ходила в маршруты и поранила ноги о припаи соли у берегов озера.

Царапины от соляных отложений не заживали и болели, и мама пошла в военный госпиталь неподалеку. Врачи в госпитале сразу вспомнили дедушку — фамилия оказалась известной, а раны маме залечили.

Молодая кобылка была посговорчивей и ее запрягли в телегу.

Дорог в лесу не было, и подгоняемая кнутом кобылка с трудом тащила телегу по песку. Возница без устали подгонял ее ударами кнута, кобылка старалась, выбиваясь из сил. И тут у нее сзади начал вздуваться желто-зеленый пузырь…

Не знаю, почему мне не захотелось смотреть дальше, но кобылка надорвалась и умерла.

Что сталось с жеребцом — не помню, но в остальном пребывание здесь в лесу было приятным.

Но это лето и это озеро привело к серьезным последствиям — я не смог научиться плавать, и не только в речке, в пресной воде, но даже в морской воде.

А название этого места мне пришлось потом вычислять.

Это оказалось Завьялово — одно из замечательных мест Алтайского края в восьми километрах от села Завьялово.

Природой в этом месте созданы уникальные условия для отдыха и лечения — реликтовый сосновый лес и расположенные недалеко друг от друга три крупные озера с водой различного состава: Горькое, Кривое и Щелочное.

Здесь, как и в Мертвом море, невозможно утонуть.

Вода и глина благоприятно влияют на общее состояние организма, омолаживая кожу и укрепляя суставы. После купания необходимо смыть с себя остатки соли, что можно сделать в пресном озере Кривое.

Берега и дно у Щелочного озера, так же как и у соленого озера, покрыты синеватой глиной. Во время купания вас окружает тысяча пузырьков, поэтому водоем называют озером-шампанским. На вкус вода имеет кисловатый вкус, но после купания никаких следов на теле не остается.

Голубую глину туристки на озере используют как прекрасное косметическое средство, улучшающее состояние кожи.

В пресном озере, которое называют Кривым, водится карась.

Каждое лето в лечебно-оздоровительный комплекс «Соленые озера» приезжает сотни туристов, для которых рядом с соленым озером устроены кемпинги, есть оздоровительный комплекс от палаток до благоустроенных коттеджей, с благоустроенными пляжами и детскими площадками.

Вокруг озер богатейшая инфраструктура для организованного и неорганизованного отдыха.

Отсюда мы с мамой неожиданно поехали в Бийск…

Как и в Дигилене, так и здесь в Завьялово, я ни разу даже не вспомнил об астме.

И несколько картинок Завьялово — это так сегодня, а не тогда, в 1942 году.

Вода выталкивает!

Красоты алтайских озер…

На месте скромного села теперь туристический муравейник

Каждый берег становится пляжем

БИЙСК

Мы с мамой побывали в экспедициях в Дигилене и в лесу около соленых озер.

А потом была кратковременная поездка в Бийск.

В Бийске мы пробыли несколько дней, и все это время я провел в одиночестве в пустом здании на базе бурильщиков наедине с бурильной установкой на шасси грузовика ЗИС-5.

От города у меня осталось очень краткие воспоминания — пыльные акации за штакетником заборов, толстый слой пыли на тротуарах, в которой легко было найти обломки напильников.

Обломок напильника в то время был ценной находкой — обломок напильника и кусок кремня, фитилек из трута: вот и готово огниво.

Во время войны спички были в большом дефиците!

Я в одиночестве проводил дни в пустом помещении, изучал бурильную установку и пытался найти хоть что-нибудь, что можно было отвинтить. Но либо все легко поддающееся уже отвернули, либо заботливо завернули так, что без инструмента отвернуть было невозможно.

Мне было скучно и одиноко.

Зачем мама сюда приезжала?

Мы никогда с мамой не обсуждали производственные дела, и тут тоже — я ничего не знал к кому, зачем и как надолго мы приехали.

Оказалось не надолго.

А истинную цель этой поездки я смог понять много десятков лет спустя…

Итак, зачем потомственная дворянка, дочь потомственного дворянина-шляхтича могла приехать в небольшой город Бийск в глубине Алтайского края?

Это я теперь могу так писать о маме — тогда бы я написал иначе: «геолог (гидрогеолог), сотрудник Геологического управления Сибирского отделения Академии наук, мать одиночка и дочь врача, профессора МГУ, временно эвакуирвання из Москвы и проживающая в г. Семипалатинске…»

Прошло много лет, я смог ознакомиться с некотрыми документами, о многом подумать и постараться понять…

Если очень кратко, то упоминания старинной дворянской семьи Вевиоровских (Wiewiórowskich) можно найти еще в XVIII веке, и уже тогда появились среди усадеб такие название, как Вершины-Дзенциалово и Вершины-Новодворы.

Две мировые войны внесли громадные изменения в историю Бельского Полесья, церковь в Вершинах до 1839 года оставалась униатской, и лишь после женитьбы Иосифа-Адольфа Вевиоровского на дочери православного священника Мелании Маркевич в 1875 год прошел обряд православия.

Семья расширялась и Александру Вевиоровскому придется в середине XIX века разделить свое имение между двумя сыновьями. Старший из них, Карл вступил во владение усадьбой Вершины-Новодворы, а младший Адольф — усадьбой Вершины—Дзециолово.

Первой из нескольких катастроф, с которой столкнулась семья Вевиоровских в XX веке, была первая мировая война. Семья вынуждена была отправиться в изгнание в Россию и переехала в г. Пушкин под Москвой.

Последний мужской потомок рода Вевиоровских (по печатным источникам!?) был умерший в 1909 году Иосиф-Антоний, и остались дочери Иосифа-Антония.

Первая из них, Елена (род. 1876 г.) еще в молодости покончила с собой.

Юлия (род. 1877 г.) была женой подполковника пограничной службы Владимира Лызлова из Вильнюса.

Ольга вышла замуж за Георгия Антиховича, Людмила (род. 1890 г.) — за Ежи Осташевича.

Самая младшая Вера (род. 1892 г.) вышла замуж за Михаила Томашевского из Бельска.

Сын Юлии Вевиоровской и Владимира Лызлова Владимир в период гражданской войны служил в «белой армии», а после окончания университета в Праге был учителем в школе в Вершинах. Владимир Лызлов имел литературный талант — отрывки из его дневника военного времени и история беловежской пущи (открытые недавно историком Доротеем Фиоником на чердаке усадьбы в Вершинах-Новодворах) являются очень интересным материалом. Из рассказов семьи известно, что он писал историю семьи Вевиоровских, которая, к сожалению, пропала уже после войны.

Вторая мировая война была наиболее трагичным периодом в истории потомков рода Вевиоровских. Первым, кто пострадал, был Владимир Владимирович Лызлов. Вскоре после ввода советских войск, он был арестован как бывший офицер «белой армии», и след его затерялся. Возможно он был расстрелян НКВД.

В результате первой депортации из той части довоенной Польши, которую на основании пакта Молотова-Риббентропа включили в состав Советского Союза, вглубь СССР было выселено более ста тысяч польских граждан.

Первая волна в 1940 году затронула и семью Осташевичей: Людмила Осташевич (Вевиоровская) вместе с тремя сыновьями Николаем, Ежи и Иосифом были депортированы в Казахстан (в Целиноград, нынешняя Астана).

Ежи Осташевич тоже был арестован и след его затерялся.

Неизвестно, почему в 1940 году в списки на высылку не попали Осташевичи из Вершин-Дзециолово, и их более чем на год оставили в покое. Осташевичи имели больше земли и великолепный особняк, но причиной могла быть… собака Осташевичей по имени Сталин.

В результате последней волны в июне 1941 года в Сибирь сослали семью Томашевичей: Веру Вевиоровскую с детьми Владимиром и Зоей.

Михаил Томашевич в январе 1941 года попал в советскую тюрьму в г. Ломжа как бывший царский офицер — он незадолго до начала первой мировой войны окончил школу кадетов в Киеве.

После трех недель в дороге (в составе было сто вагонов!) поезд остановился в Бийске в Алтайском крае. Сперва Томашевичи работали в катунском колхозе в несколько десятках километров от самого Бийска. Но после заключения договора Сикорского-Майского, в результате которой улучшилось судьба польских ссыльных, им разрешили вернуться в Бийск.

На основании этого же договора двое из братьев Осташевичей смогли присоединиться к формирующейся в СССР армии генерала Андерса — в ее составе через Иран и северную Африку они попали в Италию, где они воевали, в частности, в битве под Монте-Кассино.

Алексей, третий из братьев Осташевичей, и Владимир Томашевич были слишком молоды, чтобы их приняли в армию Андерса — в армию генерала Берлинга они смогли вступить только в 1943 году.

К этому времени Иосиф Томашевич работал в местном колхозе, а Владимир на Бийском механическом заводе, производящем, в частности, вооружение. Его сестра Зоя работала в городской бухгалтерии. О том, как тяжелы были эти годы, когда мечтают о хлебе, писать не нужно…

Сводные братья Владимир Томашевич и Иосиф Осташевич воевали в одной армии, хотя и в разных частях, и оба свой боевой путь закончили к счастью в 1945 году в Берлине.

Еще до окончания войны в 1944 году в Казахстане умерла Людмила Вевиоровская.

Войны не пережила и Вера — она умерла от истощения в Бийске в декабре 1944 года.

Ее дочь Зоя вернулась в семейные Вершины-Новодворы после окончания войны…

Вот здесь я считаю возможным прервать изложение истории семейства Вевиоровских (по польским источникам) и вернуться в Бийск летом 1942-го года.

Я почти уверен, что мама приезжала сюда к Вере Вевиоровский.

Мама безусловно знала о многом, происходящем в семействе Вевиоровских.

В дедушкином шкафу, когда мы вернулись в Москву из эвакуации, среди множества фотографий было много фото с изображением пожилых господ в шляпах и с усами, и рядом с ними маленькая девочка в кружевных панталончиках из-под юбочки. Мама говорила — это дядя Иосиф, это тетя Маша, это я в Дзенциаово…

Капитальное отгораживание от семейства потомственных дворян начал Александр Адольфович и продолжили его дочери — Мария и Анна. Не знаю, что знала Анна, но Мария успела побывать в родовой усадьбе среди родственников Александра Адольфовича, и возможно что-то знала об их последующей судьбе…

Поездка в Бийск…

Вторая мировая война разрушила древний мир в Вершинах — после 1945 года там уже ничего не осталось. Старшие братья Осташевичи решили остаться в эмиграции (Николай поселился в Великобритании, Джозеф в США).

Младший из братьев вернулся в Польшу, но семейный дом в Вершинах — Дзециолове уже не существовал — он был сожжен немцами в 1944 году, а затем разрушен местным населением.

Зоя и Владимир Томашевичи вернулись в особняк в Вершинах, где войну пережили Антиховичи (последняя из сестер Вевиоровских Ольга Антихович умерла в 1956 года).

Усадьба в Вершинах и сегодня остается собственностью потомков Вевиоровских, разделенной между семьями Владимира и Марии Томашевич и Петром Антиховичем, внуком Ольги и Георга.

Внуку Владимира Томашевича летом 2001 года удалось посетить место ссылки семьи в Бийске.

Небольшой деревянный дом, в котором тогда жили Томашевичи, сохранился, хотя о польских ссыльных там уже никто не помнит.

Не существует кладбище, на котором покоится Вера Томашевич (Вевиоровская).

О том, что там хоронили когда-то поляков, свидетельствует только символическая братская могила, на которой еще советская власть написала «Здесь похоронены граждане Польской Народной Республики, которые погибли в Бийске в годы Великой Отечественной Войны 1941—1945».

В прошлом году благодаря усилиям ксендза Анджея Обуховского, польского священника, и заботам нескольких десятков человек группы пожилых поляков и потомков польских ссыльных, которые по разным причинам остались в алтайском крае, на могиле поставлен и освящен крест.

А в списках ссыльных по Сибири часто встречается фамилия «Вевиоровские» — вспомните, что крестьяне фамильных поместий нередко носили фамилии господ…

Бийск…

БАБЬЕ ЛЕТО

За одну ночь пожелтели листья.

Особенно заметно это с западной стороны дома — почему?

Хотя на восточной тоже картина другая — еще вчера в зеленом массиве были отдельные желтые пятна, а сегодня все наоборот, зеленые пятна на желтом фоне.

Деревья держались долго.

Они не хотели сдаваться, желтели отдельные ветки, и на асфальте листьев было мало. Но утром уже появился характерный звук метлы, шаркающей по асфальту, и вплетающийся в быстрый перестук каблучков, спешащих к метро.

Ветреницы не меняли форму одежды и сверкали коленками, пряча зонты в сумочки, и когда прорывалось солнце, то можно было спутать их с весенними «каблучками», открывающими новый сезон и своим веселым перестуком бросающими вызов холоду и унынью.

В этом году бабье лето запозднилось и несколько раз обманывало, как и положено «бабьим» причудам. Синоптики то обещали тепло, то отменяли его и жаловались на непредсказуемый циклон (или антициклон), спутавший все прогнозы и надежды на последние радости лета…

Я кружусь напропалую

С самой ветреной из женщин,

Я давно искал такую,

И не больше, и не меньше.

В дни нашей молодости это было самой популярной песней, ее крутили везде и все время, и дня не проходило без этих слов…

«Бабье лето» безусловно женщина, и женщина совсем не ветреная — ничего подобного, она верная, сердечная, ждущая, и для нее это тоже может быть ее самым последним…

А технический прогресс нас не забывает — шарканье метлы сменяется воем небольшого моторчика и листья с асфальта сдувают струей воздуха из переносного вентилятора…

Но бодрый перестук каблучков с годами не меняется — они такие же быстрые, задорные, будоражащие, обещающие, молодые…

И мы были молодые.

Сейчас никак не могу вспомнить, отчего мы расстались.

При этом без видимых внешних причин — возможно, только для меня?

Я всегда был тугодум, до меня доходило не сразу, я пытался продлить то, что уже закончилось…

И тогда я никак не мог понять, не мог смириться с этим, и пытался что-то предпринять — теперь я понимаю, как это глупо выглядело.

Скорее всего во всем был виноват я — чем-то я не смог соответствовать требованиям своей избранницы.

Я никогда к своим знакомым женщинам не относился несерьезно, и если они мне становились интересны, то мы постепенно сближались и иногда знакомство перерастало в дружбу.

В настоящую близость знакомство может и не перерасти, и в то же время близость может возникнуть мгновенно, неожиданно и весьма всерьез — по крайней мере с моей стороны.

Наверное мне повезло, но по какой-то чудесной причине мне удалось избежать случайных связей, и ни разу мои отношения с женщиной не начинались со случайной физической близости.

Такая близость возникала после развития, после соприкосновения и оценки друг друга, хотя я не возьмусь утверждать об отсутствии у меня способности увлекаться.

Но эта способность резко возрастала при встречной инициативе, при намеренном заигрывании и старании сблизится со мной несмотря ни на что.

Да, такое бывало, и могло приводить к плаченым последствиям, от которых страдал не только я один — к моему большому сожалению.

Способность идеализировать нового человека характерная черта многих, в особенности людей доверчивых и добродушных, и этой причиной объясняются очень многие несостоявшиеся судьбы.

Но чем тогда объяснить несостоявшиеся отношения с вполне достойными претендентами, и появление новых ничуть не лучших партнеров?

Клены выкрасили город

Колдовским каким-то светом.

Это омут, это омут —

Бабье лето, бабье лето…

Случайно открыл, а это оказалось недописанным…

КОНСТРУКТОР

Свою трудовую деятельность я начал инженером конструкторского отдела всесоюзного научно-исследовательского и проектного института, головного в отрасли и обремененного шестью филиалами по союзу.

Отсутствие заглавных букв в тексте не случайно — этим я лишь хотел подчеркнуть привычный, типичный, рядовой характер и организации, и событий.

Рядовой характер?

Да, у нас было много Всесоюзных и Головных по конкретным проблемам, задачей которых было разработка стратегического направления, передовой техники и технологии, создание новых прогрессивных предприятий и другие «телодвижения» для прогресса науки и техники в стране.

Где теперь все эти Всесоюзные?

Их территории осваивают коммерческие структуры, единицы сохранились и «выбились» во ФГУП’ы — Федеральные государственные унитарные предприятия, а их старые названия помнят лишь старожилы.

Сохранились лишь те организации из перечисленной категории, которые были на деле Головными (а не бумажными!) или существовали при конкретных производственных объектах, реально обслуживая их научно и технически.

Но таких было не столь много, а у новых хозяев особенно ценились организации с большим количеством строений, да еще в центре, да еще если на территорию имелся железнодорожный ввод. Такие организации быстро банкротили, сокращали — во всех смыслах, и использовали для коммерческих нужд.

Исчезали даже организации с довоенным стажем, и даже те, для которых основным была не научная, а производственная деятельность.

Винить во всем произошедшим — и происходящем и сейчас — принято некомпетентное руководство и оголтелый рынок, что верно лишь отчасти.

Но другой группой причин, приведших — и приводящих — к такому «плачевному» положению, является то обстоятельство, что исчезнувшие организации оказались по большому счету ненужными отрасли, производству.

Либо их отдача была столь незначительна, что промышленное производство вполне смогло обойтись и без этих научных потуг и мудрствований.

Естественно, процесс этот многоплановый — с одной стороны умение руководства сохранить научный или технический потенциал и сохранить организацию, и, с другой стороны, удовлетворение требований времени и производства.

Еще на моей памяти (то есть полвека назад) мы что-то рисовали, чертили, «создавали» и при этом все это чаще всего оставалось на бумаге, а для развития производства закупали комплектные технологические объекты за рубежом — аналогичные «нарисованных» нами, но нереализованных по причинам, далеких от технических.

Написанное может показаться и обидным, и далеким от реальности, но те тысячи сотрудников этих исчезнувших Всесоюзных и Головных подтвердят происходящее независимо от научных степеней и званий, должностей и наград.

Как подтвердят это и те, кто смог сохранить научную и производственную базу, трудовой коллектив и мировой авторитет — а в условиях конкуренции в современном мире это совсем не просто.

Я написал — и только сейчас понял, что все это лишь преамбула к тому, о чем я собирался писать!

Конструктор!

А я собирался отделаться в преамбуле лишь одной фразой и сразу перейти к сути, но не получилось…

А суть дела в том, что значение этого термина довольно широко — с греческого или с латиницы это означает создатель, строитель, созидатель, разработчик или попросту АВТОР.

Правда у этого термин есть и еще одно значение — уже применительно не к субъекту, а к объекту. Конструктор — это набор элементов, из которых можно собрать тот или иной сложный предмет: машину, дом, игрушку.

Но меня сейчас занимает только значение термина «конструктор» как «творец».

Беспокойное мышление, что в народе обычно называют «шило у него в одном месте», постоянно приводило к тому, что я постоянно что-либо создавал и изобретал.

Далеко не всегда это были полноценные изобретения, но полноценных, настоящих изобретений тоже хватало.

Я хорошо помню свое первое изобретение.

Я тогда был рядовым сотрудником конструкторского отдела ГИАП и мне поручили разработку конструкции колонны синтеза аммиака с использованием тепла реакции (в просторечии это называлось «колонна с паром»).

Два примечания (дань укоренившейся привычке научного сотрудника!):

Мне, молодому специалисту, поручили разработку такой неординарной конструкции в связи с тем, что темой моего дипломного проекта была конструкция насадки колонны синтеза аммиака с использованием тепла реакции.

Причина довольно спорная. Но тогда почему?

И опять терминология.

Насадка — это внутренняя часть колонны синтеза, которую никуда не насаживают, а уж скорее всаживают, помещают внутрь цилиндрического сосуда с толстыми стенками — высокое давление, устройство довольно сложное и само состоящее из нескольких конструктивных элементов.

Второе — это суть технической задачи.

И это требует уже более расширенного экскурса в историю проблемы.

Каталитическая реакция получения аммиака из смеси азота и водорода сопровождается выделением большого количества тепла. Частично это тепло используется внутри колоны синтеза для подогрева смеси газов перед катализатором, так как процесс на катализаторе активно начинается при температуре свыше 425ОС (и при высоком давлении).

Но даже частично охлажденные газы выходят из колонны при высокой температуре, и эту газовую смесь охлаждают водой.

Использовать избыточное тепло реакции для получения пара пытались многие.

Но буквально перед тем, как запустили наш проект, на практике был реализован вариант использования тепла с выводом горячих реакционных газов из колонны на сторону, в выносной котел-утилизатор, с последующим возвратом еще горячих газов обратно в колонну для подогрева реакционной смеси.

Это была конструкция Симонова, сотрудника лаборатории №16 ГИАП.

В научной части у нас аммиаком занимались две лаборатории — №3 и №16, Лачинов и Сидоров. Разделение это в значительной части было личностным, а не деловым — у Сидорова было не меньше заслуг по части решения аммиачных проблем, чем у Лачинова, но раздел состоялся.

И раздел этот для Сидорова был более успешным — в его лаборатории была разработана поистине революционная технология синтеза изобутанола.

До этого изобутанол (изопропиловый спирт) получали традиционным методом, аналогичным методу синтеза аммиака — каталитически под давлением со значительными техническими затруднениями (вывезли с «Лейна-верке»).

В лаборатории №16 разработали технологию, не требующую высокого давления и высоких температур, и эта технология была успешно внедрена.

В лаборатории №3 таких глобальных работ не было, несмотря на то, что там еще занимались и катализаторами.

В конструкции Симонова реакционные газы под давлением 300 атмосфер и при температуре до 550ОС выводили из колонны синтеза в выносной котел-утилизатор, где получали водяной пар (низких параметров), а затем частично охлажденные газы возвращали обратно в колонну и использовали для подогрева газовой смеси перед катализатором.

Двойная горячая труба под давлением и при высокой температуре — все это было технически выполнимо, но довольно сложно.

Идея новой разработки заключалась в том, чтобы не выводить горячие реакционные газы из колонны синтеза, и утилизировать тепло внутри корпуса высокого давления.

Для этого было необходимо встроить котел-утилизатор внутрь корпуса колонны, чем я и занимался.

Всю нижнюю часть насадки в колонне синтеза аммиака занимал трубчатый теплообменник с большой теплообменной поверхностью. Из-за низкой скорости газового потока теплообменник получается громоздким, и идея занять часть пространства в центре этого теплообменника для размещения там иного конструктивного элемента просто витала в воздухе.

Эту идею я и воплощал в жизнь. И у меня сразу появились два варианта — трубчатый теплообменник и теплообменник в виде большой оребренной двойной противоточной трубы.

И на такую конструкцию я подал заявку на авторское свидетельство — тогда это было просто, не требовалась сопроводительная бумага от организации и т. д. и т. п.

Подал один, от себя лично.

И получил А.С.

Самое интересное в том, что никто мне не сказал ни слова — ни похвалы, ни порицания.

Лишь много позже, когда завод-изготовитель отказался под благовидным предлогом от изготовления такого котла-утилизатора, на словах мне был высказан упрек — почему их, завод, не включили в А.С.

Тогда же я подал заявку на регулятор, который одним выведенным наружу штоком позволял менять соотношение потоков в трех каналах внутри аппарата высокого давления, и получил отказ по формальному признаку — устройство не являлось регулятором.

Назови это «золотником» я бы получил еще одно А.С., но тогда был абсолютно «зеленый», хотя и весьма наглый, и стеснительный одновременно.

После этого изобретений было много — конечно, можно поискать список научных трудов и изобретений, но лень.

Тем более, что из сотни изобретений примерно одна треть относится к материалам с грифом «для служебного пользования», а еще одна треть (или чуть меньше) — к материалам с грифом «секретно».

Сколько последних — не считал, от них остается лишь красивая бумажка с моей фамилией и номером А.С. — ни соавторы, ни названия.

Между прочим, изобретения рождаются по самым различным причинам, а не только при озарении новым техническим решением.

Качество разработок в науке оценивали в том числе и по числу заявок на а.с., и это тоже было стимулом для подачи заявок (хотя сама по себе подача заявки отнюдь не означала получение А.С.).

А в организациях в приказном порядке (сверху!) появились патентные службы, задачей которых был не только подбор аналогов или поиск аналогичных технических решений (аналогичные технические решения опытные авторы прятали в других тематических группах, и примеров этому масса), но и помощь авторам в составлении заявок на а.с.

Появились патентоведы, способные сформулировать существо заявки таким образом, что отказ становился практически невозможен; усложнялось патентное законодательство и одновременно этому совершенствовали свое мастерство патентоведы…

Где бы я ни работал — у меня всегда были заявки (хотя не всегда успешные) и я получал А.С.

Пожалуй, только в ВНИИПрБ, в Отделении физико-химической механики (на правах НИИ) я ничего не изобретал.

Бывали случаи, когда предметом изобретения становились не аппаратура, а технология — нередко при разработке технологического процесса разработчики не учитывали взаимного влияния отдельных стадий процесса друг на друга.

Подобный случай был в Московском филиале ВНИИЖ — там удалось повысить интенсивность процесса за счет изменения условий проведения реакции.

Вообще многие случаи организации технологических процессов проистекали из-за недостаточной квалификации разработчиков.

Яркий тому пример — разработка аппарата для нейтрализации отходов, что явилось предметом диссертации работавшего у нас молодого специалиста.

На предприятии нейтрализацию весьма активных отходов производили водой в емкостных аппаратах с мешалками, и скорость подачи раствора этих отходов сдерживал возможный перегрев среды в аппаратах.

Приступая к этой работе мы первым делом поинтересовались у технологов данными о кинетике процесса, а именно величиной среднего времени пребывания для этой реакции, и нам сообщили, что это несколько минут (даже до десяти!), хотя процесс считался весьма быстрым.

Мы практически сразу выбрали за основу аппарата для нейтрализации реактор петлевого типа, позволяющий не только изменять скорость подачи реагентов в широких пределах, но и эффективно отводить тепло, но для разработки конкретного образца были необходимы более точные данные о кинетике процесса.

Если коротко — нам самим пришлось заняться изучением кинетики процесса нейтрализации, создать соответствующую лабораторную установку и получить данные о скорости реакции.

Оказалось, что реакция весьма быстрая, постоянная времени измеряется величиной менее секунды, а для получения кинетических данных на нашей установке мы имели возможность получать до пяти экспериментальных значений за секунду (а о скорости процесса судили по объему выделившегося водорода).

С помощью аналого-цифрового преобразователя и быстродействующего печатного устройства мы получали данные, которыми должны были владеть технологи, но это им даже в голову не приходило. Или кому-то приходило, но низкая квалификация не позволяла даже приблизиться к этому.

Мы занимались лишь одной стадией очень большого технологического процесса, состоящего из многих последовательных стадий, и с аппаратурным оформлением остальных стадий я малознаком. Но общее впечатление таково, что разработчики производства кроме емкостных аппаратов с мешалками никаких иных видов аппаратуры не знали.

Это теперь кажется несколько странным, но и теперь специалисты по инженерной химии достаточно редки, а без таких знаний нельзя создавать современные производства.

Разработанный нами опытный образец реактора нейтрализации размером чуть выше человека и диаметром не больше самовара смог принять весь поток отходов (тот, что поступали на три емкостных аппарата по 10 м^3 каждый!).

Этот опытный аппарат, изготовленный из титана в Сумах по нашим чертежам, монтировали молодые сотрудники нашего сектора — я присутствовал при монтаже и удивлялся энергии молодого специалиста, но ведь это был предмет его диссертации!

При увеличении нагрузки опытный реактор начинал гудеть и вибрировать, создавая впечатление, что он собирается взлететь.

Это было вполне естественно для размеров опытного аппарата, но вызывало нервозность персонала. Поэтому затем был запроектирован аппарат большего размера с большим запасом по производительности, и он тоже был изготовлен из титана в Сумах, установлен в цехе и принят в эксплуатацию.

С этим аппаратом связано еще одно приключение, возникшее опять-таки от низкой квалификации разработчиков.

Разработка процесса и производства спецпродукта была выполнена нашей организацией, и директор получил за это звезду Героя соцтруда.

Какую награду получил заместитель директора — ведущий проблему — не знаю.

Но персонал на производстве, молодой и вполне квалифицированный, безоговорочно выполнял указания разработчика, что было правильно, хотя иногда приводило к разногласиям.

Суть в том, что нейтрализация отходов производилась водой, а тепло реакции снимали охлаждающей рубашкой. Охлаждающая вода на производстве имела низкую температуру, и технологи категорически возражали против повышения температуры среды в аппарате.

В опытном реакторе объем воды составлял около 200 литров и использовать прием охлаждения реакционной среды за счет испарения воды не представлялось возможным.

В большом промышленном аппарате объем воды составлял несколько кубометров и в принципе охлаждающая рубашка была не нужна — можно было поддерживать температуру жидкости менее ста градусов и снимать тепло за счет испарения части воды, но технологи этого испугались.

Поэтому охлаждение производилось через рубашку, температура среды в аппарате поддерживалась на уровне 15 — 20 градусов и создавались условия для выпадения из раствора солей в виде твердой фазы — а эти соли отлагались на металле…

По этой тематике были разработаны несколько заявок на а.с. и были получены несколько А.С. (патенты тогда были редкостью), и с ними тоже связана одна неприятная история.

Аспиранту в разработке математического аппарата помогал талантливый молодой ученый, пришедший из МИХМ’а вместе с целой группой инженеров (и сын одного из профессоров МИХМ’а).

Он претендовал на руководство диссертационной работой аспиранта, но не имел права руководства — следовательно, ему нужен был подставной руководитель.

Мне тоже нужен был подставной руководитель — у меня права руководить аспирантом тоже не было, но и довесок в виде профессорского сынка мне был не нужен.

Наверху договорились — подставным руководителем диссертационной работы молодого специалиста стал доктор наук из другого отдела, а я остался его реальным руководителем.

Молодой специалист успешно защитил диссертацию…

Но этим дело не ограничилось — сын МИХМ’овского профессора захотел защищать докторскую диссертацию, и тут начались чудеса…

Во-первых, в автореферате его докторской диссертации среди внедренных «его собственных» конструкций был указал реактор (номер А.С. и рисунок), к которому он не имел отношения — не во все заявки мы его включали.

Во-вторых, он умудрился указать номер А.С., выданного с грифом, что для открытого автореферата было недопустимо.

И главное, оказалось, что секции Ученого совета института, на котором рассматривали материал его диссертации и рекомендовали ее к защите, вообще в природе не было.

Весь этот скандал попортил нервы в основном секретарю секции Ученого совета, и еще директор был очень обеспокоен тем, чтобы о скандале не узнал бы его заместитель — если бы тот узнал, то скандал вышел бы далеко за стены института…

Поэтому сыну профессора предложили тихо уволиться, и он уволился.

Впоследствии в разговорах он рассказывал, что на новом месте работы он все «откровенно рассказал» (?!) о случившемся и его поняли.

Его приняли на работу, он защитился.

Что он поменял в автореферате — я не знаю, по крайней мере справку наш Ученый секретарь ему не подписывал…

Я намеренно не привожу имен — те, кто в курсе произошедшего, их узнают, а афишировать этот типичный и реальный случай я не считаю возможным.

Молодой специалист защитился и стал еще наглее в отношениях с окружающими, а нам, сотрудникам сектора, поручили работы по перекиси водорода.

Проблема перекиси водорода заслуживает особого внимания, тем более что эта проблема будет занимать меня далее долгие годы.

По причине секретности подлинной истории нашей организации нет до сих пор, а создавалась она — этот почтовый ящик, номера которого я уже не помню — на базе другого почтового ящика, существовавшего еще до войны.

Все сведения по давней истории основаны на воспоминаниях людей, которых я знал, и которые мне рассказывали что-то из истории своей жизни, а отнюдь не об истории этих организаций.

На старых (сравнительно!) планах Москвы от шоссе Энтузиастов в сторону Перова отходит безымянная тупиковая улица. Эта улица существовала даже сравнительно недавно (в начале прошлого века), и я застал следы этой улицы — участки тротуара и уличный шкаф телефонной станции с коммутационными клеммами около здания на территории.

Этот участок улицы тянулся вдоль здания, в котором при мне располагалось конструкторское бюро. Скорее всего, ранее это было жилое здание, к которому были более поздние пристройки с обоих торцов — со стороны шоссе Энтузиастов на уровне второго этажа пристроили перемычку с новым институтским корпусом, а в противоположном торце под прямым углом пристроили лабораторный корпус (все это можно найти в Интернете).

Рядом со входом в здание КБ долгие годы стоял разваливающийся коммутационный металлический шкаф телефонной станции — проржавели петли, провисла дверца, затем снесли весь шкаф и прямо вдоль здания выстроили одноэтажное служебное здание, оставив узкий поход вдоль стены.

До войны почтовый ящик начинался не от шоссе Энтузиастов, а дальше — там, где в мое время была вторая проходная на старую территорию.

Сразу за этой второй проходной слева располагался старый двухэтажный корпус (кое-где даже трехэтажный), который на недавних планах в Интернете обозначался как 21-й корпус.

Чуть дальше через проезд стоял одноэтажный корпус с высокой двускатной крышей, где в мое время находилась машиноиспытательная станция — там стоял двигатель от «Жигулей», на котором испытывали новый антидетонатор взамен ТЭС. После успешных испытаний оборудование разобрали и этот корпус предложили нам, новому подразделению, Сектору химических реакторов, но…

Ранее в этом здании было производство тетраэтилсвинца (ТЭС), самого распространенного антидетонатора в союзе (и самого ядовитого!).

Производство было токсичным настолько, что рабочие трудились там в резиновых изолирующих комбинезонах, и малейшее нарушение целостности резины приводило к смерти работника — это факт, о котором мне рассказал Игорь Козловский.

После смены прямо в комбинезоне каждый вставал под керосиновый душ, и только потом можно было переодеваться.

Естественно, все строительные конструкции здания были пропитаны парами ТЭС и в здании работать было смертельно опасно…

Антидетонатор, испытанный здесь, в производство не пошел — МХП не получило на него заявок, а промышленное производство этого продукта позже наладили в Китае по лицензии.

Производство ТЭС с московской площадки убрали сравнительно недавно, и этот продукт выпускают в других местах. А на это производство тут, на этой площадке стремился попасть мой близкий друг Игорь Козловский — там лучше платили, но мать его туда не пустила, и он ушел в армию.

Мать Игоря была очень деловая и решительная женщина, работавшая здесь и затем в МХП, но видел ее я всего один раз…

Вернемся к рассказам моего знакомого, что пришел сюда работать перед войной и вернулся с войны без ноги — он много рассказывал, но как все привычные к секретным работам никогда не рассказывал о работе.

Я вспоминаю удивительный случай — я недолго лежал в медсанчасти около фирмы Жукова (Люберцы-Дзержинск), и со мной в одной палате лежал штурман личного самолета Министра Минсредмаша. Мы с ним бывали в одних и тех же местах, посещали одни и те же закрытые объекты, и поначалу разговор не клеился.

Но стоило в разговоре назвать имя-отчество руководителя, с которым установился дружеский контакт, и добавить подробности, которые не могли быть известны посторонним, как получал ответный рассказ об особенностях рынка той местности, особенностях климата, города и т. п.

Так мы с ним и беседовали — не называя объект мы говорили о том, что ассоциировалось у нас с этим местом, с достопримечательностями…

И оба привычно соблюдали требования секретности!

Но вернемся назад — мой знакомый рассказал мне историю объекта «Голубое» — зарубежного филиала КБ №6, и о небольшом деревянном домике недалеко от входа на территорию.

Оказалось, что этот одноэтажный пустующий особнячок, на ступеньках которого я иногда с книжкой грелся на солнышке, и был изначально загородным филиалом КБ №6, и в палатах этого единственного тогда корпуса бывал мой знакомый!

Построили его примерно тогда, когда отец Ларисы Никитиной из нашей 15 группы МИХМ’а на тракторе съехал с Ленинградского шоссе и по вязкой целине двинулся в сторону станции Крюково. И показал пальцем место, где затем появилась электрическая подстанция, а затем и целый город Зеленоград.

«Голубое» было с другой стороны железной дороги и намного дальше деревни Андреевка, где обосновался ВНИИСПВ (Институт стеклопластиков и волокна).

Позже около «Голубого» понастроили пионерских лагерей, позади деревянного домика выросло громадное здание больницы с бассейнами, богатейшей физиотерапией и пристроенным зданием кардиохирургии — я неоднократно лежал там в хирургическом отделении.

Врачи и большинство обслуживающего персонала жили рядом с огороженной территорией в современных многоэтажных домах, завели рядом огородики, и лишь немногие ездили домой в Зеленоград на автобусе.

Со временем в «Голубом» стали появляться чернобыльцы и инвалиды-афганцы, к главному зданию пристроили тренажерный зал с богатым набором разнообразных тренажеров, стало проще навещать пациентов — а теперь это вообще коммерческое предприятие…

Я опять отвлекся.

На базе того, старого довоенного почтового ящика образовали новый, и это произошло, когда из Германии стали вывозить по репарациям оборудование заводов и архивы предприятий.

Новый почтовый ящик был образован для воспроизводства технологии определенного химического продукта — перекиси водорода, которая в фашисткой Германии использовалась как высокоэнергетическое топливо, в частности на пусковых катапультах самолетов-снарядов ФАУ.

Из Германии вывезли техническую документацию и оборудование для производства перекиси водорода антрахинонным методом — это был первый успешный химический метод получения перекиси после электрохимии, получивший затем широчайшее распространение в мире.

Для более эффективного освоения нового процесса почтовому ящику придали даже академика, упоминания о котором я почему-то не могу найти, но все первые работы связаны с фамилией Франчук.

Франчук руководил лабораторией, где воздавались экспериментальные установки, и с его именем связаны многочисленные А.С. по данной тематике.

Эти А. С. позволили создать так называемую «зонтичную» патентную защиту процесса и продавать впоследствии лицензии за рубеж (по сравнению с немецким процессом пришлось поменять растворитель, используемый в процессе, композицию реагентов и марку катализатора).

Привезенные из Германии материалы переводили на русский и я читал эти переводы.

То ли исходные материалы были отрывочны и неполны, то ли перевод страдал неполнотой, но толку от этих переводов было мало — возможно поэтому все начальники, руководившие в разное время проблемой перекиси, так дружно и энергично списывали их на уничтожение (а это были материалы первого отдела!).

Отчеты Франчука охватывали почти все стадии процесса, но тоже были малоинформативны — придерживали секретную информацию или считали ненужным приводить полностью данные экспериментальных исследований?

Потом я с этим столкнулся в работах другого ветерана — Юрий Иустинович Дербенцев некоторое время после Франчука руководил лабораторией, и его отчеты страдали явной неполнотой. Мне пришлось рецензировать отчеты о работе его группы, и я обнаружил много интересных экспериментальных материалов, не включенных в отчеты.

Проблеме перекиси водорода «везло» и некоторое время руководство проблемой было поручено неквалифицированным специалистам.

Например, некто Бурдин старательно разваливал работу и отметился лишь тем, что вписался в число автором единственной отечественной книги по этой проблеме (между своими — «желтая книга»), да еще тем, что его жена руководила у нас в организации аналитической лабораторией.

Можно сказать, что проблеме не везло с самого начала, еще когда вывозили материалы из Германии. Что-то попало к нам, в Москву, а что-то осело в других местах — в частности, установку концентрирования перекиси водорода вывезли из Германии в Ленинград, в ГИПХ. Почему?

Между прочим, в ГИПХ’е (Государственный институт прикладной химии) разработали свою методику получения перекиси водорода с использованием изопропилового спирта — так называемую изопропиловую методику, сложную и неэкономичную. Затем была бутиловая технология, затем третбутиловая, но они все равно не были экономичнее антрахинонной. Это производство работает, его даже пытаются продать за рубеж…

Почему ответственное дело проектирования промышленного производства отечественной антрахинонной перекиси водорода поручили ГИПХ’у?

Почему после пожара производство восстанавливать не стали?

Почему в ежегодных решениях Коллегии МХП есть рекомендации о строительстве производства антрахинонной перекиси (иногда даже с указанием конкретной точкой строительства), но это никогда не выполнялось?

Главным химиком МХП был сотрудник ГИПХ по фамилии Шпак, и решения с его подписью я видел…

На основании «зонтичной» защиты по А. С. Франчука были проданы две лицензии — одна шведам, другая туркам.

Фамилия Франчук возникала еще во ВНИИГПЭ, когда я там подрабатывал внештатным экспертом — там я столкнулся с пожилой сотрудницей по фамилии Франчук, но это было задолго до работ по перекиси и в тот момент я ничего не заподозрил…

Шведам продали лицензию на воспроизводство запатентованной технологии с оговоренной мощностью, но с обязательством, что мы не будем выходить на внешний рынок с этим продуктом. Если не описывать подробно последующие события, то международный союз перекисных фирм-монополистов такой лицензией обезопасил себя от конкурентов на мировом рынке (лицензию продляли на тех же условиях, но перечень стран, куда мы не могли продавать свою перекись расширили — раньше их было 11).

Строить шведы ничего не собирались — там было свое защищенные патентами производства, фирмы-монополисты продавали продукт и ограниченные лицензии только с собственным строительством производств.

Но наши ограничения проданной лицензии касались лишь продукции, а не производства, и по настоянию министра химической промышленности Кастандова было продано лицензионное производство в Турцию с поставкой оборудования, монтажом и обеспечением пуска.

Проектирование производства вело КБ ГНИИХТЭОС — таким было открытое наименование нашего почтового ящика к этому времени (по веяниям времени неоднократно поменявшего и номер, и тематику).

И проектировщики активно возражали против продажи лицензии и завода в Турцию, но их не послушали, хотя они были правы — процесс не был отработан у себя дома, к тому времени у нас не было даже опытного производства.

В Турции стали строить завод с участием наших специалистов, а у нас стали создавать опытную установку в Дзержинске, где как оказалось уже работало производство перекиси водорода электрохимическим методом с частичным использованием вывезенной из Германии аппаратуры (насосное и фарфоровое оборудование).

Это оборудование проработало после войны как минимум полвека!

Опытная установка получилась не ахти какая толковая — весь непрерывный процесс на ней воспроизвести было невозможно, а из-за небольшого масштаба на этой установке нельзя было получить достоверные данные о расходных коэффициентах.

Но в Турции завод достраивали (долго и очень долго — в завершении работы заинтересованных было мало), мы испытывали образец реактора гидрирования петлевого типа, подключив его в качестве байпаса на линии рабочего раствора в Дзержинске, проектировали и изготавливали более крупный реактор для опытной установки, но…

При проведении пусковых работ в Турции случился пожар — загорелся рабочий раствор, состоящий из смеси легковоспламеняющихся компонентов, и запроектированная система пожаротушения на месте не сработала.

Точнее, она была неэффективна, и пожар потушили американцы.

За забором строящегося завода по производству перекиси водорода оказалась американская военная база, и с этой базы приехала пожарная установка.

Как рассказали очевидцы, она поводила стволом — никто не выходил из нее — плюнула пеной и пламя погасло.

Впоследствии выяснили причину возгорания, причину, по которой оператор на установке не перекрыл поток раствора, причину неэффективности пожаротушащего средства.

Для отсечки потока раствора нужно было спуститься на нулевую отметку и вручную перекрыть вентиль — автоматического вентиля тут не предусмотрели.

Пенообразователь у американцев был такой же, какой у нас собирались использовать в ходе проектирования, но ВНИИПО порекомендовали другой — он и не стал работать.

Вдобавок только теперь турки вспомнили, что им нужен не пергидроль (30%-й раствор перекиси), а концентрированный раствор, и встала проблема достройки установки еще одной стадией.

Концентрированную перекись водорода турки получали из Франции в цистернах, и использовали это при производстве моющих средств.

Одновременно встали проблемы — как перекись концентрировать, как это делали во время войны в Германии, и где до этого был заказчик, т.е. турки?

Мы сразу получили много технических предложений от иностранных фирм по созданию установки концентрирования, причем ряд предложений был от фирм, перекисью никогда не занимавшихся — но были предложения и от настоящих специалистов.

Поручение МХП немедленно заняться проблемой концентрирования перекиси и создать — немедленно! — опытную установку на московской площадке вызвало дебаты: какую установку создавать?

Вечный оппонент и начальник лаборатории дистилляции и ректификации заявил, что большого аппарата для концентрирования быть не может, хотя иностранные фирмы так не считали, но в конце концов было принято решение воспроизводить установку ГИПХ’а, то есть немецкую установку небольшого размера времен войны.

Установку создали, построили, привезли целый контейнер перекиси 1,6 м^3 по железнодорожной ветке и сгрузили прямо у дверей установки, начали работу.

А я тем временем занялся процессом концентрирования с тем, чтобы при этом в конечном продукте не возрастало содержание органических примесей (как у ГИПХ’а), и все это вылилось в оригинальную схему, послужившую основой заявки на а.с.

Какое-то время я занимался работой опытной установки, следил за режимами, но начальник лаборатории никакого интереса к этому не проявлял, с него за это не спрашивали. И я занялся другими делами, тем более что все начальство уехало в Турцию расхлебывать сложившееся положение (а производство к этому времени морально и физически устарело — это за полтора десятка лет!), а мне пришлось замещать заместителя директора по этой проблеме.

Я еще раз убедился, что процесс полностью не отработан даже в лаборатории, но заниматься мне пришлось снабженческими проблемами.

Много лет я не имею сведений о положении дел с производством перекиси в Турции — скорее всего все построенное сравняли под бульдозер, но перекись продолжает занимать меня, но это уже другая история…

Пожалуй, последними из моих заявок были заявки «заказные», причем заказные даже без кавычек, а по существу.

У нас появился новый заместитель директора, заменив прежнего.

У меня с ним были неплохие отношения, мы были знакомы по работе с обезвреживанием отходов, были на «ты», и вот этот заместитель директора нашей организации захотел стать изобретателем.

Судя по всему, он и ранее «становился» изобретателем «участвуя» в заявках своих сотрудников, а теперь стал вынуждать меня «создать» изобретение с его участием.

Это вынуждение было активным с использованием всех приемов психологической обработки.

Чтобы отвязаться от него я задумал и осуществил буквальную аферу — предметом изобретения был завуалированный закон физики.

Но заявка прошла, А.С. было получено, но вспомнить его существо ее я уже не могу…

А последние заявки (но уже на получение патентов) были тоже заказными — при создании коммерческого Научно-производственного объединения «КРАСТ» учредители физические лица обязались оформить материалы для получения не менее четырех патентов на процесс получения перекиси водорода.

Заявки на получение патентов писал я, патенты мы получили на имя Русской финансовой компании и без указания имен авторов, и это был мой последний опыт в деле изобретательства…

А из всей сотни моих А.С. документально внедрены всего два — аппарат на Мосжиркомбинате и реактор для обезвреживания отходов…

ИСПОВЕДЬ

— Можно ли рассчитывать на искренность ваших ответов?

— Естественно. Я намереваюсь отвечать самому себе.

— А вообще вы искренний человек?

— Сомнительно. А подчас — лживый.

— И какие цели преследует ваша ложь?

— Редко благородные, чаще — сиюминутные и малозначительные.

— Но все же, что вам больше свойственно: ложь или правда?

— Я — Дева, мне по гороскопу положено слишком часто говорить правду.

И чаще всего — совсем не вовремя.

— Вы — добрый человек?

— Добрый.

— Вас много обманывали?

— Много.

— И вы прощали?

— Раньше меня достаточно было обмануть в мелочи, и я прекращал всякое знакомство с этим человеком. Позже непримиримость поутихла, я мысленно стал оправдывать обманувшего меня обстоятельствами и иными причинами. Но по-настоящему прощать так и не научился.

— Чему вы учили своих детей?

— Ничему. Многие бравируют этим, уверяя, что дети растут на их примере. Это верно только тогда, когда в семье принято каждодневно обсуждать все вопросы и все проблемы, и поступки взрослых не только на виду у детей, но они еще вдобавок знают подоплеку этих поступков. У нас, к сожалению, это принято не было и дети росли сами по себе.

— Это плохо?

— Думаю, что плохо. По крайней мере, это быстро исключает родителей из воспитательного процесса.

— Вы знаете историю своего рода, своих предков? Кто они были?

— Не знаю. Моя мать, как я узнал после ее смерти, была незаконнорожденной дочерью моего деда, хотя он и удочерил ее по всем существовавшим тогда законам. И я сам — незаконнорожденный, отца своего никогда не видел. Предполагаю только, что у меня — по отцу — есть братья или сестры, причем старше меня. А род предков по линии деда — видимо, древний и обширный.

— Вы хороший руководитель?

— Плохой. Я не умею руководить людьми.

— Но вам ведь приходилось это делать? Я знаю, что под вашим руководством разработаны крупные проекты, созданы интересные установки. И даже новые структуры в духе времени.

— Да, все это было. Но удавалось лишь то, где было не руководство, а диктатура. Как правило, условия бывали таковы, что времени на нормальную работу не было. Была жесточайшая диктатура — делай так, как тебе сказали, и не умничай.

— Никакой инициативы? Шаг вправо, шаг влево?

— Не совсем. Была четкая постановка конкретной частной задачи, а дальше исполнитель действовал сам. Одним нужно было давать очень ограниченные, узкие задачи, другие были способны выполнять более емкие и менее формализованные задачи, но в любом случае это была диктатура.

— И такой метод руководства приносил положительные результаты?

— У меня сложилось впечатление, что только так и можно руководить.

— Как вы относитесь к женщинам?

— Положительно.

— А конкретнее? Любите ли вы женщин? Любят ли они вас?

— Женщин я любил и люблю. Со временем стал относится с большим, как мне кажется, пониманием. Любят ли меня женщины? Трудно сказать, лучше спросить у женщин.

— Есть ли у вас близкий друг?

— Однозначно — нет.

— Даже так? Почему?

— Затрудняюсь ответить. Наверное, мои требования к таким отношениям слишком высоки.

— Но потребность в таком друге вы испытываете?

— Временами. С годами — чаще.

— А есть ли у вас близкий друг среди знакомых вам женщин?

— Тут еще более высокие требования…

— Не можете конкретизировать?

— Могу, но не хочу. К сожалению, таких женщин я не встретил… хотя я могу ошибаться, я просто этого не разглядел… Но знаю, что в потенциале они есть.

— То есть существуют женщины, удовлетворяющие вашим повышенным требованиям? Тогда почему вы их не считаете своими друзьями?

— Потому, что они, скорее всего, друзья у других мужчин.

— У вас есть любовница? Или любовницы?

— Нет и не было. Когда кончалась любовь, я уходил. И только после этого — раньше или позже — начинал жить с другой женщиной.

— Вы любите свою жену?

— Думаю, что да. Хотя любовь — это такая сложная штука…

— Вы не можете утверждать, что любите ее?

— А вы сформулируйте, что такое любовь. Тогда поговорим.

— Ну, это чувство привязанности, уважения…

— Уже неверно. Любят и совершенно никчемных людей, пьяниц, дебоширов. Что же, их уважают? Следовательно, признаки другие и настолько сложные, что пока их никто не смог заформализировать.

— Но привязанность вы не будете отрицать?

— Нет, не буду. Но для любви этого маловато. Вы еще попытайтесь использовать юридические признаки брака — совместное проживание и ведение хозяйства.

— А разве это не так?

— Брак и любовь — вещи разные. Разные настолько, что абсолютно не имеют друг к другу никакого отношения.

— Но как же это может быть?

— Если коротко, то так: брак без любви и любовь без брака — это самое обыкновенное и весьма распространенное состояние мужчины и женщины.

— Как вы относитесь теперь к вашим бывшим женам?

— Вопрос сложный, тем более, что моя первая жена уже умерла. Мы с ней не виделись очень давно, еще до ее нового брака и отъезда. Но со временем мое отношение к ней все теплее, и я сильнее ощущаю свою вину перед нею.

— Что касается второй жены… То при видимой ровности отношений я не изменил своего мнения о ней, далеко не лестное для нее.

— Но вы встречаетесь с ней?

— По необходимости. После смерти сына. Но она тоже уже умерла.

— Вы довольны своими детьми?

— На этот вопрос трудно ответить. Иногда недоволен, иногда доволен. Но у них совершенно своя жизнь, и мне там нет места.

— Неужели, дети к вам плохо относятся?

— Да нет, нормально относятся. Просто особой близости нет, а раз нет близости — то…

— А почему так произошло?

— Кто виноват, хотите вы спросить? Я виноват. Виноват мой отец, которого я не знал. Мой жизненный уклад сформировался в отсутствии близости к родителям: отца не было, мама вечно на работе. Да и она сама росла, видимо, не в самых лучших условиях — у ее отца была родная дочь, и мама никогда не забывала об этом, хотя родная дочь была моложе моей мамы.

— Она вам рассказывала что-нибудь?

— Никогда. Я же говорю, что узнал об этом только после ее смерти и из бумаг.

— Вы любили свою мать?

— Я люблю ее со временем все сильнее и сильнее, хотя не могу сам этого понять. Хотя когда она снится мне, то никаких… близости не происходит. У нас с ней и при жизни не было особой близости. Так было, я так привык и только теперь понимаю, как невнимателен я был к ней, как виноват перед ней. Но поправить это уже нельзя.

— Вы суровый человек? К этому вы привыкли?

— Я страшно сентиментальный человек, но этого никто не знает. Все это остается во мне и не находит выхода наружу. К сожалению, нет такого человека, который способен разделить со мной все это.

— И у вас для этого нет близкой женщины, друга?

— Друзей практически нет, а женщины… Даже самые лучшие из них в мужчине ищут и любят себя. До самого мужчины им нет дела, он для них некий инструмент удовлетворения их потребностей. Не только физиологических. Бытовых, интеллектуальных, психологических, матримониальных… Как правило, они могут слышать только себя, а те, кто как кажется умеет слушать другого — на самом деле удовлетворяют свою потребность слушателя, а не сочувствующего, соучаствующего… сомыслящего.

— Вы несправедливы к женщинам.

— Возможно. Но ведь это исповедь.

— Вы прожили целую жизнь. Пусть это не конец жизни, но все же: что вы думаете — хорошо вы ее прожили или нет?

— Очень трудный вопрос. Мне очень трудно оценить свою собственную жизнь.

— Но все же попробуйте.

— С каких позиций? С позиций общества? Работы? Дома? Или самовыражения?

— Но ведь из чего-то складывается общая оценка?

— Раньше было проще — была идеологическая составляющая, а теперь…

— Вы серьезно считаете, что раньше было проще?

— Конечно. Проще, но не значит правильнее в общечеловеческом смысле. Смотрите — с позиций общества я честно выполнял порученную мне работу, и выполнял ее далеко не худшим образом. И производственную, и общественную работу я выполнял с инициативой, подходя к выполнению поставленной задачи творчески. Это действительно так. Идем далее — с точки зрения работы. Старался. Пусть это не всегда удавалось — я имею в виду оптимальное решение, но в невыполнении поставленных задач обвинить меня нельзя.

— С точки зрения дома в широком смысле слова. Наверное, удалось далеко не все и не в полной мере. Хотелось бы… Но это уже переходит в весьма личное…

— С точки зрения самовыражения еще хуже. Были мечты, были порывы, но они так и остались мечтами и порывами. Видимо, я недостаточно свободен даже внутри, чтобы дать волю своим подспудным желаниям.

— Вы несвободны?

— Да. И в широком смысле слова. Это уже изменить нельзя. В чем-то обязательность в самом начале переросла во внутреннюю несвободу, подчинение тем нормам и правилам, которые считались выражением интересов общества… Даже зная о лживости многих постулатов, бунт мой не выходил вовне.

— Но вы давно поняли лживость постулатов советского общества?

— Видите ли, вопрос очень обширный. Если его сузить… Где-то в самом начале перестройки я начал готовить лекцию под условным названием «Враги перестройки». Подбирая материалы, я с удивлением убедился, что основные противники этого процесса находятся в ЦК и верхних эшелонах власти. После этого я перестал платить партийные взносы.

— То есть вы не выходили из партии?

— Я не делал из этого публичного представления.

— Вы — человек творческий в широком смысле слова. Как вы оцениваете свое творчество?

— Посредственно. Литературного творчества — настоящего — нет и не будет. И не потому, что нет возможности публиковать… Нет способностей, нет техники… Хотя, как мне кажется, есть некоторая доля воображения… В выдумывании сюжета, в его развитии, в придумывании персонажей… Как у всех пробующих — главный герой это в чем-то нереализованный автор… Но в суперменовском исполнении…

— Когда-то пробовал писать стихи. Плохие, но с чувством… А мои «техногенные» статьи — более или менее качественная научная работа с первоисточниками. Поэтому мне практически все равно, о чем писать — были бы достоверные и доступные литературные источники. Поэтому книги мне было писать не трудно, но это отнюдь не говорит об их качестве. А поскольку я еще и много знаю, то писать мне было легко, хотя с годами становится все труднее и труднее. Склероз, переходящий в маразм…

— Ваша переписка с Владимиром Житницким. О чем она? Получается ли находить взаимно интересные вопросы? Или это просто сообщения о событиях у вас и у него?

— Эпистолярный жанр нынче не в моде, от него отвыкли… При этом еще сильно сказывается то, что он уехал отсюда. То есть я чувствую это — что он уехал, и он где-то там, откуда все видится несколько по-иному… Причем многое ему виделось по-иному и тогда, когда он был здесь — но это чисто национальное, еврейское. Может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что даже живя здесь евреи — пусть не все — мыслят несколько по-иному. По-иному по сравнению с русскими, хотя могут ругать и хвалить одно и то же… Но чувствуют при этом разное…

— Теперь у нас есть возможность общаться по Интернету, но что-то не особенно получается. Мы, в особенности я, пытаемся обходить некоторые вопросы, особенно политические… Кстати, в этом отношении мне вспоминается один из пациентов 83 больницы, армянин. Любой разговор, с любым собеседником он быстро переводил на турецкий геноцид и рассказывал об этом подробно и горячо.

— Где же здесь связь? Или у вашего друга тоже есть такой пунктик?

— В известной мере.

— Кто такой был Владимир Ильич Ленин?

— Мальчика на улице спросили, кто такой был Ленин, и он ответил — памятник. Мальчику лет семь, а на дворе двухтысячный год.

— А как бы вы определили кратко, кто же был Ленин?

— Владимир Ульянов-Ленин был величайшим революционером и фанатиком идеи. Кроме этой идеи и ее осуществления его ничего не интересовало и не заботило. Фанатизм и жестокость в достижении цели, пожалуй, лучше всего проявились в его высказывании, что пусть 90% жителей России погибнет, лишь бы 10% увидели мировую революцию. Его идеи и его адепты вогнали Россию в величайшее бедствие, от которого она не скоро оправится. И для него цель всегда оправдывала средства.

— Что вы думаете о современных политических деятелях?

— А где вы видите политических деятелей? Есть спекулянты от демагогии, есть не особенно здоровые фанатики, есть умелые приспособленцы. Но политических деятелей в истинном понимании этого слова у нас практически нет. Или очень мало, и они из врожденной порядочности на высшие уровни власти просто не выходят. Или не выживают там…

— А чтобы выйти во власть требуется непорядочность? Это — обязательно?

— В существующих условиях — да. Во власти слишком много старых номенклатурных деятелей, которые многие годы определяли правила игры, и сумели воспитать себе смену. Пока все это не повымрет, ожидать порядочных политиков во власти трудно. Или они будут однодневками, как уже бывало.

— А что вы можете сказать о Президенте?

— О должности или о личности?

— В данный исторический момент? Учитывая искренний и исповедальный характер моих ответов… Во-первых, это высшая государственная должность, которая предполагает широту государственного мышления и ярко выраженную диктаторскую модель исполнения. Многие другие качества — человечность, порядочность, преданность, лояльность играют роль второстепенную. Критически не обязательную, но весьма желательную. Во-вторых, и возможно это даже важнее, умение отыскать критическую точку, как точку опоры, позволяющую совершать неожиданные и успешные действия. Интуиция, предвидение — и действие, приводящее к наилучшим в данный момент результатам. Должность Президента для обеспечения оптимальных результатов управления государством предусматривает… вернее, требует надежной сыгранной команды единомышленников, признающих ведущую роль вожака.

— Думаю, с последним у нашего Президента не все гладко. Но в остальном на данный момент кроме действующего Президента я не вижу равных ему по всем параметрам.

— Уровень государственного управления?

— Опять неопределенный термин. И очень широкий, поэтому единый ответ дать затруднительно. Основной недостаток — разветвленность и малая управляемость самих органов управления, их распыленность и их высокая самостоятельность приводят к тому, что управляющий сигнал затухает и даже искажается по мере продвижения к предмету управления. Плюс мздоимство снизу до верху.

— Вы видите несовершенство вертикали власти в недостаточной диктатуре?

— В недостаточной дисциплинированности и ответственности низших звеньев перед высшими, и полную безнаказанность за неисполнение. Коррупцию и телефонное право.

— И как решать эти проблемы? Диктатурой?

— У меня нет готового решения. Боюсь, это решение лежит не в правовой, юридической плоскости, а в области духовной, идеологической…

КАБИНА «БУРАНА»

Это здание больницы, похожее на большой круизный лайнер, ввели в строй в 1986 году.

Лучше всего это светлое здание на крутом берегу еле заметной теперь речушки под названием Шмеленка видно с кольцевой автодороги сразу после моста через Москва-реку.

За ввод в строй больницы главный врач получил орден «Трудового Красного Знамени» и руководит здесь все эти годы.

Тогда в 1986 году в больнице работали все специалисты кроме хирургов — операционные еще не были оборудованы. Для медперсонала через дорогу от больницы отстроили целый комплекс жилых корпусов — моя врачиха об этом рассказывала, и о том, что благодаря этим домам удалось укомплектовать больницу персоналом.

А оборудование… Нигде тогда я не встречал рентгеновских установок, делающих трехмерные снимки, но именно с таким рентгеном связаны мои самые сильные впечатления от этой больницы. Оказалось, что я не переношу «контраст» — вещество, визуализирующее камни в мочевыделительной системе, и у меня произошел сильнейший сердечный приступ.

Сперва меня пронесло и вырвало, затем я с трудом дополз до кровати и попросил соседей вызвать врача — дальше я потерял сознание.

Очнулся — рядом сидит моя испуганная врачиха, пахнет лекарством…

После этого я всегда сообщал врачам о непереносимости «контраста», а когда примерно через два десятка лет мне все-же его вкололи, то обошлось сильнейшей рвотой и сердечным приступом — посидел минут десять и пошел.

А тогда в 1986 году в палате я был на новенького.

Все остальные мои соседи лежали в урологии не первый раз и когда меня собрались переводить в КБ №6, то передавали приветы и поздравления хирургу Халезову — отзывались о нем в превосходной степени и поздравления были связаны с награждением доктора Халезова орденом «Трудового Красного Знамени».

Меня на машине скорой помощи поздно вечером, практически ночью перевезли в широко известную в узких кругах КБ №6, «шестерку».

Больница №6, как и больница №83 относились тогда к 3-му Главному управлению Минздрава, и чтобы туда попасть нужно было иметь допуск хотя бы третьей формы.

И давая направление на госпитализацию даже в начале этого века мне оформляли справку в первом отделе.

Операцию тогда мне делал Сергей Павлович Халезов, и я на своем теле испытал все мастерство и нежность его рук, а из разговоров с пациентами услышал столько хорошего о докторе Халезове.

А это время было отмечено трагическими событиями в Чернобыле, и спускаясь утром за газетами я сталкивался с привезенными оттуда — их привозили без денег, без документов, в одном спортивном костюме, еще крепких, не знающих своей судьбы…

Главное здание КБ №6 было построено в узнаваемом сталинском послевоенном стиле с богатым фасадом, широкими лестницами, одноместными палатами — только теперь в них размещали по два или даже по три пациента.

Сергей Павлович вырезал мне камушек из мочеточника и пообещал, что я долго не буду страдать от этого заболевания. И мы встретились с ним через десять лет, когда урология уже прочно обосновалась в КБ №83, а Сергей Павлович руководил там лабораторией литотрипсии. И он узнал меня.

Но уже пора вспомнить о заголовке — при чем же тут кабина «Бурана»?

Уже в этом веке, когда значительно снизились требования секретности, ограничения на фотосъемку на территории КБ №83 еще сохранялись.

Но сперва я в литературе встретил соответствующее упоминание, а затем обнаружил в Интернете фотографию этого артефакта (фото 1). Дело в том, что перед корпусом больницы на транспортном постаменте разместилась носовая часть многоразового космического челнока «Буран»!

Когда-то я не поверил своим глазам — почему здесь появился подобный памятник? Или его хотели приспособить под барокамеру?

Фото 1. Кабина «Бурана» перед корпусом больницы (снимок 31 мая 2009 года).

Сколько раз я, прогуливаясь, отдыхал перед этим памятником, удивляясь невероятному количеству штепсельных разъемов на корпусе — это на фотографии носовая часть закрыта блестящей заглушкой. Тогда ее не было.

Кабину убрали с площади перед корпусом, перенесли в другое место (фото 2), установили лестницу и площадку для того, чтобы к кабине можно было подойти сзади со стороны входного люка.

Фото 2. «Голова Бурана», 28 июля 2013 г. Так назвал эту фотографию Юрий Гаврилов.

Но теперь многое изменилось, и не только в административном подчинении больницы.

Теперь кабина «Бурана» экспонат для экскурсий пациентов и посетителей больницы.

В 2005 году на выписке из моей истории болезни уже стояла новая шапка «КБ №83 ФУ „Медбиоэсктрем“ МЗ РФ» — больницу «прибрало» к рукам Министерство по чрезвычайным ситуациям, причем вместе с жилым фондом напротив через дорогу.

Фото. 3. Федеральный научно-клинический центр на Ореховом бульваре.

Из закрытой ведомственной лечебницы КБ №83 превратилась в Федеральный научно-клинический центр (фото 3), обслуживающий не только сотрудников некогда закрытых предприятий, но и жителей окружающего района и вообще всех желающих на коммерческой основе…

А проект здания больницы оказался очень удачным и его использовали неоднократно — к примеру, главное здание 15-ой горбольницы в Вешняках является клоном здания больницы №83…

ОБМЕННЫЙ ФОНД

(из рассказов Свиридова)

— Мы разыскивали эти пластинки со скромными невзрачными этикетками и надпечаткой «Обменный фонд» — кто сейчас помнит, что это такое…

— А все было удивительно просто — раньше пластинки изготавливали с использованием шеллака, тропической смолы, которая стала дефицитом с началом войны. Эта смола использовалась для изготовления изделий электроники военного назначении, и с началом войны эти пластинки сразу стали изымать, меняя на более дешевые, и даже на такие, что перед этим считались дефицитом и вообще отсутствовали в продаже.

— Записи многих популярных исполнителей до этого купить было затруднительно — якобы малые тиражи, а некоторых вообще не выпускали — к примеру, Вадима Козина.

Ограниченными тиражами выпускали самые популярные записи Шульженко и Утесова, а уж о пластинках Вертинского и Петра Лещенко и говорить не приходится. Было много записей танцевальной и джазовой музыки, в особенности джазовой, которая была вообще под запретом.

— Но среди всякой музыкальной макулатуры встречались вещи, остающиеся на всю жизнь. Такой вещью, занимающей сразу обе стороны грампластинки, была эта песня Утесова.

Свиридов помолчал, тронул струны:

Широкие лиманы,

Зеленые каштаны,

Качается шаланда на рейде голубом,

В красавице Одессе

Мальчишка голоштанный

С ребячьих лет считался

Заправским моряком.

Никакой хрипотцы, ничего, напоминающего голос Утесова — и все равно это был Утесов с его незабываемой интонацией.

И если горькая обида

Мальчишку станет донимать —

Мальчишка не покажет вида,

А коль покажет —

Скажет ему мать:

Ой, Мишка!

Как не стыдно плакать!

Ведь ты одессит, Мишка,

А это значит,

Что не страшны тебе

Ни горе, ни беда.

Ты моряк, Мишка,

А моряк не плачет

И не теряет

Бодрость духа

Никогда.

Гитара пела настолько складно с голосом Свиридова, что ее почти не было слышно.

Тревожные лиманы,

Поникшие каштаны

Красавица Одесса

Под вражеским огнем.

С горячим пулеметом

На вахте неустанно

Молоденький мальчишка

В бушлатике морском.

И эта ночь, как день вчерашний,

Несется в крике и пальбе —

Мальчишке не бывает страшно,

А станет страшно —

Скажет он себе:

Ты ж одессит Мишка.

А это значит…

В зале стояла настороженная мертвая тишина — мало кто помнил эту песнь-поэму Утесова.

Разбитые лиманы,

Поникшие каштаны.

Без слез, без барабанов

Одессу покидает

Последний батальон.

Хотелось лечь,

Прикрыть бы телом,

Родные камни мостовой —

Впервые плакать захотел он,

Но комиссар обнял его рукой…

Наверное, слушатели не заметили, что голос Свиридова предательски дрожит…

Ведь ты одессит, Мишка,

А это значит,

Что не страшны тебе

Ни горе, ни беда.

Ты моряк, Мишка,

А моряк не плачет

И не теряет

Бодрость духа никогда.

Спокойные лиманы,

Зеленые каштаны

Еще услышат шелест

Развернутых знамен,

Когда войдет обратно

Походкою цекавой

В красавицу Одессу

Усталый батальон.

И уронив на землю розы

В знак возвращенья своего

Мальчишка наш не сдержит слезы,

Но тут никто не скажет ничего…

Свиридов немного удивился, но зал стал петь вместе с ним:

Ты одессит, Мишка,

А это значит,

Что не страшны тебе

Ни горе, ни беда,

Ты моряк, Мишка,

А моряк не плачет,

Но этот раз

Поплакать, право, не беда…

— Мы с Виктором назвали сегодняшний вечер «Моя память». В памяти каждого человека зарыто множество воспоминаний, иногда приятных, иногда постыдных, но всегда дорогих — потому, что они были в нежной юности. Тогда время казалось бесконечным, вечерний сумрак — волшебным, а тепло девичьего тела — таким восхитительным…

— Все было покрыто какой-то нежной дымкой нереальности, а город кругом казался несуществующим, отсутствующим… Был только волшебный голос:

В бананово-лимонном Сингапуре

В бурю,

Когда поет и плачет океан,

И гонит в ослепительной лазури…

— Мало кто из вас знает, что означало пройтись в полночь по Броду, с сияющими огнями и прекрасными девушками… Кто не знает, это улица Горького так называлась, и вот идешь снизу, мимо ярких витрин, к памятнику, который еще не поставили, а кругом такие же возбужденные ночью ребята и девушки… А из ресторана, в который не попасть, несется:

О любви не говори —

О ней все сказано.

Сердце, верное любви,

Молчать обязано.

Без причины не гори,

Умей владеть собой…

— Как это действовало! Правда, после ноль семьдесят пять портвейна, но все равно — это тогда было как стакан газировки…

— «Три семерки», «Кокур», «Акстафа» — это добавил Скворцов.

Случайно встретясь

С тобой на матче

Мы разошлись

Быть может навсегда.

Но это ровно

Ничего не значит —

У всех мой друг

У всех своя мечта…

— Это потом поехали из Европы широким потоком победители и повезли трофеи, в том числе грампластинки — они были тяжелые, плотные и, как правило, с заигранными первыми дорожками, ведь большинство таких пластинок приобретали на барахолках Вены, Праги или Берлина…

— Вертинский, Петр Лещенко, Эдит Пиаф, Луи Армстронг, и даже наш отечественный Вадим Козин, кукующий в Магадане…

— Позже появились станки, позволяющие нарезать грампластинки на целлулоиде, и за неимением листов чистого целлулоида в ход пошли рентгеновские снимки, и из-под полы в народ пошли «записи на ребрах».

— Эти записи чаще всего были не особо высокого качества, но зато сами записи — это были и иммигранты, и запрещенные у нас Петр Лещенко и американские негры…

— Эта эра «Пластинок на ребрах» постепенно сменилась магнитофонной эрой — сперва небольшие бытовые магнитофоны привозили из Европы (и из Прибалтики), потом освоили производства бытовых магнитофонов у нас, чаще всего воспроизводя зарубежные модели…

— Качество магнитофонных пленок улучшалось, скорость движения ленты снижали, и от бобинных и катушечных магнитофонов стали переходить к кассетным. При этом частотный диапазон записываемых сигналов расширялся и росло качество воспроизведения…

— Потом неожиданно стали записывать сигнал лазером. Помнишь?

— Да, появились лазерные диски, и на них стали записывать не только аудиосигнал, но и видеосигнал, и сразу устарели крупные кассеты с видео на магнитной пленке…

— Эти видеокассеты составили финансовую основу многих начинающих бизнесменов из наших комсомольских работников, расплодивших кучу миникиновидеосалонов с эротическими фильмами и доморощенным дубляжом…

— Лазерные диски тоже совершенствовались, повышалась их информационная емкость, но твердотельным запоминающим устройствам сопротивляться диски не смогли, и теперь информация с видеокассеты или с лазерного диска уменьшается на небольшой микросхеме, и самой большой деталью плейера стали наушники, а вся «память» уменьшается в крохотной коробочке, на которой еще умещаются органы управления плейером…

— Что дальше, Толя?

— А дальше, Витя пошла ностальгия. Разыскивают старые «вертушки» на 78 оборотов, старые звукосниматели и иголки, старые грампластинки… Старые проигрыватели «Siemens», радиолампы 11-й европейской серии, дорогие звуковые колонки…

— А ведь качество звука у этих антикварных немецких радиол изумительное! Ты слышал?

— Такого «бархатного» звука никто, кроме «Siemens» добиться не смог — теперь некоторые фирмы стараются искусственно добиваться такого звука электронной коррекцией, и это не всем удается… А поиски особых медных кабелей?

— Красное дерево, магнитный адаптер, целый шкаф — но зато какая память, какой звук…

— Ты заметил, у нас в салоне уже принимают заказы на запись не только на диск, но и на флешку!?

НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В ПРЕЖНИЕ МЕСТА

К празднованию своего дня рождения я отношусь отрицательно очень давно.

И не помню, когда это празднество доставляло мне удовлетворение…

Много лет назад мне вдруг захотелось в этот день наведаться в места моего детства и юности, и я поехал туда…

Дом, где я родился и рос, стоит на своем месте несмотря на солидный возраст, и даже подрос на два этажа…

Там, дальше по переулку мало что изменилось — мне хотелось побывать в своем дворе, но я не решился туда заехать.

И флигель рядом с домом стоял как прежде — тогда!

Это потом вдруг он превратился в пивную (рисунок 1)!

На рисунке пивной павильон, сооруженный из одноэтажного деревянного флигеля в нашем дворе — это кадр из сериала «Следствие ведут знатоки», дело 18 — «Полуденный вор».

Рис. 1. Пивная на месте флигеля.

Дальше от Покровки по нашему переулку расположен железобетонный дом постройки начала прошлого века с надписью на фронтоне «Политкаторжанин».

Эта надпись таинственным образом исчезла, и это вызывает мысли о предвиденье строителей.

Рис. 2. Памятная табличка на доме 15.

Памятную табличку о предназначеньи дома для политических каторжан и ссыльно-поселенцев поместили на уровне третьего этажа (рисунок 2). Надпись на табличке (между прочим отлитой вместе с цельно бетонной стеной) напоминает о существовавшем ранее Обществе — «Общество бывших политзаключенных и сс поселенцнев»; «сс» означает «ссыльнопоселенцев».

Между прочим, первым пристанищем этого общества был дом чаеторговцев Высоцких, где впоследствии находился Дом пионеров.

Процесс точечной застройки не прекращается несмотря на широковещательные заявления властей города о запрещении таких действий.

Но война за место не прекращается, и неведомым образом вместо одноэтажного деревянного флигеля вырастает совсем нечто несуразное (рисунок 3) — трехэтажный кубик с эркером.

Рис. 3. Рядом с моим домом кубик на месте флигеля.

Дом политкаторжан продолжает существовать и даже обзаводиться балконами, только прежних жителей в нем уже не осталось.

Обществу политкаторжан не везло с самого начала его образования — вернувшиеся из отдаленных мест политики обладали независимостью мышления и верой в демократию новой власти… Обществу предлагали различные существующие здания, но они как правило не устраивали обе стороны — бывших ссыльных и новую власть.

И под давлением массы вернувшихся было принято решение о строительстве нового здания (реально — нескольких).

Но общество просуществовало недолго…

Напротив, на углу переулка был низенький домик начала прошлого века с продмагом — за ним еще скрывалась небольшая автобаза и склад…

В этом доме кажется находилось общежитие «птенцов» «Табакерки» — теперь тут возникло помпезное здание со скругленным углом (рисунок 4) и там размещается гимназия Табакова для одаренных детей.

Естественно, это здание выделяется из окружающей старинной застройки, но оно хотя бы не выглядит бетонным монстром…

Рис. 4. Гимназия О. Табакова.

Но дальше, дальше!

Чуть-чуть пройти и моя школа — пусть не первая, где я начинал учиться, но зато я кончал обучение именно здесь.

Тогда перед зданием школы, загораживая ее со стороны переулка, стоял невыразительный старый дом купеческой постройки — каменный низ и деревянный верх (рисунки 5 и 6).

На рисунке 6 слева видны ступени школьного крыльца.

Рис. 5. Старый дом перед школой.

Рис. 6. Старый дом с другой стороны.

В Интернете можно найти много других видов этого двухэтажного дома.

Школа разместилась между двух переулков, спрятавшись внутри квартала, поэтому я пересекаю переулок, в котором — на другом его конце — жил мой школьный товарищ, самый молодой из нас, ставший талантливым математиком. Но его уже нет…

А напротив школы находилась сберкасса (рисунок 7), которая напоминала мне прочитанное в детстве — вор живет в помещении сберкассы, ночуя там и не оставляя после себя следов, и так продолжается много лет…

Рис. 7. Дом Депре — сберкасса против школы.

И как практически каждый дом в нашем квартале — дом с историей.

А что тут теперь?

Невыразительный старый дом превратился в красивое современное офисное здание (рисунок 8) и даже обзавелся великосветской историей.

Тут согласно историческим сведениям проживал бывший провинциальный сановник потомственный дворянин Соленников, и в этом доме на втором этаже находится громадный зал для танцев.

Теперь этот дом с полуторастолетней историей восстановлен и обзавелся причудливой эмблемой фирмы по производству полированного стекла «Главербель» «AGС» — тут находится представительство Брюссельской фирмы «Glaverbel AGC Flat Glass Europe».

Рис. 8. Невзрачный домик превратился в особняк XIX века.

И по-прежнему восстановленный особняк загораживает мою школу — ее видно позади особняка в виде фрагмента здания из красного кирпича с белыми фальшколоннами…

Дальше на углу магазин — угол дома облицован керамической плиткой, и эта плитка переживет века.

Свернем?

Тут торцом к переулку тогда стоял длинный барак, и в этом бараке жил мой одноклассник, которого за простецкую внешность называли Ванькой (видимо по аналогии с Ванькой Жуковым), хотя на самом деле его звали Колей.

Дальше по переулку солидный многоэтажный доходный дом, знаменитый не только благодаря двум братьям-художникам, но и писательнице Юлии Пелеховой.

В своей книге «Почему я не стала Мата Хари» она описывает квартиру одной из своих наставниц в нелегком деле покорения мужчин в этом самом доме.

Мне показалось, что к старому дому пристроили приличный кусок — почему на моей памяти он был одноподъездным?

Ну, а дальше по этому переулку не пойдем, а вернемся назад…

Этот конец переулка застроен давно и солидно.

Справа аккуратное старинное здание с каменным высоким забором — туда в первую бомбардировку города попала бомба, но разрушений с улицы видно не было — я ходил здесь с самых ранних лет.

Дальше капитальное старинное здание с мемориальной доской в честь Владимира Ильича, в этом доме жил мой одноклассник — тоже Владимир Ильич, ставший известным писателем Амлинским.

За углом жил мамин учитель, профессор, куда мы часто заходили в гости.

И тогда меня не удивляло, что прямо с улицы мы попадали в длинный коридор квартиры… Тут я бывал часто — у дочки профессора Ани была хорошая библиотека, и я брал книги и с упоением читал тогдашние выпуски библиотеки приключений.

Рис. 9. Грибоедовский ЗАГС

Сейчас пытаются возродить издания этой библиотеки, но почему-то рисунки на обложке получаются грубыми, как будто их неаккуратно скопировали со старых обложек.

Это теперь я узнал, что это был кооператив научных работников.

Напротив был переулок, где на углу находилась женская школа, и перед ней стоял на пьедестале небольшой бюст Некрасова, и где учились мои сестренки — теперь этого здания нет.

А слева чуть дальше в уютном строении располагалась британская военная миссия и висел над входом громадный разноцветный флаг, и постоянно стоял большой армейский джип. Особняк с историей — чего тут только не было, даже общежитие.

Рис. 10. Филаретовское Епархиальное училище.

Теперь это самый популярный дом бракосочетаний города (рисунок 9).

Дальше там кругом были памятники старины — за кованой оградой старинный дворец, где в стародавние времена находилось Епархиальное училище.

Насколько я помню уже с тех моих послевоенных воспоминаний на ограде были якоря (рисунок 10) и помещалось тут военно-морское ведомство (главный штаб ВМФ).

Это теперь его потеснили — или вытеснили? — что в центре города делать морякам?

Напротив старинный переулок с деревянными домиками, а дальше солидное и мрачное здание института машиноведения…

Вернемся — и в памяти тоже.

Я проехал по до боли знакомым местам — возможно, если бы я прошел здесь пешком, зашел бы в свой двор — все было бы не так. Но я проехал все на автомашине…

А была грусть по тем годам и воспоминания, неоформившиеся во что-нибудь понятное, и ощущение несостоявшегося свидания с теми годами…

Тогда я даже не рискнул пройтись по бульвару, посмотреть на воду и постоять перед колоннами нашего «придворного» кинотеатра, ставшего театром с мировым именем.

Тогда в двухэтажном домике рядом с кинотеатром жил мой одноклассник, мать которого торговала газированной водой и мороженым — и он угощал меня вафельными стаканчиками, когда я зашел к нему домой…

А теперь в этом старом доме-долгожителе малый зал театра…

Возможно, что даже неплохо, что это мое путешествие в молодость не получилось и я не повторял его.

В каждом переулке пряталось столько воспоминаний — тут жил знаменитый ученый, а тут снимал домик другой не менее знаменитый ученый, тут — здание сохранилось — памятник первой русской революции, а напротив дом, где проживала семья популярнейшей русской актрисы, фильмы и записи спектаклей с ее участием популярны до сих пор.

Тут жил всемирно известный кинорежиссер и основоположник русской киношколы, а здесь в молодые годы учились очень многие известные впоследствии дети, ставшие потом мировыми известностями.

Тут я пошел учиться, а ранее это здание и рядом стоящее были построены специально для ремесленно-промышленного училища — просторные классы, громадный зал внизу.

Оказалось, что тут в свое время начиналась наша авиация, а теперь это еврейское национально-этническое учебное заведение «Этц-Хаим»…

Как ни считай это малой родиной, а это золотая территория центральной части города — поэтому в любой мало-мальски подходящий уголок вставят новодел и что-нибудь офисное, не считаясь с исторически сложившимся обликом городской застройки и вообще с архитектурными приличиями…

Исчезли старые маленькие кинотеатрики, возникшие на рубеже прошлого и позапрошлого века — тогда их называли электротеатрами (рисунок 11).

Тут на левой стороне улицы видно здание гостиницы Стасова и дом Дриттенпрейса.

Рис. 11. А в мое время здесь был кинотеатр «Аврора».

Между прочим, эта почтовая открытка является сейчас предметом коллекционирования — такие открытки выпускались с видами всей России!

Маленькие кинотеатры типа «Авроры» (и «Спартака») устраивали на втором этаже двухэтажного дома — внизу кассы, лестница наверх, крохотный буфет и зал на сотню мест. Выход во двор по наружной железной лестнице и выход на улицу через арку.

Они были как близнецы!

Это было очень удобно — рядом с домом три кинотеатра и всегда можно было выбрать и фильм, и сеанс.

На углу против сохранившейся колокольни уничтоженной церкви все старые домишки снесли и вместо маленького уютного кинотеатра построили гигант, но слишком поздно — пора громадных кинотеатров тогда кончилась.

А здание второго сохранилось, только кинотеатр оттуда убрали под предлогом ветхости здания и опасности для людей — но поселить туда, на второй этаж швейное производство ветхость не помешала.

Скорее всего прикрыли эти маленькие кинотеатры по банальной причине нарушения техники безопасности — требования безопасности приводили к необходимости оборудования отдельного выхода из кинобудки, изолированного от зрителей.

А этого в этих кинотеатрах соблюдено не было, но зато в нашей школе все эти требования были выполнены.

В нашей школе, строительство которой начали перед войной, в спортивном зале был оборудована стационарная киноустановка и кинобудка была изолирована от входа в зал — из кинобудки был свой независимый выход во двор (рисунок 12).

Рис. 12. Вид школьного здания типовой школы сзади.

Это фотография не нашей школы — это сохранившееся типовое здание, только в нашей школе было четыре этажа (ну и кондиционеров не было!).

А слева дверь и крылечко — это и есть выход из кинобудки.

Тут, в нашем спортивном зале, я смотрел свой первый кинофильм, и я долго помнил сцены из этого фильма — позже я никогда этот фильм не видел.

Кажется, он назывался «Золотая тропа»…

В нашей школе на моей памяти ни разу не было избирательного участка.

Но день выборов был нерабочий, школа была открыта и в зале для всех желающих показывали кино.

Прямо в зале стоял массивный кубик автономной кинопроекционной установки, и она, эта установка, без вмешательства извне и без киномеханика показывала кино без перерыва в течение многих часов. В зале стояли скамейки, и на них сидели пришедшие в школу зрители.

Это теперь я знаю, что стандартная катушка с 300 метрами 35-мм кинопленки создает на экране 10 минут изображения, после чего переключают на другой проектор. Потом в новых кинопроекционных установках стали использовать 600-метровые катушки — но это всего 20 минут и для обычного кинофильма нужно 7 — 10 таких катушек.

Примечание: раньше обычный фильм длился около полутора часов (десять частей); теперь стандарт видеочасти и киносерии — 45 минут.

Уже в те времена были специальные кассеты, позволяющие демонстрировать пленку в петлевом варианте — непрерывный показ с повтором, но теперь я склоняюсь к тому, что та автономная кинопроекционная установка использовала 16-мм кинопленку.

Это у нас кинотеатры работали на 35-мм кинопленке, а в США рядовые кинотеатры использовали 16-мм пленку. Не исключено, что «кубик» в моей памяти был импортный…

Рис. 13. 8 «Б» класс 657 школы.

Наш класс после выпуска не собирался, и я вспоминал своих одноклассников по их адресам.

На рисунке 13 наш класс 8-й «Б», и я тут самый правый у окна…

Я не всех уже помню на этой фотографии…

Там жил один мой одноклассник, тут — другой, там — третий…

Тут жил в интересном доме наш близкий друг, а тут мой сосед по парте в старших классах…

Столько памятных мест на моей малой родине!

Я старательно не навестил эти места — мне уже хватило небольшой проездки по переулкам…

Не возвращайтесь в старые места!

НОЧЬ ПРОШЛА

Той, кто был тогда со мной

Ночь по улице прошла…

Кто только не перепел это!

Но можно заметить, что кое-кто, уважая слушателя, исполняет этот шлягер только дома, в узком кругу, под хорошим градусом…

Только бы не задохнуться — дышу быстро-быстро, как собачка… Что? Где? Как?

Да знаю я, и что и даже где, и даже как…

Только не легче от этого.

Сердце.

Ну, по очереди — раз, два, три…

Полегче.

И еще чтобы снять мышечный спазм от испуга — давно бы уже привык, чего пугаться…

Звездной поступью царицы…

Сейчас станет полегче.

Три часа ночи — почти стандартное время для такого массированного приступа.

Но на улице еще не светает — казалось бы, рановато для такого приступа.

Сижу, сохну.

Мокрый насквозь. Только лоб обтер — голове холодно.

Раньше сидел и ждал до полного высыхания, а теперь перестал — чуть подсохну и укрываюсь: согреваться не надо.

А то сидишь, сидишь и очухаешься, озябнув — укрылся, начал согреваться и опять жарко, страшно, дышать нечем…

И все по новой…

И чего это ко мне Лепс привязался? Орет сильно…

Тихой болью отзывается во мне…

Это моя жизнь во мне отзывается.

Не тихой болью, хотя боли тоже хватает.

Одышкой, ужасающим удушьем, ужасом…

Ужасом чего? Страшнее ведь не будет.

Постепенно отпускает, но не до конца — до конца теперь не отпускает вообще.

Много хочешь — еще чтобы тебя отпускало совсем, чтобы мог спокойно дышать и двигаться. Уже не выйдет — все, поезд ушел.

Остается лежать, стараясь найти удобное положение и прикрываться не сильно, чтобы снова не вспыхнул приступ…

Не забудутся никем

Праздник губ, обиды глаз…

Память — жестокая штука.

Я совершенно не помню того стремительного броска в Ленинград.

Поезд? Самолет? Вокзал?

Помню двор-колодец, дом времен Достоевского, узкую крутую лестницу, крохотную комнатку и узкую старушечью кровать, металлическую и неровную…

Что это было?

Тихой болью отзывается во мне…

А вспоминается почему-то ранний завтрак в кафе на Невском и неожиданная встреча там со знакомыми сотрудниками из нашего техотдела.

Они сидели через несколько столиков от нас — он и она, смущены…

Издали приветствуем друг друга руками…

Здороваться не стали, тем более с моей спутницей они знакомы не были…

А ее срочно вызвали в Москву…

Несколько дней в Ленинграде совершенно стерлись из памяти, хотя мы где-то бывали, куда-то ездили…

Первый раз в Ленинграде, и такой город!

Эту линию колен

Целовать в последний раз…

Признаться, и этого не было.

А что было? И когда?

Было это в далекой древности и теперь это меня не волнует — возможно, к сожалению.

Тем, кто за словами не чувствует мелодию так как это чувствую я, читать это трудно.

Зато я не просто читаю, а слышу за словами мелодию…

Лежать в ее коленях головой…

Это не оттуда? Да. Но все равно это Жека, Жека Григорьев…

После? Встретились пару раз.

Она вышла замуж, с мужем уехала. Затем её не стало…

Волнует? Конечно…

Меня волнует как сесть на постели, встать на ноги, одеться.

И при этом не задохнуться, не свалиться обратно в постель, добрести до туалета…

И крики молодой луны меня беспокоят редко, под настроение, хотя во время приступа могут и помочь быстрее отдышаться…

Интересно, как это умирают от остановки сердца?

Если сердце перестанет качать кровь в мозг, то мозг должен бы взбунтоваться и начать бороться за выживание, а как?

Говорят, хороша смерть во сне — заснул и не проснулся.

Хорошо бы — и мне и окружающим забот меньше.

А то беспомощность, лишние хлопоты, излишние страдания всем окружающим и мне тоже…

А так — уснул и не проснулся. И все дела.

Болью отзываются во мне

Этой молодой луны крики…

Кто-то недавно сказал, что по существу есть только ЛЮБОВЬ и СМЕРТЬ.

А ЖИЗНЬ — это только слово.

Только…

КИНОТЕАТРЫ МОЕГО ДЕТСТВА

Конечно, это был «Колизей»!

Первый раз кинофильм я увидел еще в школе — у нас в спортивном зале школы была стационарная киноустановка, и я очень долгие годы помнил тот первый в моей жизни кинофильм.

А «Колизей» оставался единственным «придворным» кинотеатром долгие годы — во-первых, рядом с домом на Чистых прудах, а во-вторых, тогда в доступной для меня близости это был единственный большой кинотеатр.

Красивое здание классического облика рядом с Чистыми прудами, колоннада полукругом, слева вниз кассы, справа вход, просторное фойе и буфет в правом проходе (с наклоном вниз, как пол в зале).

И тир наверху, с окнами над колоннадой.

Я где-то недавно встретил воспоминания кого-то из обитателей Чистых прудов, который написал, что тир был в подвале. Ничего подобного, в наше время тир был наверху, и мы иногда покупали пульки для пневматики в спортивном магазине на Кирова и пытались обмануть кассира.

Покупали у него десять пулек, а потом доставали изо-рта свои и стреляли.

Но нас быстро ловили на этом, и повторять этот прием долгое время было нельзя — нас запоминали.

Выход из зрительного зала был в левую сторону через проход вдоль зала и на проход к улице — между зданием кинотеатра и двухэтажным домиком, где жил мой одноклассник.

А фильмы!

Мы смотрели все подряд — немецкие «трофейные» фильмы с титрами, и наши военные со знаменитым шофером Минутка и с монументальным солдатом в исполнении Бориса Андреева в первом цветном фильме «Падение Берлина», где Сталин в белом кителе спускался с трапа самолета к толпам приветствующих его узников концлагерей…

Тут мы смотрели «Тарзана» — того, старого с Вайсмюллером, любовались Марикой Рекк в «Девушке моей мечты» и многие другие фильмы, которые мы почему-то считали трофейными из фильмотеки Геринга.

Зал «Колизея» был большой, даже балкон был с отдельной лестницей из фойе, спрятанной занавесом, но обычно зал был полон, а на новые фильмы перед кинотеатром мальчишки спекулировали билетами.

Недалеко, у Покровских ворот был еще один кинотеатр под названием «Аврора» — небольшой зал на втором этаже с выходом по наружной лестнице во двор и на улицу под арку. Кассы были внизу (несколько ступенек), и очень часто в «Авроре» можно было посмотреть фильм, уже прошедший в «Колизее», да и вообще этот зал был меньше и казался уютнее.

А уж темные задние ряды…

В другую сторону по улице Чернышевского у Земляного вала был такой-же небольшой кинотеатр «Спартак» — тоже на втором этаже, тоже кассы внизу, тоже выход во двор и на улицу через арку.

«Спартак» с «Авророй» были как близнецы, но тогда я об этом не задумывался.

Только сейчас путешествуя по фотографиям старой Москвы я нашел изображения рекламных щитов на вторых этажах этих кинотеатров — фотографии на рубеже 1900 года. «Аврора» в начале прошлого века называлась «Волшебные грезы», а на рекламном щите было написано «Электро-театр» ….

Это значительно позже в сферу нашего обитания вошли кинотеатры на Садовом кольце — «Встреча» и «Звезда».

Они размещались на первых этажах жилых домов, и публика там была не такая, как в наших «придворных» кинотеатрах — сказывалась близость вокзалов и суетность Садового кольца.

На Чистых прудах тогда еще была лодочная станция, можно было покататься, а зимой — каток и новогодняя елка в середине…

Но конечно самое главное были салюты — они были часты, мы их ждали, мы бежали на Чистые пруды.

Туда привозили прожектора и приезжали ракетчики — прожектористы настраивали угольные электроды и направляли задымленный луч вверх, а ракетчики заряжали свои пусковые установки — доски с рядами торчащих направляющих.

Картонные корпуса ракет снаряжали цилиндриками разных цветов, и нам перепадало немало.

Затем во дворе мы поджигали такие цилиндрики, и они громко шипя ярко горели, наполняя двор дымом и прожигая лавочки…

Эти цилиндрики были предметом обмена — а у тебя какой цвет?

Мы росли и обживали территорию — сперва выходили за пределы своего двора, а тогда дворы имели четкие границы заборов, потом за пределы своего переулка, обживая квартал аж до улицы Кирова.

Но при этом по непонятной теперь причине мы не переходили улицу Чернышевского (да пусть там был уже другой район Москвы!), не переходили улицу Кирова и Садовое кольцо.

По крайней мере долго еще не переходили…

Поэтому кинотеатр «Звезда» был «наш», он был на нашей стороне Садового кольца, а «Встреча» был не наш, он был на другой стороне.

Зато мы в совершенстве знали все проходные дворы, и прямо от конца улицы Чаплыгина можно было перейти Харитоньевский и дворами пройти к Дворцу пионеров на Стопани.

Там был красивый прудик с фонтаном (ни разу не видел его в работе), перед Дворцом пионеров (усадьба чаепромышленников Высоцких, архитектор Р. Клейн) стояла пушка на тумбе.

Переулок Стопани тогда был перекрыт забором. Дом пионеров появился тут в 1936 году, а в 1962 году он переехал на Ленинские горы.

Пушка у Дома пионеров была покрупнее той, что стояла у нас в школе, но конструкция тумбы указывала на их морское происхождение…

Отсюда два шага и улица Грибоедова, а там на углу девчачья школа и громадный красивый английский флаг над подъездом особняка и около подъезда открытый армейский джип, как малость располневший виллис…

Проходных дворов было много…

С Чернышевского, пройдя мимо домика «Медсантруд» можно было дворами выйти в Машков переулок почти напротив Машковских бань. Нырнув под низкую арку бани и поднявшись на несколько крутых ступенек, ты оказывался во дворе рядом с шатровой стеклянной запотевшей крышей прямо из асфальта — двор охватывал старинный дом весь в завитушках, откуда через арку можно было выйти в Фурманный переулок прямо к дому №15, где мы жили после Чернышевского…

Или от метро «Красные ворота» через Хоромный тупик (почему тупик?) пройти мимо палат усадьбы Дервиза и выйти через ворота старинного Юсуповского дворца прямо в Большой Харитоньевский переулок. Это тогда…

Все мои «придворные» кинотеатры перестали показывать кино.

«Аврору» прикрыли в 1969 году из-за ветхости здания — посчитали, что собирать столько зрителей на втором этаже опасно. Закрыли кинотеатр и открыли на втором этаже швейное производство…

«Спартак» снесли вместе с большим числом мелких домишек около Земляного вала и соорудили здесь площадь имени Цезаря Куникова, поставили настоящий корабельный якорь и выстроили громаду кинотеатра «Новороссийск» — аккурат перед тем, как в нашем кино грянул кризис.

«Новороссийск» прожил недолго и стал называться «35 миллиметров»…

А «Колизей» отдали театру «Современник», и после небольшой переделки старое здание успешно справилось со спецификой театра.

Таким образом здесь, в районе Чистых прудов теперь существует только один кинокультурный центр под названием «Ролан» на той стороне Чистопрудного бульвара, старую застройку весьма основательно потеснили новоделы с фирмами и офисами, а на коренных жильцов всем наплевать.

Зато появились аж два весьма популярных театра: «Современник» и «Табакерка»!

Но это уже не для местного населения — весь город сюда ломиться.

После окончания школы «придворные» кинотеатры меня стали волновать меньше, но мне становится так грустно!

Я не могу как прежде пройтись мимо рекламных щитов около «Колизея», а потом перейти через улицу и ознакомиться с репертуаром в «Авроре» — а там нередко в витрине была реклама «Спартака», «Звезды», «Встречи»…

ДИАРБЕКИР

Читать я начал рано, но не помню, кто и как меня этому учил.

Видимо, учила меня бабушка, она была профессиональным педагогом дореволюционной выучки, и по слогам я не читал, но и не читал вслух.

К сожалению, чтение вслух и сейчас представляет для меня некоторые трудности — я лучше воспринимаю текст читая его про себя. А если я читаю детям сказки с выражением, то я вообще почти не воспринимаю смысла.

И когда мы вернулись в Москву в сорок третьем году, то в мое полное распоряжение попал гигантский книжный шкаф, полный всевозможных книг.

Этот шкаф и сейчас остается громадным, большим настолько, что в современной квартире у него пришлось снять нижнюю подставку и верхний кокошник, и даже в таком виде шкаф подпирает потолок.

А полки! Эти толстые фанерованные под красное дерево полки были настоящей лестницей, на которую я тогда залезал. Ширина и длина полок впечатляет — на них свободно помещается взрослый человек, и там ему не тесно.

Заниматься мною тогда было некогда, да и некому, поэтому я исследовал содержимое шкафа без помех.

Чего там только не было!

Было много медицинской литературы, много каталогов — опять-таки медицинских.

Но стройной шеренгой стояли тома Большой Советской энциклопедии, изданные до войны, и невзрачные книжечки в мягких обложках.

Это теперь я понимаю, что розовый томик А. С. Пушкина тысяча восемьсот какого-то года издания — это величайшая ценность, но тогда содержание книги на меня не произвело особого впечатления. Были книги Мопассана, Дюма, но были и книги послереволюционного времени.

Небольшое отступление: многие авторы, создавая произведение, почему-то не считают его законченным, завершенным.

Я многократно сталкивался с совершенно различными текстами под одним и тем же наименованием (и того же автора), а в которых менялись не только детали, но акценты и даже смысл не говоря уже о стилевых особенностях.

Без этого отступления многое может быть непонятым.

С другой стороны, рекомендую любознательным читателям произвести изыскания и попытаться разыскать первоначальные варианты книг, первое издание которых произошло давно (или они публиковались в толстых журналах) — можете отыскать много интересного.

Я мог бы привести примеры таких метаморфоз, произошедших с книгами известных и малоизвестных авторов, но поищите сами.

А теперь речь пойдет о классике советской литературы — о Мариэтте Шагинян.

Это теперь я могу сказать, что это известная женщина, писатель, общественный деятель, лауреат и орденоносец, а тогда я даже не сразу разобрался, что Джим Доллар и Мариэтта Шагинян — это одно лицо.

Вот тогда слова «Месс-Менд» и «Диарбекир» были окутаны для меня невероятными увлекательными приключениями и малопонятной лексикой, позаимствованной автором у символистов, я читал эти тоненькие книжечки, запутываясь в хитросплетении малореальных событий и национального колорита…

И даже не «Месс-Менд», а «Мисс Менд»…

Я еще не ходил в школу и единственным моим общением были книги…

А потом, через много лет я припомнил оставшиеся в памяти подробности.

Причем два раза.

Первый раз это было полное собрание сочинений М. Шагинян.

Нет, вру — это было тогда, когда в руки мне попала книга под названием «Месс Менд» Мариэтты Шагинян, и я с большим трудом смог сопоставить ее с когда-то читанными приключенческими историями — все было настолько отдаленным, что мне захотелось разобраться.

И я добрался по собрания сочинений классика советской литературы М. Шагинян и выяснил, что несколько приключенческих историй о некой мисс Менд и книга «Мисс Менд, или Янки в Петрограде», написанные в 1924 году, были капитально переработаны автором в 1954 году и переизданы как переработанная версия.

Надо сказать, что переработанная версия отяжелела, потеряла национальный колорит и своеобразие языка той эпохи, и вообще не произвела на меня того впечатления, что тогда, в конце войны. Такое часто бывает с книгами, прочитанными в детстве, даже если они и не подвергались капитальной переделке.

А второй раз название старинного города Диарбекир всплыло в памяти утром, когда телеканал «Культура» утром транслировал канал «Евроньюс» и передавал прогноз погоды.

Не многие города мира на карте синоптиков удостоены чести показывать свою погоду, но вот на карте Кавказа есть точка с названием «Diyarbakir».

И это название пробудило мои воспоминания, связанные с этим наименованием, а также с некоторыми другими литературными произведениями, подвергшимися более или менее серьезному «апгрейду».

Из таких я вспомнил «Битву в пути» Галины Николаевой, впервые опубликованную в «Новом мире». В том, журнальном варианте, многие акценты были совершенно иными, чем в последующем печатном тексте. В частности, в первоначальном варианте была четкая социальная линия, полностью исчезнувшая впоследствии в тексте (и в фильме, снятом Басовым).

Но куда интереснее старые ассоциации — из них я могу вспомнить предвоенные публикации Юрия Долгушина и Николая Шпанова.

Перед войной была издана толстенная книжица под общим названием «Война», и в ней отрывки из книги «Первый удар. Повесть о будущей войне». Книга была изъята после подписания пакта с Германией, но следы ее остались.

Мне удалось разыскать этот сборник в библиотеке недалеко от дома. Но когда я там спросил «что-нибудь из раннего Шпанова», то на меня посмотрели очень выразительно — за писателя Шпанова там не считали, хотя по его сценарию снимали кино…

А Юрий Долгушин перед войной написал фантастическую повесть «Генератор чудес», которая печаталась в журнале «Техника молодежи».

Там было полно международных шпионов, предателей среди близких знакомых и всякой прочей шпионской ерунды. Но главное там были описания будущей войны с японцами с применением этого генератора — танки останавливаются, пехота бежит и ложится, все враги засыпают…

После войны, в 1959 году эта книга была издана с существенными переделками и затем неоднократно переиздавалась.

Но для меня Юрий Долгушин более знаменит популярным изданием «Оружие пехоты» (1943 год) с подробным и наглядным описанием всех распространенных тогда видов стрелкового оружия — очень жаль, что эта книга у меня не сохранилась…

Вот такой Диарбекир…

ЭТО БЫЛО во СНЕ

Этот небольшой тупиковый переулочек был поистине странным.

Когда-то стояли по его сторонам маленькие домики и текла в них маленькая, но нормальная жизнь. А потом отдали это место под организации с номерами — с одной стороны переулочка разместилась одна организация, точнее один п/я, с другой стороны — другой п/я, а торец замкнул третий п/я.

Поскольку у каждой организации был «крутой» руководитель, эти организации долгое время друг друга в упор не видели, соревнуясь в важности и независимости, а потом уже было поздно…

Из старых двухэтажных домиков сохранились остатки только по бокам, а торец замкнул новый могучий корпус безликой архитектуры, раскинувший крылья в стороны от переулка. У каждого п/я был свой парадный вход-выход с вахтерами на разные улицы, довольно далеко друг от друга и от переулочка, но каждый п/я сохранял глухие ворота и глухую стальную дверь в этот узкий переулок.

А так как за чистоту переулка спрашивали сразу с трех директоров, то в переулке было чисто и пусто, и только брусчатку закатали в асфальт, сравняв проезжую часть с бывшими некогда тротуарами…

А суть сна, приснившегося мне, была в том, что мне дали на прочтение некую рукопись диссертации, чтобы я просмотрел и проверил математику.

И я разглядываю страницы, целиком заполненные интегралами с минимумом слов, и обалдеваю от скрытого за формулами смысла.

Чтобы хоть чуть-чуть передохнуть я через окно вышел в переулочек — это был почти внутренний двор, далекий от города, и тихий. Там всегда можно было найти табурет или даже старое кресло из зрительного зала, и я с комфортом устроился с рукописью.

Потом ко мне подошел знакомый сотрудник, вышедший покурить, потом наш начальник, увидевший нас в переулке.

Они присели рядом, закурили, заглянули в развернутые страницы.

Выкладки вызвали сомнение, недоумение и даже спор.

Подошел знакомый с другой стороны переулка — из другого ящика, что было совершенно нормально несмотря на все условия строгой секретности в каждом из п/я…

Через некоторое время над выкладками спорили два члена-корреспондента и один полный академик и еще куча умников из всех трех организаций.

Но спор требовал мела и доски — мел быстро нашли, но отказались от асфальта и начали писать на глухих стальных воротах в торце переулка. Писали долго, спорили много, стирали и писали снова — без чинов, не считаясь со званиями.

И когда прослеживался смысловой тупик, то после некоторого молчания из задних раздавалось «Да пустите же меня!» и на воротах появлялась новая запись, а старую стирали галстуком кого-то из академиков.

Конечно, сборище вызвало зрителей в немногочисленных не замазанных белилами окнах, а потом даже один из начальников первого отдела выбежал и попытался навести порядок.

Но академики послали его по известному адресу, и он увял, отойдя к началу переулка.

И тут в этом пустом проеме переулка остановился блестящий «Мерседес» и оттуда вышел еще один Академик в чине Генерального, снял белый пиджак, забросил его на плечо и неспешно пошел к спорящим.

Его увидели не сразу, но первый увидевший растерянно произнес «Папа!..» и все мгновенно смолкли.

Этот Генеральный отличался бешеным нравом и умением вгонять в ступор самых стойких сотрудников. Его негласное имя «папа» наводило трепет не только на м. н. с-ов, а тут он неторопливо приближался к группе, где было немало и его подчиненных.

Он шел прямо на исписанные ворота, а не к услужливо открытой железной двери, и все раздвинулись, давая ему возможность увидеть все написанное.

«Папа» остановился перед воротами, рассматривая формулы, потом иронически хмыкнул и молча протянул руку — мел ему был вручен незамедлительно…

Через несколько мгновений творческий процесс переругивания и отталкивания друг друга возобновился, только теперь Генерального оберегали уже три начальника первых отделов и их сотрудники, а во всех окнах свободного места уже не было.

Из задних рядов раздался жалобный вопль «да ничего подобного!» и молодой парень, продравшись сквозь спорящих и отобрав почти силой мел у «папы» зачеркнул несколько интегралов и вписал свои.

Первым оценил написанное «папа» и одобрительно хмыкнул, но звонкий девичий голос произнес «хрень!» и к воротам протиснулась девушка, отобрала мел и вписала всего две формулы.

Громкий возглас «о-о!», больше похожий на стон был почти одновременным.

Потом после минутного молчания «папа» произнес «Вот таким путем» и стал отряхивать руки. Ему протянули его пиджак.

«Я понимаю, это диссертация? А где сам предмет?»

Все поняли, что под предметом «папа» имеет в виду автора и вытолкнули враз оробевшего парня, совсем недавно возопившего «ничего подобного!».

«Папа» протянул ему руку и уважительно пожал руку юноши. «Что ж ты такой худой? Но большой молодец!».

Молодец совсем растерялся, но «папа» спросил «А где же пиво?» и все вокруг рассмеялись. Из одной железной двери вынесли старые кресла из зрительного зала — целый ряд, из другой двери старую же скамейку, все расселись, а кто-то уже бежал за пивом в известный магазин.

— Кто руководитель?

— Филимонов Степан Васильевич.

— Дело. Когда защита?

— Да вот очередь…

— Я смотрю, у нас тут три Ученых совета почти в полном составе… Ты, когда будешь готов, приходи защищаться к нам — без очереди. И всех… всех соучастников приглашаю на защиту.

— Да к вам без допуска не попадешь…

— Допуск нужен как защита от дурака… Милая барышня, а вы не собираетесь защищаться?

— У меня и темы еще нет.

— У вас есть знания, ум, воображение… да и все прочее в наличие … — «папа» сделал неопределенный жест рукой.

Все думали, что девушка смутится, но она только приняла более эффектную позу.

— Да… Приходите к нам в аспирантуру — не пожалеете. Хотя все прочее здесь не поможет, а только может помешать…

— Не сманивайте наши кадры!

Два ящика пива усидели мгновенно и вскоре переулок опустел.

Но этот фантастический сон имел несколько неожиданное продолжение после некоторого периода бодрствования (с попытками запоминания!).

Помещение с оборудованием типа поточной линии сборки некрупных изделий, люди, стена в этот переулок — и тут, и там, напротив идет строительство.

Проемы в стене — окна старого дома и новые оконные проемы — видна примерно такая же стена напротив.

И вдруг стена валится на нас, все инстинктивно прячутся, никого не задевает, и мы собираем и убираем инструмент…

Записано не совсем точно, кое-что домыслено, но уловить грань мне не удается.

Теперь на углах бывшего переулка, а теперь тупика с одной стороны модный бутик, а с другой — дешевая гостиница с номерами, сдающимися даже на час…

Металлические ворота в торце тупика заменены на железобетонную стену, фирма за этой стеной процветает, а по слухам там Генеральным директором молодая эффектная женщина…

Content

Сборник рассказов
Марк Михайлович Вевиоровский

Я ГРАФОМАН

НЕБОЛЬШАЯ ЭКСКУРСИЯ

АРХИПОВНА

СОРОК ВТОРОЙ КИЛОМЕТР

УЧИЛИЩЕ ФИДЛЕРА

АРЧА

ЗАВЬЯЛОВО

БИЙСК

БАБЬЕ ЛЕТО

КОНСТРУКТОР

ИСПОВЕДЬ

КАБИНА «БУРАНА»

ОБМЕННЫЙ ФОНД (из рассказов Свиридова)

НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В ПРЕЖНИЕ МЕСТА

НОЧЬ ПРОШЛА

КИНОТЕАТРЫ МОЕГО ДЕТСТВА

ДИАРБЕКИР

ЭТО БЫЛО во СНЕ