Бекс Хоган

Побег

Посвящается Каре и Одетте.

Мы ведь друг друга стоим?

Bex Hogan

ISLES OF STORM AND SORROW VIPER

First published in Great Britain in 2019 by Hodder and Stoughton

Text copyright © Rebecca Hogan, 2019

Map artwork copyright © Tomislav Tomic, 2019

Cover illustration by Samuel Perrett 2019, created using images from Shutterstock.com The moral rights of the author have been asserted.

All rights reserved.

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2020

1

Мне не нужно делать вскрытие пичуги, чтобы выяснить, как она погибла. Мгновение назад я видела, как она протаранила мачту и ее безвольное тельце брякнулось на палубу, а когда я его подняла, расколотый череп захрустел у меня в пальцах. Однако интересует меня вовсе не ее смерть. Мне интересно, как она жила.

При первом же надрезе кровь стекает по черным перышкам на мои пальцы. По-прежнему теплая. Я стираю ее. Не потому, что я брезглива, но потому, что хочу заглянуть дальше, увидеть крохотные органы, прячущиеся под тонкими косточками. Предыдущие попытки проделать подобное научили меня тому, что прикасаться нужно осторожно. Одно неловкое движение – и хрупкое тельце развалится, так и не поделившись своими тайнами.

Стук в дверь звучит неожиданно и заставляет меня подскочить. Проклиная вторжение, я заворачиваю птичку в тряпку и прячу в ближайший сундук, не думая о том, что кровь может просочиться на мои вещи. Если меня застукают с поличным, будет гораздо хуже.

Вытерев руки, я приоткрываю дверь как можно меньше на случай, если забыла скрыть какую-нибудь вопиющую улику, но это лишь один из членов команды, причем его нежелание находиться здесь очевидно.

– Вас хочет видеть капитан, – сообщает он.

– Спасибо, – отвечаю я, и он торопливо уходит.

Давно усвоив урок «Капитан ждать не должен», я бегло осматриваю свою одежду на предмет пятен, поспешно вымываю последние остатки крови из-под ногтей и отправляюсь через весь корабль к его каюте.

Кто-то из команды меня приветствует. Некоторые не замечают вовсе, но мне все равно. Среди Змей уважение следует заслужить, а я пока ничего для этого не сделала.

Трое стоят одной компашкой, перешептываются. Когда я прохожу мимо, они поворачиваются ко мне спиной, отрезая от разговора, но голоса слышны.

– Говорят, на Западе все еще живут волшебники, которые умеют одним словом заставлять плоть стекать с костей.

Моя собственная кожа при упоминании магии покрывается мурашками. Правда это или нет, но я бы скорее повстречалась сейчас с любым из волшебников, какими бы жестокими ни рисовались они во всех этих историях, нежели с капитаном.

Перед капитанской каютой меня кто-то уже поджидает. Бронн, самый смертоносный обитатель корабля, несет вахту. Рукава закатаны, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на его дочерна загорелые руки. Они сильные и до жути страшные, но мне известно и то, какими они могут быть нежными. Однажды благодаря им я почувствовала себя в безопасности. Сейчас они существуют исключительно для защиты капитана и выполнения его омерзительных приказов. Я сглатываю подступившую к горлу горечь.

Заслышав мои шаги, Бронн поворачивается и кивает в едва заметном приветствии.

– Тебя ждут, – говорит он, открывает дверь и жестом приглашает войти.

Комната призвана пугать пленных врагов, и мне почти все в ней ненавистно, особенно эта нелепая выставка частей тел в банках, расставленных на одной из полок. В воздухе висит запах смерти, что, как я полагаю, сделано умышленно.

За столом, в окружении сокровищ и трофеев, говорящих о его господстве над Восточными островами, сидит капитан. За его спиной на насесте встревоженно маячит его морской гриф Коготок.

Мой отец.

Он не один. Поодаль стоит его первый помощник и старейший друг Клив, которого я вообще-то должна называть дядей, однако у меня это плохо получается, потому что он кровожадный распутник и мне отвратителен.

Напротив стола двое членов команды зажали с боков закованную в кандалы и сильно избитую женщину. Я узнаю в ней одну из наших недавних новобранок, хотя ее имя сразу же ускользает от меня.

Бронн молча проходит через комнату и останавливается по другую руку от отца.

Чувствуя, что предстоящее мне едва ли понравится, я стараюсь, чтобы мой голос прозвучал твердо:

– Ты хотел меня видеть?

Единственный глаз отца встречается с моим взглядом. На месте второго – безобразный шрам. На массивном лице – ни малейших эмоций.

– Марианна, спасибо, что присоединилась к нам.

Он говорит это так, будто я заставила их ждать, хотя вообще-то я явилась по первому зову. Типично.

– Хочу услышать твое суждение по вопросу, касающемуся одного из членов нашей команды.

Он делает знак мужчинам, и Змею в кандалах грубо подталкивают ко мне, так что я волей-неволей чувствую запах страха, перемешанного с потом и кровью.

– Эту тварь, – продолжает отец, – поймали, когда она воровала воду из бочки.

У меня внутри все обрывается. Воровство продовольствия – тяжкое преступление, и мне не хочется думать о том, какое наказание эта бедная женщина уже понесла. Андерс – вот как ее имя. Вспоминаю его с облегчением.

– Что ты посоветуешь сделать с воровкой?

Вопрос настолько эмоционально заряжен, что пространство каюты начинает кружиться. Сознавая, что все взгляды, готовые осудить любой признак слабости, прикованы ко мне в ожидании ответа, я делаю глубокий вдох. Встречаюсь глазами с обвиняемой и вижу в них отчаяние, надежду на мою снисходительность. Я не могу ее помиловать, это понятно. Мне приходит в голову, что, возможно, вор должен потерять конечность, соответствующую преступлению, – может, руку или язык? Я готова рассмеяться: сама по себе мысль о том, что мне нужно отдать подобную команду, нелепа. Однако ничего смешного в этом нет.

– Ее преступление серьезно, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит так властно, как я стараюсь. – И прощенья ему нет.

Я поворачиваюсь лицом к отцу и замечаю искорку триумфа в его глазу.

– Посади ее в карцер, а когда будем проходить мимо следующей банки[1], бросим. Тогда и поглядим на ее жажду.

После оглашения приговора тень удовлетворения сходит с отцовского лица. Я не справилась. Это не то, что он хотел услышать. Я бросаю взгляд на Бронна, надеясь увидеть нечто вроде понимания, восхищения, уважения. Но физиономия у него, как всегда, каменная, ничего не выражающая. Во мне мучительно закипает гнев. А то мне важно его мнение…

Андерс чувствует, что судьба ее решена, и начинает умолять моего отца о прощении, пока один из ее тюремщиков не заставляет умолкнуть беднягу грубой пощечиной.

Отец поворачивается к Кливу:

– Давай.

Клив выходит из-за стола с жестокой ухмылкой. Не сделав и трех шагов, он оказывается рядом с пленницей и перерезает ей горло.

Коготок хлопает крыльями, и непонятно, то ли он протестует, то ли поддерживает.

От подобной поспешности решения – от подобного зверства – мне становится тошно, однако я заставляю себя смотреть. Я ведь здесь именно для этого. Приговором Андерс могла быть только смерть. Просто отец надеялся, что приказ поступит от меня. Он знает: это не первый раз, когда я становлюсь свидетельницей того, как свет меркнет в глазах человека вместе с жизнью. Он вынуждал меня смотреть на это бессчетное количество раз. Однако по-прежнему верит, будто переживание того, что представляется ему необходимым, изменит меня. Он не понимает, что я не желаю меняться.

– Уберите эту грязь.

Люди моего отца моментально реагируют и уволакивают труп из каюты. За ним тянется кровавый след, словно тело пытается послать последний призыв о помощи. Его проигнорируют, сотрут.

Когда мы остаемся в каюте вдвоем, отец поворачивается ко мне, и я ожидаю испытать на себе всю мощь его гнева. Однако он ничего не говорит, что выглядит еще более зловещим. Жаль, все ушли. Когда же наконец он открывает рот, голос его звучит угрожающе мягко:

– Ты ведь знала, чего я от тебя ждал.

– Знала. – Отрицать не имеет смысла.

– Тогда почему, Марианна? Почему ты продолжаешь сопротивляться?

Что мне ответить? Правду я открыть не могу, только не ему, никогда. Если хочу и дальше жить. Вместо этого я говорю примерно то, что он хочет услышать.

– Я пытаюсь, отец. Когда-нибудь я смогу отдавать приказы, как ты желаешь.

Мой голос слегка дрожит из-за этой лжи, однако отец, похоже, не замечает. Он отходит к окну и вглядывается в чернильное море.

– Помнишь, когда ты была маленькой? Сидела тут со мной, расставляла игрушечные кораблики на моих картах, прежде чем отправить их в бой. Растапливала воск для печати на свечке и поливала их. Вместо крови, говорила ты. Мне бы следовало тебя пороть за то, что ты перепортила столько моих бумаг. Но я этого не делал. У тебя было будущее, и я гордился.

– Похоже, на моих пальцах до сих пор остались следы ожогов, – говорю я, выдавливая улыбку.

– И все же ты позволила своим задаткам сгнить, так что от них не осталось ничего, кроме слабости. Ты ведь понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, к чему ты меня вынуждаешь?

Конечно понимаю. Мое тихое неповиновение всегда дорого мне аукалось. Отец протягивает мне свой кортик.

– Ну, пожалуйста, – прошу я, сама того не желая. Только не сейчас. – Обещаю. Я буду стараться. В следующий раз…

– Бери. – Это не просто приказ, это вызов.

И все же я отказываюсь, отчаянно пытаясь заговорить ему зубы:

– Если ты дашь мне еще шанс…

Отец в мгновение ока оказывается передо мной лицом к лицу, грубо притягивает меня к себе, лезвие слишком близко от моей кожи. Он часто дышит, разгневанный дерзостью, и медленно опускает кортик мне в руку.

Меня трясет, а он отступает на шаг и присаживается на край стола. Сбежать невозможно. Никогда.

– Давай.

Его голос дрожит от возбуждения.

С горящими от стыда щеками я поднимаю клинок и вонзаю себе в ладонь. Бусинки крови торопливо выныривают на поверхность, медленно обегают руку и капают на пол.

– Подобное зрелище не приносит мне никакого удовольствия, – говорит отец, хотя его садистская ухмылка свидетельствует об обратном. – Однако тебе это должно пойти на пользу.

Он говорит так каждый раз, когда заставляет очищать тело от слабости и нерешительности. Раньше я ему верила. Теперь же я просто слушаюсь, чтобы выжить.

Боль несильная, правда, поскольку требуется лишь немного крови. Всего лишь легкий порез, достаточный, чтобы напомнить мне о его главенстве. Чтобы ощутить унижение. Я слушаю, пока он читает мне обычные наставления о том, что он, мол, только старается защитить меня, что я – враг самой себе, что стоит мне ему подчиниться и я забуду о боли, а заканчивает одними и теми же извечными словами…

– Мы воины, Марианна. А воины не бывают слабыми.

Он подходит, чтобы забрать кортик, и мне тошно сознавать, что я отчасти жду его одобрения, хочу вернуться в то время, когда боготворила его, прежде чем начать бояться. Он отходит, отворачивается, и мне ненавистно это ощущение себя, как малявки. Ничтожества.

Заглянув в один из своих многочисленных сундуков, он достает охапку материи и протягивает мне:

– Это тебе.

В некотором смущении я принимаю подарок, осторожно, стараясь не запачкать кровью. Шелковистый, цвета морской волны, такой неподходящий для наряда Змеи. Встряхнув сложенную ткань, я вижу, что, хотя это и платье, оно совершенно отлично от того, которое сейчас на мне: линии вышивки повторяют океанские волны, манжеты и вырез украшены жемчугами. Трудно себе представить более неподходящую одежду для корабля.

– Мы скоро встречаем важного гостя. Мне нужно, чтобы ты его впечатлила. Сможешь?

– Конечно.

Наконец-то приказ, которому я и в самом деле готова подчиниться.

– Хорошо. Ступай и переоденься. Я пошлю за тобой позже.

Понимая, что мне скомандовали «вольно, свободна», я поворачиваюсь, чтобы уйти, и стараюсь не поскользнуться на крови, которая предшествует мне.

Задыхаясь без воздуха, я поднимаюсь на палубу. В тот момент, когда я лавирую между Змеями, натирающими доски воском, чтобы защитить их от гниения, порыв ветра подхватывает мою юбку, надувая пузырь впереди. Я давно научилась справляться с непрактичностью платья, служащего внешним признаком, по которому все, кого мы встречаем, понимают, что я еще не являюсь официальным членом команды.

Но поскольку я никогда не видела, чтобы еще кого-нибудь заставляли носить подобное, я склонна думать, что это очередная отцовская пытка. Никого, кроме меня, не беспокоит, что оно постоянно волочится по лужам, естественным образом появляющимся на борту, и большую часть времени оказывается мокрым. Жду не дождусь, когда смогу сменить эту одежду на еще более непрактичную.

Задрав голову, я смотрю на такелаж – свет блестит на гарпуне, установленном на верхушке грот-мачты, – и не могу с такого расстояния отличить мужчин от женщин. Как же мне не терпится избавиться от этих проклятых юбок и присоединиться к ним!

Ладонь жжет, и я сжимаю пальцы в кулак, надеясь, что никто не заметит моего последнего позора. Не заметят. Суть в том, что на меня не обращают ни малейшего внимания. Иногда создается ощущение, что я хожу по кораблю невидимкой.

Смерть Андерс потрясла меня, хотя ничего нового в ней не было. Мне было шесть, когда я стала свидетельницей первой казни. Ну, первой, которую, во всяком случае, помню. Все тогда собрались у штурвала, атмосфера была настолько угнетающей, что, несмотря на юный возраст, я ощутила, что происходит что-то страшное. Из карцера вытащили мужчину, который явно провел там немало времени. Он был в жалком состоянии: истощенный, избитый, грязный. Ветер донес до меня его вонь, и меня чуть не стошнило. Над съежившимся человеком возвышался капитан, поведавший нам о его предательстве, о том, как он не справился с доверенным ему поручением. Я не понимала, что происходит, до тех пор, пока капитан не сграбастал его за волосы и не полоснул ножом по горлу. Всегда по горлу. Мой отец – он такой, любит казнить по-дикарски. Человек упал на колени и завалился вперед, кровь пузырилась из раны и окружала его тело странным ореолом смерти.

Я не видела капитана, наказывающего непослушного матроса. Я видела, как мой отец убивает безоружного человека. И расплакалась.

Такая реакция была ошибкой. Отец рассердился на меня за то, что я его разочаровала и унизила. Последовали наказания, худшим из которых была уборка засохшего месива, оставшегося после того, как труп сбросили в воду. Кто же знал, что платье может впитать в себя столько от другого человека?

Возможно, именно поэтому воспоминание так живо. Стоя на той же части палубы, я могу точно определить, где лежала и пропитывала собой корабль та улика, хотя глазом уже ничего нельзя увидеть. Мне было велено чистить и скрести до тех пор, пока не исчезнет последнее кровавое пятнышко, однако шрам на платье остался навсегда. Металлический запах по-прежнему тревожит мое обоняние, и я стараюсь отойти подальше, надеясь оставить прошлое в прошлом. К тому же с того дня я видела немало смертей. Даже слишком много.

Я смотрю вниз, на ледяную черную воду, могилу бессчетных моряков, и думаю, с какой стати кто-то предпочитает беспокойные волны неподвижности суши.

Корабль моего отца, «Месть девы», легко вспарывает воду – безмолвный хищник, которого боятся все Восточные острова. Предательские моря его не тревожат, однако я видела, что происходит с теми, кого штормы застают на кораблях поменьше, и знаю, что океан так же опасен, как любой наемный убийца. В глубинах его рыщет целая армия жестоких головорезов, укрытых тьмой и готовых напасть при малейшей возможности. Морезвери склонны во всем видеть добычу, включая людей, и не одно судно было проглочено гигантскими змееакулами.

Одно из моих самых ранних воспоминаний – это кружение в воде, которая сплетает мне руки и заполняет легкие. Ее тяжесть. Невыносимая, тяжкая темнота. Я не помню, ни как упала туда, ни кто меня выловил, но я помню тот страх, будто это произошло вчера. Когда же пытаюсь забыть, сны мне напоминают.

Если «Дева» – моя тюрьма, то океан – мой надзиратель.

Подобные ощущения для любой Змеи немыслимы. Тем более для меня, дочери Гадюки. Боязнь воды?! Это мой величайший позор и полнейший провал. Меня вообще-то для этого произвели на свет.

Хочется мне того или нет.

2

Я вонзаю ногти в угрожающее занозами дерево поручня, надеясь причинить боль кораблю, чтобы он страдал вместе со мной.

Меня успокаивает только то, что в мои семнадцать я официально еще не состою в рядах Змей и не должна оказывать какие-либо услуги своему отцу и королю. Однако до восемнадцатого дня рождения осталось всего несколько недель, и, как только я стану совершеннолетней, меня ждет Посвящение, когда я вынуждена буду пройти через серию испытаний, прежде чем займу место рядом с отцом. Я стану наемным убийцей в королевской комиссии, точно так же, как остальные пятьдесят членов его команды, – все до одного специалисты по части душегубства.

Я бы рассмеялась, если бы это не было страшной правдой.

И дело не в том, что я не ценю важности Гадюки и его людей. Ценю. Много веков назад король Востока создал первого Гадюку и поставил его во главе королевского флота на защиту Двенадцати островов от угрозы со стороны Большой Земли, лежащей далеко за морем. Отвечавший исключительно перед королем, Гадюка сделался настолько грозным, настолько устрашающим, что никто, будучи в своем уме, не отваживался оспорить его власть над волнами, и долгие годы, пока свирепствовали битвы между островами и Большой Землей, Гадюка вел королевский флот к окончательной победе, и все было хорошо.

Прошло время, и, когда угрозы со стороны Большой Земли не стало, Восточные и Западные острова ополчились друг на друга. Гадюка превратился в самое главное оружие короля Востока, в средство устранения тех, от кого исходила опасность. И хотя война давно осталась в прошлом, за прошедшие поколения Гадюка стал символом страха, а его команда была готова на все, даже самое неприятное, чтобы сохранить на Восточных островах мир.

Так что мой отец жесток, да, но во благо. От нас зависит безопасность островов. Безопасность людей. И мне необходимо изыскать способ принять насилие, если уж моя доля – служить им с желанием и усердием.

Вот только не знаю, как этот способ найти.

Краем глаза я замечаю движение слева и вижу юнгу Тоби, который возится с канатами. Он единственный ребенок, живущий сейчас на «Деве». Он присоединился к нам, когда мы бросили якорь у Первого острова полгода назад. Отец редко допускает детей на борт, и я не в курсе, почему он сделал исключение для Тоби, который понятия не имеет, как ходить под парусом. Я подумываю о том, чтобы показать ему верный способ завязать узел, над которым он бьется. Он не заговаривает со мной, а прежде чем убежать, одаривает испуганной улыбкой. Немногословный мальчуган.

Наблюдая за ним, я замечаю, что Рен, наш боцман, таращится на меня. Я приветливо улыбаюсь, но он лишь ворчит в ответ и вновь переводит внимание на бизань-мачту. Немногословный мужик.

Тихое поскрипывание досок заставляет меня оглянуться через плечо, но я расслабляюсь, когда вижу, кто это. Приближается Грейс, единственная Змея, которой я всегда рада. Ее форма прекрасно подогнана и не мешает свободе движений. Грейс не носит оружия, поскольку ее тело и есть оружие – проворное, сильное и смертоносное. Она стоит рядом со мной и с мрачным выражением смотрит на море.

Поскольку она молчит, тишину заполняю я:

– Что-то стряслось?

Она наклоняет голову, как пантера, ее поразительно черные глаза впиваются в мои, цвета ила.

– Я слышала про Андерс.

Я пожимаю плечами.

– Ты не пошла на убийство.

В сотый раз не могу понять, что Грейс обо мне думает. Старше меня на семь лет, самая уважаемая женщина на борту, она знает меня лучше всех, она долгие годы учила меня драться, точно знает, на что я способна, прекрасно осознает, сколько всего я держу в себе… и тем не менее ничего не говорит. Она ни разу не сдала меня отцу, когда я преуменьшала свои навыки. Или она догадывается, что мне больше по душе лечить, нежели убивать? Чувствует ли она отсутствие убийцы в моем сердце? Или думает, как и отец, что со временем я научусь быть одной из них, убийцей во имя короля? Она мне почти как сестра, однако, пока она отчитывается перед капитаном, я не могу полностью доверять ей. Не могу доверять никому.

– А я слышала, мы ждем гостя, – говорю я, откровенно меняя тему разговора.

– Есть такое. Тебе бы лучше подготовиться.

Я показываю свое жуткое платье:

– Ты видела, что мне предстоит напялить?

Она приподнимает одну бровь и забирает его у меня.

– Пошли. Я тебе помогу.

Спускаясь под палубу, мы переглядываемся.

– Кто этот гость, на которого так важно произвести впечатление?

– А капитан тебе не сказал? – Она удивлена. – Очевидно, что нас собирается почтить своим присутствием принц Торин. И, опережая твой вопрос, нет, я понятия не имею зачем.

Королевский визит? Это что-то новенькое. Мы всегда бросаем якорь у Первого острова, когда отцу нужно побывать при дворе или получить новые распоряжения. И он всегда ходит туда один. Никто с «Девы» не сопровождает его. Король предпочитает вести переговоры втайне. Насколько мне известно, а осведомленность моя, разумеется, ограниченна, даже принц не в курсе темных делишек своего папочки. Интересно, чьей идеей был этот визит – моего отца или короля? И почему именно сейчас?

Про принца, похоже, никто ничего толком не знает, так что его персона овеяна некой тайной. Некоторые утверждают, что он трус, который позорит отца, скрываясь от всех, другие говорят, будто он грамотей, женатый на своих книжках. До меня даже доходили слухи о том, что он под вымышленным именем скрытно противоборствует своему отцу и что они уже много лет не виделись. Какова бы ни была правда, доподлинно известно одно: принц редко показывается на людях.

И вот теперь он собирается пожаловать к нам. Не знаю, что задумал отец, но едва ли что-то хорошее.

Оказавшись у себя в каюте, я слегка расслабляюсь. Дверь создает обманчивое ощущение безопасности.

Каюта мне досталась, скажем так, тесноватая: у одной стены стоит моя койка, мебели почти нет. Могу пересчитать все предметы на пальцах одной руки: одежда, нож, сундук, моечная барка да ночной горшок.

А теперь еще новое платье.

Бросаю его на пол и плюхаюсь в гамак.

Грейс наклоняется, подбирает платье и кривится.

– Где капитан его откопал?

– Страшно подумать.

Возможно, оно принадлежало женщине, с которой он весело проводил время в своей берлоге, когда мы в последний раз заходили в порт. А может быть, он содрал его с трупа. В любом случае не хочу об этом сильно задумываться.

Грейс встряхивает его с выражением изумления на лице.

– Он же понимает, что одного нового платья недостаточно, чтобы придать тебе респектабельный вид, верно?

И она тычет меня под ребро.

Я открываю рот в наигранном возмущении, но перебрасываю ноги через край гамака и заставляю себя встать. Пусть уж все это скорее закончится.

Грейс помогает мне нарядиться в платье… которое, как мы обнаруживаем, имеет несколько слоев, образующих пышную юбку, и лиф с глубоким вырезом, настолько узкий, что я едва дышу.

Пока Грейс завязывает у меня на спине ленточки, я мысленно переношусь в те дни, когда она больше времени проводила наедине со мной, когда я была ребенком, а она – одной из немногих, кто меня замечал.

– Помнишь истории, которые ты мне раньше рассказывала?

Грейс тянет, затягивая меня так, что трудно дышать.

– Какие истории?

– О волшебстве. Про волшебников.

Мне так хотелось верить в то, что они существуют!

Возможно, хочется и сегодня.

Она делает паузу.

– Возможно. А что это ты про них вспомнила?

Я пожимаю плечами. Хотя в книжках по истории рассказывается, будто волшебство покинуло Восток столетия назад, его могло никогда и вовсе не существовать, что бы о нем ни говорили. Однако мне всегда нравилось любое малейшее упоминание о волшебстве, ускользнувшем в легенды, полные мифических существ, будто они могли укрыть меня от реальности.

– Странно, что ты помнишь.

Я замираю.

– Выбор приятных воспоминаний у меня ограничен.

Грейс прикасается к моей руке и кладет подбородок на плечо.

– Это были всего лишь сказки, от которых ты быстро засыпала. Не обращай на них внимания.

Улыбка не складывается. Я-то надеялась, что она сейчас расскажет мне какую-нибудь сказку, успокоит меня, а она отмахивается, и это больно.

Решив сменить тему, я откашливаюсь.

– Может, мне что-нибудь сделать с волосами? – Оттягиваю завитки кудряшек.

– С твоими волосами и так все в порядке, – говорит она.

Однако я, словно не слыша, пытаюсь заставить спутанные космы подчиниться, укладывая их на макушке в то, что нахожу не слишком приглядной копной.

– Как тебе? – интересуюсь я, однако Грейс не отвечает.

Хотя она стоит сзади, я чувствую смену ее настроения и хмурюсь.

– Что не так?

– Ничего, – отвечает она излишне наигранно. – Просто я думаю, тебе не стоит поднимать волосы. К тому же твой отец предпочитает их такими, так зачем давать ему повод сердиться, не правда ли?

Правда. Носить волосы распущенными – все равно что носить платье – еще одно напоминание о том, что я неофициальный член команды. Только уединившись, я могу их закалывать и радоваться, что они не лезут мне в глаза.

Грейс обходит меня, чтобы встать лицом к лицу, и на какое-то мгновение взгляд ее делается отстраненным, но тут же снова фокусируется.

– И пусть только капитан скажет, что ему не нравится, – говорит она с одобрительной улыбкой.

– Спасибо.

Без нее я бы, наверное, до сих пор путалась в складках.

Мы сидим и легонько раскачиваемся в гамаке, когда она неожиданно берет мою руку в свои. Жест этот выглядит на удивление материнским, и возникает секундная глупая пауза, когда мне хочется разреветься. Я отвлекаюсь, мысленно следуя вдоль линий вокруг белых пятен на ее коже, этих крохотных островков отсутствия пигментации на руках. Есть они и выше. Я уже видела, как они выглядывают из-под рукавов. Когда я была маленькой, все ее тело представлялось мне картой, ее собственным миром.

– Нам стоит тренироваться почаще, – заявляет она.

Я ничего не отвечаю, поскольку никакими тренировками на свете не решить моих проблем.

– Да, кстати, Марианна, нет ничего зазорного в том, чтобы верить в волшебство.

– Даже если это всего лишь дурацкие сказки?

Грейс одаривает меня хулиганистой ухмылкой.

– Ничего подобного.

Когда она уходит и не остается ничего, кроме как сидеть и ждать, пока меня призовут, я вытаскиваю из сундука мертвую пичугу. Запах сразу же бьет мне в нос и горло. Трупик уже начал гнить, и та искра жизни, которая еще медлила, пока он хранил тепло, улетучилась. Теперь он меня ничему не научит. Проклятье! Я открываю иллюминатор, подставляя лицо морским брызгам, и роняю крохотное тельце в пасть океана. Вероятно, оно сгодится на закуску какой-нибудь голодной твари, так что птичья смерть не окажется совсем уж бессмысленной.

Я знаю, почему Грейс хочет, чтобы я больше упражнялась. Она думает о моем Посвящении. Окутанный таинственностью, этот ритуал для всех проходит по-разному. Однажды я спросила Грейс, чего ждать. Она помолчала, прежде чем ответить:

– Тебе нельзя спрашивать. А мне нельзя рассказывать. Ты либо справишься, либо нет. Так заведено.

Ее тревога за мое Посвящение никоим образом не придала мне уверенности. Она-то ничего не боится. А вот я лично не знаю, чего боюсь больше – самого Посвящения или того, что последует за ним. Сколько пройдет времени, прежде чем мне доверят мое первое задание? А потом что? Мне придется кого-нибудь убить? Я бы справилась. Я вполне в состоянии. В этом заслуга Грейс. Но стоит ли так легко относиться к жизни? Прерывать ее по капризу одного человека?

Одно дело избегать отцовских требований сейчас и совершенно другое – ослушаться его как капитана, отдающего приказы от имени короля.

Смотрю на порез на ладони. Возможно, отец прав. Наверное, я просто слишком слаба.

Мысли ускользают с этого предмета и возвращаются к неизбежному визиту принца. Именно эта точка на всем просторе океана представляется странным местом для встречи.

Мы находимся неподалеку от невидимой границы, разделяющей восточные и западные воды. Эту линию мы никогда не пересекаем – Западными островами не правит ни король, ни кто-либо еще, а поскольку война разрушила союз между Двенадцатью островами, Западные превратились в руины. Сегодня от них остались лишь истории, передаваемые из поколения в поколение шепотом, о беззаконии, жестоких кланах, злых существах в океанских пучинах. Говорят, последний из волшебников все еще обитает на Западе. Он ударился в еще более зловещее колдовство, нежели тогда, когда его собратья стояли за короля. Легендарные морские хищники продолжают вселять страх в сердца самых мужественных моряков, оставаясь при этом всего лишь мифом. Все вздохнут чуть более облегченно, когда мы отойдем от западных вод подальше.

Кроме меня.

Меня давно тянет к тому, что лежит за водоразделом. Будучи моложе, я с одинаковым восторгом слушала истории Грейс о Западе и Востоке. Таинственность, окружающая забытые Шесть островов, соблазняет меня с той же силой, с какой отталкивает остальных, и заставляет мечтать о путешествиях в неведомое. Подозреваю, что чувство это проистекает не столько от храбрости, сколько от моего желания сбежать. Но поскольку никто моих настроений не разделяет, я не могу не оценить расчетливость отца, который заманил принца Торина на встречу в эти неспокойные воды. Он пытается напугать принца. С ненавистью думаю о том, какую роль он уготовил при этом мне.

Проходит несколько часов, прежде чем кто-то стучит в дверь и спасает меня от моих размышлений. «Дева» уже давно перестала двигаться, и я понимаю, что мы отдали якорь. Я открываю дверь и вижу Бронна, его странноватый взгляд, который я не понимаю, пока не вспоминаю, что одета по-другому. Наверняка он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Чего тебе?

Не помню, когда Бронн подходил к моей каюте в последний раз.

Он наконец подбирает слова.

– Принц Торин уже неподалеку. Тебя ждут на палубе.

– Вот мне повезло-то, – говорю я, не в состоянии скрыть сарказма. Поскольку он не двигается, добавляю: – Все в порядке. Я знаю дорогу.

Он по-прежнему молчит и просто стоит с таким скучающим безразличием, что я отталкиваю его, не в состоянии совладать с раздражением. С каких это пор мне нужны провожатые на борту «Девы»? Он следует за мной по пятам, однако я не обращаю на него внимания, и стена молчания, которая давно существует между нами, становится только толще.

Поскольку мы впервые принимаем на «Деве» королевскую персону, я не знаю, чего ждать от группы встречающих, но только явно не этого. Добравшись до палубы, я вижу команду, выстроившуюся стройными рядами при полном параде: черный верх и брюки прикрыты такими же темными плащами, аккуратно подвязанными на талии, на головах – капюшоны. Мой отец стоит, готовый приветствовать принца. Клив и Рен – позади него, а Грейс – в стороне. Хотя я живу среди этих людей, церемониальный строй во всем своем убийственном великолепии позволяет мне на мгновение ощутить тот ужас, который они должны вселять в души своих врагов. А может быть, и союзников.

При нашем приближении отец поднимает взгляд, и я с облегчением понимаю, что мой внешний вид его устраивает.

– А, Марианна, вот и ты! Выглядишь настоящей красавицей, дочка.

Он говорит слишком громко, и я понимаю, что слова его предназначены не для меня. Они для команды.

Я предполагала, что мой наряд кого-нибудь позабавит, возможно, даже вызовет несколько смешков, однако, судя по тому, как некоторые мужики таращатся на меня, похоже, эффект оказался противоположным.

– Благодарю, капитан, – отвечаю я, стараясь показать, что готова вести себя лучше некуда.

А мне это нужно, поскольку огромный корабль, почти не уступающий размерами нашему, пришвартовывается, хлопая королевским сине-зеленым стягом и флагом Восточных островов. Он настолько восхитительно живой, что лишний раз подчеркивает ту мрачность, которая постоянно окутывает «Деву». Только я выпадаю из общей картины. Сегодня я в своем дурацком платье все равно что маяк.

Рен и Клив делают шаг вперед, ловят швартовые, брошенные королевским рулевым, и стягивают борта кораблей достаточно близко, чтобы мы могли принять пассажиров. Несколько королевских гвардейцев переходят к нам на палубу первыми, церемониально прижимая пики к груди. Я не могу сдержать улыбку, потому что, если бы дело дошло до стычки между ними и элитными головорезами моего отца, никакого состязания не получилось бы. Интересно, осознает ли принц Торин, насколько он здесь уязвим.

А вот на борт поднимается и он сам. Я представляла его постарше, широким в талии от сидячей жизни, полной баловства, возможно, надменным. Однако человек, подходящий к нам, почти моих лет, одет безукоризненно, а его стройная, поджарая фигура говорит о том, что он вовсе не праздный пассажир на своем судне. Идет он с присущей его положению уверенностью, и, хотя его красивое лицо скрывает внутреннее напряжение, я предполагаю, что при дворе он пользуется большим успехом. Особенно среди женщин.

– Принц Торин, – говорит мой отец, выступая вперед и скрещивая на груди руки в знак приветствия. – Добро пожаловать на «Деву».

– Вы оказали мне честь, капитан Адлер, – отвечает Торин елейным голосом. – Не каждый день получаешь приглашение отобедать на самом страшном корабле в наших водах.

– Мы рады, что вы смогли нас посетить. – Я никогда раньше не видела, чтобы мой отец использовал свое обаяние. Я даже не подозревала, что оно у него есть. – Позвольте мне представить вам моего рулевого – старшину Клива. Мой боцман Рен. А это Бронн. Самый ценный из моих убийц.

Я бросаю взгляд на Грейс, чтобы увидеть, что она испытывает, будучи обойденной вниманием, причем так публично. Вообще-то она – одна из старших членов команды. Ее лицо ничего не выдает, и я подозреваю, что отец далеко не первый раз обращается с ней не так уважительно, как с остальными. При всем своем великолепии у нее есть один фатальный недостаток. Она женщина. Все женщины на корабле должны драться быстрее и трудиться усерднее, чтобы заслужить мужское признание, и уж кому как не мне знать, насколько невысокого отец о нас мнения.

Принц Торин вежливо кивает по мере представления.

– Приятно с вами познакомиться, хотя, разумеется, ваша репутация говорит сама за себя. Но где же моя суженая?

Я смотрю во все глаза, ожидая, когда с его корабля сойдет женщина, элегантная и красивая, мило извиняющаяся за опоздание. Однако никого нет. А когда отец поворачивается ко мне с притворной улыбочкой на губах, я осознаю, что никого и не будет. Потому что принц имеет в виду меня.

3

Трапеза, вероятно, проходит неплохо с дипломатической точки зрения, однако я не могу получать удовольствия от стоящих передо мной кушаний, какими бы обильными они ни были, а если бы мне удалось выпить весь ром на свете, он бы все равно не успокоил моих мыслей. Впрочем, мне все равно позволено не больше крохотного глотка. Отец держит меня на коротком поводке, предположительно, чтобы не дать распоясаться. Потому что ему надо знать, как я себя ощущаю, попав в его западню. С того момента, как мне на шею наброшен аркан, я с трудом сохраняю самообладание. Если я начну сопротивляться, подниму голос, заору на отца: мол, я не его чертова кукла, чтобы мной торговать, веревка затянется и выдавит из меня весь дух. А потому я сижу смирно, играю свою роль, и все это время гнев жжет так, что наверняка уже испепелил мои внутренности.

Я не подозревала, чего ждать от принца Торина, и, хотя наши опустевшие обеденные тарелки вымыты и освободили место сладкой выпечке, не чувствую, что узнала о нем что-либо. Он ведет себя ровно так, как ждешь от принца, общается со всеми на равных, а не как с подданными, и довольно внимателен ко мне. Какое на мне замечательное платье! Как оно подчеркивает мою красоту! Как Первый остров ждет не дождется предстоящего бракосочетания!

Однако ни одно его слово не звучит искренне и чистосердечно. Он как будто играет самого себя, и, хотя, возможно, ему удается обмануть остальных, я не верю ему ни секунды. Тупая боль в ладони напоминает об отце, который наблюдает за каждым моим движением, но и при этом мне приходится держать себя в руках, чтобы улыбаться.

Лишь один человек выглядит таким же несчастным, как я себя ощущаю, и это личный страж принца Торина, который, несмотря на то что схож с принцем возрастом и ростом, хмурится при каждой его фальшивой улыбке. Я не виню его. Он наверняка понимает, как ничтожна защита, которую он может предоставить здесь своему хозяину.

Когда запасы кушаний истощаются и снова наполняются графины, становится очевидно, что мое дальнейшее присутствие больше не требуется. Извинившись, я ускользаю.

Раздираемая паникой и стиснутая корсетом, я пытаюсь перевести дух, выбираюсь на палубу, бегу на нос корабля и валюсь с ног. Своей ловушкой отец застал меня врасплох. Как мог он не обсудить всего этого для начала со мной? Или таково мое наказание за то, что не отдала приказ казнить Андерс? Или он и вправду настолько плохо обо мне думает, что мое будущее его не волнует? Уготованная мне стезя не сулила легкой жизни, однако я хоть знала, что меня ждет, и пыталась этому соответствовать. Я всегда предполагала, что к моменту замужества хотя бы буду иметь право голоса, тем более что однажды тоже стану капитаном.

Я гляжу на фигуру, приделанную к дальнему концу корабельного носа. Это наклонившаяся вперед женщина, вырезанная из чернейшего дерева, ее платье и плащ вздымаются ветром, талия охвачена канатами. На груди нарисован алый цветок, ее сердце кровоточит. Она и есть та самая дева, в честь которой назван корабль. Она – моя мать. Отец никогда не говорит о ней. Лишь однажды он нарушил это правило, чтобы рассказать, как любил ее. Когда вскоре после моего рождения она была убита, он распорядился сделать эту фигуру из ствола сердце-ночи, что растет в черных лесах Третьего острова, и дал кораблю новое название. Этот жест преданности всегда заставлял меня верить в то, что ему знакома сила истинной любви и что он желает мне того же. Похоже, я ошибалась, и теперь вижу привязанную к кораблю женщину в новом свете. Я точно так же прикована к «Деве», как и она. У меня больше общего с этим куском дерева, чем с кем бы то ни было. Прекрасно!

Кто-то подходит, и я поднимаю глаза.

Бронн покинул празднество. Он стоит у поручня лицом к морю, умышленно далеко, но достаточно близко, чтобы следить за мной. Очевидно, для того, чтобы я не наломала дров. Отец ведь не может позволить себе потерять товар.

– Ты знал? – спрашиваю я, не в силах скрыть обиду, хотя мы уже давно не дружим.

– Капитан говорит нам только то, что необходимо.

– А как насчет меня? – обрываю я его. – Кто-нибудь скажет мне, что необходимо? Ты скажешь?

Он не отвечает, снова безучастный к моей боли, и я разочарованно отворачиваюсь. Было время, когда Бронн сообщал мне все, и тем мучительней его теперешнее молчание.

Мне было пять, когда он поселился на «Деве».

Отец подобрал его в доках, сироту, выживавшего благодаря воровству на кораблях, необученного, но многообещающего, и увидел возможность воспитать из воришки убийцу. В качестве юнги отец привел Бронна на судно, и тот посрамил половину команды своей способностью порхать по мачтам и болтаться на парусах. Старше меня почти на три года, он был не против, когда я бегала за ним по пятам, и часами сидел на палубе, терпеливо объясняя, как вязать сложные узлы. Я обожала его.

Но тот Бронн, с которым я росла, не имеет ничего общего с тем мужиком, в которого он превратился: в человека, который умеет убивать легко и точно, талантливого как в этом, так и во всем остальном. Из двух детей, выросших на корабле, именно ему следовало бы стать наследником моего отца.

Все изменилось после его Посвящения. Он перестал со мной разговаривать, всячески старался, чтобы наши пути не пересекались, что непросто, когда живешь на корабле. Потеря лучшего друга без какого бы то ни было объяснения глубоко меня ранила, но произошедшее несколькими неделями позже оказалось гораздо хуже. Я далеко не сразу пришла в себя после его предательства. Мне ничего не оставалось, как только погрубеть сердцем по отношению к нему.

– За борт я прыгать не собираюсь, если ты по этому поводу беспокоишься.

Я не пытаюсь утаить яд в голосе, поскольку он отлично знает, что проблем не возникнет. Никакой реакции, однако, не следует, ни малейшего признака вины незаметно, когда он поворачивается ко мне лицом.

– Ты согласишься? Выйдешь за него?

– А с чего ты решил, что у меня есть выбор?

Мы молчим. Поскольку уже темнеет, мне вспоминается, как мы с Бронном считали звезды. Было время, много-много лет назад, когда я доверяла ему все свои тайны, включая боязнь воды. Чтобы облегчить мои страхи, мы лежали под ночным небом, и он рассказывал мне о том, что звезды похожи на морские карты, отражающие моря, по которым мы ходили. Что, заблудившись, можно по звездам найти свой дом. Я не понимала, потому что «Дева» и была моим домом, а, раз я на ней, как же я могу заблудиться?

Я снова поднимаю на него глаза. Боль от его предательства сильна как никогда. Лицо, прежде такое открытое и теплое, сейчас твердое и непроницаемое. И окончательно от меня закрытое.

Я отворачиваюсь, заталкивая воспоминания обратно.

– Можно подумать, тебя это волнует! Оставь меня в покое, Бронн.

Знакомый стук сапог по дереву заставляет меня встрепенуться и посмотреть, кто там еще улизнул с этого праздничного фарса. Я с удивлением обнаруживаю, что меня разыскивает принц Торин. Подозревая, что обращаться к особе королевского происхождения, сидя на пятой точке, неучтиво, я поднимаюсь на ноги, пытаясь не споткнуться о подол.

– А, вот вы где! – Торин бросает взгляд на Бронна. – Вы не будете так любезны нас оставить?

Однако, вместо того чтобы уйти, Бронн делает шаг ко мне.

– У меня приказ не отходить от нее.

Не знаю, что хуже: его признание в том, что он тут сугубо по распоряжению отца, или смелость перечить принцу.

Торин тоже изумлен, я вижу. Он не ожидал, что ему бросят вызов.

– Со мной она в полной безопасности, уверяю вас.

Я в полной безопасности и без них обоих, однако их это не интересует.

Бронн складывает на груди руки:

– И тем не менее.

Противостояние двух мужчин перерастает в неловкое молчание. Я перевожу взгляд с Торина на Бронна, и меня охватывает раздражение. Какого черта они о себе возомнили?

– Гадюка отвечает перед королем, а потому повторяю вопрос: не будете ли вы любезны нас оставить?

Торин вежлив, но тверд, и меня удивляет, что он не испуган. Особенно когда его собственный угрюмый страж куда-то запропастился. Слухи о том, что он трус, явно не подтверждаются.

– Я Змея, а не Гадюка. А вы не король.

С меня довольно.

– Бронн, ступай. Принц и я прекрасно без тебя обойдемся.

Бронн открывает рот, чтобы возразить, но я его опережаю:

– Ты мне не нужен. Я хочу, чтобы ты ушел.

Получается грубее, чем я рассчитывала, но виноваты годы обиды.

Мгновение Бронн просто смотрит на меня без всякого выражения, но потом моргает и кивает.

– Миледи.

Это словцо пропитано сарказмом, и мне приходится проглотить негодующий ответ, который хочется бросить ему в спину, пока он удаляется. Вместо этого я посылаю Торину усталую улыбку, пытаясь тем самым извиниться за поведение Бронна.

Торин поднимает брови:

– И это самый ценный убийца вашего отца?

– Да. Видимо, подобная рекомендация ударила ему в голову.

Я надеюсь, что он вернет мне улыбку, однако он не спешит. Как и у Бронна, его мысли невозможно прочитать.

Человек, за которого я должна выйти замуж, приближается, останавливается рядом и облокачивается на поручни. Следуя его примеру, я делаю то же самое, слушая тихий плеск волн о борт корабля. Вероятно, я должна заговорить с ним, но не могу придумать подходящую тему.

Оказывается, что мне этого делать и не нужно, поскольку он заговаривает первым.

– Когда небеса темнеют, луна потеряна для мира, вода неподвижна. Тишина. Все волшебство замирает, застывает, ибо сегодня охотится Ночной Охотник.

Он цитирует одну из историй, которую раньше рассказывала мне Грейс, одну из моих любимых.

– Его добыча – дьявол. Огромный, злобный дьявол. А над волнами – хищный рев, – заканчиваю я за него.

Возможно, слухи про книгочея не так уж далеки от истины.

Он одобрительно кивает:

– Итак, мы должны пожениться.

Дыхание застревает у меня в горле.

– Похоже на то.

Я слегка поднимаю лицо, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что он внимательно меня разглядывает. Он и в самом деле поразительно красив, кожа у него нежно поцелована солнцем, а потому почти такая же смуглая, как у меня. Я, выдерживая его взгляд, не могу избавиться от ощущения, что он делает ровно то же, что и я: пытается прочитать противника. В воздухе между нами повисает недоверие.

– Вы будете по этому скучать? – спрашивает он, указывая жестом на корабль, на море, на ту жизнь, которой я живу. – Или дворцовая роскошь вам больше подходит?

В словах принца улавливается намек на презрение, и я негодую, ощущая подтекст, мол, я его использую, чтобы зажить в более комфортных условиях, тогда как, на мой взгляд, меня просто переводят из одной тюрьмы в другую.

Принимая боевую стойку, я отвечаю:

– Думаю, нам обоим глупо притворяться, будто кого-то волнуют мои желания, не правда ли?

Пока он взвешивает мои слова, у него на переносице появляется крохотная морщинка. Он как будто намеревается что-то сказать, однако проходит мгновение, он делает шаг в сторону, и я понимаю, что мы больше не одни. Собираются его телохранители, равно как и некоторые люди моего отца.

– Пора, – говорит Торин, и я хмурюсь, поскольку не до конца понимаю, что он имеет в виду.

И только потом до меня доходит. Нет! Не может быть! В своем опрокинутом мирке я даже подумать не могла о том, что должно свершиться сегодня по традиции Гадюки. Я всегда считала, что это миф, выдуманный для того, чтобы отбить у Гадюк всякую охоту ставить что-то или кого-то выше своих королей. Это ведь не может быть правдой. Однако выражение лица Торина впервые читается безошибочно, и я понимаю, что его предупредили. У меня от ужаса сводит живот, и я бы удрала, если бы было куда.

На палубу выходит отец, щеки его раскраснелись от рома, глаза налиты кровью, и он подзывает нас.

Не остается ничего, кроме как подчиниться.

Когда мы с Торином подходим к нему, вся команда смыкается в круг.

Церемония скрепления уз началась.

Я не знаю, куда смотреть, поэтому надеюсь, что никто не видит, как по моей коже сыпью расползается страх. Просто гляжу вперед, пока от усилий мои глаза не застилает влага. Потому что я знаю, что грядет, знаю, что не смогу этого избежать, так что глаза у меня на мокром месте не из-за напряжения, а от слез, которые я пытаюсь загнать обратно. Теперь к нам приближается Клив, держа серебряное блюдо, на котором лежит цепочка, составленная из множества звеньев, горящих жаром печи. От одного их вида мое сердце заходится паническим криком.

Отец надевает толстые рукавицы и велит мне поднять левую, а Торину – правую руку. Наши запястья смыкаются, и, вероятно, чувство, что уж лучше я побегу, брошусь за борт и погибну смертью, которой боюсь больше остальных, чем сделаю это, передается через кожу, потому что, к моему удивлению, Торин обращает на меня свой взгляд.

– Дыши, – шепчет он так тихо, что, возможно, мне это только грезится.

На долю секунды в нем исчезает всякое притворство, всякая фальшь. Мы просто два человека, которым вот-вот предстоит пережить общую боль, и я из солидарности слегка киваю ему.

Теперь отец держит раскаленную докрасна цепочку и аккуратно обматывает ею наши вытянутые запястья, связывая их. С нестерпимой болью металл прожигает плоть, разъедает кожу и оставляет свою печать. Сжимаясь всем телом, я заставляю себя не дрожать. Я не выкажу слабости. Не позволю отцу решить, будто он победил.

– Да будете все вы свидетелями клейма их обещания. – Голос отца оглашает вечерний воздух, хотя торжественность момента несколько тускнеет от пьяной небрежности его слов. – Гадюка и корона станут одним целым, и пусть тела их несут эту печать, как символ клятвы, которую они дали.

С этими словами он снимает цепь, а с ней – лоскуты кожи.

Боль такая, будто меня рубят тысячи клинков, и я опускаю голову, не желая видеть, насколько ужасна рана, насколько хорошо видна теперь моя сырая плоть. Я подавляю рвотный позыв и сопровождающий его всхлип. Если Торин и потрясен варварским ритуалом, то ничем этого не выдает. Благодарит моего отца за благословение нашего супружеского союза и заявляет, что будущее Восточных островов в безопасности благодаря знаменательному соединению наших народов.

От меня не требуется речей и, хотя я обычно обижаюсь на пренебрежение моим мнением, впервые я за это благодарна. Мне совершенно нечего сказать хорошего. Выносят ром, графины наполняются заново, и все поднимают бокалы в честь церемонии скрепления уз. И снова мне не подносят ни капли, хотя ром помог бы притупить боль. Вместо этого я отвлекаюсь, концентрируя все свои усилия на том, чтобы избегать Грейс. Я чувствовала ее взгляд на протяжении всего этого представления и теперь не отваживаюсь с ним встретиться, потому что боюсь, как бы ее жалость не доконала меня окончательно. Потеря самообладания лишь упрочит хватку, которой держит меня отец, лишь затянет аркан. Больше всего на свете ему нравится наказывать меня за демонстрацию моих изъянов.

Вместо этого я роняю взгляд на сердитого стража Торина, единственного, кто не пьет и не предпринимает попыток скрыть свое отвращение ко всему этому спектаклю. Воображаю, что вид обжигаемого, даже по собственной воле, принца идет вразрез с его инстинктами, и хотя он не выказал в отношении меня ни малейшего намека на дружественность, я обнаруживаю, что уважаю его преданность долгу.

Бронн, с другой стороны, пьет за нас всех. Он стоит чуть в стороне от толпы, и даже издалека я вижу опасность, сверкающую в его глазах. Никто сегодня не скажет ему ни слова поперек, уж больно откровенно он нарывается на драку, и я не понимаю, нравится ли мне видеть, какой он жалкий, или меня возмущает, что ему разрешается хмуриться, тогда как я не смею пошевелиться, заговорить, вздохнуть без того, чтобы меня не уличили в малейшей слабости.

В конце концов запасы рома истощаются, и принц Торин подходит попрощаться.

– Похоже, мне пора отчаливать, – говорит он. На лице его нет ни малейшего признака боли, от которой он наверняка страдает. Не осталось и следа того человека, которого я мельком заметила под королевской личиной во время нашей общей пытки. – Однако я надеюсь, что вскорости вы сможете навестить меня в моем доме, когда ваш отец согласится на дату бракосочетания, и тогда я смогу отплатить вам гостеприимством.

– Благодарю.

– До встречи, – говорит он, награждает меня легким кивком и поворачивается, чтобы вернуться к своим людям.

Прощание состоялось, и королевская делегация уходит. Рен снимает нас с якоря, и скоро корабль принца превращается в точку на горизонте – только фонари светятся в темноте. У нас на палубе огней не зажигают. «Дева» предпочитает быть невидимым хищником. Отец уходит к себе, не сказав мне ни слова, ничего не объяснив, не поблагодарив, не извинившись. Иного я и не ждала.

Как только мое присутствие становится ненужным, я возвращаюсь в каюту. Запястье жжет так же пронзительно, как отцовское предательство. И лишь когда я оказываюсь одна, вдали от пристальных взглядов, дыхание мое учащается, и на меня накатывает волна паники. Однако поток эмоций мне незнаком, и тогда я осознаю, что это не паника. Я вскипаю. От такой злобы, что можно задохнуться. Весь годами подавляемый гнев прорывает плотину и заливает меня. Отчаянно стремясь освободиться от этого идиотского платья, я срываю его с себя с таким же усилием, с каким пыталась в него влезть. Оставшись в одном белье, я хватаю нож и в приступе ярости запускаю им в стену. Он попадает в центр маленького клочка ткани, вырванного щепкой, и, несмотря на свое настроение, я улыбаюсь. Годы тренировок с мишенями не прошли даром, так что я мало во что не попаду со снайперской точностью, о чем отец даже не догадывается. Я подхожу, выдергиваю нож и пробую снова, теперь с закрытыми глазами. Раз за разом метаю я кинжал в стену, и всякий раз острие втыкается в цель. Удовлетворение перевешивает остальные печали – во всяком случае на какое-то время. Когда я заканчиваю, уже поздно, мой гнев все еще кипит, но тело устало.

Мне нужно поговорить с отцом. Я хочу ворваться к нему в каюту, сказать ему все, что думаю по поводу его плана выдать меня замуж без предупреждения, потребовать свободу принимать собственные решения. Но не врываюсь. Потому что помню, как в последний раз открыто высказалась против отцовских планов.

Мне было тринадцать, и мне надоело сидеть в ловушке «Девы». Я всю жизнь мечтала сойти на сушу, но отец четко дал понять, что вдали от корабля мне будет небезопасно, если учесть, сколько у него недругов, так что на землю я получала позволение ступить лишь дважды, оба раза на Первом острове и под усиленным конвоем. А тут мы по очередному поручению короля приближались к Четвертому острову, и в сумасшедшем порыве дерзости я возомнила, будто мое мнение имеет для отца значение. Движимая жаждой власти – и, если честно, внимания, – я подошла к отцу и стала оспаривать его решение. Почему мне нельзя гулять по островам свободно? Я вообще-то его наследница. Я не должна была питать иллюзий по поводу того, что произойдет, – я не понаслышке знала, кто такой мой отец, знала, что напрашиваюсь на взбучку, – но по какой-то причине мне казалось, что, раз я его дочь, жестокое наказание мне не грозит. Что он никогда по-настоящему не обидит свою маленькую девочку.

И оказалась права. Вместо этого он велел привязать одного из палубных матросов к фок-мачте, а Кливу – отхлестать его за меня. Сорок разрывающих плоть и причитавшихся мне ударов плетью получил тот бедный малый, и каждый из них служил напоминанием о том, что надо держать язык за зубами, знать свое место, уважать отца. Когда порка закончилась, матрос едва дышал, а спина его превратилась в сочное месиво. Хотя меня отправили в каюту, позже я пробралась под палубу, в спальное отделение команды, где он лежал на своей койке, на животе, и стонал. Когда я попыталась извиниться, он выдал оскорбительную тираду, из которой становилось предельно ясно, что он обо мне думает. Впоследствии он умер, к счастью, не из-за ран, а выполняя задание короля, и хотя мне было стыдно, я обрадовалась тому, что больше не обязана терпеть его презрение. За последующие годы я научилась бдительности, постигла важность умения держать рот на замке, а свое мнение – при себе. Я понимаю, что бесполезно идти к отцу и умолять его передумать.

Я поворачиваюсь в гамаке лицом к стене. А может, оно того и не стоит? Может, замужество и есть мой путь на волю? Но здесь я понимаю суть игры, знаю правила, которые сохраняют мне жизнь. После прощания с «Девой» игра не закончится, лишь изменится, и как мне тогда оставаться в безопасности?

А если мне просто сбежать?

Ну, вообще-то дезертирство сродни бунту, так что за мной будут охотиться до самой смерти.

4

Из неспокойного сна меня выдергивает резкое раскачивание гамака. Шторм усиливается, и я слышу над головой крики матросов, старающихся справиться с кораблем.

Я зажмуриваюсь, мечтая о том мгновении, когда все закончится. Отцовские правила просты. Мне не разрешается покидать каюту ночью ни при каких обстоятельствах, и всякий раз, когда буря разражается в то время, как я сплю, мне страшно оттого, что судно затонет вместе со мной, пойманной в западню и беспомощной под палубой.

Но пока я лежу, полная решимости не обращать ни на что внимания, ветер доносит иной звук. Звон стали о сталь. Сев как по команде «смирно», я прислушиваюсь и после минутного сомнения набрасываю на себя одежду, хватаю нож и спешу на палубу.

Еще одно строгое правило отца заключается в том, что во время выполнения королевских поручений я обязана оставаться в каюте. Для моей же безопасности. Однако ни о каких поручениях я не слышала, поэтому вольна предполагать, что на нас напали, чего никогда прежде не случалось. Представить себе не могу, кто осмелится атаковать Гадюку, и ни за что не останусь в каюте, когда мой корабль нуждается в защите. Да и чисто технически я не ослушиваюсь отца, поскольку он никогда не уточнял, что именно я должна делать при подобном сценарии. И вовсе не потому, будто мне хочется, чтобы он меня увидел.

Меня встречает хаос. Другое судно стоит вдоль нашего борта, абордажные крюки не позволяют ему уйти, а отец и Змеи обрушиваются на его экипаж. Моя ошибка очевидна. Почему-то никто не сообщил мне об этом поручении, однако нельзя отрицать, что атакуем как раз мы.

Меня здесь не должно быть.

Проливной дождь мешает пробиться свету луны, и нас так дико качает, что я едва сохраняю равновесие, однако те, кто вовлечен в сражение, ничего не замечают.

Отец на шканцах одновременно бьется с тремя противниками, легко отражая саблей их удары. Он возвышается над ними, его лысая голова сверкает даже в такую черную ночь. Никогда еще он не выглядел столь живым. Он играет с этими беднягами, позволяя им поверить в то, что у них еще есть шанс, и не успеваю я отвести взгляда, как он мастерски и жестоко разделывается с ними.

Клив пригвожден к грот-мачте, он безоружен, его враг поднимает меч для последнего удара. Однако Клив не намерен сдаваться без боя, наклоняется вперед и зубами вырывает клок плоти из горла обидчика. Кровь брызжет с такой силой, что почти достает до меня. Потрясенная подобной дикостью, я отскакиваю. Я не хочу быть рядом с Кливом, а если отец застукает непутевую дочку здесь, меня может ждать схожая судьба. Я уже собираюсь нырнуть обратно под палубу, когда при всполохе молнии замечаю, как из груды ящиков на меня таращатся два широко распахнутых глаза. Тоби. Что он тут делает? Волны выплескиваются на палубу, смешиваются с кровью и делают ее скользкой. Я с трудом сохраняю вертикальное положение, пока бегу по ней туда, где прячется Тоби. Присев на корточки, протягиваю ему руку.

– Идем со мной, – зову я, стараясь перекричать бурю.

Он трясет головой, слишком напуганный, чтобы пошевельнуться.

– Все будет в порядке, – говорю я. – Обещаю.

Мгновение мне кажется, что он останется, примерзший к месту, но тут он тянется к моей руке, и мне удается вызволить его из этого тайника. Мы бежим к люку, и я закрываю паренька от творящейся вокруг нас резни своим телом. Тоби юркает под палубу, и я уже собираюсь последовать за ним по лестнице, когда кто-то хватает меня сзади. Сильные, незнакомые руки тащат меня назад, и я брыкаюсь и извиваюсь, пытаясь освободиться из железных тисков моего противника. Под таким углом мне не хватает рычага, чтобы вырваться, однако нож все еще у меня в руке, и я, изловчившись, полосую артерию на его предплечье.

Он моментально отпускает меня, и я оборачиваюсь, чтобы оказаться к нему лицом. Я обнаруживаю, что смотрю ему в пояс, поднимаю взгляд и с трудом сглатываю. Передо мной – один из самых высоченных мужиков, которых мне когда-либо доводилось видеть. Буруны мышц тверды, как камень. Кровь течет там, куда я попала, сбегает по руке и капает с кончиков пальцев на палубу, однако полученная рана ничуть его не беспокоит. Он просто рассержен.

Он делает выпад в мою сторону, и я ныряю ему между ног, по ходу дела рассекая лезвием массивную ляжку. Он охает, но не спотыкается, просто поворачивается и машет в мою сторону мечом, под которым я подныриваю. Мой кинжал несопоставим с его мечом. Мне нужно, чтобы противник с ним расстался. Поэтому на сей раз я целюсь в руку и полосую костяшки пальцев. Меч брякается на палубу, я бью снова, но мужик перехватывает мое запястье, удерживая на месте. Пытаюсь высвободиться, однако ноги не достают до досок, так что я едва стою. Хотя левая рука у меня слабее, я с размаху ударяю его, но он и ее перехватывает. Боль от давления на ожог почти лишает меня сознания. Он меня поймал, мы оба оказываемся во временном тупике, и, хотя оружие у меня есть, он настолько сильнее меня, что понятно: я вот-вот проиграю.

«Дева» кренится под сильным ветром. Мне на глаза попадается оказавшийся поблизости штабель бочек. Шторм ослабил связывающие их канаты, и я понимаю, что они развяжутся в любую минуту. Стиснув зубы, я изо всех сил стараюсь удержать нас в этой безвыходной ситуации, чтобы, когда через мгновение бочки покатятся в нашу сторону, мы были на том же месте. Мой противник отвлекается на мою правую руку, которую я все-таки высвобождаю, однако хват на обожженном запястье настолько тверд, что боль не позволяет мне вырваться, и, когда бочки обрушиваются на нас, пригвождая к поручням, я все еще стою рядом. Эта часть корабля настолько накренена к воде, что толчок увлекает нас дальше, и, не успеваем мы за что-нибудь зацепиться, как оказываемся за бортом.

Сила, с которой я бьюсь о воду, вышибает из моих легких воздух, и я даже не могу закричать. Меня разворачивает боком. Я готова к ледяным объятиям океана, но их нет. Я не сразу понимаю, где я и что со мной произошло. Я вишу вверх тормашками и бьюсь о борт «Девы» на подоле платья, зацепившегося за такелаж. Моему противнику повезло меньше – океан уже проглотил его. Однако облегчение скоротечно, поскольку я уже слышу, как под моей тяжестью трещит ткань. Я отчаянно пытаюсь принять вертикальное положение, но буря по-прежнему качает судно, и шквал свежих волн, бьющих меня по лицу, грозит утопить меня раньше, чем мое тело грохнется в море.

Паника на пару с соленой водой застревает у меня в горле. Никто не знает, что я тут. Я никому не успела крикнуть о том, что нахожусь в опасности. И я понимаю, что через мгновение платье перестанет меня удерживать, отсрочка приговора закончится, и меня постигнет смерть, которой я всегда так боялась. Предприняв последнее отчаянное усилие за что-нибудь ухватиться, я лишь со всей дури бьюсь лицом о «Деву», и в мои легкие вода устремляется вперемешку с кровью.

Наполовину ослепнув и задыхаясь, я едва слышу голос, окликающий меня по имени. Наверное, это мне кажется, думаю я, когда что-то резко дергает за платье, чья-то рука хватает меня за ногу, а голос все зовет. Через силу извернувшись, я вижу, как ко мне тянется Бронн, слова которого не доходят до моего слуха из-за потоков воды. Я вытягиваю руку настолько, насколько могу физически, и дотрагиваюсь до его кожи. Ему этого хватает, чтобы втащить меня наверх, и через мгновение я уже на палубе, в его объятиях. На секунду все замирает. Потом я прихожу в себя и отталкиваю его. Он давно потерял право прикасаться ко мне, и, несмотря на то, что он меня спас, я в ярости.

– Какого… – говорит Бронн, почти теряя равновесие.

Он явно ожидал с моей стороны чуть больше благодарности.

– Мне не нужна твоя помощь.

К сожалению, это откровенная ложь, и я злюсь еще сильнее.

Рядом оказывается Грейс. Она останавливает кровотечение из носа, который я наверняка сломала.

– Ты что тут делаешь?

Она удивлена и озабочена тем, что застала меня в таком виде.

– Ты чокнулась? – Бронн не обращает ни малейшего внимания на Грейс, весь его гнев адресуется мне. – Я только что тебе жизнь спас!

– И для чего, интересно? Чтобы я была у тебя в долгу? Откуда ты знал, что я свалилась за борт?

Произнося эти слова, я испытываю стыд, однако почему из всех, кто мог меня выручить, этот подвиг достался именно ему?

– Ты черт знает что! – кричит он на меня. – По-твоему, мне лучше было бросить тебя умирать?

«Ну, вообще-то это было бы не впервой», – вою я мысленно. Однако нахожу в себе силы произнести лишь:

– Держись-ка ты от меня подальше!

– С удовольствием, – ворчит Бронн. – У тебя теперь есть свой принц.

Грейс откашливается и бросает на меня взгляд, в котором соединены беспокойство и разочарование. Потом помогает мне подняться на ноги.

– Нашли подходящее время? – спрашивает она и оказывается права. Между сражением и бурей есть еще несколько неотложных дел. – Иди за мной, – командует она и гонит меня обратно в каюту.

Я оглядываюсь на Бронна, но он уже ушел, растворился в людском море. Вместо него мой взгляд падает на тело поверженного моряка – не из наших. Лежит на палубе лицом вверх, рубаха видна, и я уверена, что он носит эмблему королевского флота. Но это же полнейшая бессмыслица! Они наши союзники, а не враги – пусть даже эти отношения не всегда дружеские.

Гадюка давно не возглавляет королевский флот. Теперь мы действуем рука об руку, защищая острова. Они блюдут честь короля, тогда как мы занимаемся вещами менее аппетитными. Обычно мы держимся друг от друга подальше, наши задачи никогда не пересекаются. Когда король шлет нам приказы, мы подчиняемся и за это вольны делать то, что хотим, – а чего хочет мой отец, того стоит бояться. Флот предпочел бы, чтобы нас не существовало вовсе, однако королю нравится иметь под рукой того, кто готов делать за него грязную работу. Мы можем следовать разной тактике, однако цели наши схожи: защита короля и мира на островах.

Вопрос лишь в том, почему человек из королевского флота лежит мертвым на нашей палубе?

Стоит нам оказаться в безопасности в моей каюте, Грейс снова открывает рот:

– Ты о чем думала?

– Да в порядке я. Спасибо за заботу.

Я хватаю тряпку и посильнее прижимаю к носу.

– Дай-ка глянуть. – Она наклоняется, чтобы определить полученный урон, и вздыхает. – Сломан, конечно, но могло бы быть и хуже. Если бы Бронн не заметил, как ты летишь за борт…

Она умолкает. Мы обе знаем, что мне повезло.

– Что там происходит? – спрашиваю я, все еще пытаясь разобраться в увиденном и надеясь получить от нее исчерпывающие объяснения.

– Распоряжения короля, – говорит Грейс. – Принц доставил их. Воры, которым стоило преподнести урок. Мы настигли их раньше, чем рассчитывали, иначе я бы тебя предупредила.

Я умею расслышать ложь, даже когда она так легко слетает с ее языка. Принц явно не стал бы просить нас атаковать флот своего собственного отца. Не могу придумать ни единой причины, зачем он нам дался. С трудом сдерживаясь, я подавляю в себе страхи, стараясь не думать о том, что означает ее обман и что затеял отец. Оттого, что Грейс не говорит мне правду, становится только больнее.

– Может, нам стоит туда подняться?

Я удивляюсь, насколько легко получается скрыть от нее свои чувства.

– Мне – стоит. А ты оставайся-ка здесь. Что скажет Торин, если тебя укокошат в день помолвки?

Я закатываю глаза, но не спорю. Мы обе знаем, что мне вообще не следовало там быть, что я нарушила распоряжения отца.

Как только она уходит, я опускаюсь в гамак, однако буря все еще швыряет «Деву» с пугающей силой, ветер доносит жуткие крики гибнущих мужчин и женщин, и сон не идет. Мне ненавистно это ощущение бессилия. Несмотря на опасность, когда я дерусь, я хоть что-то контролирую. Распоряжения отца не придают мне чувства защищенности. Они меня изолируют. Делают беспомощной.

Закрывая глаза, я всякий раз вижу того мертвеца, столь явного моряка королевского флота, и, как ни пытаюсь объяснить его присутствие, не нахожу хоть сколько-нибудь убедительного ответа.

Нож я держу при себе зажатым в кулаке. Я в ловушке. Захваченная войной, о которой даже не подозревала. Я не могу доверять никому. Я полностью предоставлена самой себе.

К утру все стихает, и, пока команда наслаждается добычей, я наношу ранний визит Миллиган, корабельному хирургу.

Мой нос раздуло до неприятных пропорций, и я надеюсь, что она сможет мне помочь, хотя чаще она занимается ломанием костей, нежели их починкой. Знание анатомии и умение обращаться со сталью делают ее превосходным доктором и еще более замечательным инквизитором. Немногие выдерживают пытки Миллиган. Я давно не навещала ее хозяйство, хотя раньше проводила там больше часов, чем могу вспомнить. Зловоние этого помещения настигает меня раньше, чем я открываю дверь, – сочетание варящихся зелий и гниющей плоти.

Когда я появляюсь на пороге, Миллиган равнодушно ворчит, лишь на миг отрывая взгляд от работы. Я не единственная, кто нуждается в ее снадобьях, – многие из экипажа получили во вчерашней схватке увечья, и Миллиган занята по уши.

– А, это ты? – Она определенно в восторге от моего вторжения. – Не стой мачтой, помоги лучше.

Больше она ничего не говорит, продолжая накладывать швы на здоровенную рану на бедре кого-то из команды, и я с неохотой вхожу. Странно оказаться здесь снова после стольких попыток избегать этого места. Однако вопреки собственному желанию я тянусь к кипящему на огне горшку и вдыхаю испарения. Черное дерево и коралловая сосна – напиток от боли, которым Миллиган так и не угостила своего пациента, если судить по выражению на его лице.

– Не топчись на месте, девочка, – бросает она.

Понимая, что мне предстоит заслужить свое лечение, я предлагаю помочь человеку по имени Амос, который сломал мизинец на левой руке. Кость продырявила кожу, и, если перелом быстро не обработать, начнется заражение.

Оторвав кусок ткани и прихватив веточку хвороста для огня, я сажусь мастерить шину. Если мне удастся затолкать кость обратно, обработать рану мазью и выпрямить палец шиной, все заживет без осложнений.

– Будет больно, – предупреждаю я Амоса и выкладываю свой план.

Я избегаю вопросов о том, как он вообще умудрился так пораниться. Чем меньше я думаю о событиях прошлой ночи, тем лучше.

Однако пока я обрабатываю кожу вокруг раны соленой водой, стараясь очистить ее от грязи, прежде чем вправлять кость, к нам шаркающей походкой приближается Миллиган и отпихивает меня в сторону.

– Ты что делаешь?

Я снова обрисовываю суть предлагаемого лечения, и Миллиган щурит свои глаза-бусинки.

– Разве я ничему тебя не научила? – спрашивает она раздраженно.

Без лишних слов хватает Амоса за запястье, подтягивает к своему грязному верстаку, кладет на него окровавленную ладонь, раздвигает ему пальцы и одним кривым взмахом колуна обрубает тот, что мешает. Амос орет от боли, но Миллиган удерживает его, хватает с огня кочергу и прижигает обрубок.

Я в шоке и не могу пошевельнуться. Теперь я точно вспомнила, почему перестала приходить сюда.

– Ступай, – говорит Миллиган Амосу, выводя его из комнаты.

Подозреваю, что, добравшись до койки, он рухнет на нее без сознания. Если вообще доберется.

Теперь ее внимание обращено на меня. Лицо у Миллиган землистого цвета, поскольку она почти никогда не выходит из своей каюты, вечно занятая всякими неприятными опытами. Она настаивает на том, что должна пить ром на рабочем месте, и оттого ее дыхание постоянно отягощено запахом алкоголя. К счастью, сегодня мое увечье не позволяет мне его прочувствовать.

– Чего тебе понадобилось?

– Чего-нибудь для носа.

Миллиган хватает меня за подбородок, поворачивает мое лицо в одну сторону, потом в другую и ворчит:

– Сломан.

– Да, я знаю.

Она сплевывает на пол.

– Ничего не поделаешь. Жди, пока опухоль спадет.

– Не уйду, пока ты не дашь мне чего-нибудь обезболивающего.

Она забывает, что я хорошо ее изучила. Желание избавиться от меня перевесит ее нежелание помочь.

– Ты знаешь, где стоит второй бальзам, – говорит она в итоге. – Забирай и уматывай.

Я делаю, что велят, забираю банку с мазью с одной из загроможденных полок и удаляюсь прежде, чем Миллиган передумает.

Не желая стать мишенью для надоедливых взглядов и возвращаться в тошнотворные четыре стены моей каюты, я пробираюсь в свой любимый тайник на складе, где держат запасные паруса и такелаж. В одном месте балки образуют закуток, достаточно просторный, чтобы мне туда протиснуться и не быть обнаруженной.

Второй бальзам делается из экстракта особой черной ежевики, произрастающей на Втором острове, и, когда я втираю немного себе в нос, лицо моментально и глубоко пронизывает холод, притупляя боль. Заодно я смазываю ожог. Блаженство! Забыв о неудобствах, вынимаю из кармана иголку с ниткой и принимаюсь латать порванное платье, прежде чем оно зацепится за что-нибудь еще.

Жаль, что Миллиган такая подлая, потому что из всех обитателей «Девы» она единственная обладает необходимыми мне знаниями. Когда я была моложе и обнаружила на палубе свою первую раненую пичугу, я отнесла ее к себе в каюту и попыталась выходить. Ее убило мое невежество. Однако это побудило меня изучать тайны тела, чтобы лечить, чтобы спасать.

В течение нескольких лет я проводила наедине с Миллиган больше часов, чем могу вспомнить, в ее сырой и заразной лечебнице. Поначалу я боготворила ее, поскольку она показывала мне, как нужно смешивать напитки и снадобья для разных недугов, как соединение серебутона с топькрапивой помогает в лечении или как смесь землесусла с храброкорнем заделывает раны. Она ничто по сравнению с волшебниками прошлого, чья магия начиналась с зелья и далее простиралась безгранично, однако она знает алхимию достаточно, чтобы готовить приличное лекарство, и я быстро влюбилась в это искусство. Однако, разумеется, я на своей шкуре узнала, что Миллиган движет вовсе не жажда лечить – все ее умения направлены на причинение боли. Мои уроки стали переходить с настоев на травах к основополагающей анатомии, но уроки эти были практическими, а не просто теорией из учебников. Я практиковалась на пленниках, пойманных во время провокаций на Восточных островах, либо на членах команды, которые плохо себя вели. Помню эти уроки с ужасающей отчетливостью, особенно те, когда Миллиган пыталась научить меня, где находятся главные болевые точки на человеческом теле. Она показывала простейшие приемы, способные развязать язык любому, – сдирание кожи с подошвы ноги например. Сопровождавший это действие звук преследовал меня долгие недели. Учила меня Миллиган вовсе не потому, что так было нужно. Своими демонстрациями она меня запугивала, впечатляла, но прежде всего они нравились ей самой.

Вскоре я стала делать вид, что утратила интерес к ее урокам. Миллиган сумела внушить мне, что нужно быть дурой, чтобы поверить, будто на корабле убийц можно стать целительницей. А самое главное я поняла, что, если отец узнает о моем влечении к функциям тела, он заставит меня стать преемницей Миллиган. Уж лучше я сделаюсь честным убийцей, чем буду вынуждена кого-то пытать.

С тех пор мне приходится ограничиваться случайными обследованиями мертвых птиц или крыс, однако они почти ничему меня не научили, что обидно. Я не узнала никаких новых точек, ничего из алхимии, которая особенно меня пленяла. А Миллиган едва признала мое существование после того, что сама я считала разрывом с ней, – а она не из тех, кого хочется иметь среди врагов.

– Вообще-то есть места поудобнее.

Я не слышала его шагов и подскочила, вогнав иголку точно в палец. Грязный и блестящий от пота, Бронн явно успел поусердствовать, восстанавливая судно после шторма, его порванная рубаха обнажает следы шрамов на совершенном во всем остальном теле, и я неожиданно и нелепо смущаюсь. Мои спутанные волосы висят космами, и я уже собираюсь пригладить их, когда понимаю, что его черная грива такая же взъерошенная. Меня пугает внезапный порыв запустить в нее пальцы. Я стряхиваю эту мысль, подавляя желание, оживающее под ложечкой. Я разглядываю его лицо в поисках признаков противоречивых чувств, схожих с моими, однако его взгляд-кремень не выражает ни малейших эмоций. Как всегда.

Мне вдруг хочется, чтобы он ушел, я ненавижу его за то, что он вынуждает меня испытывать, за то, что он обнаружил мое тайное укрытие, но все упирается в такую ерунду, как то, что давеча вечером он спас мне жизнь.

– Послушай, мне следовало поблагодарить… – начинаю я, однако он меня прерывает.

– За тобой послал капитан.

Конечно, послал. А зачем бы иначе Бронн стал меня искать?

Отец – последний человек, кого я желала бы видеть сегодня, когда непослушание написано на всем моем распухшем лице. И все же я могу предположить только одну причину, по которой меня зовут.

– Он слышал о вчерашнем?

Задавая вопрос, я уже знаю ответ.

Бронн кивает.

– Не стоит заставлять его ждать.

А то я этого не знаю! Выбираюсь из своей уютной тайной норки, и мы вместе идем наверх.

Корабль оживленно суетится, команда занята своими обязанностями, а я следую чуть впереди Бронна, стараясь никому не мешать, слабо надеясь потерять его в толпе, изнемогая от ощущения, что он конвоирует меня, как пленницу. Вчера во время шторма вода затекла в оружейное отделение, сделав ступени трапа скользкими, и, когда несколько матросов проносятся мимо, сметая меня с дороги, я поскальзываюсь и теряю равновесие. Я ожидаю падения, однако чьи-то руки подхватывают меня за талию и ставят на место. Я машинально пытаюсь освободиться от Бронна, но трап узок, и мне удается лишь развернуться, отчего тела наши сталкиваются, его грудь прижимается к моей, и я чувствую, как его сердце бьется в такт с моим, а дыхание согревает мне лоб. Он смотрит сверху вниз с обезоруживающей напряженностью, и я опускаю глаза, негодуя по поводу раскрасневшихся щек и участившегося пульса.

Вчера Бронн мог спасти меня от чего угодно, кроме утопления, разве нет? Это и есть та причина, почему я его ненавижу.

Потому что игнорировать меня после своего Посвящения было для него недостаточно. Как будто знакомый мне мальчишка исчез в тот день, когда отправился держать экзамен, а вместо него вернулся жестокий мужчина, которому явно нравилось причинять мне боль. Мужчина, который одним дождливым днем разбил годы доверия, как молоток кость.

Я тогда искала Бронна, устав от его молчания, исполненная решимости не ставить крест на нем. На нас. Я обнаружила его на шканцах, где он укрывался под парусами, играя с кем-то из команды и заливая в себя ром так, будто это была вода. Я спросила, можем ли мы поговорить, а когда он меня проигнорировал, попыталась ему приказать, неразумно выказывая свою власть, как капитанская дочка. Остальные засмеялись, назвали Бронна моей собачкой, сказали, что лучше ему идти, когда дуют в свисток. Помню его взгляд. То была сплошная ярость. Я бы ушла, оставила его и нашла укромное местечко, чтобы выплакаться, однако Бронн не собирался позволять мне так его позорить.

– Удивлен, что ты сюда добралась, – сказал он тоном острее стали. – Разве дождик прошел?

Кровь застыла в моих жилах. Резкость вопроса подсказала всем присутствующим, что в нем скрыт некий смысл, и вся палуба погрузилась в выжидательное молчание.

Я изобразила невинность.

– Не знаю, о чем ты.

Но Бронн уже вскочил на ноги. Его подельщики последовали примеру. Напуганная, я попыталась отпрянуть, однако они оттесняли меня всей толпой, пока я не уперлась спиной в поручни, а они образовали живую стену, мешая мне улизнуть.

– О том, что ты боишься воды.

Он выдержал мой взгляд, не моргая, вонзая каждое слово мне в грудь, как нож, обнажая мой секрет и заставляя его растекаться кровавой лужей по палубе.

Остальные снова стали ржать, но на сей раз с невысказанной угрозой. Они как будто не могли поверить в свою удачу.

– Ты? – сказал один из них. – Дочка капитана и боишься воды?

Смехотворность подобного заявления снова заставила их схватиться за животы, а когда хохот стих, его сменило ликующее предвкушение.

– Похоже, пора ей научиться плавать, как считаешь, Бронн?

Вызов был брошен, и я сквозь слезы таращилась на Бронна, все еще не веря в то, что он открыл мою тайну, но зная, что он не зайдет, не сможет зайти дальше этого.

И тут он толкнул меня через борт.

Когда я ударилась о волны, мой рот был открыт в крике, так что вода хлынула мне в горло, я закашлялась и принялась в панике молотить руками. Я словно заново переживала те мгновения, когда чуть не утонула в детстве, словно ожили мои ночные кошмары. Я не могла никого позвать, не могла крикнуть. У меня для этого не хватало воздуха. Те страшные мгновения были наполнены лишь тщетными попытками сделать вдох, удушьем, светом и тьмой, когда я вырывалась на поверхность и снова тонула, отчаянно била руками и ногами в поисках чего-нибудь твердого, а матросы наверху потешались и забрасывали меня насмешками.

Меня спасла Грейс. Ее сильные руки удерживали меня над водой, пока она плыла обратно к штормтрапу, сброшенному ею же перед тем, как кинуться мне на помощь. Как только я рухнула на палубу, она завернула меня в плед и обрушила свой гнев на тех, кто с хохотом наблюдал, как я гибну.

– Постыдились бы, – говорила она, пока я выкашливала у ее ног свои легкие.

Они что-то невнятно бормотали и расходились, но она ухватила Бронна за руку.

– О чем ты только думал? – спросила она.

Он высвободился из ее пальцев и пожал плечами. Будто я для него ничего ровным счетом не значила. Именно тогда я впервые осознала, что так оно и есть. Все кончено. Друг, который когда-то у меня был, никогда бы так со мной не поступил. Того друга больше нет. У него был выбор: я или Змеи. Он не выбрал меня. В тот день я потеряла надежду завоевать уважение команды, узнала совершенно новый смысл слова «унижение» и с тех пор так и не пришла в себя после предательства Бронна.

Однако сейчас, когда тела наши соприкасаются, это напоминает мне того мальчика, который значил для меня все, и даже сейчас мне слишком больно вновь переживать те воспоминания.

– Думаю, отсюда я уж сама как-нибудь доберусь, – говорю я.

Я надеюсь, что это прозвучит безразлично, но голос, к моему ужасу, дает петуха, а слова застревают в горле.

Пытаясь скрыть это благодарственным кивком, я отталкиваюсь и иду дальше, чуть быстрее и гораздо более взволнованно, чем раньше. Если честно, добравшись до каюты отца, я облегченно перевожу дух, хотя на самом деле мне стоит бояться.

Он сидит возле декоративного камина, который именно что декорация – я никогда не видела в нем огня, – и читает книгу. Коготок примостился у него на плече, и при моем появлении вскрикивает. Недовольство написано на всем отцовском лице, пока он разглядывает мой синюшный нос, заставляя меня испытывать неожиданное и обманчивое ощущение триумфа. Мое поведение застает его врасплох. Хотя получилось это неумышленно, мое пренебрежение его правилами оказалось сюрпризом. Но я должна быть осторожной. Я на опасной территории. Поэтому жду, готовясь к нагоняю, который не может не последовать. Вместо этого отец указывает на стол, на котором уже лежат хлеб и фрукты.

– Садись, посиди со мной.

Я делаю, как мне велят, все еще стараясь разобраться, в каком он настроении, и только потом открывать рот.

– Я всегда хотел сына, – говорит он, и это звучит ударом под дых. – Ты знала об этом?

– Нет.

Я изо всех сил пытаюсь, чтобы мой голос звучал ровно. Я вру. В душе я всегда это знала. А как иначе? Но слышать, как он об этом говорит! Не ожидала, что будет так больно.

– А вместо него появилась ты.

Он смотрит на меня разочарованно. Может, он ждет от меня извинений за то, что я родилась не того пола? Не дождется.

– Я бы знал, что сделать с мальчишкой. Но с тобой…

Он протягивает руку, берет яблоко и вытирает о рукав.

– Возможно, я ошибался, воспитывая тебя так, как воспитал бы сына. Но я знаю лишь один способ вырастить Гадюку. Тот, которым растил меня мой отец. Тот, которым его отец растил его. Наверное, ты считаешь, что у меня слишком тяжелая рука, но дело в том, Марианна, что так уж я устроен. Все, что я делал с тобой, проделывали со мной.

Никогда не слышала, чтобы он вспоминал о своем отце. Никогда. Про деда до меня доходили разве что слухи о его жестокости.

– Так почему же, – продолжает он, рассматривая сверкающие бока яблока, – я не вижу в тебе себя?

Мы с отцом не похожи друг на друга, гены моей матери оказались сильнее. Он высокий, я мелкая. Он светлокожий, я смуглая. Но я понимаю, что его речь не об этом. И все равно молчу, не веря в то, что могу подобрать правильные слова.

– Ты сердишься на меня, – говорит он.

Его задумчивое настроение, смена темы, внезапная проницательность – все в этом разговоре сбивает меня с толку.

– Ты сердишься, потому что я устроил твою свадьбу с Торином. Однако у меня не складывалось впечатления, будто тебе так уж хочется стать после меня капитаном нашего корабля. Я ошибался?

Он разрезает яблоко карманным ножом и предлагает мне дольку. Когда я отказываюсь, он вручает ее Коготку, который проглатывает угощение одним махом.

Мне предстоит нарушить молчание, убедить его в том, что он успешно вырастил дочь, которая так же сильна, как и сын.

– Ты прав. Я совершенно не горю желанием выходить замуж за чужака, – говорю я, старательно подбирая слова. – Но ты ошибаешься, если думаешь, будто мне не хочется унаследовать корабль.

Роль Гадюки всегда переходила из поколения в поколение, и традиция эта может быть прервана лишь тем, кто победит капитана в бою. Наша преемственность длится без перерывов вот уже две сотни лет, и, хотя я даже представить себе не могу, как это – руководить и наводить на всех ужас, мне не хочется быть слабым звеном, не хочется подвести острова.

– Твое пребывание во дворце могло бы оказаться весьма выгодным. Ты будешь посвящена во все тамошние разговоры.

Я поднимаю бровь.

– Хочешь, чтобы я на тебя шпионила?

– Марианна, я хочу, чтобы ты была полезна. Это будет твоим первым заданием в качестве официального члена экипажа, и я полагал, что оно тебе понравится, – ты ведь всегда давала понять, что мечтаешь проводить время на суше. Твое постоянное стремление сопровождать нас при выходе на берег не осталось незамеченным. Таким образом мы все получим то, к чему стремимся.

– Я думала, мы следуем приказам короля, а не шпионим за ним, – говорю я в нерешительности.

И говорю неправильно. Он хватает блюдо и запускает им в стену, разбивая на мелкие кусочки. Он в ярости.

– Ты моя дочь. И будешь делать то, что скажу я .

Я думаю о том мертвеце, которого видела накануне и который, вне всяких сомнений, представлял королевский флот, и больше всего мне хочется, чтобы отец был со мной сейчас откровенен.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне насчет короля? Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять.

Он рассматривает меня с откровенным презрением, и хотя сердце у меня в груди бьется, оно уже надтреснуто.

– И тем не менее ты не в состоянии выполнить ни одного моего задания. Заявляешь, будто хочешь быть моей наследницей, а живешь в мечтах, девочка. Думаешь, у Гадюки руки могут оставаться чистыми, не запачканными кровью? Я вижу в тебе только слабость, неспособность делать необходимое.

Он делает паузу в своей жестокой прямоте и снова кусает яблоко. Сок капает с губы на подбородок и повисает каплей, которую в следующий момент он грубо вытирает рукавом. Я храню молчание, хотя голос у меня в голове выкрикивает тысячу возражений на те обвинения, которыми он стреляет в меня.

– Выходи за принца. Докладывай мне. Докажи, что чего-то стоишь, а потом поговорим о доверии. – Он наклоняется вперед и указывает на меня ножом. – А что до этого… – тыкает он лезвием в направлении моего носа, – то с недельку просидишь в каюте. Понятно? И если еще хоть раз посмеешь нарушить мои правила и подвергнуть своим присутствием риску одну из моих операций, я не буду столь снисходительным.

Сказав это, он встает. Я свободна. Я ухожу. От злости горят уши. Глубина отцовского разочарования никогда еще не была столь очевидна. Возможно, он пытался меня шокировать и тем вынудить подчиниться либо напугать так, чтобы на поверхность вынырнула моя преданность, однако эффект это возымело обратный. Ибо я так долго ждала его одобрения, так отчаянно хотела, чтобы он обращался со мной как со своей помощницей, что, хотя каждая косточка моего тела восставала против него, я все еще мечтала стать такой женщиной, какой ему хочется. Но теперь это в прошлом. С меня довольно. Не только я умею разочаровывать.

Отец может считать меня бесполезной, но я-то понимаю: что-то происходит. Если он не собирается рассказывать мне, что задумал, я выясню это сама.

5

Были времена, давным-давно, когда я двигалась невидимкой из коридора в коридор, прячась в узких тайных проходах. Не знаю, кто их сделал, эти тесные пространства между стенами, однако, будь то мой отец или какой-нибудь капитан задолго до него, они явно предназначались для подглядывания.

Я больше всего любила выбраться ночью на палубу и скользнуть в щель, которая вела к смотровому отверстию, откуда открывался вид на кают-компанию. Хотя меня нисколько не интересовали хвастливые рассказы моряков о битвах и сокровищах, иногда, особенно замечательными ночами, они обменивались историями – мифами и баснями – о том, откуда они родом и кем пришли сюда стать. Именно они раз за разом заставляли меня возвращаться.

Когда я подросла и в проходах мне сделалось тесно, мои вылазки прекратились, но сейчас я подумываю о том, чтобы снова наведаться в потаенное укрытие. Никто открыто не скажет мне того, что я хочу знать, однако, подозреваю, подслушивание, когда языки матросов развязаны ромом, может пролить некоторый свет.

Оставлять каюту до тех пор, пока отец не отменил наказание, рискованно, но я вовсе не собираюсь попадаться. Вокруг ни души, когда я покидаю свое заточение и на цыпочках пробираюсь к тому месту, где, если знаешь, куда нужно надавить, открывается панель. Я проскальзываю в темень и возвращаю позади себя все в прежнее положение.

Тут почти не пролезть, еще хуже, чем я помню, так что приходится сильно напрягаться, но мне удается протиснуться до «глазка», заработав лишь несколько царапин и почти не порвав платье. И теперь я наблюдаю.

В кают-компании полно народу, команда на всю катушку использует послеобеденное время, чтобы расслабиться, еда еще не закончилась, и ром течет рекой. На первый взгляд они неотличимы – море черной ткани, однако, если отвлечься от униформы, разница бросается в глаза. Там мужчины и женщины со всех шести Восточных островов, хотя наши истории и традиции настолько переплетены, что трудно сказать, кто и откуда, по одному лишь цвету кожи. Они все откуда-то, отовсюду и ниоткуда. У этой разношерстной команды нет ничего общего – кроме таланта убивать.

Ведут они себя шумно и буйно, так что выделить какой-нибудь разговор не представляется возможным. После получаса я подумываю о том, чтобы бросить эту затею, но тут чей-то голос перекрывает остальные.

– Эй, Нестор! – Это моряк по имени Бриггс, который держит за шею молодую женщину. – Тут вот Линкс никогда не слышала о том, как протаскивают под килем.

Даже из моего укрытия видно унижение Линкс, ее кожа залита краской до самой макушки гладкой, от природы безволосой головы, пока она тщетно пытается высвободиться из объятий Бриггса. Воцаряется тишина, полная предвкушения. Все чувствуют, что драка неизбежна.

Однако Нестор, один из старейших членов экипажа, его не слишком занимает драма. Он ждет от вечера покоя и делает Бриггсу знак отпустить Линкс. Бриггс с неохотой подчиняется, хотя и продолжает держать ее за руку.

Нестор разглядывает Линкс.

– Называешь себя Змей и не знаешь про пропускание под килем?

Линкс беспокойно изворачивается.

– И что с того?

Кто-то смеется. Нестор – нет.

– Что с того? Это самое жуткое наказание за предательство, к которому может прибегнуть капитан, и если тебе не страшно, то напрасно.

– Представь канат, пропущенный под кораблем от левого до правого борта, – поясняет Бриггс, заламывая руку Линкс за спину. – А теперь представь, как тебя привязывают к концу такого каната.

– К твоим ногам подвешен груз, – продолжает Нестор, и кто-то из матросов усаживается на ступни Линкс. – А потом тебя кидают за борт. – Бриггс рывком заваливает Линкс назад, и она тяжело падает на пол. – Весь экипаж, твои друзья, твоя команда тянут за другой конец каната, протаскивая тебя под днищем, корябая твое хрупкое тело о киль корабля, отрывая полоски плоти о скучающих там крабов и ракушки.

– Тебе не хватает воздуха. – Бриггс демонстративно душит Линкс. – Ты пытаешься закричать, но легкие наполняются водой, и ты не знаешь, доживешь ли до другого борта.

Нестор поднимается на ноги, подходит и возвышается над Линкс. Она пытается бороться со сжимающимися пальцами Бриггса, пытается тщетно, глаза ее широко открыты и смотрят умоляюще.

– Некоторые извлекаются на поверхность такими нашинкованными, что с удовольствием остались бы тонуть под водой. Только вот ведь в чем дело. Капитану не нужно, чтобы ты померла. Команда протягивает тебя быстро. Потому что это пытка, а не казнь. Наказание, а не конец. И если ты провинилась серьезно, по-настоящему, – он делает паузу для достижения драматического эффекта, – тогда твое путешествие повторяется.

Бриггс наконец отпускает Линкс, она ловит ртом воздух и уползает от них подальше под раскаты хохота.

Мне хочется проломить стену и сбить это самодовольное выражение с их физиономий. Унижение Линкс возбуждает во мне болезненные воспоминания о собственном опыте. Вместо этого я ищу взглядом Грей, уверенная в том, что она заступится, но обнаруживаю ее и Бронна сидящими за столом в темном углу. Их нисколько не занимает происходящее, и если от Бронна я ничего иного не ожидаю, Грейс меня злит. Как она могла позволить такому случиться? Почему не пришла на помощь Линкс, как пришла мне?

Я насмотрелась достаточно. Больше ничего полезного я здесь не узнаю. Я не услышала даже шепота насчет королевского флота, не вооружилась ни малейшей толикой информации и потому начинаю медленно ретироваться к выходу.

Успешно выбравшись из тайного прохода, я выжидаю. Я должна немедленно возвращаться к себе, но каюта мне обрыдла. Кроме того, я умираю с голоду, поскольку сижу в изоляции на обычном рационе. Вокруг никого, и я принимаю решение: направляюсь на палубу обходным путем через камбуз, где украдкой прихватываю галету. Сейчас здесь гораздо спокойнее, чем в ночь побоища, трудится только костяк команды, так что никто не мешает мне найти тихую нишу и пробраться в гнездышко между трапом на шканцы и корпусом. Сидеть тут гораздо неудобнее, чем в моей каюте, однако свежий воздух позволяет мне сбежать от той дурноты, которая сочится из каждого уголка этого корабля.

Положив голову на бок «Девы», я смотрю в ночное небо и наблюдаю, как мимо пролетает стайка луноперок. Маленькие и серебристые, они похожи на падающую на землю звездную пыль, и я, вопреки всему, не могу сдержать улыбку. В этом мире есть красота, даже если я не в силах до нее дотянуться.

И тут, будто одним своим взглядом я умудряюсь заразить это мгновение, одна из изящных пичуг со стуком падает на палубу.

Я пробираюсь к ней, поднимаю тельце на ладони и озираюсь, проверяя, не заметил ли кто меня. Уверенная в том, что нет, я несу птичку обратно в укрытие и разжимаю кулак.

Она не умерла, но близка к этому, крыло сломано, глаза стекленеют. Крохотная грудка вздымается и опадает, потрясение вот-вот ее убьет.

Я снова скрываю ее в ладонях, нежно, оберегающе, и закрываю глаза. Нелепо чувствовать свою ответственность, однако я почему-то переживаю. Не только из-за этой пичуги. Еще и за Линкс. За все. За жизнь.

Я желаю птичке выздоровления, загадав, что если она переживет подобное падение, то и я переживу то, что ждет меня впереди. Глупо, конечно.

Приближающиеся голоса заставляют меня вернуться с небес на землю, и я сую руку в карман, пряча птичку в безопасность как раз в тот момент, когда на палубу вываливаются двое, пьяные и громкие.

Это Бриггс и его более или менее постоянная любовница Удушка, получившая это прозвище за свою страсть сдавливать дыхательное горло. Вот бы она сейчас взяла и придушила Бриггса!

Надеюсь, они не заметят меня, однако удача куда-то смылась, потому что Бриггс останавливается и пихает Удушку.

– Гляди, кто там, – говорит он, слепляя слова в кашу. – Коротышка.

Удушка не так пьяна, как Бриггс, и не отвечает, хотя и лыбится на меня с нехорошим намерением.

Бриггс подходит к моему укрытию, и я встаю на ноги, все еще держа руку в кармане, чтобы обезопасить пичугу.

– Не пора ли тебе баиньки?

Спорить с ним не имеет смысла. Сейчас я мечтаю лишь о том, чтобы сбежать и не устраивать сцены.

– Ты… ты прав, – говорю я. – Позволь-ка мне…

Он тычет мне в грудь пальцами и толкает обратно.

– Эй, я с тобой еще разговариваю. – Взгляд его падает на надкушенную галету в свободной руке и загорается огнем. – Воровала продовольствие, верно?

Я пожимаю плечами, внутренне негодуя от подобного обвинения.

– Обед пропустила.

– Я голоден. – Он поворачивается к Удушке. – Хочешь есть?

Она молчит и только наблюдает, предвкушая нехорошее.

– Дай-ка сюда, – говорит Бриггс.

Речь идет всего лишь о дурацком кусочке, однако я отказываюсь уступать этому жалкому подобию человека.

– Нет.

Глаза его сужаются, и он с недобрым смехом поворачивается к Удушке:

– Слыхала? Коротышка-то яички отрастила.

Кто бы говорил! Только мужик примет это за комплимент. Одного пинка в указанное место окажется достаточно, чтобы его заткнуть, и я изо всех сил этого не делаю.

Бриггс улыбается мне и тянется, чтобы сграбастать мою еду. Я могла бы ответить, помешать ему, но боюсь малейшим неверным движением повредить пичуге, доверившейся моему карману.

Поэтому не реагирую вовсе.

Он изучает галету так, будто она ему омерзительна. Протягивает Удушке.

– Не знаю, как тебе, а мне объедки Коротышки не нужны. Трусость бывает заразной.

И он равнодушно бросает галету в океан.

Подобная расточительность, разумеется, его страшно забавляет, но, к моему облегчению, он снова увлекается Удушкой и ржет так, что закашливается. Я использую этот шанс и буквально бегу к себе в каюту.

Оставшись одна, я осторожно вынимаю луноперку из кармана и кладу на сундук, чтобы осмотреть. И улыбаюсь. Крылышко, показавшееся мне сломанным, в полном порядке, просто слегка растрепано, а приближение смерти, казавшейся неизбежной, явно отсрочено. Я ошибалась насчет силы удара и теперь вздыхаю с облегчением. Возможно, с нами обеими еще не все кончено.

Дверь в каюту распахивается. Отец уже здесь, так что нет времени прятать пичугу, а он явился уж точно не для того, чтобы пожелать мне спокойной ночи.

Я замираю, не в состоянии шелохнуться.

– Думаешь, можешь плевать на мои правила? – рычит отец, приближаясь. – Думаешь, можешь покидать каюту, а я ничего не узнаю? Не узнаю, что ты шпионишь за моей командой?

Понятия не имею, откуда он знает, – у Бриггса не было времени ему об этом доложить, – однако все мои протесты отметаются, еще не успев слететь с губ.

– Я считал, ты усвоила урок непослушания благодаря вот этому. – И он сильно давит большим пальцем на мой нос. Боль охватывает всю голову, и я чувствую, что меня сейчас стошнит. – Но ты явно решила, будто выше моих упреков. Позволь заверить тебя в обратном.

Он хватает луноперку одной рукой, а другой ладонью с растопыренными пальцами упирается мне в лицо, не давая придвинуться.

– Представь, что эта птица – ты, и взгляни, что происходит, когда я недоволен.

С этими словами он зверски сжимает хрупкое тельце в кулаке. Я закрываю глаза и проглатываю застрявший в горле всхлип. Его ладонь все еще на моем лице, он толкает меня назад до тех пор, пока я не упираюсь в стенку.

– Запомни, кто я, и никогда больше не пытайся мне прекословить, понятно?

Он брызжет на меня слюной, и я отчаянно киваю.

– Кто я? – кричит он так, что наши губы почти соприкасаются.

– Мой отец.

– Кто я? – рычит он еще громче.

– Мой капитан.

– Кто я?

– Гадюка.

– И ты будешь мне подчиняться.

Одним рывком он больно втемяшивает мою голову в стену и выходит, снова оставляя меня наедине с собой.

Я сползаю на пол, ноги больше не держат меня, и смотрю на трупик, простертый на полу. Петля затянута, как никогда, и хотя я потрясена до самого основания, во мне вспыхивает искра решимости. Он хочет подавить меня, не дать вмешаться.

А это значит, что тому есть причина.

6

Меньше чем через три недели мы пристаем к Шестому острову. Это любимый остров отца, так что мы наведываемся сюда частенько, отчасти потому, что тут множество бухт, где можно откилевать «Деву», завалить ее на бок, когда она требует ремонта, или отдраить корпус под ватерлинией от ракушек и водорослей.

Большинство знает его как Скалистый остров. Львиная доля богатств Восточных островов пополняется добычей хрусталя, которая ведется глубоко под его поверхностью. Это именно та награда, что тянет сюда моего отца. Когда он забирает хрусталь от имени короля, никто не осмеливается противоречить ему, однако я больше не уверена в том, что королю достается большая часть нашей добычи.

Остров постоянно окутан тьмой, и сегодня не исключение. Нас встречает низкая стена облаков, приползших сюда с соседнего, Пятого острова, – Туманного. Туман усложняет навигацию – для многих она здесь просто невозможна. Однако «Дева» знает здешние воды почти так же хорошо, как отец, и мы беспрепятственно минуем смертельно опасные скалы, окружающие остров.

Экипаж подгребает к берегу на шлюпках. Обычно, когда матросы тут высаживаются, я совершенно не завидую им из-за того, что меня не взяли. Поверхность острова бесплодна, повсюду валяются такие острые камни, что если кто-нибудь по дурости решится пройтись босиком, то порежет ступни в хлам. Сегодня, однако, мне придется перетерпеть этот грунт, поскольку, вопреки всем усилиям отца покорить меня, мне нужны ответы. На протяжении истекших трех недель все мои попытки обнаружить хотя бы намеки ничего не дали. На корабле тайны охраняются слишком тщательно. Я надеюсь, что вдали от «Девы» бдительность команды притупится. И вдали от меня. Я раздеваюсь до белья, чтобы было легче плыть, но оставляю для защиты ботинки. Терпеть не могу ощущение неуклюжести, когда ношу их, предпочитая ходить босой, однако сейчас мне только не хватало порезать подошвы ступней. Я должна иметь возможность бежать, если понадобится.

На корабле осталось лишь несколько матросов, и я совершенно не волнуюсь о том, как проскользнуть мимо них. Все они выросли не на «Деве», поэтому никто не знает ее секретов лучше меня, и я незаметно крадусь от тени к тени и спускаюсь по борту. И, только оказавшись непосредственно над водой, медлю. Если я хочу найти ответы, мне придется преодолеть свои страхи, окунуться в ледяной океан и доплыть до острова. Хотя спокойное мелководье пугает меня не так, как океанские глубины, я все еще сомневаюсь в том, смогу ли это проделать. Сердце бьется слишком сильно, пока я разглядываю свое отражение. Начинается паника, тревога растет, и я думаю, что не справлюсь. Не доплыву. Лучше вернуться в каюту и сдаться. Однако сквозь эти мысли я слышу эхо подлого смеха – команда потешается надо мной. Заткнуть им глотки можно лишь одним способом, и я ныряю.

Вода настолько холодная, что я забываю дышать, тело напрягается, и на какое-то мгновение я понимаю, что это конец. Только упрямство заставляет меня собраться и успокоиться. Я хочу получить ответы. И получу, чего бы мне это ни стоило. Я с еще большей решимостью, чем прежде, гребу руками, ноги толкают меня сзади, точно как когда-то учила Грейс.

До берега я доплываю задыхающаяся, но веселая. У меня получилось. Однако почивать на лаврах времени нет. Экипаж уже ушел далеко вперед, так что нужно двигать, если я хочу их нагнать. Взобраться на скалы мне помогают полоски кожи, которыми я обмотала руки, поцарапаны только пальцы, кровь мечтает смешаться с соленой водой, которая еще не высохла на коже. Хорошо распрощаться с океаном, но еще лучше стоять на твердой земле, пусть даже крайне неприветливой. Давненько я не бывала на суше и соскучилась по этим ощущениям. Вот бы еще побольше времени, чтобы их посмаковать!

Смахивая с лица мокрые волосы, я прижимаюсь к земле, чувствуя на поясе обнадеживающее давление ножа. Я знаю, в каком направлении двинулся отец, к западу, в сторону шахты, но я не пойду тем же путем, даже если он милосерднее для ног.

Вместо этого я беру чуть к северу, следуя менее заметным маршрутом к поселению вокруг шахты. Я потратила немало времени, изучая карты на случай, если мне понадобятся эти знания при Посвящении, и хотя важнее для меня были карты морские, я улучила возможность исследовать и сушу, которую так люблю. Каждый из шести Восточных островов отпечатан у меня в памяти, хотя я соглашусь, что детали отцовских карт в лучшем случае схематичны. Однако именно этот остров он изобразил особенно хорошо, будучи влюбленным в его хрусталь, поэтому путь я выбираю с определенной уверенностью, наслаждаясь возможностью применить приобретенные знания.

Что я надеюсь сегодня обнаружить? Какие ответы я могу найти в этом пустынном месте? Честно говоря, я в сомнениях, однако что-то происходит между отцом и королем, и мне нужен любой намек, пусть даже самый маленький. Служба его величеству, выполнение долга по защите королевства – вот что делает отца и его команду достойными уважения. Звучит, быть может, романтично, но именно это помогает мне принимать ту жестокость, которая требуется от моей семьи. И вот теперь мы шпионим за королем? И убиваем людей из его флота? Чушь какая-то!

Облако нависло над землей, так что видимость так себе, однако оно предоставляет мне некоторое укрытие на случай недружеских взглядов. И тишина. Чрезмерная? Обычно гул горных работ слышен еще с корабля, но сегодня я не улавливаю ничего, не ощущаю дрожи взрываемых недр. Я была слишком увлечена мыслями, чтобы заметить это раньше. Возможно, они прервали работу по случаю прибытия отца, однако участившееся сердцебиение свидетельствует об обратном.

Что-то не так.

Я тороплюсь, едва дыша от страха, что меня обнаружат, и забираюсь на позицию, которую считаю выгодной: на вершину скалы, протянувшейся вокруг поселения. Отсюда я прекрасно вижу шахту, а булыжники служат превосходным укрытием. Я лежу, не обращая внимания на острые камни, колющие тело, и понимая, что отец придумает что-нибудь похлеще, если меня застукают. И наблюдаю.

Элитные матросы «Девы» уже добрались до поселения и, судя по выражению лиц, тоже не рассчитывали застать в качестве приветствия тишину. Отец указывает на нескольких, и они рассеиваются, вынув из ножен сабли и подняв пистолеты. Они начеку, готовы к неприятностям, когда от одной из каменных хибар отделяется фигура с поднятыми руками.

Отец идет навстречу, говоря что-то, чего я не слышу на таком расстоянии. Человек качает головой, и отец толкает его настолько сильно, что тот заваливается на камни. Я машинально вздрагиваю, когда отец хватает его за шиворот и ставит на ноги. Теперь я вижу, что это старик, причем, похоже, из здешних начальников.

– Почему шахта стоит, отвечай!

Отец выдыхает свой вопрос так громко, что он четко долетает до моих ушей.

– Пожалуйста, не троньте его.

Теперь это голос женщины, шагающей от другой хибары с храбростью, которая не может меня не восхитить.

– Произошел несчастный случай. Если вы его отпустите, я расскажу вам, что стряслось.

К моему удивлению, отец выполняет ее просьбу и отпускает старика. Женщина подбегает к нему и обнимает за плечи, защищая от отца. Я замечаю, что затаила дыхание. Я ни на мгновение не доверяю отцу. Бегаю взглядом по команде, пока не нахожу Грейс и Бронна. Они оба неподвижны, готовые атаковать при первом же сигнале. Я никогда не видела их такими вне корабля, защищающими отца, пока он терроризирует безоружных мирных жителей, и мне тошно.

Я напрягаюсь, чтобы услышать разговор между отцом и той женщиной, поскольку они больше не кричат, и, хотя большая часть мне непонятна, я улавливаю суть. Произошло огромное несчастье. Долгие зимы и плохие условия сказались на этих людях еще до того, как несколько недель назад в шахте произошел несчастный случай. Сотни жизней были потеряны, а те, кто живы – в основном женщины, дети и старики, – остались практически ни с чем. Их запасы хрусталя иссякнут к концу месяца.

Хотя королю послали известие, никакая помощь не пришла. До сих пор.

У меня екает сердце. Она думает, мой отец пришел, чтобы им помочь, и мне за нее откровенно страшно.

Теперь и остальные жители отваживаются выглянуть из своих домов. Что они делают? Неужели думают, что это безопасно? Сердце бьется оглушительно. Они все в опасности. Нет, нет, нет! Не выводите детей. Прячьтесь обратно. Скорее!

Отец стреляет первым. Он лениво поднимает пистолет, и пуля пробивает голову старика навылет. Женщина в ужасе отскакивает и начинает кричать. Потом я слышу только ужасающий хор. Крики. Плачь. Мольбы. Отцу даже не нужно отдавать приказ: команда проворно следует его примеру.

Жители поселения перебиты раньше, чем отец забирает их последние запасы хрусталя, – все, что осталось для обмена на еду. Ни то ни другое им больше не понадобится.

У меня в голове бушуют кошмары, мысли разлетаются перепуганными обрывками, но в конце концов одна все же задерживается. Бежать! У меня есть лишь несколько минут – время, необходимое команде на сборы всего более или менее стоящего, – чтобы вернуться на корабль и чтобы мое присутствие здесь осталось в тайне.

Вскочив на ноги, я спотыкаюсь и скольжу обратно, к берегу.

Их убили. Убили всех. Беззащитных, безоружных и ни в чем не повинных. Детей…

Я трясу головой. Не могу об этом сейчас думать. Я должна спешить, но спотыкаюсь из-за срочности, опережающей мое тело. Слезы застилают мне глаза, и я яростно стираю их, стараясь не сбиться с пути. Наконец впереди появляется «Дева», и я безрассудно ныряю в море. Мой разум кричит от страха пребывания в воде, но я плыву, зная то, что гораздо страшнее океана, карабкаюсь по корабельному борту и валюсь на палубу, после чего умудряюсь юркнуть в каюту незамеченной.

Только сменив мокрое белье на платье и расчесав волосы, чтобы они стали посуше, я позволяю себе перевести дух, и с моих губ срывается всхлип. Я зажимаю рот ладонью, приглушая звук. Паника схватывает горло, как тошнота. Они перебили всех. Даже детей.

Я знала, что отец – человек беспощадный, но думала, его жестокость ограничивается отбиранием у них хрусталя. Взять и вырезать все поселение? Это вне моего понимания. Наконец я сознаю, какой же дурой я была.

Я верила в то, что Гадюка существует для защиты. Смертоносная? Да. Морально неоднозначная? Скорее всего. Но всегда стоящая на страже невинных. Именно за эту основополагающую ценность я цеплялась.

Теперь же я вижу, что мы превратились в обычных воров и убийц. В жестоких душегубов, которые берут все, что понравится, и не помогают никому, кроме себя. Я не могу стать одной из них. Ни за что.

Я слышу, как на корабль возвращается команда. Для встречи требуется мое присутствие, и я пытаюсь придать лицу нейтральное выражение, проверяю волосы. Они по-прежнему слегка влажные, но не возбудят слишком сильных подозрений, я надеюсь. Да никто и не поверит в то, что я по собственной воле приблизилась к воде. Гораздо труднее будет скрыть злость и отвращение под маской спокойствия.

Я выхожу на палубу, толчок под ней свидетельствует о том, что мы уже подняли якорь. Отец явно не горит желанием здесь задерживаться. В этом он не одинок – если мне больше никогда не доведется вернуться в это ужасное место, горевать я не стану.

Оказавшись на открытом воздухе, я вижу, что большая часть команды забрызгана кровью. Отец направляется в мою сторону, увлеченно разговаривая с Кливом и Бронном. Грейс чуть поотстала.

– Добро пожаловать домой, капитан, – говорю я, выполняя свою обязанность. – Путешествие выдалось успешным?

Чертов убийца!

Он не отвечает. Мне уже кажется, что он сейчас пройдет сквозь меня, но тут он делает паузу, оглядывает мою внешность. Его взгляд медлит на моих влажных волосах. Он ничего не говорит, проходит мимо, однако легкая усмешка, которой он меня при этом одаривает, просто уничтожает. В этот момент я понимаю, что меня одурачили. Отец знал, что я не послушаюсь его, знал, что я последую за ними до поселения. А значит, все, что произошло, предназначалось для меня. Он хотел, чтобы я увидела эту бойню, чтобы осознала отсутствие границ его жестокости. Он хотел довести до моего ума масштаб своей власти, которую боятся как на море, так и на суше.

Грейс избегает меня, и мне понятно, что она тоже – часть отцовского плана. Это предупреждение о том, что даже те, кто важны мне, целиком и полностью принадлежат ему. Чтобы я осознала, на что способна даже моя ближайшая подруга. Болезненное напоминание о том, что она верна ему, а не мне. Больно, когда тебя заставляют признать, что она – часть не моего мира и что я должна ее оставить. Но мне придется с этим свыкнуться. Потому что когда я сойду с этой посудины в следующий раз, обратно я уже не вернусь.

7

Мне надо бежать, но я должна выждать подходящий момент – а до тех пор не могу вызывать лишних подозрений. Проще всего продолжать готовиться к Посвящению, которое отец, полагаю, собирается устроить раньше, чем выдаст меня замуж. Насколько мне известно, день свадьбы еще не определен, хотя едва ли кто уведомил бы меня в противном случае. Перевод всей моей Анергии в долгие часы тренировок дает мне цель, а разум укрепляется вместе с телом. Все приемы, которыми я овладеваю, окажутся жизненно необходимыми для выживания, когда я окажусь вдали от «Девы», и понимание этого подталкивает меня.

Хотя мне больше всего хотелось бы заниматься исключительно рукопашкой, это означало бы проводить много времени с Грейс, а после ее возвращения с Шестого острова я стараюсь всячески ее избегать. К счастью, Посвящение требует овладения и другими навыками, так что после одной особенно изнурительной тренировки, полазив вверх и вниз по такелажу в постоянно цепляющемся за все платье и с прилипающими к лицу волосами, я направляюсь в трюм в поисках нашего бондаря. Он мастер по ремонту основных деревянных бочек, в которых содержится все – от еды и воды до сокровищ, и мне нужно овладеть этим ремеслом. Мы зовем его Бондарь хотя, по правде говоря, не знаю, это его настоящее имя, или просто прозвище, которое он заслужил своим талантом. В любом случае у него золотые руки, как в труде, так и в убийствах.

В трюме мрачно, мои глаза не сразу привыкают к сумраку, но скоро становится очевидно, что Бондаря тут нет. Я собираюсь уйти, когда какой-то шум останавливает меня. Будто собака скулит, но на борту их нет. Что-то не так, и я торопливо пробегаю взглядом по инструментам Бондаря, ищу плотницкий топор и достаю его из недр бочки. Ощущая в руке приятную тяжесть, направляюсь на звук.

Тоби лежит на полу. Он избит, правый глаз распух, из носа течет кровь. Над ним с поднятой рукой склонился Клив, намереваясь нанести очередной удар.

Топор вылетает из моей руки раньше, чем я успеваю подумать о последствиях, пригвождая руку Клива к стене за рукав. Он таращится на лезвие, опасно близкое к плоти, выдергивает топор и поворачивается ко мне лицом. Выражение на нем откровенно кровожадное.

– Оставь его в покое, или я заставлю тебя об этом пожалеть.

И хотя едва ли я смогу осуществить свою угрозу, я искренне в нее верю.

– Ах ты, сучка, – отвечает он рыком. – Как ты смеешь вмешиваться в мои дела?

– Все, что связано с кораблем, мое дело. Однажды он будет моим.

Глупость, конечно, раз уж я решила сбежать, но слова вырываются прежде, чем я успеваю прикусить язык. Рука Клива зависает в воздухе, и я понимаю, что он подумывает, не швырнуть ли топор обратно. Я только и могу, что стоять на своем. В итоге он разражается смехом, который при теперешних обстоятельствах звучит вполне зловеще.

– Правда? – говорит он с нескрываемым отвращением. – Один удачный бросок не сделает тебя достойным капитаном нашей команды.

Я нисколько не уязвлена. Хорошо, что Клив считает мои навыки случайной удачей. Мне меньше всего хочется, чтобы отец узнал о скрываемых мною талантах и использовал их в своих гнусных целях.

– Могу попробовать еще, если тебе так понравилось.

На какое-то мгновение мне кажется, что я зашла слишком далеко и Клив засадит топором мне в грудь, однако он отказывается от своего намерения и опускает руку. Напускает на себя вид полного безразличия по отношению к нам обоим, но, проходя мимо, пронзает меня взглядом. Вот и попробуй не привлекать к себе внимание.

Когда он уходит, я падаю на колени возле Тоби и юбкой стираю кровь с его лица.

– Ты в порядке?

Он кивает, и я осторожно беру его за подбородок и осматриваю глаз.

– Пошли смажем его.

Однако он мотает головой, моментально вскакивает на ноги и устремляется к лестнице. Его скорость убеждает меня в том, что никаких серьезных повреждений у него нет, и я считаю более разумным последовать за ним наверх. Не хочу, чтобы меня застукал Клив, если вернется ради мести. Потому что, я уверена, он этого не забудет.

Не знаю, чего я ждала на свой день рождения, но точно не побудки в исполнении Грейс, которая врывается в распахнутую дверь еще до восхода солнца.

– Вставай, – говорит она, сдергивая с меня одеяло. – Встречаемся на палубе. Прихвати плащ.

Моргая и не успев проснуться, я вижу, как она выбегает из каюты. После побоища на Скалистом острове мы почти не разговаривали, и я теряюсь в догадках, с чего это ей понадобилось меня разыскивать.

Когда я появляюсь на палубе, Грейс ждет на носу и, очевидно, слышит мое приближение, потому что, едва я подхожу, указывает на горизонт и говорит:

– Смотри.

Я щурюсь и различаю вдали четкие очертания суши, тень на фоне восходящего солнца, отчего мои руки покрываются гусиной кожей.

– Это Третий остров.

Из всех Восточных островов именно этот я особенно хочу исследовать, о чем Грейс знает. Не могу даже надеяться на то, что нынче же сумею на него сойти.

– Мы высаживаемся, – поясняет Грейс.

– Мы?

– Ты и я, – говорит она. – Сегодня ты моя.

Сердце вибрирует от притока адреналина. Вот оно! Мой шанс сбежать. Мне хватит одного мгновения в одиночестве. Одного мгновения, и я свободна.

– Не перевозбуждайся. Мы будем тренироваться. Воспользуемся этой возможностью и постреляем по целям.

Она имеет в виду пистолеты. На борту стрелять непросто, слишком велика вероятность катастрофы. Однако она неверно истолковывает огонь в моих глаза.

– Мне нужно кое-что собрать, а ты побудь здесь. Вернусь через минуту.

Я стою лицом к ветру, вдыхая соленый воздух, а остров все приближается и вот-вот предоставит мне возможность разглядеть береговую линию. Как и все прочие острова, Третий часто фигурирует под другим названием, отражающим его уникальность, и, должна признать, что оно-то как раз всегда интриговало меня больше всего. Черный остров. Я слышала рассказы о его лесах, где растут тонкие и высокие сердценочи, чьи стволы сверкают так, будто обмазаны смолой, а листва – все равно что древесный уголь, превращающийся от прикосновения в пыль. Почва в лесу, говорят, покрыта пеплом, а если где-то и есть жизнь, то она скрывается под темной маскировкой. Сегодня я наконец-то выясню это сама. Лучшей возможности сбежать мне уже не представится. Пытаюсь вообразить, что предстоит сделать. Каким-то образом я должна отстать от Грейс, а это будет непросто. Я вспоминаю, что в руке у меня будет пистолет, но одна только мысль о том, чтобы охотиться на Грейс, слишком ужасна, поэтому я решаю действовать по обстоятельствам. Если мне удастся каким-то образом от нее ускользнуть, я должна буду спрятаться. Но это остров, и они будут знать, что я где-то там, не говоря уж об определенной форе в их пользу, поскольку я никогда на нем раньше не была. В конце концов, они меня отыщут, и что тогда?

Правда тянет меня на дно, как якорь.

Этот корабль – тюрьма. Я пленница своего отца. Он сделает из меня убийцу или сам убьет. И я всегда это знала.

Суровая реальность огорошивает меня, как никогда раньше.

Ощутив движение воздуха, я думаю, что вернулась Грейс, но это Бронн, который подходит и встает рядом. Он последний, кого я сейчас хочу видеть, последний, кого я хочу взять в свидетели моих слез, застилающих взгляд.

Мне хочется вопить и бушевать, излить на него все мои страдания, но, пока я готовлюсь к внутреннему взрыву, взгляд мой падает на его запястье. Из-под кожаного браслета украдкой выглядывает обрывок веревки с несколькими узелками, и хотя он грязный и потрепанный, я узнаю то, что сама сделала много лет назад. Поверить не могу, что Бронн все еще его хранит, не говоря уж о том, что носит. Мой гнев затухает. Ведь я так устала постоянно на него злиться.

Он как будто не замечает моей внутренней борьбы. Вместо этого передает мне нечто, завернутое в тряпицу.

– Это тебе.

– С какой стати? – Трудно сохранять твердость голоса.

– Ну не могла же ты подумать, будто я забуду, какой сегодня день?

Когда я наконец поднимаю на него взгляд, то вижу отражение своей собственной усталости. Наша взаимная война не прошла бесследно. Я переключаю внимание на подарок. Он тяжелый, и, развернув складки тряпки, я обнаруживаю кинжал, рукоятка которого украшена черными изумрудами. Изящнейшая работа.

– С… спасибо, – заикаюсь я, не находя слов. – Это…

– Это пустяки, – говорит он. – Но однажды, знаешь ли, он может тебе пригодиться.

Пожав плечами, он равнодушно удаляется, как будто подарил мне не более чем старый трофей. Если задуматься, такой кинжал, возможно, им является. Меня буквально подмывает швырнуть подарок в море. Вместо этого я засовываю его за пояс. Впервые Бронн оказывается прав. Никогда не знаешь, в какой момент он может пригодиться.

К тому моменту, когда якорь падает и экипаж спускает на воду утлую шлюпку, Грейс уже вернулась с мешком оружия и провианта. Она перебрасывает через борт корабля штормтрап и делает мне знак.

– После вас.

Не дожидаясь повторного приглашения, я спускаюсь по веревочным ступеням, стараясь не наступить на подол.

Грейс садится на весла и изящными гребками направляет нас к берегу. По мере того как «Дева» уменьшается, а суша нарастает, я начинаю дышать спокойнее.

Не в настроении разговаривать, я молчу, пока мы скользим по воде. Ощущение крушения надежд, которое я сейчас испытываю, грозит захлестнуть меня, а перспектива побега растворяется, как сон, когда тебя будят. Я слишком отвлечена, чтобы сразу заметить, что мы больше не плывем по прямой. Вместо этого Грейс огибает остров, направляясь к скрытой до сих пор бухте. Я вопросительно поднимаю бровь.

– Осторожность не помешает, – только и говорит она.

Я склоняюсь над бортом шлюпки и касаюсь кончиками пальцев прозрачной воды. Сколько я ни вглядываюсь, под нами нет ни следа жизни – ни рыб, ни водорослей. Меня это озадачивает. А вода все густеет, дно темнеет, и у меня возникает такое чувство, будто моя рука трогает нефть. Поднимая глаза, я вижу, что берег так же черен, как и тамошний лес. Грейс улыбается:

– Красотища, скажи ж?

Она выпрыгивает из лодки – вода ей по пояс – и вытаскивает нас на отмель. Я зачарованно выбираюсь наружу и становлюсь на колени, чтобы рассмотреть песок, который похож на толченый уголь, потом растираю его между пальцами, наблюдая, как он пачкается. Поворачиваясь к Грейс, чтобы показать это, я вижу, что она затаскивает шлюпку на дюны.

– Что ты делаешь?

Она пожимает плечами:

– Не хочу, чтобы о нашем присутствии кто-нибудь узнал.

И заметает следы, закидывая пропаханную килем линию песком.

Я хмурюсь, внезапно понимая, что Грейс тоже ведет себя непривычно тихо даже для нее. Нервишки пошаливают.

– Кто-нибудь конкретный?

– Нет. – Однако ее улыбка слишком уж радостная. – Просто старая привычка, больше ничего.

Я готова проявить настойчивость, но тут она вручает мне коробочку.

– Вот, не будем тянуть с твоим подарком.

Стараясь скрыть удивление от того, что она вообще мне что-то дарит, я беру коробочку, открываю ее и обнаруживаю компас. Инкрустированный золотом циферблат компаса обрамлен по кругу изящными ракушками каури и крохотными розовыми гребешками, одновременно очень хрупкими и красивыми. С внутренней стороны крышки – утонченный рисунок, повторяющий ракушки, но только с гребешком покрупнее в середине и вензелем «Г», означающим Гадюку. Ничего подобного я раньше не видела, и слезы катятся у меня из глаз.

– Грейс, спасибо. Это само совершенство.

– Я давно берегла эту штуковину, ожидая подходящего момента, чтобы подарить ее тебе.

В ее улыбке сквозит неожиданная грусть.

– Прелесть!

На короткое мгновение я вижу перед собой подругу, а не убийцу, каковой она является, и понимаю, насколько по ней соскучилась.

– Хорошо. Ладно, пошли. Думаю, тебе не терпится увидеть лес.

Нам не приходится идти далеко, мой взгляд упирается в густую чащу, зловеще нависающую над нами стеной мрака. Когда мы достигаем опушки, мне становится страшно оттого, что я там буду как слепая, однако Грейс уходит за деревья с такой уверенностью, что я охотно следую за ней.

Через несколько минут мои глаза привыкают к полутьме. Все истории оказываются правдой. Стволы настолько узкие, что их можно ошибочно посчитать хрупкими, и влажно сверкают, но, когда я трогаю их пальцами, они на поверку прочные и сухие. На нижних ветвях листья попадаются редко, тогда как листва наверху своей густотой, как черной тучей, мешает пробиваться свету. Земля, покрытая порошком из золы, предлагает опавшим листьям и сучкам мягкое ложе, а разбросанные повсюду крохотные черные цветочки создают подобие мягкого цветочного ковра. Таких я еще никогда не видела. Миллиган не пользуется ими вовсе. Жаль, что я не знаю, как они называются и какими лечебными свойствами обладают.

Все точно так, как я себе и представляла, но только почему-то еще красивее. И тише. Настолько, что каждый шаг подобен эху тысячи крохотных взрывов под ногами. Неестественным кажется отсутствие птичьего пения, а если какие-то звери все-таки называют это место домом, их не видно и не слышно.

Однако покой этот не рождает во мне страха, и, несмотря на напряжение, мне легче дышится, и голова яснее думает.

После получасовой прогулки Грейс останавливается и стряхивает с плеч мешок.

– Пожалуй, достаточно. Готова поспарринговать?

– Если ты готова проиграть.

Она улыбается.

– Вижу, что готова. Только для начала попробуй меня найти.

Она отходит в сторону и исчезает за деревьями. Ее черный камуфляж Змеи идеально сливается с окружающей обстановкой. У меня поднимается адреналин – прекрасное равновесие между страхом и лихим возбуждением, – и я осторожно направляюсь следом за ней. Я ступаю легко, стараясь не спугнуть Грейс своим присутствием, однако через мгновение ее рука вылетает из-за дерева и бьет меня точно в живот. Оказавшись вдруг без воздуха, я подаюсь назад, но все же успеваю увернуться от следующей атаки. Она предпринимает новую попытку, бьет ногой высоко, но на сей раз я этого ждала, перехватываю ступню и отталкиваю. Теперь равновесие теряет Грейс, и я пользуюсь ее секундной слабостью: обрушиваю на нее град ударов руками, который она с трудом отражает.

О подобном размене я могу только мечтать. Мы обе рады оказаться на открытом воздухе, размяться, освежить головы, с готовностью принять вызов и остаться голодными до победы. Скоро у меня по спине уже течет пот, а я все никак не подберу ключик к защите Грей.

– Давай же! – подбадривает она меня. – С годами ты потеряла прыть.

– Просто не хочу тебя обидеть.

– Да уж как-нибудь переживу.

– Сама напросилась.

Подпрыгнув, я хватаюсь за ветку и делаю мах в ее сторону, так что она успевает лишь нагнуться. Я приземляюсь у нее за спиной и жду, пока она встанет. Она атакует первой, и мне приходится отражать бесконечный поток ударов. Наши руки двигаются все быстрее, пока я не делаю то единственное, что способно положить этому конец: обхватываю ее корпус ногами, а мое платье завязывает нас узлом. В итоге мы обе летим на землю, где переглядываемся и разражаемся хохотом.

– Неплохо, – говорит Грейс, поднимаясь. – Совсем неплохо.

– Благодарю. Дальше что?

Она протягивает мне пистолет.

– Видишь вон то дерево? – Она указывает на слегка искривленный ствол с выступающими наростами. – Попади в него.

– С удовольствием.

Я давно не стреляла, но целиться умею, и скоро воздух наполняется пороховой гарью.

Когда мой указательный палец начинает болеть от надавливания на спусковой крючок, я делаю паузу.

– Хорошо, – говорит Грейс. – Меня впечатлило.

В ее голосе слышится облегчение.

– Что стряслось?

– Ничего. – Она потирает шею. – Просто я рада видеть, что ты в порядке. – Я встречаюсь с ней взглядом и понимаю, что она не до конца откровенна. – Однако всегда есть место для совершенствования. Продолжай.

Мы тренируемся допоздна, солнце уже клонится к западу, сумерки сгущаются. Когда мы уже почти ничего не различаем, Грейс говорит:

– Ладно, пора идти.

Однако я замечаю, что она направляется вовсе не туда, откуда мы пришли.

Предполагая, что у нее на то есть свои причины, и радуясь возможности оттянуть возвращение на «Деву», я следую за ней. Мое платье все усыпано порохом, и от меня разит битвой. Когда мы выходим из леса, от света у меня начинают болеть глаза. Мы рядом с морем, но не у той бухты, где оставили в ожидании нашу шлюпку. Огромные глыбы черных камней смешиваются с водорослями, усыпанными угольным песком, и, переступая через них, я представляю себе, какие у меня грязные ноги. Впереди вижу полуразвалившийся домик, и Грейс, похоже, ведет меня именно к нему. Она уже слишком долго молчит, так что, когда мы приближаемся в постройке, у меня начинает сводить живот. Остановившись перед дверью, она поворачивается ко мне:

– Что бы ни произошло, я с тобой.

И, не дожидаясь ответа, заходит внутрь.

Когда я переступаю порог, атмосфера заметно меняется. Дом пуст и заброшен, похоже, мы первые, кто за много лет оказался в его четырех стенах… если не считать тех, кто нас уже ждет. Вся основная команда «Девы» в сборе и стоит полукругом. Они смотрят на меня – даже Бронн, играющий желваками. Отец ждет в центре комнаты. Кто-то стоит перед ним на коленях, со связанными за спиной руками и мешком на голове. Я моментально улавливаю запах страха. Рядом с собой чувствую каждую мышцу напряженного тела Грейс и понимаю, что должно произойти нечто ужасное.

– Дитя мое, – начинает отец, и меня охватывает озноб предчувствия. – Сегодня важный день. Он знаменателен для нас не только твоим рождением, но еще и тем, что для тебя наступило время Посвящения.

Моего Посвящения! Я и предположить не могла, что оно случится сегодня. По правде говоря, я вообще сомневалась в том, что оно когда-нибудь состоится. Я давно боялась этой минуты, но теперь не остается ничего, кроме как взглянуть страху в глаза.

– Что я должна делать?

Я пытаюсь говорить пафосным тоном, соответствующим случаю, но если честно, то это попытка сказать хоть что-то. Отец подходит ко мне, берет за руку, мгновение держит и вкладывает мне в ладонь пистолет, свой пистолет. Потом отступает на шаг, пока я пытаюсь не задохнуться.

– Убить его.

Он указывает на стоящего на коленях пленника.

Желчь подкатывает к горлу.

– В чем его преступление?

Отец пожимает плечами:

– Ни в чем.

О нет, ну пожалуйста! Не может ведь мое Посвящение заключаться в хладнокровном убийстве? Должно же быть что-то еще.

Я смотрю на отца, который отвечает мне тем же. Паника растет, я бросаю взгляд на Грейс, чье лицо окаменело, хотя глаза выдают сомнение. Напряжение в комнате можно пощупать, и я сомневаюсь, дышит ли тут вообще кто-нибудь, кроме отца.

– Хочешь, чтобы я убила его? Безоружного? Невиновного?

Впервые мой голос обнаруживает отвращение к отцовским приказам, и на его лице моментально вспыхивает недовольство.

– Да.

Комната начинает кружиться, и я закрываю глаза, пытаясь не упасть. Вот оно, то мгновение, к которому меня вели всю мою жизнь. Настало время сдать отцовский экзамен и занять место рядом с ним – выхода нет, выбора тоже. Либо это, либо смерть.

И я с полной ясностью осознаю, что не смогу этого сделать, не стану. Моя рука опущена, пистолет смотрит в пол. Я отказываюсь стать отцовским чудовищем.

Когда наши взгляды встречаются, его изумление очевидно.

– Убей!

Я мотаю головой, и хотя понимаю, что мой мятеж означает, это противостояние в итоге кажется облегчением.

– Нет.

Отец делает шаг, оказывается прямо передо мной и одним ударом кулака отбрасывает меня назад с такой быстротой, что я валюсь на пол, а пистолет выпадает из руки. Возвышаясь надо мной, он снова орет, приказывая стать палачом, угрожая мучениями, пока я не подчинюсь, и осыпает градом ударов. Зная, что так и будет, я все равно только сжимаюсь, а боль не становится менее реальной. Я только и могу, что сносить побои, прикрывая из последних сил лицо руками, не зная, сколько это будет продолжаться, и подозревая, что всегда.

Воздух раскалывает выстрел. Отец замирает, а все присутствующие следят, как тело пленника заваливается на пол, а Бронн стоит над ним со все еще дымящимся пистолетом. Комната застыла в шоке, Бронн встречает мой потрясенный взгляд. Видя в его глазах предупреждение, я делаю то, что должна была сделать давным-давно. Бегу.

8

Я бросаюсь обратно к лесу. Несмотря на побои, мозг работает на удивление четко, сознавая, что от него сейчас зависит мое спасение. Хотя ночь накатывает быстрой волной, я ныряю за деревья и ищу дорогу, которой мы шли с Грейс. Ветки тянутся ко мне, норовя хлестнуть по лицу, однако я не обращаю на них внимания. Настоящая опасность – там, позади.

Когда стволы начинают редеть, я слышу успокаивающий плеск прибоя. Земля освещена только звездами. Из дикой путаницы моих волос торчат прутья и листья, а лицо основательно поцарапано.

Не обращая внимания на хриплое дыхание и не покидающую меня панику, я мчусь туда, где Грейс спрятала шлюпку, торопливо тащу ее по берегу и сталкиваю в воду. Забираюсь внутрь, пытаюсь побороть дрожь в ногах и начинаю грести.

Меня всю трясет, понятия не имею, от холода или страха. Вероятно, и от того и от другого. Потому что теперь путь назад отрезан.

Я бросила вызов отцу. Перед всеми его людьми. На своем Посвящении.

Он этого не забудет, не простит. А Бронн? О чем он думал, когда стрелял в пленника? Отец ему припомнит. Что он сделает? Как заставит Бронна страдать? Зачем, после всего, что было, Бронн вздумал пойти ва-банк и помочь мне? Или так было заранее задумано: если я не справлюсь, Бронн довершит начатое, чтобы показать мою слабость? Неужели Бронн был частью заговора?

Каждую секунду пульсация в скуле напоминает мне об отцовских кулаках, глаз уже заплыл, и я жалею, что не прихватила с собой второго бальзама. Вместо этого я одна, при мне два кинжала и компас Грейс, качаюсь на пугающих меня океанских волнах и теряюсь в догадках по поводу того, достаточно ли у меня форы. Если Грейс расскажет им, где мы с ней высадились на сушу, они могут выбежать на берег и засечь меня в любую минуту. Но даже если она смолчит, «Дева» очень скоро меня нагонит, если только раньше я не найду подходящее укрытие.

Налегаю на весла. Каждый взмах отдается приступом боли, однако времени на страдания нет. Мой единственный шанс – оплыть остров, оставив стоящую на якоре «Деву» как можно дальше. Я могу оставаться в опасной близости от берега, и, если луна не выйдет из-за туч, мне удастся ускользнуть незамеченной. Переживу ночь, а тогда и побеспокоюсь о завтрашнем дне. И хотя все мои мысли должно занимать выживание, я не могу отделаться от размышлений насчет Посвящения. Его простота сбивает меня с толку. Оно должно было стать чередой испытаний. Я потратила годы на подготовку, чтобы показать свое мастерство в бою, знание истории и прочих наук, доказать, что могу быть полезным членом команды. Если же отец просто хотел, чтобы я совершила хладнокровное убийство, к чему все эти приготовления?

О! В том-то все и дело!

Все Посвящения индивидуальны, а убийство – это как раз то, от чего я постоянно отлынивала, то единственное, способность к чему я должна была доказать. Когда речь заходила о лишении жизни, у меня обнаруживалось отсутствие опыта. Нет, скажу больше. Обнаруживалось мое нежелание. А быть убийцей, не убивая, нельзя.

Отныне это не имеет значения.

Я гляжу в небо. Звезд на нем такая же уйма, как веснушек на моем лице, и я вспоминаю рассказы Бронна о том, что, если я заблужусь, они приведут меня домой. Но они молчат. У меня нет дома – похоже, такова цена свободы, – только утлая шлюпка, которая медленно уносит меня от единственной жизни, которую я знаю.

Ночь длинна, и даже дуновение ветра не хочет составить мне компанию. Безмятежность нарушает лишь производимая лодкой рябь. К рассвету я достигаю противоположной оконечности острова. По-прежнему ничто не выдает погони. Возможно, никто так за мной и не отправился. Возможно, у отца есть более неотложные дела, нежели беготня за своим непослушным ребенком. Означает ли провал Посвящения, что я больше не считаюсь настолько ценным имуществом, чтобы меня искать?

Я не могу прятаться в бухтах Третьего острова вечно, и отсутствие преследователей придает мне смелости выйти на открытую воду – опасная, но необходимая часть плана, который я составила за ночь.

Я не сомкнула глаз, а нехватка еды и воды приводит к нежелательному головокружению. Не успело солнце взойти, как начинается невыносимая жара. Капли пота скатываются по лбу и повисают бриллиантами на ресницах. Мне зверски хочется пить, настолько, что я готова наглотаться морской воды, хотя знаю, что потом будет очень хреново. На обеих ладонях вздулись волдыри, с каждым гребком дерево стирает кожу слой за слоем, губам не лучше, они покрываются трещинами от обезвоживания.

Через несколько часов я разрешаю себе короткую передышку. Я по очереди опускаю ладони в воду, позволяя соли сначала жечь, а потом смягчать бедную кожу, пока не спохватываюсь. Там, внизу, шныряют самые разные твари, которым моя окровавленная плоть может показаться лакомством. Я кляну себя за просчет, но тут замечаю на горизонте корабль.

Поначалу я пугаюсь, но уже через мгновение ругаю себя за ребячество. Приближающееся судно – относительно небольшой бриг всего с одной мачтой, и это явно не «Дева». Возможно, на нем торговцы, что означает наличие на борту провизии. Мне этого достаточно, чтобы решиться. Я все равно что труп, если продолжу болтаться на такой жаре, а потому мне необходимо добраться до судна.

Я встаю, игнорируя качку, и принимаюсь размахивать руками, чтобы привлечь внимание. Уже через мгновение кораблик меняет курс и проворно движется в мою сторону. Кинжалы за поясом придают мне некоторую уверенность, но до успокоения далеко. Я закрываю глаза и концентрируюсь. Если они настроены недружественно, если не позволят мне воспользоваться их гостеприимством, тогда придется забрать суденышко силой.

Я понимаю, какой способ выбрать, как только бриг становится бортом к моей шлюпке. На палубе трое мужчин, все в преклонных летах, кожа обветрена и обтягивает кости. Жизнь обошлась с ними сурово, однако стоит им увидеть меня, как они дружно оживляются подобно Кливу, когда тот слишком долго пялится на мою грудь.

Легких путей не бывает.

При всей очевидности их намерений я знаю, что мне делать, хотя подобная перспектива нисколько мне не улыбается.

– Утро доброе, юная леди, – говорит тот, что с бородой. – Вам требуется помощь?

– Требуется, – отвечаю я и вижу, что кажусь старичкам легкой добычей. – Вы, случаем, не к Четвертому направляетесь?

– Уж и не знаю, право, – усмехается бородач и неприятно косится. – Но нас можно переубедить.

– Спасибо, – говорю я, когда он перебрасывает буксирный трос, который я поспешно привязываю к шлюпке.

Второй человек, у которого не хватает всего верхнего ряда передних зубов, предлагает мне руку. Хотя я прекрасно могу справиться сама, мне хочется заставить их поверить в то, что я беззащитна, и я позволяю ему перетянуть меня к ним на палубу. От его обнаженных в улыбке десен мне становится нехорошо, но тут мой взгляд падает на ящики с продуктами, которые они перевозят. Еда.

– Хорошо, что мы вас нашли, – заявляет бородач. – Одной в здешних водах небезопасно.

– Особенно для такой хорошенькой штучки, как вы, – соглашается беззубый.

Я не сомневаюсь в том, что наедине с собой была в больше безопасности, нежели с ними.

– Я у вас в долгу, – говорю я и не уклоняюсь, когда третий мужчина, с прикрытым заплатой правым глазом, протягивает руку и гладит меня по лицу.

– Мы идем ко Второму острову, – признается бородач. – Так что если вы хотите, чтобы мы сделали круг до Четвертого…

Он позволяет додумать мысль.

– Было бы очень мило.

Бородач прищуривается.

– В таком случае нам бы хотелось увидеть упомянутые аргументы.

– Что вы имеете в виду? – удивляюсь я с тем, что, надеюсь, может сойти за невинность, которая убедила бы этих жалких тварей в том, что я не представляю собой угрозы и они могут подойти поближе. Я поражена тем, насколько отвращение пересиливает всякие страхи.

– Не стоит скромничать, – говорит беззубый, пытаясь ухватить меня за правую руку.

Одноглазый хватает за левую, а бородач вытаскивает из сапога кинжал и угрожающе размахивает им перед моим носом.

– Не сопротивляйтесь, – просит бородач, поднимая клинок. – Я не хочу попортить такое милое личико.

Я сдерживаюсь до последнего момента и, когда он настает, атакую. Используя двух противников в качестве опоры, я отрываюсь ногами от пола и с силой лягаю бородача в челюсть.

Он отшатывается назад и роняет кинжал.

Двое других от удивления ослабляют хватку, и я легко высвобождаюсь. Левой рукой ударяю одноглазого в горло, а правой одновременно выкручиваю запястье беззубого, одним рывком заламывая ему руку за спину. Щелчок, сопровождаемый криком, говорит мне, что рука сломана, и бедняга валится на палубу. Проворный удар коленом в пах посылает одноглазого следом за ним, после чего я выхватываю собственные ножи и направляюсь к бородачу, по пути отбрасывая его кинжал ногой в сторону.

– Похоже, вам всем нужно подучиться хорошим манерам, – заявляю я, а они таращатся на меня, потирая ушибы. – А теперь вскочили и сели вон там!

Мужики – трусы, настолько потрясенные тем, что их атаковала женщина, что больше не сопротивляются и вместо этого послушно садятся кучкой на корме. Я обвязываю их веревкой, и сердце слегка ноет, когда я затягиваю тройной узел, придуманный Бронном. Он говорил, что, если мне когда-нибудь понадобится связать что-то намертво, лучше его не сыскать. Интересно, что бы сказал прежний Бронн, тот, что был моим близким другом, если бы увидел меня сейчас?

Стоны беззубого становятся громче, вероятно, из-за стягивающей его перелом веревки, поэтому я делаю ему одолжение и ударом кулака в рыло отключаю. Разрываю рубаху одноглазого и делаю кляпы и повязки на глаза. Убедившись в том, что старики мне больше не помешают, я, не тратя времени, набрасываюсь на их ящики, которые, оказывается, доверху набиты плодами мангвиана. Твердая кожура долго сохраняет мякоть свежей, делая их идеальным провиантом для моряков, и я ем, пока не чувствую, что сейчас лопну, посмеиваясь над тем, что мне только что удалось осуществить. Возбуждение после боя дает мне не меньше поводов улыбаться, чем легкий ветерок, дующий в нужном направлении.

Подарок Грейс приходится как нельзя кстати. Исследования карт идут впрок, и я точно знаю, насколько далеко на юго-восток я должна проследовать, чтобы добраться до Четвертого острова. При хорошем попутном ветре я окажусь там через два дня – если только не произойдет каких-нибудь новых нежелательных встреч. Возможно, отец направляется в то же место, однако интуиция подсказывает, что его курс ляжет ко Второму острову, принимая во внимание их близость с Третьим. Он такого невысокого обо мне мнения, что наверняка ожидает от меня маршрута попроще.

Инстинкты не обманывают, и весь путь до Четвертого острова проходит без приключений. К тому моменту, когда мы оказываемся на мелководье, я опустошаю все запасы торговцев и наедаюсь. Хотя из соображений безопасности я не позволяла себе ничего, кроме легкой дремы, я частично отдохнула и готова покинуть судно. Мои пленники остаются связанными, хотя я давала им воды, которой они явно не заслуживали, но ведь я только что сбежала с «Девы», чтобы не убивать людей. И не собираюсь начинать.

Других кораблей не видно, что странно. Если только я не ошибаюсь, мы должны находиться там, где пролегают оживленные торговые пути, и хотя я рада оставаться незамеченной, безлюдье популярных маршрутов напрягает.

Я потрошу сумки пленников, вытряхиваю грязные бумажки и вместо них запихиваю еду и монеты. Мое бандитское поведение заставляет меня замешкаться лишь на мгновение. Я отметаю все угрызения совести, уверенная, что если бы старички вели себя более галантно, то мне никогда не пришлось бы их обворовывать. Теперь же я больше обеспокоена своим собственным выживанием, нежели их судьбой, и под завязку наполняю бутыль водой из бочки.

Когда я перебираюсь к себе в шлюпку, готовая грести к берегу, пленники слышат, что я их покидаю, и принимаются дружно возражать, крича в кляпы. Я не обращаю на них внимания – кто-нибудь наверняка рано или поздно (надеюсь, что поздно, когда ветер отнесет их подальше) придет им на помощь – и концентрируюсь на том, чтобы добраться до суши.

Будучи самым маленьким, Четвертый остров, по моим весьма ограниченным представлениям, из всех Восточных островов наиболее интересный. Цветочный остров! Изучая его, я узнала о безмятежных лугах, где в изобилии растут цветы всевозможных оттенков, а люди знамениты тем же уравновешенным нравом, что и окружающая их природа. Я читала, что на возвышенностях встречается растение, известное как прощай-день. На закате ветер насвистывает в его бурых иголках печальные напевы. Говорят, цветочные леса цветут круглый год, черные лепестки золацвета резко контрастируют с ярко-оранжевым солнцецветом, а изящно дополняют их бледно-розовые, лиловые и белые сладкоцветы. Старые лепестки опадают, уступая дорогу молодым, и земля превращается в живой ковер с вкраплением сладчайших ароматов. А больше остальных меня интригуют поля чернобубенчика, цветка, который меняет цвет от бледно-зеленого до темно-синего в зависимости от освещения. Волнующийся в ветряный день луг чернобубенчиков напоминает поверхность океана, так что с первого взгляда его можно спутать с настоящей водой.

Отец сходил тут на берег лишь однажды, чтобы больше никогда уже не вернуться. Никаких огромных богатств на острове не накопаешь – только волны холмов да захватывающая красота. Отец едва ли додумается до того, что можно искать укрытие в здешних примитивных поселениях, где и поживиться-то нечем, так что я могу лишь надеяться на его предвзятость, которая перевесит всякое подозрение, будто меня привлечет подобное место. Если так, то я смогу исчезнуть, скрыться с его мстительных глаз, и начать новую жизнь без кровопролития и жестокости.

Следуя примеру Грейс, я затаскиваю шлюпку повыше на берег, прячу за высокими песчаными отмелями и затаптываю следы волока. Теплый ветерок ласкает мне волосы, я замираю, подставляя ему лицо. Меня посещает странное желание: снова спустить лодку на воду и направиться к Западу. Туда, где отец никогда не станет меня искать. Порыв настолько силен, что я почти дохожу до шлюпки, прежде чем разум одерживает верх. Предпринимать экспедицию в опасные и запретные воды – плохая идея и в лучшие времена, а сейчас так просто убийственная. Поэтому я заставляю голос, нашептывающий мне в ухо, замолчать и отправляюсь в глубь острова настолько далеко, насколько получится.

До первого поселка я добираюсь, так и не заметив ни единой живой души. По улицам не рыскает ни одна шелудивая собака, и мне становится слегка не по себе. Селение выглядит заброшенным, как и приведшая меня к нему дорога. Скелеты сложенных из булыжника зданий увиты плющом. Однако я чувствую, что за мной наблюдают. Откуда-то из тени, из-за закрытых дверей мое присутствие отслеживается. Я слишком поздно понимаю, насколько меня сейчас легко заметить. Если отец вздумает меня отыскать, ему будет достаточно расспросить здешних жителей, и они укажут дорогу.

Неожиданно кто-то хватает меня за руку сзади. От потрясения и от силы, с которой меня разворачивают, у меня перехватывает дыхание, я опасаюсь худшего, однако оказываюсь лицом к лицу всего лишь со старухой – волосы всклокочены хуже, чем в бурю, кожа в чумных фурункулах, а дыхание настолько зловонно, что хоть святых выноси.

– Ты не меня ищешь, милочка? – говорит она, и от ее смрада у меня слезятся глаза.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, пытаясь вырваться, но она держит крепко.

– Старая Грязька тебя ждала. Зелье нужно? Лекарства ищешь? Все, все у меня есть.

И она заманчиво облизывается.

Годы утаивания чувств не прошли даром. Я остаюсь невозмутимой, несмотря на то что не понимаю, откуда она знает о моем интересе к целительству.

– Я ничего не собираюсь покупать.

Старая Грязька протягивает сучковатую руку и трогает мою щеку.

– В тебе не просто крупица волшебства, – говорит она, – Змея.

У меня леденеет кровь, а она хохочет над моей белеющей кожей. Страх стучит в ушах, и я вырываюсь из ее хватки. Откуда она могла это знать? Ничто в моей внешности не связывает меня с Гадюкой. Поспешно отходя от нее, я стараюсь не слышать ее смеха и хочу убраться как можно дальше. У меня странное чувство, будто в ее присутствии мои тайны уже не только мои, и я защищаю их, прижимая к груди. Если я выживу, они должны остаться в глубине меня. Даже в могиле.

Миновав поселок, я сворачиваю с дороги и направляюсь по чуть более живописной местности в центр острова. Благополучно оказавшись посреди неизвестно чего, я веселею, но не могу отделаться от сомнений по поводу причин царящей повсюду безжизненности. Что могло так всех перепугать и заставить людей днем прятаться по домам? На фоне столь чарующего пейзажа трудно представить себе, как вообще можно беспокоиться. Воздух свеж, солнце греет, и хотя страх живет у меня в мозгу постоянным эхом, я задумываюсь, не так ли должна выглядеть свобода в том мире, где не существует Гадюки.

Население Цветочного острова невелико, поэтому оставшуюся часть дня мне удается по-прежнему избегать встреч, и хотя покой не предвещает ничего хорошего, я невольно благодарна. Скоро я забываю свою первую и последнюю встречу. Но при этом обнаруживаю, что остров не так уж и беден ресурсами, как считает отец. Он совершенно не ценит растений и цветов, а потому не стал бы тратить на поиски время, а вот я замечаю среди разноцветных полей бледно-розовый побег сумеречника, семена которого можно использовать от кашля; маленький белый цветок подлунника, пух которого, если растолочь, помогает от ожогов; длинные выразительные сережки серебутона, из которого готовят много разных зелий, например сильное успокоительное, подмешивая его в настой старушечника с дерябником. Уверена, что остров полон лечебных ингредиентов, которые продаются целителям по всему Востоку, и если это не жизненно важный ресурс, тогда я вообще ничего не понимаю.

Когда наступает ночь, я устраиваюсь в тенистом уголке луга, пользуюсь возможностью перекусить содержимым сумок, но даже в таком замечательном месте позволяю себе лишь короткий сон и не выпускаю из руки ножа.

Я возвращаюсь на дорогу еще до пробуждения птиц, и каждый шаг в сторону от моря ощущается маленькой победой. Постепенно я позволяю себе уверовать в то, что справилась. Я вырвалась из отцовских клешней.

И только когда я прохожу через поле сиреневой дикарки, кожу начинает покалывать от присутствия незримой опасности, птицы замолкают, воздух замирает. Именно тогда я слышу, как кто-то взводит курок пистолета, и уверена, что нацелен он точно мне в голову.

9

Я машинально поднимаю руки, я сдаюсь. Если пистолет принадлежит кому-нибудь из людей отца, это не будет иметь значения, – я уже труп. Но если нет, тогда я не хочу давать повода для выстрела.

Ничего не происходит.

Чувствуя, что нападающий колеблется, я начинаю медленно опускать руки.

– Держите как держали! – долетает справа незнакомый мужской голос, и я еще медленнее поворачиваюсь в его направлении.

– Я безоружна, – сообщаю я, надеясь, что он с такого расстояния не видит моих ножей. – Уберите оружие. Я не опасна.

– Кто вы? Что вам нужно? – Мужчина по-прежнему во мне не уверен, однако я понимаю, что непосредственная угроза миновала.

– Меня зовут Марианна. Я просто иду мимо, ищу, где бы укрыться.

И сразу же жалею о своей откровенности. Надо было назваться другим именем.

Снова пауза.

– Вы одна?

– Да.

В конце концов мой так и не состоявшийся убийца выходит из-за изгороди. Это мужчина средних лет с добрым лицом, которое сейчас искажено страхом, и с нервным взглядом, прыгающим во все стороны в поисках беды.

– Вы далеко забрели. Что вас занесло в такую глушь?

Я улыбаюсь.

– Попытка забрести в глушь.

– Бежите от кого-то?

Приближаясь, он оценивающе оглядывает меня, замечает мои синяки на физиономии и поднимает бровь, когда упирается взглядом в кинжалы.

– Безоружная?

Я застенчиво пожимаю плечами.

– Ну да, кролика освежевать…

Раздумывая, как со мной поступить, он смахивает со лба выцветшую челку и принимает решение.

– Почему бы вам не зайти ко мне в дом? Моя жена будет рада вас покормить, а вы поведаете, откуда путь держите.

Я тоже смотрю на него, не зная, можно ли ему доверять. Здешние жители считаются миролюбивыми, однако моя встреча со Старой Грязькой едва ли это подтверждает, и уж посиделок в ближайшие день-два я точно не планировала. Зловещее отсутствие людей подсказывает, что я не должна расслабляться. Однако «безопасное место для отдыха» звучит заманчиво, не говоря уж о дружеском общении. Если от него будут неприятности, я запросто смогу за себя постоять.

– Спасибо. Если вы уверены, что это не будет неудобством?

– Не больше, чем то, что вы на моей земле. – Но произносит он эти слова с огоньком в глазах, и я сразу же теплею. – Меня зовут Йорен.

Я пожимаю протянутую руку:

– Приятно познакомиться.

Он указывает в сторону ряда деревьев, и я иду следом за ним.

– Простите, что зашла в ваши владения, – говорю я. – Я и не предполагала, что кто-то живет так далеко.

– Вы ведь не с Четвертого?

Я не отрицаю. В чем подвох?

– А что, заметно?

– Вы бы не стали бродить одна, если бы были здешней, – грустно объясняет он и тем самым лишь подтверждает мои опасения.

Что же тут произошло?

Хотя мне не терпится спросить, я подозреваю, что Йорен не из тех, кто выложит все первому встречному, а потому не тороплю события, и мы покидаем поле и входим в соседний лесок.

– Нам вот сюда, – говорит Йорен, и я понимаю, о чем он.

В самом сердце природы, возле журчащего ручья примостился самый хорошенький домик из всех, что я когда-либо видела.

Хозяин ведет меня внутрь, и аромат свежего хлеба заставляет мой желудок приплясывать от возбуждения.

– Клара? У нас гости!

Йорен подбадривает меня улыбкой, и тут торопливо входит его жена, она не в силах скрыть неприязнь.

– Йорен? – дрожит в нерешительности ее голос.

– Нашел на верхнем поле. Чуть было не застрелил.

– Простите за вторжение, сударыня, – говорю я, надеясь развеять ее опасения. – Я Марианна.

– Вы не одна из тех бандитов, что воруют у нас последнее? – Клара подбоченивается. Явно сердится.

– Нет! Погодите, у вас что, бандиты есть?

Как и мой отец, бандиты обычно не интересуются Четвертым. Что тут можно умыкнуть, кроме букета цветов?

Клара и Йорен переглядываются.

– Наверное, лучше перейдем к ужину, – спохватывается он. – Всегда лучше беседовать на сытый желудок.

Клара соглашается не сразу, ее взгляд задерживается на ожоге запястья, но в итоге кивает.

– Присаживайтесь, – приглашает она, продолжая хмуриться. – Томас! Еда готова!

Йорен проводит меня на кухню, и когда я уже готова сесть за прочно сколоченный деревянный стол, меня мельком задевает что-то маленькое. Я опускаю взгляд и вижу два больших карих глаза, наблюдающих за мной из-под челки, такой же рыжей, как у матери. Судя по росту, я заключаю, что он пережил не более семи зим.

– Ты кто такая? – В вопросе нет злого умысла, только детское любопытство.

Я отвечаю улыбкой.

– Я Марианна. А ты Томас?

Его глазенки расширяются, будто я волшебница.

– Ты знаешь мое имя?

– Горе ты мое луковое! Девушка слышала, как я тебя зову, – объясняет Клара и нежно проталкивает его дальше, на место, подальше от меня. – Ничего в этом нет интересного.

Однако здравый смысл на Томаса не действует. Я понимаю, что у меня появился дружок на всю жизнь.

Угощение оказывается вкуснее всего, что я когда-либо ела, хотя обильным его назвать нельзя.

Свежий хлеб сопровождают только что выдернутые из земли овощи, поджаренные до сладкой корочки, и блюдо картофельного пюре. Голод, о котором я даже не подозревала, так и норовит вырваться наружу, однако правила приличия заставляют меня не спешить, класть на тарелку немного, а в рот – еще меньше. Орлиный взгляд Клары не отпускает меня ни на секунду, я чувствую, что у них с Йореном накопилось ко мне немало вопросов и они просто дожидаются, когда их сынулька выйдет из-за стола.

Когда тарелки пустеют и стол снова чист, Йорен предлагает Томасу пойти на улицу погулять.

– А Марианна может пойти со мной?

Йорен целует сына в макушку:

– Попозже, может быть. Мы с мамой хотим с ней сначала поговорить.

Томас оглядывается и смотрит на меня сочувственно.

– Не волнуйся, я все время безобразничаю, но они продолжают меня любить.

Я смеюсь, как ни странно, успокоенная малышом.

Как только он уходит, Йорен откидывается на спинку стула и рассматривает меня, а жена ставит перед ним кружку эля.

– Итак, Марианна, мы уже установили, что ты не с этого острова, но тогда откуда же?

Клара делает вид, будто игнорирует нас, возясь у раковины, но ловит при этом каждое слово. Я отвечаю не сразу, стараясь подобрать наиболее безопасный вариант. Для себя и для них.

– Вы были ко мне так добры, что я не хочу вас обманывать. Я не могу вам сказать, откуда я. Поверьте, вам этого лучше не знать.

Йорен хмурится, поэтому я продолжаю:

– Но могу вас заверить в том, что у меня нет никакого злого умысла. Мне просто нужно начать все заново. Я ищу тихой заводи.

– Тогда вам не стоило сюда приходить, – говорит Клара, позабыв, что вообще-то нас не слушает.

– Почему бы тебе к нам не присоединиться? – зовет ее Йорен с улыбкой.

Клара откладывает посуду и садится напротив меня.

– Отчего же не стоило? – спрашиваю я ее, пытаясь понять, почему она настолько против моего присутствия. – Мне этот остров всегда казался таким мирным.

– Давно уже нет, – резко отвечает Клара.

Я смотрю на Йорена, ожидая услышать подробности.

Он делает большой глоток эля.

– Вы ведь с корабля, не так ли? Морячка? Торговка, наверное?

Я киваю. Мне кажется, что с него такой правды будет достаточно. Он внимательно наблюдает за мной.

– В море часто кролики попадаются?

Я открываю рот, уличенная в прежней лжи, но замечаю, что Йорен улыбается, и выдыхаю. Он не сердится. Просто хочет дать понять, что мне не удалось его одурачить. Я примирительно наклоняю голову, что он принимает, и вопрос исчерпан.

– Похоже на то, – говорит он, продолжая рассуждать о начатом. – Полагаю, в таком случае вы могли не знать о том, что происходит. Бедность и голод усиливаются не только тут, но на каждом из шести островов. Все эти происшествия на Скалистом острове означают, что тамошняя добыча просто-напросто встала. Без хрусталя они не могут торговать с другими островами. Ростовщики запаниковали, закрыли свои погреба на Первом, и теперь вся экономика островов сыплется, как домино. Бандиты распоясались, никто их не трогает, и страх перед ними загоняет людей в глубь острова, где ресурсов еще меньше. А король по этому поводу палец о палец не ударяет.

Я думаю о том замечательном ужине, который у нас только что был.

– Но здесь-то вы в безопасности?

Йорен вздыхает.

– Мы справляемся получше многих, главным образом потому, что сами растим себе еду и далеко от хищных глаз. Но со временем нас тоже найдут, и все, что у нас сегодня есть, будет отобрано. Даже если мы в итоге выживем – я развожу цветы. Если торговцы перестанут приходить за цветами для Первого, в конце концов у меня закончатся монеты.

– А король не прислал свой флот?

Вид мертвеца на палубе «Девы» сам вспыхивает в моей памяти.

– Никого он не прислал. – Глаза Клары темны от грусти. – Из-за бандитов я уже потеряла одного сына и не хочу потерять второго.

Она встает, пряча от меня лицо.

– Простите, – говорю я. – Я не знала, что дела настолько плохи.

– Вы были в море. – Йорен протягивает руку и успокаивает жену. – Вы что-нибудь видели? Может быть, королевский флот помогает другим островам?

Мне даже не надо отвечать, чтобы он понял, что виденное мной не рассеет его сомнения.

– Наверное, он созвал всех на Первый, – с горечью говорит Клара. – Собственная шкура дороже.

Йорен кивает.

– До меня доходят слухи, что те, кто могут, бегут спасаться на Первом.

Я молчу, думая о Торине. Знал ли он о том, что острова так жутко страдают? Отец наверняка держал меня в счастливом неведении относительно их состояния. Но теперь события на шахте Шестого делаются гораздо понятнее, и я злюсь на себя. Я была настолько занята собой, что совсем не заметила происходившего вокруг.

– Я могу чем-нибудь помочь?

Пустые никчемные слова, но ничего другого у меня нет.

– Думаете, можете пособить мне вспахать поле? – Клара встречает вопрос мужа перепуганным взглядом. – Посев урожая следующего года от пары лишних рук не откажется.

Ворчливый голос внутри меня говорит, что пора вставать, делать ноги и никогда больше сюда не возвращаться.

– Сдается мне, что вам некуда податься, да и небезопасно там. Мы могли бы предложить вам постель и еду в обмен на работу. – Йорен не обращает внимания на вытягивающееся лицо жены и подталкивает меня к согласию. – Только до тех пор, пока вы не решите, что делать дальше.

Я цыкаю на голос, который уже орет, чтобы я уходила, и улыбаюсь.

– Спасибо, вы очень добры.

Йорен доволен, Клара – меньше, а я продолжаю избегать мыслей о том, что ушла недостаточно далеко. Сбежать можно и в другой день.

10

На суше рассвет происходит не так, как на море. Когда я жила на «Деве», заря яростным огнем вспарывала воду, заливая весь окружающий мир кровью. Здесь же земля поглощает яркость солнца, оставляя лишь мягкое свечение, предвещающее новый день.

Каждое утро от этого зрелища у меня замирает дыхание. Я почти всегда оказываюсь в одном и том же месте, мы направляемся с Йореном к лугам, когда это происходит. Над горизонтом внезапно вспыхивает свет, заливающий поля янтарем, и каждый цветок тянется к его теплому великолепию. Я останавливаюсь, упиваясь красотой, а Йорен идет дальше, посмеиваясь про себя над моим телячьим восторгом. Поначалу Томас присоединялся ко мне, подсовывал мне свою ручонку, и мы наблюдали за просыпающимся миром вместе, однако теперь даже ему наскучила эта картина, и он тянет меня следом за отцом.

– Идем, мечтательница, – обязательно приговаривает Йорен. – Работа не ждет.

И я иду за ним, радуясь возможности провести время здесь, с этими людьми.

Йорен заставляет меня пахать, но его компания мне нравится, и возделывание земли, рыхление упрямой почвы до тех пор, пока она не уступает и позволяет нам сажать самые разные виды семян, чтобы по весне поле наполнилось разноцветьем, дарит мне неожиданное ощущение удовлетворенности. И мне уже больше не хочется уходить. Сначала я уверяла себя, что останусь всего на несколько дней, что рано или поздно отправлюсь дальше. Теперь я не притворяюсь. Мне тут все безумно нравится. Во всяком случае, я должна остаться, чтобы увидеть плоды моих трудов.

Йорен рассказывает о своей вере в то, что последние остатки древнего волшебства сохранились на землях этого острова, и относит на их счет потрясающие урожаи. Когда я настойчиво прошу его развить мысль, он говорит:

– Надо быть дураком, чтобы это отрицать. Оно в корнях деревьев, в многообразии цветов. Природа волшебна, Марианна, даже у алхимиков ничего бы без нее не вышло.

Он наклоняется, пропускает через пальцы землю и вдавливает мне в ладонь теплый комок.

– Люди думают, будто древнее волшебство утеряно, но мне кажется, что они просто не там ищут.

Я почти ощущаю кожей гудение волшебства, исходящее от земли, слышу, как воздух потрескивает невысказанными секретами, ждущими, чтобы их открыли. Я готова начать поиски.

Томас – очаровательный, чудесный Томас – помогает нам, пока мы работаем, развлекая меня рассказами о существах, которых он обнаружил, о животных, которых спас. У него сердечко целителя, вечно стремящееся заживить сломанную лапку или вылечить недуг, однако родители не слишком довольны его увлечением. То, что Томас приносит в дом лечить, они бы охотнее съели.

К отношениям между Йореном и Томасом нужно слегка привыкнуть. Как-то утром, когда солнце нещадно палило и мы трудились в поте лица, Йорен попросил Томаса принести воды. Всегда послушный, Томас сбегал домой и честно вернулся с полным кувшином, но, когда он мчался к отцу, спеша закончить порученное дело, споткнулся, упал и вылил все содержимое кувшина на землю.

У меня душа ушла в пятки, так я тогда испугалась за последствия. Неужели Йорен закатит маленькому Томасу взбучку? Или накажет как-нибудь еще хуже? Я знала, какой была бы реакция на подобную неаккуратность моего собственного отца. Йорен вскочил на ноги, но совсем не в сердцах. Через мгновение он уже был рядом с сыном, помогая ему подняться и стряхивая грязь с коленок.

– Ты не ушибся? Чуть носом землю не пропахал. – Голос звучал заботливо, но легко. Забота, замаскированная под шутку.

Меня бы отец заставил вылизывать пролитую воду с земли, стоя на четвереньках, как собака.

Всю жизнь я знала только одну семью. Мне никогда не приходило в голову, что жить можно иначе, так что взаимная привязанность между Йореном и Томасом не устает меня поражать. Более того, Йорен проявляет такую же доброту и в мой адрес: когда я допускаю ошибку, меня не наказывают, меня учат; когда я не справляюсь, меня подбадривают. Он твердо причисляет меня к своей семье, так что я начинаю видеть себя ее частью.

Даже Клара постепенно теплеет. Я знаю, что она никогда в этом не признается, однако не может скрыть нежность во взгляде, когда разговаривает со мной, или ругает, что случается чаще, и я размышляю о том, как сложилась бы моя жизнь, окажись она моей матерью.

Сколько же радости и любви в этом крохотном уголке мира!

И все же внутренний голос подначивает меня к побегу.

Я не слушаю его. Кроме всего прочего, я полезна Йорену. А если сюда пожалуют бандиты, я смогу защитить свою новую семью лучше, чем они могут себе представить. Я намереваюсь остаться. Хочу остаться. Тут я счастлива.

Зачем мне куда-то уходить?

Передышка наступает каждую неделю, когда Йорен отправляется в ближайший поселок, чтобы доставить урожай торговцу. Когда я только появилась, он предложил составить ему компанию, но я не хотела рисковать, не хотела, чтобы меня заметил недружеский взгляд, и он больше не предлагал.

Разумеется, передышка касается лишь работы на земле. У Клары всегда находится для меня какая-нибудь работенка – сегодня мы печем хлеб, – и мы трудимся вместе в уважительном, непринужденном молчании. Думаю, ей нравится присутствие женщины, и она передает мне свои знания, как если бы я была ее дочкой. Внешне она, может, и сплошная колючка, однако внутри столько юмора и теплоты, а редкая улыбка дорогого стоит.

Правда, иногда молчание провоцирует слишком много нежелательных мыслей. Мыслей о той жизни, от которой я сбежала. Прошло уже почти полгода. Вспоминает ли Грейс меня хотя бы изредка? А Бронн? Не хочу думать о них или о неспособности отца защитить острова от бандитов. Хочу делать вид, будто меня не ждут никакие ужасы, хочу забыть принца, за которого должна была выйти замуж, тот лицемерный союз, который мы должны были заключить. Интересно, что отец скажет королю обо мне? Хотя нет… я не хочу ни думать, ни воображать. Я хочу забыть и потому мну тесто, перемешивая его со всей силой отрицания.

Когда обед готов, а Томас не откликается уже на несколько призывов, Клара поворачивается ко мне со вздохом:

– Сходила б ты за ним. Он наверняка где-нибудь на лугу спасает своих грызунов.

Я смеюсь, потому что это и вправду очень похоже на Томаса, обещаю скоро вернуться и выхожу на жаркий полуденный воздух.

Луг пахнет слаще меда, и я вдыхаю его пьянящий аромат, пока иду к Томасу, который сидит среди цветов.

Опускаюсь возле него на колени:

– Тебя зовут.

Он поворачивает ко мне свое красивое личико и сияет:

– Гляди.

И протягивает мне дощечку. На ней вырезан профиль. Очень знакомый. Мой.

– Нравится?

Я осторожно забираю у него дощечку, с трудом веря в то, что вижу.

– Ты сам это сделал?

Томас радостно кивает:

– Это ты.

– Я уже поняла. Это поразительно. Я и не знала, что ты так умеешь.

Он пожимает плечиками.

– Могу тебя научить, если хочешь. Но тебе придется пользоваться ножом, а мама говорит, что они опасные, потому что острые.

Я смотрю на маленькое лезвие у него в руке, притупившееся от старости, не в силах сдержать улыбку.

– Я попробую. Но только тебе придется научить меня в другой раз. Сейчас мама хочет, чтобы ты шел обедать.

Я уже готова встать, когда кое-что замечаю и замираю. Через поле, прячась за цветами, к нам подкрадывается волчица. Намерения ее очевидны. Мы – обед.

– Дай-ка мне свой ножик, – шепчу я, знаком показывая Томасу, чтобы он не двигался.

Мальчик тоже видит нашего охотника, и я чувствую его страх, когда он вкладывает оружие мне в ладонь.

– Будь осторожна, – напутствует он, запуская пальчики в складки моей юбки, когда я закрываю его собой.

Бросок не должен быть сложным. Я попадала в мишени и с большего расстояния. Но если этот тупой клинок не оправдает свое предназначение, нам придется несладко.

Я держу нож с умиротворением, будто без него моему телу чего-то не хватало. Копание в земле удовлетворяет, но вот это ощущение настоящее. От сознания этого я вздрагиваю, но думать времени нет. Я быстро прицеливаюсь и проворно бросаю. Нож вонзается в грудь волчицы, и она с визгом падает на землю. Облегченно вздыхая, я поворачиваюсь к Томасу, который смотрит на меня с благоговением нового порядка.

– Погоди-ка тут. Схожу проверю, умерла ли она.

Я осторожно пробираюсь через поле, пока не оказываюсь возле туши волчицы. Она истощена, и это все объясняет. К нападению на людей ее подтолкнул голод. Я протягиваю руку, чтобы вынуть нож, но мешкаю. Я не уверена, мертва ли она.

Не может не быть, поскольку я целила ей точно в сердце, однако что-то в ней теплится. Едва различимый ток жизни гудит в ее теле. Я ощущала его раньше в птицах, в людях – последний шепот жизни, цепляющийся за труп сразу после смерти. Через мгновение он проходит, но этот оказывается сильнее, чем у кого бы то ни было. У меня такое чувство, будто я могу дотянуться до этой жизни и полностью вернуть ее обратно.

– Не надо.

Я удивленно поднимаю глаза на Томаса.

– Что?

Он подходит ко мне, уверенный в том, что наш хищник больше не представляет собой угрозы, однако все еще испуган.

– Не возвращай ее.

– Ты тоже это чувствуешь?

А я-то думала, что одна такая, кто умеет распознавать это ощущение.

Томас кивает.

– Это как узелки, которые хочется развязать и вернуть нить на место.

Я потрясена.

– Ты пробовал?

По выражению его взгляда понятно, что пробовал, но безуспешно.

– Это происходит не всегда. Но иногда, когда животное умирает, после него что-то остается.

Искра Анергии, след жизни, даже в смерти.

– Кто тебя этому научил? Йорен тоже так чувствует?

Томас качает головой.

– Только я. А теперь и ты. Это волшебство.

Оживает воспоминание – серебристая луноперка, переломанная, умирающая. Как я взяла ее в ладони и захотела, чтобы она жила. Как она поправилась, прежде чем кулак отца раздавил ей кости. Мне непонятно. Я смотрю в его открытые глаза – полные невинности, лишенные вопросов – и чуть не задыхаюсь от прилива поднимающейся во мне любви.

– Думаю, ты прав.

Найти другого, такого же, как я, начиная с увлечения целительством и заканчивая вот этим, – в этом есть какое-то странное успокоение. Я больше не ощущаю себя одинокой.

Голос, отчаянно выкрикивающий наши имена, напоминает мне о том, что нас ждет Клара.

– Идем, – говорю я, вытирая ножик о шерсть волчицы. – Надо успеть вернуться домой до того, как твоя мама решит нами пообедать.

Пока мы идем по полю, мне в голову приходит неожиданная мысль.

– Томас, тебе никогда не хотелось отправиться на Запад?

Он качает головой:

– Не, мне и тут хорошо.

Я киваю, сжимаю его ладошку и оглядываюсь в сторону Запада. Глупо мечтать о путешествии в столь опасную неизвестность. Мне никуда не нужно. Все, что нужно, я обрела здесь. И тем не менее, когда с делами покончено, я спешу обратно на луг, где лежит труп волчицы, а над ним уже роятся мухи. Я давно не вскрывала птиц или крыс, и мне необходимо, ну просто очень, узнать, что же это было, познать эту Анергию, такую осязаемую.

На сей раз я пользуюсь ножом, который подарил мне Бронн, и он вспарывает шерсть и кожу без малейших сомнений. Я аккуратно отодвигаю мясо в сторону, обнажая прячущуюся под ним массу органов и испуская очарованный вздох. Масса красивая. Мне хочется запечатлеть ее, сделать карты, как те, отцовские, на которые нанесены острова, выяснить, по каким маршрутам бежит кровь, поддерживая жизнь в теле.

Волчицу гораздо проще исследовать, чем крохотную пичугу, и я копаюсь в ней, определяя, где желудок, где печень и почки, о которых помню по урокам Миллиган. Мне приходится вскрыть грудную клетку, чтобы найти сердце, и я удивлена, как такая крошка может быть задета чем угодно: клинком, потерей, словом. Интересно, мое выглядит таким же цельным или оно там все в шрамах? Я зарываюсь глубже, поскольку никаких следов Анергии, того волшебства, которое я видела прежде, все еще нет. Я знаю, что Томас меня от этого отговаривал, но вкушаю ее, силу. Возможно, мне не стоило хотеть воскресить волчицу, но я хотела. И хочу. И эта жажда знаний зовет меня дальше, пока я разделываю животное на части, кусок за куском, в поисках ответов.

– Марианна?

Я не слышала, как он подошел, и в шоке поворачиваюсь.

Томас смотрит на меня так, как не смотрел никогда прежде. Будто боится. Я вижу эту картину его глазами: кровища, раскиданные внутренности, зажатая в кулаке кость, окровавленные руки.

Мне стыдно.

– Томас, – говорю я, не зная, чем буду заканчивать предложение. – Извини.

Я кладу кость и вытираю пальцы о траву.

– Ты чего делаешь? – спрашивает он, пытаясь заглянуть за меня, когда я встаю и загораживаю собой развороченное тело.

Решая, что лучше не обманывать, я говорю:

– Хотела узнать.

Я делаю шаг к нему, чтобы отвлечь его внимание от того, что когда-то было волчицей.

– По поводу волшебства? – Голос его тих, и он никак не осмеливается посмотреть мне в глаза.

– Да, по поводу волшебства и заодно тела. Чтобы, если что-нибудь когда-нибудь случится с теми, кто мне дорог, я могла их вылечить.

Томас еще некоторое время молчит.

– А меня ты вылечишь? Если я поранюсь.

Ох уж этот мальчишка!

– Ну конечно. Ты первый, кого я вылечу. Потому что я тебя люблю.

Тогда он впервые смотрит на меня, его теплый взгляд готов меня простить, и он тянется, чтобы потрогать веснушки на моем лице.

– Мы похожи, правда?

Я поднимаю пальцы к его веснушкам, рыжим – а у меня они бурые, – но вижу пятна крови на своей коже и отдергиваю руку.

– Правда.

– Потому что мы семья, правда?

Обнимая Томаса и одновременно как бы огораживая, я целую его в макушку.

– Конечно. А теперь идем, уже поздно.

Я захожу с ним в дом, шепотом предлагая ничего не рассказывать родителям. Я еще вернусь и похороню волчицу. Мне не стоило делать то, что я сделала. Не стоило рисковать тем, что меня заметят. Не стоило подвергать Томаса подобному зрелищу. Однако я сожалею лишь о том, что мне помешали.

Спится в доме хорошо, постель, которую приготовила для меня Клара, мягкая и теплая, тишина в такой дали от моря успокаивает. Долгие часы физического труда, сопровождаемые вкусной едой, оставляют меня без сил, а чувство уверенности, рождаемое ощущением причастности, дарит глубокий сон, лишенный сновидений.

Так что когда я просыпаюсь среди ночи от желания выпить стакан воды, мне не сразу удается стряхнуть оцепенение, а глазам – привыкнуть к темноте. Времени требуется ровно столько, чтобы увидеть мерцание лезвия, нацеленного мне в шею.

Все чувства внезапно взрываются тревогой, я откатываюсь в сторону и падаю с кровати. От неожиданности моего движения нападающий теряет равновесие, но ловко вскакивает и наступает, размахивая ножом, в надежде меня достать.

Однако страх придает мне скорости. Я подныриваю под его руки, которые атакуют одна за другой, с неистовой быстротой и кидаюсь к своим ножам, небрежно брошенным вне досягаемости. Я уже пришла в себя. Вооружившись, я теперь могу сама нападать, и мы танцуем по комнате, кружась и уворачиваясь от смертельных ударов. С каждой секундой в голове у меня все больше проясняется, и я понимаю, что это не какой-то обычный бандит. Он слишком легко двигается, слишком проворен, слишком искусен.

Тут падающий через окно лунный свет выхватывает его лицо, подтверждая мои кошмары.

Это Бриггс.

Мне стоило бежать дальше.

Однако Бриггсу сейчас тоже непросто, поскольку он не ожидал, что я окажу сопротивление. Скоро он подстроится, но у меня есть небольшое преимущество.

Я бью его кулаком в лицо. Со всей силы. Он отшатывается и не успевает восстановить равновесие, как я пинаю его в живот, в челюсть, в пах. Бриггс что-то лопочет, пытаясь перевести дух, но я не останавливаюсь. Он снова пробует сделать выпад, я встречаю его взмахом ножа и полосую прямо по лицу. Он воет от боли, однако, вместо того, чтобы дать сдачи, поворачивается и обращается в бегство, выскакивает из окна и исчезает в темноте. Он всегда был трусом.

Потрясенная, я думаю, стоит ли его преследовать. Он, скорее всего, вернется, на сей раз с остальными, и я не хочу, чтобы пострадали…

У меня останавливается сердце.

Я выбегаю из комнаты прямиком на кухню… где Йорен лежит в луже собственной крови. Бросаясь к нему, я поскальзываюсь и кричу, когда вижу открытую рану на горле, безжизненные глаза, в которых когда-то было столько тепла. Пытаясь не зареветь, я бегу в комнату Томаса. Я не подозревала о том, что сердце умеет вопить, пока это не случилось со мной, стоящей перед убитым во сне маленьким мальчиком. Когда я поднимаю Томаса на руки, из меня исторгается что-то дикое. Мое горе не знает границ. Совершенное личико бледно, тельце навсегда застыло в детстве, и я глажу его мягкие волосики, укачиваю моего милого Томаса, хочу его вернуть. Мои чувства отчаянно рыщут в поисках нити жизни, привязанной к его трупику, но он уже далеко. Безвозвратно. Я ничего не могу поделать, чтобы вернуть его, и боль от такой потери становится невыносимой агонией.

Через собственные всхлипы я слышу стон раненого. Я осторожно укладываю Томаса и иду на звук в комнату Йорена и Клары.

Клару ударили ножом, судя по всему, несколько раз, и она лежит на полу, сраженная в тот момент, когда бросилась навстречу опасности. Бросилась защитить своего сынишку. Дыхание вырывается с хрипом, она захлебывается собственной кровью, и я поспешно подсаживаюсь к ней, кладу ее голову себе на колени и вижу, как рядом падают мои слезы.

Наши взгляды встречаются.

– Томас?

Я мотаю головой, и по ее щеке скатывается единственная слезинка.

– Он не страдал, – говорю я, надеясь облегчить ее боль и зная, что это невозможно.

Клара слегка приподнимает руку и кладет на мое обожженное запястье. Ее взгляд сразу же выдает, что она знает о секретах, которые я утаиваю от нее, и одновременно прощает меня.

– Отомсти им.

Я киваю, придерживая ее голову, пока жизнь уходит из нее навсегда, и когда я, в конце концов, высвобождаюсь, что-то внутри меня щелкает. Скорбь кровоточит, превращаясь в ярость. Во всепоглощающую, слепую ярость. Я вскакиваю на ноги и бегу.

Неважно, что я в ночнушке, что вокруг темень, что я безоружная. У меня в ушах от слов Клары стоит звон. «Отомсти им». С удовольствием. Клянусь, я отомщу Бриггсу.

Может, он и получил фору, но я знаю этот остров, эти поля, а ненависть помогает мне отыскать мою добычу. Мысли бессвязны, поиски бездумны, найти его, причинить ему боль может лишь свирепый инстинкт. Он будет страдать так же, как и они. Как я.

Судя по следам, Бриггс направляется в сторону берега, но двигается обходным путем. Я знаю дорогу покороче. Я могу его отрезать. Он меня не заметит.

Мир тих, пока я бегу. Мчась между деревьев, я слышу только свое сердцебиение. Темнота безжалостно схватила меня и не отпускает. Моя хозяйка – месть, и я буду ей послушна.

Я уже вижу Бриггса за ветками, бегущего параллельным курсом, и во мгновение ока сворачиваю. Я налетаю на него, сила удара кидает нас обоих на землю. Я чувствую его потрясение оттого, что я здесь, он пытается стряхнуть меня, пытается драться, но я просто бью его, бью, бью. Меня слепит жгучая ярость, питаемая агонией потери. Он украл их жизни, забрал мое будущее, не оставив ничего, кроме желания причинить ему боль. Я ненавижу его. Я ненавижу их всех. Как они могли пойти на такое? Зачем, ну зачем он это сделал?

Через горячий туман, окутавший мое сознание, пробивается звук. Рев. Нет, что-то более гортанное: визг, вой, вопль. Безумие медленно спадает подобно пробуждению после страшного сна. Звук истекает из меня.

Я продолжаю бить Бриггса, сидя на нем верхом. Однако он больше не сопротивляется. Он вообще не двигается, а его харю невозможно узнать. Я гляжу на кровь, его и свою, и с ужасом поднимаю кулаки. Я не подозревала, что они способны наносить подобный урон, но виноваты они, никаких сомнений. Теперь меня трясет. В шоке я соскальзываю с Бриггса на землю.

Я убила его.

Я ничем не лучше отца, от которого сбежала. Крик отчаяния эхом шарахается от деревьев.

С трудом поднявшись на ноги, оцепеневшая от горя, я плетусь обратно, туда, где осталось то, что раньше называлось моим домом. Бриггса я бросаю там, где прикончила, не погребенного, на радость волкам. А по пути я оплакиваю семью, которую обрекла на гибель, и рыдаю до тех пор, пока не кончаются слезы.

Надо было бежать дальше.

Добравшись до хижины, я выжидаю. Все тепло этого места, которое я раньше любила, исчезло, его сердце вырвано. Я стою, а ночной воздух играет моим окровавленным подолом. Я потеряна.

Мне хочется лечь, сдаться, заснуть и никогда не просыпаться. Это было бы так просто!

Но тут я вспоминаю Йорена, моего любимого Томаса и Клару и понимаю, что не смогу. Не стану.

Ночь уступает место дню, а я все копаю им могилу. Только одну, поскольку хочу, чтобы они упокоились вместе, навечно в объятиях друг друга. Трудно выволакивать Йорена с Кларой из дома и укладывать в яму. Всюду остаются кровавые следы. Томас легкий, как перышко, и я долго стою, держу его и не решаюсь проститься. Дорогой мой Томас! Ты не заслужил такого конца.

Я не сдержала данное ему обещание. Говорила, что вылечу, если ему станет плохо. Сейчас я готова на все, чтобы только вернуть его. Я держу в руке дощечку, на которой он меня вырезал. Я выгляжу счастливой. Той девушкой, какой сделало меня это место. До волчицы. До Бриггса. Я больше ее не узнаю. Наклонившись, я кладу дощечку на грудь Томаса. Той Марианны больше нет. Она жила с ними и с ними же умерла.

Когда все покоятся на последнем ложе, я погребаю их под землей, которую Йорен любил. Теперь он станет единым с тем, что так лелеял. Срываю несколько ветроцветов и рассыпаю их по могиле, а потом сажусь и плачу до заката. Свет, жизнь и любовь – все гаснет здесь. Волшебства больше нет.

Чувство вины, чувство потери невыносимо. Мне никогда не следовало сюда приходить и уж конечно не стоило оставаться. Я позволила себе поверить в фантазию, но теперь передо мной – гадкая реальность. Такой вещи, как «безопасность», нет нигде. Как и свободы. Ни для меня, ни для кого другого.

Пора проснуться, Марианна!

Всю ночь я сижу в хижине. Холодные льдинки ненависти, поселившиеся в моем сердце, заставляют меня дрожать, хотя ночь теплая. Какой же я была дурой! Дурой, что верила, будто могу так легко убежать от отца. Дурой, решившей, что может здесь остаться. Дурой, считавшей, что ничего плохого не случится. Я ненавижу себя за это.

Внутри меня что-то сломалось. Мне впервые захотелось причинить боль, наказать, что я и сделала, полностью утеряв самоконтроль, без единого вопроса отдавшись могучему инстинкту. Я все еще ощущаю его внутри – дикий, непредсказуемый, – и это ужасает меня.

«Отомсти им», – сказала Клара. Но она не хотела, чтобы я заблудилась во мраке. Мне придется стать сильнее, если я собираюсь сдержать данное ей обещание. Потому что она имела в виду месть не только за ее семью. Она просила, чтобы я сражалась за всех, за каждую семью, с которой поступили с той же жестокостью, что и с ее собственной. Клара знала, что я не так проста, как выгляжу, и доверила мне отправиться на войну за островитян. И если это подразумевает войну с командой, которую я когда-то называла своей семьей, пусть так и будет.

Я больше не подведу Клару.

Сегодня вместе со своей настоящей семьей я похоронила свою невинность. Я знаю, что Бриггс не последний, кто придет за мной. Отец пришлет новых убийц. Но на сей раз я готова. Я жду.

Когда луна светит особенно ярко, я слышу легкие шаги, переступающие порог.

Я бесшумно встаю на ноги, нож в руке алчет крови, и, когда незваный гость входит в комнату, мое лезвие моментально оказывается у его горла.

Беда лишь в том, что другое лезвие оказывается у моего.

Мгновение мы стоим в тупике, и все внутри меня обрывается, когда я понимаю, кто это. Ну почему она?

– Не совсем такого приема я ждала, – говорит она, но опускает свой нож.

Я опускаю свой, хотя и не сразу.

– Никогда не думала, что тебя пошлют меня убить. Грейс смеется.

11

Смех не жестокий, скорее усталый.

– Я тут не для того, чтобы тебя убить, – говорит она, проходя мимо и усаживаясь за стол.

Не понимая, я наблюдаю за ней, продолжая сжимать нож.

– Ты одна?

– Разумеется.

– Что тебе надо?

Ее темные глаза мерцают, как глубины океана.

– Перед Посвящением я же сказала тебе: что бы ни случилось, я с тобой. – Грейс вздыхает. – Мертвой я тебе вряд ли пригожусь, не так ли?

Я нисколько ей не верю.

– Почему ты решила, будто я могу тебе довериться хотя бы на секунду? Ты верна моему отцу, а я слишком хорошо знакома с тем удовольствием, которое вы все получаете от хладнокровных убийств. Я не хочу ни с кем из вас иметь ничего общего.

– Я никогда не была верна Гадюке! – сердито восклицает она. – Он мясник, и от его приказов меня воротит. Но есть вещи поважнее того, что мне хочется.

Я хмурюсь.

– Например?

Однако Грейс, к моему сожалению, не отвечает. Вместо этого она смотрит на меня, и на ее лице с острыми чертами появляется выражение замешательства. Возможно, она больше не узнает девочку, стоящую перед ней. Как и я.

– Послушай, если бы я хотела тебя предать, это было бы легче легкого. Я могла бы выдать местоположение нашей шлюпки, но не выдала. Я вообще сказала капитану, что мы пристали к другой бухте. Я хотела, чтобы ты смогла сбежать. И примчалась, как только смогла. Когда ты пропала, я хотела знать намерения капитана. – Она делает паузу, будто последующее мне будет непросто выслушать. – Ты тут не в безопасности. Он рассылает убийц по всем островам, чтобы вернуть тебя.

Значит, одного моего трупа ему недостаточно.

– Ага, спасибо, но я это уже поняла, когда Бриггс явился за мной прошлой ночью.

Я вижу ее удивление. Она не первая, кто нашел меня. Взгляд Грейс медлит на моих разбитых в кровь кулаках.

– Ты убила его?

Не хочу отвечать. Если такое произнести вслух, все станет слишком реально, и я пытаюсь стыдливо спрятать руки.

– Он убил семью, в которой я жила.

У Грейс как будто начинает складываться картинка, мой гнев становится понятен.

– Мне жаль, – говорит она, – что не смогла прийти раньше.

Но она впечатлена не меньше, чем шокирована, моим подвигом, и это беспокоит меня. Мне не нужно ее уважения. Не за такое.

– А мне жаль, что я замешкалась.

Некоторое время мы обе молчим, и хотя я присаживаюсь за стол напротив нее, ножа из рук не выпускаю. Она до сих пор не объяснила мне, почему так долго торчит в Змеях. Пока не объяснит, я не могу ей доверять.

– Что собираешься делать? – в конце концов спрашивает Грейс. Когда мы встречаемся взглядами, она улыбается. – Ты ведь просто так не сдашься. Я слишком хорошо тебя знаю.

Да неужели?

– Отправлюсь на Первый остров.

Думаю, Грейс не выглядела бы такой потрясенной, если бы я заявила, будто собираюсь вернуться на «Деву».

– Зачем?

Потому что так больше продолжаться не может. Кто-то должен помочь обитателям островов. Если Гадюка не готов защищать людей, тогда этим займется его дочь.

– Мне нужно переговорить с женихом. Думаю, его папаше нужна помощь.

– Тогда и я с тобой.

Полагаю, я могла бы отказаться, велеть Грейс оставить меня в покое, но не хочу. Продолжая ей не доверять, я не могу сейчас оставаться одна.

Следующий рассвет я встречаю сидя у могилы и подыскивая слова прощания. Их нет. Так больно уходить! Но я должна.

Мы с Грейс идем два дня кряду и добираемся до маленького рыбацкого порта на западном берегу. Одной золотой монеты, переложенной из ладони в ладонь, вполне хватает, чтобы обеспечить нам плавание на рыбацком суденышке к Первому острову. Путешествие занимает больше недели, погода милостива, а рыбаки нас сторонятся. Хотя Грейс прячет свои черные наряды Змеи под дорожным плащом, она делает так, чтобы окружающие заметили достаточно и забоялись. Это расчетливый риск – молва о нашем местопребывании может дойти до моего отца. Однако риск того стоит, если учесть защиту, которую он нам обеспечивает. Только идиот захочет попасть в немилость к Змее.

Грейс всячески старается вернуть мое расположение, рассказывая о событиях, последовавших за Посвящением, и я ощущаю в ней искренность, чего никогда раньше не было. После столь открытого неповиновения, столь очевидного провала, моему отцу оставалось только одно. От меня отреклись. Он отдал приказ всем членам экипажа вернуть меня в любом удобном для них состоянии, лишь бы живой. Он хочет, чтобы окончательное наказание осталось за ним. Я понимаю. Гадюка должен обладать полной властью, его должна уважать вся команда, любой признак слабости гибелен для него. И ничто так громко не заявит «не злите меня», как прилюдное убийство собственного ребенка.

Сознание того, что человек, чьего одобрения я когда-то так отчаянно добивалась, желает мне смерти, сокрушительно, однако эта боль задвинута подальше, спрятана в том уголке моего существа, до которого не добраться. Она рядом с воспоминаниями о Томасе и его родителях, потому что, если я не перестану думать обо всем, что потеряла, горе сведет меня с ума. Я должна смотреть только вперед, если хочу выжить.

Грейс совсем не упоминает Бронна, а я боюсь спрашивать о нем. Разумеется, я изо всех сил старалась гнать прочь эти чертовы мысли, которые непрошенно лезут мне в голову с тех пор, как я покинула Четвертый. Я так боюсь узнать, что он мертв, наказан за свою роль в Посвящении! А если жив, значит, действовал на пару с отцом, и это тоже меня не утешит. Поэтому лучше не думать о нем вовсе.

Однако у нас состоялся разговор о Торине. Пока неизвестно, дошла ли до него молва о том, что отец отрекся от меня, а если да, то считает ли он меня по-прежнему своей невестой. Я рассчитываю на то, что имею некоторую власть над Торином, чтобы поговорить с королем. Уверена, никому не позволяется просто так приближаться к трону. Я спросила Грейс, какого она о Торине мнения, можно ли ему доверять. Она лишь ответила, что едва его знает, однако едва ли в данный момент между двором и моим отцом царит мир да любовь.

– Потому что он атаковал королевский флот? – спросила я, отчего лицо Грейс вытянулось от удивления. – Я же не совсем дура.

Она кивнула в знак уважения.

– Да, сомневаюсь, что это пошло на пользу, хотя король может только подозревать, кто атаковал его флот, не имея доказательств. Капитан заботится о том, чтобы не оставлять выживших, которые могли бы сболтнуть лишнее.

И на протяжении всех наших разговоров она так и не удосуживается объяснить, почему оставалась членом команды, которую, как она утверждает теперь, презирала. А потому, охотно ее выслушивая, я остаюсь под охраной собственных мыслей. И вот однажды, когда она присоединяется ко мне на палубе, принеся два графина с ромом и задавая новые вопросы, мое терпение иссякает.

– Ты не узнаешь о том, что я пережила, – восклицаю я, когда Грейс снова сует нос в мою жизнь на Цветочном острове.

Меня, подобно буре, охватывает дикая ярость, с которой я не успеваю совладать. Грейс вздыхает, отпивая из графина большими глотками. Она молчит, и я думаю, что она оставит меня одну, но нет, она остается и в конце концов первой нарушает молчание.

– Ты знала, что у тебя сзади на шее есть родинка?

Это последнее, что я ожидала от нее услышать, и оказываюсь застигнутой врасплох.

– Родинка?

Я машинально трогаю шею, но ничего не чувствую.

– Она скрыта волосами, но за эти годы я несколько раз ее замечала, хотя так и не смогла привыкнуть.

Я вспоминаю ее странное поведение в день моей помолвки, когда предложила поднять прическу. Неужели причина в этом?

– У многих есть родинки.

– Верно. Но лишь у немногих они в форме лунного серпа.

– Отлично, теперь я точно запуталась, – смеюсь я, но смех получается нервным.

Грейс вздыхает и пробегает пальцами по моим волосам. Никогда не видела ее в таком стеснении.

– Хочешь знать, почему я все эти годы оставалась с капитаном?

Я киваю, не улавливая связи.

– Я с Двенадцатого острова.

Я недоверчиво смотрю на нее.

– Ты с Запада?

Теперь кивает она, кивает гордо.

– Я хранительница королевской родословной.

Она говорит так, будто я об этом должна была слышать. Но я не слышала, хотя неплохо знаю свою историю. Я знаю все о войне двухсотлетней давности, расколовшей Двенадцать островов пополам. Как после столетий гармоничного сосуществования обоих королевств король Запада, Горманд Разрушитель, стал завидовать богатствам Востока, щедрым рудникам и процветающей торговле. Жадность победила Горманда, и он объявил Востоку войну. Чтобы защитить острова и трон, король Востока послал на Запад своего Гадюку. Гадюка убил Горманда, а также всю его семью и всех, кто считался их близкими союзниками.

Однако отсутствие правящей семьи привело не к миру, а к анархии, охватившей Западные острова и превратившей их в хаос беззакония. Разгорелась бессмысленная война, в которой король Востока попытался претендовать на Западный трон, но при этом обе стороны несли потери до тех пор, пока король Востока не отступил.

И где тут что сказано про хранителей королевской родословной?

Даже не знаю, с чего начать.

– Королей Запада не стало.

Взгляд Грейс вспыхивает возбуждением. Очевидно, с каким облегчением она наконец делится своей тайной.

– Нет, один выживший был. Слуга помог младшему принцу спрятаться, а потом отвез подальше в безопасное место. Этот слуга был моим предком, и с тех пор наш род защищает наследников крови.

– Твой род? Грейс, не сходи с ума.

Откуда она этого набралась?

– Я знаю, как это звучит, но это правда. Последнюю наследницу мы потеряли чуть больше двадцати лет назад, когда я была еще ребенком. Она просто в один прекрасный день исчезла, и целью моей жизни стала попытка узнать, что с ней произошло. Вот почему я вступила в команду «Девы», чтобы посетить места, иначе для меня закрытые, и расширить круг поисков.

У меня в груди образовывается комок.

– Зачем ты мне это рассказываешь? И почему именно сейчас?

Грейс нервно теребит нитку на рукаве, делает глубокий вздох и смотрит мне прямо в глаза.

– Потому что я думаю, что ты и есть та последняя наследница крови. Вообще-то я в этом уверена.

Я открываю рот, но никаких слов из него не вылетает. В конце концов, мне удается нечто вроде:

– Безумие какое-то…

Грейс улыбается с таким понимающим видом, будто я реагирую точно так, как она ожидала.

– Когда я ступила на «Деву», мне было шестнадцать. Моя подготовка в качестве хранительницы закончилась. Хотя моих талантов хватило, чтобы меня взяли на борт, твоему папаше я нисколько не понравилась. Но я старалась добиться расположения команды, понимая, насколько мне важно стать одной из них. А потом у меня было Посвящение. – Она делает паузу и вздыхает. – Адлер всегда был проницательным гадом, видел все наши слабости. Я думала, что перехитрила его, утаила свои. Однако на последнем испытании он собрал всех своих старших Змей, включая Клива, и заставил меня с ними драться. Чтобы сохранить свое место на судне, я должна была победить равных себе, публично их унизить и тем самым отказаться от попыток быть принятой ими. К тому моменту, когда дело было сделано, я поняла, что у меня не осталось друзей, и оказалась права. Но оно того стоило. Я стала Змеей. Теперь я могла приступить к настоящей работе. И знаешь, какой стала моя первая миссия? Присматривать за тобой. – Ее улыбка растянулась до ушей, и она смотрит на меня с неподдельной теплотой. – Я так злилась, вынужденная торчать с капитанской дочкой, что чуть было не решила бросить судно и продолжить поиски каким-нибудь иным способом. Но тут однажды мы с тобой упражнялись в рукопашке. Ты была одета для этого совершенно по-дурацки, и я не выдержала. Я велела тебе раздеться до белья и подвязать волосы так, чтобы они не падали тебе на лицо. Если уж тренироваться, то тренироваться как следует. В тот день я впервые заметила твою родинку, и все изменилось. Я искала женщину, а наткнулась на ее ребенка. Потому что сомнений быть не могло. Все известные наследники королевского рода Запада рождаются с родинкой в виде лунного серпа.

Я помню тот день. Мне отчаянно хотелось произвести на нее впечатление. Мне было всего одиннадцать, и я смотрела на Грейс с почти слепым обожанием. Я так радовалась, что отец счел меня достойной учиться у нее. Если бы она приказала, готова была раздеться догола и постричься налысо. Больно узнать, что мое воспитание было для Грейс наказанием, а не честью. Мне приходится заставлять себя фокусироваться на самой важной части ее истории, на той, где я оказываюсь уроженкой Запада да еще королевских кровей.

– Но ты же ведь в курсе, что это невозможно? – Я стараюсь, чтобы мой вопрос прозвучал помягче, потому что она кажется мне такой искренней. – Ты ведь знаешь, кто мой отец.

– А знаешь ли ты, кем была твоя мать? – Тут она меня подловила и сознает это. – Кто скажет, что твой отец не мог, сам того не ведая, влюбиться в принцессу Запада, ту женщину, которая пропала за двадцать лет до того, как я тебя встретила?

– Это всего лишь предположение, – возражаю я, все еще не веря в то, что подобное возможно. Однако зерно сомнений уже посеяно.

– Может быть. Но я точно знаю, что последний раз ее видели на Восьмом острове. Потом она каким-то образом исчезла. Никто не знает, что произошло, и хранители, разумеется, с тех пор не прекращали поисков, однако до нас доходили лишь слухи, и один из них гласил, будто ее видели с мужчиной и ребенком. Это было почти восемнадцать лет назад. А тут ты со своей родинкой.

– Думаешь, тот мужчина был моим отцом? Это невозможно. Он бы ни за что не стал заходить в западные воды, а тем более высаживаться на островах.

Похоже, моя логика Грейс не беспокоит.

– Я не говорю, что знаю все ответы. Я знаю только то, что у тебя есть родинка. Ты – потомок королевского рода Запада.

Мой скептицизм пока не готов утихомириться.

– Ты не находишь, что все это уж больно кстати? Ты ищешь королевну, и вот я, здравствуйте, прямо на том корабле, который ты выбираешь?

Она игнорирует мой сарказм.

– То, что ты считаешь совпадением, я называю судьбой.

Я глубоко дышу.

– Допустим, ты права, просто допустим, – поспешно добавляю я. – Что ты будешь со мной делать?

– Хранители защищали потомков не одну сотню лет, веря в то, что однажды трон будет снова занят, а мир на Западных островах восстановлен. – Она видит смятение на моем лице и спешит продолжить: – Но для меня это стало уже чем-то большим. Ты спрашивала, почему я осталась Змеей? Из-за тебя. Я научила тебя всему, что знаю, наблюдала за тобой, защищала. Но ты уже не ребенок. Я очень горжусь той женщиной, в которую ты превратилась, Марианна. Захочешь ты претендовать на свой трон или нет, моя верность, моя преданность пребудут с тобой. Куда бы нас ни забросило, я буду рядом до конца.

Она берет меня за руку и сжимает с такой любовью, что я еле сдерживаюсь.

Что я могу после этого возразить? Абсурд происходящего очевиден, но в нем столько пугающей неопределенности, что я начинаю задумываться. Грейс свято верит, хотя, как я понимаю, вера для нее – все. Злоба, которую я по отношению к ней испытывала, покидает меня, соскальзывает, как накидка с плеч. Эта злоба изначально предназначалась не ей, и у меня больше нет сил отталкивать мою единственную подругу. Тем более после подобного выражения преданности.

– И я рада, что ты здесь.

– Я тоже, – говорит она с улыбкой, светлее которой я давно не видела. – Только не думаю, что тебе стоит об этом кому-нибудь рассказывать. Пока мы не поймем, кому можно верить.

Я вовсе не горю желанием пересказывать кому-либо всю эту бессмыслицу, но и не хочу уязвлять ее чувств, высказывая сейчас свои сомнения.

– Единственное, что мы должны обсудить с королем, это как нам ему помочь.

– Думаешь, он послушает?

– Думаешь, нет? – Когда Грейс в ответ скептически хмурится, я вздыхаю. – Я знаю только то, что людям нужна защита. Король не может им ее предоставить, пока мой отец крушит его флот. И вот тут-то на сцену выходим мы.

– Это при условии, что он хочет помочь своим подданным.

Ее цинизм напоминает мне Клару, ее предположение о том, будто короля волнует не народ, а исключительно он сам.

Так что когда мы входим в воды, окружающие Первый остров, у меня все сжимается. Возможно, Грейс права, возможно, король не захочет слушать мои доводы. И все же я должна попытаться.

Здешние порты всегда кипят жизнью, сюда заходят по делам суда всевозможных размеров, со всех островов, и сегодняшний день не исключение – яблоку негде упасть.

Первый остров – он долгое время не имел другого названия, но затем король настоял на том, чтобы мы начали называть его Королевским, – не имеет ничего общего с остальными пятью Восточными островами. Во-первых, он раза в четыре их больше, самый промышленный и самый населенный. То пульсирующее сердце, благодаря которому живы остальные. Горизонт украшают высокие печные трубы, выдыхающие в воздух разноцветный дым, свидетельствуя о том, что работа множества фабрик, расположенных на его южной части, еще не затронута всеобщим развалом. Созерцание дымов приносит некоторое облегчение. В душе я ожидала застать все производство вставшим, принимая во внимание состояние других островов. Первый – единственный остров, который отец позволял посещать своей дочери, и мне дважды разрешалось знакомиться с рынками в этой части города. Несмотря на вооруженных сопровождающих, я всегда испытывала восторг не только по поводу запахов пряностей и цветов, наполнявших воздух, но и из-за самих торговцев, воплощавших красоту разнообразия островов.

Когда-то было легко понять, кто с какого острова. У выходцев со Второго лица были цвета земли, с красным, обветренным румянцем от работы в полях, которыми славился их остров, тогда как обитатели Четвертого были такими же очаровательными, как и их цветы. Те, что разводили скот на просторах Пятого, были крепкими и бледными, как их живность, а представители Шестого острова выглядели такими же устрашающими и твердыми, как те камни, что они добывали. Жители Третьего всегда старались оставаться незаметными – даже сейчас они не показывались на рынке, предпочитая использовать для доставки своих товаров посыльных, – кожа их была такой же темной, как деревья, с которыми они работали. Однако на протяжении многих веков люди ездили с места на место, влюблялись, переселялись, так что теперь почти невозможно определить происхождение человека по одному только цвету его кожи. Отец всегда говорил, что подобное разнообразие позволяет убийцам всюду оставаться неприметными, смешиваться и не выделяться. Однако для меня это – свидетельство любви и уважения, которые все острова испытывают друг к другу, свидетельство того, что всех их объединяет не только океан. Много лет назад Бронн нарисовал для меня картинки островов, чтобы я могла запомнить уникальный облик каждого. Хотя все острова до определенной степени самодостаточны, большая часть урожая выращивается на Втором острове – Целинном, – и Бронн изобразил между болотами поля плодородной земли. Он нарисовал пути, по которым вода пробивала себе дорогу, где-то образуя запруды, где-то прорываясь дальше. Больше всего мне нравилось спокойное озеро чистой воды, отражавшей полную луну так четко, будто она упала на землю.

Его рисунки Черного и Цветочного островов стали причиной того, почему я так отчаянно хотела их посетить, и даже странно, сколько всего произошло с тех пор, как я лежала в гамаке и представляла себе, на что они похожи. Весь этот ужас. Вся радость. Вся боль. И все равно его рисунки навсегда останутся для меня чудом: темень лесов, красота лугов.

Единственный остров, на котором я пока не была, Пятый, которому Бронн посвятил всего лишь один набросок: маленькие шерстяные зверюшки, бродящие по пастбищу на фоне горного хребта, скрытого вихрем тумана. Он сказал, что больше там смотреть не на что, но мне нравилось думать, будто остров просто охраняет свои тайны.

Первый он изобразил поселениями: кузнецы куют оружие, корабельщики строят и чинят суда на верфях, рыбаки вытягивают на берег улов. Несколькими искусными мазками угля ему удалось передать постоянную кутерьму рынка.

На рынке продается все, чем богаты острова. Если вам нужно купить фруктов, овощей или любых злаков, Целинный остров к вашим услугам. Если вы ищете одежду, загляните к торговцам с Туманного острова. Их животные дают мягкую шерсть, которую островитяне часто красят, используя экстракты цветов с Четвертого. До катастрофы на рудниках Шестой остров присылал на Первый хрусталь и другие камни и минералы, чтобы, во-первых, пополнять королевские хранилища, а во-вторых, изготавливать все: от инструментов до пороха. Многие из этих товаров можно приобрести на одном из множества прилавков.

Все острова полны талантов, и я всегда поражаюсь тому, что мастера умеют создавать из своего сырья. Еда, духи, одежда, ювелирные изделия, украшения – все это можно найти в здешнем собрании чудес. Однако сегодня я не буду бродить по рынку. Вместо него я впервые посещу дворец.

Корабль, на котором мы пришли, невелик, поэтому рыбаки направляют его к одному из пирсов поскромнее, где человек, перебрасывающий трос, улыбается, когда мы сходим на берег. Грейс оставляет его улыбку без ответа, вместо этого вкладывая ему в ладонь монету.

– Ты нас не видел, ясно? – говорит она, и человек согласно кивает, надкусывая монету, чтобы убедиться в ее подлинности.

Приятно снова оказаться на земле, однако я скоро понимаю, насколько здесь все изменилось с моего последнего визита несколько лет назад. Хотя улицы всегда были оживленными, теперь тут можно встретить не только торговцев. Куда ни глянь, всюду попрошайки, отчаянно клянчащие еду. Толпы путешественников, прибывающих на судах с других пяти островов, сопровождаются солдатами, которые не дают им выйти за пределы города. В людях этих не чувствуется сопротивления, они выглядят побежденными. Запутавшимися. Не понимающими, где они и зачем. Вместо уличной музыки теперь слышен детский плач, перекрывающий крики торговцев и лай собак. У меня внутри все замирает. Что же делает король, чтобы помочь?

Мы с Грейс легко лавируем по узким улочкам, она точно знает, куда идти, однако после очередного поворота за угол становится очевидно, что выход из города – не такая уж простая затея. Дорогу к загородной резиденции короля преграждает отряд вооруженных дворцовых гвардейцев, заворачивающих всех, у кого нет веской причины заходить в глубь острова.

– Ну мы же не ищем легких путей, – с улыбкой говорит Грейс.

Мы подходим к толпе людей, умоляющих позволить им продолжить путешествие, и ждем с нетерпением своей очереди, когда оказываемся перед солдатами, которые отстраняются от нас копьями.

– Приказ не допускать новоприбывших на остров остается в силе, – объявляет ближайший к нам солдат. – Возвращайтесь к себе на судно и отправляйтесь домой.

Он явно повторяет эти слова, как попугай, вот уже много недель кряду, так что из них выветрился всякий смысл.

– У нас дело к королю, – уточняю я, чем заставляю солдата посмотреть на меня с недоверием.

– Следующий, – говорит он. – У меня на вас нет времени.

Тогда вперед выступает Грейс, и до солдата медленно доходит, во что она одета. Он так глубоко сглатывает, что я начинаю беспокоиться, уж не болен ли он.

– Ты знаешь, кто я? – спрашивает она как нельзя более угрожающе. – Знаешь, на кого я работаю? Ты уверен, что хочешь мне помешать пройти?

По тому, с какой скоростью бледнеет лицо солдата, он точно знает, в какой команде состоит Грейс.

– И мне нужен транспорт, – добавляет она, чувствуя, что преимущество на ее стороне.

Солдат явно недоволен, однако щелкает пальцами, вынуждая другого гвардейца привести двух лошадей и передать нам поводья.

– Можете следовать дальше.

Грейс некоторое время смотрит на солдата.

– Если ты или кто-нибудь из твоих друзей решите, что о моем присутствии здесь можно посудачить, предупреждаю, что я питаю склонность к отрезанию языков. Ясно?

Солдат кивает и слегка дрожит. Примечательно. Я знала о том, что островитяне боятся экипажа «Девы», но чтобы люди короля! Все гораздо хуже, чем я себе представляла. Толпа с интересом наблюдает, люди не в состоянии слышать, о чем мы говорим, но радуются тому, что гвардейцы в замешательстве.

Когда Грейс убеждается, что ее угрозы восприняты серьезно, мы садимся на лошадей, хотя я проделываю это с некоторым трепетом. Верхом я до этого сидела только однажды, на маленьком муле и с посторонней помощью. А эта зверюга гораздо крупнее, норовистее, и когда я сдавливаю ей бока, она резко переходит в галоп, стремясь покинуть город не меньше, чем мы. Мне приходится изо всех сил держать равновесие, чтобы не свалиться, и в поисках поддержки я вцепляюсь ей в гриву. Когда между нами и городом образуется приличное расстояние, мы даем нашим коням передохнуть и ведем их под уздцы вдоль по колдобинам мощенной булыжником дороги. Дальше я на остров никогда еще не заходила. Промышленная территория постепенно исчезает, сменяясь лесами и далее чередой холмов. Ландшафт усеян домиками, на улицах играют дети, но при звуке нашего приближения матери поспешно прячут их за дверьми. Дороги спокойны – слишком спокойны, – и, хотя Грейс ничего не говорит, я чувствую, что ее тревога сродни моей. Страх – это чума, и, похоже, ею заражен даже Первый остров.

– Как ты думаешь, до отца дойдет молва о том, что мы здесь? – спрашиваю я Грейс, когда молчание становится невыносимым.

Грейс кивает.

– За хорошую цену они все будут рады тебя продать. Но надеюсь, что к тому времени мы уже окажемся далеко. Если не задерживаться, с нами ничего не случится.

Звучит обнадеживающе.

Проведя в седле большую часть дня, мы делаем поворот и видим дворец, его бледные стены отражают солнечный свет, так что я сразу слепну.

Когда глаза привыкают, от открывшегося перед нами вида я падаю духом. Гнездящийся в собственной долине, огромный замок когда-то наверняка выглядел волшебно. Водопад обрушивается со скал позади него, образуя естественный ров. На башнях реют флаги шести островов вместе с общим флагом Востока и сине-зеленым королевским штандартом. Однако они истрепались и выцвели, а цветы, которые когда-то устилали долину, завяли и погибли. Хотя до руин еще далеко, ощущение заброшенности ни с чем не спутать, и, видимо, нет ничего странного в том, что король палец о палец не ударяет, чтобы помочь оказавшимся в затруднительном положении подданным, раз он не в состоянии позаботиться о собственном доме.

Наши лошадки радостно ржут, предвкушая возвращение на конюшню, но, хотя разводной мост поднят, подъемные ворота опущены, а нас приветствуют новые недружелюбные гвардейцы, которые задают нам бесконечные вопросы через решетку и оставляют ждать. В конце концов приходит весть о том, что наша просьба войти удовлетворена. Как только ворота подняты, нам разрешают войти во двор, где забирают лошадей и оружие, после чего заводят в сводчатый коридор. Мы углубляемся в замок, и придворные в красивых нарядах торопливо расступаются перед нами, но я замечаю, что, хотя большинство старается не смотреть на Грейс, пугаясь, вероятно, одного ее присутствия, многие открыто таращатся на меня, не заботясь о том, чтобы скрыть презрение к моему помятому виду. Платье выделяло меня на «Деве» и выделяет здесь. Единственное место, где оно было кстати, это обитель любящего семейства, которое приняло меня такой, какая я есть. При этой мысли у меня сжимается сердце.

Приходится снова ждать перед внушительными деревянными дверьми с вырезанной на них сложной картой Восточных островов, прежде чем они отворяются и нас впускают.

Прямо перед нами сидит король, его трон водружен на мраморный постамент, отделенный от пола пятью широкими ступенями. Как и его сын, он моложе, чем я предполагала, и гораздо привлекательнее: лицо чисто выбрито, кожа на солнце блестит, и только когда мы оказываемся стоящими у подножия постамента, я замечаю морщинки вокруг глаз, выдающие возраст. Я пытаюсь сопоставить его образ с тем, каким представляла его себе, когда они с моим отцом строят свои тайные планы.

– Ваше величество, – начинает Грейс и низко кланяется.

Я следую ее примеру.

– Грейс, – говорит король так, словно она его старая знакомая.

«Наверное, – думаю я, – отец настолько подробно рассказывал о своей команде, что король испытывает к ее членам предрасположенность».

– И ты, Марианна, здравствуй. Нежданная радость. – Ничто в тоне его голоса не выдает искренности. – Капитан Адлер не предупреждал меня о вашем визите, так что, признаться, я не до конца понимаю, что могу для вас сделать.

– Простите за вторжение, – продолжает Грейс, – однако Марианне не терпелось повидаться с вашим сыном. Отужинав на борту «Девы», он оставил ей открытое приглашение.

Возможно, я это только воображаю, но мне кажется, что король вздыхает с облегчением.

– Увы, принц Торин нынче не при дворе, – говорит он, и я вынуждена скрыть разочарование. – О чем он, я уверен, будет сильно сожалеть, когда узнает о вашем приезде.

Он кивает гвардейцам, и они приближаются, готовые выпроводить нас из залы. Король явно спешит от нас избавиться.

Я делаю шаг вперед.

– Вообще-то, ваше величество, я хотела поговорить с вами.

Король приподнимает руку, и гвардейцы замирают. Он смотрит на меня с откровенным подозрением.

– В самом деле? Выходит, отец назначил вас своим посыльным?

Я колеблюсь, не зная, сколько могу сказать. Все, что я видела с момента прибытия – от хаоса в порту до здешнего недружелюбного приема, – убеждает меня в том, что я напрасно сюда спешила. Но, по крайней мере, король, похоже, не в курсе того, что от меня отреклись. Видимо, отец не хотел, чтобы кто-нибудь еще знал о его позоре.

– Нет, я явилась по собственному почину.

Взгляд короля переходит с меня на Грейс, пока он взвешивает правдивость моих слов.

– Понимаю. Хорошо, говорите.

Воздух пронизан недоверием, и мои надежды быстро улетучиваются.

– Ваше величество, это вопрос частного характера. Могли бы мы пообщаться наедине?

Он долго на меня смотрит, прежде чем кивнуть.

– Могли бы, вы и я. Но при одном условии. – Он указывает на Грейс. – На протяжении всего визита она останется под замком. Я не так глуп, чтобы позволить столь умелой убийце свободу в моем доме. Обещаю, с ней будут хорошо обходиться.

Значит, он не разглядел меня и не счел для себя опасной. Хотя я отчасти сыта по горло людьми, недооценивающими меня подобным образом, сейчас это нам на руку. Я хочу, чтобы он меня недооценивал. Я смотрю на Грейс, которая кивает, выказывая согласие. Сомневаюсь, чтобы запертая дверь была для нее большой проблемой.

– Договорились.

– Хорошо. Тогда давайте вместе поужинаем.

Прежде чем дать себя увести, Грейс бросает на меня последний взгляд. Взгляд, предупреждающий о необходимости быть осторожной. Будто мне нужно про это напоминать.

Меня выводят в другой коридор и препровождают в помещение поменьше и поуютнее, богатое убранство которого поражает. Роскошная обстановка на борту «Девы» редкость – чему нет практического применения, тому нет и места. Каюты слишком тесные.

Но здесь все наоборот. Вся мебель в плюшевой обивке, с потолка свешивается хрусталь, а стены украшены блюдами разных размеров, и кажется, что их предварительно обмакнули в жидкое золото. В центре – нелепо длинный стол, погребенный под невероятным количеством кушаний. Еще более экстравагантными выглядят тарелки с горами фруктов, сделанных из сверкающих драгоценных камней. От подобной бессмысленной роскоши, выставленной напоказ, тошнит, когда знаешь, сколько островитян голодает.

Король входит в комнату следом за мной и знаком приглашает садиться. Я слушаюсь, и, когда он усаживается напротив, несколько слуг быстро наливают нам вина.

– Пожалуйста, угощайтесь всем, что на вас смотрит, – говорит король, указывая на различные виды мяса и закусок, порой настолько сложные, что я их не узнаю.

Я беру булочку, но с опаской к ней присматриваюсь. Король будет не первым хозяином, который травит незваного гостя. Кроме того, я не хочу, чтобы меня сейчас отвлекали кушанья, как бы громко ни сопротивлялся этому мой желудок.

Вероятно, еда безопасна, поскольку король наваливает себе на тарелку столько, что можно было бы прокормить большую семью, после чего отсылает своих людей. И вот я оказываюсь наедине с правителем Восточных островов.

Он запускает пятерню в свои тусклые волосы.

– Должен признаться, я представлял вас совсем иначе.

Могу лишь вообразить, какой отец меня ему описал. Слабая, но пригодная сноха, на которую еще не страшно взглянуть и которая уже может родить.

– В самом деле? Отчего же?

– Вероятно, я представлял себе вашего отца в облике девушки. А вы гораздо симпатичнее.

То есть, говоря его языком, гораздо удобнее для манипулирования.

– Ваше величество, в том, что я хотела бы обсудить, ничего симпатичного не будет. – Тянуть не стоит. – Мой отец повернулся против вас. Острова остались без защиты, а люди, ваши люди, страдают. Даже здесь, в вашем порту, царит хаос. Я пришла предложить свою помощь.

Король какое-то время молчит, положив нож на тарелку и пережевывая мясо. Запивает его большим глотком вина.

– Вы пришли предать своего отца?

– Мой отец больше не заслуживает звания Гадюки. Он отстаивает исключительно собственные интересы.

Король откидывается на спинку и громко рыгает.

– И чего вы хотите в обмен на эти сведения?

– Ничего. Кроме мира на островах.

Король сцепляет пальцы и тошнотворно ухмыляется.

– Как и все мы. – Он заново наполняет свой бокал кроваво-красным вином. – Грустно, Марианна, однако вы не сообщили мне ничего нового. Я уже давно слышу об убийствах, совершаемых от моего имени, а также знаю, что Адлер долгие годы забирает себе гораздо больше хрусталя, чем положено. Ради его преданности я закрывал глаза на эти вещи.

Он берет кусочек мяса, макает в сладкий соус и отправляет в рот, после чего облизывает пальцы. А я все эти годы верила в то, что король и Гадюка вместе трудятся на благо островов! Последние устои этой глупой веры теперь окончательно рушатся. Как и мой отец, король не заботится ни о ком, кроме себя.

– Но последние несколько месяцев мой флот нес существенные потери, и я не думаю, что кто-нибудь верит в то, будто нападения эти совершались обычными бандитами. Разумеется, я знаю, что ваш отец планирует меня свергнуть, а иначе зачем ему понадобилось бы освобождать воды от всех возможных соперников? Он хочет высшей власти над сушей и морем.

Я всматриваюсь в него, пораженная этим откровенным безразличием.

– И что же вы собираетесь делать?

– Возможно, ваш отец главенствует на воде, но на земле преимущество за мной. Если я призову все свои войска, ему ни за что не отнять у меня трон.

Мое разочарование в короле безмерно, и можно все бросить прямо сейчас, но как он смеет? Как смеет он так мало заботиться о своем народе? Люди рассчитывают на него. Йорен, Клара, Томас – они рассчитывали на него. Я определенно ошибалась, думая, что ему нужна помощь. Он бросил своих подданных и забаррикадировался во дворце, защищая собственную жизнь в ущерб остальным.

– Если вы все это знали, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – тогда почему вы согласились на то, чтобы ваш сын женился на мне?

Король опустошает бокал и сразу же наполняет заново.

– Вообще-то я на это своего согласия не давал. – Он смотрит на мое запястье, на выставленное на всеобщее обозрение клеймо нашей связи. – Похоже, ваш отец и мой сын договорились самостоятельно.

Воспоминания об ужасах церемонии скрепления уз настолько яркие, что я содрогаюсь. Могу лишь предположить: отец использовал Торина в надежде на то, что наш брак даст ему необходимый контроль над сушей. Тогда какова во всем этом роль Торина? Он тоже хочет свергнуть короля? Он сотрудничает с моим отцом? Мысль о том, что я терпела такую боль ради общих замыслов отца и Торина, только подливает масла в огонь гнева, уже горевшего во мне.

Я прогоняю свои чувства прочь. Сейчас они только мешают. Я здесь по одной-единственной причине – заручиться поддержкой короля. Поэтому переступаю через гордость и отвешиваю раболепный поклон.

– Прошу меня простить, ваше величество. Я не знала.

Король уже прилично выпил. Щеки его горят, глаза налились кровью.

– Хотя, возможно, союз между королем и Гадюкой не так уж плох…

Я хмурюсь.

– Значит, вы поддерживаете мою помолвку?

Он тупо пялится на меня.

– Нет, не с моим сыном.

Сердце начинает биться чаще, когда король встает и обходит стол. Остановившись возле меня, он предлагает мне руку, и я не могу отказать. Он поднимает меня на ноги и проводит пальцами по запястью до следов ожога.

– Моя женушка давно в могиле. Может быть, мне пора обзавестись новой.

Хватка у него на удивление крепкая. Он не столько пытается меня соблазнить, сколько повлиять на мои мысли, прижимается все теснее, и я уже не просто злюсь. Я еще и боюсь.

– Только представьте, – говорит он, наклоняя ко мне свое лицо, – король и его королева-Гадюка. Мы бы стали непобедимы.

Не успеваю я его остановить, как он уже целует меня в губы и просовывает язык. Я чувствую, сколько вина он выпил.

Я машинально отпихиваю его. Смотрю на него снизу вверх и вижу злобу в глазах, чувство унижения от моего отказа. Королям не отказывают.

– Простите меня, – говорю я, отчаянно пытаясь придумать, как спасти ситуацию.

Я не могу позволить себе еще одного могущественного врага.

Король делает шаг в сторону, окидывает меня оценивающим взглядом и возвращается на свое место. Я тоже сажусь, и мы некоторое время не двигаемся, застыв, как на картине. Но застыла я лишь снаружи, внутри меня все колотится и летит. Мое сердце. Мои мысли.

Он нехороший человек, и я не питаю к нему ничего, кроме отвращения. Интересно, сколько убийств он поручил совершить моему отцу ради собственной защиты, нежели на благо островов. Он такой же предатель, как и отец. Хуже – он еще и трус, прячущийся в безопасности, когда остальные страдают. Но унылая правда жизни такова, что он по-прежнему – моя единственная надежда в этом политическом болоте.

– Я весьма польщена вашим предложением, – продолжаю я, осторожно подбирая слова.

– Но вы отказываетесь. – Короля не так-то легко успокоить.

– Просто неожиданно получилось, вот и все, – говорю я, рассчитывая сбить его с толку. – Вы можете дать мне время на размышления?

Перед ответом делается еще один глоток вина.

– Очень хорошо.

Я вздыхаю с облегчением.

– А между тем, – говорю я, исполненная решимости возобновить обсуждение, – вам по-прежнему нужна моя помощь. Мой отец строит против вас козни и уничтожает ваш флот. Скоро он захватит контроль над морями, потом над другими островами. А потом придет за вами. Если только его никто не остановит. Так пусть этим кем-то буду я.

Король сцепляет пальцы, подносит их к губам.

– Как?

– Мне нужен корабль. И поддержка вашего флота. Поддержка вашей короны.

Он прищуривается.

– Думаете, готовы на подобный подвиг?

Я слышу сомнение в его голосе, его покровительственный тон и отвечаю в лоб:

– Да.

Он снова задумывается.

– Зачем?

– Не поняла?

– Зачем вы здесь и хотите мне помочь? Хотите мира? Бегите, и я уверен, вы где-нибудь его найдете. Это не ваша война, вот я и думаю, почему я должен вам доверять?

Я смотрю ему в глаза.

– Он превратил это в мою войну.

Король выдерживает мой взгляд, и я с вызовом задираю подбородок. Я не отвернусь первой. Возможно, он чувствует мою решимость, потому что в конце концов медленно кивает.

– Очень хорошо, – говорит он. – Я предоставлю вам корабль. Что до остального, думаю, вы дадите мне время на размышление? – Он отвечает мне моими же словами. – На сборы может уйти несколько дней. Оставайтесь. Поразмыслите над моим предложением. И помните, что узурпатору я могу оказать некоторую поддержку. Но моей королеве я помогу во всем.

Иначе говоря, его помощь всецело зависит от того, выйду я за него или нет.

– Благодарю, но мне лучше двигаться дальше. Если мой отец узнает, что я здесь, никому из нас не поздоровится.

– Чепуха! Я настаиваю, – говорит он.

– А Грейс?

– Некоторое время ей придется вкушать от нашего гостеприимства в темнице, но ее будут хорошо кормить и не тронут.

Хотя мне неприятна мысль о том, что Грейс попала в подобное окружение, я мало что могу поделать и более чем уверена в том, что она способна за себя постоять, поэтому принимаю предложение. Будто у меня есть выбор.

Король провожает меня до двери, но не позволяет ее открыть.

– Я могу быть щедрым, Марианна, – говорит он, обнимая меня за талию. – Приходи ко мне в спальню, и, возможно, ты сможешь убедить меня отдать тебе флот вместе с кораблем.

Рука его поднимается к моей груди, а сам он наклоняется, чтобы снова меня поцеловать.

Будь он простым человеком, я бы изничтожила его и переступила через разбросанные по полу ошметки, не оглянувшись. Но он король. Тут власть принадлежит ему. И он это знает.

Вместо этого я чуть отступаю, сохраняя дистанцию, но смотрю на него снизу вверх, надеясь изобразить на лице восторг.

– Может быть, завтра. У меня был долгий день, – говорю я, выдавливая из себя улыбку. – Мне нужно выспаться.

Мгновение мне кажется, что он меня ударит, такой злобой горит его взгляд, но злоба гаснет, сменяясь холодной улыбкой.

– Разумеется.

В комнату входят гвардейцы, которым он не подает никаких жестов, по бокам от меня встают вооруженные мужчины и уводят от еды, до которой я так и не дотронулась, и от короля, о прикосновениях к которому жалею.

Свет дня тускнеет, и слуги ходят по каменным коридорам, зажигая свечи, чтобы озарить мрачные пространства. Мы поднимаемся по спиральной лестнице наверх, пока не оказываемся в комнате, где, как сообщают гвардейцы, я должна оставаться. Я спрашиваю о Грейс, но они ничего не отвечают, просто закрывают за собой дверь, оставляя меня в одиночестве.

Комната не так велика, как другие. В ней нет роскошных шкур или бархатных подушек, чтобы смягчить холод камня. Зато есть кровать с чистыми простынями, и я сажусь на нее, пытаясь собраться с мыслями, роящимися у меня в голове.

Это катастрофа.

Действительно ли король хочет на мне жениться или он просто пытается со мной переспать? Меня передергивает при воспоминании о его прикосновениях, о его неуместных ухаживаниях. Могу ли я дать ему то, что он просит, ради островов? Насколько это хуже, чем быть отданной отцом замуж за Торина?

Я снова представляю себя целующей короля и не испытываю ничего, кроме рвотных позывов. И тут, совершенно из ниоткуда, я представляю, как целую Бронна. У его губ был бы вкус моря, вкус смеха, вкус тысячи наших общих секретов. Вкус дичайшей бури и спокойнейшего моря. Вкус поля чернобубенчиков, подхваченных бризом.

Вкус предательства.

Вспомнив об этом, я замираю на месте. Отгоняя все мысли о свадьбе в сторону, я заставляю себя сконцентрироваться на самой главной для меня сейчас проблеме.

Король, может, и согласился предоставить мне корабль, но при всех моих благих намерениях я понятия не имею, как победить отца и учинить над ним праведный суд. Гадюку боятся на морях-океанах не просто так. Возможно, в этом и кроется мой ответ. Его нужно выманить на сушу, где у него уже не будет преимуществ «Девы».

А в качестве приманки сгожусь и я.

12

Сон не идет. Ночь слишком влажная, воздух, проникающий через открытое окно, почти не спасает, а тревожные мысли не дают покоя. Чего бы еще ни захотел король, бессмысленно делать вид, будто он заботится об островах или хоть в малейшей степени заинтересован в защите своего народа. Он заботится исключительно о себе. А его сын? Где Торин? Что означали его поползновения жениться на мне? Никто не станет терпеть церемонию брачных уз, не имея на то оснований, и, хотя доказательств у меня нет, интуиция подсказывает мне, что он не заодно с отцом. Я должна найти Торина. Я должна понять, не было ли в нем чего-то еще в тот день, когда мы встретились, или он ничем не лучше моего отца. Беда лишь в том, что я понятия не имею, на каком из Шести островов он сейчас может быть.

До меня откуда-то поблизости доносятся тихие скребущиеся звуки, и я думаю, не крыса ли это. Надеюсь, Грейс не приходится делить свою камеру с нежелательным избытком грызунов. Интересно, сколько ей придется торчать в своей темнице? У меня есть нехорошее предчувствие, что это будет зависеть от того, как долго я смогу ограждать себя от домогательств короля.

Царапанье продолжается, и я переворачиваюсь на бок, надеясь отвлечься, однако в воздухе происходит едва различимое движение, и я понимаю, что это не крысы. Кто-то там скребет стену башни у меня за окном.

Проклиная то, что была вынуждена расстаться со своими ножами, я медленно протягиваю руку к тяжелому латунному подсвечнику у кровати. Его тяжесть меня радует. Лучше, чем ничего. Затем я жду, пока не слышу мягкое приземление на пол моей комнаты.

Сердце уходит в пятки. Их двое.

Они уже почти возле моей кровати, так что времени на сомнения и промедление нет. Я делаю взмах подсвечником и попадаю ближайшему из убийц точно в висок. Он падает, как парус без ветра, из его руки выскальзывает нож и звенит об пол. Однако его сообщница готова к моей атаке, ее рука перехватывает подсвечник за противоположный конец и стягивает меня с кровати. Я больно ударяюсь о каменный пол и быстро откатываюсь, чтобы избежать ее ботинка, которым она метит мне в лицо. Адреналина уже через край, я вскакиваю на ноги, однако она слишком проворна и на сей раз всаживает ботинок мне в поясницу, снова отбрасывая на пол. Она хватает меня за волосы и тащит к стене, пригвождая, вцепившись пальцами в горло.

Это Удушка. И я вижу по ее глазам, что она знает насчет Бриггса.

Она ничего не говорит, просто сдавливает мое горло все сильнее, и я понимаю, что она вовсе не намерена возвращать меня отцу живой. Она хочет видеть, как я сдохну прямо тут.

Я пытаюсь содрать ее клешни с шеи, но она слишком сильная. Сопротивляюсь отчаянно, легким дико не хватает воздуха. Я шарю по полу в поисках хоть чего-нибудь. Кончиками пальцев нащупываю острие клинка, который уронил ее спутник, напрягаюсь изо всех сил, зажимаю его в кулаке… и глубоко вонзаю ей в руку.

Она моментально отпускает меня и не успевает прийти в себя, как я бью ее головой о стену, отчего она тут же теряет сознание. Кашляя, я растираю шею и стараюсь сделать вдох. Конец был близок.

Проверяю, с кем это она пожаловала. Его зовут Тернер. Однажды он показывал мне, как крепить такелаж, посмеиваясь над моей некомпетентностью. А теперь собрался схватить меня для последующей казни. Очень мило.

И как это отцу удалось найти меня так быстро? На размышления у меня нет времени, поскольку царапанье подошв о камень говорит о том, что новая Змея уже близко.

Страх быстро превращается в раздражение. Вы что, серьезно? Отец послал за мной троих убийц?

Забрав кинжал из руки Удушки, я взбираюсь на стол возле окна. Когда Змея запрыгивает внутрь, я седлаю его, застигнув врасплох.

Рукой прихватываю шею и надавливаю, чтобы не дать ему дышать. Он бьет меня спиной о стену, пытаясь высвободиться. После второго удара воздух вышибает из легких, и я оказываюсь на полу. Вскакиваю на ноги, разворачиваюсь к нападающему лицом, и сердце мое останавливается.

Он жив.

Облегчение сразу же сменяется ненавистью. Он не только подыгрывал моему отцу на Посвящении, но теперь явился, чтобы обречь меня на смерть, и я теряю всякое самообладание.

– Подлец! – кричу я, набрасываясь на него с ножом. – Обманщик, предатель и подлец!

Я целюсь ему в грудь. Он защищается, сбивая мое запястье с такой силой, что я роняю оружие. Однако мне не нужен нож, чтобы нанести урон. Я бью его точно в челюсть, и он громко сыплет проклятьями. Хорошо. Я хочу, чтобы ему было больно. Хочу, чтобы он мучился так же, как заставлял мучиться меня все эти годы. Я снова наношу удар, но на сей раз он к нему готов, подныривает и пытается схватить меня в охапку. Я оказываюсь проворнее и успеваю заехать ему еще разок, теперь уже по ребрам.

Он отшатывается, и это дает мне долгожданное преимущество, чтобы обрушить на него всю мою сдерживаемую до сих пор ярость, молотить его так, что он лишь успевает подставлять блоки. Наши руки мелькают с такой синхронностью, что со стороны это похоже на танец. На какое-то мгновение я погружаюсь в это действо с головой, вхожу в раж, стараясь не отстать. Я почти забываю, где мы находимся. Фокусируюсь только на движениях своего тела, на переходе от атаки к защите и снова к атаке. Он хорош. Я тоже. Мы как будто силимся превзойти друг друга, а в итоге оказываемся лицом к лицу со своим зеркальным отражением. Я даже не представляла, как давно мне хотелось это сделать.

Тут он впервые пробивает защиту, попадает мне в подбородок и тем самым приводит в чувство. На поверхность вырывается негодование, и я меняю тактику, лягая его в живот. Теперь у меня достаточно времени, чтобы схватить подсвечник, стоящий возле кровати у окна, и я со всей дури бью им ему в грудь.

К моему удивлению, Бронн сгибается и пятится. Клинок, который я выронила, лежит тут же, я хватаю его и набрасываюсь на противника, отчего мы оба падаем на пол. Я держу лезвие у его шеи, наши лица рядом, мы тяжело дышим после такого напряжения. Не думала, что конец наших отношений будет таким.

– Марианна. – Его голос звучит свирепым шепотом. – Прекрати!

Я вдавливаю лезвие в его кожу.

– А ты меня заставь.

– Я здесь не затем, чтобы причинить тебе вред. Я пришел помочь.

Это признание – последнее, что я ожидала от него услышать, и оно оказывается не хуже заправского удара. Однако это не может быть правдой. Бронн просто играет на моих чувствах, чтобы ослабить меня, и я не поддамся.

На сей раз я прижимаю лезвие с такой силой, что надрезаю кожу, и на ее поверхности образуется кровавый пузырь.

– Помощь мне не нужна.

– Да уж вижу.

К моему удивлению, он улыбается. Он впечатлен.

– Откуда, черт побери, вы узнали, где я? – Получается нечто вроде рыка.

Ему забавно, а мне нет. Взгляд Бронна вспыхивает.

– Король послал весточку. Он хотел использовать тебя как заложницу, чтобы вынудить капитана прекратить разбой.

Король? Лживый ублюдок! Он все время хотел использовать меня против отца или решил наказать за отказ от ухаживаний? В любом случае предал он меня незамедлительно. И все же, какую бы гадкую двойную игру он ни вел, она ничто по сравнению с предательством человека, лежащего передо мной.

– Король – дурак. Он должен был понимать, что отец тупо пошлет вас, чтобы вытащить меня.

– Он послал Тернера и Удушку. Я последовал за ними, чтобы тебя спасти.

Какая наглость! Он утратил право спасать меня в тот самый день, когда отрезал от своей жизни.

– Похоже, ты припозднился, как считаешь?

– Теперь я здесь, – говорит он, хотя я слышу, что дается ему это нелегко, и слегка ослабляю давление лезвия.

Взгляд его ощупывает мое лицо, будто он пытается найти ответ на незаданный вопрос. В конце концов добавляет:

– Я видел Бриггса. То, что от него осталось. – Я слышу сомнение в его голосе. – Это ты?

От упоминания имени Бриггса мне становится тошно. У меня нет ни малейшего желания думать о том, что он сделал и чем я ответила. И мне ну совсем не хочется, чтобы Бронн знал, на что я способна.

– Выходит, ты все-таки на меня охотился?

– Говорю же, я пришел не причинять тебе вред. Я здесь, чтобы помочь.

Наши взгляды встречаются, и я улавливаю что-то от того мальчишки, которого знала, от того друга, которому доверяла. Друга, которого любила. Мне отчаянно хочется ему верить.

Но не получается.

– Ты человек моего отца, и это очередной подвох.

Он качает головой:

– Нет.

– Да!

Для отца нет большего удовольствия, чем обращать мою слабость против меня самой. Он не может не знать о моих чувствах к Бронну, какими бы сложными они ни были. Он знает, что предательство Бронна ранит меня больнее всего.

– У нас мало времени, – говорит Бронн, намекая на лежащих без сознания убийц. – Поверь мне.

Он прав. Скоро они очухаются.

– Почему? С какой стати я должна тебе верить? Чем ты докажешь, что не собираешься отдать меня в руки отцу?

– Потому что мы…

– Кто? Друзья ? После того, что ты натворил? Ты со мной столько лет почти не разговаривал!

Негодование наполняет мои слова ядом, и Бронн заметно съеживается.

– Чтобы защитить тебя! Я думал, ты это понимаешь.

– Защитить меня? – Я буквально выплевываю это ему в лицо. – Так раньше говорил отец, когда заставлял резать себе кожу и искупать слабость. – Сую ему под нос ладонь, чтобы он видел порезы. – Эти слова ничего для меня не значат.

Мы смотрим друг на друга, оба задеты, оба сбиты с толку. Но сейчас совсем не время для разговоров.

– Ты жив, и это означает, что ты убил того человека на моем Посвящении по приказу отца. Если бы ты был на моей стороне, то был бы сейчас мертв.

– Я это сделал для того, чтобы отец не забил тебя до смерти. Чтобы дать тебе шанс сбежать.

Это не тот ответ, которого я ждала, но меня слишком обескураживает секундная нежность в его голосе, чтобы как-то отреагировать. Он не говорил со мной так вот уже много лет. Я мотаю головой, не веря ему и заодно чтобы встряхнуться.

– Нет, он бы тебя грохнул.

Бронн вздыхает.

– Я жив, потому что сумел убедить его в том, что пытался выставить тебя дурой, но он меня все-таки наказал. Могу доказать.

– Ладно, – говорю я, подумав. – Вставай.

Мы поднимаемся одновременно. Мой кинжал по-прежнему прижат к его горлу на случай, если это подстава.

Он задирает подол рубахи. Неудивительно, что он свалился, когда я саданула его подсвечником. Весь его торс исполосован рваными ранами от ударов плети. Заживают они плохо.

– Откуда мне знать, что ты не собираешься меня сдать, чтобы выслужиться перед моим отцом?

Я не могу заставить себя смотреть на него, зная, что он выстрадал, жалея, что ударила его по больному месту, но пока не сильно, потому что он, черт бы его побрал, заслуживает все, что получил.

– Ниоткуда. Тебе просто придется поверить мне на слово.

Говорит он тихо, и я через силу смотрю ему в глаза. На долго не читавшемся лице они сейчас сверкают. Однажды я пыталась его нарисовать, это лицо. Наклон скул, изгиб подбородка. Но мне так и не удалось поймать его переменчивую красоту. Его лицо рассказывало истории о приключениях и трудностях. О тайнах и обманах. О грусти и сожалении. Пока не замолкло окончательно, забыв разом все истории, как и нашу дружбу.

Но сейчас в его страстном взгляде что-то есть, что-то почти золотистое в лунном свете, что напоминает мне то лицо, которое я когда-то знала. Проблеск чего-то дикого и непредсказуемого, но до боли знакомого. Минута, пока я принимаю решение, тянется вечно.

– Ты знаешь, как отсюда уйти? – твердо спрашиваю я.

– Разумеется.

– Хорошо. Тогда нам нужно спешить.

Бронн улыбается:

– Так ты мне веришь?

– Не испытывай судьбу. Я хочу тебе верить.

Но, опуская нож, я тоже прячу улыбку.

– Надо о них позаботиться. – Он указывает на Удушку и Тернера.

– Свяжи их, – бросаю я, направляясь к двери. – И раздень Удушку.

– Чего? Зачем?

Я задираю подол юбки.

– Потому что меня уже достало ходить вот в этом.

– Ты куда?

– Вызволять Грейс.

Я выхожу за порог раньше, чем Бронн успевает удивиться, хотя он наверняка подозревал нечто подобное, когда она исчезла с «Девы».

Я ожидаю встретить за дверью своей комнаты стража и готова с ним сразиться, однако тот, кого назначили за мной присматривать, счел бодрствование и трезвость излишеством. Он валяется на полу, рядом стоит опустошенный графин из-под вина. Я толкаю его ногой и даже обижаюсь, когда в ответ он лишь ворчит во сне. Что ж, этот мусор в проходе мне не помешает, и я оставляю его дрыхнуть и крадусь дальше по коридору.

Тишину замка почти ничто не нарушает. Несколько раз мне приходится прятаться, однако каменные колонны и множество теней дают возможность без особого труда избегать редких гвардейцев в карауле. Я ошибаюсь поворотами, снова и снова оказываясь то в роскошном зеркальном коридоре, то во внутреннем дворике из розового мрамора, но, предполагая, что подземелье где-то глубоко внизу, покидаю их и ищу ступени. В конце концов обнаруживаю крутую спиральную лестницу, которая ведет в неприветливую темноту. Похоже, я на верном пути.

Я легко скольжу по ступеням вниз, не издавая звуков, пока не вижу впереди мерцание свечей. За столом сидит гвардеец с кувшином эля, почти спящий на посту. Здешняя никчемная солдатня, похоже, не представляет себе той неминуемой угрозы, которая вот-вот коснется островов, и хотя их апатия меня злит, сейчас она мне только на руку.

Я выжидаю, когда веки гвардейца сомкнутся, и бегу к нему. Должно быть, он что-то чувствует, потому что успевает открыть зенки в тот самый момент, когда я запрыгиваю на стол, хватаю кувшин и выплескиваю эль ему в лицо. Он отплевывается, поднимается на ноги, но на первом же встречном шаге я оглоушиваю его кувшином, и он валится на пол.

Я вытаскиваю огромную связку ключей и думаю, сколько же уйдет времени, прежде чем я отыщу нужный.

– Грейс!

Мой голос проносится по холодной комнате эхом.

Пленники просыпаются, разбуженные дракой, и начинают напоминать о себе. Мне нужно найти Грейс раньше, чем сюда сбегутся новые гвардейцы.

– Уж не свое ли имя я услышала?

Я поднимаю глаза и вижу распахивающуюся дверь камеры и Грейс, выходящую, как всегда, без единой пылинки.

– Как ты это сделала? – спрашиваю я, не веря и восторгаясь.

Она пожимает плечами:

– Они не отобрали у меня заколку для волос. Идиоты.

Я улыбаюсь ей:

– То есть ты могла уйти, когда угодно?

Грейс кивает:

– Просто ждала твоего сигнала. Так что случилось? Почему бежим среди ночи?

– Все пошло не совсем по плану.

Теперь улыбается она:

– Как обычно.

– Тут Бронн.

Она прищуривается, и улыбка быстро исчезает.

– В самом деле?

Пока мы спешим обратно в комнату, я рассказываю ей все: о разговоре с королем, о его моментальном предательстве и о попытке меня схватить.

– И ты доверяешь Бронну? – интересуется она, когда мы незамеченными снова оказываемся возле спальни.

– Я не знаю. – И после паузы: – Ты видела, что с ним сделал мой отец?

– Да. – Она умолкает.

– Ты должна была мне об этом сказать.

– Ты не спрашивала, – замечает она. – Кроме того, я не была уверена в том, что тебе интересно это знать.

Наверное, она права.

– Что ж, если он попытается нас переиграть, я уверена, мы найдем способ наказать его по-своему.

– Вот теперь ты молодец, – говорит она и распахивает дверь, почти не замечая все еще посапывающего на полу стражника.

Бронн уже привязал Тернера и Удушку к противоположным углам кровати. Без сознания, с заткнутыми ртами, они в ближайшее время не тронутся с места. Наше появление его успокаивает.

– Грейс, – кивает он. – Я не знал, успела ли ты перехватить Марианну.

– Должно быть, капитан пришел в восторг, когда я не вернулась, – отвечает она, на всякий случай проверяя, туго ли Бронн завязал узлы, что лишнее.

Брови Бронна взлетают.

– Он надеется, что ты погибла. Все лучше, чем считаться дезертиром.

– Думаю, он будет вне себя от радости, когда не вернешься и ты.

– Правильнее сказать «от мести».

Грейс прокалывает его самым угрожающим из своих взглядов.

– Я знаю, что для тебя значит быть Змеей. И ты не особо спешил присоединиться к Марианне. Ты уверен, что хочешь этого?

– Но ведь я здесь, разве нет? – Он легко выдерживает ее взгляд, пока она не кивает, соглашаясь взять его в попутчики.

– Вы закончили? – восклицаю я.

Не хочу слушать про то, с каким нежеланием Бронн покинет команду моего отца, про раздвоение преданности, и вместо этого сосредотачиваюсь на переодевании в костюм Удушки, который он вручил мне.

Болезненно сознавая присутствие Бронна, я поворачиваюсь к стене, выбираюсь из платья и натягиваю на себя рубаху и брюки – мое первое прикосновение к униформе Змеи. Часть меня сомневается, стоит ли носить то, чего я не заслужила, но мне осточертело неудобство юбок, и потому я смиряюсь с происходящим.

Когда я готова, Бронн передает мне нож Тернера, который предварительно вытер о простыни. Потом кивает в сторону окна и говорит:

– Пошли.

Мы уходим тем путем, которым он сюда проник. Бронн уже привязал веревку к столбику кровати, и Грейс первой спускается по ней. Мы с Бронном ждем в молчании, и я слишком отчетливо чувствую прикосновение его руки к моей, тепло его дыхания на шее. Мое тело реагирует на его близость так, как разум еще не отваживается.

Грейс дергает за веревку, посылая нам сигнал, что можно смело следовать за ней, и я, стремясь отделаться от Бронна, лезу первой. Ночь тиха, но в отдалении слышны выстрелы, а легкий ветерок доносит шум голосов. Трудно сказать, как далеко до заварушки. Я представляю, что это люди, прибывшие на остров и отчаявшиеся получить убежище, под кровом ночи пытаются пробиться через гвардейцев. Если так, я им не завидую.

Одно я знаю наверняка: рост волнений будет сопровождаться ростом насилия. Насколько близко это должно произойти от замка, чтобы король понял, что он тут не в безопасности? Сомневаюсь, что сознание того, как незаметно и легко убийцы смогли проникнуть внутрь, а пленники – бежать из тюрьмы, убедит его в этом. Я не сочувствую ему, негодяю и предателю. Я даже думаю, что хорошо бы нанести ему прощальный визит. Он ведь вообще-то приглашал меня в свою спальню.

Когда Бронн присоединяется к нам на земле, я спрашиваю:

– Ты знаешь, где королевская опочивальня?

Бронн хмурится:

– Разумеется.

– Проводи меня туда.

Сперва мне кажется, что ответом будет отказ, но он, вероятно, видит в моих глазах решимость, потому что делает знак идти следом.

Мы проходим тенями на стенах до дальней части замка, где Бронн показывает на второе окно третьего этажа.

– Что бы ты ни задумала, поторопись.

Я киваю и начинаю подъем. Мои пальцы находят, за что зацепиться, и я скоро оказываюсь возле окна. Оно легко открывается, и я тихо проникаю в комнату.

Какое-то мгновение я не двигаюсь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Король в постели один, это радует – я только сейчас понимаю, что с ним мог бы быть кто-то еще, – и крепко спит. Человек, лишенный тревог.

Мои шаги беззвучны. Я подбираю ремни его сапог. Он почти не шевелится, когда я связываю ими его запястья. Удостоверившись в том, что он безопасен, я усаживаюсь верхом ему на грудь и подношу лезвие ножа к горлу.

– Подъем!

Он открывает глаза и распахивает их, когда понимает, что происходит. Я уже заткнула ему рот кляпом, так что он не может закричать, а путы не дают сильно сопротивляться.

– Не напрягайтесь, – говорю я, и мой голос звучит шепотом. – Никто не придет вам на помощь. Ни сейчас, ни потом. Можете считать, что за стенами замка вы в безопасности, но знайте: раньше вашим врагом был только мой отец, но теперь и я тоже. Ошибочка вышла. Вы бросили своих подданных, чтобы позаботиться о себе, и за это я обещаю, что вам не выйти сухим из войны, которая грядет. Вас призовут к ответу. Так что спокойной ночи, ваше величество. И радуйтесь короне, пока она у вас на голове.

Страх его очевиден, над верхней губой проступает пот, руки трясутся, и так легко было бы покончить с ним, заставить страдать, призвать к расплате.

Сейчас вся власть у меня.

Я сильнее прижимаю лезвие к его шее, надрезаю кожу, высвобождая тонкую струйку крови, тьма внутри меня грозит тем же самым, но я останавливаюсь, страшась того, с какой легкостью рождается порыв. Вместо этого я отнимаю нож и, довольная тем, что предупреждение услышано, одним быстрым ударом по голове лишаю короля чувств.

И вот я уже снова рядом с Бронном и Грейс, которых радует мое быстрое возвращение. Бронн делает жест, чтобы мы следовали за ним. Мы невидимыми призраками пробираемся незамеченными до задней части замка, обращенной на водопад.

Бронн поворачивается ко мне:

– Придется плыть.

Грейс внимательно вглядывается в преграду, и я почти уверена в том, что нам всем памятен тот день на корабле, когда Бронн утопил нашу дружбу.

– Справлюсь, – отвечаю я, стиснув зубы, не желая жить прошлым, когда настоящее не менее опасно.

Он как будто удивлен, но согласно кивает.

– Греби к водопаду, потом полезем.

Несмотря на смелый ответ, сердце мое рвется из груди, когда мы беззвучно погружаемся в воду. Грейс, что означает «грация», оправдывает свое имя, грациозно скользя вперед, почти не поднимая ряби. У Бронна тоже немало опыта в преодолении водных преград незамеченным. Я гораздо менее приспособлена плавать без усилий, каждый гребок отдается в теле тревогой, но умудряюсь не отставать. К счастью, водопад производит достаточно шума, чтобы заглушить мои неловкие потуги.

Вообще-то, когда мы оказываемся почти под ним, падающая вода оглушает, и мой страх растет. Грейс первой делает глубокий вдох, подныривает и оказывается по ту сторону водяного занавеса. Не обращая внимания на неотступающую панику, я набираю воздуха в легкие и ныряю. Под поверхностью течение сильное, мощь падающей воды отталкивает меня обратно, тогда как я пытаюсь двигаться вперед и в итоге не двигаюсь вовсе.

Легкие рвутся на части, но дороги назад нет. Я должна прорваться. Брыкаясь и цепляясь за воду, я пытаюсь пробиться через невидимую преграду, сражаясь с ночными кошмарами, в которых обычно тону, и безжалостным давлением сверху. Тут чья-то рука обхватывает меня и выталкивает на другую сторону.

Я выныриваю вместе с Бронном, но не успеваю ничего сказать, как он уже идет дальше, к каменному склону.

Грейс, правда, мешкает и смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– Ага.

Я не уточняю, поскольку дрожу, я ненавижу ощущение того, какой слабой меня делает вода, негодую из-за помощи Бронна, разочарованная тем, что она мне понадобилась. Я так рада расставанию с водопадом, что с нетерпением предвкушаю рискованный подъем по скалам, скользким от влаги и водорослей.

Пока мы взбираемся на утес, не слышно ничего, кроме грохота воды. Когда мы уже на половине склона, Бронн, опережавший меня, исчезает. Через мгновение я понимаю почему. Он лежит на выступе, ведущем в зев пещеры.

– Ты тут уже бывал? – спрашиваю я, пристраиваясь рядом и выжимая мокрые волосы.

– Капитан ждет от нас, чтобы мы знали все входы и выходы, где бы ни оказались, – отвечает Бронн, когда на выступе появляется Грейс.

– Не думаю, что он подразумевал дворец, – с сомнением косится она.

Бронн пожимает плечами:

– Люблю основательность.

Я сдерживаю улыбку:

– И куда теперь? В дружелюбную кромешную тьму пещеры?

– Туннеля. Но ты права. Если мы пройдем его насквозь, то окажемся по другую сторону горы, в городке Порт-Рит, где вы сможете достать лодку. Дальше решайте сами, куда вам нужно.

Я смотрю на него.

– Ты не с нами?

Он с трудом встречает мой взгляд.

– Нет.

Понятно. Передо мной снова тот Бронн, которого я знала последние несколько лет. Человек, который отгораживается от меня, не говорит ничего.

– Тогда какого рожна ты тут делаешь?

Бронн не отвечает.

– Вопрос вполне уместный, Бронн, – вмешивается Грейс. – Змеи Адлера рыскают в поисках ее вот уже несколько месяцев, и ты ничего не предпринимал. Зачем сейчас начал? Почему ты здесь?

– Вы понимаете, от чего я отказался, придя сюда? – Бронн в ярости поворачивается ко мне. – Из-за тебя.

Он выплевывает свои слова так, будто это последнее место, где он хотел оказаться, будто я причинила ему неудобство, и его злоба заставляет меня вздрогнуть. Мне казалось, я единственная, кого переполняет ненависть. Похоже, я ошибалась.

Он вздыхает и отворачивается, словно не может меня видеть. Вместо этого обращается к Грейс:

– До сих пор ребята понятия не имели, где она. Но на сей раз они точно знали, куда идти. Возможно, мне следовало объявиться раньше, но побег стоил мне места на корабле. Жизни. Всего.

Боль в его голосе рождает во тьме эхо, не позволяя нам с Грейс открыть рта. Потому что, несмотря ни на что, мы знаем, почему Бронн так предан моему отцу. Он не распространяется о своем детстве, воспоминания слишком ужасны, но я знаю достаточно. Он рос среди крыс в сточных канавах и питался мертвечиной, чтобы не умереть с голоду. Он чаще всего не знал, доживет ли до следующего дня. Его постоянно колотили пьяницы или ребятня постарше с тех же улиц. Бронн выживал, пока отец не поймал его на воровстве наших запасов, когда мы стояли в порту, и не поразился – не только тому, что мальчишка не побоялся воровать у Гадюки, но и тому, что у него почти получилось. Отец вытащил Бронна из нищеты, накормил, выучил, дал кров и цель. Все то, чем он пожертвовал. Ради меня.

Бронн вздыхает.

– Теперь Гадюка будет охотиться на меня весь остаток моей жизни, а потому я собираюсь исчезнуть. Собираюсь выжить. Желаю вам того же.

Подрастая, я всегда боялась проснуться и обнаружить, что Бронна больше нет. В нем глубоко укоренилась привычка бежать, выживать. Я думала, что с годами он ее перерос, но, похоже, некоторые инстинкты остаются с нами навсегда. Он думает, как настоящая Змея. О себе.

– Беги, как трус, если долг зовет, а я попытаюсь отыскать Торина.

Я понимаю, что жестоко называть его трусом, когда он только что рискнул ради меня всем, но не могу сдержаться. Он меня слишком разочаровал.

– Не уверен, что приготовления к свадьбе сейчас в приоритете. – В его голосе слышится резкость.

– Надеюсь, что, в отличие от тебя, Торин честен. Что он будет сражаться за то, что правильно.

Бронн усмехается:

– Ты его едва знаешь.

– Верно, поэтому мне и нужно выяснить, готов ли он на то, чего не хочет делать его папаша. Для успеха моего плана важна поддержка королевского флота.

Бронн странно на меня смотрит.

– Какого плана?

Я понимаю, что за всеми перипетиями нашего побега забыла рассказать ему о главном.

– Плана остановить моего отца, разумеется.

Бронн некоторое время таращится на меня, потом переводит взгляд на Грейс.

– Пожалуйста, скажи, что она шутит.

Грейс кладет мне руку на плечо, ясно давая понять, на чьей она стороне.

– Марианна права. Адлера нужно остановить.

– Его нельзя остановить. Ни одно судно не сравнится с «Девой», а он уже разрушил половину королевского флота. Король раскрыл свои карты, и теперь, когда капитан знает, что он боится, он, не задумываясь, захватит контроль над островами. Твой отец не виноват в том, что случилось на Шестом острове, но, будь покойна, он воспользовался этим для собственной выгоды. Ты ведь понимаешь, что теперь большинство бандитов работают на него?

Я этого не знала и, судя по выражению на лице Грейс, ее тоже не ставили в известность. Отец тихо расставлял фигуры в нужные клетки с исключительным мастерством. Я думала, что война грядет, а она уже началась.

– И что? Мы позволим ему все разрушить? Пусть убивает без разбора, бушуя на море и на суше?

Бронн выдерживает мой взгляд, но ответа не находит.

– Я пыталась прятаться, Бронн. Он нашел меня. Он всегда будет меня находить. И я не желаю проводить жизнь в бегах, когда все вокруг страдают от его рук.

– Существует причина, по которой его до сих пор никто не остановил, – говорит Бронн, по-прежнему отказываясь принимать поражение и умоляя меня передумать. – Он окружил себя самыми смертоносными бойцами, заключил союзы со всеми Шестью островами и убивает каждого, кого считает хоть сколько-нибудь опасным. Он самый могущественный, самый страшный из людей, и равных ему на море нет. Никто не может его победить.

– Придется попробовать.

Грейс идет к туннелю, глядя в темноту. Ей не терпится снова отправиться в путь, и я ее не виню.

Бронн тоже видит нетерпение Грейс, но делает шаг ко мне.

– Что бы ты обо мне ни думала, я хочу, чтобы ты была в безопасности. Противостояние с Гадюкой этому противоречит.

Зачем он со мной это делает? То он холоден, то снова заботлив, и мне ненавистно ощущение, которое он во мне вызывает, словно я корабль, болтающийся без якоря. Я напоминаю себе, что до сих пор прекрасно выживала без него. Что бы он ни выбрал, мне он не нужен.

– Мне ни к чему спасатели, – твердо говорю я, стараясь не допустить ноток возмущения. – Я не прошу у тебя разрешения. Я просто рассказываю, что собираюсь сделать. Идти со мной или нет – это полностью твой выбор.

У меня замирает сердце, пока я жду его ответа. Я хочу, чтобы он выбрал меня.

Через мгновение он вздыхает.

– Резиденция Торина на Шестом острове. Очень немногие знают о ее существовании.

– Но ты знаешь, потому что любишь основательность?

Сама того не желая, я не могу сдержать улыбки, и он сразу отвечает мне тем же. Выходит, что-то от прежнего Бронна в нем еще осталось.

– Именно. Я почти уверен в том, что он там.

– Эй, вы двое, нельзя ли поживее? – зовет из тени Грейс. Она уже зашла достаточно далеко в туннель, и я не вижу ее. – Корабль, полный убийц, ищет нас, не забыли?

Бронн трогает мою руку:

– Это не означает, что я с тобой.

– Я знаю.

Но пока мне этого достаточно.

По телу разливается тепло. Мне есть чего бояться, но я невероятно рада тому, что они оба со мной. И хотя существует много причин им не доверять, я доверяю. Так что, когда Бронн показывает, чтобы я шла первой, я без колебаний ступаю во тьму, полностью поглощающую меня.

13

Туннель извивается в теле горы бесконечно. Я иду поближе к стене, ведя пальцами по покрытой слизью поверхности и стараясь не споткнуться о камни, которых не вижу. Мы не разговариваем, одинаково сознавая, что в данный момент молчание – наш друг, просто на случай, если еще кто-то решил укрыться в темноте.

Проходит несколько часов, и первый просвет подсказывает, что выход близок. А когда мы наконец выбираемся из туннеля и перебираемся на следующий утес, уже раннее утро. После всей этой сырой темноты в воздухе стоит замечательная свежесть, и я ощущаю соль на губах. Море недалеко, как Бронн и предупреждал.

Спуск оказывается гораздо проще подъема. Покинув уступ и продравшись через заросли колючек, скрывающих нас от любопытных взоров, мы отправляемся по пыльной дороге к городу. Сверившись с компасом, я понимаю, что впереди Запад и что до Западных островов нет ничего, кроме океанского простора. От этой мысли мне становится не по себе, поскольку я помню заявления Грейс. Я сую компас в карман, довольная тем, что один из подарков на день рождения по-прежнему со мной. Кинжал Бронна остался где-то во дворце. Король мог бы запросто вонзить его мне в спину после того, как продал меня отцу.

Предательство все еще причиняет боль, хотя пора бы ему зажить. Наш совместный ужин не оставил у меня сомнений в том, кем является король на самом деле, просто я отказывалась верить. Он настолько труслив, что охотнее заключит сделку с врагом, заботясь о собственной шкуре, чем станет помогать добровольному союзнику устанавливать мир. И вот теперь я ставлю все на его сына. Бронн прав: я ничегошеньки не знаю о Торине, у меня нет ни малейших причин уповать на его поддержку, ничего, кроме минутного взаимопонимания, скрепленного сожжением плоти. Возможно, я совершаю ужаснейшую ошибку.

Мы бредем около часа и слышим город задолго до того, как видим его. Хотя еще рано, до нас доносится гудение голосов, и я оглядываюсь на Бронна.

Он морщит лоб.

– Думал, на этой стороне острова будет поспокойнее. Похоже, что нет.

– Чем больше народа, тем лучше прикрытие, – замечает Грейс.

– Может быть. – Бронн не в восторге. – Разделимся. Я разыщу лодку. А вы двое пошлите весточку Торину о том, что мы на пути. Чем скорее мы покинем сушу, тем лучше.

И как только мы выйдем в море, его не станет. При этой мысли во мне все сжимается. Но если он решил нас покинуть, мне нужно успеть кое-что сделать. Я пристраиваюсь к шагу Грейс и отвожу ее в сторону, чтобы Бронн нас не слышал.

– Ты можешь взять отправку этого сообщения на себя? Мне нужно выполнить одно поручение.

Она смотрит на меня с любопытством, но кивает.

Если главный порт показался мне оживленным, то здесь просто беспредел. Сюда стеклись сотни людей, понадеявшись на то, что высадка с этой стороны острова останется незамеченной. Толпы отчаявшихся островитян осаждают полк королевских гвардейцев, перекрывших им дорогу. Судя по лежащим повсюду телам, ночью произошла заварушка. Видимо, именно ее я слышала, когда мы покидали дворец. Предчувствия, что добром это не кончится, оказались пугающе верными.

Когда мы приближаемся, люди обступают нас, тянут руки, прося денег, еды, убежища. Бронн стряхивает их, как мух, полный решимости обеспечить нам уход с острова. Грейс отпихивает их, взглядом разыскивая домик морских грифов, готовых сослужить службу.

Эти исключительно умные птицы – самый быстрый способ доставки посланий на островах. Достаточно привязать к лапке записку и шепнуть название нужного места, они полетят туда пулей. У немногих людей есть свой собственный морской гриф, так что Коготок – еще один символ отцовского могущества. Их поразительное понимание наших слов всегда наводит меня на мысль о том волшебстве, которым мы когда-то обладали. Оно кажется мне связью с утерянным прошлым, и при других обстоятельствах я бы с радостью воспользовалась случаем взглянуть, как они сидят стайкой на своих насестах. Но сегодня меня интересуют не морские грифы. Мое поручение заключается в поисках аптеки. Городок невелик, и большинство торговцев уже свернули свои дела, опасаясь оказаться ограбленными отчаянными людьми, однако целители не уходят, оставаясь даже в самых мрачных местах. Именно там они требуются больше всего.

Я спрашиваю нескольких прохожих, пробегающих мимо, пока один из них не задерживается достаточно долго, чтобы указать в направлении крохотной хижины. Покосившаяся и заброшенная, она выглядит точно так, как место, которое мне нужно.

Приходится стучать дважды, прежде чем на пороге появляется старуха. Достаточно двух золотых монет, чтобы получить желаемое. Сую бутылочки в карман и снова направляюсь через людскую толчею на поиски Грейс.

Не прохожу я и нескольких шагов, как кто-то тянет меня за низ брючины.

Маленькая девочка смотрит на меня, и ее взгляд до боли похож на взгляд Томаса.

– Есть хочу, – говорит она.

Я наклоняюсь, чтобы ее поднять, обеспокоенная тем, что такое тельце в царящей кругом панике могут раздавить.

– Где твоя мама?

– Потеряла.

Мне этого не надо. Но я не могу так просто ее оставить.

– Давай найдем тебе что-нибудь перекусить, а потом я помогу тебе отыскать ее, ладушки?

Девочка кивает, наматывая мои волосы на пальчик. Мы проталкиваемся в таверну, где я покупаю ей тарелку овсяной каши – единственное, что там предлагается, – по абсурдной цене. Я наблюдаю за ней, умышленно не спрашивая, как ее зовут. Я не должна привязываться. Грейс скоро подберет птицу, придет меня искать и не слишком обрадуется, если обнаружит обремененной ребенком.

К счастью, ест девочка быстро, она так голодна, что буквально выхлебывает содержимое тарелки, и когда вытирает рот рукавом, я ей улыбаюсь.

– Где ты в последний раз видела свою маму?

– Не знаю. Там были лошадки.

– В кузне?

Она кивает, хотя и с некоторым сомнением.

– Тогда пошли, проверим для начала там.

Пробиваясь через толпу, я крепко держу ее за ручку. Крики становятся громче, а потом воздух пронзает выстрел. Я оглядываюсь и успеваю заметить, как какой-то человек падает на землю. Похоже, он виноват в том, что попытался пробежать мимо гвардейцев, поскольку сейчас они стоят над ним и лягают по ногам, проверяя, жив он или умер. Пока я смотрю, как он лежит, содрогаясь всем телом в объятиях смерти, кто-то пытается вырвать у меня из рук девочку. Я разворачиваюсь, готовая драться, чтобы только ее не отпустить, но женщина сама кричит на меня:

– Ты украла моего ребенка! Украла моего ребенка!

Отпустив девочку, я ошалело смотрю, как мать хватает ее, обвиняя меня во всех тяжких. Девочка ничего не говорит, просто глядит на меня, пока они обе не скрываются в толпе. Все это происходит так быстро, что я не успеваю вставить ни слова, поэтому иду следом, собираясь объяснить, всматриваясь в каждое лицо, стараясь отыскать ту женщину.

И тут моя кровь холодеет.

Прямо на меня идет отец в сопровождении Клива и Нестора. За ними еще дюжина членов нашей команды, и даже будучи охвачена собственными волнениями, толпа со страхом расступается, пропуская Гадюку. Каким-то чудом никто из них пока меня не заметил, поэтому я опускаю голову и торопливо ухожу в сторону, надеясь не привлечь к себе внимание.

Я вижу впереди Грейс, которая нашептывает координаты, предоставленные Бронном, на ушко морскому грифу и подбрасывает эту замечательную птицу в воздух.

Я бегу к ней:

– Мой отец здесь!

Она уже в боевой готовности:

– Где?

– Слева от меня. И он не один.

– Видимо, они в курсе, что мы тут, – говорит она, хватая меня за руку. – Идем.

Мы поспешно прячемся за птичьим домиком, пригибаемся и бежим в том направлении, куда ушел Бронн, в сторону пристани. Чем ближе мы к воде, тем меньше народу, – большинство пытается пробраться на остров, а не покинуть его, – и нам начинает не хватать прикрытия.

Я замечаю Бронна одновременно с отцом, который выхватывает пистолет и стреляет. Все, кто оказываются рядом, кричат.

Для меня же время как будто останавливается, тогда как мой мозг перебирает возможности. Отец передо мной. Я могу покончить со всем прямо сейчас, если помешаю ему – если убью. Но даже после всего того, что он со мной сделал, я не знаю, есть ли у меня на это право. На него. На моего отца. Кроме того, наиболее разумная часть мозга орет, что Змеи превосходят нас числом, так что, если мы останемся и ввяжемся в драку, плен и смерть неминуемы, и тогда мы уж точно никому не поможем.

А потому я бегу. Мчусь со всех ног к пристани, уклоняясь от пуль, летящих мне вдогонку. Бронн цел, отец слишком далеко, чтобы как следует прицелиться. Бронн сидит в весельной лодке, торопливо отвязывая ее и крича, чтобы мы с Грейс поторапливались.

Пока мы мчим по пристани, Бронн налегает на весла и начинает быстро разгоняться глубокими гребками. Я не мешкаю. Прыгаю с причала и падаю в лодку. Через мгновение на меня валится Грейс.

– Не высовывайтесь, – предупреждает Бронн, когда звучат еще несколько выстрелов.

– Так ты с нами? – интересуется Грейс, садясь. Бронн отвечает ей испепеляющим взглядом.

– К какому из них ты гребешь? – Грейс смотрит на корабли, пытаясь угадать задумку Бронна.

Меня больше интересует, как далеко до отца, и, к своему ужасу, я замечаю, что наши преследователи уже прыгают в другие лодки и начинают погоню.

– К рифорезу? – Грейс явно удивлена, а потом и вовсе открывает рот, не веря в происходящее. – К фьорду?

Она догадалась о том, что у Бронна на уме, и ее это не обрадовало. Бронн же не настроен спорить.

– Это единственная возможность их опередить.

– Ты чертов придурок! – подытоживает она, однако я вижу, что его дерзкий план ее впечатлил.

Она наклоняется, вытаскивает из-за пояса Бронна пистолет, элегантно оборачивается и стреляет в моего отца. Они вне пределов досягаемости, Бронн сильнее их как гребец, а потому, понимая, что и нас тоже не достать, я встаю, готовая взлететь на борт судна, возле которого мы швартуемся.

Мы взбираемся по обшивке парусника и валимся на палубу. Маленький и узкий, созданный для скорости и маневренности, рифорез используется торговыми посыльными для развоза товаров по островам, позволяя им оставаться вблизи берега и избегать скоплений водных скал, называемых рифами. Однако никто в здравом уме не станет посылать их тем маршрутом, который избрал Бронн. Маршрутом безысходности, что как нельзя точнее отражает наше теперешнее состояние.

Я поднимаю якорь, Бронн бежит к штурвалу, а Грейс высвобождает чистенький треугольный парус, который сразу же подхватывается ветром.

Отец снова палит, равно как и его люди, и мы пригибаемся, чтобы избежать пуль, пока наш рифорез ложится на правый галс и уносит нас подальше от них. У берега стоят на якорях еще несколько рифорезов, так что очень скоро им будет велено отправляться в погоню.

Мы идем на север, огибая береговую линию по направлению к фьорду Скеррикат, – узкому проливу, рассекающему остров. За столетия сильные течения прогрызли себе путь через каменистую землю, создав канал, который приведет нас к туннелю в горе у дальней оконечности фьорда, а через него – в открытое море по другую сторону. Так быстрее, чем обходить остров, но маршрут настолько утыкан рифами, что практически непреодолим.

Когда мы приближаемся, мои глаза распахиваются от ужаса. Даже отсюда я вижу острия скал, торчащие из-под воды, и не могу вообразить, каким образом мы их преодолеем, но если на свете и есть моряк, настолько сумасшедший, чтобы это попробовать, то знакомьтесь – Бронн. Он без лишних раздумий заводит рифорез в пролив, с видимой легкостью крутит штурвал и оплывает эти подводные клыки так, будто они всего лишь пена. Оглядываясь, я вижу, что нас преследуют три таких же парусника. Несмотря на то что никто из тамошних моряков в подметки не годится Бронну, они не отстают и в точности повторяют его маневры.

Никто не задается очевидным вопросом: как же отец нас нашел? Потом на это еще будет время, если удастся улизнуть.

Потому что если мы каким-то чудом минуем рифы, то окажемся во фьорде – извилистом узком канале, ограниченном по обеим сторонам отвесными утесами. Глубоководный фьорд испещрен множеством островков, а также другими рифами, которые легко застигнут тебя врасплох, если ты окажешься достаточно смел, чтобы идти дальше. Или достаточно глуп.

Но если в этом водном лабиринте нам удастся оторваться от отца и его Змей, тогда мы выберемся в Восточное море и дойдем до Шестого острова беспрепятственно. Во всяком случае я предполагаю, что таковы намерения Бронна.

Мы с Грейс принимаемся опустошать ящики в поисках оружия. Я нахожу пистолет и бросаю его Грейс. Пока она проверяет запал, поворачиваюсь к Бронну.

– Что мне делать?

– Бери штурвал.

– Что?

Возможно, он сумасшедший настолько, чтобы не понимать опасности, но я-то нет.

– Паруса слишком натянуты, – говорит он. – Просто постарайся нас не укокошить, пока я их ослаблю.

На споры времени нет. Я хватаю штурвал и закладываю виражи то вправо, то влево, минуя рифы, пораженная тем, как быстро судно меня слушается. Скалы повсюду, и я так сосредоточена на управлении, что только когда Бронн снова оказывается за моей спиной, понимаю, что до сих пор не дышала.

– Они нас нагоняют, – говорит он, принимая штурвал. – Мы принимаем на себя встречный ветер. Нам придется сблизиться.

– Сблизиться со скалами?

– Да, или нас схватят.

Парусник недовольно скрипит, когда Бронн кренит его в зазор между рифами и проделывает это так мастерски, что кажется, будто само дерево гнется. Мгновение я представляю себе, как отцовское судно натыкается на одну из этих скал, однако Клив умудряется в последний момент избежать крушения. Другому кораблику, который дальше всех от нас, повезло меньше. Управляемый Линкс, он напарывается форштевнем и сразу же начинает тонуть. Все четверо моряков бросают преследование, поскольку теперь они озабочены собственным спасением.

Чем ближе мы к фьорду, тем гуще рифы, и мы задеваем несколько, но наш парусник держится. Пока. Как только мы окажемся во фьорде, ничто уже не сможет помешать отцу догнать нас.

– Обходят по борту, – сообщает Грейс, одним прыжком оказываясь рядом со мной.

Она права. Отец сам управляет рифорезом, заходит справа и идет параллельным курсом, то и дело с нами сближаясь. Придется нам действовать грубо.

Грейс поднимает оба своих пистолета, а я выхватываю из-за пояса кинжал. Ножи мне привычнее.

На рифорезе, кроме отца, еще четыре Змеи – Клив, Нестор, Руби и Агнес, – и наша главная задача – помешать им перебраться к нам на палубу, вот мы и стоим с оружием наперевес. Как только наши курсы скрещиваются, то же происходит и со сталью. Нестор, Руби и Агнес целят в Грейс, очевидно считая ее более опасной, оставляя Клива мне. Я вижу, что он по-прежнему не забыл нашу последнюю стычку на «Деве» и воспринимает происходящее как шанс отомстить. Он ненавидел меня всю жизнь, его возмущало мое присутствие, мои посягательства на корабль. Я всегда знала о его желании раздавить меня как назойливого таракана, и вот теперь его час настал. Не говоря уж о той славе, которую он заслужит за мою поимку.

Однако его ненависть не может сравниться с моей, и одно только воспоминание о том, как он колотил Тоби – исключительно развлечения ради, – разжигает во мне пламя боли. Я иду в яростную атаку, колю и полосую с угрожающей точностью, так что Кливу непросто дается парирование моих ударов. И тут я представляю, как он лупит Тоби, только это не Тоби, а Томас, и это уже не он, а я луплю, и не Томаса, а Бриггса. Картина смерти Бриггса настолько внезапна, что я задыхаюсь, вспомнив, как под моими кулаками рвалась плоть и ломались кости.

Клив пользуется моим замешательством, и теперь его удары становятся более дикими, более неистовыми, так что вскоре мне приходится напрягать все силы, чтобы отбиться. Когда Бронн неожиданно кладет нас на левый борт, я теряю равновесие.

– Хватай ее! – слышу я крик отца, разворачивающего парусник.

Клив послушно устремляется ко мне.

Он хватает меня за руку и пытается перетащить на свою сторону. Я вынуждена выпустить нож, чтобы ухватиться за борт, но чувствую, что скоро сдамся, и потому делаю единственное, на что способна: впиваюсь зубами в его кулак.

Он кричит от боли и отпускает меня, но машинально делает встречный выпад, и мою щеку обдает жаром, сменяющимся влажной теплотой.

– Считай это закуской перед тем, что будет дальше! – кричит он мне с грубым смехом, а я неловко падаю на палубу.

Бронну удается отвести нас подальше, так что Грейс улучает минутку, чтобы оказаться рядом. Кровь повсюду, но я стараюсь не паниковать. Я знаю, что лица кровоточат сильно, так что, наверное, выглядит это хуже, чем есть на самом деле.

Грейс отрывает кусок ткани от своей рубашки и зажимает ею мой порез.

– Бронн, уводи нас подальше отсюда!

– Я стараюсь.

– Ничего страшного, – говорю я. – Жить буду.

Она кивает. На споры времени нет. Второе, полное Змей судно нагоняет нас, и его пассажиры открывают по нас пальбу.

– Твои пушки заряжены? – спрашиваю я Грейс.

Я понимаю, что понятия не имею о том, кого она отправила на тот свет и как.

– Да. Что ты задумала?

– Просто постарайся меня прикрыть.

Я забираю у нее пистолет Бронна и встаю, целясь в такелаж назойливого рифореза. Выстрел почти невозможно выполнить, и даже если у меня получится, нет никаких гарантий, что сработает, но я верю в свою цель. Палец давит на спусковой крючок, и я попадаю. Канат, фиксирующий гик, расщепляется и слабеет, отчего все бревно приходит в движение и сносит двоих, стоявших на его пути, за борт. Остальные Змеи с трудом пытаются восстановить управление, их рулевой в отчаянной надежде избежать столкновения со скалами не справляется со штурвалом, и суденышко, крутанувшись не в ту сторону, переворачивается. Больше оно нам не помеха.

Кровь все еще стекает по моему лицу, и я яростно ее стираю. Двумя кораблями меньше, но рифорез отца по-прежнему нас преследует, он по-прежнему близко, и, хотя ни Руби, ни Нестора с ним больше нет, капитана не так-то просто заставить передумать.

– Отличный выстрел, – говорит Грейс с одобрительной улыбкой, забирая у меня пистолет, чтобы перезарядить. – Полагаю, ты могла бы его повторить?

Я киваю, но рифорез раскачивает, и мне ясно, что как следует прицелиться едва ли удастся.

Грейс тоже это понимает и кричит Бронну:

– Что бы ты там ни делал, поторапливайся!

– Мы прошли к фьорду, – отвечает он.

Мы бросаемся к нему, однако промежуток более безопасной воды впереди нас нисколько не убеждает. По крайней мере, рифы были нашим преследователям не меньшей преградой, чем нам. Теперь же будет сложнее помешать им поравняться с нами.

– Тебе меня не обогнать! – Ветер доносит голос отца, отдающийся эхом в моих мыслях. – Ты уже привел меня прямиком к ней, Бронн. Ты такой предсказуемый. За это предательство я сожру тебя с потрохами. Ты слышишь меня?

Я смотрю на Бронна, до боли сжавшего челюсти. Что такого последние несколько лет видел в его поведении отец, чего не замечала я?

– Пожалуйста, скажи, что у тебя есть план, – просит Грейс.

– Конечно, – отвечает Бронн. – Только постарайтесь не вывалиться за борт.

Мы даже не успеваем поинтересоваться, что именно он имеет в виду, потому что Бронн разворачивает нас так резко и внезапно, что наше суденышко ложится горизонтально, и я понимаю, что мы вот-вот опрокинемся. Раздается треск дерева о скалы, и мгновение я думаю, что это мы, однако нет, наш рифорез снова выпрямляется, и я поспешно оглядываюсь. Бронн заметил выглядывающий из-под воды риф и своим маневром в последнюю секунду направил отца точно на него. Острый камень пробил корпус отцовской посудины, так что с места они тронутся еще не скоро.

Даже на таком расстоянии я чувствую силу его ненависти.

– Марианна! – ревет он, и ветер разносит мое имя проклятием. – Все, что отныне случится, случится по твоей вине. Я заставлю их страдать. Заставлю их всех умолять о смерти. Из-за тебя!

Я выхватываю пистолет из рук Грей и стреляю в отца. Знаю, что пуля не долетит, но мне этого и не надо. Я только хочу послать ему ответ, который он поймет.

Грейс мягко трогает меня за плечо:

– Хватит. Давай займемся тобой.

Пока она роется в сундуках, я падаю на палубу. От потери крови начинается головокружение. Но не только поэтому. Слова отца потрясли меня. Я знаю, что он отвечает за каждое. Его угрозы всегда подтверждаются. Мне стыдно признаться, но я боюсь.

Грейс присаживается рядом.

– Вот, нашла иголку с ниткой, но их совершенно нечем очистить.

– Давай как есть.

Она бросает на меня извиняющийся взгляд и вонзает иголку в кожу. Я прикусываю язык, чтобы не выругаться и не усложнять задачу Грейс еще больше. Хотя отец отстал, Бронну предстоит преодолеть все опасности фьорда, и нас раскачивает. Шрам получится не слишком симпатичный.

К тому моменту, когда Грейс заканчивает операцию, мне приходится перегнуться через борт. Меня тошнит. Во всяком случае, кровотечение остановлено. Сейчас Бронну самое главное, чтобы мы ему не мешали.

– Ты в порядке? – Она имеет в виду вовсе не порез.

Я прикрываю глаза и размышляю над ответом. Конечно нет. Я только что впервые за несколько месяцев увидела своего отца, и он попытался меня укокошить. Хотя я знала, что он меня разыскивает, сталкиваться с реальностью всегда гораздо больнее.

– Что там произошло? – озабоченно спрашивает она.

Понятно, она имеет в виду бой с Кливом. Образы, которые появились у меня в голове так некстати, могли мне дорого обойтись. Не хочу думать о Бриггсе, ни теперь, ни потом.

– Ничего. Я в порядке. – Вранье дается мне так же легко, как отсекание смеси ужаса и стыда.

– Ты можешь испытывать к ним ненависть, – мягко говорит Грейс. Она смотрит на мои разбитые кулаки. – И можешь признаться в том, что убила Бриггса. Я пойму. Он украл у тебя то, что было тебе дорого. Но ты должна с этим смириться, пока не погибла.

Неужели она всегда так хорошо меня понимала? Заглянуть прямо мне в душу, полную черных поступков! От подобной проницательности я ощущаю себя беззащитной. Это, вкупе с чувством вины из-за Бриггса, заставляет меня защищаться.

– Тебе-то что? – выпаливаю я. – Ты Змея, единственной задачей которой было научить меня убивать. Да, я сделала это. Лишила человека жизни. Ты преуспела. Должна радоваться.

Я сразу же сожалею о сказанном, особенно когда на лице Грейс вспыхивает обида.

Она не Змея.

Отвечает она не сразу, и голос звучит тепло и по-доброму:

– Мы с тобой давным-давно знаем, что ты способна на убийство. Но ты никогда на него не шла, и я тебя за это любила и уважала. Убийца с совестью. Я так же знаю, что переступить эту границу тебе было нелегко. И я рядом, если захочешь об этом поговорить. Поверь, я знаю, как тяжко с этим жить.

Я склоняю голову ей на плечо, и мы соединяем пальцы. Иногда Грейс понимает меня лучше меня самой. С другой стороны, я забыла о том, как убийства сказались на самой Грейс. Сожаление в ее словах сбивает с толку. А после всего того, что она поведала мне несколько дней назад, я не могу не ощущать ответственности. Она осталась с моим отцом из-за меня. И совершала для этого жуткие злодеяния. И все ради чего? Ведь ее вера в то, что я каким-то образом происхожу из сгинувшего королевского рода, неправда.

И все же… желание повидать Запад жило во мне, сколько я себя помню. Желание, всегда такое необъяснимое. До сих пор. Возможно, я хотела отправиться туда, потому что глубоко внутри меня всегда жил властный зов предков? Мысль эта не дает мне покоя, и я благодарна Бронну, когда он меня отвлекает.

– Простите, что прерываю, – говорит он, нисколько об этом не сожалея, – но мы уже почти прошли фьорд, и впереди нас не ждет ничего хорошего.

Мы с Грейс вскакиваем на ноги и присоединяемся к Бронну, который ведет рифорез через последний пролив. Впереди туннель, естественная дыра в скалах острова, которая выведет нас в открытое море. Ожидать гостеприимства не приходится. Небо почернело, ветер усилился, волны пенятся.

– Надвигается шторм, – говорит Бронн.

Определенно, он прав, причем во многих отношениях.

14

Начать хотя бы с того, что ветер в нашу пользу. Треугольные паруса раздуваются во всю ширь, и мы почти летим вдоль восточного берега Первого острова. Но рифорез – корабль мелкий, не рассчитанный на хождение по океану, так что добраться на нем до Скалистого острова всегда было задачей не из простых, даже в тихую погоду.

Нам почти удается миновать Первый, когда темные тучи наконец стирают солнце и закрывают нас угрожающим мраком. И тут разверзаются небеса, дождь жалит мое лицо, как тысяча ос, и я промокаю до нитки. Ветер пришпоривает нас, и, привычная к устойчивости «Девы» в такую погоду, я прихожу в ужас от того, как это суденышко пляшет по воле волн, раскачиваясь в пугающем ритме.

– Спустить паруса! – перекрикивает шквал Бронн. Мокрая одежда прилипает к коже так же плотно, как волосы – к лицу.

Я бегу на помощь Грейс, которая уже взялась за дело. Она моргает, глядя на меня сквозь дождь.

– Уходим с попутным ветром.

Я понимающе киваю, пряча страх, и мчусь на корму, где крепятся длиннющие и тяжеленные канаты. С огромным усилием перебрасываю их за борт, чтобы они волочились за нами по воде, замедляя наш ход.

Это рисковая затея – идти по ветру. Если все получится, нас быстро сдует в нужном направлении. Но ветер будет лишь крепчать, и тогда мы столкнемся с опасностью слишком большой скорости. Все может кончиться тем, что наш нос воткнется во встречные волны, отчего нас крутанет, мы сделаем кульбит и опрокинемся.

Грейс обвязывает запястье Бронна веревкой, и я замечаю, что противоположный конец привязан к штурвалу. Затем она возвращается ко мне и вручает мой отрезок.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь из нас потерялся за бортом, – говорит она с ухмылкой, привязывая меня к одной из двух мачт.

В глазах Грейс нет страха. Ради таких вот опасностей она и живет.

Скоро на корабль обрушивается беспощадный ветер, все скрипит и стонет, никоим образом не успокаивая моего сердцебиения. Бронн рулит со своим обычным мастерством, держа корму перпендикулярно накатывающимся волнам, чтобы не дать нам слишком сильно заваливаться на одну сторону. Любой выход из ветра при такой скорости обернется катастрофой. Мы несемся с невероятной быстротой, и Грейс только знай покрикивает да подначивает. Через нас неистово перекатываются волны, но мы все равно окончательно промокли, и я уже начинаю думать, что мы переживем это побоище, когда раздается оглушительный треск, похожий на выстрел пушки. Мгновение я не понимаю, что произошло, но поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как рушится переломившаяся фок-мачта, неся за собой всю кучу такелажа. Приходится пригнуться, чтобы не снесло голову с плеч.

Корабль моментально поворачивается, Бронн теряет управление, и мы с Грейс бросаемся помогать ему укрощать хаотично вращающийся штурвал. Нас швыряет, как щепку, и мы тратим все силы, чтобы удержать суденышко в вертикальном положении, тогда как сломанная мачта мечется из стороны в сторону, в любой момент грозя нас обезглавить. Если буря скоро не уляжется, мы не выживем.

И тут происходит чудо. Ветер стихает так же внезапно, как налетел, и хотя дождь злоупотребляет нашим гостеприимством, он перестает быть главной проблемой – эта честь переходит к разрушениям, причиненным мачтой, чье буйство заканчивается ударом о палубу. Нам нужен деготь, чтобы заделать пробоины, но его нет. В таком виде мы далеко не уйдем.

– Где мы сейчас, по-твоему? – спрашиваю я, оглядывая безбрежный океан.

– Трудно сказать, – отвечает Бронн, бросая взгляд на линию горизонта. – Если уж гадать, то, возможно, в нескольких милях от Второго. На такой скорости мы покрыли очень приличное расстояние.

Значит, мы по-прежнему далеко от Шестого и у нас всего одна мачта. Отлично! Сколько времени понадобится отцу, чтобы вернуться на «Деву» и устремиться за нами? Трудно найти более легкую добычу.

– А мы не можем соорудить временную мачту? – спрашиваю я, разглядывая хозяйство нашего суденышка в поисках чего-нибудь, что сгодится для этой цели.

– Как насчет бушприта? – Грейс смотрит на брус, торчащий из носа корабля. – Мы могли бы вертикально привязать его к тому, что осталось от первоначальной мачты.

Бронн кивает.

– Может получиться. Помоги-ка.

Пока Бронн и Грейс приводят план в исполнение, я провожу большую часть дня, открепляя парус от сломанной мачты и подбирая из такелажа все, что должно пригодиться при замене конструкции. Парус во многих местах порван, так что, растянув эту груду в нечто узнаваемое по палубе, я сажусь латать полотно и стараюсь не думать обо всех многочисленных причинах, по которым сейчас должна паниковать.

Меня мог бы беспокоить грозный корабль Гадюки, который уже где-то у нас на хвосте, или отец, которому не терпится не только меня убить, но и заставить страдать. Я могла бы переживать из-за подруги, которая таилась от меня с первого дня нашего знакомства, или по поводу ее уверенности в том, будто я последняя из королевского рода, рожденная править беззаконным Западом. Пылающая пульсация на лице напоминает о том, что следует побеспокоиться о порезе на щеке и риске подцепить какую-нибудь заразу.

Я же отгоняю эти мысли и концентрируюсь на том, что делать дальше. Мы установим замену мачте, доберемся до Второго острова и пересядем на другой корабль. Оттуда мы пойдем к Шестому острову и встретимся с Торином, который моментально захочет мне помочь и обратит свой флот против отцовского. Мы призовем Гадюку к ответу за совершенные преступления, и вдобавок Торин станет королем. А я буду жить долго и счастливо.

Элементарно.

До наступления ночи мы сооружаем нечто, напоминающее мачту с парусом, и движемся, хотя и медленно, в правильном направлении. Дождь наконец-то прекратился, ветер снова подобрел, будто извиняясь за доставленные неудобства, и мы решаем стоять у штурвала посменно, чтобы дать друг другу слегка отдохнуть.

Бронн сидит рядом со мной, наблюдая за тем, как я смешиваю травы, которые купила в аптеке как будто лет сто назад. Я рассчитывала сделать это еще на Первом острове до нашего расставания. Не ожидала, что появление отца превратит все в хаос. И снова нас соединит. Я не смогла достать землесусло, однако у меня есть храброкорень, и я смешиваю его с моркосеменем и волкомятой в темную пасту, которая, несмотря на отталкивающий запах, я уверена, окажется эффективной.

– Пожалуйста, скажи, что это не наш ужин, – просит Бронн, воротя нос.

– Через парочку дней, когда мы застрянем на этом суденышке и нам будет нечего есть, ты пожалеешь о сказанном. – Я криво улыбаюсь. – Задирай-ка рубашку.

Он поднимает брови, но сейчас мы с ним не настолько близки, как несколько лет назад, чтобы в этом месте многозначительно шутить. Мы давно друг друга не подначивали, зато сказали слишком много слов со зла, и его ответное молчание кажется пустотой. Хотя работать я могу только при свете луны, мне видно, что рваные раны от кошки-девятихвостки на торсе Бронна глубоки и инфицированы. И наверняка доставляют ему постоянную боль.

– Неужели Миллиган тебе ничего не дала?

Бронн качает головой:

– Я не из числа ее любимчиков.

– Прости.

Это все я виновата.

– Могло быть и хуже. Адлер не стал пропускать меня под килем.

– Еще не вечер, – тихо говорю я, начиная втирать мою стряпню в раны Бронна.

Он вздрагивает при моем прикосновении, но не возражает, хотя я знаю, что должно жечь, как огнем.

На обработку порезов уходит довольно много времени, и с каждой минутой во мне все сильнее закипает возмущение оттого, что Миллиган ничем его не подлечила. Даже последствия наказаний должны обрабатываться, если отцу нужна работоспособная команда, и я прихожу к выводу, что неприязнь Миллиган по отношению к Бронну, вероятно, вызвана ее ненавистью ко мне.

Любая порка с применением кошки всегда осуществляется рулевым, и мне невыносимо представлять, как Клив наслаждался каждым варварским ударом, каждым содранным шматком плоти. Отец избрал жестокое наказание, и мне на память приходят слова, которые он прокричал мне вдогонку во фьорде. Многие моряки королевского флота называют кошку «капитанской дочкой», и мне приходит мысль о том, что выбор орудия пытки был не таким уж случайным, как может показаться на первый взгляд.

– Что мой отец имел в виду, когда говорил, будто знал, что ты приведешь его ко мне?

Задавая вопрос, я не в состоянии заставить себя взглянуть на Бронна, боюсь услышать ответ.

Отвечает он не сразу. Очевидно, что я не одинока в своем страхе от этого разговора.

– Ты не была на моем Посвящении, – говорит он наконец почти шепотом. – Оно было совершенно не похоже на твое.

Он умолкает. Странно слышать, что его тоже преследуют воспоминания.

– Ты никогда о нем не рассказывал.

Во всяком случае мне.

Бронн отворачивается, словно ему трудно об этом думать.

– Тому были причины.

Я жду, не желая говорить ничего, что может причинить ему боль.

Он не смотрит на меня.

– Оно заняло несколько недель.

Я потрясена. Как такое возможно?

– Началось, как я и ожидал. Испытания, задания, подтверждение моего знания островов, практические навыки. Потом настала очередь первого убийства. Я должен был убить дипломатку с Туманного острова, ставшую головной болью короля. Все должно было выглядеть случайностью.

Бронн никогда прежде не рассказывал мне о своих поручениях, и я замечаю, что перестаю дышать.

– Как тебе это удалось?

– Поймал ядоската на южном мелководье Целинного острова, выцедил яд и смазал им стилет. Далее мне осталось лишь пройти мимо нее в рыночной толпе. Укол в шею. Наверное, она решила, будто ее укусила оса. Через две минуты она была мертва. Ни вопросов, ни подозрений. Идеальная казнь. Я думал, что этим все закончится. Я честно предполагал, что прошел испытание.

– Ошибался?

Бронн смотрит мне в глаза.

– Тебе лучше всех известно, что Посвящение сводится к проверке Адлером наших слабостей. Он знал обе мои.

Тут я осознаю, что по-прежнему смотрю на Бронна юными, невинными глазами. Пока мы росли, он был для меня идеалом. Какие-такие изъяны можно было подвергнуть испытаниям? Очевидно, что отец знал его лучше.

– На следующую ночь после празднования того, что я посчитал завершением Посвящения, меня подняли с кровати, надели на голову мешок, связали по рукам и ногам и засунули в бочку, а бочку бросили за борт. Я не знал, что она привязана к кораблю. Знал лишь о темноте и поднимающейся воде. Думал, меня оставили тонуть.

У меня болит сердце его слушать. Поскольку он был сиротой, невесть на каком острове родившемся, очевидно, что одним из его страхов, преобладавшим над остальными, был страх лишиться дома, места, которое он обрел на корабле, семьи, которую заменила ему команда. Умереть в одиночестве, покинутым. Должно быть, он пришел в ужас.

– Не знаю, сколько меня так продержали, – говорит он, – но когда снова вытащили на борт, я был слаб, потерян. Чего твой отец и добивался. – Он делает паузу и удивляет вопросом: – Помнишь Дарта?

Имя звучит знакомо, и я задумываюсь. В команде постоянная текучка, и когда я была помоложе, то не обращала на это внимания. Однако да, я вспоминаю долговязого паренька одного возраста с Бронном, который всегда казался не в своей тарелке. Слишком порядочным для «Девы». Не помню, чтобы он задержался в команде надолго. У меня возникает жуткое ощущение, что сейчас я узнаю почему.

– Когда меня вытащили из бочки, поглазеть собралась вся команда. Меня окружили, как тебя. Отец стоял в центре рядом с Дартом, который выглядел растерянным. И тут капитан объявил последнее испытание. Только один из нас пройдет Посвящение – тот, кто выживет в конце боя.

Ох…

– Поначалу мы думали, что это какая-то хитрость. Может быть, шутка. Но мы ошибались. – Теперь глаза Бронна зло сверкают. – Дарт мне нравился. Когда он появился на судне, я взял его под свое крыло. И мне пришлось его убить. Голыми руками. Так, будто он был зверем каким-то. Постарался, чтобы все кончилось быстро. Свернул ему шею. Но я возненавидел себя за это. И ненавижу до сих пор.

Мне хочется его успокоить, но нечем.

– Потом отец отвел меня к тебе в каюту. Ты спала. Он сказал, что моя слабость в том, что я схожусь не с теми людьми. Я должен был доказать, что могу рвать эти узы и быть верен исключительно ему. Я показал, что могу справиться с этим, на примере Дарта. Теперь же я должен был оставить тебя. Если я откажусь, то вернусь в бочку, только на сей раз компанию мне составят камни. Я оказался эгоистом. Я выбрал жизнь. Прошел Посвящение самой дорогой ценой. – Он медлит, и его вина обнажается передо мной. – В тот день, когда я толкнул тебя за борт… Твой отец наблюдал. Не знаю, видела ли ты его, но он следил за мной. Я зашел слишком далеко, слишком отчаянно стараясь сделать вид, будто ты мне безразлична, и с тех пор ненавижу себя за это. Однако это сработало – на какое-то время. Пока я не застрелил того человека на Черном острове. Тогда капитан все понял. Он недооценил мои чувства к тебе, а я переоценил свою способность их скрывать.

Его честность ранит и так и эдак. Многие годы я так сердилась на него и теперь понимаю почему. Потому что любила его, будучи ребенком, и продолжала любить всегда. Я должна была знать его лучше, должна была видеть, что происходит, но я была слепа и к этому, и к тому, что творилось вокруг. Мы оба созданы моим отцом. Оба разбиты на кусочки и склеены заново, но криво.

Я киваю на его запястье, где опять выглядывает веревочный браслет.

– Сохранил его.

– Конечно.

Я чувствую, как набухают слезы. Меня охватывает чувство облегчения: я никогда не теряла своего друга. Тут я замечаю выражение его лица, тягость вины и сожаление обо всем содеянном. Как жаль, что он не объяснил мне, почему мы не можем больше дружить, не избавил от боли расставания и унижения. Но я понимаю, почему он должен был вести себя жестоко. Потому что иначе я бы этого не приняла. Я слишком сильно его любила. Я не виню его, больше не виню. Виноват отец.

– А помнишь, как в юности ты забирался ко мне в каюту во время шторма? Лежал на полу возле моего гамака, и когда я опускала руку, ты брал ее и держал, пока я не засыпала?

Бронн кивает. Воспоминание превращается в ностальгическую улыбку.

– Каждую ночь после твоего Посвящения я опускала руку. Я всегда буду тянуться к тебе.

Однако сейчас мою руку берет он. Мы встречаемся взглядами, и я читаю в его глазах грусть. Столько выброшенных лет, наши беды – цена за его жизнь.

– Похоже, мне не отцепиться от тебя, – говорю я, осторожно надеясь на то, что права и что он не планирует нас покинуть, как только мы благополучно окажемся на суше.

– Похоже на то.

Так звучит его обязательство, но на сей раз я ему верю. Он начинает сбрасывать свою кожу Змеи.

Я склоняю голову ему на плечо и засыпаю, сжимая его руку, чтобы очнуться лишь среди ночи, когда Бронна сменяет Грейс, а внезапное отсутствие его близости укалывает холодом. Уже рассвет, когда Бронн будит меня. Моя очередь стоять за штурвалом. Я дрожу, все еще не отогревшись после вчерашнего ливня.

– Слышно что-нибудь о «Деве»?

– Ничего. – Однако в его тоне нет радости.

– Думаешь, это означает, что он решил нас не преследовать?

Такого не может быть.

– Не знаю, что это значит, но ничего хорошего. И думаю, что нам важно не останавливаться.

Я смотрю на него с удивлением.

– А как же насчет мачты? Разве мы не хотели подыскать корабль получше?

– Выход на сушу будет делом рисковым. Если он решил за нами не охотиться, ему на помощь придут шпионы. Им на глаза попадаться не стоит. Кроме того, мачта держится. Я считаю, мы должны следовать по курсу.

Он прав: отсутствие отца выглядит подозрительным, и все же я рада, что нам не нужно пытаться ускользнуть от «Девы». Честно говоря, если Бронн думает, что может довести это суденышко до Шестого в сохранности, я верю ему.

– Ладно, если Грейс согласна, я не против. А подойти к берегу поближе мы рискнуть не можем? Тут куча всего, что не менее опасно, чем Гадюка. Какой-нибудь морезверь может проглотить нас целиком, если нам не повезет оказаться у него на пути.

– Согласен.

Мы оба помалкиваем насчет прошлой ночи, но прежде чем уйти отдыхать, он накидывает мне на плечи покрывало, и этот жест согревает меня не хуже густой шерсти.

Следующие несколько дней проходят без особых приключений. Мы втроем свыкаемся с рутиной, по очереди то рулим, то отдыхаем, питаясь сырой рыбой и морскими водорослями, которые ловим сетью, обнаруженной в одном из сундуков.

К разговорам первого дня никто не возвращается, все слишком устали, чтобы заботиться о чем-нибудь еще, кроме выживания, но мы с Бронном редко оказываемся далеко друг от друга, в наших отношениях снова появляется невысказанная близость, которая отражается в близости физической. Мы находим поводы дотронуться друг до друга, соприкоснуться кожей, пальцами, и трепет от происходящего поражает меня. Я и не подозревала, как сильно соскучилась по нему за эти годы.

К чести Грейс, она помалкивает, хотя в один особенно ясный день, когда неумолимое солнце испепеляет нас, а Бронн дежурит у штурвала, она подсаживается ко мне.

– Ты повеселела.

Я смеюсь.

– Мы в бегах, и нас ждет невыполнимая задача. Чему я могу радоваться?

Грейс кивает в сторону Бронна:

– Раньше он, знаешь ли, постоянно спрашивал меня, как ты, счастлива ли. Так и не смог тебя забыть, как ни старался.

Я пытаюсь скрыть удовольствие, от которого вот-вот закружится голова, и изображаю безразличие.

– О?

Ее лицо расплывается в улыбке.

– Вот тебе и «о»! – Но улыбка тут же исчезает. – Что такое?

Она смотрит мне за спину, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, что ее там смутило. Вдалеке к небу поднимается дым, густой и черный.

Бронн тоже его заметил и недоверчиво щурится.

– Быть того не может!

Нет, может, и, похоже, меня сейчас вырвет. Цветочный остров в огне.

15

Мы сразу же меняем курс, чтобы оказаться на суше, и чем она ближе, тем сильнее тревога. Пожар распространяется с запада и движется в нашем направлении, преследуя толпу островитян, отчаянно бегущих к морю. Языки пламени разрушают остров, дома и средства проживания, исчезающие в мгновение ока, и становится слишком очевидно, что лодок не хватает.

– Мы должны им помочь.

Бронн хмурится. Он, как и я, понимает, что перед нами не естественный пожар.

– Это западня, Марианна.

Я мотаю головой:

– Нет, не западня. Он дразнит меня. Он говорил, что заставит их страдать… говорил, что заставит умолять о смерти. Вот оно. Так он наказывает меня.

– Тем более приближаться не надо, – мягко вмешивается Грейс, и я понимаю, что они стараются меня защитить, возможно, из благих побуждений, но мне наплевать.

– Он стирает с лица земли целый остров, Грейс!

– Они и так все мертвы, – говорит Бронн. – Нам нужно двигаться дальше.

Я смотрю на него. Его безразличие – болезненное напоминание о том, что, несмотря на все наши чувства, мы с ним совершенно разные. И это ранит сильнее, чем я ожидала.

– Ни за что не буду стоять и смотреть.

Говорю я тихо, но твердо. Это не вопрос и не просьба.

Бронн и Грейс переглядываются.

– Хорошо, твоя взяла. Что собираешься делать?

Хотя тон Бронна далек от энтузиазма, я рада, что больше не нужно спорить.

– Разберемся, когда подойдем ближе. В крайнем случае, у нас есть место для островитян.

Хотя и немного. Недостаточно.

Нас поджидает хаос. Вопли и отчаянно перепуганные крики слышны задолго до того, как мы пристаем к берегу. При таком жаре, бьющем им в спину, я не удивлена. Пожар жадно мчит к воде, выжившим негде укрыться. Людям в глубине острова вообще придется несладко. Я думаю о хижинке Йорена, и у меня в горле встает ком. Я ненавижу отца и его больную порочность. Так низко даже он никогда еще не падал.

– Оставайся в лодке, – говорю я Грейс, когда мы причаливаем к пристани. – Или мы больше никогда ее не увидим. Забери на борт как можно больше народу – в первую очередь детей, – а потом отходи. Мы с Бронном потом тебя нагоним.

– Ты что это собираешься делать?

– Остановить его, – говорю я и, как только мы достаточно сближаемся, спрыгиваю на берег.

Дым поглощает весь воздух, и не успеваю я сделать нескольких шагов, как он уже ест глаза и забивается в горло. Паника держит этот полуостров в крепких тисках, страх лишает людей рассудка. Я оглядываюсь в поисках кого-нибудь, кто тут главный, и мой взгляд падает на группу женщин, которые помогают раненым добраться до воды. Я бегу к ним.

– У меня есть лодка, – кричу я, чтобы привлечь их внимание, и указываю в нужном направлении. – Моя подруга готова принять на борт столько, сколько уместится.

Старшая из женщин с волосами, такими же белыми, как ее кожа, смотрит на Грейс, которая подсаживает детей.

– Спасибо.

– Как это началось?

– Не знаю я… – отвечает она, прежде чем уйти.

Бронн стоит рядом со мной, так что, возможно, теперь женщина заметила, что на нас одежда Змей.

– Это мой друг, – надеюсь я убедить ее в том, что мы не причиним вреда. – Мы тут, чтобы помочь.

Теперь женщина смотрит на меня внимательно, ее красные глаза вспыхивают яростью.

– Говорят, какие-то люди нападают на наши поселения. Говорят, они сжигают посевы. – Она смотрит на Бронна. – Люди вроде тебя.

– Мы больше не служим Гадюке.

Она испепеляет меня взглядом.

– Тогда не дайте им разрушить то, что осталось от нашего дома.

Она теряет ко мне интерес и продолжает помогать своим сородичам.

Я хватаю Бронна за рукав и отвожу в сторону.

– Нам нужно их найти… если они все еще здесь, мы можем помешать им крушить все вокруг.

– Или они тебя поймают.

– Бежать мы всегда успеем. Сейчас не тот случай.

Я вижу в его глазах искорки. Уважения? Любви? В любом случае он перестает напрасно убеждать меня и перестраивается в боевой режим.

– Они еще тут, возможно, группами, и не удивлюсь, если это бандиты вместе со Змеями. Они наверняка подкармливают огонь, потому-то он так яростно и горит. На их месте я бы оставался поближе к воде, чтобы самому не попасться, и разжигал его снаружи. Поскольку пожар так близко, сомневаюсь, чтобы они были далеко.

Далекий взрыв сотрясает землю, и окружающие нас люди кричат. Мы с Бронном переглядываемся.

– Порох.

– Он не жалеет усилий, – говорит Бронн почти с восторгом.

Отец определенно делает громкое заявление.

– Нам нужно разделиться. Так меньше шансов, что они нас заметят.

– Я двинусь на юг, а ты давай на север. Береги себя.

И, к моему полнейшему изумлению, прежде чем удалиться, он наклоняется, легко целует меня в здоровую щеку и пускается в долгий путь вокруг острова, прикрывая лицо от дыма.

На промедление времени нет, и я припускаю навстречу опасности. Никто больше не бежит в этом направлении, и мне приходится лавировать между людьми, спасающимися от огня, в который я ныряю, как в омут головой. Чем ближе я к пожару, тем больше замечаю раненых, пытающихся спастись. Один человек проносится мимо, одежда на нем горит, его крики боли невыносимы. Я призываю его упасть и покататься по земле, но он не слышит. Он спотыкается, падает, я бегу к нему, не зная, чем помочь, но и не в состоянии оставить мучиться одного. Увы, когда я добегаю до него, он уже не кричит, а глаза открыты и пусты. По крайней мере он не чувствует больше языков пламени, пожирающих его плоть. Никто не должен умирать такой ужасающей смертью, и оттого я полна еще большей решимости остановить отца. Я направляюсь к лесу, отделяющему луга от моря. С этого угла я вижу, что лес скрывает речушку, бегущую прямиком к океану. Если бы я хотела оставаться в относительной безопасности, одновременно подкармливая этого монстра, то держалась бы поближе к источнику воды.

Стоит мне ступить за деревья, наступает зловещая тишина. Крики заглушаются местными густыми ветвями и листьями, а запах дыма и горелого мяса проникает в эту атмосферу убежища лишь отчасти. Молча пробираясь вдоль берега реки в глубь леса, я крепко сжимаю в руке нож – я уверена, что не одна.

Солнце стоит в высшей точке ясного неба, так что невыносимо жарко даже под сенью деревьев, хотя я предполагаю, что по большей части жара вызвана стеной огня, идущего в этом направлении. Добравшись до леса, она быстро поглотит его, так что я надеюсь к тому времени быть уже далеко отсюда.

Краем глаза я замечаю движение и прижимаюсь к стволу ближайшего дерева. Осторожно выглянув, вижу одного из членов команды «Девы», смело идущего прямо на меня и льющего какую-то жидкость из бочонка. Как отцу удалось убедить Змей в том, что это предприятие стоит того, чтобы пожертвовать запасом рома, ума не приложу!

Какое-то время я наблюдаю, выгадывая наилучший момент для нападения, а потом с отчаянием понимаю, что это Густав, паренек всего на год меня старше. Я плохо его знаю – только имя и что у него нет друзей, – но если мне придется забрать еще одну жизнь, она точно будет не его. Я сую нож обратно за пояс. Грейс научила меня драться безоружной, и я знаю, как победить врага, не убивая его.

Когда Густав проходит мимо моего дерева, я обрушиваюсь на него. Кулаком засаживаю ему в живот, заставляя переломиться, и не успевает он моргнуть, как получает второй удар – основанием ладони в подбородок, отчего голова его запрокидывается, и он падает без сознания. Все это занимает секунду, и, несмотря на ужас оттого, что нахожусь на горящем острове, я облегченно вздыхаю. Я сдержалась. Никакой тьмы, никаких оглядок на прошлое. Присаживаюсь пощупать его пульс. Он должен прийти в себя как раз вовремя, чтобы убежать от огня.

Я уже готова встать, когда холодное и очень острое лезвие упирается мне в шею.

– Вот те раз! Какая приятная неожиданность!

Из всех, кого отец мог отрядить на это задание, я меньше остальных ожидала увидеть Клива. Гордость от быстрой победы над Густавом разом улетучивается. Сейчас мне придется нелегко. Кливу захочется довершить начатое еще на рифорезе.

Клинок режет шею в кровь, но не настолько, чтобы угрожать жизни. Клив просто не хочет, чтобы я убежала. Ухватив за волосы, поднимает на ноги и бьет о дерево. Его рука упирается мне в горло, отчего я задыхаюсь. Выхватывает у меня из-за пояса нож и отбрасывает подальше.

– Лучше бы тебе было утонуть во фьорде, – сиплю я, что непросто, когда даже вдох сделать не получается.

«Дядя» награждает меня злобной улыбкой.

– Ну, ну, ты ведь скучала по мне.

– Как по чуме.

– Твой папочка ждет не дождется, когда ты вернешься домой. Ты даже представить себе не можешь, какой прием он намерен тебе оказать.

Дыхание у него зловонное, так что не может заменить отсутствующий воздух. Я должна от него освободиться, не то отключусь.

– Пожалуй, я пас.

Клив смеется. Ему нравятся мои ответы, нравится со мной играть.

– Он обещал дать нам всем по очереди продемонстрировать тебе, как много ты для нас значишь. Миллиган будет первой и вся в предвкушении. Говорит, что так и не успела научить тебя всему, что знает, а ты была такой старательной ученицей.

Перспектива превратиться в игрушку Миллиган сродни кошмару. Мне нужно отсюда сматываться. Сейчас же.

Колено вонзается ему в пах, заставляя ослабить хватку настолько, что у меня получается вырваться, однако он сразу же приходит в себя и снова вцепляется в меня, еще сильнее. Глаза горят жаждой крови. Я лишь возбудила в нем аппетит.

Сейчас или никогда. Бороться или умереть. Поэтому я вскидываю ногу и попадаю ему пяткой в шею. Он отпускает меня и не успевает схватить снова, как я с разворота бью кулаком в живот. Он пятится, моя атака застала его врасплох, но быстро собирается, отражает удары, и вот уже он ведет бой, а я вынуждена отбиваться.

Мой взгляд падает на нож, лежащий без дела на земле. Я пытаюсь приблизиться к нему в надежде подобрать и воспользоваться шансом. Но Клив разгадывает мой план и рычит от ярости. Ему обрыдло играть в игры. Мое отношение его разозлило и унизило, и он проводит точный удар мне в лицо, после чего, не давая восстановить равновесие, толкает в речку. Она неглубокая, я тону лишь потому, что лежу в ней на спине, однако приступ паники лишает меня здравомыслия. Важнее воздуха нет ничего на свете. Но когда я выныриваю на поверхность и делаю глубокий вдох, его смертоносные руки ухватываются за меня и ощупывают каждый уголок моего тела, пока я лягаюсь, кусаюсь и извиваюсь, – лишь бы только его отогнать. За ним преимущество, и он пригвождает меня ко дну, садится верхом на грудь, держит мою голову над водой, а нож – у горла, чтобы я не рыпалась.

– Думаешь, ты мне ровня? Твой отец наказывал лишь, что ты должна вернуться живой. Он никогда не пояснял, что это значит «целой и невредимой». Миллиган расстроится, но она мне вообще-то никогда не нравилась.

Клив с удовольствием рассматривает порез, которым еще раньше украсил мое лицо, и наклоняется, чтобы его лизнуть. Я снова пытаюсь его оттолкнуть, но это невозможно. Он водит ножом по моей шее, опускает его к ключице, кожа его при этом сверкает от пота, пока он размышляет о награде, которую вот-вот заполучит. Интересно, какую мою часть он отрежет первой? Ноготь, быть может, чтобы растянуть удовольствие? Или оттяпает всю кисть, чтобы оставить неизгладимый след?

Однако он ничего не оттяпывает, потому что в это мгновение валится вперед и давит меня своим весом, вынуждая снова уйти под воду. Я яростно сталкиваю его с себя и умудряюсь сесть, после чего замечаю топор, торчащий из его башки.

Мой спаситель стоит надо мной, и, когда я понимаю, кто это, благодарность снова сменяется страхом. Рен. Боцман, известный своей преданностью Змеям. Если он убил Клива, то лишь затем, чтобы самому презентовать меня отцу. Когда он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, я игнорирую ее, сомневаясь в его истинных намерениях, и самостоятельно встаю на ноги. Он извлекает из безвольного трупа свой топор и лягает бывшего напарника.

– Дерьмо собачье.

– Что ты делаешь?

Если он собирается причинить мне вред, лучше узнать об этом раньше, чем позже.

– Спасаю твою задницу. – Рен выдирает пучок травы и стирает кровь с лезвия. – Пожар уже добрался до леса, так что скоро будет здесь. Тут повсюду разбросан порох. Ты должна делать ноги.

Я теряю дар речи, сбитая с толку и обрадованная одновременно. Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за рукав.

– Погоди. Зачем ты мне это говоришь? Почему помогаешь?

– Потому что ты заступилась за моего мальца. Против этого дерьма.

Он плюет в сторону Клива.

Я понятия не имею, о чем он, но тут меня осеняет.

– Тоби?

– Он мой сын. Эта крыса испортила ему жизнь. – Он перекидывает топор через плечо и пристально на меня смотрит. – Я не единственный на борту, кто готов изменить присяге, если вызов капитану бросит правильный человек.

Я не сразу понимаю смысл его слов, а когда до меня доходит, то не готова поверить.

– Хочешь сказать, что предан мне ?

Он смотрит на меня дольше обычного и снова сплевывает.

– Постарайся уцелеть.

Отворачивается и бежит к берегу, спасаясь от надвигающейся огнедышащей печи, так что компанию мне теперь составляет только Клив, чья кровь окрашивает речку красным. Вид пробитой головы мало приятен. Однако приближающийся треск горящей листвы означает, что скоро Клива кремирует им же зажженный костер и, если я не хочу к нему присоединиться, мне лучше поспешить.

Трещит ветка, и я замечаю застывшего на бегу Густава, пораженного зрелищем: меня, стоящую над искалеченным трупом Клива. Если я его отпущу, он расскажет отцу. Но если сейчас начать с ним драться, я рискую оказаться в пламени. Мои руки не находят себе места, пытаясь угадать, что предпримет Густав. Наши взгляды скрещиваются, и я понимаю, что он думает о том же, о чем и я: если мы будем и дальше так стоять, нас поглотит пожар, который убивает всех вне зависимости от того, кто на чьей стороне. Он первым принимает решение и чуть не падает, припуская к морю.

Спорить я не намерена и мчусь той дорогой, какой сюда пришла, больше не обращая внимания на производимый шум. Огонь уже не остановить. Он сам питает себя, жадно пожирая цветы и лес и превращая былую красоту острова в пепел.

Я не справилась. Впервые попыталась противостоять отцу и не смогла его остановить. Не уберегла остров, как не уберегла Томаса. Не смогла защитить цветы, как не защитила Йорена. Не смогла спасти людей, как не спасла Клару. Возможно, Бронн был прав. Возможно, мне не следовало здесь появляться.

Сила близкого взрыва бросает меня на землю, в ушах звенит, я поднимаюсь на ноги и мчусь дальше.

Приближаясь к тому месту, где мы высаживались, я натыкаюсь на маленькое семейство, убегающее слишком медленно. Младшая дочка с трудом тащит шелудивого пса, отказываясь его оставить вопреки увещеваниям матери.

– Корабли ждут, но вы должны поторапливаться, – кричу я им и надеюсь, что не обманываю. – Давайте я понесу собаку.

Я протягиваю руки, и ребенок рассматривает меня, взвешивая, можно ли мне доверять. Я не жду ее решения, хватаю псину.

– Беги!

Оглядываюсь лишь затем, чтобы убедиться, что они следуют за мной. Теперь отец несет дочку, которая хочет только одного – воссоединиться со своим обожаемым питомцем. Достанется ли им место на какой-нибудь лодке, еще неизвестно. Не удивлюсь, если все корабли уже отчалили, предоставив оставшихся островитян их судьбе.

Так что, когда я добираюсь до края холма и вижу внизу бухту, то не верю собственным глазам.

Четыре больших судна стоят на якоре, а лодки поменьше в организованной суматохе доставляют на них людей. Хотя развевающиеся флаги не дают повода для сомнений, мне по-прежнему не верится. Это королевский флот.

Семейство обгоняет меня, напоминая, что нужно двигаться, и я с такой стремительностью несусь по склону, что чуть не падаю. Добравшись до подножия и почти выплевывая горящие легкие, я возвращаю девочке ее собаку и указываю в сторону упорядоченного скопления людей.

– Ступайте быстрее, кто-нибудь доставит вас до безопасного места, – говорю я и, как только они уходят, бросаюсь на поиски Бронна.

Вместо него я замечаю кое-кого еще.

Такой же великолепный, как в день нашего знакомства, чему растрепанный вид только способствует, мой жених помогает пожилой паре добраться до лодок. Что ж, теперь присутствие королевского флота объяснимо. Словно ощутив мой взгляд, Торин поднимает глаза и видит меня. Отсутствие удивления свидетельствует о том, что он уже нашел Грейс, и я, подбегая, приветственно ему машу.

Горячие объятия, которыми он меня встречает, неожиданны.

– Грейс сказала, ты бросилась преследовать людей Адлера? Я волновался.

Я думаю о Кливе, его дыхании на моем лице, когда он угрожал покалечить меня, и вынуждена признать, что опасения были почти оправданны. Как я могу рассчитывать на то, что расправлюсь с отцом, если не в состоянии справиться даже с Кливом? Но я не хочу думать о своих тревогах и потому спрашиваю:

– Что вы тут делаете?

– Я получил твое послание и решил, что лучше отправиться навстречу. И правильно сделал, потому что иначе мы бы не поспели. – Он делает паузу, участливо рассматривая порез на моей щеке и свежую отметину на шее. – Рад тебя снова видеть, Марианна.

Похоже, он совершенно искренен.

– Я вас – тоже.

Это, пожалуй, самое сильное преуменьшение в моей жизни.

Однако ни на что другое уже нет времени, поскольку к нам подбегает один из людей Торина. Он удивленно смотрит на меня, и я сразу же узнаю в нем стража, который сопровождал Торина в день нашей помолвки. Похоже, мое появление радует его ничуть не больше, чем тогда.

– Мы должны спешить, сударь, – говорит он. – Остров потерян.

Торин показывает свое согласие кивком головы.

– Марианна, это Шарп, самый преданный из моих командиров.

– Приятно познакомиться, – заверяю я, однако он не обращает на меня внимания.

– Сударь?

– Ты прав, пошли.

– Погодите, – говорю я, оглядываясь. – А где Грейс?

– В безопасности, – отвечает Торин. – Помогает людям у меня на корабле. Я тебя к ней отведу.

Рука Торина поддерживает меня за спину, пока мы спешим к лодкам и поторапливаем остальных, однако я не перестаю искать среди них Бронна. Скоро сюда придет пожар, и его отсутствие тревожит меня. Если он сейчас не объявится, то не объявится уже никогда.

– За тобой еще были люди? – спрашивает Торин.

Я качаю головой:

– Это все, во всяком случае, с этой стороны острова.

Мы одинаково хмуримся. Потери будут огромны.

– Мы заставим его ответить за это, – говорит Торин, и, несмотря на обстоятельства, я воодушевляюсь.

Хотя я столько всего еще не знаю об этом человеке, он пришел на помощь. И это уже больше того, на что был готов его отец. Он – первый лучик надежды за очень долгое время.

Все уже на борту единственной оставшейся лодки. Шарп забирается, за ним Торин, однако я медлю. Торин протягивает мне руку, а когда я ее не беру, смотрит с неодобрением.

– Что стряслось?

– Там Бронн.

Между нами возникает взаимопонимание, поскольку Торин догадывается, что Бронн мне важен.

– Подождем.

– Сударь! – возражает Шарп.

– Я сказал, подождем.

Я киваю ему с благодарностью и взволнованно отворачиваюсь. Черный дым поднимается высоко, словно надеется закрыть собой солнце. Становится все труднее дышать. А может, это лишь мое сердце, отказывающееся биться спокойно по мере того, как беспокойство охватывает меня все сильнее. Я не могу потерять Бронна. Не могу. Я ведь только что снова его обрела.

Проходят минуты. Ничего. Только крики чаек над головой да рев приближающегося ада. Торин трогает меня за плечо:

– Марианна, мы должны отчаливать.

Я, словно не замечая его, всматриваюсь, мысленно призываю Бронна. Без него я не уйду.

– Если твой отец решит почтить нас своим визитом, мы погибнем все, – говорит Торин, подтягивая меня к себе, и я ненавижу его за то, что он прав.

– Бронн! – выкрикиваю я его имя в надежде, что он услышит меня. – Бронн!

– Он не придет. – На сей раз голос Торина звучит мягче.

На глаза наворачиваются слезы, не имеющие ни малейшего отношения к дыму, и когда я вижу расплывчатый образ, то думаю, что он мне мерещится. Но нет.

Бронн прорывается к нам, на каждом плече у него по телу. Я кидаюсь ему навстречу, Торин не отстает. Когда мы подбегаем, Бронн падает на колени, чтобы сгрузить ему одного из своих пассажиров. Человек без сознания и сильно обожжен. Торин поспешно подхватывает его.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Нашел Дэвиса и Плотву.

Я знаю, что Бронн был с ними обоими дружен, так что их гибель не порадовала бы его.

– Извини.

Он не реагирует.

– Подобрал их на пути обратно, и они меня задержали.

Забери две жизни, сохрани две другие. Возможно, именно так Бронн уживается с убийствами.

Больше мы не разговариваем. Время на это еще будет. Теперь все наши помыслы нацелены на то, чтобы убраться с этого обреченного острова. Как только мы оказываемся в лодке, Шарп садится на весла и увозит нас прочь.

Понимание того, что мы спаслись от пожара, лишает меня последних сил, и я склоняюсь на плечо Бронна. Он берет меня за руку, однако его пальцы замирают, когда касаются ожога на запястье. Я успеваю заметить взгляд Торина раньше, чем он отворачивается, и осознаю, что могут возникнуть сложности.

Закрываю глаза. Это меньшая из моих проблем. Четвертый уничтожен самым безжалостным нападением в истории Двенадцати островов. Все следы полей Йорена исчезнут, его любимый урожай превратился в пепел. Грудь ноет от горя. Болит так, словно я снова их потеряла, болит невыносимо.

Мало того что я не смогла никого остановить, по возвращении на «Деву» Густав донесет, что это я убила Клива.

Отец и раньше был зол, а это известие только подольет масла в огонь его ненависти. Четвертый остров – лишь начало. Сейчас меня беспокоит то, что он предпримет дальше.

16

Всего каких-то несколько недель тому назад я надеялась, что никогда больше не вернусь на Шестой остров, однако после проделанного путешествия даже зловещие низкие тучи и смертельно опасные скалы выглядят приветливыми. Хотя фрегат Торина во всех отношениях огромен, иногда он казался мне меньше нашего крохотного рифореза.

Оставив Четвертый догорать – вместо некогда ярких красок осталась одна чернота, теплившиеся остатки волшебства испарились, – мы доставили наших беженцев на Шестой, тогда как три других судна королевского флота отправились со своими пассажирами на Второй, Третий и Четвертый. Принимая во внимание бедственное состояние всех островов, беженцы лягут на них тяжелым грузом.

Большую часть времени я занималась ранеными. Корабельный хирург, с радостью принявший мою помощь, снабдил меня различными тонизирующими средствами и в избытке – вторым бальзамом. Поскольку главным образом речь шла об ожогах разной степени, второй бальзам особенно пригодился. Я стараюсь не думать о том, сколько важнейших лекарственных ингредиентов утеряно из-за пожара и как в долгосрочной перспективе это скажется на островах. Отныне я должна особенно беречь запасы отдельных трав, но, по крайней мере, проблем с нехваткой черной ежевики, которую срезают и продают крестьяне Целинного острова для приготовления второго бальзама, не ожидается. Хорошо, что я нашла себе занятие, потому что впереди меня ждут трудные разговоры и неловкие ситуации.

В тот вечер, когда мы взошли на корабль Торина, он пригласил меня отужинать к себе в каюту. К счастью, ужин оказался полной противоположностью тому, которым потчевал меня его папаша. О чем мы только не говорили! Я рассказала ему про все, что случилось после нашей обжигающей церемонии, и объяснила, зачем искала новой с ним встречи.

– Я хочу знать, сделаете ли вы то, чего боится ваш отец? – поинтересовалась я, посчитав разумным сразу перейти к делу, и слишком усталая, чтобы не быть совершенно откровенной.

Торин успел сделать большой глоток рома.

– Есть одна важная вещь, которую ты должна обо мне знать, – сказал он, наклоняясь вперед и устремляя на меня свой самый серьезный из взглядов. – Я не имею с отцом ничего общего.

– Знакомо.

– Знаешь, почему я пришел к вам на корабль? Почему согласился на связь с тобой?

Я пристально на него посмотрела.

– Честно? Нет. Я не знаю про вас ничего, кроме слухов.

Он улыбнулся не так фальшиво, как когда его окружала вражеская команда, но по-настоящему. Открыто, тепло и мило.

– Ах да, слухи! Судя по последнему, я сопливый трус, который прячется от опасности. – Он равнодушно пожал плечами. – Мы с отцом не близки, знаешь ли, так что народ разное говорит.

Я знала предостаточно про сложные отношения отцов и детей, чтобы понять, что он о многом умалчивает.

– Так вы поэтому сговорились с моим отцом о женитьбе? Чтобы повлиять на короля?

Я хотела, чтобы он знал, что я в курсе его предательства. И хотела услышать, какое этому последует объяснение.

– Я пришел потому, что был вне себя от бездействия отца. Его Гадюка атаковал наши корабли и убивал наших людей, и, хотя формально флот принадлежал моему отцу, я всегда мечтал его возглавить. Отец все это запрещал, лишая меня всякого будущего, однако дело в том, что именно я рос и тренировался с его моряками, именно я ходил на его кораблях. Никто, кроме нас, не отслеживал торговые пути, не поддерживал закона и порядка среди людей, которые полагались на безопасные маршруты между островами. А когда на них нападали, мой отец не предпринимал ничего, только строил планы собственного спасения, а наши люди, наши товарищи, гибли. Острова подвергались риску. Так что когда твой отец вышел со мной на связь и предложил этот союз, я решил, что нет лучшего способа, чтобы самому во всем разобраться, чем принять приглашение к столу Гадюки. Это большая редкость, честное слово.

Меня несколько рассердила мысль о том, что он явился шпионить за нами, еще один участник этой игры, о правилах которой я не имела ни малейшего понятия.

– Ну и что, ты узнал все, что надеялся узнать? – Я уловила холод в своем тоне.

– Не все, – ответил он. – Но обнаружил нечто, чего не ожидал. Тебя. – Заметив, что я хмурюсь, добавил: – Я предполагал, что ты орудуешь на пару с отцом, а вместо этого нашел птичку в клетке, мечтающую улететь. И тогда понадеялся на то, что мы станем союзниками… со временем.

– Время нынче стало редкой роскошью.

– Согласен. Но теперь мы здесь и вместе, не правда ли? – Он подарил мне еще одну из своих теплых улыбок, и я усомнилась в том, что когда-нибудь привыкну к подобной прозрачности – его желанию открыться мне. – Послушай, – продолжал Торин, – твой отец организовал нашу женитьбу в попытке добиться власти. Я подыграл ему, чтобы раздобыть важные сведения. Но все это в прошлом.

– Так, по-твоему, мы должны порвать связывающий нас обет?

Я постаралась заглушить надежду в голосе. Потому что, хотя Торин нравится мне все больше, у него есть один недостаток. Он не Бронн.

– Напротив, – сказал Торин. – Я думаю, что вместе мы сможем объединить сушу и море.

На сей раз скрыть разочарование мне не удалось.

– Уверена, для этого нам вовсе не обязательно становиться супругами.

Торин потянулся через стол и взял меня за руку.

– Наш долг всегда при нас, как бы сильно мы ни разочаровали наших отцов. Острова, люди – никогда еще им не была так нужна демонстрация силы. После всего, что произошло, я уверен, только супружество сможет восстановить их веру в короля и его Гадюку. И только если именно мы с тобой будем носить эти титулы.

Я знала, что он, разумеется, прав. Всегда знала. Просто надеялась…

– Я не прошу меня любить, – сказал он с легкой улыбкой. – Я способен распознать, когда чье-то сердце уже занято.

Жуть, как быстро я покраснела.

– А что с твоим сердцем?

Настал его черед отвернуться.

– Оно уже давно принадлежит не мне, но отец против. Этот союз расходился бы с моим долгом.

В этих словах было столько горечи, что я невольно прониклась к нему сочувствием. Но, кроме того, я была заинтересована и терялась в догадках, кому же досталась его любовь и почему король запретил эту связь. При всей своей искренности Торин не жаждал со мной откровенничать. Вместо этого он поднял на меня горящий взор.

– Это больше нас обоих, Марианна. Наши желания не имеют значения. Важно лишь будущее Восточных островов.

Я кивнула, решительно прогоняя тоску.

– Тогда мы свергнем наших отцов и восстановим мир.

– Я за это выпью. – И он поднял бокал.

Однако то, что казалось таким простым в уединении его каюты, усложнилось, когда я столкнулась с Бронном. Он отыскал меня той же ночью, когда я лежала на палубе и разглядывала звезды. Без слов прилег рядом, точно так же, как делал в юности, и мы долго молчали.

– Ты выходишь за него замуж. – Это не было вопросом.

– Да.

– Правильно.

Его согласие было едва слышно, но я услышала, и сердце заныло.

– Всего лишь для того, чтобы остановить наших отцов. – Я попыталась пошутить на самую несмешную тему.

– Тебе ведь придется его убить.

Я повернулась к Бронну. Свет фонаря лежал на скулах и на лбу, остальное лицо оставалось в тени.

– Кого?

– Адлера. Он никогда не сдастся в плен.

Я ничего не сказала, но червячок тревоги уже буравил мою грудь.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю.

Он повернулся ко мне, его пальцы погладили мою шею в том месте, где Клив пустил кровь. Хотя Бронн был нежен, синяки, оставшиеся от душивших меня рук Клива, заныли.

– Что произошло?

Хотя мне не очень-то тянуло откровенничать, я рассказала ему все, упомянув даже слова Рена насчет измены присяге.

Он внимательно меня выслушал.

– Быть его дочерью недостаточно. Команда признает в тебе Гадюку только в том случае, если ты убьешь их капитана. – Когда я не ответила, он нежно заправил выбившуюся прядку волос мне за ухо. – В чем дело? – тихо шепнул он. – Неужели ты так сильно его любишь даже после всего того, что он совершил?

Я покачала головой, стараясь не доводить до противоречия.

– Тогда почему? – продолжал выпытывать у меня правду Бронн. – Я же знаю, что ты уже это делала.

Выходит, он в курсе того, что смерть Бриггса на моей совести.

– Я никогда и никого не хотела убивать, – ответила я. – Я хочу спасать жизни, а не забирать их.

Бронн грустно улыбнулся.

– Иногда это одно и то же.

И все же я не была с ним честна до конца. Я не могла признаться Бронну – да и себе, – что, когда Бриггс убил Йорена, Клару и Томаса, во мне проснулась жажда причинять боль. По сути, смерти Бриггса было мало. По мне так лучше, чтобы он был все еще жив, чтобы я по-прежнему хотела его мучить, хотела наказывать. Сила, с какой я этого жажду, со временем только растет. И сознание того, что я способна на подобное зло, ужасает меня.

– Я не хочу становиться такой же, как отец. – У меня получился испуганный шепот.

– Ты совершенно другая, – заверил меня Бронн. – Но только смерть разлучит вас. – Его взгляд свирепо сверкнул. – Не допусти, чтобы твоя.

Понимал ли он, о чем просит? Чтобы победить в этом бою, мне придется выйти замуж за человека, которого я не люблю, и убить своего собственного отца. Кем я стану после этого? Какую часть себя я должна принести в жертву ради островов?

– Дипломатка на моем Посвящении… – Бронн отвернулся от меня и снова уставился в звездное небо. – Она не была для меня первой.

А он был бесконечным кладезем секретов.

– Что? Кто же тогда?

– Ты помнишь Скурва? Тебе было лет тринадцать.

Я попыталась вспомнить, и в памяти возник смутный образ худого, как карандаш, человека с сальными волосами.

– У него еще был шрам на носу?

– Да, большущий. Вот кого я убил первым.

Это было полнейшей бессмыслицей.

– Он поругался с отцом?

– Не совсем. – Бронн сделал паузу. – Как-то ночью мы выпивали после хорошего улова. Все были в хорошем настроении, все, кроме Скурва. Выпивка сделала его еще более жестоким, чем обычно, и в ту ночь он решил нанести тебе визит.

Я растерянно посмотрела на Бронна.

– Мне? Что он хотел со… ой…

Кровь застыла у меня в жилах, когда я поняла смысл его слов, и в горле появился привкус желчи.

– Все в команде знали, что ты недоступна, будучи дочерью капитана, не говоря уж о том, что ты была ребенком. Скурв слишком набрался, чтобы об этом думать. Я попытался его урезонить, но он ничего не хотел слышать и направился в сторону твоей каюты. Когда я его остановил, ситуация вышла из-под контроля. Он распоясался. Я одержал победу. Капитану было все равно, поскольку я предотвратил его позор.

Бронн вздохнул, не получая ни малейшего удовольствия от воспоминаний о тех мгновениях.

– Все это я рассказываю тебе потому, что понимаю твои чувства по поводу Бриггса. Я знаю разницу между убийством по приказу, убийством из самозащиты и убийством в гневе. С Бриггсом ты потеряла самоконтроль. Я потерял его в случае со Скурвом. И все же это то убийство, о котором я не сожалею ни секунды. Вопрос стоял между ним и тобой. И однозначно решался в пользу тебя.

Что-то застряло в горле – не то всхлип, не то смех – и душило меня.

Он ласково провел пальцем по моей скуле, его дыхание согревало мне кожу, и я положила ладонь ему на грудь, задержавшись там, где билось сердце.

– Ты найдешь способ сделать то, что должна, – шепнул он. – И восстановишь честь звания Гадюки. Я точно это знаю.

Я сморгнула соленые слезы.

– А ты?

– А я сделаю все, о чем ты меня попросишь. Но когда мы доберемся до Шестого острова, думаю, мне лучше уйти. Лучше для нас обоих.

Как я и опасалась, он собрался сбежать. Но на сей раз он защищал не только собственное сердце, – он защищал и мое тоже. Меня охватила тошнота, – я всегда знала, что так оно и будет в этот момент, – однако я согласно кивнула.

– Возможно, ты отыщешь мне корабль? Такой, чтобы у нас был шанс в схватке с «Девой»?

Он рассмеялся.

– Мне придется построить его с нуля.

– На «Деве» больше нет ее лучшего матроса. Если у нас будет хороший корабль, мы еще повоюем. Найди такой, на котором сможешь стать капитаном.

– Так точно.

И он ушел, оставив меня наедине со своими мыслями.

С тех пор оставшуюся часть пути я прячусь, погружаясь в беды других. Если не занимаюсь ожогами и ранами, стараюсь сводить наши разговоры с Торином к минимуму, а Бронна избегаю почти полностью. Или он избегает меня. Тут я не совсем уверена.

Один из моих пациентов, юноша с сильными ожогами грудной клетки, в особенно плачевном состоянии. Я две ночи ухаживала за ним, надеясь, что лихорадка прекратится, однако у хирурга ограниченный набор медикаментов, и я начинаю подумывать о том, что лишь продлеваю агонию бедняги. И все-таки рассчитываю, что, когда мы высадимся на сушу, сумею перевести его в замок Торина и что-нибудь для него там сделать, хотя и не уверена, какого именно чуда стоит ожидать.

Пока корабль неторопливо приближается к острову, придерживаясь невидимого курса, который благополучно приведет нас в укромную бухту Торина, я стою на носу и вдыхаю соленый воздух.

– Привет, незнакомка.

Рядом появляется Грейс, и я сразу же понимаю, что последние несколько дней она умышленно держалась от меня на расстоянии. Она слишком хорошо меня знает и потому дала столь нужную мне свободу, но время вышло. Путешествие закончилось, и нам необходимо собраться с мыслями.

– Некоторые из людей Торина считают, что у них есть корабль, который Бронн сможет усовершенствовать, – говорит она без предисловий, за что я ей благодарна. – Как только мы высадимся, они сразу же его туда отведут.

– Хорошо.

Кроме этого, я не в состоянии сказать ничего. Он делает лишь то, о чем я попросила.

Грейс может еще немало поведать на эту тему, однако нас прерывает появление Шарпа, как всегда, с недовольной физиономией, предназначенной мне.

– Принц требует вашего присутствия у него в каюте.

– Конечно, буду через минуту.

Когда он удаляется, Грейс поворачивается ко мне с улыбкой:

– Не самый большой твой поклонник.

– Не знаю, что с ним такое, – отвечаю я, качая головой. – Он со всеми так?

Каждый раз, когда я его вижу, он наблюдает за мной, вечно подозрительный, вечно сердитый. Понятия не имею, чем ему не угодила. Торин явно ставит Шарпа высоко, поскольку они редко расстаются, но я не понимаю, почему он с ним дружит. И я боюсь подумать о том, что Шарп говорит обо мне за моей спиной. Трудно представить, что он высказывается в поддержку нашей будущей свадьбы с Торином.

– Нет, он один из самых приятных обитателей корабля, к которому все хорошо относятся; старательный, добрый, заботливый… – говорит Грейс и обрывает себя, заметив выражение на моем лице. – Возможно, он просто путает тебя с твоим отцом.

– Возможно.

Она провожает меня до каюты Торина.

– Мне поинтересоваться, что происходит между тобой и Бронном?

– Нет.

– Хорошо. Но я рядом, если захочешь поговорить.

Я пожимаю плечами:

– Говорить не о чем.

Она обнимает меня:

– Странные выдались несколько месяцев, не правда ли?

Я смеюсь:

– Можно и так сказать.

Мы доходим до каюты Торина, и Грейс собирается уйти, однако Торин зовет и ее.

– Пожалуйста, заходи. Ничего конфиденциального.

Выглядит принц откровенно неряшливо, гладкий подбородок теперь покрывает щетина, одежда поизносилась. С каждым днем он нравится мне все больше.

– Как твой пациент?

Корабль полон раненых, но я знаю, что он имеет в виду моего умирающего юношу.

– Плох.

Торин не удивлен.

– Если кто-то и может ему помочь, так это ты.

Он ничем не может подтвердить свои слова, однако я благодарна ему за доверие.

– Что я могу для вас сделать? – спрашиваю я.

Он берет со стола коробочку.

– Я тут подумал, не окажешь ли ты мне честь примерить это.

Я принимаю из его рук коробочку, открываю и обнаруживаю внутри маленький хрустальный кулон на тонкой цепочке. Он очарователен.

– Хрусталь добыли на этом острове, – поясняет Торин с мягкой улыбкой. – Это был мой подарок сестре на день рождения, однако она умерла в колыбели задолго до того, как смогла его носить.

– Спасибо.

Подарок представляется мне слишком интимным, слишком личным, но я напоминаю себе, что передо мной мой жених. К интимному и личному мне как раз предстоит привыкнуть.

– Можно?

Он жестом предлагает свою помощь, я киваю, поворачиваюсь и подбираю волосы, ни о чем другом не думая, пока не замечаю расширенные глаза Грейс, и тут же чувствую, как замирает Торин при виде моей шеи.

Возникает короткая, но поразительно неловкая заминка.

– Не может быть, – говорит он едва слышно, пока я выдерживаю взгляд Грейс.

– Может, – не сразу отвечает она.

Я отпускаю волосы, и каждый из нас троих пытается сообразить, куда сейчас зайдет весь этот разговор.

– У тебя родинка в виде лунного серпа… – Он огорошенно смотрит на меня.

– Так вы о ней слышали?

Выходит, Грейс ничего не выдумала.

– Разумеется, но ведь не выжил никто, у кого она могла быть. – Он водит испытующим взглядом между мной и Грейс. – Как это возможно?

Грейс поднимает бровь, спрашивая у меня разрешения рассказать ему все. Я соглашаюсь пожиманием плеч. Она говорит Торину о себе и своей вере. Слушая, как она сообщает об этом постороннему, который внимателен и не смеется, я ощущаю серьезность ситуации.

– Так ты представительница Западной королевской фамилии? – Торину приходится сесть.

– Такая вероятность, совсем крохотная, существует, – допускаю я.

Он качает головой.

– У тебя родинка. – Благоговение в его словах сбивает меня с толку. – Это совсем не крохотная вероятность. – Он задумчиво почесывает щетину. – И это меняет все. Союз между сушей и морем – это одно, но союз Востока и Запада! Восстановление Двенадцати островов!

– Западные острова потеряны, – говорю я. – И у меня нет ни малейшего желания претендовать на отравленный трон. Остановить моего отца – единственное безумство, на которое я способна.

Грейс улыбается.

– Значит, ты все-таки признаешь, что имеешь право претендовать на трон?

– Нет, я не это имела в виду, – отвечаю я, хотя и не так уверенно.

То, что Торин знаком с теорией Грейс, меня смутило. Торин встает и на сей раз застегивает на моей шее цепочку.

– Я знал, что в тебе есть многое, чего не видно глазу, – посмеивается он.

– Никому не говорите, – прошу я, поворачиваясь к нему. Я боюсь того, что это становится реальностью, и хочу, чтобы все закончилось. – Мы и так уже стоим перед лицом невозможного сражения с моим отцом… и с вашим. Не надо ничего еще больше усложнять.

– Нет, конечно. Но только не думаю, что ты сможешь игнорировать это вечно.

Тут в дверь стучит Шарп, в кои-то веки оказывая мне услугу тем, что спасает из неловкой ситуации.

– Мы бросаем якорь. – Его взгляд задерживается на цепочке, обнявшей мою шею, и он недовольно прищуривается.

– Спасибо, Шарп.

Если Торин и замечает отсутствие у своего командира вежливости по отношению к своей невесте, он помалкивает.

– Ну тогда ладно, – говорит Грейс Торину бодрым голосом. – Пора показать мне, как ты сумел сохранить свой замок на этом острове в тайне.

– Простите меня, – спохватываюсь я. – Мне нужно помочь раненым сойти на берег.

Я покидаю их так поспешно, как только могу. Ожерелье напоминает удавку – я с трудом дышу.

Связь с Западом – это не то, о чем я сейчас готова думать. Мне нельзя отвлекаться.

После встречи на Четвертом острове моего отца не видели, но вовсе не потому, что удалось сорвать его планы. Он что-то замышляет, какую-то омерзительную месть за Клива. Я точно знаю. Заманивает нас ложным ощущением безопасности, чтобы мы утратили бдительность. Я не могу позволить, чтобы что-то меня отвлекало, тем более некая нелепая идея о том, чтобы вернуть мир шести заброшенным островам.

У меня гораздо больше сиюминутных забот. И у меня было время подумать над словами Бронна. Я считаю, что он прав. Я должна убить отца, прежде чем он убьет меня. Но я понятия не имею, как это сделать.

17

Сразу же по прибытии становится совершенно понятно, как замок умудрялся так успешно оставаться спрятанным от чужих глаз на протяжении стольких лет. Он встроен прямо в скалу, замаскирован высокими стенами кратера, в котором гнездится, а потому обычным взглядом его не заметить.

Когда я спросила, как он дошел до жизни в такой крепости, Торин рассказал, что его предки возвели это сооружение еще во время войны с Западом. Ему о замке поведал дед, однако собственный его отец понятия не имеет о его существовании, поэтому, когда Торину понадобилось сбежать от короля, он замок просто захватил.

Местечко мрачное, естественный свет не проникает через скалу, и фонари в коридорах и комнатах отбрасывают зловещие тени. Однако возможность оказаться глубоко в сердце острова создает ощущение безопасности. В центре замка находится похожий на пещеру зал, стены которого сверкают влагой из природного родника. Посреди пещеры – круг из двенадцати камней, символизирующих Двенадцать островов. Торин сказал, что его предки никогда не оставляли надежду на объединение обоих королевств.

Хитроумно.

Когда мы прибыли, морских грифов сразу же отправили к лояльным Торину представителям остатков королевского флота с указанием находиться в боевой готовности. Большинство беженцев с Цветочного острова разместили в ближайшем селении, уже переполненном из-за «шестерок», которых сюда перевезли после происшествий на шахтах и стычек с бандитами. Я провела там несколько дней вместе с Торином и Грейс, оказывая всяческую помощь. Но количество продовольствия и лекарств ограниченно.

Однако селение находится под защитой полка королевского флота, так что для людей это самое надежное место, и ходят слухи, будто туда уже направляются новые островитяне с Шестого.

Я держала своего самого тяжелого пациента в крепости, стараясь дать бедняге как можно больше покоя. Мы пробыли здесь уже четыре дня, и только прошлым вечером, когда он кричал в горячке, я призналась себе в том, что он умрет. У него слишком сильные ожоги.

Я смешала зелье, чтобы погрузить его в самый глубокий сон, и с тех пор сижу у его постели в угрюмой комнатушке. Я должна присутствовать на встрече, которую созвал Торин вместе со своими советниками, чтобы мы могли разработать план действий против Гадюки, но им придется подождать. Я не оставлю этого человека умирать в одиночестве. Он плох, кожа гноится, ожоги заражены, глаза запали глубоко в череп, дыхание частое, но поверхностное. Я могу лишь создавать ему уют, меняя припарки на ранах и перевязывая свежие бинты, хотя понимаю, что это его не спасет.

Стук в дверь не удивляет меня. Я знала, что они попытаются затащить меня на свой совет. Однако я несколько разочарована выбором гонца.

На пороге стоит Шарп. Вместо того чтобы потребовать от меня сопровождать его, он входит и садится напротив.

– Как он?

Я так поражена его участливым тоном, что чуть не забываю ответить.

– Ему осталось недолго.

– Я могу чем-нибудь помочь?

Я смотрю на него в растерянности. Неужто это тот самый человек, который с момента нашего знакомства был так пренебрежителен ко мне?

– Нет, едва ли. Но все равно спасибо.

– Когда ты последний раз ела? Тебе что-нибудь принести?

С меня довольно. Я слишком устала, чтобы делать вид, будто это обычное его поведение.

– Что ты делаешь?

Шарп поднимает глаза:

– Предлагаю перекусить.

– Нет, я имею в виду, с чего это ты вдруг так подобрел? Я думала, ты меня ненавидишь.

Он вздрагивает, и стыд заливает щеки румянцем.

– Пожалуй, я этого заслуживаю. Наверное, я должен извиниться за свое прежнее обращение с тобой. Мне стыдно за себя. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Я разглядываю его, вижу полнейшую искренность и удивляюсь ей.

– Извинения принимаются. Но могу я поинтересоваться, за что?

Шарп снимает со лба умирающего повязку и мочит в холодной воде.

– Я давно состою у принца на службе. Мы вместе выросли. Для меня важно, чтобы он был счастлив, и, признаться, у меня имелись опасения по поводу его сближения с теми, кто связан с Гадюкой. Но я был неправ. Ты доказала, что не имеешь ничего общего со своим отцом. – Он указывает на лежащего перед нами страдальца. – Ни одна Змея не станет тратить время и силы на то, чтобы облегчить последние минуты умирающего, как ты, если им от этого нет никакого прока.

Его честность настолько искренна, что я смягчаюсь.

– Поверь, я совершенно не собираюсь вредить Торину.

При упоминании этого имени Шарп отворачивается.

– Ты любишь его? – тихо спрашивает он. И сразу же, как будто сожалеет о своем вопросе, поспешно добавляет: – Извини, это слишком личное.

У меня нет причин доверять ему, однако что-то в его откровенности заставляет меня отплатить ему тем же.

– Я люблю его настолько же, насколько он любит меня. – Шарп едва заметно улыбается. – Я почти его не знаю. Но я уважаю его. И он мне нравится.

Как Торин может не нравиться? Он доказывает свою доброту. Свою честность. Я повидала мало таких, как он.

– Не думаю, что мы оба рассматриваем эту женитьбу как нечто большее, чем политический союз.

Шарп не отвечает, но мой ответ явно его удовлетворил. Я предполагаю, что теперь-то он уйдет, однако вместо этого он продолжает сидеть и ждать вместе со мной, когда за своей добычей явится смерть.

– Расскажи о себе. – Эта непредвиденно личная беседа не должна быть только обо мне. – Ты женат?

Шарп мешкает с ответом, сознавая, что настала его очередь откровенничать.

– Нет. У меня кое-кто есть, однако мы не можем быть вместе. – Он делает паузу, и я понятия не имею, что сказать. – Думаю, женитьба ради своей страны, даже на том, кого не любишь, лучше, чем остаться одному.

– Сложная это штука, не правда ли? – говорю я. – Любовь. Играет не по правилам.

Я имею в виду не только Бронна, хотя его отсутствие ранит меня все сильнее с каждой минутой. Я думаю о своем отце. Вне всяких сомнений, он чудовище: омерзительное, злое, отталкивающее. Я ненавижу его за все, что он сделал, и за все, что еще сделает. И тем не менее, несмотря ни на что, какая-то часть меня по-прежнему его любит. Он ведь мой отец.

Сложно – не то слово.

Не успевает Шарп ответить, как умирающий шевелится в глубоком сне, закашливается, у него трескаются губы. Мы приподнимаем его, чтобы он не захлебнулся, однако напряжение оставляет его без сил, и он испускает последний вздох.

Я испытываю облегчение оттого, что его мучениям пришел конец.

– Позволь, я сам дальше этим займусь, – говорит Шарп, опуская руку мне на плечо. – Ты должна присоединиться к остальным.

Я так устала! Я хочу только одного – спать. Однако смерть этого человека – его неоправданные муки – и есть та причина, по которой я обязана добраться до отца. Его надо остановить прежде, чем будет потеряно еще больше невинных жизней. Поэтому я благодарю Шарпа и следую лабиринтом тоннелей до большой пещеры.

Торин восседает за круглым столом, установленным посреди камней. С ним Грейс и полдюжины советников. Я не знакома ни с кем из них лично, но знаю каждого по его доброму имени. Все они когда-то служили королю и впали в немилость, после чего покинули двор. Судя по их взглядам, мой отец получал приказы убивать их. Должно быть, на всех Восточных островах это единственное место, где может скрыться столько важных людей, и то, что Бронн о нем знал, но так и не сказал отцу, напоминает мне о том, кому он на самом деле все это время был предан. Его отсутствие на этом собрании особенно заметно.

– Простите, что опоздала, – говорю я, когда Торин встает, чтобы меня приветствовать.

– Как больной?

В ответ я качаю головой.

– Прости, – тихо говорит он. – Проходи, нам многое нужно обсудить.

Торин официально представляет меня своим советникам, и после определенно холодного приема я занимаю свое место рядом с ним за столом.

Мы переходим к делу, не тратя времени. Известно, что король готов пожертвовать своим флотом, чтобы сконцентрироваться на защите единственного важного для него острова – Первого. Все прочие острова, включая этот, постепенно захватываются бандитами, которые работают на моего отца, так что скоро всюду станет опасно. Между тем Торин заявляет, что почти половина королевского флота уничтожена Гадюкой, а половина выживших остается верна своему гадкому королю. Остальные дали присягу на верность Торину. В данный момент контроль над островами в подвешенном состоянии.

– Я всячески за то, чтобы собрать остатки флота, – говорит старый участник совета по имени Инок. – Атаковать капитана Адлера сейчас, пока он ни причинил еще больше вреда.

– Он не даст вам себя найти, – говорит Грейс.

– Он слишком силен на море, – соглашаюсь я. – Признаться, я раньше думала, как и вы, но Грейс права. Мой отец может сделать из «Девы» невидимку. А пока мы будем гоняться за собственным хвостом, оставив острова без защиты, он учинит резню.

– Это не новый план, – говорит Инок, выпячивая грудь. – Мы тут все не прохлаждались, ожидаючи, когда вы к нам присоединитесь. Мы уже давно над ним работаем. Объединившись, мы его отыщем и уничтожим.

– Ничего у вас не получится.

Мне не нравится его покровительственный тон. Мой ответ заставляет Инока и его сторонников ощетиниться. Торин поспешно вмешивается, чтобы сгладить напряжение.

– Тогда что вы предлагаете? – спрашивает он, делая Иноку знак не мешать мне говорить.

– На суше он слабее. Это бы уравняло наши шансы.

– Которые все равно будут в его пользу. – Грейс, как всегда, в пессимистическом настроении.

Торин не обращает на нее внимания.

– А как нам выманить его на сушу?

– Используйте меня как наживку.

Наконец-то я сказала нечто, что советники готовы принять. Им явно улыбается перспектива пожертвовать моей жизнью.

– Нет, это слишком опасно, – заявляет Торин.

– А какая часть этой войны, по-вашему, безопасна? – Я вспыхиваю от разочарования. Оглядываю присутствующих. – Вы ничегошеньки не знаете о моем отце. А я знаю. Его стремление наказать меня перевесит все, даже стремление завладеть Восточными островами. Оно отвлечет его внимание, и мы сможем этим воспользоваться.

– Мы окажемся в меньшинстве. – На сей раз против моей идеи выступает женщина по имени Лора. – Они профессиональные убийцы, мы проиграем им в рукопашной.

– Возможно. Однако это наш единственный шанс.

– Ваше высочество, это безумие, – говорит Инок, поворачиваясь к Торину. – Мы уже несколько лет обсуждаем, как лучше избавиться от этого сумасшедшего. Мы что, действительно готовы положиться на слово его дочери? Откуда нам знать, что она не шпионка?

– Скажи-ка это еще раз, – предостерегающе рычит Грейс.

– Он пытается меня убить, – объясняю я, хотя Инок не нравится мне ни секунды. – Поверьте мне, я хочу избавиться от него побольше вашего.

– В чем дело? – обращается Грейс к Иноку. – Боишься, что, если мы выманим его на сушу, он в конце концов выполнит приказ и избавит тебя от головы?

– Довольно, – говорит Торин. – Мы не должны ссориться друг с другом. Наш враг – Гадюка. – Он поворачивается ко мне, на его лице написано извинение. – Но я признаюсь, что не слишком хочу встречаться с ним на суше.

Отсутствие поддержки с его стороны меня разочаровывает, однако я пока не готова уступать.

– Заманим его на Пятый. Это не тот остров, на котором у него будет преимущество. Ловушка защелкнется.

Туманный остров – идеальное место для засады. Его собственный микроклимат станет прекрасной маскировкой.

– Да, будут потери, но в какой войне их не бывает?

– Это самоубийство, – протестует Инок.

– Возможно, найдется компромисс, – говорит Торин. – Бронн работает вместе с лучшими моряками моего флота над созданием корабля, с которым придется считаться. Он знает слабости «Девы» и постарается ими воспользоваться. Я предлагаю подождать, пока он будет готов, а потом предпримем морскую атаку, как планировали, но только с большим шансом на успех.

Советники встречают его идею с энтузиазмом, мы с Грейс – молчанием.

– Сколько на это потребуется времени? – интересуюсь я, возмущенная их непониманием срочности задачи. – Сколько островов за это время успеет уничтожить мой папочка? Думаете, он остановится на Четвертом?

За столом воцаряется тишина, которая злит меня еще больше.

– Гадюка начал с него только потому, что знал, как он для меня важен. Он сожжет их всех дотла, если потребуется, неужели вы этого не понимаете? Он хочет сделать мне больно, и чем дольше я от него ускользаю, тем сильнее его ярость. Мы должны остановить его немедленно.

– В вас говорит безрассудство Змеи, – заявляет Лора.

– А в вас – трусость политика.

Меня больше не заботят манеры.

– Мы должны проголосовать.

Торин снова пытается – безуспешно – всех успокоить.

– Я пришла сюда не голосовать, – отрезаю я, разочаровываясь окончательно. – Я пришла за вашей помощью, а не за помехами.

Торин вздыхает.

– Мы проводим совет не просто так, – говорит он, и голос его звучит устало. – Мой отец правит железным кулаком, принимая поспешные и несогласованные решения, и посмотри, куда это нас привело. Я не хочу повторять те же ошибки. Так что будем голосовать.

И мы голосуем. Я в меньшинстве. Решено ждать Бронна и затем предпринять массовое наступление на самый хитрый корабль из всех, какие знало море.

– Вы совершаете ужасную ошибку.

Моих предупреждений никто не слышит, совет уже покидает пещеру. Торин старается меня задобрить, однако я отмахиваюсь и выбегаю прочь. Сколько смертных приговоров он только что подписал?

Грейс отыскивает меня в лечебнице толкущей храброкорень с таким неистовством, что он уже почти превратился в пыль.

– Что будешь делать? – спрашивает она, присаживаясь на мешки.

– А что я могу? Мне нужна помощь, Грейс. Мы с тобой вдвоем не сможем справиться с «Девой».

Она криво мне улыбается:

– Хотя вообще-то мы с тобой девчонки что надо.

Я откладываю пестик и ступку и смеюсь над всем этим кошмаром, потому что иначе впору реветь.

– Он подготовит новый удар.

Голос мой звучит так же беспомощно, как чувствую себя я сама.

– Знаю.

Конечно, она знает. Только те наивные советники не понимают, как действует мой отец. Мы некоторое время сидим тихо, погруженные в черные мысли. Первой молчание нарушаю я.

– Расскажи мне о Западных островах. – Смена темы совершенно не случайна. Я не хочу больше думать о том, что грядет. – Они действительно такие жуткие, как все говорят?

Грейс улыбается, и ее улыбка говорит о том, что она чувствует, как постепенно побеждает мое неверие.

– Не знаю.

Я хмурюсь.

– Но ты же говорила, что сама оттуда?

– Говорила, причем правду. Но нас с братом разлучили с родителями, когда мы были еще маленькими, и увезли на Восток, на Целинный остров, где нас учил уважаемый Хранитель.

Целый ушат новых сведений.

– У тебя есть брат?

– Близнец. Его зовут Якс. Я уже давно его не видела и ничего о нем не слышала.

Я смотрю на свою подругу, сознавая, как мало я на самом деле знаю о ней и о тех жертвах, на которые она пошла ради правого дела.

– На Востоке втайне живут и другие представители Запада?

– Да, но я не могу сказать сколько. Нам говорят только то, что мы должны знать. Человека, который меня вырастил и научил, зовут Ибнер. Он мой дядя. С нами жило еще четверо детей, моих кузенов, и, как только мы смогли ходить, нас стали учить драться. Хранители относятся к своим обязанностям весьма серьезно.

– Но зачем было жить на Восточных островах? Разве вы не могли остаться дома? Или ваши родители – поехать с вами?

– Возможно, это и есть ответ на твой первоначальный вопрос. Запад не считался безопасным для тех, кому нужно было защищать династию. Поэтому родители решили отправить нас подальше, а сами продолжили тем временем искать твою мать.

У меня внутри все аж вздрагивает от столь небрежно брошенного слова «мать». Но справляюсь, желая сосредоточиться на ее истории, а не на своей.

– Что произошло с Яксом?

– Он вернулся на Западные острова, поскольку большинство верило в то, что потерявшуюся принцессу можно найти там. А я решила, что важно действовать по-другому. Расширить горизонты. – Она делает паузу, покручивая выбившуюся из манжеты нитку. – Я много лет уже размышляю, не пора ли мне отыскать Якса. Рассказать ему о тебе.

Ее задумчивость сбивает с толку.

– Ты просто не знаешь, с чего начать?

Ведь найти ее брата было бы так здорово, разве нет?

– Я уверена, что если бы попыталась, то нашла бы способ с ним связаться. Дело не в этом. – Наши взгляды встречаются. – Я просто боюсь того, что они могут с тобой сделать, если узнают.

Во мне нарастает знакомое ощущение обреченности.

– Что ты имеешь в виду?

– Я боюсь, что они попытаются посадить тебя на престол. Хочешь ты того или нет. А про Западные острова я знаю, что они не ведают закона и полны опасностей. У меня нет причин сомневаться в слухах о том, что их окутывает дикое волшебство, и я не считаю глупостью опасаться Западных вод.

Мне памятны ночи, когда Грейс будоражила мое воображение рассказами о волшебстве, и теперь я понимаю, что то были вовсе не сказки. Она рассказывала мне свою историю. Несмотря ни на что, я ощущаю возбуждение. Но оно тут же гаснет, когда я вспоминаю о том, что особенно тревожило в ее рассказах.

– Но ты ведь не думаешь, что морские хищники существуют на самом деле?

Она пожимает плечами:

– Легенды всегда берут начало в действительности.

– Но никто их никогда не видел.

– Давно не видел. Однако истории передаются из поколения в поколение. Кто-то же их придумал. Меня всему этому научили еще в детстве. Вообще-то…

Она умолкает, внезапно теряя интерес.

– Что? Продолжай.

– Ну, если верить легенде, морские хищники исчезли, когда были убиты Западные короли. Некоторые верят в то, что они вернутся, когда будет восстановлена корона.

Она совершенно серьезна, и из уважения к ней я не смеюсь.

– В таком случае мне действительно не стоит претендовать на трон. Существам, дыхание которых делает воду такой ядовитой, что она растворяет плоть, лучше оставаться в глубинах. Или в легендах.

Я стараюсь не обращать внимание на участившееся сердцебиение от перспективы встретиться с этими животными, от обессиливающего желания, чтобы они всплыли.

Грейс улыбается, читая мои мысли.

– Такого будущего я не пожелаю никому. Если только не захочешь его по-настоящему, никому об этом не говори.

– Но Торин-то знает.

– Не думаю, что он тебя выдаст.

Чем больше она рассказывает о Западных островах, тем больше я запутываюсь. Я понимаю, что начинаю ей верить. По ходу дела я подсознательно допустила, что отец мог влюбиться в женщину, не зная наверняка ее происхождения, и, сам того не желая, продолжил утерянную линию Западных королей. Это настолько притянуто за уши, что я чувствую себя дурой. И вместе с тем мое влечение к Западным островам, неуместное возбуждение, охватывающее меня при одном упоминании о морских хищниках… все это можно объяснить, если в словах Грейс есть правда.

Я сую руку в карман и достаю подаренный ею компас. Я люблю, когда он рядом, люблю для успокоения водить пальцами по ракушкам.

– Он с Западных островов, верно?

Грейс грустно улыбается, но я чувствую, что ей приятна моя догадливость.

– Да. Это одна из тех немногих реликвий, которые мои предки смогли отыскать в руинах замка. Реликвий, присматривать за которыми было доверено хранителям. По правде говоря, когда я поняла, что ты – это ты, я должна была сразу же передать тебя им в руки. Чтобы выполнить свой долг. Но чем больше времени я с тобой проводила… Скажем так, я тебя полюбила. Ты не принадлежишь ни хранителям, ни кому-либо еще. Мы существуем для того, чтобы тебя защищать, чем я и занималась. Возврат компаса был моим жестом, означающим освобождение тебя от власти хранителей. Живи своей собственной жизнью.

Я киваю, сдерживая слезы, тронутая ее преданностью и привязанностью. Чем глубже я копаю, тем больше обнаруживаю. Не думаю, что стоит копать дальше.

Раздается легкий стук в дверь.

– Можно войти?

Это Торин. Мой прежний гнев уже превратился в усталость, и Торин слишком мне нравится, чтобы сердиться на него.

– Да, конечно.

Когда он входит, видно, что ему становится спокойнее. Он явно ожидал, что я все еще киплю от злости.

– Я так и думал, что ты здесь. Хотел извиниться… Я протягиваю ему руку.

– Не стоит. Мы разошлись во мнениях. В первый, но не думаю, что в последний раз.

– Хорошо. Ведь мы оба стараемся, как лучше…

Он умолкает, заметив компас.

– Откуда он у тебя?

– Грейс подарила. – Я морщу лоб. – Ты его узнаешь?

Вручаю ему компас, и он с нескрываемым удивлением проводит пальцами по рисунку на крышке.

– Гребень королевского рода. С Запада. Наверное, эта вещь – единственная в своем роде. – Торин зачарован.

– Королевский гребень?

А я-то думала, что «Г» означает «Гадюка», но теперь ясно, что ошибалась. Я забираю компас и трогаю большим пальцем витиеватую букву.

– Что она значит?

Он улыбается мне, хотя и не без грусти.

– Она означает «Грифура». Твое родовое имя.

Это слово отзывается эхом, направление которого я не могу определить, и вызывает страстное томление, которого я не понимаю. Оно как будто тянется ко мне, считая своей.

Я откашливаюсь, не допуская прилива эмоций.

– Откуда ты столько знаешь про Запад?

– Долгая история, – отвечает Торин. – С чего бы такого начать?

Он переводит взгляд с Грейс на меня, после чего вытаскивает и задирает подол рубашки. С правой стороны, чуть ниже ребер, родинка. Полукруг.

– И у тебя она есть?

Мне даже не приходило в голову, что Восточные короли тоже носят свои метины.

– Символ восходящего солнца. Именно так и догадался о тебе, поскольку у меня противоположный знак. Но я хочу показать тебе еще кое-что.

К счастью, больше он не раздевается, а приглашает нас пройти с ним. Сняв со стены факел, чтобы освещать им дорогу, Торин ведет нас по туннелям, которые извиваются и сужаются по мере того, как мы углубляемся в гору. Потолок становится все ниже, и нам приходится идти нагнувшись, пока мы не доходим до массивной деревянной двери. Торин отпирает ее ключом, который я раньше не замечала и который висит у него на шее.

Прежде чем толкнуть дверь, он мешкает.

– Грейс, ты не могла бы оставить нас на минутку одних?

Я вижу, что Грейс не могла бы – после всей этой долгой прогулки ее распирает от любопытства, – однако в ответ она лишь кивает.

– Побуду здесь, – говорит она и добавляет, – в холоде. И в темноте.

Последнее, что я вижу, – как она прислоняется спиной к твердому камню стены, скрещивает руки, но остается при этом настороженной, а потом Торин освещает комнату, в которую мы заходим, и я совершенно забываю про Грейс.

18

В комнате тесно, темно и душно. И полно древних книг.

– Что это за место?

Воздух дышит живой историей.

– Вот благодаря чему я так много знаю о Западе. – Торин улыбается мне. – Тебе как никому нужно прочитать эти рукописи.

– Откуда они у тебя? – Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо. – Кто ты?

Он смеется.

– Грейс – не единственная из потомков тех, кто пекся о Западных островах. Мои предки, может, и убили королевскую династию, однако из поколения в поколение в моем роду были и те, кто не жалел жизни на исправление этой ошибки.

Я смотрю на него и понимаю истинную цель этой крепости. Это убежище, в котором содержится правда, столь удобно утерянная, и символ возрождения надежды. Вот почему в пещере двенадцать камней. Вот почему оно на острове, ближайшем к Западу.

– Ты хочешь мира для Двенадцати островов. Не только для Востока.

– Разумеется, – соглашается он. – А ты разве нет?

– Но зачем? Мы столько лет неплохо справлялись сами.

Но стоит мне произнести эти слова вслух, как я сама сознаю их ложность.

Торин присаживается на неудобную с виду каменную плиту и внимательно за мной наблюдает.

– Ты веришь в волшебство?

– Я не видела доказательств его существования.

Не знаю, почему вру ему, и мне приходится изо всех сил стараться не думать о том, что я видела, когда была с Томасом, совершенно реальное волшебство, разворачивавшееся прямо у меня перед глазами, или волшебство в земле, навстречу которому открыл мое сердце Йорен, – пока отец не уничтожил его.

– А я вижу, – говорит Торин. – И все, что я почерпнул в этих книгах, подтверждает мою веру. Наши нынешние целебные средства – ничто по сравнению с теми, которые были у нас когда-то. Волшебство было синонимом всех Двенадцати островов, не только Запада, а волшебники служили истинными советниками при всех королях. А мы его разрушили, когда обратились сами против себя. Мы утратили ценнейшую часть нашей сути.

Его голос крепнет вместе со страстной убежденностью.

– Как же мы ее уничтожили?

– Думаю, это ты должна выяснить сама. Я же скажу только вот что: без единства волшебство никогда не вернется в наши земли. А единства у нас не было ни в каком виде уже долго. – Торин выдерживает паузу и смотрит на меня своими красивыми глазами. – Но мне кажется, что ты у нас нечто вроде алхимика, я прав? Тебя тянет к маленькому волшебству, где бы оно ни проявлялось?

Я потрясена тем, как хорошо он меня понимает, сам при этом оставаясь загадкой.

– Могу приготовить странное снадобье.

Ничего больше я из себя выдавить не способна.

– Читай книги, Марианна. Изучай нашу историю. Тогда – и только тогда – решай, каким станет твое будущее.

– Обязательно, – соглашаюсь я. – Но ничего не обещаю.

– А я и не прошу. Я всю жизнь пытаюсь освободиться от того, кто говорит мне, что делать и как себя вести.

Грусть, которая так часто охватывает его, настолько ощутима, что мне становится больно.

– Твой отец трус, – говорю я и тянусь к его руке. – Ты гораздо сильнее его.

Торин накрывает мою ладонь своей.

– Возможно. Но когда я был ребенком, он бил меня, чтобы я перестал реветь, и запугивал, внушая, будто заботливость – это слабость. Он учил меня тому, что любовь – порок, что сострадание – недостаток и что доброта неуместна. Я вечно и всячески его разочаровывал, и хотя я совершенно не сожалею о том, каким стал, иногда эту правду трудно выносить.

Я сжимаю его пальцы. Уж мне-то хорошо знакомо это противоречивое чувство.

– Ты убедишь его отречься, Торин, и будешь править справедливо. А как твоя жена и Гадюка, я буду тебя поддерживать во всех начинаниях.

Я делаю паузу, стараясь не замечать собственную грусть, которая подступает оттого, что я даю ему подобную клятву, хотя люблю другого. При мысли о Бронне мне тяжело дышать, поэтому я заставляю себя продолжить:

– Единство возродится. Для мира нам не нужен Запад.

Слеза скользит по лицу Торина, когда он подносит мои пальцы к своим губам.

– А я, как твой муж, буду горд править рядом с тобой.

Следующие несколько недель я провожу, зарывшись в рукописи. Иногда мне составляет компанию Грейс, однако она знает, что я предпочитаю уединение, и потому часто приходит лишь затем, чтобы принести мне еды и воды.

Поначалу я не нахожу в манускриптах ничего нового. Но потом обнаруживаю один том с диаграммами по анатомии – человеческой анатомии, – который заполняет некоторые пробелы в моих собственных исследованиях. Меня буквально сводят с ума рисунки, демонстрирующие разницу между венами, артериями, сухожилиями и нервами – паутиной волокон, оплетающей нас изнутри. Кто-то потратил время на то, чтобы препарировать сердце и описать его изнутри в таких подробностях, что чернила кажутся той самой кровью, которая когда-то текла через него. Птицы, крысы, волчицы – все они ничто по сравнению с рассматриванием этих зарисовок работы человеческих внутренностей, которые расширяют мое понимание целительства.

Однако я здесь не за этим, и мне приходится отрываться, чтобы сконцентрироваться на изучении Запада. Чем больше я читаю, тем больше узнаю секретов, погребенных на этих страницах, секретов, рассказывающих историю, отличную от той, которой меня учили. И чем больше я узнаю, тем больше злюсь.

Нас обманывали.

Когда люди рассказывают истории из прошлого, они все говорят одно и то же: мол, нечестивые обитатели Запада злоупотребили силой волшебства и сделали из него оружие, средство причинения вреда другим, тогда как мирные труженики Востока использовали волшебство как лекарство и средство поддержания равновесия в природе, чтобы улучшать урожайность. Вот почему нападение Запада было таким подлым, таким жестоким, вот почему наш король пошел на столь крайние меры, чтобы защитить нас, когда Запад явился украсть наши ресурсы. Это то, что всем нам рассказывали.

Эти же книги полны документов и свидетельств, разоблачающих данную легенду и говорящих об извращении всей истории Востоком с целью спрятать собственное омерзительное прошлое. Циничной пропагандой, скрывающей наши преступления.

Кроме того, книги излагают другую историю, историю о могущественных волшебниках Запада и Востока, которые на протяжении многих столетий вместе сражались плечом к плечу с опасностями, грозившими с Большой Земли на севере. Волшебство объединяло все Двенадцать островов, и, хотя лишь немногие умели им управлять, те, кто умел, состояли в советниках королей и королев обоих правящих родов, и равновесие сохранялось.

Однако между королями Востока и Запада существовало одно различие. Западная династия обладала естественной склонностью к волшебству, тогда как Восточная нет. И король Востока стал завидовать.

Пятнадцать поколений назад предок Торина был чудовищем. Разрушителем оказался не Горманд с Запада. Им стал Давин с Востока.

Давин свирепел до безумия при мысли о том, что не является самым могущественным человеком на всех Двенадцати островах, и обижался на то, что не наделен даром волшебства. Он стал одержим идеей того, что Горманд и волшебники восстанут и свергнут его. А потому очистил от волшебства Восточные острова.

Те жители Востока, у кого наблюдались волшебные склонности, были собраны в одном месте и перебиты, большей частью сожжены, чтобы уж наверняка избавиться от любого проявления волшебства, однако немногим счастливчикам удалось сбежать на Запад. Тогда Давин послал своего Гадюку убить западных королей, и Запад пал. Уцелевшие волшебники спрятались в руинах Запада, и Давин остался доволен тем, что по крайней мере на его Шести островах больше нет никого, кто бы мог бросить ему вызов. Он доказал, что для могущества ему не нужно волшебство, что волшебники ему не ровня. И с тех пор волшебство спит, поскольку не осталось тех, кто мог бы им управлять.

Войну начал не Запад. Ее начал Восток. То, что правда была похоронена, иначе как предательством не назовешь. Не знаю, что ранит меня сильнее: то, что Восток столько веков был лишен волшебства или что Запад рисовался чудовищем теми, кто были ответственны за произошедшее.

Усвоив эту информацию, следующее, что я обнаруживаю среди древних текстов, это книги по волшебству. Когда я наталкиваюсь на первую и понимаю, что именно держу в руке, меня охватывают сомнения. Я каким-то образом понимаю, что они ждут, чтобы я их нашла. И если я их открою, все изменится.

Напуганная и взволнованная, я принимаюсь читать, отчаянно спеша погрузиться в знания.

С той же лихорадочной скоростью, с какой я копалась в волчице в поисках ответов, я поглощаю книгу за книгой в поисках ключа к силе, о которой мечтала.

Если я смогу высвободить волшебство, которое, как я знаю с того самого дня на Цветочном острове, струится по моим венам, у меня может появиться шанс. Отец силен почти до невозможности. Но это… это может уравнять наши ставки, может помочь мне защитить людей… отомстить за людей.

Многого я не в состоянии перевести и понять, но черпаю знания отовсюду, откуда только могу. Книга за книгой упоминает о морских хищниках, о том, как они использовались в далеком прошлом для защиты Двенадцати островов. Чем больше я о них читаю, тем больше увлекаюсь. Многие абзацы посвящены тому, как их призывать, некоторые у меня получается перевести, некоторые нет. Целые разделы рассказывают о том, как волшебники пытались получить контроль над этими опасными созданиями, пока те не стали скорее обузой, нежели чем-то еще. Я начинаю думать, что Грейс права, что хищники каким-то образом связаны с троном, что повелевать ими могли король или королева и что их королевская кровь оказывалась более сильной связью между сушей и морем, чем любой из доступных волшебникам способов.

А если я права? Если я приму утверждение Грейс и Торина, что я королевских кровей… удастся ли мне однажды послать подобных существ на осуществление моей собственной мести?

Я все читаю и читаю, а комната обеспечивает меня нескончаемым притоком сведений, которые только распаляют мой интерес. Каждая новая толика информации, каждый намек на волшебство воодушевляют меня и разжигают жажду знаний, безрассудное стремление управлять этой способностью, чтобы стать сильной.

Я совершенно очарована.

Через несколько дней Грейс приносит мне холодный бульон и пытается убедить оставить пещеру хотя бы на время.

– Похоже, Торин уже сожалеет о том, что показал тебе это место, – говорит она, шутя лишь отчасти.

– Жаль только, что я не могу осознать всего, – отвечаю я, тыча ей в лицо страницу. – Ты можешь это понять? Думаю, это древний язык, который использовали волшебники. Некоторые слова я разобрала, но если бы могла перевести полностью…

– Это история, – отрезает она. – Возможно, содержательная, но волшебства больше нет, да и ты не волшебница. Я понимаю желание уйти от реальности, погрузившись в чтение, но не забывай, кто ты. И за что сражаешься.

Я откладываю книгу, чувствуя уколы правды в ее словах. Я была готова позабыть обо всем, что находится вне этих стен, меня соблазнило содержимое комнаты, и теперь от стыда вспыхнули щеки.

– Я получила весточку от Бронна, – говорит Грейс, смягчаясь. – Он спрашивал о тебе.

– И что ты ему ответила?

– Правду. Что ты несчастна.

Я смотрю на нее, снова поражаясь ее проницательности. Она видит, что под всем моим возбуждением по поводу древних текстов запрятана глубокая неудовлетворенность.

– Не стоило. Он будет переживать.

Грейс вздыхает.

– Возможно, к лучшему. Я-то переживаю. Я тебя почти не вижу с тех пор, как ты зарылась носом в эти книжки. Мне казалось, ты хочешь остановить отца. Думала, мы сюда за этим приехали.

– За этим! – Я внезапно злюсь на нее. – Но они хотят ждать, Грейс! Хотят тратить свое чертово время, а я не могу просто сидеть с ними, глядя на их дурацкие самодовольные рожи, пока мой отец замышляет следующее злодеяние. – Я перевожу дух, пытаясь успокоиться. Знаю, что веду себя глупо. – Как бы то ни было, мне казалось, ты будешь рада, что я изучаю свое западное наследие.

– Не считай меня за дуру, – отвечает она. – Тебя интересует волшебство, всегда интересовало. Возможно, это моя вина, я потчевала тебя этими историями, но я знаю, зачем ты все эти годы увивалась за Миллиган и почему таскала в каюту дохлых птичек. Я не слепая, Марианна.

Я настолько потрясена ее полной осведомленностью, что только и могу пролепетать в ответ:

– Я хотела научиться лечить…

– Вот именно! Ты хотела научиться лечить, а не быть лекарем. Не все целители становились волшебниками, но все волшебники начинали с целительства, а ты всегда хотела стать волшебницей. Ты просто этого не знала.

Потрясенная ее словами, я понятия не имею, что ответить. Грейс вздыхает, подсаживается ко мне и берет за руку.

– Нет ничего плохого в том, чтобы учиться вещам, которые не понимаешь. Возможно, когда-нибудь ты станешь первой волшебницей новой эры, но сейчас мы все еще на войне. Мне нужно знать, участвуешь ли ты в ней вместе с нами или затерялась где-то в мечтах.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Готова поклясться, что в этой комнате присутствует волшебство, очарование, завладевшее мной, шепоток в самых темных закоулках моей души. Но Грейс, разумеется, права. Сейчас не время упускать из виду то, что важно, как бы мне ни хотелось этого избежать.

– Я все еще на войне. – Получается тихий шепот.

Грейс сжимает мои руки.

– Точно?

– Я все еще на войне.

Слова обретают бо́льшую уверенность, и глаза Грейс снова блестят.

– Хорошо. Потому что без тебя нам не обойтись. – Она делает паузу. – Ты нужна нам.

Я достаточно неплохо знаю Грейс, чтобы понять, что она имеет в виду на самом деле, и заключаю ее в крепкие объятия.

– Ты тоже мне нужна.

Дверь распахивается с такой силой, что мы обе подскакиваем. На пороге задыхающийся Шарп с вытаращенными глазами.

– Пошли. Скорее.

Мы с Грейс уже на ногах и бежим за ним по сумрачному проходу.

– Что такое? Что стряслось?

– Новое нападение.

Чертов папаша! Хотя я была рада позабыть про него, он явно не забыл обо мне.

– На какой остров?

Шарп оборачивается ко мне, и на лице его написан неподдельный страх.

– На этот.

Когда мы вбегаем в главную пещеру, люди Торина в сборе. Прислонившись к одному из камней, сидит раненая женщина, и я бросаюсь к ней проверить, все ли в порядке.

Не совсем. Кровь медленно течет из ее живота, рука, которой она его зажимала, откинута в сторону. Ни я, ни кто другой уже не в состоянии ей помочь. Однако глаза ее открыты, и она тихо бормочет что-то.

– Ничего страшного, – говорю я и беру ее за руку. – Ты в безопасности.

– Гадюка, – едва слышно произносит она. – Гадюка.

Она повторяет это имя снова и снова.

Мне на плечо ложится ладонь. Это Торин, готовый к войне.

– Идем. Ее ты уже не спасешь.

– Куда?

– В поселок.

Я вскакиваю на ноги.

– Думаешь, он еще там?

Торин кивает.

– Эта женщина говорила о нападении на главное поселение. Она почти сразу же убежала, но все же успела получить ранение. Мы должны поспешить им на помощь.

Грейс сует мне за пояс нож и вкладывает в руку пистолет. Страх разгоняет по моему телу адреналин, но мне это только в охотку. Шанс повидаться с папочкой на суше. Я готова. Готова положить этому конец.

Присоединяясь к королевским гвардейцам, поспешно покидающим пещеру, я понимаю, что Торина среди нас нет, оглядываюсь и вижу их с Шарпом. Между ними оживленный разговор, явный спор, который заканчивается тем, что Торин повышает голос, и я слышу его слова даже на таком расстоянии:

– Это приказ!

Шарп выглядит так, будто ему влепили пощечину. Уязвленный, он отступает, и Торин спешит ко мне.

– Все в порядке? – интересуюсь я, хотя и так знаю, что нет. Вообще-то я никогда раньше не видела Торина настолько раздраженным.

– Я велел ему защищать совет.

Понятно, почему Шарп раздосадован. Умелый солдат, он остался не у дел, чтобы опекать гражданских, и мне непонятно, почему Торин так решил.

Видимо, молчание выдает мое удивление, потому что Торин добавляет:

– Кто-то же должен прикрывать тыл.

Он оправдывается, и я отношу его настроение на счет волнения. Зная, что Гадюка убивает людей, которых ты поклялся защищать, нетрудно перенервничать.

Лошадей, которых можно было бы оседлать, здесь нет, земля не приспособлена для разведения скота, так что мы бежим изо всех сил к поселению, и меня жалит совесть, напоминающая о том, что я совершенно позабыла про этих бедолаг, пытающихся собрать свои разбитые жизни по кусочкам. Пока я читала, отец, как ищейка, унюхал слабых, беззащитных и явился с ними покончить.

Солнце припекает, и я начинаю обливаться потом раньше, чем мы оказываемся на месте побоища. Поселение превратилось в поле брани. Представители королевской гвардии, которых Торин отрядил защищать гражданских, сражаются доблестно, однако их ряды заметно уменьшились. Повсюду валяются трупы. Крики бьют по ушам. Безоружные мужчины и женщины тщетно пытаются спастись. Наш свежий полк врывается в гущу битвы, атакуя всех, кто носит черную форму Змей. Я оглядываюсь в поисках отца, пытаясь обнаружить его раньше, чем он обнаружит меня. Однако крик о помощи отвлекает меня, и я устремляюсь к лежащей на земле девушке. Сразу видно, что раны у нее смертельные. Она вся в крови, но почему-то еще жива. Я присаживаюсь рядом с ней на корточки, горя желанием драться, наказать отца за эту дикую бойню, но не в силах совладать с инстинктом целителя.

– Мой сын, – шепчет она так, будто вложила в этот обращенный ко мне призыв о помощи все свое последнее дыхание. – Помоги ему.

Я смотрю на лежащего рядом с ней ребенка. В слабом тельце уже не осталось крови, и оно неподвижно. Я думаю о Томасе, и горе так яростно обжигает мне горло, что я готова кричать.

– Помоги ему, – умоляет она.

Что я могу поделать? Хотя нас окружает сплошная жестокость, я становлюсь на колени возле трупика ее сына и прижимаю ладонь к ране на шейке, будто каким-то образом могу вернуть вспять то, что уже произошло. Я дарю ей фальшивую улыбку, просто чтобы заверить, что с ним все будет в порядке, что она спасла его, и ненавижу себя за это.

– Не дай ему умереть, – говорит она, и слеза сбегает по ее щеке.

– Не дам, – отвечаю я. Ложь дается мне слишком легко. – Он в безопасности, вы оба.

Женщина кивает, ее дыхание замедляется, и мне нужно лишь выждать, пока она умрет. Но я не перестаю оглядываться. Оглядываться в поисках человека, ответственного за все это.

Чем больше я смотрю, тем отчетливее понимаю, что что-то не так. И не сразу замечаю, что именно. Не так двигаются Змеи. Не так прикрыты их лица. В отчаянной надежде на то, что ошибаюсь, я чувствую, как меня захлестывает ужасная волна сомнения. Когда бедная женщина испускает дух, я отнимаю ладонь от ее сына, молча извиняюсь перед ними, бросаюсь к ближайшей из павших Змей и срываю маску. Никогда не видела этого человека прежде. Возможно, отец обзавелся новобранцами, поэтому я бегу и проверяю следующего. И еще одного. И еще, пока сомнений не остается.

– Грейс! – выкрикиваю я заветное имя, оглядываясь. – Торин!

Наконец я замечаю Грейс, которая бьет своего противника в живот дубиной, и мчусь к ней.

– Грейс, это бандиты! Это не Змеи.

Она не сразу понимает смысл моих слов.

– Что?

– Я никого из них не узнаю.

– Но какого рожна… – Она умолкает и растерянно смотрит на их одежду.

– Он хочет, чтобы мы думали, будто это Змеи. Он хочет, чтобы мы решили, будто он тут.

До нее в итоге доходит. Я вижу растущий в ее взгляде ужас.

– Мы должны найти Торина.

Торин ликует, защищая кучку безоружных людей, победа почти неизбежна, и наше внезапное появление и страшная правда застигают его врасплох. Однако Торин еще не понимает всех масштабов отцовской хитрости.

– Зачем ему это понадобилось?

– Чтобы выманить нас. Чтобы выяснить, где мы прятались.

Он бледнеет.

– Мы должны вернуться в замок.

Он рявкает приказ своим людям – кому-то следовать за нами, кому-то оставаться и продолжать бой, – и мы снова бежим. Сердце выскакивает у меня из груди, пытаясь отделаться от этой муки. Потому что я знаю, что мы найдем. Знаю, что мы опоздаем.

Когда мы добираемся до замка, нас встречает мертвая тишина, но главные ворота открыты. Гостеприимство, не предвещающее ничего хорошего. И только когда из темноты возникает Шарп, я осознаю, что случилось непоправимое. По тому, как он хромает, я понимаю, что он ранен. Торин бросается к нему.

Я слышу, как Торин кричит от боли раньше, чем вижу причину. Шарп указывает на главную пещеру, падает на колени, голова трясется. Он поворачивается, и там, где раньше были его глаза, зияют темные пустоты, а по лицу течет кровь.

На какое-то мгновение я застываю столбом и тупо смотрю, как Торин крепко прижимает Шарпа к себе, но когда тошнота проходит, я заставляю себя отправиться в пещеру. Что бы отец ни сделал, это предназначается мне. Я должна знать.

Меня встречает жуткая картина. К шести камням привязано по телу. Советники Торина. У всех перерезано горло. У Инока рана такая глубокая, что голова свисает под странным углом, почти отрезанная, и зияющая дыра кажется мне нелепой ухмылкой.

На двух из других шести камней тоже послание – четвертый и шестой помечены кривыми кровавыми крестами.

Смысл совершенно ясен. Два острова пали, четыре осталось. Отец только начинает входить во вкус.

Грейс уже рядом, рассматривает эту кошмарную сцену.

– Освободи их, – говорю я непослушным голосом.

– А ты куда?

– Помогу Шарпу.

Для совета я уже ничего не могу сделать, Шарп, должно быть, в агонии, и хотя я не могу вернуть ему зрение, в моих силах облегчить его страдания.

Торин вводит Шарпа в главную пещеру, и я бегу их обнять.

– Давай отведем его в лечебницу, – тихо предлагаю я Торину, глаза которого залиты слезами.

Он кивает, и мы вместе тащим Шарпа по проходам. На полпути он теряет сознание. Если нужно, я готова нести его на себе, но Торин останавливается и поднимает Шарпа на руки. Он не опускает его до тех пор, пока мы не доходим до стола в лечебнице.

Я хватаю банки, двигаю их, достаю по щепотке коратрава и коралсосны смешиваю и готовлю особую пасту. Вспоминая то, что вычитала в старых рукописях, добавляю пригоршню дикорня и понюшку землицы. Если то, что я читала, правда, это должно ускорить процесс заживления. Как только консистенция подобрана, я смазываю этим варевом пустые глазницы Шарпа, стараясь не дрожать, когда касаюсь пальцами мягкого желе там, где раньше были глазные яблоки. Закончив, я обвязываю его голову полоской муслина, чтобы содержать раны в чистоте, а потом нахожу бутыль с настойкой, которая поможет успокоить Шарпа, пока он спит, и осторожно вливаю ее содержимое ему в рот. Все это время Торин не отходит от Шарпа. Он держит его за руку, их пальцы переплетены. Теперь я вижу, кому отдано его сердце.

Когда больше сделать для Шарпа ничего нельзя, я сажусь напротив Торина.

– Это моя вина, – говорит он.

– Нет. – Я сдерживаю слезы. – Это все дело рук моего отца.

– Я должен был позволить ему пойти с нами. Он хотел быть при мне. – Торин поднимает глаза, и мы смотрим друг на друга. Он совершенно разбит. – Я пытался уберечь его.

– Ну конечно, пытался. Ты ведь его любишь.

Торин кивает, соглашаясь с тем, что я поняла, и теперь его слезы текут свободно.

Я борюсь с нахлынувшими эмоциями, которые грозят окончательно меня разрушить. Я не могу позволить себе терять концентрацию. Мои собственные печали подождут. Все остальное будет верхом эгоизма.

Торин и я сидим с Шарпом долго-долго. Забегает Грейс доложить, сколько королевских гвардейцев было убито моим отцом, а заодно подтвердить, что бой в поселении завершен и выжившие солдаты остались там на случай новых атак.

Не думаю, правда, что отец вернется. Если бы он хотел покончить со мной сегодня, то дождался бы нашего возвращения. Нет, он лишь преподал мне урок. Напомнил, что прятаться негде – приказ уничтожить советников исполнен. Он тут неплохо позабавился. Теперь займется чем-нибудь покрупнее и поважнее. А это означает, что мое время вышло.

Сидя с Шарпом ночь напролет, каждые несколько часов по новой нанося мазь и меняя повязку, стараясь как можно дольше удержать его в глубоком сне подальше от ужасов сознания, я намечаю план действий. Он бездарен, весь в просчетах и, скорее всего, не сработает. Но другого у меня нет.

И когда на небо выкатывается солнце, такое красное, будто знает о той крови, что была пролита и еще прольется, я бужу Торина и рассказываю ему о том, что намерена предпринять.

19

Шестой остров не перестает поражать меня своей враждебностью. Только подумаешь о том, что это место не может быть хуже, как он поворачивается к тебе еще более мерзкой стороной.

Бухта, в которой трудится над своим кораблем Бронн, настолько хорошо укрыта, что я никогда не отыскала бы ее без посторонней помощи. Пасть в огромную пещеру утыкана как сталактитами, так и сталагмитами, похожими на зубы и отпугивающими моряков. Сопровождающий меня королевский гвардеец гребет через брешь с превеликой осторожностью. На лбу выступают капельки пота. Доставляя меня сюда, он рискует жизнью. Когда я пытаюсь унять его страхи и говорю, что значительно более крупные суда проходили этим маршрутом, он отвечает, что из них гораздо больше потерпело крушение, чем справилось. И что эти отмели полны рыб-колючек, яд которых может парализовать человека одним-единственным уколом. Я прикусываю язык.

Трудно было оставить Торина и Шарпа. Объясняя свои намерения Торину, я готовила напитки и мази для восстановления Шарпа, чтобы ему не пришлось испытывать ненужных мучений. И так предостаточно боли, которой нельзя избежать, – для нас всех.

Поначалу Торин моему плану воспротивился. Обвинил меня в безрассудстве.

– Безрассудно бездействовать. А это даст нам шанс, – возразила я.

Но тут он посмотрел на меня, его лицо было искажено горем, и я поняла, что он противится не моей задумке, а перспективе новых потерь.

Я взяла его за руку.

– Когда-то ты говорил мне о нашем долге. Он нас постоянно преследует, и сейчас – моя очередь. Я наследница Гадюки. Но я – не мой отец. Я буду той Гадюкой, которую острова заслуживают. Я защищу их. Чего бы то ни стоило.

Мы встречаемся взглядами, и… ох, как бы я хотела вернуть ему радость. Но он полон отчаянной решимости.

– Я тоже. Я не смог защитить совет, не смог уберечь Шарпа, но я не допущу, чтобы другие продолжали страдать. Я выполню свой долг, как ты того хочешь.

Я обняла его крепко-крепко.

– Спасибо.

Я благодарила его не только за согласие, но и вообще за все. За то, что он есть.

Мы долго не разжимали объятий, боясь того, что означало расставание, но, в конце концов, от судьбы не уйдешь.

Последнее, что сказал Торин перед моим уходом:

– Для меня будет честью сражаться вместе с тобой, мой друг.

Тепло фонаря над головой возвращает меня к действительности. Несмотря ни на что, слабый проблеск чего-то близкого к счастью озаряет мое сознание при мысли о том, что я увижу Бронна. Я скучала по нему сильнее, чем могла предположить.

Впереди высится корабль, и я разглядываю его, размышляя, справится ли он с заданием.

Когда мы встаем по борту, мой провожатый зовет команду, и мне сверху сбрасывают канат, чтобы я взбиралась. Пока я, покачиваясь, лезу на судно, мое внимание привлекает название. «Мститель». Надеюсь, судно окажется ему под стать, потому что именно этим я и собираюсь заняться. Отомстить за Восточные острова. Отомстить за Йорена, Клару и Томаса. За Шарпа. За Инока, Лору и других советников. За всех тех, кто погиб на Четвертом. И на Шестом. Перечень слишком длинный.

Бронн поджидает меня на палубе, но приветствует с формальной холодностью. Его взгляд ненадолго задерживается на моем хрустальном кулоне. Пока он знакомит меня с экипажем, я стараюсь не показывать, насколько это безразличие задевает меня. Боюсь, что я его уже потеряла. Однако позже он приглашает меня к себе в каюту обсудить некоторые вопросы, и как только мы остаемся одни, а дверь плотно прикрыта, он притягивает меня к себе, и я понимаю, что он просто вел себя подобающим образом с невестой принца на виду у посторонних.

Я хочу раствориться в нем, хочу, чтобы он забрал мою боль, но он не может, – так же как Торин своей любовью не может вылечить Шарпа. То, что натворил мой отец, те зверства, свидетельницей которых я стала, это мое бремя. И они дают мне цель.

Поэтому я осторожно отстраняюсь и сажусь на стул. Бронн внимательно на меня смотрит и, вероятно, видит в моем взгляде стальную решимость, потому что ничего не говорит про то, что я его отталкиваю, и вместо этого предлагает рома.

Жидкость обжигает мне горло, но я прошу налить мне еще. Только после второго стакана я выкладываю ему все, что произошло. Выражение его лица почти не меняется, однако я замечаю, как он все сильнее сжимает кулаки.

– И что же мы будем делать? – спрашивает он, когда все сказано.

При слове «мы» меня охватывает тепло. Я так рада, что на сей раз он никуда не хочет сбежать.

– Корабль к плаванию готов?

Замечаю, как вспыхивает его взгляд.

– Почти. Зависит от того, что ты задумала. Пока он с «Девой» не сравнится.

– Мне это и не нужно. Он сможет ее обогнать?

Бронн задумывается.

– При хорошем ветре? Пожалуй. На какое-то время.

– Какое-то время – это все, что нам нужно.

До Бронна наконец доходит смысл моих слов.

– Ты же не собираешься плавать с ним наперегонки?

Я грустно улыбаюсь.

– Мне достаточно обогнать его настолько, чтобы заманить в заготовленную нами ловушку.

Мой план прост. Я по-прежнему – лучшая приманка из всех, что у нас есть, поэтому мы выведем «Мстителя» в море в нескольких милях от водораздела между Востоком и Западом. Отец решит, что я удираю, спешу спасти свою шкуру, и отыщет меня, привлеченный, как мотылек – пламенем. После этого нам останется лишь продержаться достаточно долго, чтобы уйти через границу в западные воды. Команда «Девы» будет против нашего преследования, начнет яростно спорить с приказами отца в силу суеверных страхов насчет Западного моря, но он настоит на погоне.

Последовав за нами, они утратят все свои преимущества. Те воды неведомы ни им, ни нам, и именно там мы сможем принять бой. Мы проиграем, но ослабим их и, пожертвовав своим кораблем, отвлечем настолько, что отец не заметит приближения с тыла королевского флота во главе с Торином, ведомым жаждой мести. И отец ни за что не сможет в чужих водах уйти от целого флота.

Я знаю, что не выживу, и смирилась с этой уверенностью. Теперь моя единственная обязанность – остановить Гадюку и страх, который он несет с собой. Я с радостью отдам жизнь, чтобы выполнить свой долг, сдержать данное Кларе слово.

Когда я все это рассказываю Бронну, он нежно берет мою руку в свои. Он отлично понимает, о чем я.

– И пусть экипаж знает о предстоящих рисках. Это добровольная миссия. Я не стану удерживать никого, кто не захочет плыть. – Я заставляю себя посмотреть прямо ему в глаза. – Это касается и тебя.

Теперь он улыбается, полный чувств.

– А где еще мне быть?

Это эгоистично, но я благодарна ему. Хотя последнее, чего я желаю Бронну, – это получить рану. Честно говоря, я не хочу оказаться в одиночестве.

– Кроме того, – продолжает Бронн, – если нужно, чтобы этот корабль продержался против «Девы» как можно дольше, желательно иметь в команде лучшего на свете рулевого.

– О, не беспокойся, Грейс уже изъявила свое согласие присоединиться. Скоро она будет здесь.

Некоторое время мне удается сохранять серьезность, после чего я расплываюсь в улыбке. Он притворяется обиженным, но потом протягивает руки и прижимает меня к себе. Какое-то время мы так и сидим, готовя себя ко всему тому, что нас ждет впереди.

Положив подбородок мне на макушку, Бронн вздыхает:

– Нам пора. Скоро ставить паруса.

Нас ждет много чего еще, как выясняется, когда я покидаю убежище его каюты. Паруса и снасти нужно перепроверить, паклей заложить щели между досками, чтобы не просочилась вода, – и я провожу большую часть времени, заделывая дегтем пропущенные дыры. «Мститель» пока не в лучшей форме.

Почти вся команда решает остаться на борту, и я тронута храбростью ребят. Это мужчины и женщины из королевского флота, которых мой отец терроризировал не один месяц. Они доверяли ему, считали союзником, а он нападал на них без предупреждения. Уже сам факт, что они готовы сражаться вместе с Бронном и мной, говорит об их отваге и верности долгу. Я горжусь тем, что выйду на последний бой рядом с ними.

Бронн представил меня Ане, боцманше, женщине, чья кожа изъедена соленой водой и ветром. Но в ее взгляде пляшет возбуждение. Она приветствует меня с теплотой давно пропавшей и вновь обретенной родственницы, и, хотя я планировала ни с кем из команды не сближаться, она мне сразу же нравится.

То же касается и рулевого старшины, Райнса, человека, в любой момент готового улыбнуться, и Харли, опытной штурманши, которая всегда говорит без обиняков, когда дело касается затруднений или чего-нибудь еще.

– Твой отец – морской дьявол, – замечает она, пожимая мне руку. – Надеюсь, тебя отливали из прочной стали.

– Поживем – увидим, – отвечаю я с намеком на улыбку.

– Хочешь, чтобы я провела нас неведомыми водами, верно? – Она пронзает меня острым взглядом. – Через океаны, которых боятся даже Змеи? С существами настолько опасными, что они за секунды порвут даже самый мощный корабль в клочья?

Я с деланым безразличием пожимаю плечами:

– Если думаешь, что справишься.

У Харли раскатистый смех.

– Ты мне нравишься. Чокнутая немного. Все лучшие моряки такие.

К тому моменту, когда к нам присоединяется Грейс, мы готовы поднять якорь, и напряжение от мысли о выходе из коварной пещеры начинает нарастать. Мачты практически касаются потолка, и, если честно, я вообще удивлена, как они затащили корабль внутрь.

Пока делаются последние приготовления, я пользуюсь случаем и тихо переговариваюсь с Грейс.

– Как они?

Моя забота смягчает выражение ее лица.

– Шарп чувствует себя так, как можно было ожидать. Твои отвары делают свое дело. И я никогда не видела Торина настолько собранным. У него во флоте куча друзей, так что он соберет их вокруг себя по максимуму, прежде чем сядет нам на хвост. Он хочет покончить с этим не меньше нашего.

Торин намеревается прихватить с собой Шарпа, больше не желая с ним расставаться. Я его понимаю. Смотрю на Бронна. Никто из нас не хочет умирать в одиночестве. И все мы знаем, что этим, похоже, и кончится.

Когда якорь поднят, не слышно ни звука. Все внимание сосредоточено на расписанных обязанностях по безопасному выводу нас в океан. Мы не хотим, чтобы это плавание закончилось раньше, чем началось.

Харли стоит у штурвала. В знании этих проходов ее не превзойти никому. Глядя, как умело она заставляет «Мстителя» подчиняться своей воле, я размышляю о том, чего она могла бы добиться с таким кораблем, как «Дева». Вижу, что Бронн тоже впечатлен: он никогда не упускал возможности поучиться у тех, кто умеет больше его, хотя таких случаев было раз, два – и обчелся.

Корабль будто втягивает живот, смело протискиваясь в зазоры между массивными каменными карнизами. И только когда мы выходим на открытую воду, команда слегка переводит дух, довольная, что вокруг свобода и можно наполнить легкие свежим воздухом.

Харли кладет «Мстителя» на западный курс. Ана дает команду спустить паруса. Они работают четко, и я не понимаю, почему отец всегда презирал представителей королевского флота. Все, что я видела до сих пор, указывает на их исключительное мастерство и талант.

Райнс вывешивает четкое расписание дежурств, позволяя всем немного отдохнуть перед тем, как мы окажемся в бою. Он дает мне понять, что, пока не объявится мой отец, они с Бронном – главные на корабле. Как только появится Гадюка, бразды правления перейдут ко мне. Мне положена уйма свободного времени для отдыха, потому что скоро у меня его не станет вовсе.

Каюта мне досталась маленькая, но и на том спасибо. Большинству моряков положен гамак на орудийной палубе, однако Райнс настоял, чтобы мое главенствующее положение было отмечено собственной каютой.

Как-то вечером я спрашиваю Бронна об экипаже. Мы сидим вместе у меня в каюте на полу и грызем галеты, которые уже настолько черствые, что я не представляю, как наши зубы справятся с ними через несколько дней.

– Почему отец совершенно не уважает королевский флот? Как по мне, так они лучше половины его Змей.

– Ну, вообще-то этот народ официально не из королевского флота, – отвечает Бронн.

– Что ты имеешь в виду?

– Торин имеет обыкновение подбирать отверженных. Большинство нашей команды составляют моряки, которые либо не подошли под абсурдные стандарты короля, либо были списаны за мелкие нарушения. Некоторые – исправившиеся бандиты, которые захотели искупить свои грехи. Так что большая часть экипажа смотрелась бы на «Деве» вполне уместно.

Это откровение странным образом меня успокаивает. Как будто мы оказались в окружении себе подобных.

Когда неприятный ужин закончен, Бронн встает, чтобы уйти.

– Пожалуй, мне пора поспать.

Я тоже без сил, но не хочу оставаться одна, не хочу, чтобы вместе с ним уходил тот свет, который он с собой несет.

– Если не против разделить со мной каюту, можешь устроиться на полу.

Он смотрит на меня искоса.

– Ты не считаешь, что это будет против правил? Ты же обручена с другим.

– Я считаю, что Торин будет только рад, что у меня есть личный телохранитель.

Бронн фыркает.

– Ты в защите не нуждаешься.

Однако подбирает покрывало и бросает на пол. Я улыбаюсь, забираясь в гамак и радуясь, что он решил остаться. Я не была в нем уверена. Прежде чем лечь, Бронн задувает фонарь.

Последующая тишина наполнена невысказанным стремлением, это украденное время наедине друг с другом такое драгоценное!

Когда он говорит, голос звучит мягко:

– Ты не против, если я тебя научу?

Я сбита с толку.

– Научишь меня чему?

– Ты хорошо дерешься. Грейс – молодец. Но чтобы победить капитана, тебе придется быть проворнее. Плавнее. Надо потренироваться, пока можно.

– Сдается мне, что в замке именно я надрала тебе задницу.

Он посмеивается.

– Верно. Но тогда я не хотел тебя ударить. Да и расти всегда есть куда.

Я вздрагиваю. Ужасная реальность того, что надвигается, вторгается в мое временное счастье. Бронн по-прежнему считает, что мы можем выжить, и это немного успокаивает. Но сначала я должна сразиться с отцом и убить его.

– Думаешь, я справлюсь? – получается тише шепота.

– Знаю, что справишься.

И когда я протягиваю руку вниз, во тьму, он крепко берет ее и не отпускает до тех пор, пока сон не снимает с нас нашего бремени.

Плавание на Запад занимает несколько недель. Много дней мы уже не видели других судов, маршрут уводит нас далеко от суши, от рыболовных и торговых путей. Однако мы ни от кого не прячемся, оставляя хлебные крошки для отца, чтобы по ним он отыскал наши следы. Он отыщет. Морские грифы разнесли вести: мол, мы не прочь, чтобы он нас перехватил. Фокус в том, чтобы быть достаточно далеко от невидимой границы и не дать ему заподозрить неладное, – но достаточно близко, чтобы нас не уничтожили раньше, чем мы выманим его в западные воды. А у Харли с Бронном на этот счет есть неплохой план.

Нам повезло с погодой. Несколько штормов, но не таких, чтобы наше судно их не выдержало даже в том неважнецком состоянии, в каком находится. Единственной возможной опасностью была встреча со змееакулой слева по курсу. Хотя наш корабль больше их обычной добычи, никогда не следует недооценивать урона, который змееакула может нанести. К счастью, эта тварь нами нисколько не заинтересовалась. Она продолжала некоторое время плыть рядом, после чего снова скрылась в таинственном подводном мире. Мне гораздо больше понравились вихрекотики, игравшие на кромке маленького водоворота: плавно покружившись, они ныряли за рыбешкой. Они известны своей стеснительностью и редко попадаются на глаза, так что для меня это была ценная возможность понаблюдать за их волшебным танцем.

Не один час ушел на тренировку с Бронном. Мы спарринговали каждый день, иногда в компании Грейс, и он показал мне, как компенсировать нехватку веса скоростью. Все наши труды не прошли бесследно. Моя реакция стала быстрее, тело проворнее, а в качестве бонуса я отныне умею орудовать двумя лезвиями одновременно.

Теперь, когда мы настолько близко от западных вод, насколько нам того хочется, остается лишь ждать, когда за нами погонится отец. Мы уже три дня наматываем круги, а его все не видно. Однажды мне показалось, будто я вижу кружащего над нами Коготка, но, похоже, я обозналась. Все на взводе, зная, что мы в эпицентре бури, и предчувствуя кровавую бойню. Но мы готовы, просто надо справляться с нервами.

Сегодня мы с Бронном тренируемся как обычно, только в моей каюте, желая побыть одни. За последние несколько недель мы сблизились, часы, проведенные вместе, восстановили дружескую привязанность юности, и временами я смеюсь так, что почти забываю о нашем положении. Сейчас мне уже не нужно ничего разучивать, но мы оба понимаем, что наше время иссякает, и тренировка становится поводом побыть вместе.

В ограниченном пространстве двигаться трудно, однако нам, увлеченно обменивающимся ударами, не привыкать. Ни один не хочет уступать и проигрывать, и сегодня я использую тесноту в свою пользу, оттирая Бронна к стене, пока он не дотягивается до моего гамака и не падает в него. Я хохочу, но он уже меня схватил и утягивает за собой, так что через мгновение я лежу на нем.

Теперь мы смеемся оба, но скоро нам становится совсем не смешно. Мы тяжело дышим. Я чувствую, как вздымается его грудь. Я упиваюсь его красивым лицом, таким домашним, таким знакомым. Я всегда его любила и устала притворяться в обратном.

Я целую его. У него мягкие губы, дыхание смешивается с моим, мы оба замираем, зная, что не должны этого делать, зная, что сделаем, а потом он целует меня в ответ еще сильнее, запускает одну руку мне в волосы, другой обнимает за талию, и я растворяюсь в нем. Он отстраняется, сжимая мое лицо ладонями, и смотрит с такой нежностью, что мне больно.

– Я люблю тебя.

Звучит, как обещание.

– Люблю тебя.

Наши собственные клятвы, означающие гораздо больше, нежели церемония скрепления уз.

И вот мы уже целуемся снова, наши тела сплетаются с жадностью людей, которые знают, что стоят на пороге смерти, и хотят испить жизнь до последней капли. Сейчас существует лишь тепло его кожи, вкус его губ и то чувство принадлежности, которое я искала всю свою жизнь.

Тут корабль сильно встряхивает, и мы чуть не вываливаемся из гамака. Чары, околдовавшие нас, спадают. У нас было время. И вышло.

– Что это было?

Я сажусь. Адреналин уже хлынул по моим венам.

– Мы только что дали жесткий крен на правый борт. Думаю, мы больше не одни.

Мы смотрим друг на друга, понимая, что час пробил, и я вижу в его взгляде собственную грусть. Он целует меня долгим поцелуем в лоб.

– Готова?

Нисколько. Я не хочу умирать, не хочу терять человека, которого так люблю, не хочу обрекать моряков на водяную могилу. Однако сильнее всего моя решимость сделать то, что нужно. Я не могу позволить отцу продолжать уничтожать Восточные острова. Я встречаю взгляд Бронна, ощущая в животе огненный вихрь, и киваю.

– Покончим с этим.

20

Команда спешно готовится к бегству, поднимая полные паруса. Заметив наше появление на палубе, Харли машет, чтобы мы шли к штурвалу. Несмотря на происходящее, она смотрит хитро и со знанием дела подмигивает.

– Не тратите время в последний день, а, ребятки? Мой румянец определенно заметен, поскольку она воздевает руки и говорит:

– Не осуждаю. Да и принц твой предан своему командиру. В ближайшее время он не похитит твоего сокровища.

Она смеется своей собственной грубой шутке, но поскольку я не реагирую, подавленная настолько, что слов нет, она кладет мне на плечо руку.

– Я сохраню твои тайны. В любом случае скоро нас ждет океанское дно. Не думаю, что рыбы так уж ими заинтересуются. – Покончив с шуточками, она обращается к Бронну: – Ну ладно, поглядим, из чего сделана эта девка.

Я здесь не нужна и ищу Райнса, но, прежде чем я его нахожу, мой взгляд натыкается на «Деву», пока еще отделенную расстоянием, но идущую точно на нас.

Только сейчас ее пугающая репутация становится мне понятна, как никогда прежде. Она огромна, ее черные паруса на горизонте предвещают беду, и с каждой минутой беда все ближе.

Но я не могу и не отметить, насколько она прекрасна. То, как она скользит по воде, подобно морскому грифу в воздухе, захватывает дух. Она была моим домом, и ее приближение странным образом наполняет меня гордостью. И неожиданным желанием.

Из задумчивости меня выводит Грейс.

– Они приближаются слишком быстро. При такой скорости они окажутся на расстоянии выстрела через час.

Я смотрю на нее с изумлением.

– Так скоро? – Вот уж не думала, что «Дева» сможет стрелять с такого расстояния. – Мы хоть успеем добраться до западных вод?

Грейс сжимает губы.

– Очень надеюсь. Если хотим продержаться дольше пяти минут.

Райнс находит меня, разворачивает на бочонке карты, и мы их изучаем. Карты очень старые, взяты из комнаты в замке Торина. Никто толком не знает, насколько они точны, но ничего лучше у нас нет.

Я смотрю на метку в нескольких милях от границы – место, где Торин встретит нас, чтобы закончить то, что мы начали. Она кажется вдруг слишком далекой.

– Доберемся туда? – спрашиваю я Райнса.

– Харли заведет нас в западные воды так далеко, как сможет, – только и отвечает он.

Это не ответ. Но не успеваю я возразить, как он поворачивается к Грейс и указывает на ближайший к границе Западный остров.

– Что это за земля?

– Восьмой остров, – поясняет она, довольная его живым интересом. – Самый мелкий, наименее населенный из всех Западных островов.

Я оставляю их. Нет смысла говорить об островах, которые я все равно не увижу. Возможно, он ближе остальных, но до него по-прежнему куча миль.

Мы неплохо разгоняемся, хотя ветер не попутный. Корабль идет к заданной точке зигзагами. Отец не отстает.

Некоторое время мы его опережаем, однако расстояние продолжает сокращаться. Мои нервы не выдерживают.

– Сколько нам еще? – кричу я Бронну.

– Почти на месте.

– Тогда сбавляйте ход.

Все поворачиваются ко мне в изумлении.

– Что? – Харли упирает руки в боки.

– Если мы просто пойдем прямо, он заподозрит ловушку. Но если мы получим взбучку и отступим, чтобы спастись, тогда, вкусив крови, он не сможет устоять.

Райнс смотрит на меня, как на сумасшедшую, но я вижу, что Бронн и Грейс согласны.

– Сколько урона мы сможем понести и потом все же прийти в точку? – спрашиваю я любого, кто готов ответить.

Отвечает Ана:

– Пока обшивка держится. Могу латать ее даже во время боя. Мачты я бы тоже оставила.

Теперь мой вопрос обращен к Бронну и Грейс:

– Как далеко может находиться «Дева», чтобы нас ранить, но не убить?

Бронн говорит не раздумывая:

– С достаточной точностью они будут палить на расстоянии полумили, так что нынешнюю дистанцию можно сократить вдвое, но не больше. Ближе ее подпускать не стоит.

– Отлично. Как только пора будет давать деру, командуй. – Он кивает. Я обращаюсь к остальным: – Готовьтесь к бою.

Харли притормаживает корабль, но так, чтобы не привлекать внимания, и «Дева» продолжает расти. Она начинает метать в нас снаряды задолго до того, как оказывается на положенной дистанции, – это отец дает понять, что у него уйма боеприпасов, достаточно, чтобы потратить их на устрашение, и что он намерен уничтожить нас.

А то мы не знали!

Наконец дистанция сокращена, и в нас попадает первое ядро. «Мститель» содрогается от удара. Пробит правый борт кормы, и я с ужасающей отчетливостью слышу крики под палубой.

– Доклад! – орет Райнс.

– Минимальные повреждения, сударь. – Ана уже посылает людей чинить пробоину.

– Пригнись!

Второе ядро падает сбоку, скользнув по обшивке, но не пробив ее. Однако вибрация сотрясает дерево, напоминая нам, какая малость отделяет нас от воды, по которой мы мчим.

Хотя меня окружает хаос, я внезапно снова оказываюсь в своем сне, в том самом кошмаре. Под водой, тонущая в океане, решившем меня проглотить.

Третье ядро врезается в наше судно и возвращает меня к нынешней и весьма реальной опасности. От него летят в разные стороны щепки, раня всех, кто оказывается на его пути. Нет времени думать или реагировать, удары сыплются градом, и вот уже «Дева» почти нас подмяла. Еще ближе, и будет слишком поздно.

– Бронн! – кричу я, ища его глазами. Почему он ждет до последнего?

Он стоит у штурвала, его красивое лицо полно решимости, оно спокойно, тогда как все мы в ужасе. Я испытываю к нему дикую любовь. Проходят драгоценные секунды, уже кажется, что команды не будет, но в эти мгновения я не боюсь. Я вижу только его, а кроме него ничего нет. И я благодарна за каждую секунду, что проведу рядом с ним.

– Пора! – выкрикивает Бронн и освобождает «Мстителя», заваливая его на правый борт с такой силой, что бедный корабль протестующе скрипит всеми досками, а я вынуждена хвататься за снасти, чтобы не упасть.

Потрепанный «Мститель» по-прежнему слушается команд, и как только выправляется, сразу же дает ходу на Запад. Водораздел приближается, мое сердце колотится, а растущее возбуждение от предвкушения встречи с Западом достигает пика. Всю свою жизнь я слышала, что эту линию нельзя пересекать, видела, как ничего не боявшиеся мужчины содрогались от одной только ее близости, однако сейчас у меня такое чувство, будто я наконец-то иду в правильном направлении.

Бронн берет меня за руку.

– Последний шанс повернуть.

Он так же нервничает, как и я.

– Я лишу его этого удовольствия.

Бронн усмехается:

– Адлер боится. Уже видно, что он в нерешительности.

Он прав: «Дева» будто застывает, когда они там понимают, куда лежит наш курс. Палят еще несколько пушек, но мы уже отошли на достаточное расстояние, чтобы избежать ядер, так что они лишь перчат воду.

Мое удивление сродни моему же облегчению.

– Сработало…

Я не знаю, чего ждать, когда мы заходим в западные воды. Возможно, моментальной смерти, исчезновения без следа… однако ничего не происходит. «Мстителю» ничто не мешает уносить свое потрепанное тело прочь от противника, оставляя за кормой след из обломков на случай, если мой отец решится отправиться вдогонку.

Он, разумеется, решается. На то, чтобы убедить команду, у него уходит больше времени, чем я ожидала, однако в конце концов «Дева», не привыкшая уклоняться от боя, продолжает погоню.

По прошествии двух часов мы продолжаем идти впереди. Экипаж занимается срочным ремонтом, а я забочусь о раненых. Однако мы не можем опережать «Деву» вечно, и, когда я проверяю разделяющее нас расстояние, у меня екает сердце, поскольку отец все ближе. Если так пойдет дальше, он сцапает нас прежде, чем мы зайдем туда, куда надеялись.

– Земля!

Я оглядываюсь на Бронна, который встречает мой потрясенный взгляд. Наверняка какая-то ошибка. Никакой суши поблизости быть не должно. Я бегу на нос, и кровь стынет в моих жилах.

На горизонте, несомненно, виднеются слабые очертания острова.

– Как такое возможно? Я думала, что до Восьмого еще много дней пути…

Грейс рядом и выглядит такой же сбитой с толку. Она выхватывает у Райнса карту, которую тот изучал, не веря своим глазам.

– Ерунда какая-то!

– Может, дело в картах? Я имею в виду, они же древние, правда?

– Дело в воде, – говорит Харли таким зловещим тоном, что все наше внимание теперь приковано к ней. – Западное море ведет вас не туда, куда вы хотите, а туда, куда вам нужно. – Видя наши непонимающие взгляды, она пожимает плечами. – А почему, по-вашему, все его боятся?

Если она права и волшебство островов простирается на океан, есть вероятность, что Торин не найдет нас, то есть все было напрасно.

– Ана, когда корабль будет готов к бою?

Боцманша гордо выпрямляется.

– Когда скажете.

– Бросить якорь! – командую я. – Мы не можем рисковать и заходить дальше. Чтобы оставить Торину шанс перехватить нас, мы должны сделать это сейчас.

На палубе воцаряется странная тишина. Одно дело говорить, что ты пожертвуешь собой ради правого дела, и совсем другое, когда наступает момент жертвоприношения, – момент, когда каждый член команды как будто заглядывает себе глубоко в душу в поисках той храбрости, которая привела его сюда изначально.

А потом чары спадают, и все, как один, принимаются за работу, занимая свои позиции. Бронн разворачивает «Мстителя» боком, и наши пушки готовы к бою. У нас их в два раза меньше, чем у отца, стреляют они на гораздо более короткое расстояние, ядра не такие мощные, но лучше уж так, чем никак.

И мы ждем, наблюдая за тем, как «Дева» увеличивается в размерах, пока не оказывается достаточно близко, чтобы продемонстрировать нам действие своего вооружения с сокрушительной точностью.

Первый же выстрел пробивает обшивку, сметая все на своем пути. Из трюма его встречают крики. Мы пока не можем ответить огнем – ядра просто не долетят до «Девы», а транжирить нам нечего, – поэтому мы стойко держимся и несем урон.

– Протянем? – обращаюсь я к Ане.

– Протянем, пока мне дыхалки хватит.

Ее ребята чинят корабль по ходу дела, однако с приближением «Девы» последствия каждого попадания становятся все разрушительнее.

По небу пролетает цепное ядро – два полушария, связанные цепью, крушат наши мачты и рвут такелаж. Фок-мачта рушится, вызывая своим падением хаос и отшвыривая двоих за борт. Я помогаю остальным удержать ее, пока она не причинила еще больше урона.

Но тут очередной залп вспарывает обшивку на уровне ватерлинии, и океан начинает вторгаться на нижние палубы. Мы в конце концов стреляем, пока еще есть время. Ядра летят в поисках отмщения, однако лишь слегка царапают обмазанные дегтем борта «Девы». Я слышу, как ее экипаж смеется, глумится над нами, скоро они окажутся достаточно близко, чтобы перебросить крюки и пойти на абордаж. Они захотят уничтожить нас всех – быстро и беспощадно. Всех, кроме меня. Отцу нужно сперва наказать дочку. Я стою, сжимая в кулаке нож. Я собираюсь забрать с собой в могилу стольких, скольких смогу.

По-прежнему не видно ни Торина, ни его флота. Если мы погибнем сейчас, отцу удастся скрыться. Он снова победит и никогда не ответит за свои злодеяния.

Я хочу, чтобы он умер. Хочу, чтобы мучился.

Мысли у меня в голове рождаются яростью. Возможно, западные воды слышат боевой клич моего сердца и отвечают мне шепотом.

Я прочла в древних книгах достаточно, чтобы знать, что в глубинах океана существует оружие, которое могло бы даровать подобную смерть. Я могла бы наконец заставить его расплатиться за все, что он натворил. За острова. За людей. За меня.

Желание, которое я сдерживала с момента прочтения ториновских книг, выходит наружу, и, несмотря на неминуемую гибель, я чувствую себя живой, моя кожа потрескивает от предвкушения, пока я стою на краю корабля. Не колеблясь ни мгновения, я бормочу слова, которые заучивала наизусть, свернувшись калачиком в темной пещере, и они кажутся моим губам знакомыми, будто я произносила их прежде.

– Восстаньте, демоны тьмы, довольно спать! Придите, неся с собой ад, придите, уничтожая все! Оживите, очнитесь, вкусите моей крови и познайте мою корону! Восстанье, демоны тьмы!

И я рассекаю лезвием ладонь, роняя кровь в море.

Я чувствую, как во мне высвобождается волшебство, чувствую, как оно бежит по венам, моя тьма, рожденная ненавистью, поднимается ему навстречу, и они смешиваются в опасную силу, от которой у меня захватывает дух.

Откуда-то из глубины под нами до моих ушей доносится низкий гул, а на поверхность вырываются пузыри. Я оглядываюсь, проверяя, услышал ли это кто-нибудь еще, однако все заняты тем, чтобы выжить.

Собираясь с мыслями, я настороженно прислушиваюсь. Снова слышен шум. Сердце колотится. Это звук просыпающегося океана. Не знаю, откуда я это знаю. Просто знаю.

Я бегу к Грейс, которая помогает Ане латать дыры.

– Сейчас что-то будет.

Грейс смотрит на меня с удивлением.

– Что?

Однако ей хватает мгновения, чтобы прочитать мое лицо и понять в точности, о чем я. Она встает и хватает меня за локоть.

– Что ты сделала?

Ее страх тревожит. А я-то думала, она обрадуется, как и я. Теперь мы все это слышим – зловещий гул, поднимающийся снизу громовыми раскатами, и обе команды, перестав сражаться, отвлекаются на него, чтобы определиться с новой угрозой. Небо темнеет, сгущаются неестественные тучи, заслоняющие солнце, и все птицы разлетаются врассыпную, предупреждая друг друга криками. Воздух дышит холодом, будто замороженный поцелуем зимы, ниоткуда налетает ветер, а внезапный шторм играет нашими кораблями, как щепками.

Я зачарованно смотрю на океан:

– Они здесь.

Грейс крепко обнимает меня, одновременно хватаясь рукой за снасти, и кричит:

– К удару товсь!

Времени на выполнение команды почти нет, потому что в следующее мгновение огромное существо вырывается на поверхность между нашими кораблями, расталкивая их в стороны. Волны перехлестывают через палубу, когда морской хищник стряхивает с себя океан, вытягивает высоко в небо длинную шею, впервые за столетия вдыхая свежий воздух и издавая гортанный вопль, заставляющий нас всех зажать уши.

Я никогда не видела ничего подобного. Его тело больше «Девы» и сплошь покрыто перьями, сверкающими от воды. Вдоль позвоночника и бесконечного хвоста, исчезающего где-то в глубинах, бегут смертоносные плавники. Элегантную пернатую шею венчает огроменная голова с клювом, который мог бы проглотить целый океан. Клюв утыкан зубами, для которых любая кость не помеха. Глубоко посаженные глаза видели всю историю мира с начала времен. По бокам у него две пары колоссальных перепончатых крыльев, которые оно гордо расправляет, не замечая два мелких кораблика под собой, съежившихся от страха.

Кто-то орет, отдавая приказы, кто-то умоляет, однако я не обращаю ни на кого внимания, держась за Грейс и в восторге взирая на морского хищника.

– Они существуют, – говорит Грейс голосом, дрожащим от ужаса и благоговения. – Ты призвала одного.

Я уже видела это выражение на ее лице. Когда я видела его на лице Томаса, мне было стыдно. Но сейчас? Сейчас я горжусь. Я пробудила морского хищника, и это ощущение власти опьяняет.

И тут из воды вырывается второе чудовище, приветствуя товарища.

Наш корабль отброшен еще дальше, будто он всего лишь пена, и мы бьемся о волны, на сей раз получая немалый урон.

По моему телу пробегает тревожный трепет. Если они уничтожат нас раньше, чем отца, я напрасно их призывала. Я пытаюсь достучаться до морских хищников, повелеть им атаковать только «Деву». Однако они не слушаются. Они игнорируют все мои неловкие попытки ими управлять. До меня медленно доходит: я понимала то, что высвобождаю, в точности до наоборот, и даже те тексты, которые я читала, были ошибочны.

Они – не оружие. Будь они оружием, я могла бы повелевать ими, как мечом. Но они дикие и необученные, как волшебство, текущее по моим венам. Неприрученные и неконтролируемые. Вне моей досягаемости.

Что же я наделала?!

– Обшивка пробита, мы набираем воду, – докладывает Ана. Ее уверенность пошатнулась. – Какие будут распоряжения, капитан?

Я отрываю взгляд от этих грифов подводного мира.

– Дай нам столько времени, сколько сможешь.

Она кивает, но я понимаю, что получится недолго. Корабль держится на честном слове.

Палит пушка, которой вторит пронзительный визг. Он настолько глубоко проникает в меня и так жжет, что я кричу от боли.

Грейс ошарашенно смотрит на меня.

– Что с тобой?

– Мы в них выстрелили? – Язык меня тоже не слушается.

– Нет. – К нам присоединяется Бронн. – Это был Адлер.

Я хватаю Бронна за руку, чтобы обрести устойчивость. Этого я не ожидала. У меня как будто связь с этими хищниками – мой гнев вдыхает в них жизнь, и теперь мы одно целое. Пока они здесь по моему призыву, мы связаны жизнью и смертью. И болью. Я не предполагала, что использование волшебства дается такой ценой. Меня так соблазняла его сила, что я не поняла, на какую придется идти жертву.

Теперь я знаю.

Боль нравится морским хищникам не больше, чем мне, но у них есть свой, гораздо более эффективный способ ответить на атаку Адлера.

Потоки горящей воды вырываются из их пастей во всех направлениях. Мы прячемся, и я чувствую, как капли прожигают на мне одежду, слышу крики тех, кого накрыло ядовитой кислотой. Мужчины и женщины бросаются в море, отчаянно ища спасения от яда, но спасения нет. Кожа слезает с их тел, а крики становятся только громче, чтобы затихнуть навсегда. Обвиняющие крики. Потому что их мучительная смерть – мой просчет.

Оглушенная виной, я смутно понимаю, что «Дева» отступает. Морская хищница хлопает четырьмя крыльями и пытается взлететь. Через нашу связь я понимаю, что ее не волнует ни битва, ни чья-то сторона, ни долг, ни мораль, – она думает лишь о свободе. Когда она поднимается над поверхностью океана, появляются две длинные когтистые лапы. Огромные когти впиваются в наш корабль, и она, освобождаясь от воды, поднимает за собой корабль.

Я хватаюсь за все, лишь бы не вывалиться, а она нескладно летит по воздуху, сдавливая «Мстителя», и снова обрушивается в воду. Первый полет не получился, крылья еще не окрепли после долгого сна.

От корабля не осталось ничего, кроме обломков, и я цепляюсь за деревянные доски, удерживаясь на плаву и с ужасом взирая на вызванную мной катастрофу.

– Бронн! Грейс!

Я ищу, но их нигде не видно. Я продолжаю их звать, но ответа нет. Между тем до меня доносятся голоса. Матросы пытаются не утонуть в этих неожиданно ставших ледяными водах. Я откладываю заботу о Бронне и Грейс на потом.

Прикусив губу, чтобы перестать дрожать, я оцениваю наше положение.

Водяная хищница отнесла нас гораздо ближе к земле и на время создала барьер между нами и отцом.

Если мы не выберемся из воды, то погибнем от холода, так что выход только один. Мы должны бросить вызов Западному острову.

– К берегу! – Я с трудом дышу, не говоря уж о том, чтобы повысить голос, и мои слова получаются слишком тихими. Я предпринимаю новую попытку: – Плывите к земле!

Никогда я еще не была так близка к моему кошмару. Я чувствую, как океан хватает меня, уже считая своей, но я брыкаюсь. Сейчас у меня просто нет времени на страхи, поэтому я приказываю сопротивляющимся конечностям двигать меня к безопасности, стараясь не смотреть на безжизненные тела, все еще цепляющиеся за щепки. Я чуть не захлебываюсь, когда вижу взирающее на меня частично расплавленное лицо Райнса, распростертого на бочке.

Столько смертей, и во всех виновата я одна. И моя заносчивость.

Скоро становится ясно, что та сила, с которой нас швырнули, разбросала обломки на значительной площади, так что вполне может быть, что некоторые выжившие сейчас направляются в другую бухту дальше вдоль острова. Бронн и Грейс могут быть среди них. Обязаны быть.

И тут я вижу: «Дева» хромает в сторону острова, ее повреждения очевидны даже с такого расстояния. Пусть она и не развалилась, как «Мститель», однако в нынешнем своем состоянии далеко ей не уйти. А это означает, что появление моего папаши и его команды на Восьмом острове в поисках средств для ремонта – лишь вопрос времени. И направляются они точно туда, где, как я уверена, находятся мои друзья.

21

Берега Восьмого острова сверкают. Свет отражается от того, что напоминает бриллиантовую крошку в песке, который тянется до леса на дюнах, где колеблется песчаный тростник в три метра высотой. Он тянется джунглями дальше, насколько хватает глаз, туда, где на фоне неба возвышаются заснеженные вершины гор.

Как бы я ни устала – больше, чем когда-либо, – как бы ни была покрыта ссадинами, как бы ни истекала кровью и ни боялась, я не могу прийти в себя от красоты этого места.

Рухнув на пляж, я зарываюсь руками глубоко в песок. Его крошечные крупинки так мерцают, что напоминают мельчайшие осколки стекла. В их покалывании чудится что-то обезоруживающе знакомое. Как будто я здесь уже бывала. Как будто меня что-то сюда вернуло. Или кто-то.

И вот я уже бегу через лес по тропе, стараясь не обращать внимание на это внезапное первое впечатление и на почти осязаемое ощущение того, будто знаю, куда направляюсь. Я не перестаю думать – просто не могу, – что следую тем путем, который приведет меня туда, где высадился отец. Пытаюсь не вспоминать об остальных членах команды «Мстителя». Прежде чем покинуть песок, я убедилась, что те немногие, которые выползли на берег следом за мной, живы. Я избегала тел, которых прибило к берегу до моего появления. Принесший их прибой опередил меня. Я уверена, что Бронн и Грейс живы. Они непотопляемы. А Харли? Ее ничто не остановит, это точно. А как насчет Аны? Паника и вина подстегивают меня, и я бегу быстрее. Я должна найти их раньше отца.

Лес такой же восхитительный, как и пляж. Плотно сбитые дюны удерживают высокую траву, которая вблизи похожа скорее на бамбук. Нежный бриз клонит ее из стороны в сторону, и она наполняет воздух низким звоном. Земля в лесу сплошь покрыта пышной листвой, а сквозь песок пробиваются цветы, названия которых мне неизвестны, однако все это очаровывает меня. Но пока я бегу, приятный звук в воздухе превращается в зловещее жужжание, и я понимаю, что впечатляющий тростник может служить надежным укрытием для хищников. Я еще не видела дикой фауны, но осознаю ее присутствие, поскольку слышала, как некие существа удирают при моем приближении.

Поразительно синее растение привлекает мой взгляд, и я застываю на месте. Я уже пробегала мимо него. Я в этом уверена. Тяжело дыша, я оглядываюсь, и мое сердце екает, когда я начинаю узнавать окружающее. Узловатый тростник слева с шелушащимся стеблем. Еще один стебель впереди, сломанный пополам. Я перепрыгнула через него в прошлый раз. Как такое могло случиться, что я двигалась по кругу? Ничего не остается, как двинуться дальше, но когда мне снова попадается та же самая листва, я громко кричу от отчаяния. У меня нет на это времени.

Сойдя с тропы, я бегу через тростник в направлении бухты, однако очень скоро осознаю, что звук бьющихся о берег волн становится тише, а соли в воздухе – меньше. Я удаляюсь от моря.

Ориентироваться я не разучилась. Происходит что-то другое.

Но я не брошу своих друзей, поэтому припускаю изо всех сил и бегу до тех пор, пока грудь не начинает жечь огнем. Ноги подкашиваются.

Я ни жива ни мертва продираюсь через какие-то заросли, когда вижу пять деревянных хижин, надежно скрытых лесом. Меня с ног до головы обдает волной понимание: я наконец там, где должна быть. Воздух на поляне слаще, запахи острее, свет ярче. Это одновременно знакомо и странно, как отрывок из забытого сна. Ощущение опасности исчезает, сменяясь неповторимой безмятежностью. Словно в трансе я поначалу даже не замечаю, как дверь ближайшей хижины приоткрывается и появляется женщина в платке.

Кожа сморщена от старости, дряхлые кости ссутулили спину, женщина стара, однако глаза с молочным отливом ярко горят острым умом, когда она останавливает на мне свой взгляд. Старуха бледна, очень бледна, и мне интересно, когда в последний раз она видела солнце. Возможно, тогда же, когда ее седые волосы в последний раз видели расческу. Я узнаю ее, – хотя откуда я могу ее знать, – и какое-то короткое мгновение слишком потрясена, чтобы заговорить. Потом беру себя в руки.

– Пожалуйста, помогите мне! Мне нужно на берег.

Однако, даже произнося эти слова, я не ощущаю в них срочности. Они не относятся к тому, что происходит здесь и сейчас.

Женщина подносит к губам костлявый палец, потом указывает на меня и подзывает ближе. Она ждала меня.

Наверное, доверять незнакомке я должна меньше всего, однако доверие к ней представляется мне сейчас самой естественной вещью на свете. Она понимающе улыбается, разворачивается, прихрамывающей походкой удаляется обратно в хижину, и через мгновение я следую за ней.

В хижине запах земли, влаги и чего-то еще, чего я не могу разобрать. В углу горит маленький костер, над которым висит кипящий котелок. Старуха подходит к нему, снимает котелок и наливает его содержимое в две грязные кружки, после чего протягивает одну мне.

Варево отдает приторно сладким запахом, и мне ну совершенно не хочется брать его в рот, однако женщина настаивает, показывая жестом, чтобы я выпила. Сделав глубокий вдох, я заливаю прогорклую жидкость в горло. Она оставляет омерзительный привкус, однако по моим больным костям расходится тепло, и смертельная усталость медленно отступает. Старуха следит за мной пронизывающим взглядом, я благодарю ее, а она снова наполняет мою кружку.

В помещении почти нет мебели, но все стены завешаны полками, уставленными бесконечными рядами баночек с сухими растениями, кусками костей, обрывками шкурок и еще менее привлекательным содержимым. Даже издалека я замечаю, что в некоторых хранятся сердца и глаза, в других – нерожденные детеныши животных. Все это покрыто налетом грязи, будто их не трогали веками.

– Пожалуйста, – говорю я, – вы можете мне помочь?

Даже произнося эти слова, я не уверена, в чем именно мне нужна помощь. Я знаю, что должна что-то делать, должна где-то быть, но мои мысли словно скрыла пелена.

– Больше, чем ты думаешь. – Она с трудом опускается на пол и, только когда я сажусь напротив, продолжает. – Мне знакомо твое лицо.

– Я никогда здесь раньше не была, – признаюсь я. – Я с Восточных островов.

Она хихикает себе под нос, хотя я не понимаю, что тут такого смешного.

– Думаешь, я старая? Но я все помню.

Она явно заблуждается, наши пути не могли пересекаться в прошлом. Разочарование раздражает.

– У меня нет времени на загадки.

Женщина присматривается ко мне. Потом через силу встает и отходит к полкам.

– Нетерпение – твой враг. Ты должна слушать, если хочешь победить его.

Я вся внимание.

– Вы имеете в виду моего отца?

Она снова ко мне присматривается.

– Ты замыслила убить Гадюку.

Дрожь нерешительности в животе трудно с чем-либо спутать.

– Да.

– И все равно сомневаешься.

Я вздыхаю и, чтобы не отвечать, делаю глоток кошмарной жидкости.

– Я хочу сохранять жизнь, а не забирать ее. Вы целительница, так что наверняка испытываете то же.

Это мой обычный ответ. Не помню, когда он стал ложью. Моя любовь к целительству закончилась неизвестно когда.

Она криво усмехается.

– Я не называла себя целительницей.

– Кто же вы?

– Я Эстер. А твое присутствие здесь не случайно, Марианна. Прошло много лет, но ты наконец вернулась.

Я проглатываю комок, уверенная теперь в том, что нахожусь в объятиях волшебства. Оно привело меня сюда, а с того момента, как вошла в рощу, меня окутали чары, те, что останавливают время. Почему-то меня не удивляет то, что Эстер знает мое имя.

Омерзительные банки. Снадобья. Колдовство. Я считала, что все волшебники давно умерли и исчезли. И вот я сижу напротив одной из них. Волшебство, которым я вызвала морских хищников, подбирается к моей груди и замирает в ожидании. Подобное притягивает подобное. Я впервые как следует рассматриваю Эстер. Она не такая старая, как казалась. Просто время жестоко с ней обошлось. Либо волшебство каким-то образом изменило ее.

Или замаскировало.

Если Эстер и ощущает мое волшебство, то не подает вида. Вместо этого берет что-то с полки и передает мне. У меня замирает сердце. Несмотря на грязь, сходство броши с моим компасом, подаренным Грейс, очевидно. А когда я протираю ее, то обнаруживаю тот же розовый гребешок и ракушки каури, вставленные в золото, вензель «Г», украшенный тем, что некогда было тончайшей резьбой.

– Она каждый день ее носила.

Мне внезапно приходит в голову, что, говоря, будто мое лицо ей знакомо, старуха имела в виду, что знала похожее. Сердце бьется от возбуждения, когда я думаю о матери.

– Эта брошь принадлежала кому-то, кто был похож на меня?

– Да. Я сняла ее с ее тела, когда хоронила. Твою мать.

Только что бившееся сердце останавливается, раздавленное тяжестью неожиданного горя, и несколько мгновений я не могу дышать. Я и не догадывалась, что надеялась застать мать живой, пока не столкнулась с ее смертью снова. То было лучшим, во что верилось в историях Грейс, а слова Эстер окончательно мою мечту развеяли.

– Вы расскажете о ней?

Голос никакой. Он будто принадлежит не мне, а тому одинокому ребенку, которым я когда-то была, плачущему по ночам в тоске по материнским объятиям.

Глаза Эстер блестят от грусти.

– Она была доброй. Сердцем, полным любви. Особенно к своей девочке. – Старуха кивает на меня. – Она была моей подругой. – Ее вздох исполнен скорби. – Она жила здесь. Теперь никто не живет. Она так боялась. Так боялась. И правильно делала. Я нашла тела.

– Тела? – Я сбита с толку.

– Ее убили. – Эстер смотрит на меня с сочувствием. – Извини, но правда будет мучительной.

Я сжимаю брошь в руке. Муки мне слишком хорошо знакомы. А вот правда – нет.

– Я должна знать.

Эстер кивает.

– Они жили в хижине рядом с моей, когда поженились. Вскоре после этого родилось дитя. Хорошенькая девочка. И они были счастливы.

Она делает паузу, и я хочу всеми фибрами души, чтобы на этом она поставила точку, однако знаю, что у истории не будет счастливого конца.

– Первое путешествие к пескам – важный момент в жизни любого здешнего ребенка, – продолжает Эстер. – Все островитяне должна научиться слышать то, что им говорят земля и море, но этот ребенок был особенным, потому что он был не просто островитянином. Они много смеялись, родители ребенка, радостные возвращались домой с песков по вьющейся через лес тропе. Среди высоких деревьев было хорошо играть в прятки, и мужчина забегал вперед и затаивался, а женщина спрашивала девочку, куда делся папа, и когда они подходили к его дереву, он выпрыгивал, и ребенок заливался смехом облегчения. Но однажды он не выскочил, и женщина забеспокоилась. Схватив ребенка, она устремилась в чащу леса, потом, почувствовав, что зашла слишком далеко, повернула. Ее муж был неподвижен, пригвожденный там, где прятался, ножом в горло. Рот его был открыт, будто в предупреждающем крике, в глазах застыл страх, кровь стекала с шеи красными слезами скорби. Она кинулась бежать. Но она знала, что не сможет спрятаться, знала, что тот, кто убил ее мужа, охотится и за ней. Поэтому она сделала единственное, что могла. Уложила ребенка в густую траву, надеясь уберечь от той же судьбы, оставив ни с чем, кроме поцелуя в лобик и одинокой слезы. Она убежала. И никогда больше не вернулась.

– Думаете, я и есть тот ребенок? – Это уже не голос, а шепот.

– Ты и есть тот ребенок.

– А что случилось с женщиной? – Думаю, я знаю, но мне нужно это услышать. Чтобы быть уверенной.

– Когда люди пришли за ней, она сражалась. Она убила одного и проткнула кинжалом глаз другому прежде, чем они повалили ее. Лишь бы только защитить дитя, которое она любила.

– Тот, кого она пырнула в глаз, он ведь не умер?

– Нет. Я видела, как он уносит тебя.

А потом он воспитал меня, как собственного ребенка.

Ярость вскипает во мне.

– Вы это видели? Почему вы им не помогли?

Она вешает голову:

– Это было не так просто. Но я знала, что однажды ты вернешься, и вот теперь, когда ты вернулась, я помогу тебе.

Я стираю со щеки слезы, злая из-за всего: из-за потери родителей, из-за предательства того, кого считала своим отцом, из-за мысли о той жизни, которой могла бы жить.

– Пора тебе узнать свое истинное имя, то, которое дали тебе родители, когда ты отправилась в первое путешествие к пескам, то, в котором заключен смысл.

– Мое имя? – Я не понимаю, зачем Адлер изменил его.

– Да. Тебя зовут Маирин. Звезда моря.

Что-то глубоко внутри меня оживает, старое знание, которое скорее смущает, нежели успокаивает. Мое Западное имя узнает себя, ту силу, которая в нем содержится.

– А все имена на Западе имеют смысл? – спрашиваю я, пытаясь понять.

Эстер качает головой:

– Нет, не все. Это древняя королевская традиция. Моим даром тебе при рождении было заколдовать твое имя. Ты – истинное дитя островов. Последняя из рода Грифура. – Она вздыхает, на миг затерявшись в закоулках памяти. – Адлер не хотел, чтобы ты его знала, – продолжает она, помедлив. – Не хотел, чтобы ты знала себя.

– Но почему?

Эстер прикладывает большой палец к моему лбу, и я возвращаюсь вспять к своему самому раннему воспоминанию, когда чуть не утонула. Только на сей раз я вижу, как Адлер толкает меня в воду и наблюдает, как я бултыхаюсь, а потом вытаскивает и бросает на палубу, как кусок старой тряпки. Я открываю глаза и смотрю на Эстер.

– Он хотел, чтобы я боялась воды. Чтобы держать пленницей на корабле.

Чтобы контролировать меня, как контролировал всегда, как будто я была для него всего лишь куклой, с которой можно поиграть.

Она грустно кивает:

– Если бы он называл тебя Маирин, ты бы никогда не боялась океана, который была рождена любить. Имя придало бы тебе сил, как было задумано твоими родителями. Ты чувствовала бы себя так же уверенно в воде, как чувствуешь на суше.

Еще одна мелочь, которой лишил меня Адлер.

– Всегда бывают неосуществимые решения, – тихо говорит Эстер. – Когда они приняты, мы просто учимся с ними жить. Не более того. Но тебе предстоит много таких решений, и ты должна их осуществить.

– А что, если у меня не получится? Что, если я не смогу его остановить?

Отчаяние буквально губит меня.

– Почему ты в себе сомневаешься?

Она вытягивает из меня правду, как яд из раны.

– Во мне живет темнота. Я могла бы стать такой же, как он, хладнокровной убийцей, и это ужасает меня. Что, если я уступлю той жестокости, на которую, я знаю, я способна?

– Твоя мать была такой же, как ты. С миром на сердце. Добрая душа. Но она дралась за тебя. Это жестокий мир. Защита тех, кого любишь, защита себя, не уподобляет тебя тем, что живут ради убийства. – Она протягивает руку и забирает у меня брошь. – Ты одна можешь остановить Адлера. Ты знаешь его лучше всех. Используй то, что знаешь, и ты положишь этому конец.

– Я считала его своим отцом. Я совершенно его не знаю.

Предательство ноет в моей груди.

Она грустно улыбается.

– Нет, знаешь. – Она колеблется. – И я знала.

Я смазываю со щек слезы, догадываясь, что дальнейшие ее откровения мне совершенно не понравятся.

– Я была его любовницей.

Я недоверчиво смотрю на нее, и смысл сказанного медленно укладывается в голове. Встречный взгляд Эстер полон грусти.

– Из-за меня он обнаружил твоих родителей. И тебя. Силу твоего истинного имени. Моя дружба стала их смертным приговором.

Она умолкает, но я тоже ничего не говорю, ожидая, пока она вернется в прошлое, которое ранит ее не меньше, чем меня.

– Я собиралась бежать вместе с ним, – говорит она с печальной улыбкой. – Начать новую жизнь на его корабле в качестве жены. Но тут он явился, неся тебя на руках, а из-под тряпки, которой он обмотал раненый глаз, сочилась кровь. Он рассказал мне историю о бандитах, о засаде, но когда я дотронулась до твоей щечки, то увидела все ужасы так отчетливо, как будто сама побывала там, и мой мир рухнул. Я поняла, что слишком многим поделилась с человеком, которому не должна была доверять, позволила любви ослепить меня и не дать увидеть правду. Поняла, что кровь друзей не только на его руках, но и на моих. Он хотел, чтобы я растила тебя вместе с ним. Когда я отказалась и попыталась выкрасть тебя у него, он пырнул меня ножом и бросил умирать.

Она задирает подол рубахи и показывает зарубцевавшийся след на груди слева.

– Настойки спасли мне жизнь, а вот разбитое сердце спасти не смогли.

– Так ты и есть дева, – говорю я шепотом.

Только сейчас я понимаю, почему она кажется мне знакомой, – я видела ее копию каждый день своей жизни на носу нашего корабля.

– Адлер счел мой отказ предательством. Но я увидела, какое он чудовище, и не могла уйти с ним, хотя, возможно, если бы ушла, тебе было бы полегче. Сейчас, думаю, он бы меня не узнал.

– Почему? – Наши взгляды встречаются. – Почему он убил их?

– Из-за девочки с полумесяцем. Его драгоценнейшей добычи. А чтобы назвать тебя своей, он не должен был оставить ни единого свидетеля.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза. Все это началось здесь, в этом месте, и теперь я понимаю, что здесь все и должно закончиться. Меня охватывает ощущение предназначения. У меня убили родителей. Украли жизнь. Когда мы с капитаном Адлером встретимся в следующий раз, я убью его.

И я впервые думаю об этом спокойно.

22

Я хочу сразу же уйти, однако Эстер убеждает меня передохнуть, пока она приготовит новое варево. Ее чары медленно спадают, и судьба Бронна и Грейс снова овладевает моими мыслями. Я тороплюсь возобновить их поиски, однако делаю, как велят, понимая, что для победы над Адлером мне понадобится вся моя сила.

Все не так, как я думала, вся моя жизнь основывается на лжи. Человек, которого я называла отцом, украл меня у моих убитых родителей. Он знал, кто они, кто я. А это означает, что я была для него всего лишь сильной картой, которую можно разыграть в подходящее время. Не хотел ли он избавиться от Торина после того, как мы поженимся? Как только тот свергнет короля? Западная принцесса на Восточном троне. Марионетка, за нити которой будет дергать он. Он стремится не только к контролю над Восточными островами, но и над Западом. Тотальное господство.

Когда-нибудь я буду горевать обо всем, что потеряно, но не сегодня.

Закончив кашеварить, Эстер выливает результат во фляжку и вручает мне с предупреждением:

– Что бы ни случилось, не пей этого.

Я растерянно принимаю подарок.

– Тогда зачем же вы мне его даете?

– Потому что оно тебе пригодится.

Сомневаться в ней не приходится, поэтому я просто ее благодарю.

Несмотря на все свое волшебство, старуха не может скрыть слез.

– Останься живой, Маирин.

У меня розовеют щеки, однако рука ее останавливается на полпути, на лице грустная улыбка. Она утратила право утешать меня много лет назад.

– А теперь ступай.

Я чувствую, как остатки чар моментально спадают. Паника и срочность задуманного возвращаются таким мощным потоком, что я почти захлебываюсь. Я выбегаю из хижины и мешкаю лишь затем, чтобы оглянуться на Эстер. Если я выживу, то наверняка еще встречусь с ней.

Ветра больше нет, тростник, через который я мчусь, молчит. Мне наконец-то удается сориентироваться и направиться от того места, где я ступила на сушу, к северу в судорожных поисках бухты, которая не может быть далеко, в отчаянной надежде отыскать Бронна и Грейс. Я бегу быстро, мерзкое лекарство Эстер восстановило мои силы, и, приближаясь к морю, я слышу свое имя. Поначалу это всего лишь далекий шепот, едва улавливаемый на ветру, но пока я спешу на звук, он усиливается, как и мой страх.

Меня призывает «отец».

Видеть происходящее мешает лес, но, добравшись до опушки и спрятавшись в зарослях, я вижу открывающуюся впереди сцену.

«Дева» стоит на якоре недалеко от берега. Похоже, нападение морских хищников нанесло существенный урон ее корпусу. Большая часть команды на пляже, включая человека, который убил моих родителей. По обе стороны от него, связанные, с кляпами, Бронн и Грейс. Я опоздала.

– Марианна! – Адлер распевает мое имя, как насмешку. – Выходи и присоединись к нам.

Знает ли он, что я рядом? Или просто надеется?

– Покажись, Марианна. Ты ведь не трусиха?

Он умен, это человек. Все пошло не по плану, и его команда близка к мятежу. Моя смерть – его последняя надежда сохранить контроль, а что может быть для меня большим соблазном, чем Бронн и Грейс?

– Я готов к обмену. Тебя на них. – Он тычет Грейс дулом пистолета в висок. – Думаю, что могу заключить сделку повыгоднее, но и так сойдет.

Я не знаю, что делать, паника вся пропитана желчью, а я все прячусь. Это западня, разумеется, западня, но какое теперь это имеет значение?

– Марианночка! Я знаю, что ты на этом жалком острове. Сдавайся, или они умрут, начиная с нее. – На сей раз он прижимает дуло к голове Грейс, так что даже с такого расстояния мне видно, как она вздрагивает. – Я даже досчитаю до десяти. Раз.

Все, на что я была готова, отомстить за Восточные острова, за друзей, за семью, заставить Адлера платить по счетам, – все это исчезает в мгновение ока. Грейс и есть моя семья, и я не позволю ей умереть.

– Два.

Я делаю глубокий вздох, чтобы успокоиться. Час настал. Я выхожу из укрытия.

– Отпусти ее, Адлер.

Я вижу легкую тень растерянности на его лице оттого, что я назвала его по имени. Но она тут же исчезает, и ее сменяет улыбка, как будто он и без того знал, что я появлюсь.

И он стреляет Грейс в голову.

Ее красивое сильное тело рушится на землю раньше, чем мой крик оглашает воздух. Я падаю на песок, спотыкаюсь, в шоке, тянусь к ней, будто могу вернуть ее после такой смерти. Потом горе затмевается яростью, я вскакиваю на ноги и бегу к ней. Люди Адлера пытаются меня схватить, но я рычу и нападаю сама, горя ненавистью, раздирая и царапая, мои ногти как когти, срывающие кожу со щек и рук. Я выплескиваюсь, не сдерживаясь, и едва замечаю, как под моими ударами ломаются кости. В меня вцепляются новые руки, а я продолжаю корчиться и лягаться, желая убить их всех за то, что они сделали, – за все, – однако голос Адлера перекрывает шум.

– Хватит! – Он как будто застигнут врасплох. Он не догадывался и о части того, на что я способна. – Или я и его пристрелю.

Я поднимаю глаза, вижу, что Адлер приставил пистолет к голове Бронна, и моментально сдаюсь. Пока меня вяжут по рукам, я выдерживаю взгляд Бронна, молча посылая ему тысячи извинений за опоздание, а в ответ вижу лишь облегчение, потому что я жива. Потом меня ставят перед Адлером, чье лицо забрызгано кровью Грейс.

– Ты ведь знаешь, – говорит он так, будто мы с ним виделись только вчера, а не много месяцев назад, – что заботливость – твоя слабость. Всегдашняя. Она делает тебя уязвимой. Заставляет сочувствовать.

– Я сдавалась. Тебе не нужно было убивать ее. – Я захлебываюсь собственной злобой.

Адлер наклоняет голову, изображая сострадание.

– Она меня предала. Так что да, я ее грохнул. Просто хотел, чтобы ты видела. – Он делает знак своим людям. – Собираемся. Заберем их на «Деву».

Адлер выдергивает кляп изо рта Грейс и засовывает в мой. У него кровавый вкус, приторный, я задыхаюсь, мне хочется рыдать. Под дулами пистолетов нас с Бронном тащут к шлюпкам, грубо усаживают, и я оглядываюсь на Грейс, лежащую на берегу, брошенную теми, кому даже не хватило достоинства ее похоронить. Песок вокруг нее пропитался краснотой, она впиталась в ткань острова, и часть меня вытекает вместе с ее потерей.

Насмешки начинаются сразу же, как только команда на борту замечает нас, и продолжаются, пока нас втаскивают на палубу, подвергают обязательному избиению и бросают к ногам Адлера.

– Смотрите, кого я привел домой, – победоносно обращается он к своим людям, которые встречают его подношение одобрительными криками. – Мы рады, что ты снова с нами, Марианна.

Я пытаюсь ответить, однако звуки упираются в кляп. Адлер прикладывает ладонь к уху.

– Что ты сказала? Не слышу.

Он наклоняется и выдергивает тряпку.

Прежде чем поднять голову, я сплевываю всю кровь ему на сапоги. Вдобавок я прикусила язык, когда меня ударили по лицу.

– Я сказала, что не могу ответить тебе взаимностью.

Двое ставят меня на ноги и крепко держат, пока Адлер покачивается передо мной на каблуках.

– Должен признаться, я беспокоился. Ты могла убиться без моего ведома, но вышло все как надо.

– Чего ж ты ждешь? – говорю я.

Если мне суждено умереть, зачем тянуть? Но страха я не покажу. Этой силы я ему не отдам. Никогда больше.

Адлер смеется, и его команда ему вторит. Но когда я оглядываюсь, то вижу, что не вся. Если только мне это не мерещится, некоторым матросам не по себе. Может быть, убивая собственную плоть и кровь, капитан заходит слишком далеко? Или они просто потеряли аппетит после встречи с морскими хищниками?

– Марианна, Марианна, – продолжает забавляться Адлер. – Ты ведь знаешь, настолько ты для меня важна. Для такой особой гостьи быстрой смерти будет недостаточно.

Я вспоминаю страшную картину в его каюте: напоминания об особых гостях. Интересно, какую мою часть он засунет в банку?

– Как мне повезло.

– Ты не поверишь, но Миллиган по тебе соскучилась. Думаю, тебе стоит нанести ей визит, чтобы обвыкнуться. А что до этого куска дерьма, – замечает он, пиная Бронна, – не протянуть ли нам его под килем, ребятушки?

Команда одобрительно кричит, но и отсутствие рвения на сей раз мне точно не мерещится. Никого из них не прельщает перспектива пытать Бронна. На корабле его всегда любили.

Мы переглядываемся с Бронном и, когда меня грубо уводят, молча прощаемся. Мы знаем, что нас ждет боль и смерть. Когда меня запихивают под палубу, я вижу на лице Адлера садистскую улыбку. Если он когда-то меня и любил, те дни давно миновали. Однако я замечаю и Рена, который не скрывает недовольства. Я пытаюсь поймать его взгляд в надежде на помощь, но он смотрит себе под ноги.

Миллиган уже ждет, и я подозреваю, что, как только Адлер меня сцапал, ей послали весточку о том, что пора готовиться к прибытию гостьи.

Провожатые снимают с меня путы и толкают к деревянному столбу, после чего я получаю удар по больным ребрам. Я ловлю ртом воздух, а они уходят, на прощание желая Миллиган удачи.

Не успеваю я продышаться, как Миллиган грубо связывает мне руки за балкой, после чего наступает очередь щиколоток, так что мне уже не уйти. Раскладывает инструменты, подобранные на ее вкус: молоток, ржавые гвозди, большой нож, колун. В очаге уже раскраснелась готовая к использованию кочерга, и я не могу не заметить висящую на стене гирлянду пил, на зубцах которых засохла кровь.

Я слишком часто слышала доносившиеся из этой комнаты крики и знаю, что призывами к жалости Миллиган не проймешь. Я ей не подарю такого удовольствия.

– Очень жаль, правда, – говорит она, когда все готово. – Мне всегда казалось, что у тебя есть будущее.

– Почему ты думаешь, что ошибалась? – стараюсь я отвлечь ее, чтобы отсрочить боль. А вообще-то я в ужасе. С головы до ног.

– Потому что ты связана и сейчас тебе будет не хватать некоторых важных частей. Вот почему.

Она наклоняется, чтобы укусить меня за ухо, ее рука скользит по моему телу, пока не опускается до пояса, где слишком долго и слишком низко медлит, прежде чем извлечь фляжку. Отступая назад, она смотрит на меня с вожделением.

– Сладенькая.

Я наблюдаю за ней и за фляжкой и готова поклясться, что Эстер налила туда вовсе не ром. Она предупредила, чтобы я не пила из нее, поэтому я мысленно призываю Миллиган сделать глоток.

Миллиган ставит фляжку на лавку и подбирает клещи, внимательно их рассматривая.

– Всегда хорошо начинать с удаления ногтей. Помнишь, как я тебя этому учила?

– Ты не научила меня ничему важному, – отвечаю я, отчаянно пытаясь сбить ее с толку в надежде на то, что любая проволочка вернет внимание Миллиган к моей фляжке.

Не срабатывает. Вместо этого ее улыбка исчезает, и она тянется к ножу.

– Ты сбежала раньше, чем я начала. – В неожиданном приступе гнева она резко приближается ко мне, оказываясь лицом к лицу. – Что случилось? Нервишки не выдержали?

Она прижимает лезвие к моей щеке и открывает зажившую рану, нанесенную мне Кливом. Я прикусываю губу, чтобы не закричать, и вскоре уже ощущаю вкус теплой крови, капающей мне в рот.

– Молодец, что вернулась, так что теперь я могу продолжить твое обучение. Плохо то, что проводить занятие мне придется на тебе.

Она отступает, и я дрожу от страха. Она не станет пить настойку Эстер. Мне от нее не спастись. Я точно знаю, что со мной сейчас произойдет, и беспомощно жду.

– Без меня не начинайте.

В комнату заходит Адлер. Он недоволен тем, что я уже истекаю кровью, поскольку хотел насладиться моей болью.

– Мы просто разминались, – говорит Миллиган, тоже недовольная критикой.

Адлер садится, и я смотрю на него, не отрываясь. Он что, действительно собирается наблюдать, как Миллиган надо мной измывается?

Он отвечает улыбкой.

– Не беспокойся. Я не забыл про твоего дражайшего Бронна. В данный момент его как раз готовят к путешествию под килем. Но тут я подумал, что лучше подождать, когда Миллиган с тобой разберется, чтобы ты тоже могла пойти и полюбоваться. Не хочу, чтобы ты пропустила наше развлечение.

– Ты трус. Ты так жалко ревнуешь меня к Бронну, что не можешь его не убить? Тебе даже не хватает смелости встретиться с ним лицом к лицу, потому что ты знаешь: Бронн справится с десятью такими, как ты.

Адлер прищуривается, но не отвечает, переводя взгляд на Миллиган.

– Поторапливайся, женщина! Я не могу сидеть тут весь день.

Миллиган понимающе кивает:

– Так точно, капитан. Так на чем мы закончили? Ах да, ноготочки.

Она заходит мне за спину, туда, где связаны мои руки, и играет с пальцами.

– Какой же первый? Давай попробуем… вот этот.

Тело пронизывает обжигающая боль, корежа меня, и я не сдерживаюсь и кричу.

Миллиган смеется.

– Понравилось, угадала? Хорошо, потому что еще все впереди.

И она выдергивает другой. На сей раз мне удается не издать ни звука, но, загоняя боль внутрь так глубоко, что ей не достать, я трачу последнюю каплю самообладания. Ей это жутко не нравится. В чем забава, если она не слышит моих криков? Переглядывается с Адлером. Я вижу, что она хочет его впечатлить, но он сидит без эмоций и тупо наблюдает за ее работой. Миллиган обходит меня, оглядывает и пересматривает свой метод пытки.

– Возможно, я тебя недооценила. Попробуем-ка мы кое-что еще. Поломаем пальчики на ручках или на ножках? Ты что предпочитаешь?

Правильного ответа на такой вопрос нет, поэтому я молча наблюдаю, как она жонглирует молотком, раскручивая и перехватывая его с мастерством поднаторевшего в этом человека.

– На ножках, – принимает Адлер решение за меня. – Поломай-ка их.

Я не предполагала, что во мне еще осталось что-нибудь, что можно разрушить, но у него это получается. Даже после всего, что он совершил, мне не верится, что он способен руководить моими мучениями с таким безразличием.

Миллиган улыбается:

– Где наши пальчики?

Она последний раз крутит молотком и садится на корточки, когда в комнату врывается задыхающийся после быстрого бега Тоби.

– Ну что еще?

Недовольный, что его прерывают в такую минуту, Адлер готов снести башку бедному парню, и Тоби вздрагивает.

– Морские хищники, капитан. Замечены по левому борту.

Не знаю, чувствуют ли они мою боль, работают ли наши узы в обе стороны. Воспринимают ли они нападение на меня, как на себя? Я вижу, что Адлер в задумчивости. Ему не хочется пропустить мою пытку, но и перспектива разноса корабля в щепки морскими хищниками ему тоже не улыбается. Он посылает Тоби очень далеко и принимает решение.

– Продолжай, – обращается он к Миллиган. – Когда я вернусь, я хочу, чтобы она кричала. А что касается тебя, – добавляет он, обращаясь к Тоби, – оставайся здесь и смотри. Пора тебе закалять характер. – Тоби явно собирается возразить, чем только еще больше злит Адлера. – Или хочешь пойти со мной, чтобы тебя скормили хищникам? – Тоби мотает головой, глядя себе под ноги, Адлер смотрит на него с отвращением и поворачивается ко мне. – А ты тут без меня не слишком резвись.

И он уходит, оставляя нас с Тоби и Миллиган одних.

– Садись, мальчик, – говорит старуха. – И не мешай мне работать.

Тоби делает, что велят, стараясь не смотреть в мою сторону.

Миллиган не скрывает своего к нему отвращения.

– Никогда не думала, что на корабле может быть кто-то еще более бесполезный, чем ты, – поясняет она мне.

– Если считаешь меня бесполезной, почему бы тебе меня не развязать? Посмотрим, сможешь ли ты меня калечить тогда.

Сейчас, когда Адлер ушел, я снова пытаюсь привлечь ее внимание к фляжке. Потому что, если я не заставлю ее выпить, от моих ног сейчас ничего не останется.

– Должно быть больно, – говорит она, не соглашаясь на мое предложение, – когда родной отец хочет тебя вот так наказать.

– Должно быть, если бы он был моим настоящим отцом.

На лице Миллиган недоумение. Очевидно, Адлер не поделился своей историей с командой.

– Разве он тебе не говорил? Может, он тебе такие вещи просто не доверяет?

В ответ она сильно бьет меня в живот, так что я задыхаюсь и больше не могу разговаривать. Другого шанса у меня не будет.

– Воды! – ловлю я ртом воздух.

Она усмехается в ответ и берет мою фляжку, точно, как я и надеялась.

– Пить хочется, да? Мне тоже. Тяжела у нас работенка. – Она дразнит меня фляжкой. – Не против, если я угощусь? Поскольку мы, кажется, не спешим.

Я совсем не против. Впервые со смерти Грейс во мне просыпается бойцовский дух. Я слежу, как Миллиган откупоривает фляжку, принюхивается к ее содержимому и пьет, косясь на меня, будто уничтожение моего рома для нее – продолжение пытки. Я изображаю отчаяние, чтобы она ничего не заподозрила, и это заставляет ее выпить все до последней капли. Миллиган вытирает рот рукавом и отрыгивает. С безжалостной улыбочкой снова подбирает молоток, готовая возобновить мои мучения, но на ее лице почти сразу же появляется сомнение. И вот уже ее тошнит, она хватается за горло в тщетной попытке выплюнуть яд. Миллиган тянется ко мне, в ее глазах крик о помощи, но я связана и ничего не могу сделать – даже если бы хотела. Упав на колени, она бросает на меня последний изумленный взгляд и валится на пол.

Я перевожу дух. Эстер подарила мне шанс. Но путы мои крепки, да и в комнате есть кому меня убить.

С тех пор как я покинула «Деву», Тоби подрос, вытянулся, будто на дыбе. Он вынимает кортик, нервно смотрит на распростертую на полу Миллиган и делает шаг в мою сторону.

– Тоби…

Я понятия не имею, каковы его намерения. Такой же тихий, как всегда, ничего не говоря, он подходит ко мне, и я забываю, как дышать, когда чувствую на запястьях холодное прикосновение клинка. Через секунду путы рассечены надвое, и Тоби нагибается, чтобы освободить мои ноги.

Почти без улыбки он вкладывает нож мне в руку и молча выходит из комнаты.

23

Красться по «Деве» незамеченной не составляет для меня большого труда. Я занималась этим с тех пор, как научилась ходить, хотя никогда еще не делала этого в такой спешке. Однако мне почти никто не мешает. Единственные две Змеи, которых я встречаю, мне знакомы, и потому, когда мы вступаем в схватку, я наношу удары аккуратно, стараясь вывести их из строя, но не убить. Хотя я успеваю обернуть пальцы тряпками прежде, чем покинуть пыточную Миллиган, те места, которые раньше были защищены ногтями, пронизывает боль. Но я превозмогаю ее. Теперь меня ничто не остановит.

Осторожно приподняв крышку люка и выглянув на палубу, я понимаю, почему вокруг меня так тихо. Вдали маячат морские хищники, явно направляясь в нашу сторону, поэтому все руки сейчас заняты тем, чтобы привести «Деву» в движение. Бронн привязан к бизань-мачте, его прогулка под килем временно отложена. Адлер выкрикивает команды своим матросам так, будто та смертельная опасность, в которой они оказались, это их вина.

Даже отсюда я вижу, что Бронн избит, но не понимаю, находится ли он в сознании. Играя лезвием, я ловлю солнечный луч и направляю зайчик ему в лицо. Он открывает глаза, раздраженно ищет источник света, и, заметив меня, не может скрыть облегчения.

Я выбираюсь из люка и уверенно иду по палубе в направлении Адлера. Большинство матросов слишком заняты, чтобы заприметить меня, но те, которые реагируют, не верят своим глазам и слишком потрясены, чтобы что-то предпринять. Когда меня видит Рен, он выдерживает мой взгляд и отвечает коротким кивком и быстрой улыбкой. Я заслужила его уважение.

– Адлер! – кричу я человеку, которого раньше называла отцом. – Пора нам с этим покончить раз и навсегда.

Теперь все головы поворачиваются в мою сторону, и самым изумленным оказывается Адлер. Он не ожидал, что я на такое способна.

Двое палубных матросов бросаются вперед, чтобы помешать мне, но он рычит:

– Оставьте ее!

Ребята отшатываются, будто он их ударил. Они слышат его ярость, как и я.

– Миллиган теряет хватку, – говорит Адлер, выступая мне навстречу, будто за нами не гонятся двое смертельно опасных морских хищников.

– Выпивка всегда была ее слабостью.

Он понимающе кивает:

– Ну вот мы и вместе, Марианна. Как в добрые старые времена.

– Не совсем. Тогда я изо всех сил старалась, чтобы ты мной гордился.

– Кроме того конфуза на Посвящении?

– Возможно, я искала твоего одобрения, но я никогда не хотела становиться тобой.

– И все-таки ты здесь. Так расправиться с Бриггсом! Даже у меня не получилось бы лучше.

– Я – не ты.

– Продолжай себя уговаривать, – улыбается он. – Но у тебя на руках кровь, и большего от своей дочки я не прошу.

– Ты не мой отец.

По рядам наблюдающих за нами пробегает шепот растерянности, и я вижу, что Адлер предпочел бы, чтобы они знали не всю правду. Однако он быстро приходит в себя.

– И ты должна радоваться этому. Твой настоящий отец был трусом. Сдох без боя. В отличие от матери. – Адлер показывает на отсутствующий глаз. – Вот она показала свой дух.

Он пытается задеть меня, и ему это удается. Мне приходится призвать на помощь все самообладание, чтобы не поддаться на его колкости.

– Если ты так любишь дух, почему же ты пытался убить Эстер?

Он прищуривается, обдумывая услышанное. До сих пор он считал Эстер мертвой.

– Ты разве не знал? Она жива, несмотря на все твои ухищрения. Если это тебя осчастливит, имей в виду, что она ненавидит тебя даже сильнее, чем я.

– Жива? – В этом вопросе больше эмоций, чем я когда-либо от него слышала. На мгновение я понимаю, что когда-то он был способен любить, хотя и по-своему, извращенно. Но его волнение исчезает, а на смену ему приходит гнев. – Ну спасибо. Теперь я знаю. Когда разделаюсь с тобой, пойду и закончу начатое.

– Ты любил ее! – кричу я, злясь на себя за то, что подвергаю Эстер опасности. – Ты вырезал ее фигуру над водорезом «Девы»! Зачем теперь хочешь убить?

– Потому что она предала меня. А я не прощаю предательства.

– Я тоже.

Он поднимает брови и смеется.

– Думаешь, можешь меня убить? Марианночка, даже если бы я считал, что тебе хватит храбрости, неужели ты искренне считаешь, что доросла?

Я впиваюсь в него взглядом, стараясь за показной уверенностью скрыть ужас.

– А ты испытай меня.

Его улыбка исчезает.

– Я надеялся, что до убийства дело не дойдет. Я бы предпочел, чтобы ты ко мне присоединилась. Отдай мне Западные острова, и я обеспечу тебе защиту. Когда Восток падет, я пощажу твоего принца. Я даже приму обратно Бронна, невзирая на его двуличность.

– Я скорее сдохну, чем присоединюсь к тебе.

– Тогда приступим.

И Адлер без предупреждения набрасывается на меня, готовый поразить кинжалом.

Он пригвождает меня к палубе, и я вынуждена бросить кортик, чтобы схватить его за запястья, отчаянно не давая лезвию приблизиться к горлу. Он до неприличия силен, и я вспоминаю эти руки, которые в детстве так легко поднимали меня. Я чувствовала себя в безопасности в этих ладонях, которые сейчас готовы меня убить. Однако они никогда не держали меня с любовью. Я была всего лишь трофеем напоказ, с которого сдували пыль, напоминанием о величайшем из убийств и драгоценнейшей награде. В приступе слепой ненависти я наношу ему удар коленом в пах, и он разжимает пальцы достаточно, чтобы я сумела откатиться в сторону.

Не успеваю я вскочить на ноги, как он уже стоит передо мной с абордажной саблей в одной руке и кинжалом в другой, тогда как я безоружна. Он делает выпад в мою сторону, но я уклоняюсь, прихватывая с бочки забытый кусок цепи, которым силюсь парировать его непрекращающиеся атаки. Сталь ударяется о сталь, летят искры, и я слышу, как возмущенно покрикивает Коготок, описывая над нами круги.

– Ты разочаровываешь меня, – говорит Адлер, пока я отбиваюсь от него. – Грейс ничему тебя не научила.

От одного только упоминания ее имени моя ненависть к нему вспыхивает с новой силой, и в тот короткий момент, когда он отводит руку для очередного замаха, я отпускаю один конец цепи и кручу ею из стороны в сторону по диагонали. Теперь уже Адлер защищается от опасно сверкающего перед ним железа.

– Она научила меня достаточно, чтобы уничтожить тебя, лживый предатель, убийца, чертов манипулятор! – отвечаю я, и с последним словом цепь вышибает у него из руки кинжал.

По лицу Адлера пробегает тень сомнения, и он щелкает пальцами. Я чувствую приближение сзади и пригибаюсь как раз вовремя, чтобы сабля просвистела у меня над головой. Удушка не простила меня за то, что я победила ее в замке, и теперь нападает со всей свирепостью. Адлер уклоняется от боя, натравляя на меня еще троих Змей, и я танцую с ними, скользя, лягая, ударяя, отступая для ответной атаки и защищаясь, как учили.

– Ты же не ожидала, что я буду играть по правилам? – смеется Адлер, однако я не трачу сил на ответы, целиком и полностью концентрируясь на противниках: на их стойках, на том, как они распределяют вес, на углах атаки, на слабостях.

От двух удается легко избавиться – хватает сломанной руки и точного тычка в горло, – однако на место каждого павшего Адлер шлет двух новых, так что в конце концов я дерусь с полудюжиной головорезов. И хотя я справляюсь, непонятно, как победить их всех – особенно если Адлер будет продолжать подсовывать новых. Я в меньшинстве.

И тут оказывается, что я не одна. Две сабли переходят на мою сторону и быстро убирают из уравнения Удушку и Тернера. Бронн и Рен стоят рядом со мной, бросая вызов всем, кто решится нам противостоять. Остальные замирают, и кажется, будто нас всех кто-то заморозил.

– Рен? – вопрошает Адлер, для которого это предательство становится неприятным сюрпризом.

– Извините, капитан, – отвечает Рен. – Ваше время закончилось.

Адлер смеется.

– Трое против пятидесяти? Не буду на вас ставить.

– Четверо.

Адлер поворачивается и смотрит на Тоби, который ошивается возле бизань-мачты. Наверняка это он освободил Бронна, как незадолго до этого меня.

Адлер заливается смехом.

– Ну все, раз ты на их стороне, я сдаюсь!

Но хотя некоторые члены команды поддерживают его, насмехаясь над Тоби, среди них – далеко не все. Напряжение становится острым как бритва, и я уже ощущаю в воздухе бунт. Мне нужно убедить остальных моряков присоединиться к нам, нужно доказать, что я стою их доверия. Если мне суждено стать капитаном, одного их уважения будет недостаточно. Сейчас они должны бояться меня, бояться больше, чем Адлера.

– Возможно, нас всего четверо, но вы забыли, что я сделала? – Я смотрю на Адлера, однако обращаюсь ко всему экипажу. Слово сейчас за мной, и я не имею права облажаться. – Думаете, мы оказались здесь по ошибке? Я заманила вас в эти воды. Вы здесь потому, что я этого захотела. Меня все и всегда недооценивали. Бриггс, Клив, Миллиган – все они мертвы из-за меня. И вы по-прежнему отказываетесь видеть правду. – Для пущего эффекта я делаю паузу, а потом указываю на океан. – Хищники объявились не просто так, это не было случайностью. Их нужно окликнуть, призвать из темных глубин волшебством и кровью. Вам лучше сдаться. Через несколько минут они будут здесь и уничтожат нас всех. Потому что это было мое волшебство, моя кровь. Они здесь по моему приказу.

Слышен глубокий вздох, и атмосфера снова зыбкая. Ничто не пугает этих моряков больше, чем волшебство и миф.

– Ты врешь, – заявляет Адлер. – Даже ты не такая дура, чтобы призвать существ, которые обрекут тебя на верную гибель, – если предположить, что ты на подобное способна.

– Я охотно пожертвую своей жизнью, если это будет означать конец твоей. Я всегда этого хотела. Я не боюсь смерти, Адлер. А ты?

Он смотрит на меня. В его глазах мелькает сомнение. Избавляясь от него, он моргает.

– Я лучше умру, чем сдамся такой девчонке.

– Отлично, потому что лучше я сама тебя убью, чем уступлю это удовольствие хищникам.

Разрешения я не жду. На сей раз я бью первой.

Одним стремительным движением я подбираю оброненный им нож и кидаю в него. На корабле начинается хаос, потому что через мгновение почти половина команды обрушивается на другую. Рен не обманывал, когда говорил, что он не один готов переметнуться, а моя речь убедила многих в том, что меня стоит поддержать. Однако мой взгляд прикован только к одному человеку.

Мы оба знаем, что это личное дело. Каждый выпад направлен на убийство, и удары Адлера сильны и быстры, так что мне остается лишь парировать их. За каждым взмахом сабли стоит вся его ненависть. Гоняясь за мной по палубе, он расшибает бочки, поддоны и даже борта корабля. Я использую каждое движение, которому научили меня Грейс и Бронн, чтобы устоять, извиваюсь всем телом, уворачиваясь от его смертоносных ударов. Замечаю абордажный крюк, хватаю его и швыряю навстречу уже настигающему меня клинку. Мой выпад лишает Адлера равновесия и дает мне лишнюю секунду, чтобы восстановить собственное. Мне этого вполне достаточно, чтобы полоснуть Адлера ножом снизу по подбородку.

Он останавливается и смотрит на меня с изумлением, будто не может поверить в то, что я отважилась на такое.

– Испугался? – дразню я его.

– Тебя, Марианна? Силенок не хватит.

Я нащупываю ногой саблю, выпавшую из рук убитого матроса, подкидываю ее и ловлю левой рукой. Теперь у меня два оружия.

– Меня зовут Маирин из дома Грифура, я – Звезда моря. И силенок у меня предостаточно.

С этими словами я набрасываюсь на него и демонстрирую все, что знаю о фехтовании на мечах. Двигаясь с проворством, которым Грейс и Бронн могли бы гордиться, я рублю и режу с обеих рук. Адлер неплохо парирует, но тут мне удается полоснуть его по пальцам кинжалом, и он роняет саблю. Он отшатывается, и я с силой ударяю его ногой в грудь, от чего он валится навзничь на палубу. Вот оно! Мой шанс его прикончить.

Но я колеблюсь, то противоречие, которое казалось разрешенным, снова всплывает на поверхность. Он – воплощение зла, однако было время, когда я любила его, и крохотная часть меня это не забыла. Стоит ли он того? Стоит того, чтобы становиться убийцей?

Нет ни малейшей возможности восстановить мою пошатнувшуюся решимость, поскольку в это мгновение разгневанный морской хищник бьет в корабль, резко заваливая «Деву» на левый борт. Меня опрокидывает и тащит куда-то, но я успеваю вонзить в палубу клинок и удерживаюсь, пока «Дева» не выпрямляется.

Когда она снова обрушивается на воду, я озираюсь в поисках Адлера, однако его и след простыл. Побоище утратило ярость, моряки колеблются, пытаясь решить, от кого исходит большая опасность, – от бывших товарищей или от пришельцев из океана. Хотя некоторые продолжают сражаться, большинство направляет свою агрессию на двух морских хищников, кружащих вокруг нас.

Я ищу Бронна. Он занят обменом ударами со Змеей, которого я не узнаю. Я окликаю его. Он оборачивается на звук моего голоса, одновременно отбрасывая противника ударом ноги, и мы бежим друг другу навстречу. Не успевает он меня обнять, как морская хищница бьет тяжеленной головой о палубу, отчего команда разлетается мухами и оказывается в воде, и по ходу дела ломает фок-мачту. Нас осыпает градом деревянных обломков, и Бронну приходится отступить, чтобы не задело.

– Марианна! – перекрикивает он этот хаос. – Нам нужно отсюда убираться.

– Давай к штурвалу. Там встретимся.

Бронн кивает и исчезает, а я пытаюсь отыскать обходной путь.

Не успеваю я сделать и нескольких шагов, как передо мной снова возникает преграда, только на сей раз не в виде обломков. Морская хищница пошла на второй заход, и я отскакиваю в сторону, потому что она разевает пасть и обливает палубу ядовитым потоком. Следующие за этим крики ужасны, а я спасаюсь лишь потому, что гигантским прыжком взлетаю на снасти.

Я раскачиваюсь на канате и карабкаюсь на другую сторону корабля, отчаиваясь найти Бронна, которого рядом со штурвалом не оказывается. Меня охватывает паника. Я мчусь на шканцы и застаю его там.

Он лежит на палубе, закрывая своим телом Тоби от ядовитой гадости. Рука и бок сильно обожжены.

– Бронн!

Я бросаюсь к нему, и это меня отвлекает, не дает сконцентрироваться, в тот же момент я чувствую, как сталь с удивительной легкостью входит мне в живот, и только потом, слишком поздно, вижу Адлера, преграждающего мне путь.

Воздух покидает меня, я падаю на палубу и взглядом нахожу Бронна, наши лица теперь на одном уровне. Я думала, что готова к смерти, однако грусть, охватывающая меня, больнее раны.

Я перекатываюсь, зажимая дыру, будто могу затолкать обратно кровь, и смотрю вверх, на возвышающегося надо мной Адлера, тень которого заслоняет солнце.

– Знаешь, а мне понравилось, – говорит он, опускаясь на колени, чтобы не кричать. – Все это сопротивление, которое ты оказала, делает захват островов еще более приятным. Король для этой игры был мелковат. Жаль, что моему кораблю досталось, но его можно починить. И когда я вернусь домой, меня будут бояться еще сильнее, чем прежде, – человека, который уничтожил и морских хищников, и девчонку, которая их призвала. Так что благодарю. Нет, правда, спасибо, Марианна.

Он называет меня по имени, которое сам дал, чтобы в последний раз продемонстрировать, кто здесь хозяин. Я хочу ответить, хочу отомстить, хочу вскочить на ноги и полоснуть по его мерзкой шее, но могу лишь ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Адлер смеется, встает и оставляет меня умирать.

Я наблюдаю за тем, как он взбирается по тросам грот-мачты, и с ужасом понимаю, что он собирается запустить в хищников гарпуном. Несмотря на их размер, одного точного выстрела в сердце хватит, чтобы убить их. А он – Гадюка. Он на такой выстрел способен. Он победит. Снова. Погибну я, погибнут хищники, и никто уже не помешает ему разрушить все, что осталось, все, что я люблю. Он перебьет всех, кто помогал мне, захватит все ресурсы островов и украдет всю красоту мира.

Нет. Я просто так не брошу свои острова на милость этого чудовища. До тех пор, пока мое тело еще дышит. Я ползу по палубе целую вечность, однако мне нужно лишь опередить Адлера, а он там, на тросах, стал медлительнее, чем был раньше. Лежащий в десяти шагах от меня нож – все, что мне нужно, и я ползу, царапая палубу и оставляя за собой кровавый шлейф, до тех пор, пока в конце концов не сжимаю в кулаке твердую рукоятку.

Дышать невозможно, однако мозг подсказывает, что, если я еще жива, значит, жизненно важные органы не задеты. У меня есть время. У меня получится. Я переворачиваюсь на спину и изгибаюсь так, чтобы видеть высоко над собой Адлера, который уже на марсе и целится гарпуном в морскую хищницу, приближающуюся для новой атаки.

Используя последнюю толику оставшихся во мне сил, я швыряю нож.

Больше никаких сомнений.

Никаких колебаний.

Клинок попадает точно ему в голову, и какое-то мгновение Адлер просто стоит, будто его укусила всего лишь пчела. Потом его взгляд находит меня, и до него доходит. На миг между нами возникает взаимопонимание, и вот он уже падает вниз и разбивается вдребезги о палубу.

Дело сделано. Я освободилась от него. И хотя я уже давно не бегу, с моей шеи соскальзывает петля.

Я лежу на спине без сил. Я убила его не в приступе ярости и не в сердцах. Силу на бросок дала мне не месть. Я обрела ее в необходимости защитить. Как моя мать. Я не испытала удовольствия, но не было и сожалений. Адлер убил сотни людей, многих из которых я любила.

Я ощущаю странное опустошение.

– Капитан Адлер мертв! – Голос Рена оглашает воздух, и бой замирает. – Да здравствует новый капитан!

Новый капитан, заливший своей кровью всю палубу.

– Держись! – слышится отчаянный вопль.

Морские хищники опять атакуют и проламывают борт так, словно он бумажный.

Я капитан совсем недолго, однако, пока занимаю этот пост, судьба команды – моя ответственность. Многие из моряков рисковали жизнями, чтобы выказать мне свою преданность, и я не подведу их. Я не должна была призывать хищников, не должна была соблазняться могучим и опасным волшебством. Возможно, уже поздно что-то исправлять, но я должна попытаться.

Пока я поднимаюсь на колени, проходит, наверное, несколько часов. Я судорожно придерживаю бок, не зная наверняка, что намереваюсь сделать, пока слова сами ни сходят у меня с языка.

Отнимая руку от раны, я поднимаю обе ладони высоко вверх и направляю свой приказ на морских хищников, на сей раз с одним лишь умиротворением на душе.

– Остановитесь, демоны тьмы, ступайте прочь. Возвращайтесь в свой сон, возвращайтесь в глубины.

Морская хищница в последний раз извергает поток яда, на сей раз в воду, и медленно, будто с неохотой, оба чудовища исчезают в волнах, оставляя позади себя лишь потрясенное безмолвие.

Я, стоя на коленях, снова пытаюсь зажать кровоточащую рану. Я сознаю, что все смотрят на меня, потрясенные тем, чему явились свидетелями. Их прежний капитан мертв, а новый только что велел морским хищникам оставить их в покое, и хотя я уже говорила, что призвала их, слышать и стать очевидцем – не одно и то же. Корабль молча замер в ожидании, слышно только Коготка, который с пронзительным криком падает вниз, садится мне на плечо и одобрительно клюет в ухо. Что ж, завоевать его преданность не составило большого труда.

– Адлер был предателем и вором! – Голос мой звучит жутко тихо, но, к счастью, разносится ветром. – Он убил моих родителей и растил меня как дочь, прежде чем превратить в своего врага. Давно уже имя Гадюки не завоевывается в честном поединке, но Адлер мертв от моей руки. Теперь я ваш капитан по праву.

Рен выходит вперед и приветственно скрещивает руки:

– И мы присягаем тебе на верность.

Я благодарно киваю. Поскольку мы с Бронном ранены, скоро его верность ждет испытание.

– Пора Гадюке снова стать символом защиты. Нас будут бояться, да, но лишь те, кто желает вреда другим или забирает то, что им не принадлежит. Мы можем служить королю, но гораздо важнее, чтобы мы служили жителям островов. Правление хаоса, чинимого Адлером, закончилось. Честь Гадюки должна быть восстановлена.

Те члены команды, что сражались за меня, радуются и салютуют, и я, как могу, пытаюсь им отвечать. От потери крови у меня кружится голова.

Я подзываю к себе Рена и буквально шепчу ему распоряжения.

– Возьми под стражу всех Змей, которые выступали за Адлера. Я решу, что с ними делать, если доживу.

Он кладет мне на плечо ладонь.

– Будет сделано. Мы тебе поможем.

Я ложусь, слушаю, как Рен отдает приказы, забирая корабль под мое начало, и закрываю глаза. Я сыграла свою роль.

Кто-то меня будит. Рядом Бронн, он залечивает мою рану. Его собственные выглядят кошмарно, но он даже не морщится, ухаживая за мной.

– Ты давай-ка не умирай, – говорит он, потуже затягивая повязку. – Слышишь? Если я должен жить, то и ты тоже.

Я вымучиваю слабую улыбку:

– Справедливо.

– Бросок получился что надо, – продолжает он. – Грейс бы тобой гордилась.

Бронн целует меня в лоб и берется за собственные раны.

Я смаргиваю слезы. Ветер треплет мои волосы. В нем – острый привкус соли, близость дождя и надвигающийся шторм. Во мне рождается ощущение причастности. Моя жизнь не закончена, вовсе нет. Закончилось правление Адлера, а мое только начинается. Сегодня я не умру. Я – Гадюка. И у меня много дел.

Я выбрала для захоронения Грейс место под сенью золацветного дерева с видом на море. Тут красиво. Думаю, ей бы понравилось.

Мы застряли на Восьмом острове до тех пор, пока не отремонтируем «Деву». Как только она будет готова к плаванию, я намерена покинуть Западные острова, воссоединиться с Торином и начать восстанавливать мир после урона, нанесенного Адлером. Морские грифы были посланы и приняты: Торин и его флот так и не зашли в западные воды, их остановил сверхъестественный шторм, помешал им пересечь границу, будто Запад знал, что они не являются частью нашего с Адлером спора. Теперь они вернулись на Восточные острова, где Торин потребует, чтобы его отец немедленно отрекся от престола.

Было найдено несколько выживших после крушения «Мстителя», среди них – неудержимая Харли, которую эти тяжкие испытания только закалили, и неисчерпаемая в своей изобретательности Ана. Все решили присоединиться к моей команде, чем немало меня порадовали. Приятно иметь их на борту, поскольку многим из Змей, присягнувшим мне на верность перед лицом опасности быть убитыми, еще предстоит заслужить мое доверие.

Наступает время отчаливать. Я не уверена, что смогу еще когда-нибудь вернуться на Запад. Но теперь я знаю, что являюсь наследницей древнего королевского рода. Забирая меня у родителей, Адлер забрал и мое будущее. Теперь я построю его сама.

Я решила сохранить имя, с которым выросла. Хотя мне его дал Адлер, с годами оно стало частью меня, и потому я выбираю его. Настоящее имя останется глубоко в моем сердце вместе с любовью к родителям, которых я никогда не знала. Теперь, когда Эстер рассказала свою историю и справедливость восторжествовала, старуха вроде бы обрела покой. Мое восстановление заняло некоторое время, но как только я достаточно окрепла, чтобы покинуть корабль, я отправилась в ее рощу, чтобы рассказать о смерти Адлера. Она приготовила зелье, чтобы помочь мне вылечиться, и предложила научить всему, что знает, если я останусь. Соблазн был велик, сильнее, чем я готова признать, однако мне пришлось разочаровать Эстер отказом. Я сказал ей – и себе, – что меня зовет долг. Так оно и есть. Но мы обе знаем, что это не вся правда. Я боюсь той части себя, которая восстает вместе с волшебством. Темноты, которую я не отважусь выпустить снова. Но если когда-нибудь я передумаю и решу вернуться, Эстер будет меня ждать, она обещала. Так что, возможно, Запад для меня еще не закончился.

При звуке шагов я оглядываюсь и вижу спускающегося с холма Бронна. Вечернее солнце окрасило его черные волосы в цвет меди. Хотя мне почти удалось его вылечить, я не смогла избавить его от нескольких новых следов от ожогов. Яд морских хищников невероятно мощный.

Он садится рядом на сухую землю и прислоняется ко мне плечом.

Мы молчим.

Мы не ожидали, что выживем. Можно предаваться страсти, когда знаешь, что нечего терять, но теперь все изменилось. Точнее, вернулось к тому, как было раньше.

Я отдана другому мужчине. Мужчине, за которого выйду замуж ради Восточных островов. Хорошему мужчине.

Мужчина рядом со мной – моя противоположность и мое отражение. Темнота моего света. Свет моей тьмы. И все, что между. Но я не уверена, что мы сможем и дальше так жить – вместе, но отделенные друг от друга. Одной любви недостаточно.

Когда последние птицы прячутся в гнезда на ночлег, Бронн прерывает молчание.

– Я тут все думал, как мне теперь к тебе обращаться: «ваше величество» или «капитан»?

– Пожалуй, сгодится и то и другое.

Он смеется.

– Хочешь, чтобы я сперва салютовал, а потом приседал в реверансе?

– Ну разумеется!

Выздоравливая, я рассказала Бронну все про Адлера, про своих родителей, про моих предков. Он сумеет сохранить мои тайны. Он знает, что восстановление Восточных островов сейчас – самое важное.

– Что будет с нами, когда мы вернемся домой? – спрашивает он, посерьезнев. – Когда ты выйдешь за Торина?

Я поворачиваюсь к нему, хочу успокоить, но не могу. Я могу говорить только правду, а она не всегда приятна.

– Не знаю.

Он кивает, на его лицо падает тень. Он рассчитывал услышать не это, но понимает, что все иное было бы ложью.

– Тогда буду ждать приказов, капитан.

Он салютует мне, заглядывает в глаза и уходит, снова оставляя меня в одиночестве.

Я еще мешкаю некоторое время, всматриваясь в океан. Я знаю, что завтрашний день принесет новые проблемы. Всегда будут новые сражения, новые победы, но сейчас, в этот самый момент, на душе у меня мир и покой.

Легкий восточный бриз налетает с моря, и я закрываю глаза. Пусть ветер принесет то, что ему вздумается. Я готова ко всему.

Благодарности

Эта книга была бы просто невозможна без поддержки и тяжкого труда ряда выдающихся людей, знакомству с которыми я бесконечно благодарна.

Прежде всего я в вечном долгу перед моим пробивным агентом, замечательной Давинией Эндрю-Линч, без чьей стойкой веры в меня и в эту книгу мне бы никогда не справиться. Поверить не могу, как мне повезло лавировать в этих издательских водах, чувствуя твое плечо, – не существует превосходных степеней, чтобы описать тебя. Ты настоящая королева-воин!

Огромная благодарность потрясающей Лене Макколи, невероятному редактору. Спасибо тебе за то, что увидела Марианну, поняла ее и дала ей возможность выйти в мир на всех парусах. Мне несказанно повезло, что я могла воспользоваться твоими знаниями и мудростью. Работа с тобой над этой книгой была величайшим удовольствием от начала и до конца.

Благодарю всю команду в «Орионе» и «Хэчетте» – вы потрясающие ребята. Спасибо, что с такой теплотой приняли меня в свои ряды. Отдельное большущее спасибо Сэмюэлю Перретту за дизайн обложки такой красоты, о какой я даже не мечтала, Дженни Роман, моему литературному редактору, Эмили Томас, моему сказочному пресс-агенту, и Наоми Бервин за ее искусство маркетолога.

Огромнейшее спасибо Эллисон Хелледжерс за ее проницательные замечания и поддержку. Спасибо тебе за все, что ты делала и продолжаешь делать.

Я безмерно благодарна и тебе, Фиц Осборн, за все подсказки и советы, которые ты мне даешь вот уже столько лет. Не могу даже выразить, как высоко ценю твою помощь, твою дружбу и то, что ты вообще такая потрясающая.

Благодарю моих прекрасных друзей, всех вас вместе и по отдельности, тех, кто были со мной все эти годы, слушали мои упаднические речи и ни разу не сказали, чтобы я завязывала, – спасибо вам! Были взлеты и (гораздо чаще) падения, однако ваше одобрение помогало мне идти дальше, и я так вам за это благодарна! Вы знаете, о ком я, мои дорогие.

Моя семья, к счастью, ничем не похожа на семейство Марианны. Вас так много, что получится еще одна повесть, если перечислить вас по именам, но спасибо всем просто за то, что вы такие, какие вы есть, в моей жизни. Я всех вас люблю. Однако хочется сказать особые слова признательности отдельным людям. Джону, Ю-Чао и Лорне – за прочтение черновиков и высказывание мнения по их поводу. Бие – за твой великолепный рисунок компаса Марианны. Эдди – за оказанную мне помощь в то лето, когда я в ней действительно нуждалась. Тетушке Джилл – за постоянное подбадривание со стороны (и за самый восхитительный писательский подарок!).

Спасибо моему отцу за то, что всегда был моим самым верным поклонником, хотя так никогда и не прочитал того, что я писала! Спасибо, что столько раз приходил мне на выручку, чтобы я могла сконцентрироваться на рукописи. Ты моя опора, и я так тебя люблю!

Даже не знаю, с чего начать благодарить маму, которая прочла каждый черновик, отвечала на все до единого телефонные звонки, успокаивала меня после каждого отказа и подбадривала на каждом вираже. Я бы никогда не осмелилась мечтать так масштабно, если бы не знала, что ты защищаешь мой тыл, никогда бы не отважилась идти дальше, если бы ты не ставила меня на ноги после очередного падения и не отряхивала с меня пыль. Я так тебя люблю.

Благодарю моего замечательного мужа Джо. Спасибо тебе за то, что не сомневался во мне на этом долгом пути. Спасибо за то, что постоянно находился рядом, пока я шла за своей мечтой. С первого же черновика ты подталкивал меня к наиболее верному пути для моих персонажей и издалека подмечал прорехи в сюжете. Без тебя ничего бы не получилось. Люблю, люблю.

Благодарю моих красавиц-дочек, Кару и Одетту. Моих любимых человечков. Спасибо, что не слишком жаловались, когда я закрывалась от вас и исчезала в другом мире! Я несказанно счастлива, что вы обе любите книги и читаете так же много, как и я, – как же это приятно, что можно с вами делиться! Я очень вами обеими горжусь и буду любить всегда. Спасибо за то, что вы самые замечательные девчонки на свете. Спасибо, что благодаря вам оно того стоило!

Примечания

1

Банка – песчаная отмель.

Content

Бекс Хоган
Побег

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Благодарности

Примечания