Корнблат Сирил

КОРАБЛЬ-АКУЛА

Шло весеннее роение планктона, и у всех мужчин, женщин и детей группы «Гренвилл» дел было по горло. Семдесят пять гигантских парусников распахивали свои два градуса южной Атлантики, и вода, пенившаяся у их бортов, кишела жизнью. В течение нескольких недель в слое воды, куда солнечный свет проникал в достаточном для фотосинтеза количестве, микроскопические споры развивались в микроскопические растения, поедаемые мелкими животными. А те, в свою очередь, попадали в разверстые пасти морских чудовищ длиной почти в одну десятую дюйма. Затем целые косяки этих чудовищ преследовались и поедались рыбной мелочью и креветками, которые могли мгновенно превратить сотни миль зеленой морской воды в расплавленное серебро.

Группа двигалась галсами по сверкающему серебром океану, собирая это серебро в непрерывно движущиеся сети, тянувшиеся за кормой.

Коммодор на палубе «Гренвилла» не спал все время роения. Вместе со своим штабом он рассылал куттеры, чтобы следили за косяками, внимательно выслушивал сообщения метеорологов, анализировал рапорты, непрерывно поступающие от разведчиков, и готовил утренние приказы. Флаги на грот-мачте могли приказать капитанам: «Вся группа пять градусов вправо», или «Два градуса влево», или же просто «Курс без изменения». От этих утренних сигналов зависело, сумеет ли миллион двести пятьдесят тысяч человек прожить следующие шесть месяцев. Нечасто, но порой случалось, что несколько ошибок подряд уменьшали сбор до такой степени, что он не обеспечивал минимального прожиточного уровня. Порой встречались корабли-призраки из таких групп, и приходилось отбирать мужчин и женщин с крепкими нервами в отряды, которые первыми поднимались на борт и очищали корабль от человеческих останков. Бывали и случаи каннибализма, этого ужаса из кошмарного сна.

Семидесяти пяти капитанам предстояло во время сбора пройти личное испытание: решить уравнение «парус-невод». В их обязанности входило такое уравновешивание тяги парусов и сопротивления наполняющихся сетей, чтобы тяга превосходила сопротивление лишь на те несколько фунтов, которые при любой комбинации силы и направления ветра, температуры воды, густоте косяка и гладкости корпуса позволяли удержать корабль на курсе и в определенном ему месте в строю. Сразу после засолки улова капитаны, по обычаю, собирались на борту «Гренвилла», чтобы расслабиться в шумной гулянке.

Ранг дает определенные привилегии. Таких моментов расслабления не было у подчиненных капитанов: офицеров и их людей в оперативном и обслуживающем отделах, офицеров-продовольственников, приказы которых выполняли люди из отделов обработки и складирования. Они только работали. Двадцать четыре часа в сутки они обслуживали передвигающиеся сети, придавали им форму с помощью канатов, закрепленных на мачте, и подручных лодок, протаскивали их сквозь огромные барабаны, установленные посреди судна, следили за лезвиями, которые, не портя сети, очищали ее от остатков, не прерывая сбора, устраняли возникшие неисправности, варили то, что нужно было сварить, сушили то, что требовалось засушить, выдавливали рыбий жир и складировали все, что было сварено, засушено и выдавлено, в местах, где продукты эти не испортятся, не нарушат равновесия корабля и не будут растащены детьми. Это продолжалось еще много недель после того, как серебро на зелени моря становилось все реже, и даже когда оно исчезло совсем.

Для многих жизнь во время роения вообще не менялась. Кузнецы, парусные мастера, плотники, в какой-то степени кладовщики работали как обычно, заботясь о корабле, обновляя, заменяя, ремонтируя. Корабли строились из латуни, меди и нержавеющей стали. Из полосок фосфорной бронзы плелись сети и канаты, а такелаж, мачты и корпус были из металла.

Первый офицер и его подчиненные ежедневно проверяли все, чтобы не пропустить ни малейшего следа ржавчины. Даже небольшое пятнышко коррозии может расшириться и отправить корабль на дно. Капелланы любили напоминать об этом прихожанам во время ежевоскресных служб на палубе. Чтобы остановить вторжение дьявольской красноты ржавчины и мрачной медной зелени, отряды смазчиков с запасом масла, полученного из рыб, не отдыхали ни минуты. Только паруса и одежду невозможно было предохранить, и они постепенно снашивались. Поэтому глубоко под палубами стояли машины, которые разделяли изношенные паруса и одежду на волокна, скручивали их, соединяли с волокнами водорослей и клеем, чтобы возник новый материал для парусов и одежды.

Пока планктон роился дважды в год, группа «Гренвилл» могла плавать по южной Атлантике в пределах своей десятимильной полосы. Ни у одного из семидесяти пяти кораблей якорей не было.

Капитанский прием, заканчивающий Роение-283, постепенно набирал обороты. Макби, корабль которого занимал девятнадцатое место в соединении бакборта, сказал Солтеру, занимавшему тридцатое место в соединении правого борта:

— Честно говоря, я слишком устал, чтобы думать о приеме, но не хотелось обижать старика.

Коммодор, прямой и загорелый, совсем не похожий на восьмидесятилетнего, стоял в другом конце большой каюты, приветствуя новоприбывших.

— Почувствуешь себя лучше, когда хорошенько выспишься, ответил Солтер. — Отличный был сбор, верно? Погода в самый раз, чтобы сделать его трудным и интересным. А помнишь двести семьдесят шестой? Ну и скука была, все шло как по маслу! А в этот раз на пятнадцатый день, около полудня, начал разваливаться мой форбрамсель. В нем образовалась большая прореха, но он был нужен мне для уравнения «п-н». И что я, по-твоему, сделал? Поставил спинакер[1] и… ты подожди, дослушай сначала, и опорожнил носовую балластную цистерну. Хоп! И безо всяких проблем, за пятнадцать минут, сменил фор-брамсель.

Макби был поражен.

— Ты же мог потерять сеть!

— Мой синоптик исключил возможность шквала.

— Синоптик! Ты мог потерять сеть!

Солтер внимательно посмотрел на него.

— То, что ты сказал мне это один раз, было бессмыслицей, Макби. Но повторение оскорбляет меня. Ты думаешь, я стал бы играть двадцатью тысячами человеческих жизней?

Макби провел ладонями по лицу.

— Прости, — сказал он. — Я же говорю, что устал. Разумеется, в исключительных обстоятельствах это может быть совершенно безопасно.

Он подошел к иллюминатору, чтобы взглянуть на свой корабль, девятнадцатый в длинной колонне. Солтер смотрел ему вслед. Потерять сеть. Это словосочетание встречалось в нескольких пословицах и означало совершеннейшее безумие. Действительно, корабль, потерявший свою сеть из фосфорно-бронзовой проволоки, был обречен на скорую гибель. Можно было импровизировать с помощью парусов или пытаться сплести замену из каких-нибудь остатков, но с их помощью невозможно было прокормить двадцать тысяч человек. А меньшая команда не могла обслуживать корабля. Группа «Гренвилла» встретила однажды несчастного, который потерял свою сеть перед 240. Дети до сих пор рассказывали страшные истории о том, как обезумевшие недобитки вахт первого и бакборта вели между собой войну, войну ночных вылазок, во время которых дрались ножами и палками.

Солтер подошел к бару и принял из рук стюарда свою первую в тот вечер порцию; стальную кружку бесцветной жидкости, продукта дистилляции ферментированной пульпы из побегов саргассовых водорослей. Напиток содержал около сорока процентов алкоголя и имел приятный вкус йода.

Мельком глянув поверх кружки, капитан от удивления широко раскрыл глаза. С коммодором разговаривал какой-то человек в мундире капитана, но совершенно незнакомый ему. А ведь в последнее время не было никаких назначений!

Коммодор перехватил взгляд Солтера и поманил его к себе. Капитан отсалютовал и пожал протянутую руку.

— Капитан Солтер, — сказал коммодор. — Мой самый младший, самый безрассудный и в то же время самый лучший жнец. Солтер, это капитан Деджеранд из Белого флота.

У Солтера перехватило дыхание. От отлично знал, что группа «Гренвилл» вовсе не единственная плавающая по морям. Неся вахту, он время от времени видел далекие паруса и знал, что к северу от них по своему двухградусному району плавает другая группа, а к югу — еще одна, что вся рожденная на море популяция неизменно насчитывает миллиард восемьдесят миллионов. Однако он никогда не предполагал, что встретится лицом к лицу с кем-то, кроме миллиона с четвертью, плававшего под флагом «Гренвилла».

Доджеранд был моложе его, загорелый, со сверкающими зубами. Его мундир выглядел совершенно обычно и в то же время странно. Деджеранд верно понял удивление во взгляде Солтера.

— Это тканый материал, — объяснил он. — Белый флот был спущен на воду после «Гренвилла», и за это время изобрели устройство для создания волокон, пригодных для прядения, и поставили их на кораблях. Думаю, наши паруса продержатся дольше ваших, но зато, когда испортятся ткацкие машины, нужен будет большой объем специальных работ.

Коммодор оставил их одних.

— Мы сильно отличаемся от вас? — спросил Солтер.

— Различия между нами — это ничто, — ответил Дедженранд. — В сравнении с наземниками, мы кровные братья.

Слово «наземники» было бестактностью, а упоминание крови — еще большей. Вероятно, слова Деджеранда относились ко всем тем, кто жил на континентах и островах, что являлось страшным нарушением хорших манер, чести, веры. Солтер вспомнил слова Хартии:

«…вернись к морю и его щедрости… отрекись от земли, с которой мы…» Только в десятилетнем возрасте Солтер узнал, что существуют континенты и острова.

Лицо его отразило растерянность.

— Они обрекли нас на гибель, — сказал чужак. — Нас послали в море, организовав большие или меньшие группы в зависимости от продуктивности мест ловли. Выделили по два градуса океана и отреклись от нас. Каждого из нас ждет катастрофический шторм, плохой улов, потерянная сеть и смерть.

Солтеру показалось, что Деджеранд уже говорил то же самое много раз и, как правило, перед большой аудиторией.

— Эй, слушайте! — загремел капитан, и его зычный голос без труда заполнил весь салон. В его обязанности входило кричать через мегафон над милей океана, дополняя тем самым сигналы, передаваемые флагами и лампочками. — Слушайте! - повторил он. — Тунец на столе, большая рыба для больших моряков.

Улыбающийся стюард сдернул ткань с буфера, и все действительно увидели крупную жареную рыбу, длиной в мужскую ногу, с гарниром из морских водорослей. По салону прокатился голодный рык, капитаны бросились к громоздящимся стопкам тарелок и выстроились в ряд перед стюардом, который самозабвенно орудовал ножом и вилкой.

— В самых смелых мечтах я не допускал, что есть еще такие гиганты, — изумленно сказал Солтер Деджеранду. — Представьте только, сколько этот старик мог сожрать мальков?

Чужак мрачно ответил:

— Мы истребили китов, окуней, треску, сельдь, все, что, кроме нас, населяло море. Они поедали мелочь, одни пожирали других, и все это превращалось в плотное, вкусное мясо, вроде этого. Однако нам было жаль энергии, рассеивавшейся во время такой длиной цепи, и мы решили ограничить ее до двух звеньев: мелочь — человек.

Тем временем Солтер уже успел наполнить свою тарелку.

— Мелочь важнее, — ответил он. — Мы не можем зависеть от рыбацкого счастья. — Он радостно проглотил дымящийся кусок.

— Безопасность еще не все, — отозвался Деджеранд; он ел медленнее Солтера. — Ваш коммодор сказал, что вы склонны к безрассудству.

— Шутка. Думай он так, сразу лишил бы меня командования.

Коммодор подошел к ним сияющий, вытирая губы платком.

— Удивлены, а? — спросил он. — Наблюдатель с корабля капитана Глазго заметил вчера этого гиганта на расстоянии в полкилометра. Он сообщил мне, а я велел ему спустить лодку и подплыть ближе. Они подкрались, пока он жировал на поверхности, и добыли его гарпуном. Для нас это очень выгодно: убив его, мы сэкономили запасы и смогли устроить пир для моих капитанов. Ешьте на здоровье, может, это последний, которого мы видели.

Деджеранд грубо возразил старшему по званию:

— Коммодор, невозможно, чтобы все они были уничтожены. Море глубоко, и его генетический потенциал неуничтожим. Мы внесли только временные изменения в его баланс.

— Когда вы, капитан, последний раз видели кашалота? - спросил коммодор, поднимая кустистые брови. — Возьмите себе добавки, пока еще что-то есть.

Это было ясное приказание удалиться. Чужак поклонился и направился к буфету.

— Что ты о нем думаешь? — спросил коммодор.

— Некоторые его мысли довольно категоричны, — ответил Солтер.

— Дела Белого флота идут неважно. Этот парень приплыл на прошлой неделе на куттере, в самый разгар сбора, и требовал немедленной встречи со мной. Он из штаба коммодора Белого Флота. Мне кажется, все они такие… Может, не справляются со ржавчиной, может, у них слишком большой естественный прирост. Их корабль потерял сеть, но они его бросили, а вместо этого собрали куски такелажа со всего своего флота, чтобы сделать новый невод.

— Но…

— Но, но, но! Конечно, это была ошибка, и теперь все страдают из-за этого. И, разумеется, им не хватает смелости тянуть жребий и уменьшить затраты. — Он понизил голос. — У них возникла идея: напасть на Западный Континент, как ее там — Америку, и добыть сталь, бронзу и вообще все, что не будет прикреплено к палубе. Конечно, это полная ерунда, выдумка выживших из ума штабистов. Команды никогда их не поддержат. Этот Деджеранд прибыл с предложением принять участие в этой авантюре!

Солтер помолчал, потом заметил:

— Надеюсь, мы не будем иметь с ними дела.

— На рассвете я отправлю его обратно, передав их коммодору свой привет, отказ и искренний совет отказаться от этого, пока команда не узнала и не повесила его на бушприте. — Коммодор улыбнулся. — Конечно, легко давать такой ответ в момент, когда только что кончился великолепный сбор. Труднее было бы отказать, имей мы пару кораблей без сетей и запасы продуктов на шестьдесят процентов команды. Ты смог бы отказаться от их предложения в такой ситуации?

— Думаю, да, сэр.

Коммодор отошел с непонятным выражением лица. Солтер догадывался, в чем тут дело. Ему дали попробовать вкус высшей власти, быть может, готовили к должности коммодора — разумеется, не на место старика, а на место его наследника.

Подошел Макби, наевшийся и пьяный.

— Я наговорил тебе глупостей, — пробормотал он. — Выпьем и забудем об этом, хорошо?

Солтер сделал это с удовольствием.

— Отличный моряк! — рявкнул Макби после еще пары стаканов. — Лучший капитан в группе! Не то что старый, бедный, трусливый дурень Макби, который боится каждого порыва ветра!

А потом пришлось утешать Макби до тех пор, пока собравшиеся не начали расходиться. Наконец он заснул, и Солтер проследил, чтобы его дотащили до шлюпки, а затем сам спустился в лодку, чтобы начать долгий путь к раскачивающимся тоновым огням своего корабля.

На тридцатом номере соединения правого борта в ту ночь было спокойно, горели только лампы женщин из постоянных противокоррозионных патрулей. На складах его лежало почти семь тысяч тонн улова, и это гарантировало безопасность, потому что лимит, необходимый на шесть месяцев — до начала осеннего роения и нового сбора — составлял пять тысяч шестьсот семьдесят тонн. Компенсационные цистерны вдоль киля были почти пусты, зато на выложенных стеклянными плитами полках складов укладывали кубики законсервированных или засоленных продуктов. Гигантский корабль, подталкиваемый умеренным западным бризом, плыл по волнующемуся морю.

Солтер устал и хотел было приказать рулевому свистнуть, чтобы спустили боцманское кресло и подняли его вдоль пятидесятиярдового обрыва борта, но, подумав, отказался от этого. Ранг не только давал привилегии, но и накладывал обязанности. Он встал, прыгнул на штормтрап и начал долгий подъем. Минуя иллюминаторы кабин, капитан скромно смотрел прямо перед собой, на бронзовые плиты обшивки. Множество супружеских пар в тишине своих двойных кают наверняка праздновали окончание каторжного труда днем и ночью. Шестьсот сорок восемь квадратных футов каюты и собственный иллюминатор были на корабле самой ценной вещью и обретали почти религиозное значение, особенно после долгих недель общей работы на сборе.

Стараясь не упасть, он эффектно спрыгнул на палубу. Зрителей не было. Чувствуя себя забытым всеми, он двинулся в темноте на корму, слыша лишь свист ветра и поскрипывание такелажа. Пять могучих мачт молча трудились, неся свои наполненные ветром паруса. Солтер остановился на минуту у огромной, как секвойя, Среды, и прижал к ней руки, чувствуя мощь, вибрирующую в стальной конструкции.

Мимо прошли шесть женщин, освещая палубу своими фонарями, и Солтер отскочил в сторону, хотя они его и не заметили. Будучи на службе, они впадали в состояние, напоминающее транс, и поведение их резко менялось. Борьба за корабль начиналась с их работы. Тысяча женщин, пять процентов команды, днем и ночью искали следы ржавчины. Морская вода — необычайно сильный окислитель, а кораблю приходилось находиться в ней постоянно. В такой ситуации единственным решением был фанатизм.

Каюта над штурвалом ждала капитана. Свет лампы, которая вопреки принципам экономии горела у трапа, выхватывал из темноты сто футов палубы. После сбора, когда цистерны были до краев заполнены жиром, некоторые вели себя так, словно запасы жира неисчерпаемы. Обходя и перешагивая растянутые штаги, капитан устало подошел к трапу и задул лампу. Перед тем, как спуститься вниз, он машинально огляделся по сторонам. Все в порядке…

За исключением светлого пятна на кормовой палубе.

— Неужели этот день никогда не кончится? — спросил он у потушенной лампы и направился на корму.

Светлое пятно оказалось девочкой в ночной рубашке, с пальцем во рту, бесцельно бродящей по палубе. Ей было года два, и она почти засыпала. В любую секунду она могла выпасть за борт: тихий крик, тихий всплеск…

Он поднял ее, как перышко.

— Кто твой папа, детка?

— Не знаю, — улыбнулась она в ответ.

Было слишком темно, чтобы разглядеть ее идентификационный брелок, а зажигать лампу не хотелось. Солтер поплелся к группе контролеров.

— Пусть одна из вас, — обратился он к начальнице группы, — отведет этого ребенка в каюту родителей. — Он подал ей девочку.

Начальница оскорбилась:

— Мы на вахте, сэр!

— Если хотите, можете жаловаться коммодору. Возьмите ребенка.

Одна из женщин выполнила приказ и защебетала с девочкой, пока ее начальница испепеляла капитана взглядом.

— Пока, детка, — сказал капитан. — Надо бы протащить тебя за это под килем, но я дам тебе еще один шанс.

— Пока, — ответила девочка, маша ему ручкой, и капитан, зевая, спустился по трапу к себе.

Его каюта, в сравнении со спартанскими условиями, царящими на корабле, была роскошной. Площадь ее равнялась площади шести стандартных (9х9) кают или трех двойных кают для супружеских пар. Впрочем, женитьба была для него недостижима, потому что офицеры в звании выше лейтенанта жили в безбрачии. Как показывал опыт, это была единственная возможность избежать кумовства, а кумовство было роскошью, которой не могла позволить себе ни одна группа… Рано или поздно это привело бы к ошибкам в руководстве, а это в конечном итоге означало бы смерть.

Солтер подумал, что не сможет заснуть, и действительно, сон не шел.

Супружество. Отцовство. Как это странно! Делить кровать с женой, каюту с двумя детьми, до шестнадцати лет живущими в закутке, отделенном для приличия портьерой… О чем разговаривают в постели? Его последняя любовница почти ничего не говорила, разве что взглядом. Заметив, что она — Бог знает почему — начинает в него влюбляться, он порвал с ней так мягко, как только мог, и с тех пор раздраженно отклонял всякие намеки, что должен найти себе очередную. Это было два года назад, ему исполнилось тридцать семь, и он начинал чувствоать себя лодырем, заслуживающим лишь того, чтобы его выбросили за борт. Старый распутник, сатир, использующий женщин. Не удивительно, что она так мало с ним разговаривала, — какие у них были общие проблемы? С женой, живущей у его бока, детьми, окружаемыми совместной заботой, все выглядело бы совершенно иначе. Эта бледная высокая и тихая девушка заслуживала большего, чем он мог ей дать. Он надеялся, что к этому времени она удачно вышла замуж, получила свою двойную каюту и, вероятно, ходит уже в своей первой беременности.

Над его головой запищал свисток: кто-то дунул в одну из переговорных труб, размещенных на переборке. Потом открылась труба № 7 — отдел связи. Солтер отрешенно взял в руки эластичный наконечник с воронкой переговорной трубы и произнес в нее:

— Капитан слушает.

— «Гренвилл» сообщает о шквале третьей степени, идущему кормы, сэр.

— Шквал третьей степени, с кормы. Вызвать вахту правого борта, пусть рифуют паруса до положения «Чарли».

— Вахта правого борта, зарифить паруса до положения «Чарли».

— Исполняйте.

— Слушаюсь, сэр.

Заглушка трубы № 7 захлопнулась. Почти сразу же послышался пронзительный звук свистка. Солтер почувствовал слабую вибрацию корпуса, а разбуженная шестая часть команды принялась, вскочив, крутиться по своим каютам и пробираться вдоль коридоров к люкам я на палубу. Он тоже встал с койки и, зевая, оделся. Рифление парусов из положения «фоке» в положение «Чарли» даже в темноте не составляло проблемы. Вахтенный начальник Уолтере был хорошим офицером, но все-таки капитан предпочитал и сам быть на месте.

Корабль имел гладкую палубу, без капитанского мостика, и Солтер управлял им с «первой верхней» на Пятнице, последней из пяти мачт. «Первая верхняя» была отличным вороньим гнездом, прикрепленным на высоте пятидесяти футов к стальной конструкции этой могучей башни. Благодаря ему он мог одним взглядом окинуть все мачты и реи.

Капитан забрался в свой командный пункт, слишком измученный, чтобы чувствовать усталость. Полная луна освещала все вокруг. Это хорошо, меньше шансов, что какой-нибудь желторотый поставит ногу навыбленку, которая окажется просто тенью, и свалится с высоты двухсот футов на палубу. Чем быстрее будут зарифлены паруса, тем быстрее все кончится. Солтер вдруг решил, что если ему удастся вернуться в койку, он наверняка сможет заснуть.

Он повернулся, чтобы взглянуть на освещенную луной большую сеть из бронзы, лежащую на кормовой палубе. За неделю ее должны очистить и смазать, а затем — убрать вниз, оберегая от ветра и непогоды.

Отделения вахты правого борта уже кишели на реях мачт от «Понедельника» до «Пятницы», а боцманские свистки задавали работе необходимый темп.

Ветер взвыл и тряхнул капитана, пришлось ухватиться обеими руками за релинг. Струи дождя хлынули сверху, а корабль закачался с борта на борт. За спиной капитана скрежетнул металл — это сеть сдвинулась на пару дюймов и вернулась на свое место.

Неожиданно тучи закрыли луну, он не мог разглядеть людей, работающих на реях, но внезапно, с поразительной ясностью, чувствуя дрожь настила под ногами, понял, что они делают. Ослепленные и оглушенные секущими дождем и ветром, они с трудом выполняли задачу рифления парусов. Они уже не координировали своих действий, не пытались в одном темпе уменьшать поверхность парусов на каждой мачте, а просто хотели сделать свое дело и спуститься. Ветер завыл ему прямо в лицо, когда он повернулся, изо всех сил держась за релинг. На «Понедельнике» и «Вторнике» рифили быстрее, на «Четверге» и «Пятнице» отставали.

Значит, корабль начнет раскачиваться. Сила ветра будет действовать неравномерно, и корабль накренится, словно готовясь к молитлитве. Нос покорно погрузится в воду, корма медленно и величественно поднимется в воздух, пока с верхнего шарнира руля хлынет в пенящийся кильватер стофутовый водопад.

Но это была только половина крена. Капитан держался изо всех сил. Несмотря на вой ветра, он слышал, как грохочут по палубе предметы, скатываясь, как лавина. Услышав громкий звон на корме, он закусил нижнюю губу, а когда выступила кровь, холодный дождь тут же размазал ее по щеке.

Крен достиг максимума, на мгновенье, показавшееся вечностью, корабль застыл, накренившись под углом в сорок пять градусов, а потом нос начал подниматься, бушприт заслонил звезды на горизонте, предметы посыпались обратно на корму, сметая все на своем пути: гандшпуги, какие-то тюки, лежни под бочки, бухты стальных канатов, солнечные зеркала, извивающиеся концы бронзового такелажа.

Вся эта лавина ударила в сеть, натянув канаты, крепящие ее к двум крупным кнехтам, закрепленным четырьмястами футами ниже, в самом киле. Энергия крена снесла ловушку сети в море, кнехты задержали падение лишь на секунду.

Канат натянулся и лопнул, как человеческий позвоночник, следом не выдержал второй. Грохот падающего с кормовой палубы каскада звеньев потряс весь корабль.

Шквал кончился так же внезапно, как и начался. Тучи исчезли и появилась луна, освещая пустую корму. Сеть исчезла.

Капитан Солтер посмотрел на лежащую в пятидесяти футах палубу и подумал: надо бы прыгнуть и как можно быстрее. Но он не сделал этого, а начал медленно спускаться.

Поскольку на корабле не было никаких электрических аппаратов, на нем царил строй, напоминающий, скорее, республиканско-представительский, нежели демократический. Двадцать тысяч человек могут совместно дискутировать и принимать решения только с помощью микрофонов, динамиков и калькуляторов для подсчета всех «за» и «против». Однако сила голоса, как средство общения, и счеты, как единственное средство счета, ограничивают количество человек, которые могут совместно разговаривать и осмысленно действовать, до пятидесяти. Пессимисты считали, что число это должно быть ближе к пяти, нежели к пятидесяти. Совет Старейшин, собравшийся на рассвете на кормовой палубе, насчитывал именно пятьдесят членов.

Утро было прекрасно. Небо лососевого цвета, сверкающее море, надутые белые паруса кораблей, растянувшихся длинной шестидесятимильной линией по океанской голубизне, все это могло ободрить любого.

Это было долгожданное утро. Весь улов засолен, водяные цистерны полны, от восхода до заката солнца из тысячи труб испарителей собирается девять галлонов воды, сила ветра обеспечиваетхорошую маневренность судна, надутые паруса прекрасны. Все это было наградой для них. Сто сорок один год назад группа «Гренвилл» вышла из Ньюпорт Ньюс в Виргинии, чтобы ее заслужить.

Ах этот великолепный праздник отплытия! Мужчины и женщины, все, кто поднялся на палубу, считались героями и укротителями природы, посвятившими себя прославлению СВМ! Но СВМ означало проссто Северо-Восточная Метрополия, единый человеческий муравейник, протянувшийся от Бостона до Ныопорта, вздымающийся ввысь и забирающийся под землю, ползущий на запад, уже захвативший Питтсбург и подбирающийся к Цинциннати.

Первое морское поколение вздыхало о культуре СВМ, грустило по ней, но утешало себя мыслью о патриотическом характере своей жертвы: любое решение было лучше, чем вообще никакого, а группа «Гренвилл» забрала из этого сборища миллион двести пятьдесят тысяч человек. Они были эмигрантами, отправившимися на море, и, как все эмигранты, тосковали по прежней родине. Потом пришло второе поколение, и, как обычно, у него не было терпения выслушивать рассказы стариков. Море, шторм, канат — только это было реально. А затем родилось третье поколение, и как все третьи поколения, ощутило вдруг ужасную пустоту вокруг и утрату. Что истинно? Кто мы такие? Что такое СВМ, которую мы потеряли? Но к тому времени деды и бабки могли лишь бормотать что-то бессмысленное, культурное наследие пропало, растраченное тремя поколениями, погубленное навсегда. Четвертое же поколение, как обычно, ничто уже не волновало.

Те, кто входил в совет, заседающий на корме, относились к пятому и шестому поколениям. О жизни они знали все, что следовало знать. Жизнь — это был корпус и мачты, парус и такелаж, сеть и испарители. Ничего больше, но и ничего меньше.

Без мачт не могло быть жизни, точно так же ее не могло быть и без сети.

Совет корабля не командовал, предоставляя это капитану и офицерам, а лишь советовал и, в случае необходимости, выносил приговор по уголовным преступлениям. Во время страшной зимы без сбора восемьдесят лет назад Совет предложил эвтаназию для всех, перешагнувших рубеж шестидесяти трех лет, и для каждого двадцатого из всех остальных взрослых членов команды. Совет вынес жестокие приговоры предводителям восстания Пиля: их выбросили за борт, а сам Пиль был повешен на бушприте — морской эквивалент распятия. С тех пор ни один мегаломан * не пробовал внести разнообразие в жизнь своих товарищей. Долгие муки Пиля дали ожидаемый результат.

* Мегаломан — человек, одержимый манией величия.

Эти пятьдесят человек представляли каждый отдел корабля и каждую возрастную группу. Если на борту существовал коллективный разум, он сосредоточился именно здесь, на корме.

Самый старый из собравшихся, парусный мастер на пенсии Ходгинс, с бородой патриарха и до сих пор зычным голосом, был представителем и начал собрание.

— Коллеги, судьба наша свершилась — мы уже мертвы. Приличия требуют не затягивать агонии, рассудок убеждает, что мы не сможем выжить. Предлагаю общую почетную смерть и передачу запасов нашего корабля для раздела между остальными кораблями группы, по выбору коммодора.

Солтер не очень-то верил, что предложение старика будет принято. Тут же встала главный инспектор и произнесла всего три слова:

— Не мои дети!

Женщины угрюмо закивали головами, мужчины отрешенно вторили им. Приличия, долг и здравый смысл имели значение до тех пор, пока не сталкивались с этой стальной стеной. Не мои дети!

Молодой интеллигентный капеллан спросил:

— Кто-нибудь пытался узнать, может ли сбор лишнего такелажа на всех кораблях группы помочь сделать временную сеть?

Капитан Солтер мог ответить на этот вопрос, но — как убийца двадцати тысяч доверенных ему душ — не смог издать ни звука. Он просто кивнул в сторону своего офицера связи.

Лейтенант Цвингли немного потянул время, доставая шиферную дощечку с записями и делая вид, что просматривает их, наконец сказал:

— В 0.35 передан световой сигнал на «Гренвилл» с уведомлением о потере сети. «Гренвилл» ответил следующее: «Ваш корабль отныне не входит в группу. Не могу давать никаких указаний. Примите мои личные соболезнования. Подпись — коммодор».

Капитан Солтер наконец заговорил:

— Я послал еще несколько сообщений на «Гренвилл» и к нашим соседям, но они не ответили. И это правильно — мы больше не принадлежим группе. Ошибка сделала нас обузой для группы, и мы не можем рассчитывать ни на чью помощь. Я никого не виню — такова жизнь.

Капеллан сложил руки и принялся беззвучно молиться. И тут заговорил член Совета, которого капитан Солтер до этого видел в другой роли. Это была Джевел Флит, высокая бледная девушка, два года назад бывшая его любовницей. «Наверное, замещает кого-то», — подумал он. Солтер не знал даже, чем она занималась, — с тех пор, как они расстались, он избегал ее. Впрочем, она даже не была замужем, не носила кольца. Не было у нее и зачесанных назад волос — неофициального знака полуофициальных любителей одинокой жизни, так называемых «суперпатриотов» (людей или безразличных в сексуальном плане, или не выносящих детей). Это была просто женщина в мундире… Кстати, каком мундире? Ему пришлось сосредоточиться, чтобы увязать изображенные на ее значке ключ и перо с нужным отделом. Она была корабельным архивариусом, подчиняясь начальнику канцелярии, скромной служащей, вытирающей где-то пыль и стоящей очень низко на служебной лестнице. Вероятно, коллеги из канцелярии выбрали ее заместителем, заботясь о ее карьере, зашедшей в тупик.

— Моя работа, — начала она спокойным, ровным голосом, состоит прежде всего в поисках прецедентов в корабельном журнале, когда возникнут необычные обстоятельства и никто не знает, в какой форме их нужно записать. Это одно из тех раздражающих дел, которые кто-то должен выполнять, но которые не заполняют времени, отведенного для работы. В связи с этим у меня много свободного времени. Кроме того, я не замужем и не интересуюсь спортом и играми. Я говорю об этом, чтобы убедить вас, что за последние два года прочла весь корабельный журнал.

Послышался ропот. Действительно, это было удивительно бессмысленное занятие! Ветер и состояние погоды, шторма и периоды штиля, сообщения, встречи и выговоры, преступления, процессы и приговоры за сто сорок лет. Какая скука!

— То, что я сейчас прочту, — продолжала она, — может иметь некоторую параллель с нашей ситуацией. — Она вынула из кармана табличку и начала читать: — Выписка из журнала, датированная тридцатым июня 72 года группы. «В сумерках вернулся на шлюпке отряд Шекспира, Джойса и Мелвилла. Задание не выполнено. Шестеро умерли от ран, но все тела были найдены. Оставшиеся шестеро перенесли психический шок, но смогли ответить на наши вопросы. Они говорили о новой религии, царящей на берегу, и ее влиянии на человечество. Меня убедили, что мы, рожденные на море, не можем более иметь дела с континентами. Тайные экспедиции на сушу необходимо прекратить. Подпись — капитан Сколли».

Мужчина с фамилией Сколли гордо улыбнулся — его предок! Как и остальные, он гадал, каков смысл этого фрагмента и как остальные, пришел к выводу, что никакого.

Капитан Солтер хотел выступить и не мог решить, как ему обращаться к девушке. Это была его Джевел, и все об этом знали. Если он скажет «архивариус Флит», то не поставит ли себя в глупое положение? Ну ничего, если уж он настолько глуп, что потерял сеть, нужно быть последовательным и обращаться официально к бывшей любовнице.

— Архивариус Флит, — сказал он, — какой вывод можно сделать из этого отрывка?

Она ответила спокойно, обращаясь ко всем:

— Из этих туманных слов следует, что до 72 года группы постановления Хартии регулярно нарушались с ведома и по прямым указаниям очередных капитанов. Предлагаю нарушить их еще раз — чтобы выжить.

Хартия. Она была чем-то вроде фундамента их этики. Ее изучали сызмальства, а каждое воскресенье, коща корабль готовился к службе, ей воздавали почести. Текст ее был выгравирован на пластинах фосфорной бронзы, укрепленных на каждом корабле на мачте «Понедельник». И на всех были одни и те же слова:

В ОБМЕН НА МОРЕ И ЕГО СОКРОВИЩА МЫ ОТ СВОЕГО ИМЕНИ И ОТ ИМЕНИ НАШИХ ПОТОМКОВ ОТКАЗЫВАЕМСЯ ОТ ЗЕМЛИ, С КОТОРОЙ ВЫШЛИ. РАДИ БЛАГА ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ПОДНЯЛИ МЫ ПАРУСА НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА.

По крайней мере половина собравшихся невольно повторила шепотом эти слова.

Бывший парусный частер Ходгинс встал, дрожа от негодования.

— Богохульство! — крикнул он. — Эту женщину нужно повесить на бушприте!

— Я разбираюсь в богохульствах лучше вас, — задумчиво произнес капеллан, — и поверьте, вы ошибаетесь. Верить, что Хартия — религиозный наказ, обычное суеверие. Она дана нам не от Бога, а является просто договором между людьми.

— Это откровение! — надрывался Ходгинс. — Откровение! Это самый новейший завет! Перст божий указал нам чистую и трудную жизнь на море, вдали от земли, от грязи, чрезмерного размножения и болезней!

Таково было всеобщее мнение.

— А как быть с моими детьми? — спросила главный инспектор. — Неужели Бог хочет, чтобы мы умерли с голоду или… или…

Она не закончила вопрос, но последние, не произнесенные слова звучали у всех в ушах: были съедены.

На борту некоторых кораблей, где случайно преобладали старики, и там, где пару поколений назад какая-нибудь сильная личность создавала культ Хартии, идея самоубийства могла рассчитывать на решительное большинство голосов. На других кораблях, где не произошло ничего особенного и жизнь текла без проблем и забот, а умение принимать трудные решения забылось, могли начаться беспорядки, люди могли отказаться от каких-либо действий, скатиться к варварству. На борту же корабля Солтера совет проголосовал за отправку небольшой группы на берег для изучения ситуации. В описании планируемой акции они постарались использовать все возможные эвфемизмы, принимали решение целых шесть часов, а теперь, — скорчившись, сидели на корме, словно ожидая грома с ясного неба.

В состав десантного отряда вошли: капитан Солтер, архивариус Флит, младший капеллан Пембертон и главный инспектор Гревс.

Солтер забрался на свой командный пункт на «Пятнице», взглянул на карту, взятую в архиве, и через звуковую трубу отдал приказ рулевым:

— Смена курса на четыре градуса, красный.

В тоне повторяющего команду отчетливо звучало недоверие.

— Выполнять, — сказал Солтер.

Корабль затрещал, когда восемьдесят человек навалились на румпель, а след за кормой постепенно начал искривляться. Тридцатый корабль соединения правого борта покинул свое место в строю. Сзади доносились боцманские свистки с тридцать первого корабля, на котором, чтобы сомкнуть строй, поднимали дополнительные паруса.

«Могли бы дать нам какой-нибудь сигнал», — подумал Солтер, опуская бинокль. Но на мачте тридцать первого корабля продолжал развеваться только вымпел капитана.

Солтер вызвал сигнальных офицеров и указал на собственный вымпел.

— Снимите его, — сказал он хриплым голосом и спустился в свою каюту.

Новый курс должен был привести их к месту, которое на карте называлось Нью-Йорк Сити.

Солтер отдал свои последние, как он думал, приказы лейтенанту Цвингли; шлюпка уже висела на талях, а трое его спутников сидели в ней.

— Держись этого места, пока сможешь, — посоветовал он. Если мы выживем, то вернемся через пару месяцев. Если не вернемся, это будет серьезный аргумент против попытки пристать к земле и поселиться на континенте. Но это будут уже твои проблемы, а не мои.

Они отсалютовали друг другу, Солтер прыгнул в шлюпку и дал знак людям, стоявшим у лебедок. Медленно, со скрипом лодка начала опускаться.

Солтер: капитан; возраст сорок лет; холост ввиду занимаемой должности; родители: Клейтон Солтер, старший консерватор, и Ева Романо, главный диетолог. В возрасте десяти лет выбран из подготовительной школы на курс А; свидетельство окончания парусной школы в возрасте шестнадцати лет; диплом навигатора в возрасте двадцати лет; офицерская школа закончена в возрасте двадцати четырех лет; звание мичмана — в двадцать четыре года, лейтенанта — в тридцать, капитана фрегата — в тридать два, одновременно принимает командование тридцатым кораблем соединения правого борта.

Флит: архивариус; возраст двадцать пять лет; незамужняя; родители: Джозеф Флит, организатор развлечений, и Джесси Ваггонер, то же самое. Закончила подготовительную школу в возрасте четырнадцати лет; свидетельство окончания курса В; школа канцеляристов в возрасте шестнадцати лет; свидетельство окончания Высшей Канцеляристской Школы в возрасте восемнадцати лет; коэффициент эффективности 3,5.

Памбертон: капеллан; возраст тридцать лет; женат на Риве Шилдс, медицинской сестре, бездетны по собственному желанию; родители: Уилл Памбертон, старший дистиллятор воды, и Агнес Хант, помощник оператора валяльной машины. Закончил подготовительную школу в возрасте двенадцати лет; свидетельство окончания курса В; Духовная Семинария в возрасте двадцати лет; викарий вахты, затем капеллан.

Гревс: главный инспектор; возраст тридцать четыре года; замужем; муж: Джордж Омани, кузнец третьего класса, двое детей. Закончила подготовительную школу в возрасте пятнадцати лет; свидетельство окончания Школы Инспекторов в возрасте шестнадцати лет; инспектор третьего класса, второго класса, первого класса; старший инспектор и главный; коэффициент эффективности 4,0; три благодарности.

Направление: континент Северной Америки.

Около часа все гребли, а потом поднялся бриз, дующий в сторону суши, и Солтер установил мачту.

— Весла сложить. — скомандовал он и тут же пожалел, что не может отменить приказ. Теперь у них будет время подумать о том, что они делают.

Уже сама вода, по которой они плыли, отличалась цветом от знакомых им вод открытого моря. И волновалась она тоже иначе. То, что в ней жило…

— О Боже! — воскликнула Гревс, указывая в сторону кормы.

Они увидели большую рыбину, длиной в половину шлюпки, которая лениво вынырнула, а затем так же лениво ушла обратно под воду. Они успели разглядеть только серо-стальную кожу, а не чешую, и огромную щель пасти.

— Невероятно, — потрясение выдавил Солтер. — Думаю, в прибрежных водах, где не было ловли, сохранились еще несколько крупных экземпляров. И меньшие, которыми они кормятся… И длиной в фут, которых едят меньшие…

Неужели утверждение, что человек навсегда изменил жизнь моря, было лишь пустой самонадеянной похвальбой?

Солнце опускалось все ниже, и верхушка «Понедельника» исчезла, скрытая кривизной горизонта. Ветер, наполняя парус, толкал лодку в сторону дымки, закрывающей берег, на который они избегали смотреть слишком внимательно. Затененная фигура размером с мачту с одной поднятой рукой, а за ней какие-то массивные блоки.

— Вот конец моря, — сказал капитан.

Гревс ответила так, как привыкла говорить, когда какой-нибудь нерасторопный младший инспектор сообщал о медной зелени на стали.

— Вздор! — Впрочем, она тут же поправилась: — Простите, капитан, разумеется, вы правы.

— Но прозвучало это странно, — капеллан Пембертон старался ей помочь. — Интересно, куда все они делись?

Джевел Флит вставила своим спокойным голосом:

— Мы уже должны миновать место, где они сливали в море свои сточные воды. Они гнали их по трубам, уложенным по дну моря, и выпускали на расстоянии нескольких миль от берега. Стоки окрашивали воду и воняли. В первые годы смена цвета и запаха воды была для капитанов указанием, что пора делать поворот.

— Вероятно, с тех пор они улучшили систему очистки, сказал Солтер. — Ведь прошли века.

Последние его слова словно повисли в воздухе. Капеллан вглядывался в дымку впереди. Нет, он не ошибся, это большая скульптура — их идол. Над заливом в большом городе возвышается идол и к тому же в виде женщины — худший, какого только можно вообразить.

— Я думал, что они стоят только в святых местах, — недоуменно буркнул он.

Джевел Флит поняла, что он имеет в виду.

— Я думаю, это не предмет культа, — сказала она. — Это что-то вроде… такого большого украшения.

Гревс посмотрела на огромную фигуру и вспомнила корабельный кустарный промысел: спрессованные водоросли разглаживались и соединялись так, что возникали маленькие коробочки для семейных драгоценностей, миниатюрные бюсты детей. Пожалуй, у архивариуса Флит опасно буйная фантазия. Украшение! Размером с мачту!

Должно же здесь что-то делаться, подумал капитан. Должна вестись какая-нибудь торговля, приплывать и уплывать лодки. Место перед ними явно было островом, к тому же населенным, поэтому людей и продукты должны привозить на него и забирать обратно. Лодки, куттеры, шлюпки должны заполнять залив и две эти реки, а на той узкой полосе воды они должны толпиться, стоя на якоре со свернутыми парусами. Но ничего подобного не было — лишь пара белых птиц, нервно кричащих при виде их лодки. Из легкой дымки появились какие-то громады: красные, как заходящее солнце, кубы, равномерно усеянные черными точками. Они напоминали крупные игральные кости, уложенные друг возле друга, каждая размером с корабль, каждая способна вместить двадцать тысяч человек.

Но куда же делись все эти люди? Ветер и течение быстро доставили их к проливу, где должны были бы находиться сотни судов.

— Убрать парус! — скомандовал Солтер. — Весла на воду.

Под аккомпанемент скрипа уключин, криков белых птиц и плеска волн под носом шлюпки они гребли в тени большой красной кости в сторону дока, одного из сотни зубов, торчащих из берега острова.

— Левый борт, загребай, — сказал Солтер. — Суши весла. Капеллан, багор.

Он направил лодку в сторону стальной лесенки, и Гревс зло фыркнула, видя толстый слой ржавчины на ее ступенях. Солтер привязал швартов к изъеденному ржавчиной кованому кольцу.

— Идем, — произнес он и начал подниматься.

Когда все четверо уже стояли на выложенном стальными плитами доке, капеллан Пембертон, разумеется, помолился. Гревс прочла молитву, почти не думая о том, что делает: внимание ее было поглощено ужасной грязью, царившей повсюду — куда ни глянь, ржавчина, пыль, мусор, запустение. Спокойное лицо Джевел Флит не выражало ничего, а капитан внимательно изучал черные окна в ста ярдах от борта, то есть от берега! Он ждал и думал.

Наконец двинулись в сторону зданий. Солтер шел впереди. То, что они чувствовали под ногами, было странным и мертвым, оно терзало ступни и мышцы бедер.

Могучие красные кости вблизи не казались такими безумными, как издалека. Это были тысячефутовые кубы из кирпича, того материала, которым на кораблях выкладывали печи. Они покоились на зеленой, потрескавшейся поверхности, которую Джевел Флит назвала «цемент» или «бетон» — названия, взятые из какого-то дальнего уголка ее памяти.

Имелся там и вход, а над ним надпись: ДОМА ГЕРБЕРТА БРОУНЕЛЛА-МЛАДШЕГО. Бронзовая пластинка вызвала у них чувство вины, поскольку напомнила Хартию, но слова, которые они прочли, были совершенно иными. Иными и низкими.

ВСЕМ НАНИМАТЕЛЯМ

Жизнь в квартире Пректа является привилегией, а не правом. Дневные Осмотры — основа Проекта. Посещение, по крайней мере, раз в неделю, выбранной церкви или синагоги необходимо для Семей, желающих пользоваться уважением; доказательство посещения должно предъявляться по первому требованию. Обнаружение алкоголя или табака будет рассматриваться как основание для выселения. Чрезмерное потребление воды или энергии, а также расточительность к продуктам будут рассматриваться как основание для выселения. Разговоры на любом языке, кроме американского, особами от шести лет и старше являются основанием для признания их элементами, не поддающимися ассимиляции, но это не должно затруднять отправления религиозных обрядов на иных, нежели американский, языках.

Ниже находилась вторая пластинка, сделанная из более светлой бронзы и содержащая следующее дополнение: «Ни одно из вышеперечисленных правил не может быть использовано для оправдания действий, имеющих целью растление, проводимое под предлогом отправления каких-либо религиозных обрядов. Вместе с тем, предупреждаем всех нанимателей, что недонесение о подобного типа отправлениях влечет за собой немедленное выселение и сообщение властям».

Вокруг пластины чья-то рука изобразила толстыми мазками смолы что-то вроде анатомической рамки, на которую все четверо смотрели с удивлением и отвращением. Наконец Пембертон произнес:

— Это были набожные люди.

Никто не обратил внимания на прошедшее время, это восприняли совершенно естественно.

— Очень разумно, — согласилась Гревс. — Они не терпели всяких глупостей.

Капитан Солтер мысленно не согласился с ними. Корабль, на котором действовал бы такой строгий устав, затонул бы в течение месяца. Неужели люди суши так сильно отличались от них?

Джевел Флит не сказала ничего, но глаза ее увлажнились. Возможно, ей представились испуганные человечки-крысы, преодолевающие нечеловеческий лабиринт ужасных наказаний и мелких поощрений.

— В сущности, — заметила Гревс, — это просто жилая палуба с каютами. У нас свои каюты, у них свои. Можно их посмотреть, капитан?

— Мы же отправились на разведку, — пожал плечами Солтер. Они вошли в замусоренный холл и увидели давно остановившийся лифт — на корабле имелось множество ручных подъемников, поэтому они опознали его без труда.

Порыв ветра принес под ноги капеллана листок с каким-то текстом, и тот машинально нагнулся, чтобы его поднять. Возмутительно: бумага и без присмотра! Ведь ветер может сдуть ее с палубы, и бесценный листок будет навсегда потерян для хозяйства корабля. Поняв абсурдность своего жеста, священник покраснел.

— От стольких привычек придется отвыкать, — сказал он и развернул бумагу, чтобы взглянуть на нее.

Секундой позже он вновь скомкал листок, швырнул как можно дальше от себя и с отвращением вытер руки о куртку. Видно было, что он потрясен.

Все трое удивленно уставились на него, а Гревс пошла за скомканным листом.

— Не смотрите на это! — воскликнул капеллан.

— Пожалуй, лучше сделать это, — ответил Солтер.

Женщина разгладила бумагу, внимательно изучила ее и сказала:

— Тут какая-то ерунда, капитан. Вы что-нибудь понимаете?

Это был большой лист, вырванный из какой-то книги. На нем виднелись простые разноцветные рисунки и несколько стихотворных строк, напоминавшие детские считалки. Солтер едва удержался, чтобы не расхохотаться. Рисунки изображали странно одетых детей, мальчика и девочку, сплетенных в отчаянной рукопашной схватке. «Джек и Джилл забрались наверх, — гласил текст, — наполнить водой ведерко. Джилл его толкнула, свернув ему шею. Это было отличное убийство».

Джевел Флит вынула лист из его руки и после долгой паузы сказала лишь:

— Полагаю, они не тратили времени. — Она выпустила листок и тоже вытерла руки.

— Идемте, — сказал капитан. — Посмотрим лестницу.

Лестницу покрывала пыль и паутина, лежали кучки крысиного помета и два человеческих скелета. На белеющих костях правых рук болтались смертоносные кастеты. Солтер поднял один из них, но примерить так и не решился.

— Будьте осторожны, капитан, — предупредила Джевел Флит. — Они могут быть отравлены. Похоже, здесь это было в порядке вещей.

Солтер замер: о Боже, она права! Осторожно держа ощетинившийся шипами стальной предмет, он поднял его вверх. Да, есть пятна; может, просто так, а может, и яд. Капитан швырнул кастет в грудную клетку одного из скелетов и сказал:

— Пошли!

Они шагали по ступеням, ища источник серого, словно пыльного, света, падающего сверху. Свет шел из коридора со множеством дверей. Повсюду виднелись следы огня и борьбы. Поперек коридора тянулась полуразрушенная баррикада из стульев и диванов; за ней они вновь нашли человеческие кости.

— Они спятили, — сказал капеллан хриплым голосом. — Капитан Солтер, это не место для людей. Нужно возвращаться на корабль, даже если это будет означать почетную смерть для всех. Здесь не место для людей!

— Спасибо, — ответил Солтер. — Вы высказали свое мнение. Кто-то еще думает так же?

— Можете убивать своих детей, капитан, — заявила Гревс. Но не моих.

Джевел Флит сочувственно посмотрела на капеллана и пожала плечами:

— Я — нет.

Одна дверь была открыта, замок ее разнесли на куски ударом пожарного топора.

— Попробуем здесь, — сказал Солтер.

Они вошли в квартиру обычной семьи почитателей смерти среднего достатка, квартиру, оставленную так век назад, в сто тридцать первом году Виляки Избранника.

Виляка Избранник, Чужеземец, Сверхчужак, никогда не думал ни о чем подобном. Карьеру свою он начинал розничным торговцем кадрами из фильмов или телепостановок, размером восемь на десять дюймов, которые высылал фэнам. Деньги доставались ему нелегко: приходилось иметь необычайно богатый ассортимент, чтобы удовлетворять требования всех — от ковыляющих стариков и поклонников Май буш до подростков с челками, влюбленных в Рипи Торна. С голой натурой он не работал.

— Грязь, мерзкие картинки, — бурчал он, читая в письмах прозрачные намеки. — Мужчины и женщины целуются, постреливают друг в друга глазами, обнимаются. Оргии! Тьфу! — У Виляки был кастрированный пес, стерилизованный кот и поломанная жизнью, нетребовательная домработница, формально бывшая его женой. Он был беден, очень беден, но никогда не забывал о своем долге милосердия и каждый год переводил небольшие суммы Федерации Планирования Отцовства и Клинике Стерилизации Женщин в Мидтауне.

Его хорошо знали в барах на Третьей Авеню, где он каждую ночь ораторствовал и спорил с ирландцами. Иногда его приглашали выйти на улицу и — били. Он не защищался, но, лежа на тротуаре, смеялся над своими противниками: так вот какие у вас аргументы? А поспорить он умел, это верно. Он сыпал данными, цифрами и цитатами в совершенно невероятном количестве. Черт возьми, приятель, русские через два года построят военную базу на Луне, а наши армия и авиация будут эти два года только кивать друг на друга. Минуточку, дайте мне сказать: эта чертова медицина водит нас всех за нос. Слышали вы о здоровом ребенке, родившемся за последние два года? Грипп? Все это липа! Это наше собственное бактериологическое оружие, которое в Кэмп Кроудер под Балтимором вышло из-под контроля. Поверьте, время одомашненных животных прошло. Это доказали в МИТе. Стейнвиц и Кохлмен обнаружили, что домашние животные не могут выжить при современном уровне радиации. Приятного рака легких, дружище! На каждый автомобиль с его вонючей выхлопной трубой приходится 2,03 случая рака легких, а ведь не можем же мы отказаться от наших автомобилей, верно? Кто там говорит о преступности? Это все психи, и мы дошли до того, что государство не может содержать такое число психических больных. Их нужно кастрировать, это единственный выход. И кстати, нужно выкопать труп Мечникова и бросить на съедение собакам. Этот дегенерат разработал методы профилактики венерических болезней, и с тех пор распутство захлестнуло мир. Нужно бы иметь для примера несколько случаев прогрессивного паралича, этих ковыляющих, истекающих слюной типов, демонстрирующих детям, до чего доводит распутство.

Он не знал, откуда он родом. Обычным нью-йоркским способом определения этого был вопрос:

— Виляка? Что это, черт побери, за фамилия?

Он мог бы объяснить, что не является лгуном-англичанином, мордастым ирландцем, извращенным французом, обрезанным жидом, варваром-русским, паршивым швабом или тупым скандинавом, и если даже этого собеседнику было мало, что еще он мог ему сказать?

Воспитывали его в приюте и рассказывали, что младенцем его нашел полицейский в мусорном ящике, что по времени это совпало со смертью от кровопотери молодой больной сифилисом женщины, которую звали Виляка и которая явно только что родила. Ничего другого установить не удалось, но для очередных поколений обитателей приюта было большим утешением знать, что кто-то из их числа начал жизнь еще хуже, чем они.

Перелом в его карьере произошел, когда он заметил, что в седьмой раз за год заказывает снимки с кадров фильма Говарда Хьюза «Вне закона». Самое удивительное — это были не портретные кадры Джейн Рассел, а массовые сцены, в которых она висит, подвешенная за руки и подготовленная к порке. Виляка внимательно вгляделся в снимок, буркнул: «Всыпать этой девке!» — и удвоил заказ. Он продал все, просмотрел свою картотеку в поисках сцен избиений и пыток, как, например, в фильме «Песня пустыни», сделал специальную подборку и продал все в течение недели. Вот тут он понял.

Снова, в который уже раз в истории, они пошли рядом: человек и случай. Найдя модель, он сам сделал первые сюжетные снимки, на которых привязанная к стулу девушка сжималась при виде бича, которым размахивал сам Виляка.

За два месяца Виляка заработал шесть тысяч долларов и до последнего цента вложил их в очередные фотографии и объявления о рассылочной продаже. Через год дело разрослось до такой степени, что привлекло внимание сотрудников отдела по борьбе с порнографией в Управлении Почты. Тогда он поехал в Вашингтон и выложил им прямо в лицо:

— Мой товар не порнография, и если вы, вонючие бюрократы, не перестанете меня цеплять, я подам на вас в суд. Покажите мне хоть одну грудь, хоть один зад, докажите, что на моих снимках кто-то кого-то тискает! Это вам не удастся, и вы сами это прекрасно знаете! Я не верю в секс и не торгую им, так что оставьте меня в покое. Жизнь — это боль, страдания и страх — и поэтому люди любят смотреть на мои снимки. Эти снимки о них, об этих маленьких, перепуганных людишках! Если вам кажется, что в моих снимках есть что-то скотское, то вы сами — банда извращенцев!

Девушки Виляки всеща были в длинных панталонах, лифчиках и чулках — и это решило дело. Правда, у людей из отдела по борьбе с порнографией было смутное чувство, что со снимками красивых женщин, связанных для избиения или пыток раскаленным железом, что-то не так, но что именно?

Годом позже его попытались прижать с помощью налоговой инспекции: эти пожертвования Федерации Планирования Отцовства и Клинике Стерилизации Женщин были совершенно абсурдными, но Виляка подставил реализованные чеки, сумма которых до цента совпадала с декларацией.

— Да будет вам известно, — оскорбление заявил он, — что я провожу массу времени в клинике, и иногда мне разрешают посмотреть операцию. Вот как высоко меня там ценят!

В следующем году с помощью полудюжины молодых интеллигентных выпускников Гарвардской Высшей Школы Публикаторики он начал издавать «Смерть». Как главный публикаторик «Смерти» (вчера эта должность называлась бы издатель, а лет пятьдесят назад — главный редактор), он сидел в своем обитом свиной кожей кабинете, подозрительно поглядывая на экран промышленного телевизора, который сотней своих стеклянных глаз проникал в каждое помещение редакции «Смерти» и время от времени бурчал в микрофон интеркома:

— Эй ты, как тебя? Боланд? Убирайся, Боланд. Забери свою зарплату в кассе.

Достаточно было любого повода, могло даже не быть никакого. Он стал живой легендой: в своем черном фланелевом костюме с узкими отворотами и с узеньким черным шнурком на шее. Молодые способные люди в своих неовикторианских сюртуках и галстуках, заколотых булавкой с жемчужной головкой, порой удивлялись его не «упорству», а, скажем, «непреходящести».

Молодые способные стали старыми молодыми способными, а журнал, задуманный как реклама рассылочной продажи фотографий, изменил свой характер. На обложке каждого номера «Смерти» помещался фоторепортаж с казни недели — редакция платила за него любую цену. Пожертвование пятидесяти тысяч долларов некоей мечети позволило тайно заснять пробу хлеба, во время который погиб йеменец, подозреваемый в нелегальном подключении к нефтепроводу. Постоянная иллюстрированная «История Флагеллапии» шла из номера в номер, а «Медицинский Раздел» (в цвете) пользовался огромной популярностью. Впрочем, как и «Недельная хроника дорожных происшествий».

Когда на побережье Тихого океана спускали на воду последние корабли, факт этот нашел отражение в «Смерти» лишь потому, что при этом произошло несколько смертельных случаев, а в остальном Виляка проигнорировал корабли. Удивительно, что человек, провозглишающий такие неортодоксальные взгляды на любую тему, не мог сказать ничего о кораблях и их командах. Может, он и знал, что является самым великим убийцей всех времен и народов, но все же не осмелился отдать приказ о полном уничтожении тех, кто ушел в море. Более словоохотливый Сокеиан, который в то же самое время, во имя идеалов буддизма, опустошал огромные территории, находившиеся под китайским господством, не делал из этого никакой проблемы.

— Даже я могу заблудиться в своей ненависти, так пусть божественные корабли пребывают в покое.

Мнение доктора Спота, европейского члена этого триумвирата, навсегда пропало для потомства благодаря рекламировавшемуся им плану «одного поколения».

По мере течения лет мозг Виляки работал все медленнее и с большим трудом, и пришло время, когда он почувствовал, что ему нужна теория. Нажав кнопку интеркома, он рявкнул на своего старшего молодого управляющего публикаторика:

— Хочу теорию!

И УП принялся декламировать:

Структурное сотрудничество Иллюстрированного Еженедельника «Смерть» ни коим образом не случайно и не единично, но является постоянно растущей кривой в мировом масштабе. Опыт предшественников, как, например, голливудский догмат «не грудь, но кровь», и использование насилия бульварной прессой были случайны и эмпиричны. Именно Виляка обнаружил сходящиеся тенденции наших дней и асимптотически сконгруентизировал их с публикаторикой. Признание рукопашного боя и состязаний роликобежцев смертоносными видами спорта, мастерство женоубийства в детективном повествовании, стабилизация числа жертв смертельных дорожных происшествий на уровне миллиона ежегодно, здоровый интерес нашей молодежи к гангстерской проблематике — все это указывает на приближение века смерти и ненависти. Этос молодости и жизни исчезает, и может ли кто-то сказать, что человек останется в проигрыше? Жизнь и смерть на рынке идей борются за разум человека…

Виляка буркнул что-то и выключил интерком, удобно развалившись в своем кресле. Тираж два миллиарда в неделю и автомобильные рекламы подвели ситуацию к крайней черте. В прошлом году был лишь намек — лежащая корзинка для покупок и мчащийся через всю страницу Динаджетик-16; в этом году безвольная рука на тротуаре, а в будущем — кровь. В феврале прогремела реклама сети салонов Сильфелли: «… и в придачу бесплатные курсы дзюдо для женщин и девушек, улучшающих фигуру. Вы научитесь убивать мужчин вашими прекрасными голыми руками». Заказы выросли сразу на двадцать восемь процентов. Бог ты мой, это, действительно, элементы структурного сотрудничества.

Но все идет медленно, слишком медленно. Он схватил трубку прямого телефона и буркнул в нее:

— Слишком медленно! За что я плачу вам деньги? Мир погряз в разврате! Фильмы самые отвратительные — целуются, таращатся друг на друга! Мужчины и женщины вместе — просто омерзительно! Очистите наконец обложки журналов! Очистите объявления!

Прямая телефонная линия вела к секретарю Общества Чистоты Публикаторов. Виляке незачем было представляться, поскольку именно он был главным кредитором ОЧП. Секретарь немедленно принялся рапортовать:

— На этой неделе мы организовали марш матерей в Вашингтоне, а на будущую планируем массовую рассылку порнографических посылок, адресованных всем женщинам в возрасте от шести до двенадцати лет, живущим на территории Центральноатлантического штата. Уверен, что этот двойной удар позволит решить наконец вопрос с Федеральной Цензурной комиссией…

Виляка положил трубку.

— Дрянные новости! — рявкнул он. — Они множатся, как мухи на помойке. В них пылают страсти, а они множатся. Ничего, мы их очистим.

Он не нуждался ни в какой теории, чтобы знать: нельзя отбирать любовь, не давая ничего взамен. В ту ночь он впервые за многие годы шел вдоль Шестой Авеню. В этом баре он поспорил, получил по морде. Ну что же, он выиграл тот спор, да и вообще все споры. Мимо прошли мать и дочь. Шли неуверенно, вглядываясь в мрачные закоулки. На матери было платье-чехол, открывавшее сверху шею и ключицы, а снизу — половину икры, за что в некоторых районах города ее заплевали бы, но дочери это не грозило нище. Девушка была суперкласс — от шеи до щиколоток ее закрывало свободное, ничем не подпоясанное одеяние. Волосы у матери были распущены, у дочери — спрятаны под капюшон. И несмотря ни на что обеих вдруг втащили в один из тех мрачных закоулков, которые они разглядывали так внимательно, что не заметили лежащие на ярко освещенном тротуаре петли. До гуляющего Виляки донеслись знакомые звуки обработки.

— Полегоньку, — прошептал под аккомпанимент ударов и хруста полный экстаза голос парня или девушки.

Именно в том году возникла Федеральная Цензурная Комиссия, в следующем старые лагеря для интернированных до отказа заполнили теми, кто нарушил предписания Комиссии, а еще спустя год в Чикаго была основана первая церковь Виляка. Сам Виляка умер от аневризмы аорты через пять лет, но идея его по-прежнему вдохновляла людей.

«Семья, которая молится вместе, и умрет вместе», — гласила максима на стене квартиры, но ничто не доказывало, что связь этих действий, действительно, существовала. Спальня отца и матери защищалась стальной дверью с жуткими замками, но отпрыск справился с ними и каким-то образом прожег сталь.

— Термит? — прошептала Джевел Флит, пытаясь вспомнить.

Сначала он прикончил отца, задушив его во сне гароттой, затем покончил с матерью ее собственной шипастой дубиной. Ему удалось нанести смертельный удар, но все-таки она успела достать из-под подушки пистолет. Поза скелета говорила о силе, с которой пуля ударила парня.

Не веря своим глазам, разглядывали они семейную библиотеку комиксов, изданных в серии «Вилякская Пятифутовая Полка Классики». Джевел Флит медленно пролистала то, что называлось «Моби Дик», и обнаружила, что сочинение это содержит чрезвычайно детальные описания случаев смерти на море, а в качестве кульминации — пожирание чудовищем житья некоего Ахаба.

— Наверняка здесь было что-то кроме этого, — прошептала женщина.

Капеллан Пембертон быстро отложил «Гамлета» и прислонился к стене. Он вдруг подумал, что теряет рассудок, что вот-вот начнет нести бессмыслицу. Прочтя молитву, он почувствовал себя лучше, но все-таки в дальнейшем избегал смотреть на полку с классикой.

Гревс презрительно фыркнула, глядя на портрет отвратительного типа с вытаращенными глазами и вдавленным носом боксера, подписанный ВИЛЯКА ИЗБРАННИК, ОЧИСТИТЕЛЬ. Два стола в комнате — разве это не глупо? Кому нужны два стола? Потом она внимательно пригляделась к ним и заметила, что один из них — это окровавленный стол для порки, и почувствовала, что сейчас ее стошнит. Надпись на табличке гласила: «Исправительное Мебельное Производство. Размер 6, возраст 10–14 лет». О боже, порой ей случалось приложить своим детям, если она считала, что их поступки не соответствуют критериям совершенства, но увидев эти кровавые пятна, она почувствовала, что начинает теплее думать о лежащих в соседней комнате костях отцеубийцы.

— Давайте упорядочим свои впечатления, — сказал капитан Солтер. — Вы думаете, кто-то из них уцелел?

— Сомневаюсь, — ответила Гревс. — Такие люди не имели права выжить. Весь этот мир должен быть тщательно вычищен. Они, гм, перебили друг друга, но не это самое главное. У этой пары был один ребенок в возрасте десяти-четырнадцати лет; их каюта приспособлена лишь для одного ребенка. Нужно заглянуть еще в какие-нибудь каюты, чтобы понять, была ли семья с одним ребенком нормой. Если это так, можно держать пари, что они вымерли. Или почти вымерли…

— Расчет вполне обоснован, — заметил Солтер. — Если не учитывать других факторов, кроме этого одного ребенка на семью, то за один век население, насчитывающее два миллиарда, уменьшилось бы до ста двадцати пяти миллионов. В следующем веке — до менее чем четырех миллионов, затем — до двадцати тысяч… а в тридцать втором поколении последняя пара из этих двух миллиардов родит одного ребенка, и это будет конец. А ведь есть и другие обстоятельства. Кроме того, что могут существовать люди, не размножающиеся по собственному желанию, — он избегал смотреть на Джевел Флит, — нужно принимать во внимание увиденное на лестнице, в коридоре ив этих комнатах.

— И значит, наши проблемы решены! — воскликнула Гревс. Она хлопнула ладонями по кошмарному столу, забыв, для чего он служил.

— Мы вытащим корабль на берег и высадим команду на сушу. Расчистим место, узнаем, что нужно делать, чтобы выжить… Слова замерли у нее на губах, и она тряхнула головой. Простите, все это вздор.

Капеллан понял ее, но ответил.

— Переход на берег — это просто перемена места. Они наверняка смогут переучиться.

— По политическим причинам это невыполнимо, — вставил Солтер. — По крайней мере, в таком виде.

Он представил, как излагает свои выводи совету корабля, сидящему под мачтой, к которой крепится пластинка с Хартией, и печально покачал головой.

— Есть один способ, — заметила Джевел Флит.

Именно в этот момент и ворвались Броунеллы, следившие за десантной группой с момента ее высадки. Десять женщин в капюшонах и мешковатой одежде и девять мужчин в покаянной черни проскользнули в широко открытые двери и окружили людей моря кольцом копий. Действительно, на суше действовали и другие факторы, но это было еще не тридцать второе поколение.

Предводитель мужчин из клана Броунеллов довольно произнес:

— Вот чего нам не хватало — свежей крови.

И Солтер понял, что он имел в виду не генетику. Женщины, как обычно, более разговорчивые, критически заметили:

— Грешницы, конечно, бесстыдно обнажающие свои конечности, бесстыдно кичащиеся своими прогнившими колоннами святыни разврата. Явились сюда с проклятого моря, чтобы увести нас с дороги истины и добродетели.

— Мы знаем, что делать с женщиной, — сказал предводитель мужчин, а остальные подхватили литанию:

— Мы повалим ее на землю.

— И перевернем ее навзничь.

— Вытянем ей одну руку и привяжем крепко.

— Вытянем ей вторую руку и привяжем крепко.

— Вытянем ей одну ногу и привяжем крепко.

— А потом…

— Потом мы забьем ее насмерть, и Виляка улыбнется.

Капеллан Пембертон смотрел, словно не веря своим глазам.

— Вглядитесь в свои сердца, — начал он, пытаясь воззвать к их рассудку. — Вглядитесь глубже, чем делали до сих пор, и увидите, что вас ввели в заблуждение. Не так должны вести себя люди. Позвольте, я объясню вам…

— Богохульник! — крикнула предводительница женщин и ловко ткнула капеллана в живот своим копьем.

Сила, с которой вонзилось широкое холодное лезвие, опрокинула его на землю. Джевел Флит тут же присела рядом, проверяя пульс и дыхание. Жив.

— Встань, — приказал ей предводитель мужчин. — Выставлять себя на показ, предлагая таким, как мы, бесполезно. Наши сердца чисты!

В двери появился мальчик.

— Вангеры! — заорал он. — Двадцать Вангеров поднимаются по лестнице.

— Распрямись и не бормочи, — рявкнул отец и вытянул его древком копья по ребрам.

Мальчик скривился в улыбке, но лишь когда все восемнадцать чистосердечных бросились к лестнице. Потом он выглянул в коридор и свистнул изо всех сил. Люди моря внимательно следили за развитием событий, деля свое внимание между происходящим в коридоре и истекающим кровью капелланом. По свистку стремительно распахнулись шесть дверей, из них высыпали мужчины и женщины и ударили копьями в спины готовых к обороне лестницы Броунеллов.

— Спасибо, папа! — верещал мальчик, пока чистые сердцем Вангеры толпились вокруг уцелевших Броунеллов с не менее чистыми сердцами. Наконец его крики надоели одному из Вангеров, и тот проткнул парня копьем.

— С меня хватит, — заявила Джевел Флит. — Капитан, берите капеллана и идемте.

— Но нас убьют.

— Берите капеллана, — вмешалась Гревс. — Хотя, подождите минутку. — Она сбегала в спальню и вернулась, неся шипастую дубину.

— Ну что же, может, получится, — сказала девушка.

Она расстегнула длинный ряд пуговиц на своем комбинезоне и, сбросив его, сняла белье. Затем повесила одежду на руку, вышла в коридор и направилась к лестнице. Капитан и инспектор ошеломленно смотрели на ее действия, а потом двинулись следом, неся капеллана.

Для чистосердечных виляк Джевел была не Фриной, защищающейся перед судом, а овеществленным злом. Они заорали, сломали строй и разбежались, побросав оружие. В их головах не умещалось, что человек может поступить таким образом. Только Виляка в мудрости своей знал, что за кошмар так удивительно и страшно привлекает их внимание, разрушая психику. Они бежали от Джевел, как она и рассчитывала. Окажись это не так, ее ждала бы просто быстрая смерть. Но все-таки они бежали, прятались в квартирах, поворачивались спиной к этому страшному зрелищу.

Люди моря быстро миновали побоище на лестнице, без помех спустились вниз и добрались до доков. Солтер изрядно помучился, прежде чем опустил капеллана в лодку, на руки инспектора Гревс, но уже через десять минут они отшвартовались и отплыли. Отойдя от берега, поставили парус, чтобы поймать дующий с суши вечерний бриз, возникающий в результате разницы скорости остывания воды и кирпичей. Джевелл Флит помогла поставить мачту и быстро оделась.

— Не всегда это будет так легко, — сказала она, застегнув последнюю пуговицу.

Гревс думала так же, но не произнесла ни слова, не желая, чтобы ее заподозрили в зависти к великолепному молодому телу Джевел.

Солтер проверил состояние капеллана.

— Думаю, выкарабкается, — решил он. — Хирургическая помощь и длительный отдых поставят его на ноги. Он потерял не так много крови. А мы принесем совету корабля странную историю.

— У них нет выбора, — отозвалась Гревс. — Мы потеряли нашу сеть, а эта земля ждет нас. Горстка безумцев будет сопротивляться нам, но что с того?

Снова на поверхности появилась крупная рыбина. Солтер задумчиво смотрел на нее.

— Они предложат, чтобы мы добыли на берегу бронзу, — сказал он, — приготовили новую сеть и вели себя так, словно ничего и никогда не случалось. Вы и сами понимаете, что мы могли бы поступить именно так.

— Сегодня да, а завтра? — откликнулась Джевел Флит. Сейчас была сеть, да и то после окончания сборов. А будь это мачты? Посредине зимы и посреди Атлантики?

— Или руль, — продолжил капитан. — Когда-нибудь и где-нибудь. Но можете ли вы представить, что произойдет, если мы скажем совету, что нужно сойти с корабля на землю, поселиться в этих кирпичных каютах и все переменить? Сражаться с безумцами и учиться земледелию?

— Должен быть какой-то выход, — сказала Джевел Флит. Точно так же, как выходом был Виляка. Людей стало слишком много, и он решил эту проблему по-своему. Всегда можно найти выход. Человек — наземное млекопитающее, несмотря на то, что ненадолго выходит в море. Мы были посевным материалом, который отложили в сторону в ожидании, пока земля очистится и мы сможем вернуться. Как те прибрежные рыбы, терпеливо ждущие конца сборов, чтобы вернуться на глубину и размножаться. Что вы предлагаете, капитан?

Он задумался.

— Мы могли бы, — сказал наконец Солтер медленно, — начать с плавания вблизи берега и ловли крупных экземпляров. Потом пришвартовались бы и построили что-то вроде моста между кораблем и берегом. Можно было бы продолжать жить на корабле, а днем выходить на берег и заниматься земледелием.

— Это вполне разумно.

— Мы постоянно улучшали бы этот мост, делая его все более прочным, пока люди не поймут, что, в сущности, он является частью корабельной палубы и суши. Это заняло бы… лет десять?

— А за это время наши морские волки, может, наберутся ума-разума, — неожиданно вставила Гревс.

— Мы сможем позволить себе рост населения, в результате чего части молодежи придется перейти мост и поселиться на земле… — Лицо его исказила внезапная гримаса. — И тогда весь этот чертов цирк начнется сначала. Я уже говорил, что если пара будет иметь только одного ребенка, то в течение тридцати двух поколений двухмиллиардная популяция уменьшится до нуля. С другой стороны, если у каждой пары будет по четверо детей, то за тридцать два поколения из одной пары мы вновь получим два миллиарда. Зачем нам все это, Джевел?

Она тихо рассмеялась.

— Мы нашли решение сейчас, найдем и в следующий раз.

— Но это не будет решением Виляки, — предупредил он. — Мы слегка повзрослели на море, и теперь сделаем все с умом, не доводя до кошмаров и суеверий.

— Трудно сказать наверняка, — проговорила девушка. — Наш корабль будет первым, а потом, по мере течения лет, и с другими кораблями начнет происходить подобное. Они станут приплывать, швартоваться у берега и строить свои мосты; два поколения их команды будут ненавидеть каждую минуту новой жизни, а потом ненависть пройдет и останется просто жизнь… И кого они будут считать величайшим человеком всех времен и народов?

Лицо капитана отразило ужас.

— Да, тебя, капитан! Солтера — строителя моста. А знаешь, Томми, как на древнем языке звучало слово «строитель моста»? Понтифекс.

— О Боже! — в отчаянии воскликнул Томми Солтер.

В мозгу раненого капеллана вспыхнула искра сознания. Он услышал сказанное, и ему стало приятно, что кто-то на борту лодки читает молитву.

Примечания

1

Спинакер — дополнительный парус, который ставится на курсе от 60 до 180 градусов относительно ветра для повышения скорости яхт.

Content

Корнблат Сирил
КОРАБЛЬ-АКУЛА

Примечания