Избранное

Лайош Надь

(1883—1954)

Вокруг творческого наследия Лайоша Надя в венгерской литературной жизни часто вспыхивали жаркие споры. Творчество Надя не отвечало сложившемуся некогда романтическому представлению о литературе; действительно, в своих произведениях, главным образом новеллах, писатель шел не традиционным путем, его творчество было остро современно, отвечало требованиям напряженной, чреватой глубокими противоречиями эпохи. Самая сущность творчества Лайоша Надя включает его в великий поток социалистической литературы; он один из крупнейших предшественников и творцов ее.

Он считает себя писателем социальной темы, но членом социал-демократической партии не становится; естественно чувствует себя в главной струе обновляющейся на стыке веков венгерской литературы, но не входит прочно ни в один журнальный круг или писательский лагерь. До конца жизни кумиром его был Эндре Ади, одна из величайших вершин революционной венгерской поэзии; от Жигмонда Морица, писателя-реалиста, замечательного бытописателя, давшего многогранный портрет венгерского общества между двумя войнами, его отделяет уже значительное расстояние, хотя в литературу они вошли почти одновременно; идейно ближе других ему, пожалуй, Лайош Барта, утверждавший в своем творчестве социалистические идеалы, однако раннеромантический символизм Барты очень скоро становится чужд Л. Надю, обладавшему горько-трезвым, реалистическим взглядом на мир. На его становление как писателя решающее воздействие оказали русские писатели и в первую очередь Горький, чьи произведения Надь читал все подряд — все, какие только выходили на венгерском языке. Он восхищается в русских писателях тем, что они рисуют человека, жизнь такими, каковы они есть; открывают неизвестное, показывают взаимосвязи, стремятся воздействовать на читателя, быть может, хотят пробудить в нем человечность. «Я обнаружил, что такой замысел живет и во мне и побуждает действовать», — пишет он в своем автобиографическом романе.

Пройдет немало времени, пока Лайош Надь, под влиянием подсознательно накопленных впечатлений хуторского своего детства и городской, полной унижений юности, определеннее распознает сущность собственных устремлений и замыслов, выработает собственную ars poetica.

Художественное изображение режима классового угнетения и зреющих против него сил — главная и все отчетливее вырисовывающаяся линия в творчестве Лайоша Надя, которая заявляет о себе уже с самых первых его шагов. 28 февраля 1908 года в литературном разделе социал-демократической газеты «Непсава» («Голос народа») появилась его новелла «Вдовы»; содержащаяся в ней социальная критика делает ее как бы прелюдией ко всему дальнейшему творчеству писателя, тем более что в ней уже зрело проступают многие своеобразные, только новеллистике Лайоша Надя присущие черты. Прообразами двух «героинь» рассказа послужили мать и бабушка писателя, жившие в селении Апоштаг. Крестьянская жизнь в изображении Л. Надя не озарена хотя бы той улыбкой сквозь слезы, какая, например, немного все же просветляет горькую нищету в «Семи крейцерах» Морица — новелле, с которой начался путь Морица в литературу. В новелле же Л. Надя за бесстрастной немногословностью композиционно законченного повествования горько трепещут невысказанные чувства. Эту нищету — и так будет еще долго — не пронзает даже тонкий лучик ободряющего света, на ней лежит неподъемный гнет сословного государства и изуродованная им мораль «низов». Крестьянский мир видится писателю в жесткой и суровой его сути. Отсюда — и та сдержанность, с какой отнесся он к новеллам начинающего Морица. В критической статье о сборнике рассказов Морица «Мадьяры» он упрекал автора в «недостаточной глубине и неумении увидеть более отдаленные, подспудные связи», требовал «пылкого бунтарства, подчас — мощно звучащего диссонанса».

Самым значительным произведением начинающего Лайоша Надя, наряду с «Вдовами», является рассказ «В конторе Грюна после обеда», который был опубликован в 1910 году в журнале «Ренессанс». Лайош Надь первоначально предложил это свое произведение в «Нюгат» («Запад»), известный литературно-критический журнал прогрессивного направления, однако Эрнё Ошват, один из редакторов журнала, вернул рассказ автору с таким замечанием: «Плевать в лицо обществу — не искусство». Ошвата оттолкнуло именно то, за что еще раньше хвалил молодого писателя на страницах «Непсавы» Йожеф Погань, тогда ведущий ее критик, и что особенно выделял несколько позднее поэт Арпад Тот, посвятивший статью «жестоким средствам изображения», «мрачному» творческому методу писателя, пошедшему наперекор литературному вкусу своей эпохи. В более поздних произведениях Лайоша Надя тоже немало черт, которые можно было бы назвать натуралистическими. Творчество Надя характеризует стремление к фактической достоверности, бесстрастная с виду демонстрация человеческой нищеты и униженности, анализ прежде не замечавшейся литературой роли инстинкта, подсознания в поведении человека, смешение грубых и резких красок в противовес салонной утонченности. Однако все это не путы на руках писателя, но сознательно применяемый метод изображения, о котором он сам говорит так: «Писатели, которых называли тогда натуралистами, и в первую очередь главный из них, Золя, хотели с наибольшей полнотой раскрыть человека и общество — и притом с целью справедливого переустройства этого общества. В этом смысле и я приверженец и почитатель натурализма, противник тех, кто стремился идеализировать и идеализировал общество и состоятельных его членов, выступавших единственными героями художественных произведений».

Натуралистические воззрения писателя имели, разумеется, и отрицательную сторону, до определенной степени связывали полет его фантазии, в отдельных произведениях приводили к нарушению гармонии, внутренних пропорций, давали чрезмерный простор писательскому произволу; однако главное достоинство этого метода — его социальная направленность, обостренная чувствительность к вопросам общественного бытия — было чрезвычайно близко Лайошу Надю. Весь жизненный опыт интуитивно влек писателя к прогрессивным силам венгерского общества; уже в 1914 году он пишет: «У меня нет ни одного произведения, в котором я отступился бы от моих социалистических взглядов, напротив, я всегда провозглашал и пропагандировал их либо открыто, либо прикрыв маскарадным платьем незначительного на первый взгляд факта». Тяжело переживая собственную нищету и нищету своих близких, остро чувствуя всю унизительность этого положения, он всем сердцем тянулся к страждущим, бедствующим, к тем, кто вправе был жаловаться на свою судьбу. Благополучие сытых угнетало его, их высокомерие вновь и вновь возвращало к мысли о собственной неприкаянности, одиночестве. И все это он высказывал в своих произведениях, однако до некоторой степени с позиций борца-одиночки. «Члены нашего кружка «социалистничали», но я не высоко ценил их социализм, — пишет он в воспоминаниях. — Себя считал социалистом, но не «социалистическим писателем», а — писателем. Я полагал, что одно это слово полностью исчерпывает все. Ведь единственная задача писателя — писать правду, изображать действительность, то есть знакомить с нею, — и это потом уже сделает свое дело». Вот с таким художественным опытом и такой ars poetica встретил Лайош Надь эпоху революций. Войну он ненавидел, в ней не участвовал, высмеивал в сатирических миниатюрах «патриотов», «энтузиастов». Революции — буржуазную 1918 года и пролетарскую 1919 года — приветствовал радостно. «Я хотел того, что сейчас произошло, хотел всегда, но не только этого, а много большего — того, что еще произойдет, ибо правда за мною, за нами. После перемирия — дальше, вперед!» — пишет он в «Книге о победоносной революции». В период Венгерской советской республики он занимается главным образом журналистикой, сотрудничает в качестве рецензента во Всевенгерском совете духовной продукции. В еженедельнике «Вёрёш лобого» («Красное знамя»), издававшемся с декабря 1918 по июнь 1919 года, увидели свет главные его произведения этой поры («Литература на спаде», «Пролетарская литература», «Мировоззрение в литературе» и т. д.), в которых писатель выступает против существовавших в старом мире отношений между литературой, прессой, издательствами и защищает агитационное, утверждающее коммунистические идеалы искусство.

В первые годы белого террора большая часть оставшихся на родине венгерских писателей беспомощно онемела. Новое поколение писателей выходило в литературу с гнетущим ощущением бесцельности, с анархической горечью. Однако Лайош Надь не начинает, а продолжает свой творческий путь; отравленная «цианистыми парами» общественная атмосфера не в состоянии затуманить его изначально критический взгляд на мир.

В очерках и статьях он с исключительным мужеством выступает против ужасов фашизма. В нашей литературе того времени, создаваемой непосредственно на венгерской земле[1], нет другой новеллы, которая представляла бы такими ненавистными хортистских карателей, как новелла «Волк и овечка», написанная в 1922 году. Элементы действительности и отголоски сказки сплетаются в ней и в необычной этой, слитной вибрации воспроизводят эпоху, которую Л. Надь назвал позднее «адским проклятием, бедствием пострашней войны, циклона, чумы».

В те годы писатель воспринимал действительность с плебейской, радикально-демократической точки зрения, однако из-за относительной отстраненности от революционного рабочего движения его мировоззрение в целом лишь позднее воспринимает тот организующий принцип, на фундаменте которого высоко взмывает и его искусство. Эмоциональная, инстинктивная тяга к рабочему классу, рабочему движению наполняет его произведения глубоким содержанием.

Связь с подпольной коммунистической партией он устанавливает в 1925 году. Знакомится с писателями-коммунистами Шандором Гергеем, Ференцем Агарди, позднее — с Аладаром Тамашем, Ласло Геребьешем, очень рано вступает в тесную дружбу с Аттилой Йожефом. «Лайошу Надю дружески… примите ее либо отвергните, она — моя, а я, тем самым, — ее», — надписывает ему Аттила Йожеф книгу своих стихов в августе 1926 года. В кафе «Фесек» Л. Надь регулярно посещает встречи литераторов, группировавшихся вокруг журнала коммунистов «100%», его произведения появляются на страницах «100%», «Форраш» («Источник»), а в начале тридцатых годов — и в легальном, но находившемся под влиянием коммунистов «Таршадалми Семле» («Общественное обозрение»). Печатается он также и в «Нюгате», в течение долгого периода сотрудничает в буржуазно-радикальном журнале «Сазадунк» («Наш век»), в 1927—1928 годах редактирует прогрессивный по духу журнал «Эдютт» («Вместе»). Его мировоззрение в эти годы все более проясняется (хотя от фрейдизма полностью не освобождается никогда); в творчестве все более отчетливо выходит на передний план тема противостояния богатых и пролетариев, самое же главное: за суровым до жестокости изображением действительности вызревает воля к изменению политического строя. Параллельно расцветает и углубляется его деятельность критика и публициста, неизменно, до последних дней сопровождавшая его художественное творчество.

Лайоша Надя всегда волновала проблема свободы писательского творчества — чуть ли не каждые три-четыре года появляются статьи и целые исследования, посвященные этому вопросу. Особое место занимают в его публицистике обзоры печати, прежде всего те, что писал он с 1929 по 1933 год в «Сазадунк». В этих обзорах Л. Надь разоблачает лживость и тлетворность прессы христианско-националистического курса, коррупцию в общественной жизни страны, проявления фашизма; он подымается здесь до высокой сатиры.

Годы после первой мировой войны прошли в европейской литературе под знаком изменявшегося видения действительности и бурной смены стилистических направлений. В ткани новелл, рассказов Лайоша Надя и даже публицистических его произведений нетрудно обнаружить самые различные вехи мировоззренческого и стилистического характера, которые свидетельствуют о его тесной связи с современным ему мировым литературным процессом. Напряженное взаимодействие жанрового обновления и идейных запросов в самом деле приводит писателя к высокому творческому взлету.

Уже в «Студентах на гимнастике», одной из ранних новелл Надя, обращает на себя внимание внезапный — сходный с выбросом лавы — взрыв сдерживаемого гнева, шквал страсти, прорывающий вдруг бесстрастие повествования; но в «Иеремиаде» (1927) страсть прорывается уже не на периферии повествования, она захватывает все произведение целиком. Стилистически этот рассказ приближается к свободному потоку верлибра, как и новелла «Урок», которая в течение нескольких лет читалась как стихотворение на культурно-просветительских вечерах, являвшихся важной составной частью венгерского рабочего движения в двадцатые — тридцатые годы.

Обновление традиционных прозаических форм представляется Лайошу Надю насущной проблемой дня. В 1927 году он пишет в журнале «Эдютт»: «…старомодному повествовательному, то есть сюжетному, роману, с характеристиками главных героев, эпизодами, экспозицией, эпилогом и «фоном», со всем множеством иных дешевых трюков, по моему мнению, скоро придет безусловный конец, и появятся новые, с более широкой перспективой произведения, ломающие формы, свободнее и щедрее оперирующие ассоциациями».

Все эти принципы он распространял, разумеется, и на собственные свои произведения. На окончательное формирование его зрелого писательского мастерства накладывает печать тот мощный художественный поток, охватывавший и литературные течения в Советском Союзе, и левых писателей периода Веймарской республики, который характерен был для целого этапа становления венгерской социалистической литературы. Лайош Надь хорошо знал деятельность Пискатора и Мейерхольда, знал кинофильм «Потемкин», равно как и «Симфонию большого города» Вальтера Рутмана. Дважды побывав в Вене (в 1927 и 1929 гг.), он знакомится со взглядами венгерской коммунистической эмиграции, приятие натуралистической драмы, переживавшей возрождение в двадцатые годы, прочно сплавляется в пом с открытым заново горьковским отношением к миру, социальная критика глубоко почитаемого А. Франса и Б. Шоу с восприятием от Флобера impassibilité[2]. Большое значение имела для него отчетливо социалистическая по мировоззрению американская романистика (главным образом Эптон Синклер и Дос Пассос); в новеллах Лайоша Надя тех лет можно уловить также отголоски течения Neue Sachlichkeit[3], невозмутимая объективность которого подчас оборачивается партийностью, и скупую фактографичность пролетарской литературы тех лет, ее тяготение к репортажу, к монтажности. Все это не просто влияние извне, но среда, атмосфера значительной части левой литературы, расцветшей в конце двадцатых годов, из которой Л. Надь, выделив элементы, созвучные его собственным художническим свойствам, создает «симультанную» новеллу[4], одно из характерных и ярких явлений искусства новеллистики. Образцами его, позволяющими увидеть и возможности и границы такого метода изображения действительности, можно назвать новеллы «Порядок дня», «Доходный дом», «Январь», «Июль 1930 года».

В этих новеллах читатель не найдет ни сюжета, ни действия, ни неожиданной развязки, зачастую — даже героя. Зато имеется весьма определенное содержание, и определить, выявить его читателю нужно самостоятельно — таким образом как бы уничтожается дистанция между художественным творчеством и художественным восприятием.

С помощью этого метода писатель рассматривает, например, словно под микроскопом жизнь большого доходного дома. Линза объектива подымается с этажа на этаж, переходит из квартиры в квартиру, для нее не существует ни стен, ни крыш, с беспощадно близкого расстояния она увеличивает и освещает все безрадостное, отвратительное, грязное и смрадное, будь то нравы или вещи. Жильцы все бедняки, и жизнь их жалка, иссохшие старухи злобно выслеживают принимающих клиентов красоток, сосед готов выкрасть у соседа последнее, родные с нетерпением ждут смерти больной бабки. Ни о сне, ни об отдыхе здесь не может быть речи, дети заходятся в крике, да и вообще в одной комнатушке ютятся пятеро «коечников», радио изрыгает глупые сердцещипательные песенки, галереи зарастают грязью, крысы плодятся в подвалах. Это доходной дом, пристанище пештской бедноты. Какой же во всем этом смысл? Где тут «поджигательские» намерения? Зажигательная сила этих рассказов Л. Надя сокрыта в сопоставлении контрастов, в том потрясающем воображение итоге, какой складывается из нагроможденных друг на друга, монотонно-серых и безотрадных фрагментов жизни. Этим методом обогатил Лайоша Надя фильм Рутмана, писатель сознательно использовал его в новелле. «Желательно ли такое всестороннее знакомство с действительностью, позволяющее заглянуть в нее глубже, сопоставить ее противоречия? — пишет он, вспоминая «Симфонию большого города». — Можно ли охватить испытующим взглядом все это гигантское движение в целом, труд и найм труда, борьбу друг за друга и друг против друга, — охватить всю эту систему вкратце, в течение одного часа; но возникнут ли из этого мысли-обвинения, мысли — требования перемен?» Он писал так затем, чтобы подобные же мысли возникали у его читателей. Как в «Иеремиаде» под конец брезжит сияние грядущего Солнца, так в отнесенном на финал «Доходного дома» коротком диалоге дымящаяся нищенская лачуга служит символическим призывом предать огню «все».

Что же это была за таинственная сила, которая даже трезвого скептика Лайоша Надя, чуравшегося всяческих романтических мечтаний, заразила оптимизмом? Этой моторной силой было сознание кризиса экономически пошатнувшегося капиталистического строя и консолидации социалистического строя в Советском Союзе, это было вдохновляющее влияние нелегальной коммунистической партии.

Хотя произведения, экспрессивный напор которых разрешался в лиризме, и новеллы, построенные монтажным методом, были в значительной степени характерны для этого периода творчества Л. Надя, это не исключало все же и путь традиционной повествовательной прозы, несколько преображенной и по форме и по содержанию, но неизменно присутствующей на всем творческом пути Лайоша Надя. В начале тридцатых годов именно эта трезвая повествовательная линия обозначит новый подъем, когда тесное сплетение «реалистической» интонации и все еще используемой техники монтажа порождает произведения социографического жанра.

В начало тридцатых годов в творчестве Лайоша Надя наступает новый поворот, возникает потребность в психологическом анализе человеческих отношений, характеров. На новых этапах истории краеугольные интересы проступили обнаженнее, потому и у Лайоша Надя, в его идейном осмыслении мира, на первый план выступили более суровые закономерности. Рождается образ «свиного рыла», «богатея», «толстяка», «добряка», типизированный к тому же сатирическими средствами; борьба, никогда не утихавшая между Лайошем Надем и буржуазным обществом, а также литературой, защищавшей интересы этого общества, ведется уже на более высоком уровне, более сложными методами.

Чтобы увидеть это отчетливее, вернемся на минуту к началу двадцатых годов. Тема новеллы «Несчастный случай на улице» (1921) также непримиримо противостоящий друг другу, но неразрывно спутанный воедино мир богатых и бедных; однако основной тон здесь — горький и мучительный стон, внушенный подспудной мыслью о каких-то более фатальных силах. В роскошной машине Толстяк с женой и дочерью мчится из дворца своего на Райской улице в Оперу. Они уже опаздывают, но чтобы оказаться в Опере, нужно преодолеть «реку жизни», прорезать безрадостно и безостановочно текущий людской поток — и вот, в своем полете к светлой счастливой радости, они сбивают и давят Бедную Женщину. У людей, толпой окруживших место происшествия, беспокойное «зеленое пламя вспыхивает в глазах», мечутся «злые всполохи», «смрадное дыхание наполняет воздух», «горящие глаза озираются, ищут, кого бы ударить». Гневная жажда рычит, и хрипит удовлетворенность, и вскрикивает жертва. В бесцельной и беспомощной ярости толпа вгрызается в самое себя, жаждет собственной же крови — здесь кипит в круговерти дикое бешенство высвобожденной подсознательной энергии. Миазмы притаившихся в человеке звериных инстинктов, затуманивающих классовое его сознание, вырываются на поверхность фантомом человеческой злости и глупости, с которыми неустанно и порой безнадежно будет сражаться Лайош Надь и позднее.

С какой бы точки ни оглядывали мы творчество Лайоша Надя, новеллиста и публициста, отовсюду приметна будет одна отчетливо видимая вершина; творческий взлет его на стыке двадцатых — тридцатых годов. Это был период напряженных художественных поисков, но тематически, а также по художественным устремлениям — период тесной связи писателя с идеями рабочего движения. Л. Надь издал к этому времени около дюжины сборников, по большей части за свой счет; его новый сборник новелл — «Несчастный случай на улице» (1933) — включил в себя самые значительные произведения. Вот как оценил их направление и смысл Дюла Ийеш в статье о «Доходном доме»: «Острие угла зрения здесь решительно указывает то же направление, что и программа рабочего движения, мы можем сказать даже — определенной политической рабочей партии» («Нюгат», сентябрь 1931 года). А боевой программой подпольной коммунистической партии в эти годы была борьба за пролетарскую диктатуру! Поэтому никак не случайно, что в произведениях Л. Надя отчетливо звучат реминисценции революции. Новелла «Облава» (1928) — необыкновенное видение, символический сон наяву: толпа атакует «в волшебном свете плывущий дворец» — и это словно бы воспоминание о другой, уже давней, ноябрьской осаде Дворца. Символична и новелла «Герои»: девятнадцатый год в Венгрии и подполье двадцатых — тридцатых годов породили этот символ — протест против трусливой гибели, гимн вооруженному сопротивлению, героической борьбе.

Этот ряд достойно завершает «Май 1919 года» — значительное произведение писателя. В 1932 году Лайошу Надю была впервые присуждена премия Баумгартена, обеспечившая ему год работы в относительно спокойных условиях. Он побывал во многих городах Венгрии, в том числе в Солноке, где и услышал историю отрицательного героя своей будущей новеллы. Писалась она летом 1932 года — под мрачной тенью «статариума» — «чрезвычайного положения» — и виселиц, на которых оборвались героические жизни коммунистов Имре Шаллаи и Шандора Фюрста. Родившаяся в этих обстоятельствах, сюжетно завершенная, в традиционно реалистической манере написанная новелла обладает и новыми для венгерской критико-реалистической прозы свойствами; все это поставило Лайоша Ладя, открывшего в нашей литературе новую, еще не хоженную тропу, в число тех писателей, с именами которых связано становление социалистического реализма. Он сам уже сказал о симультанной новелле, что это — не конечная станция, а только полустанок в пути. Затем придет позитивное художественное воздействие, выходящее за рамки изображаемого, что-то сходное со смысловым содержанием «Потемкина». То, о чем осторожно, обиняками, с учетом политической ситуации пишет здесь Лайош Надь и что он полностью осуществляет в своем произведении, — есть идея партийности.

Образ Петура — это новый в венгерской литературе тип джентри, сословия, которое прежде с симпатией и грустью описывали все — от Миксата до Морица. И этот новый тип увиден в поворотный момент судеб исторически сложившегося сословия, когда былое дворянское молодечество выродилось в фанаберию, грубость, садизм. Лютая ненависть к народу оказалась позднее той силой, которая вовлекала эти слои в карательные отряды контрреволюции и швырнула им в руки власть. Создание образа Петура лично для Надя было как бы расчетом с прошлым: прообразом Петура помимо солнокского контрреволюционера Штефчика был в какой-то степени и бывший ученик писателя, даже друг его Эндре Янкович-Бешан, позднее опустившийся до участия в белом терроре. В скромном, непритязательном начальнике красного патруля, обрисованном без всякой позы, без литературных гипербол, писатель изобразил саму пролетарскую власть. Сила, спокойствие этого представителя народа коренятся очень глубоко; большой исторический опыт, накопленный писателем, и его искренняя вера в силу рабочего класса, формирующего историю, помогла ему создать столь убедительный образ.

Михай Бабич, выдающийся представитель венгерской литературы либерально-гуманистического направления, высоко ценил «Май 1919 года». Но внешне бесстрастная, объективная манера повествования скрыла от него выходящие за литературные рамки задачи этого произведения. Между тем характерная эта манера объясняется, во-первых, тем, что откровенно выражать свои мысли было весьма опасно, а во-вторых, завуалированная форма повествования отвечала эстетической концепции Л. Надя. «Главным для писателя я считал верное изображение действительности, глубокое проникновение в материал, необходимо присутствующую в произведении, но не высказанную в лоб, как бы непроизвольно вживленную в него тенденцию», — пишет он о себе. Правду жизни он почитал одержимо. К сюжету — порождению фантазии — относился весьма подозрительно, стремился к научной достоверности, мысли свои формулировал сухо и трезво, немногословно и точно. Простое описание жизни, говорит он, само по себе побуждает к изменению существующей действительности. Эти его взгляды, этот творческий метод сделали его родоначальником самой значительной волны венгерской социографической литературы.

Так родился «Кишкунхалом» — это необычное по жанру своему произведение, — сплав всех прежних поисков Лайоша Надя. «Кишкунхалом» принес писателю безусловное и всеобщее признание. Левые критики хвалили за неприкрытое, откровенное изображение жизни венгерской деревни, буржуазная пресса говорила о высоком художественном мастерство писателя. Аттила Йожеф в письме называет это произведение поэмой, Дюла Ийеш сравнивает отдельные его страницы со стихами. Моральный успех «Кишкунхалома», помимо высокого художественного мастерства, объясняется тем, что потребность в теме его буквально, как говорится, «носилась в воздухе»: после задушенной полтора десятилетия назад пролетарской революции и только что потрясшего страну экономического кризиса демократически настроенная интеллигенция с повышенным вниманием обратилась к деревне, как бы отсюда ожидая разрешения крайне обострившихся социальных конфликтов. «Кишкунхалом» можно по праву считать увертюрой к начавшемуся в литературе последующих лет исследованию деревни.

Ийеш приметил, что в «Кишкунхаломе» теснятся одна к другой много-много миниатюрных новелл; в самом деле, здесь нет правильного, традиционного развития «сюжетного» действия, действительность дана как бы в поперечном разрезе и раскрывается на сопоставлении контрастов. Нам дается описание одного-единственного дня альфельдской деревни, с рассвета и до рассвета: бесстрастно, объективно рассказывает писатель о судьбах отдельных людей, о живущих в нищете крестьянах, о вспаиваемых маковым настоем детишках и о заброшенных, голодающих стариках, о чахотке, об охраняемом жандармами порядке. Над неухоженными дорогами столбом стоит пыль, в безжалостно палящем, изнурительном, адском пекле корчится деревня и окрестные поля. Замер воздух, замерла надежда в душах; глушится малейший проблеск самосознания. Здесь нет и следа дешевых переплясов «народных» пьесок, нет парадных, затканных тюльпанами народных умельцев: Лайош Надь увидел в полузадушенной деревне одну только нищету и написал только то, что увидел. Его влекли не «спасительные» для нации глубины «народной души», он мыслил классовыми категориями, по крайней мере, категориями богатых и бедных, противостоящих друг другу, тех, кто живет в благополучии, и тех, кто втоптан в грязь. За объективностью художественного метода «Кишкунхалома» не воспевание труженика полей — это обвинительный вопль между строк; однако здесь слышится также и неуверенность, покорность судьбе.

«Кишкунхалом» вышел из печати весной 1934 года; летом того же года его автор, вместе с Дюлой Ийешем, отправляется в Москву, чтобы участвовать в работе съезда советских писателей. Приглашение относилось к боевому левому писателю, в котором писательская группа живших в СССР венгерских эмигрантов-коммунистов видела своего товарища по борьбе. О впечатлениях об этой поездке Д. Ийеш рассказал в книге «Россия», Л. Надь — в серии репортажей «Россия протяженностью одиннадцать тысяч километров».

Голос вернувшегося в обстановку контрреволюционной Венгрии Лайоша Надя в последующие годы стихает, в его творчестве усиливаются мотивы покорности судьбе, появляются признаки усталости. Вообще весьма существенной составной частью его писательского дарования была интуитивность, находившаяся в постоянном споре с суровой идейностью и усиливавшаяся всякий раз, когда в круги левой интеллигенции проникала идея слияния марксизма с фрейдизмом. Отсюда же шла его мысль о том, что и волчья мораль классового угнетения есть всего-навсего форма проявления глубоко заложенного в человеке садизма, его стихийной глупости и злобы. Рабочее движение в это время, в связи с выходом из экономического кризиса, также переживало пору отступления, ряды левых партий раздирались противоречиями. В Германии пришел к власти фашизм. То были годы кризиса левой интеллигенции по всей Европе. Лайош Надь устал и физически, ему шел уже шестой десяток. Он и в эту пору не изменил своим изначально демократическим взглядам, но на какое-то время перестал быть тем мужественным борцом, каким был прежде. Три премии Баумгартена подряд, упорядочение внешних обстоятельств его жизни позволили ему осуществить давний замысел — обратиться к роману.

Однако два его произведения крупного жанра — «Кафе «Будапешт» (1936) и «Деревня под маской» (1937) — по форме не напоминают традиционный роман, приближаясь по структуре своей к «Кишкунхалому»; оба произведения отражают период душевной смуты и потери указующих путь ориентиров в сумерках фрейдизма.

Гораздо более значительными представляются и в этот период новеллы писателя. За годы, прошедшие после написания «Кишкунхалома» до рождения «Ученика» (1945), крепнет, развивается его талант рассказчика. Гнет собственной усталости и затхлость жизни общества побуждают его свернуть с пути «откровенного разговора» и обратиться к более усложненным, условным формам, отказаться от непосредственного изображения жизни и вести поиск в сферах более потаенно и скрыто действующих сил. Подавляющее большинство произведений этого периода мы можем по праву назвать шедеврами психологического реализма и говорить тем самым о новой полноте его художественного мастерства, достигшего глубин и в этой области реальной действительности.

Разумеется, поначалу тематика его психологической новеллы теснее связана с предыдущим периодом. Так, в 1935 году вновь возникает тема подпольной партии, отдаленно созвучная горьковской «Матери». «Приют на одну ночь» — надевский вариант верно прочувствованного и изображенного сознания, душевного состояния простой рабочей женщины. В доведенном до абсурда гротеске, используя брехтовский «язык рабов», воссоздает Л. Надь атмосферу все усиливающейся фашизации, в которой задыхается, гибнет всякая разумная человеческая воля и мысль («Египетский писец»). «Приключение на шоссе» изображает человека, отчаянно мечущегося в обстановке недоверия и страха. Впрочем, и все другие произведения, повествующие о бессмысленно мучительных сценах и эпизодах частной жизни, вопиют о невыносимости окружающего человека мира, выражают протест против этого мироустройства. Однако вложен он не в уста некоего верховного судии нравов; в насмешливом, злорадном тоне рассказчика скрыта и самоирония, умудренно-горький юмор того, кому ведома греховность натуры человеческой. Все чаще в рассказах Надя звучит тема старости, медленного выпадения из потока жизни, светлые же эпизоды все чаще гасятся горечью.

Произведения социальной темы выражают чувство беспомощности, безнадежности, гнетущее сознание того, что верным союзником эксплуататорского строя выступает рабский дух, крепко усвоенный, впитанный беднотой, духовные оковы обычая, привычки — «так было всегда», «так принято», — которые столь трудно (а пожалуй, и невозможно, — думает в то время Надь) сорвать. Боль от этого сознания живет подспудно в его рассказах о прислуге («Бьют служанку», «Розалию понять трудно»); еще один темный мазок на сером полотне — такое изображение человеческого бессердечия, равнодушия к судьбам других, какое мы видим в новелле «Несчастный случай» (1934).

И все-таки наиглубочайший смысл новеллистики Лайоша Надя этого периода подтверждает, что, несмотря на временное отступление и усталость, идейной пропасти между более ранним творчеством некогда боевого писателя левых сил и окончательно сложившимся социалистическим мировоззрением его следующего периода, пришедшего вместе с освобождением страны от фашизма, не существовало. Лайош Надь никогда не отказывался от своего народно-демократического мировоззрения — но случайно именно он с таким гневом и иронией обрисовал в одном из самых удавшихся своих произведений тех, кто без зазрения совести то и дело меняет свои убеждения («Мировая война лысых и волосатых», 1936).

Во время войны Лайошу Надю жилось очень трудно. После 1943 года писатель все реже обращается к новелле; с осени же 1943 года он начинает публикацию первых частей автобиографического романа. Л. Надь ощущает потребность до конца разобраться в собственном прошлом. Именно в это время он пишет роман «Ученик», который выходит, однако, только после Освобождения. Отдельные мотивы этого произведения, некоторые его эпизоды увидели свет еще раньше, в виде новелл; теперь Надь придает единство и целостность этому замыслу. «Ученик» написан в сдержанном, благородно-простом стиле. Впервые после «Кишкунхалома» здесь опять отчетливо слышна острая социальная критика. Для писателя было очевидно, что нацистская армия, сломленная на Восточном фронте, проиграет войну, он верил, что вместе с нею погибнет и угнетательский режим. В свете этих перспектив возрождаются и его притомившиеся было надежды, а вместе с ними сильнее становится сатирико-критическая струя. Сюжет «Ученика» почерпнут им из собственной молодости, когда Лайош Надь служил домашним учителем в семье графа Янковича-Бешана. Молодой граф, его ученик, становится ему почти другом, но очень скоро выясняется, что и те черты характера, какие могли бы привести к настоящим человеческим отношениям между ними, беспощадно душит сила классового антагонизма. В представителях правящего класса, хотя и в разной степени, непременно таится жестокость власть имущего, садизм; у графа Правонски это проявляется в глубоком отвращении к «низам», у управляющего Крофи — уже в откровенно звериной жестокости; к ним примыкает и молодой граф с его богемностью. Из наблюдений над жизнью батраков, в спорах о частной собственности, о гуманности, из размышлений о самом себе складывается у героя романа окончательный вывод; существуют два понимания истины, и эти два понимания противостоят друг другу. И партийность он объясняет самому себе так: «Без колебаний, даже без знания фактов — стать на сторону бедняка».

Свой «Дневник из подвала», ставший одной из первых весточек жизни в освобожденной стране, Лайош Надь писал в январе 1945 года, в последние недели осады, писал при колеблющемся свете фитиля, среди запертых в подвале людей, в грозовой вибрирующей атмосфере опасений и страха. Он передает эту атмосферу объективно, лаконично, запечатлевая только факты. Писателя поражает правильность того, что он утверждал на протяжении целых десятилетий: дурной социальный строй способен испортить, чудовищно исказить душевный и интеллектуальный мир маленького человека! Ведь вот кое-кто из них продолжает верить в победу нацистов, и никто не возмущается, не хватается за оружие, видя, как разрастается даже в последний час фашистов их садистское человеконенавистничество. Верный своему характеру, не склонному к восторгам и ликованию, Лайош Надь и в момент грандиозной перестройки мира улавливал глазом подстерегавшую людей опасность: он знал, что противник упорен, что яд проник даже в души…

Понимая это, мы поймем лучше и художественный замысел писателя в созданных им после Освобождения рассказах, в повести «Деревня» (1946). Он стремится показать, во что превратилась освобождающаяся новая деревня, закостенелая в классовой розни и рабской приниженности. Он видит упорно отстаивающее свои позиции старое — крупных хозяев, точащих зубы на изменившийся в корне мир, спекулянтов, опустившихся дворян, видит разъезженную колесами невылазную грязь, видит корысть, готовую вцепиться в горло старикам, видит свыкшийся с керосиновой лампой старый уклад, — но обнаруживает и первые ростки самосознания, и радостно уверенное жизнелюбие молодежи. Со стеснительной растроганностью рассказывает он о душевных бурях получившего землю батрака, о скупой радости жнецов, впервые убирающих собственный урожай, о выступающей против непонятливости стариков молодежи, той молодежи, что ходит по земле, уже никому не кланяясь, с высоко поднятой головой.

Однако ничто столь не чуждо Лайошу Надю, как малеванье безоблачных идиллических картинок. Его сложившийся на протяжении десятилетий, крепко укоренившийся образ мыслей обнаруживал даже против воли и тотчас высмеивал притаившиеся кое-где тени старого мира, не щадил и пятнышек, нет-нет да и проступающих на лице новой жизни.

Главная сила его новеллистики и теперь — тонкий психологический рисунок, точные и красочные характеристики. Он по-прежнему оставался «ангажированным» писателем, умел видеть за деталями целое. Эти черты были присущи ему на протяжении всей его жизни, и потому он имел полное право написать о себе в первом своем автобиографическом романе — «Человек бунтующий», — появившемся в 1949 году: «На всем своем писательском пути я непоколебимо стоял на том, чтобы писать только то, что я чувствую и думаю, каковы бы ни были последствия». Приверженность к фактической достоверности, объективность в сочетании с субъективной страстью характеризуют все его творчество; это полностью относится к «Человеку бунтующему» и к продолжению его, вышедшему в 1954 году, уже после смерти писателя, — «Человек, спасающийся бегством». В первом он прослеживает собственный жизненный путь и эпоху до начала первой мировой войны, во втором — до появления «Кишкунхалома». Первое произведение скорее повествовательно, в нем соблюдается присущая роману последовательность изложения событий, второе — уже более обрывочно, эпизодично; в первом на переднем плане — перипетии личной жизни, во втором — сама история.

После Освобождения писательская слава Лайоша Надя росла стремительно. В эти годы он был крупнейшим из живых наших прозаиков. Одна за другой выходили его новые книги и сборники новелл. Премия Кошута, полученная в 1948 году, была действительным признанием героического пути писателя. Однако на последние его годы все же упала тень непонимания. Кое-кто не разобрался в горько-трезвом пристрастии Л. Надя к фактам, в неприятии им высокопарного ликования и романтизма.

Сегодня мы считаем Лайоша Надя одним из крупнейших прозаиков поколения Эндре Ади — Жигмонда Морица, замечательным нашим сатириком, мы видим в нем выдающегося боевого творца венгерской социалистической прозы. Его непоколебимая преданность угнетенному народу, который он упорно защищал в своих талантливых произведениях, ценна для нас всех. Самой яркой формой проявления его таланта была новелла, он стал одним из новаторов этого жанра.

Трудно было бы проследить его непосредственное влияние на современников и на новые поколения венгерских писателей, но все-таки очевидно, что в сознательной дисциплине формы, в «жесткой и резкой» манере изображения, в отталкивании от сентиментальности, в чистом, чуждом витиеватости стиле, присущих некоторой части самых молодых наших прозаиков, мы можем разглядеть его указующий перст, — духовный наказ…

Ласло Иллеш

УЧЕНИК

Роман

Перевод Н. Подземской

Нужен был репетитор, чтобы подготовить молодого графа Андраша к экзаменам за первый курс юридического факультета. Родители хотели, чтобы он изучил юриспруденцию. Сам он не чувствовал к ней никакого интереса, заниматься не желал, даже читать не любил, книг вообще не брал в руки. В сентябре поступил он в университет, весь учебный год, кроме рождества и пасхи, провел в Пеште; лекций не посещал, только раз в семестр заходил в университет, чтобы дать на подпись преподавателям свой матрикул. В Пеште он вел примерный образ жизни: по ночам кутил, днем отсыпался. Проматывал деньги на вино и женщин, поэтому получаемую ежемесячно из дому сумму в несколько сотен крон приходилось ему пополнять иногда, прибегая к займам у ростовщика. Займы тоже присылали из дому. Управляющий имением Чиллаг ссужал его деньгами, хотя и говорил, что раздобывает их где-то.

Когда в июне, не сдав экзаменов, Андраш приехал домой, в Берлогвар, отец бранил его, а расстроенная мать тревожилась за судьбу сына: что же с ним, несчастным, будет, ведь без юридического диплома не ждет его в жизни ничего хорошего, кроме каких-то жалких девяти тысяч хольдов, которые перейдут к нему как к единственному наследнику. Материнские тревоги не стоило принимать всерьез, отцовские нагоняи тоже не грозили опасностью. Граф Берлогвари позвал сына к себе в комнату и сказал ему следующее:

— Зачем ты живешь на свете? Полагаешь, никаких обязанностей нет у тебя? В Мадьяроваре целый год пробездельничал. Заниматься хозяйством, видите ли, не понравилось, а теперь не правится правоведение? И там, в Мадьяроваре, кутеж за кутежом. Только деньги транжирить умеешь. С Эстерхази и Венкхеймами равняешься? Да ты же нищий по сравнению с ними. И в Пеште, наверно, деньгами сорил. В надежде, что мать тайком уладит твои дела. Но она не сделает этого, потому что я ей не разрешу. А если ты совсем не занимался, то что же ты делал целый год? По-твоему, только беднякам учиться надо? Нет, в наши дни и знатным людям юридическое образование необходимо. А вдруг тебя изберут в парламент? Или губернатором комитата станешь? У тебя, сын, неверные взгляды на жизнь. Не подражай кутилам и мотам, пусть примером для тебя послужат Тиса[5] или Аппони[6]. А теперь, я слышал, ты требуешь к завтраку ветчину и рыбу. Возмутительно! Рыба к завтраку! Ничего подобного не слыхивал.

Старый граф проговорил это в сильном волнении, шагая взад-вперед по комнате; он полагал, что задал сыну хорошую нахлобучку. Пока Андраша пробирали, ему пришлось стоять, — так подобало. И он стоял бледный, иногда пытался вставить несколько слов, но не мог закончить ни одной фразы. С одной стороны, ему нечего было сказать, а с другой, ни оправдания его, ни случайные возражения не интересовали графа Берлогвари. После отцовского нагоняя Андраш отправился на верховую прогулку, после материнских сетований прокатился в небольшом фаэтоне, безжалостно гоняя по плохим дорогам, пашням и оврагам пару норовистых лошадей.

Чтобы обсудить положение, родители устроили семейный совет. Разговор был коротким. Граф Берлогвари как глава семьи сообщил супруге свое решение, которое она одобрила. Решено было, что Андраш примется за занятия и будет сдавать экзамены. Поскольку он ленив, непоседлив, к учению душа у него не лежит, то отцовские угрозы и кроткие материнские мольбы помогут едва ли, а потому надлежит нанять ему домашнего учителя, репетитора по правоведению; может быть, он разными хитрыми приемами засадит юношу за книги.

Так попал в Берлогварскую усадьбу молодой юрист Пакулар. Рекомендовал его университет, верней, профессор римского права. С профессором лично беседовал граф Берлогвари, просил прислать дельного, надежного молодого человека и особо настаивал, чтобы учитель, будь то последний бедняк, облик имел человеческий.

— Он должен мыться, бриться, чистить ногти, — перечислил условия граф Берлогвари, встретив недоуменный взгляд профессора. — Чтобы мне не пришлось прятать его, если гости приедут, — с улыбкой продолжал он. — Когда мой сын еще маялся в гимназии, у него был такой репетитор, что я краснел за него. И боялся, как бы он не стал вилкой соус есть.

Профессор тоже улыбнулся и украдкой взглянул на свои ногти.

Пакуларом в Берлогваре остались довольны. В общем, конечно. Внешность у него была неказистая, можно сказать, плебейская, но одевался он прилично, был вежлив и в разговоре мог принять участие, то есть больше помалкивал, ограничиваясь несколькими словами, но на вопросы отвечал разумно.

— Не горбатый, не ржет, как лошадь, и нос не надо затыкать при его приближении, — после первого знакомства сказал о нем граф Берлогвари. — За обедом посмотрим, не потечет ли суп у него изо рта обратно в тарелку. Если нет, то, по мне, он сойдет.

С молодым графом Пакулар вскоре подружился, и их дружбу не нарушила даже попытка учителя на другой же день заставить ученика немного позаняться. Андраш приобрел уже большой опыт в отражении подобных атак; он обезоружил Пакулара несколькими забавными шутками и в два счета взял в свои руки руководство ученьем. Бедному юристу, выучившему латинский язык, но не искушенному в науке жизни, он поведал, конечно, не упоминая себя, о великосветских нравах, кутежах, мотовстве, картежных играх, пари и актрисах, чтобы доказать ему, какая бессмыслица, чепуха — преподносимые им основные принципы римского права: honeste vivere, alterum, non laedere, suum cuique tribuere[7] и тому подобные глупости.

После первого урока, преподанного молодым графом, последовало еще небольшое развлечение: крепко обхватив Пакулара, Андраш вступил с ним в борьбу и шутки ради, из чистой забавы, основательно намял ему бока. Он делал с учителем, что хотел, потому что у тощего Пакулара руки и ноги были как палки, воротничок болтался на худой шее, а Андраш выглядел настоящим атлетом. С таким номером можно было бы выступить и на цирковой арене. Самым потешным оказался момент, когда Андраш, схватив Пакулара за обе лодыжки, поднял его высоко в воздух и, перевернув вниз головой, сильно раскачал, словцо хотел вытрясти у него из головы бесполезные знания, а потом слегка стукнул затылком о пол. Ничего страшного, разумеется, не случилось, поскольку Андраш деликатно обращался со своей жертвой, старался не сломать рук, ног, и последствием тяжелого испытания явился лишь нервный смешок Пакулара, напоминавший смех от щекотки. После истязания домашнего животного, как назвал учитель забавную выходку своего ученика, побежденный удостоился даже награды; победитель напоследок обнял его, потрепал по щеке и милостиво отпустил, наподдав коленкой.

Но не следует думать, что такое любезное обращение унижало учителя. Отнюдь нет, так как у Пакулара были свои права и приемы в борьбе. Он мог щипать, царапать ногтями молодого графа, — все это ему дозволялось. И даже осыпать его бранью и дерзостями. Если при первом сеансе Пакулар не учел еще своих возможностей, то позже уже не пренебрегал ими, пуская в ход и такие слова, как «осел», «дикий зверь», «душегуб». Андраша очень забавляли эти грубости. Они борются на равных, думал он, зачем же обуздывать себя? Особенно понравилось ему, когда Пакулар однажды обозвал его евреем. Это было великолепно, Андраш так хохотал, что пришлось прекратить борьбу. В тот раз, можно сказать, Пакулар вышел победителем.

Каждый день, помимо подобных уроков, на долю учителя выпадали различные приключения. Как-то раз Андраш посадил его силой на лошадь, а лошадь пустил в галоп. Другой раз Андраш заглянул в комнату Пакулара, который, по своему обыкновению, прилег вздремнуть после обеда и забыл запереть дверь, и, увидев, что учитель спит, тотчас удалился, но всего на несколько минут, чтобы вооружиться гирей. У входа во флигель, предназначенный для гостей, стояла шарообразная железная гиря в сорок килограммов; ее принес Андраш в дом и, подойдя на цыпочках к спящему, положил ему на живот, — нечего спать средь бела дня.

Все это сходило за шутку, забаву, детские выходки молодого графа. Пакулар мог отбиваться, если умел, даже прибегать к подножке, если осмеливался. У него не было оснований обижаться, ведь ничего страшного ему не грозило, — Андраш ловко, с милой улыбкой выкидывал свои номера, и если Пакулар плохо защищался или слишком больно ушибался при падении, то молодой граф в самых любезных выражениях просил у него прощения. А учитель в свободное время, когда его оставляли в покое, размышлял в одиночестве, как быть. Забавная ситуация, ничего не скажешь, но довольно странная. Три недели он здесь, а занятия не начались. В октябре состоятся переводные экзамены, молодой граф, ничего не выучив, срежется, а он, Пакулар, опозорится. Если так пойдет дальше, — дело плохо, выходит, он не справляется со своими обязанностями и, кроме того, обманывает родителей Андраша, хотя обещал им быть добросовестным и в надежде на будущие успехи уже дважды заверял их, что занятия идут хорошо. К тому же в любой день может разразиться скандал. А если граф или графиня Берлогвари как-нибудь ради проверки, постучав, войдут к ним в комнату, а они в это время борются на ковре? Словом, учитель всячески обдумывал, как ему уехать из усадьбы, оставив свою должность, хотя и временную, но хорошо оплачиваемую. Пожалуй, лучше всего сослаться на какие-нибудь вымышленные обстоятельства: болезнь или что-то другое. А может, просто-напросто сбежать, написать в оправдание письмо с бесконечными извинениями.

Всего несколько дней провел он в терзаниях, потому что неожиданно пришла ему повестка явиться на военные учения. Пакулар числился в запасе, а резервистов иногда вызывали на месячный сбор. Граф Берлогвари, возможно, выхлопотал бы для него освобождение, но повестку выслали раньше на пештский адрес Пакулара, из Пешта она долго шла до Берлогвара, — короче говоря, слишком поздно попала учителю в руки. Был конец июля, учения начинались первого августа, — для хлопот не оставалось времени. Надо было ехать, и Пакулар с радостью покинул усадьбу.

Но его попросили прислать кого-нибудь вместо себя. Толкового, надежного, приличного на вид молодого человека. С Пакуларом расплатились, поблагодарили его за труды, и по приезде в Пешт он тут же стал искать достойного преемника себе, учителя для молодого графа. Среди его друзей подходящих не нашлось. Кто мог бы подойти, имел работу. Один приятель порекомендовал ему студента юридического факультета, Иштвана Надьреви. Надьреви, служивший раньше в адвокатской конторе, оказался как раз без работы, потому что в 1904 году студентов-юристов, желающих практиковаться у адвокатов, было хоть отбавляй. Главным образом из-за бедности Иштвана Надьреви остановил на нем Пакулар свой выбор. Единственная опора своей овдовевшей матери, он вынужден был, как говорили о нем, зарабатывать на жизнь и ей и себе. Впрочем, на дальнейшие поиски репетитора времени не оставалось. Еврей Фёльдеш и гордый своей благородной фамилией Пастели вскоре отказались от предложенного Пакуларом места. Рассчитывать можно было лишь на Надьреви; теперь предстояло поговорить с ним лично; повидав его, убедиться, отвечает ли он главным требованиям графа Берлогвари.

Через одного общего знакомого, Бохкора, Пакулар решил передать Надьреви, что в девять вечера будет ждать его в кафе «Фиуме». До сих пор переговоры вели лишь Пакулар с Бохкором, даже решали судьбу Надьреви,, а тот и не подозревал, что его ждет работа в провинции, в графском поместье, где он будет кататься как сыр в масле.

Бохкор пошел к Надьреви, на улицу Херпад. Был полдень, и он надеялся застать его дома. А не застанет, так подождет, — уж к обеду Иштван непременно вернется. Бохкор радовался, что принесет хорошую весть и поможет другу своему, старому гимназическому товарищу. Дверь открыла мать Надьреви, которая варила обед. Иштвана еще не было дома. Бохкор давно знал эту женщину. Она встретила его с улыбкой, провела в комнату. Квартира находилась на первом этаже четырехэтажного дома, окно единственной полутемной комнаты выходило во двор. Попасть в комнату можно было только через кухню. Бохкор сел на ветхий, продавленный диван и тут же перешел к делу:

— Я нашел для Иштвана прекрасную работу.

Женщина с недоверием улыбнулась. Работа только тогда работа, когда она уже у тебя в руках.

— Он поедет в провинцию, в графское именье.

Улыбка угасла у нее на лице, она испуганно заморгала. В графское именье! Не может быть! Бохкор добрый малый, но большой ветреник. И разве Иштван поедет? Ведь он такой странный. В графское именье! Еще, скажет, того и гляди, что такое место ему не по вкусу.

— Молодого человека, нашего ровесника, надо подготовить к экзаменам.

— К экзаменам, — повторила она.

И, приоткрыв рот, ждала продолжения. Давать уроки, это ее сын умеет. С гимназической скамьи давал он всегда уроки, и всюду им были очень довольны. А вдруг Бохкор не шутит? Графское именье! Боже милостивый! Может, сынок найдет там свое счастье.

Ее мысли словно продолжил Бохкор:

— Если у Иштвана голова на плечах, он поедет и приобретет там связи, которые обеспечат ему будущее.

— Да разве он поедет?

— Почему бы ему не поехать? Он же в своем уме. А если откажется, я, ей-богу, не стану с ним больше разговаривать… Дело-то хорошее: деньги заработает, а тратить там не придется, потому что всем будет обеспечен, значит, домой их привезет. Это на худой конец. А если он понравится графу, его не отпустят. Примут потом на службу в поместье или еще куда-нибудь определят.

— Он не хочет идти служить. Ни за что на свете. Адвокатом, говорит, станет. Независимость хочет сохранить.

— Что ж, пусть станет адвокатом.

— Ох, когда ж это будет? Хватит ли у него упорства на это? И откуда средства взять? Напрасно твержу я, что самое лучшее — спокойная служба. Получаешь себе первого числа каждого месяца приличное жалованье, и пенсия на старости лет обеспечена.

— Я уверен, он поедет в графское именье. А если нет, так мы поколотим его.

— Сколько вас будет? — улыбнулась женщина.

— Вдесятером уж как-нибудь справимся.

— Вдесятером? Ну, это еще куда ни шло. А то ведь здоровый он. Как бык. Мне и глядеть страшно, когда он возится с гирями.

— Долго не идет он. Куда запропастился? Он что, всегда к обеду опаздывает?

— Когда как. Иной раз заявится чуть ли не полпервого и рвет и мечет, если обед еще не готов. А порой лопается терпение, пока его ждешь, да и суп выкипит на пли́те.

Услышав слово «пли́та», Бохкор задумался. Бедняки искажают даже самые обиходные слова. Упорно держатся за эту привычку, словно добровольно несут на себе предательское клеймо неграмотной речи и тем сознательно отделяют себя от богачей, которые пишут «Ню-Йорк», «ретикюль» и избегают говорить «нынче».

— Дождусь его. Непременно дождусь. Можно бы, конечно, оставить вам адрес, но мне хочется знать, что он решит. Я считаю, отказываться ему грех. Ведь он уж несколько недель не ходит в адвокатскую контору.

— Два месяца с лишком. Он-то думает, будто на те гроши, что иногда дает мне, можно вести хозяйство. Платить за квартиру, продукты и все такое. Он в это не вникает. И невдомек ему, что я прикопила маленько денег и беру их понемногу из сберегательной кассы. Не нынче-завтра придет им конец. И все мое добро уже заложено в ломбард. Когда, на что выкупим мы вещи? Ведь не пропадать же им.

Мать Иштвана любила поныть. Вечно терзалась она беспокойством и жаловалась на жизнь. И теперь с надеждой смотрела на Бохкора, точно ждала, что он из собственного кошелька выложит на стол сотню крон.

Бохкор был из богатой семьи, но все-таки имел некоторое представление о бедности и сочувствовал беднякам. Вот и сейчас он внимательно, с участием слушал мать своего приятеля и в самом деле думал: будь у него куча денег, он ссудил бы немного другу. Это надо понимать, разумеется, так: будь у него десять тысяч крон, он одолжил бы сотню. Что ж, и такое намерение свидетельствует о полной готовности помочь ближним.

— К тому же и я работаю, Иштван об этом и знать не знает. Два раза в неделю хожу к одному барину, стираю и глажу ему белье.

Бохкор сочувственно покачал головой. И чуть не рассмеялся. У него мелькнула мысль: а что, если б Надьреви услышал это ее «к одному барину»?

— Кто он такой? — спросил Бохкор.

— Очень обходительный барин. Торговец сыром… Его белье я домой приношу. Стираю, глажу вместо с нашим. Иштван не замечает, да он и не смотрит, что я делаю. Только своими делами занят. Бегает где-то, дома сроду не сидит, лишь поесть да поспать заявляется. Слыхала, и в кафе уже повадился ходить, намедни кто-то видел его в окно, сидит там. Ну, это его дело. Счастье еще, что не курит.

— Не беда, со временем все образуется.

— Образуется? Когда ж? Разве можно ждать, жизнь-то идет, и день ото дня все дорожает. Вот и сахар подорожал на два филлера. Тридцать восемь филлеров стоит кило. Кому это по карману?

— Сахар подорожал? На два филлера? — И Бохкор весело засмеялся.

Два жалких филлера — деньги? Чепуха какая!

— По зернышку — ворох, по капельке — море, — сказала женщина, но тоже натянуто улыбнулась.

— Все хорошо. Не надо унывать. Смеяться надо над такими пустяками! Теперь Иштван поедет в Берлогвар.

— Куда-а?

— В Берлогвар.

— Некрасивое название.

— А если уж он туда поедет, то преуспеет безусловно.

— Может статься. Лишь бы не испортил все дело.

— Неужто вы считаете его таким никчемным?

— Господь его знает. Не скажу. Он хорошо учился, на одни пятерки, но еще вопрос, сумеет ли он постоять за себя в жизни. Пока что он ничего не добился. Деньги зарабатывать не умеет. И счет им не знает… Ну, я пойду, сниму суп с огня. И куда Иштван запропастился?

Хозяйка пошла на кухню, закрыла за собой дверь. Бохкор зевнул и, прищурившись, огляделся в полутьме. На улице жара, а здесь прохладно, — это единственное достоинство квартиры. Обои все в пятнах, мебель загромождает комнату, — видно, попала сюда из более просторной квартиры. Диван скрипит, стоит лишь пошевельнуться, тем более такому рослому плотному человеку, как Бохкор. Обивка посередине разорвана, из нее торчат пружины. И полчаса тяжко пробыть в этой комнате. Бедный Надьреви! Понятно, почему он ходит в кафе. Разве дома усидишь? Что делать? Читать? И днем приходится лампу жечь.

Бохкор посмотрел на свои карманные часы. Был уже второй час. В нетерпении встал он с дивана, не отказавшись, впрочем, от твердого намерения дождаться приятеля. Подойдя к маленькой этажерке, он стал рассматривать книги Надьреви. Среди них попадались тетради, конспекты и старые газеты. Бохкор нашел вчерашний номер «Эшти уйшаг». Вычитал в ней, что отдыхавший в Ишле король сел на поезд проезжавшего мимо саксонского короля Георга. Ну, это неинтересно. Он тут же положил газету на место и достал книгу. Бела Тот, «Сокровищница анекдотов». Бохкор сел опять на диван, раскрыл книгу, но глаза у него слипались. Он готов был уже уснуть, когда пришел Иштван.

— Здравствуй, — приветствовал его Надьреви.

— Здравствуй. Целый час тебя жду.

— А не десять минут?

— Серьезно, не меньше часа. Спроси свою мать.

— А я в это время обычно домой прихожу.

— Знаешь, есть хорошее местечко. Надо подготовить к экзаменам за первый курс юридического факультета графа Андраша Берлогвари.

— Ну и что?

— Один мой приятель, юрист Пакулар, взялся за это и поехал в Берлогвар, но его вызвали на военные учения. Теперь он ищет себе замену, притом срочно.

— Я не совсем понимаю. С кем же можно поговорить об условиях?

— С Пакуларом. Приходи сегодня в девять вечера в кафе «Фиуме», он будет там ждать тебя. Спроси у старшего официанта, за каким столиком сидит Пакулар. Он худой, с коротко подстриженными усиками. Не вздумай отказываться от предложения, нет никаких оснований. Поедешь в Берлогвар…

— С места в карьер?

— Вы обо всем подробно договоритесь. Учитель нужен на время подготовки к экзаменам.

— Мне неохота.

— Почему? Не дури!

— Бог его знает.

— Брось, все будет хорошо. Отъешься, отоспишься, нагуляешься, и забот никаких.

— А жалованье какое?

— Спросишь у Пакулара. Он тебе все объяснит!

Надьреви стоял в раздумье.

Его мать принесла суп, поставила на буфет и стала накрывать на стол.

— Во всяком случае, платить будут немало, — продолжал Бохкор. — Пакулар говорит — богатейшие люди.

— Ну, хорошо.

— Зайди вечером в кафе «Фиуме». Договоритесь с Пакуларом обо всем и поезжай. Тебе невредно подышать свежим воздухом. На худой конец отдохнешь хоть чуточку. И это неплохо. Но уж если поведешь себя умно, то тебе там привалит счастье. В такую семью попасть, дружище… Я и сам при случае не отказался бы от подобного места. С какой стати? Но ты же знаешь, мой старик разве разрешит мне? — Надьреви молча ел суп. — Ну, мне пора. Затем и был ты мне нужен. Я, знаешь ли, очень обрадовался такой блестящей возможности и сразу подумал о тебе.

— Как бы то ни было, спасибо тебе. В девять вечера буду в «Фиуме».

— До свидания.

— До свидания. А потом разыщу тебя, чтоб рассказать, ввязался ли я в эту авантюру.

— Не говори ерунды. Какая авантюра? Пакулар выбьет у тебя из головы все сомнения. До свидания.

Пакулар в восемь вечера уже сидел в кафе. Он предупредил старшего официанта, что его будет спрашивать один молодой человек. Выпил черного кофе, ту подозрительную темную бурду, которую подают в кафе сорок филлеров чашечка, в то время как килограмм кофе стоит пять крон; потом попросил иллюстрированные журналы, стал перелистывать «Мартон Какаш», «Юштёкёш», «Мадьяр Фигаро», то и дело бросая взгляд на дверь. С нетерпением ждал он Надьреви, желая во что бы то ни стало выполнить просьбу графа Берлогвари. Хоть и пришлось ему внезапно уехать из замка, но с такими богачами портить отношения неосмотрительно, а потому их просьба равносильна приказу.

Девяти еще не было, когда явился Надьреви. Пакулар сразу узнал его, верней, догадался, что это он, хотя представления не имел о его внешности. Надьреви поговорил со старшим официантом, тот указал на столик Пакулара. Когда Надьреви подошел поближе, Пакулар как следует рассмотрел его. Юноша с бритым, бледным, нервным лицом. Темно-синий костюм в узкую белую полоску, довольно сносный, но слегка помятый. Ничего, сойдет. Принц Уэльский вряд ли наймется в репетиторы к молодому графу.

Они представились друг другу. Надьреви сел за столик.

— Вас уже ввел в курс дела мой друг Бохкор?

— Да.

— Вы намерены ехать?

— Бог его знает.

— Как это понимать?

— Впрочем, согласен. Приходится соглашаться. Уже два месяца я тщетно ищу место в какой-нибудь приличной адвокатской конторе. Учеников у меня сейчас нет.

— Ну, предположим, вы устроитесь в конторе. Так ведь жалованья вам все равно не хватит на жизнь.

— Да. На прошлой неделе обнаружилась вакансия. Адвокат предлагал пятьдесят крон, я не пошел.

— Вот видите. Как раз вовремя подвернулся этот Берлогвар. Жалованье там небольшое, сто крон в месяц. Да и речь, собственно говоря, идет всего о двух месяцах. Но если молодой граф успешно сдаст экзамены, — а он несомненно сдаст их успешно, — то вам прибавят жалованье. Старый граф не скупится. Мне внезапно пришлось уехать, и все же он щедро со мной расплатился… И не вздумайте скромничать.

— Что значит скромничать?

— Не подавайте виду, что деньги способны вас осчастливить. Надеюсь, попав в Берлогвар, вы не растеряетесь.

— А что вообще представляют из себя хозяева? Мне не доводилось еще разговаривать с графами.

— Молодой граф Андраш просто дикарь. Признаюсь вам откровенно. Справиться с ним нелегко, потому что учиться он не желает.

— Я сразу так и подумал.

— Но он не глуп, нечего и говорить. А в некоторых отношениях даже очень смышлен.

— Моя матушка сказала бы: он себе на уме.

— Ну, нет. Впрочем, увидите сами. Порой он будет поражать вас.

— Знает он хоть что-нибудь?

— Абсолютно ничего.

— Сколько же времени вы занимались с ним?

— Три недели пробыл я в Берлогваре. Но было бы преувеличением утверждать, что я с ним занимался.

— Не понимаю.

— Объясню вам. Он не желал учиться. Ни за что. И вечно отлынивал от уроков.

— Что же мне с ним делать? Вряд ли я сумею образумить его.

— Оставьте свои сомнения. Я не в праве вас уговаривать. Во всяком случае, попробуйте. Кто знает, быть может, вы сумеете повлиять на него. Вдруг вам удастся то, что не удалось мне. Постарайтесь.

— А если не удастся?

— В этом и состоит главная трудность. Но и в таком случае обойдется без неприятностей. — Надьреви, полный сомнения, уставился в пространство. — Обойдется без неприятностей. Молодого графа на экзаменах так или иначе вытянут. Вам, как и мне, очевидно, известно, что отпрыску аристократического рода незачем готовиться к экзаменам. Известно также, что некоторые экзамены проходят при закрытых дверях. Двое посвященных никого не впускают в аудиторию, и опрос идет без свидетелей. — Надьреви насмешливо улыбнулся. Пакулар продолжал: — Повторяю, сто крон в месяц это немного, всего о двух месяцах идет речь, но надеюсь, с вами тоже рассчитаются за полгода. Дорожные расходы в оба конца вам оплатят. Вас ждет великолепный стол; вы поселитесь во флигеле, отведенном для гостей, в прекрасной комнате, обедать и ужинать будете вместе с хозяевами, что вам еще надо? Денег у них куры не клюют. И еще нечто важное скажу вам. Постарайтесь хорошо подготовить вашего ученика и заслужить доверие графского семейства. Это определит ваше будущее. Обеспечит вам протекции, хорошее место, бог знает что еще; высокие связи очень помогают необеспеченным людям.

— Зачем делить шкуру неубитого медведя?

— Хорошо. Там видно будет. Сидеть за столом, вести себя в обществе вы умеете, я слышал от своего друга Бохкора, что вам уже приходилось бывать в богатых домах, хотя и не аристократических.

— Да. Особого удовольствия я не испытывал.

— А теперь испытаете, поверьте. Настоящие аристократы придерживаются строгого этикета. Вот увидите, все пойдет у вас как по маслу. Я, поверьте, не светский лев и то не ударил лицом в грязь. Господи, если вы не знаете, руками или ногами надо есть какое-нибудь блюдо, подождите, пока начнет хозяйка дома. Не надо теряться, не надо делать из мухи слона. К Андрашу вы найдете подход. Молодой граф строптив и своенравен, но не лишен добрых чувств. Правил вежливости не нарушит… И вообще все будут с вами отменно вежливы, словно вы тоже граф. Даже еще вежливей.

— А как надо их величать?

— Гм… хозяина и хозяйку дома естественно «ваши сиятельства». Или… Боже, я сам не знаю; если со временем у вас установятся с ними дружеские отношения, то сойдет иногда и просто «граф», «графиня».

— Трудное дело. Знаете, если вдуматься хорошенько в значение этих слов: «ваше сиятельство»! Не унизительно ли называть так ничтожного человека? Прямо в глаза?

— Надо проще к этому относиться. Титулы не более чем пустые звуки.

— А молодого принца или магараджу как надо титуловать?

— Откровенно говоря, я и сам был в растерянности. Называл его Андраш или господин Андраш.

— Хорошо хоть он не ваше сиятельство.

— Можно иначе, граф, например.

— Какого черта еще его называть графом! Нет, скорей всего я не поеду.

— Последуйте моему примеру. Я и вправду никак не называл его. Избегал обращения. Понятия не имею, как в данном случае положено поступать по этикету. Или знаете что? Спросите у него.

— Только этого не хватало.

Пакулар помолчал немного. Он обдумывал, предварительно взвешивал свои слова. Потом снова заговорил:

— Ну, а теперь мне надо еще рассказать вам о проделках молодого графа. Постарайтесь относиться к ним благодушно, сами тоже на свой манер подшучивайте над ним, и вы поладите.

— Какие проделки вы имеете в виду?

— Довольно скверные номера выкидывает мальчишка, что правда, то правда. Только об одном случае расскажу вам. Во флигеле, где была моя комната, — видно там же будет и ваша — есть длинный коридор. Поблизости от входа в нише стены сделана каморка с железной дверью. Когда каморка закрыта, то обнаружить ее трудно, дверь в нее побелена под цвет стен. Возможно, зимой туда складывают дрова или она служит для другой цели, не знаю. Андраш, между прочим, называет ее волчьей ямой, потому что туда иногда запирают одну из его собак, волкодава. Вот как-то раз мальчик, то есть Андраш, сидит в моей комнате, и мы дружески беседуем; представляете, он принимается рассуждать о книге Бюхнера «Сила и материя», слегка задается, но говорит вполне серьезно, без всяких шуточек. Потом мы отправляемся в парк на прогулку. В дверях комнаты он вежливо пропускает меня вперед, что совсем не в его обыкновении, и идет следом за мной по узкому коридору. Вдруг возле волчьей ямы он прыгает на меня и, обхватив правой рукой, пытается повалить на пол. А левой распахивает дверь каморки. Я догадываюсь, что он задумал, отчаянно сопротивляюсь, но тщетно. Андраш уложил меня на обе лопатки, ведь он намного сильней, чем я, втолкнул в каморку и закрыл дверь на засов, так что изнутри ее нельзя было открыть. Словом, запер меня и ушел. Потом я узнал, что он уехал на верховую прогулку. Не пожелал хотя бы издали понаблюдать за происходящим и, помучив хорошенько, освободить меня. Я кричал, — чертовски скверно было в этой темной дыре; даже скорчившись, не мог я ни лечь, ни сесть. Услышав мои вопли, лакей Ференц выпустил меня.

С изумлением посмотрев на Пакулара, Надьреви уставился на мраморный столик. Все надежды его разлетелись в пух и прах, разговаривать больше не о чем, — с этой истории надо было начать. Но Пакулар продолжал с невеселым смешком:

— А вечером с самой милой улыбкой Андраш пришел ко мне и протянул руку. «Надеюсь, вы не сердитесь», — примирительно сказал он. «Сержусь, и даже очень», — пробурчал я. Тогда он затеял со мной спор. Как может интеллигентный человек, бакалавр правоведения, быть настолько ограниченным, чтобы не понимать шуток? Я, мол, должен признаться, что шутка удалась. «По крайней мере, этого, господин Пакулар, вы не станете отрицать. Идите к черту с вашими обидами. Мстите мне, вам никто не мешает». Затем он обнял меня и похлопал по плечу… Поверьте, сердиться на него невозможно.

— Даже слушать эту историю не могу я без возмущения.

— Но вы только слушали, пережить такое вам не придется. С вами ничего подобного не случится. Вас Андрашу вряд ли удалось бы затолкать в каморку. Вы производите впечатление мускулистого, сильного человека.

— А не вздумает ли этот граф Андраш стрелять в меня ради забавы? — покачав головой, спросил Надьреви.

— Вы не совсем правильно меня поняли, — засмеялся Пакулар. — Не знаю, хорошо ли я обрисовал характер вашего будущего ученика, но, повторяю, Андраша бояться нечего. Я и сам, наверно, несерьезным своим тоном дал ему повод для грубых шуток. Не берите с меня примера. К тому же, видите ли, поехать кататься верхом, заперев меня, это своеобразная поза. Он прекрасно знал, что я недолго просижу в каморке, — кто-нибудь из слуг услышит мои крики. Не следует трагически относиться к подобным историям. Поезжайте в Берлогвар; мне поручили найти себе преемника и договориться с ним.

Надьреви боролся с желанием сказать: «Сожалею, но я туда не поеду, такая должность не по мне». Но из какого-то отчаянного упрямства бросил:

— Я согласен!

— Это уже другой разговор. Сегодня же, прямо здесь, в кафе, я напишу в Берлогвар и сообщу о результатах переговоров. Когда вы намереваетесь ехать?

— А когда надо?

— Чем раньше, тем лучше.

— Тотчас я не могу. Мне надо еще устроить кое-какие дела.

— Вам хватит на это времени. Мое письмо придет в именье, наверно, послезавтра. Я сообщу ваше имя, адрес; сейчас запишу. Улица Хернад? Дом сорок три? Так. Повторяю, сегодня напишу я письмо. Вам вышлют на дорогу пятьдесят крон, а может, и больше.

— Вам сколько послали?

— Я познакомился с молодым графом в Пеште, и мы вместе уехали. Мне повезло, я путешествовал первым классом, хорошо отоспался. Итак, вы получите деньги на дорогу, и сразу же, не откладывая, протелеграфируете, когда собираетесь выехать. Это просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы выслали на станцию коляску. Увидите, какой ливрейный кучер приедет за вами.

— Я согласен, — повторил Надьреви. — Во всяком случае, благодарю вас за любезность. Теперь я расплачусь за кофе и пойду.

— Посидите еще, — не отпускал его Пакулар.

— Меня ждут дела завтра утром.

— Отоспитесь в Берлогваре.

Иштвана Надьреви, который с большой неохотой возвращался по вечерам домой, нетрудно было удержать в кафе. Он уже, правда, встал с места, но снова сел за столик и еще долго беседовал с Пакуларом. Об университете, причудах профессоров, необыкновенной учености Бенё Жёгёда, сером цилиндре Кароя Кмети, оригинальном образе мыслей Дюлы Пиклера. Об эпиграммах, которыми экзаменующиеся исписали стены, например: «Кмети, Фёльдеш, Чарада, сердце мое вам не радо».

— Вот видите, этот Чарада был гувернером в доме какого-то эрцгерцога, — сказал Пакулар. — А теперь профессор. Профессор университета и член клуба. «Член клоба», как он говорит. Читает философию права и международное право. А сам разбирается в том и в другом, как я — в астрономии. Нет, совсем не мешает иметь высоких покровителей.

— Да и я знаю, что без протекций у нас ничего не добьешься, — согласился Надьреви.

И рассказал, что по настоянию матери неоднократно пытался поступить на службу. Но даже временной должности не нашел. Когда он сдал экзамены на аттестат зрелости, его мать решила пойти к бургомистру Будапешта. Испросить для сына какое-нибудь скромное местечко в столице. Она обратилась к бургомистру, так как слышала о нем как о доброжелательном и справедливом человеке. А по справедливости, сын ее должен получить хорошую работу, — ведь люди они бедные, живут в нужде, и Иштван с отличием кончил гимназию. Аттестат зрелости она захватила с собой. Бургомистр принял ее и, выслушав, спросил напрямик: «Кто покровительствует вашему сыну?» Бедная женщина, растерявшись, не смогла ответить. Она-то надеялась на покровительство бургомистра. И смущенно молчала. Он, правда, взглянул на аттестат, но холодно сказал: «Очень сожалею, что у вашего сына нет покровителей; я не могу определить его на службу».

Хотя оба молодых человека считали, что без протекции ничего не добьешься, Пакулар все же с недоумением выслушал эту историю и, покачав головой, заметил:

— Видите ли, эти Берлогвари, правда, не эрцгерцоги, если вспомнить о карьере Чарады, но у них безусловно всюду есть связи.

И долго еще говорили они о берлогварской усадьбе, о ее владельцах, о каждом члене семьи в отдельности и о восьмидесятисемилетнем деде молодого графа Андраша, отце трех сыновей, старшем в роде, владельце всего семейного достояния, живущем в Г., небольшом поместье неподалеку от Берлогвара.

Был уже одиннадцатый час, когда Надьреви ушел из «Фиуме». Он полагал, что домой ему возвращаться еще рано, так как обычно спать ложился после полуночи. Домой приходил он лишь поспать, да еще обедать и ужинать. С Пакуларом же он расстался, поскольку тому надо было писать письмо, а ему самому хотелось побыть в одиночестве. По вечерам он сидел в кафе или бродил по улицам. Неутомим был в прогулках. Если, конечно, можно назвать прогулкой его быструю ходьбу по городу.

О Берлогваре Надьреви думал недолго. Он поедет туда, будь что будет. Может, даже удастся подготовиться там к первому государственному экзамену. И тогда он станет практикантом у адвоката со скромным жалованьем. Работая в конторе, надо сдать еще два экзамена, пройти трехлетнюю практику и лишь потом держать экзамен на адвокатское звание. Трудности перед ним почти неразрешимые. Как их преодолеешь? Другие студенты перед сессией только и делают, что готовятся к ней. Почти все могут это себе позволить. Да, у всех есть опора в жизни. Многие, пока не получат приличного жалованья, живут на средства родителей. И на средства родителей открывают адвокатские конторы. Ведь для этого нужны деньги, и немалые. Надо снять хорошую квартиру, обставить ее, приобрести кое-что, прилично одеться.

Адвокату и врачу хорошо одеваться необходимо, иначе в людях не будет доверия к ним. Как добиться конечной цели? Разве что на чудо понадеяться. Права, верно, мать, которая твердит без конца, что ему надо идти служить. Найти себе место. Но как его найдешь? До сих пор не удавалось. «А другим почему удается?» — спрашивала иногда мать. И тут он закипал гневом. Другие! У других и родители другие. А бывает, находятся богатые высокопоставленные дядюшки; родственники обычно помогают друг другу. Не всем же приходится в двадцать два года содержать себя и мать. На первых порах жалованье всюду низкое. Концы с концами не сведешь. Нет, не пойдет он в чиновники. Не будет служить. Надо остаться независимым, работать самостоятельно и самому за все отвечать. Чтобы никто не посмел оскорбить его. Адвокатом он станет непременно. А если не удастся… Нет, нельзя допускать такую мысль. Как нельзя думать о том, что делать, если тебе, например, ампутируют ногу.

Пока Надьреви шел из «Фиуме» по проспекту Музеум к проспекту Ракоци, такие мысли, никогда не покидавшие его, смутно шевелились у него в голове.

Он шагал при свете фонарей без всякой цели, только чтобы убить время и устать. На улицах еще царило оживление. Довольные с виду люди возвращались домой или с веселыми лицами спешили туда, где ждали их развлечения.

Развлечения найти нетрудно, были бы деньги. Можно, например, пойти в ресторан и великолепно поужинать за несколько крон. Крону стоит шницель по-венски иди кусок вкусной жареной телятины, обвалянный в сухарях с яйцом, да такой большой, что едва помещается на тарелке. Если ты успел уже поужинать, неплохо бы выпить пивка. Семнадцать филлеров кружка пива, чистое наслаждение потягивать его. У молодого человека в кафе всегда есть возможность полюбоваться хорошенькими женщинами, а при наличии денег и завязать знакомство с кем-нибудь из них. Лишь ни на что не годные мужчины дают в газетах подобные объявления: «Обращаюсь с вопросом к красивой даме, которую в кафе Э. просил я следить за газетой…» А еще можно спокойно почитать венгерские и иностранные журналы и газеты. Там есть и газеты, и журналы, и подходящая атмосфера для приятного чтения. «Заканчивается отделка Будайского королевского дворца», — пишут в газете, и тут же приложена фотография с видом дворца. Интересна и такая новость: «Визит американских военных кораблей в порт Фиуме к губернатору барону Эрвину Роснеру».

А в кафешантанах цыганские оркестры играют. В «Эмке» — оркестр Йошки Домбовари Бабари, в «Миллениуме» — Кароя и Арпада Толла. Любители развлечений до утра просиживают там. Или отправляются в Будайскую крепость, в разные увеселительные заведения с французскими названиями, где танцуют, поют и предлагают себя разные красотки. Кто зарабатывает тысячу крон в месяц, тому доступны чувственные наслаждения, утонченные блюда, вина, женщины; на рассвете в пролетке прикатывает он домой. И таких немало, а бывает и больше зарабатывают. Коммерсанты, масса маклеров, не говоря уж о настоящих богачах: о помещиках, домовладельцах, фабрикантах и рантье. Адвокаты и врачи тоже, случается, преуспевают. К примеру, адвокат Ш. Э., у него в конторе Надьреви служил целый год, когда учился на втором курсе. Ш. Э. происходил из бедной семьи, но стал адвокатом и в пятьдесят лет, помимо процветающей конторы, владел двумя доходными домами. В его конторе Надьреви познал, что сулит обеспеченная жизнь, материальный достаток. Зимой — путешествия в Татры, летом — в Аббацию. Элегантные костюмы. Ш. Э. носил шляпу, которая стоила триста крон, — пятимесячное жалованье его конторщика… Конечно, не один Ш. Э. служил для Надьреви примером. Многим хотел бы он подражать; всевозможные желания кипели в нем, противоречивые и даже взаимоисключающие. Он мечтал стать математиком, ученым; отказавшись от больших заработков и радостей жизни, посвятить себя науке и влачить жалкое существование на скромное учительское жалованье. Ему нравилось решать математические задачи и уравнения. Он хотел стать врачом, но понимал, что не сможет, потому что болезни, раны, смерть и трупы внушали ему отвращение. Хотел стать известным шахматистом. Он хорошо играл в шахматы; без доски, в уме разыгрывал целые партии. Потом и от этого намерения он отказался. Итак, примерами для подражания служил ему гроссмейстер Мароци, терапевт Ференц Тауск, к которому он не раз обращался с жалобами на нервы и жжение в желудке, математик Липот Фейер, в двадцать пять лет читавший уже лекции в университете. Иштвану Надьреви хотелось быть красавцем и вызывать восхищение женщин, как артист Имре Часар. И хотелось быть силачом, как борец Лурих… Рано понял он огромное значение денег. Нет денег, нет и здоровья; они наделяют красотой, властью, силой, гарантируют безопасность, защиту от бесчестных посягательств ближних, а, значит, порой и защиту от так называемого правосудия. Деньги — средство для завоевания симпатии и любви. У кого нет денег, тому нечего помышлять о связи с порядочной женщиной, поскольку бедняку не по карману хорошая квартира, дорогие развлечения, элегантная одежда, — необходимые условия любовной связи. Надьреви очень хотелось красиво одеваться. И… тоже тщетно.

Он выбрал неверный путь и не сознавал, что заблуждается. Ведь кто гонится за деньгами, тому нельзя тратить время на чтение «Преступления и наказания», с дешевым билетом в кармане в десятый раз слушать «Кармен», спорить с другом о философии Герберта Спенсера или, на худой конец, томно поглядывать на женщин, — ведь не заговоришь же с ними, если в кошельке у тебя всего несколько крон, — а кроме того, безнадежно вздыхать по Ирен Ш. Ирен Ш. из чистого любопытства не отказала Иштвану в одном или двух свиданиях.

Надьреви не сознавал, что он угнетенный и униженный, обездоленный, отрешенный от жизни, обреченный на подневольный труд пария, и, лишь обзаведясь деньгами, может он избавиться от своей злополучной участи. Не знал, что деньги добываются иным путем. Что надо, погасив ко всему интерес, заняться торговлей: покупать, продавать, посредничать в коммерческих делах; скопив по грошу кругленькую сумму, открыть какое-нибудь предприятие и других заставлять там работать. Не понимал, например, что обогащается не поэт, а его издатель. Что владелец магазина готового платья на проспекте Ракоци Мор Имхоф зарабатывает намного больше, чем профессор, читающий курс философии права. Он не знал, что Эдэ Харкани[8] получил за свой труд «Против суеверий» гонорар в триста крон, а торговец Шандор, продающий книги из библиотеки общественных наук, имеет ежемесячный доход в тысячу крон. Перед глазами у Надьреви не было таких примеров, как, скажем, господин Ш. Б., который, приехав в Пешт из провинции, ходил по квартирам и торговал сыром, сельдями, а потом приобрел три пятиэтажных дома. Не знал он законов той жизни и среды, где ему приходилось двигаться и дышать. Он лишь терзался, страдал от беспомощности, принимал питьевую соду при повышенной кислотности, иногда при сердцебиениях пил бром и мало-помалу приходил к выводу, что мир несправедливо устроен и надо его изменить. Он не разделял точку зрения эгоистов, что мир всегда был и будет несправедливо устроен и нужно выстоять в борьбе с ним. Не имея представления о жизни, не подозревал он, какие возможности таит она в себе. Люди и недалекие, и искушенные опытом, считали, что проспект Музеум вечно останется проспектом Музеум, что марка местного письма, непременно зеленая, стоила и будет стоить шесть филлеров, иногороднего, непременно красная, стоит и будет стоить десять филлеров, что в кафе ставят и будут ставить по утрам на столики рожки Штефания, разные булочки с маслом, что вечный символ нищеты — бедняк, ужинающий на улице из кулечка шкварками за десять филлеров и хлебом на четыре филлера.

Пройдя улицу Карой, Надьреви дошел до проспекта Ваци, оттуда свернул на проспект Андраши. Ему встретилась смазливая молоденькая проститутка; поймав на себе его взгляд, она спросила с улыбкой:

— Чего ты, малыш, нос повесил?

Приостановившись, Надьреви посмотрел ей в глаза и тотчас пошел дальше. Он подумал, что и эта девушка с первого взгляда прочла его мысли. Хотя и без психологической тонкости, но с безошибочным профессиональным чутьем. Впрочем, нельзя сказать безошибочным, иначе бы она не просчиталась, обратив на него внимание.

Он шагал по проспекту Андраши, успев уже проголодаться после ужина. Будь у него деньги, он зашел бы в ресторан. И еще раз поужинал бы. Многим это доступно. Правда, не всем. Люди не похожи друг на друга; сколько людей, столько характеров. Есть, наверно, такие герои, которые, поужинав брынзой, сейчас, в одиннадцать, уже спят. Их не привлекает ночная жизнь большого города. Рано ложатся и спят себе преспокойно. Вовремя встают, идут по своим делам. Десять, двенадцать, а то и четырнадцать часов в день работают, да еще и учатся, как, например, Шёнштейн. Живут в какой-нибудь клетушке, каморке для прислуги, завтракают в кофейне, тратя на кофе, булочку и чаевые сорок филлеров, обедают в харчевне; Шёнштейн — за крону у тетушки Мари. Такие люди расходуют на все, включая и уборку, и стирку, и починку одежды, сто крон в месяц. Но разве это жизнь? Им не до развлечений, чувственных удовольствий; не только на мимолетные связи, но и на проституток нет у них денег; не жизнь, а сплошные лишения, упорный труд и бережливость; как сил у них хватает, одному богу известно. Так продолжается два-три года, иногда и больше; наконец они достигают цели — мещанского благополучия. Больше не снимают клетушку, каморку для прислуги, а обзаводятся комфортабельной квартирой из трех-четырех комнат, где на стенах висят безвкусные картины в толстых позолоченных рамах, обзаводятся постельным бельем, столовыми приборами, скатертями, салфетками, женой и прислугой; преуспевающий господин, прежде довольствовавшийся на завтрак бурдой в кофейне, после обеда идет в кафе и уже не говорит дрожащим, бесцветным голосом, а кричит зычным басом: «Эй, официант! Что за свинство? Разве вы не знаете, что я привык из стакана пить черный кофе? Почему подаете в чашке? Идиот!»

Надьреви вышел на улицу Надьмезё. Этот квартал был центром ночной жизни, увеселительных заведений. Одно за другим тянулись там кафе, которые посещали уличные женщины. На углу проспекта Андраши справа кафе «Хельвеция», слева «Франсэ». Подальше слева кафешантан «Фёвароши Орфеум», где в двенадцать ночи, после веселого представления, начинается жизнь. На перекрестке Надьреви ненадолго остановился. Посмотрел по сторонам. Эти заведения были ему не по карману, если и зашел бы в них — какой смысл? Возвращаться домой еще рано. Сразу не заснешь, а почитать в кровати нельзя, разбудишь мать, которая спит в той же комнате. Он побрел дальше; ощупав брючный карман, нашел две кроны и несколько мелких монет и завернул в кафе «Япан». Не без угрызений совести. Он знал, что поступает неразумно, вопреки своему долгу. Как научиться жить так, как, например, Шёнштейн! Обуздать бурные мечты, все душевные силы отдать целенаправленной работе. Вместо раздумий, сомнений, душевных колебаний воспитать в себе смелый карьеризм, безграничное самоотречение, чуть ли не аскетизм, чтобы выбраться когда-нибудь из болота нищеты.

Кафе «Япан» в те годы не было ночным, заполнялось оно посетителями часов в пять. Поздно вечером пустовал уже столик артиллерийских офицеров у окна, выходящего на проспект Андраши; по соседству с ним за артистическим столиком лишь Эдён Лехнер[9] беседовал с кем-нибудь из малопримечательных личностей. Надьреви часто бывал в этом кафе. Там, не в пример прочим заведениям, подавали вкусный кофе со сбитыми сливками, который вместе с булочкой и чаевыми обходился в шестьдесят шесть филлеров. Он выбирал себе столик, стоявший в стороне от других, заказывал кофе и просил принести газеты. Съедал три булочки, запивал их кофе. Потом его мучила мысль, что от смущения он сказал официанту, будто съел лишь две. Но Надьреви плохо знал старшего официанта Марци; механически повторяя: «Одно кофе, две булочки», тот спокойно считает три, потому что ему все известно и ничто не ускользает от его внимания.

Официант и на этот раз принес ему газеты и журналы. Газеты «Мадьярорсаг» с передовицей Миклоша Барты[10], «Пешти хирлап», «Эшти уйшаг», массу иллюстрированных журналов в бамбуковых рамках: «Л’Иллюстрационе Итальяна», «Л’Иллюстрасьон», «Симплициссимус», «Л’ашьетт о бёр», «Юштёкеш», «Урам батям», «Янко Борсем»… Шла русско-японская война. В начало августа русский флот вырвался из Порт-Артура, чтобы укрыться во Владивостоке. Японский генерал Ноги тщетно предлагал русскому генералу Стесселю сдать крепость. Шла осада Порт-Артура. Главные сухопутные силы японцев продвигались к Ляояну. Впрочем, в последние дни наблюдалось затишье. Иштван Тиса давно уже снял свои предложения об изменении парламентского регламента, и оппозиция, ненадолго утихомирившись, не возражала против обсуждения законопроекта о рекрутском наборе. Тоска, да и только. Что бы ни происходило, как бы ни происходило. Внутренняя политика наводит тоску. А из мировых событий наибольший интерес представляет русско-японская война. Вести с Дальнего Востока свидетельствуют о такой людской жестокости, какую не может представить себе наивный юноша, да и большинство людей на свете… Журнал «Л’Иллюстрасьон» полон военных фотографий. Японские пехотинцы идут в атаку. Вид Порт-Артура, Двести третья высота, ключ крепости… Небольшое сообщение в газете: «Восемьдесят три года исполнилось кашшскому епископу Жигмонду Бубичу. Пусть живет и здравствует».

— Добрый вечер, — поздоровался кто-то с углубленным в чтение Иштваном Надьреви.

— Добрый вечер, — сказал он, оторвав взгляд от газеты.

Перед ним стоял Енё Сирт, один из его приятелей. Как всегда, элегантно одетый, свежевыбритый, с летним пальто на руке. Он подсел к Надьреви. Имея обыкновение ужинать в кафе «Япан», он заказал себе, как всегда, чай, яйцо всмятку, масло и кекс. Это был элегантный молодой человек небольшого роста, с размеренными жестами и неторопливой, убийственно четкой речью. Во время разговора он любил насмешливо улыбаться, отпускать колкости в адрес собеседника. И к Надьреви относился слегка свысока.

После вопросов: «Как поживаешь? Что скажешь об этой жарище?» и тому подобных, Надьреви, помолчав немного, поделился новостью:

— Я уезжаю в провинцию.

— Вот как! Неужели в качестве комитатского судьи?

— Нет, я буду готовить к экзаменам на юридическом факультете какого-то богатого барчука. Речь идет об одном-двух месяцах.

— Надеюсь, ты заработаешь хотя бы тысчонку.

— Не думаю.

— Тогда ты осел. Я бы на меньшее жалованье не согласился. Кого ты должен учить?

— Графского отпрыска.

— Браво! Поздравляю. Занятия пойдут тебе на пользу.

— Как это понимать?

— Манеры твои слегка отшлифуются.

— А может, лучше не ехать? — в замешательстве спросил Надьреви.

— Поезжай непременно. Лети туда во весь дух.

— Выходит, по-твоему, я там не ко двору?

— Будешь немного выделяться. Не беда. Тебя выдрессируют. Видишь ли, ты грубоват чуть-чуть. Этакий нешлифованный алмаз. Обломают тебя, как надо.

— Словом, когда я выйду из мастерской…

— Из исправительного дома.

— …то стану таким же джентльменом, как ты.

— Опять чепуху мелешь, — насмешливо улыбнулся Сирт. — Городишь в обычной своей манере. Тебе хотелось коварно подчеркнуть, что я не джентльмен.

— Ты близок к истине, — проговорил Надьреви тоже с улыбкой.

— Значит, дерзишь мне. Снова подло злоупотребляешь своей варварской физической силой. Ведь если бы ты не был здоровым, как бык, верней, просто скотом, я бы сейчас наподдал тебе.

— Ну что ж, попробуй, я не дам сдачи.

— Истинно плебейский образ мыслей. Джентльмен мстит за оскорбление, и немедленно.

— Откуда ты знаешь? Читал об этом? Неужели в кодексе джентльменства?

— Значит, в сущности я не джентльмен. Ты настаиваешь на своей навязчивой идее?

— Не особенно.

— Сейчас я тебя просвещу. Хоть я человек занятой, но в свободное время охотно займусь народным просвещением. Писать, читать ты уже умеешь, но еще многих знаний тебе недостает. Например, у тебя нет ни малейшего представления, кого по праву следует называть джентльменом.

— Скажем, таких людей, как ты.

— Прекрасно! Ты попал в самую точку. Видишь, как ты восприимчив. Стоило тебе посидеть со мной за одним столиком, как ты уже кое-что перенял. Более того, до простых истин ты доходишь сам. Но вернемся к нашей теме. Кого ты считаешь джентльменом? Перечисли объективные признаки джентльмена.

— Катись ты к черту со своими объективными признаками, — слегка рассердился Надьреви. — Неужто ты полагаешь, что я когда-нибудь задумывался над подобной чепухой?

— Не сомневаюсь. Только не горячись, а то снова станешь злоупотреблять своей варварской физической силой. Если бы ты никогда не задумывался над тем, что люди делятся на джентльменов и неджентльменов, то теперь не боялся бы общества истинных джентльменов, куда попадешь как кур во щи.

— Я не делился с тобой своими опасениями.

— Но ты выдал себя.

— Ну, хорошо. Послушаем дальше лекцию из цикла «народное просвещение».

— Пардон! Я веду обучение в форме вопросов и ответов. Теперь я спрашиваю, ты будешь отвечать. Итак, кого ты считаешь джентльменом?

— Не тебя. Не господина Сирта. По-моему, джентльмен должен владеть, по крайней мере, тысячью хольдами. Кто, не имея их, причисляет себя к джентльменам, тот просто обезьяна.

— Понятно. Спасибо. Осел, ты имеешь в виду богача.

— Джентльмен, богач — всё один черт.

— Лишь в твоем представлении… На самом же деле, джентльмен тот, кто считает себя джентльменом, у кого есть истинное понятие о джентльменстве, кто независимо от своего имущественного положения умеет держать себя по-джентльменски.

— Господи, какой ты болван! Глупость в тебе поет на все голоса.

Оба они рассмеялись. Сохраняя серьезный тон, они поддевали друг друга скорей шутки ради. Сирт улыбнулся и, помолчав немного, заговорил серьезно:

— Теперь расскажи, какую работу тебе предлагают.

Надьреви изложил то немногое, что знал о своей будущей должности.

— Следи за собой, — посоветовал ему Сирт. — Ты, правда, не джентльмен, но будь подтянутым, опрятным и благопристойным. Чисти ногти. Ради твоего же блага наставляю тебя. Если бы тебе предстояло вступить в социалистическую партию, то я рекомендовал бы тебе постоянно носить с собой в коробочке немного земли и время от времени мазать ею под ногтями. Но в данном случае даю тебе иной совет. Каждое утро меняй воротничок и аккуратно повязывай галстук. Могу научить тебя, как правильно его завязывать. Позаботься, чтобы костюм твой был всегда отутюжен. Не советую тебе, конечно, брать с собой смокинга, поскольку…

— Поскольку у меня его нет.

— Разумеется. А триста порций черного кофе стоят столько же, сколько смокинг. Но не будем на этом останавливаться. Покажи, какие у тебя ботинки.

— Вот еще! Не покажу, пока что не рваные; полтора месяца назад купил их.

— Но нельзя, чтобы каблуки были стоптаны. Еще подумают, что ты кривобокий. А у тебя, я же видел, такие стоптанные каблуки, что кажется — стоит встать тебе, и ты упадешь, потеряв равновесие.

— Все это я запишу потом, хорошо?

— Иронизируешь. Оно и понятно. Нелегко выслушивать горькие истины.

Надьреви стал серьезным. Теперь он не на шутку смутился и слегка покраснел. В растерянности замурлыкал что-то.

— Когда ты поедешь?

Прежде чем Надьреви успел ответить, как снег на голову, в кафе появился Рона. Их общий приятель, студент политехнического института, будущий инженер.

— Здравствуйте, — приветствовал он их мягким, вкрадчивым голосом.

— Садись и читай газеты, — предложил ему Сирт. — А нам не мешай.

— Пожалуйста, я могу сесть за другой столик.

— Нет. Я хотел лишь сказать, что мы беседуем о серьезных материях.

— О женщинах?

— Кое о чем посерьезней.

— О деньгах?

— Ты почти угадал. Надьреви получил место.

— Очень рад за него. В адвокатской конторе?

Надьреви и Роне вкратце рассказал о сделанном ему предложении.

— Жалованье какое? — спросил Рона.

— Пока точно не знаю. Около трехсот крон заработаю я на этом деле.

Сирт всплеснул руками и, возведя очи к небу, то есть к закопченному потолку, уже готов был вскричать: «Боже, взгляни на этого несчастного глупца».

Но, опередив его, Рона одобрительно сказал:

— Прекрасные деньги. Что ж, я действительно рад. Сможешь, по крайней мере, разделаться со своими экзаменами.

— Видишь? — Сирт бросил взгляд на Надьреви. — Ну и Рона! Богач, но не джентльмен. Вот какое представление у него о деньгах. Он живет в превосходной квартире, прекрасно питается, разумеется, бесплатно, всем обеспечен, получает у отца на карманные расходы и считает, что другие могут прожить на сто крон в месяц. Ну и Рона!

— Неужели, по-твоему, нельзя прилично жить на сто крон? — с удивлением спросил Рона.

— Нет.

— Ах, сколько людей зарабатывают еще меньше!

— Они не живут…

— И к тому же имеют семью.

— …а бедствуют.

— Ничего подобного.

— Оставьте, господин Рона. Я с цифрами в руках докажу вам, что самый скромный прожиточный минимум — триста крон в месяц.

— Ты спятил. Это жалованье учителя гимназии, имеющего казенную квартиру.

— И в пять раз больше доход кондитера на улице Кирай… Вот послушай!

— Хорошо, послушаем тебя, а потом я выскажусь…

Достав карандаш, Сирт стал записывать цифры на сером мраморе столика.

— О месячном бюджете молодого холостяка пойдет речь. Как я его представляю. Плата за комнату — сорок крон в месяц.

— Ну уж! Комнату и за двадцать крон можно найти, — возразил Рона.

— Не спорю, можно или нельзя найти; я называю среднюю цену. Бывают ведь комнаты и за пятьдесят и даже за шестьдесят крон. У меня есть приятель, который за комнату с отдельным выходом на лестницу и с двумя окнами на проспект Андраши платит шестьдесят пять крон. Правда, квартира у него чистая, красивая, хорошо обставлена, там есть и диван, и кресло, и письменный стол… Итак, не перебивай меня, сорок крон, и ни гроша меньше. Я же имею в виду не угол за десять или двенадцать крон или еще более дешевую вонючую трущобу с полчищем клопов, я говорю о сносном жилье для порядочного человека.

— Хорошо, пусть квартирная плата будет сорок крон в месяц, — сказал Рона. — Это много, но я согласен. Сорок, что еще?

— Ошибаешься, не сорок, а сорок две. Ведь джентльмен и прислуге должен дать две кроны на чай.

— Дальше.

— Завтрак. В приличном кафе. Восемь крон в месяц. Обед. Не ресторан имею в виду, а обрекаю жертву на домашний стол. Скажем, восемнадцать крон. Ужин. Наш молодой человек пока что не надьварадский епископ и обойдется без паштетов, у мясника будет покупать что-нибудь по вечерам. Хлеб, колбаса и прочее, без сыра и фруктов — это пятьдесят филлеров в день, значит, пятнадцать крон в месяц.

— Да мы почти у цели! — торжествующе воскликнул Рона. — Складываю, получается восемьдесят три кроны. Это же еще? Квартира, питание есть, ну на стирку и мелкие расходы надо прибавить, положим, крон десять в месяц. Всего девяносто три, — итак, сто крон, как я говорил, для сносного существования вполне достаточно.

Теперь торжествующе смеялся Сирт. Надьреви молчал в задумчивости.

— Ты дурак, — сказал Сирт. — Богатый мерзавец, считающий, что только у него есть запросы, ему само все идет в руки, а другие пусть довольствуются жалкими крохами. Где расходы на одежду?

— Пардон! Пусть носит то, что у него есть.

— То, что есть! — вмешался тут и Надьреви. — Откуда взяться одежде? С неба она, что ли, упадет?

Сирт:

— Нет, с неба падают снег и дождь. За одежду надо платить.

Рона:

— На одежду двадцать крон в месяц.

— Ошибаешься! Заказанный у посредственного портного костюм стоит девяносто крон.

— Ну и что? Выходит, двадцать крон в месяц.

— Мало, потому что…

— Пусть покупает готовое платье.

— Успокойся, будет покупать. Это шестьдесят крон.

— Значит, пять крон в месяц.

— Ошибаешься! Ему же нужен костюм, летнее и зимнее пальто, сорочка, кальсоны, ночная рубашка, шляпа, ботинки, галстук, носки.

— На все это хватит двадцать крон в месяц.

— Не хватит. То одно нужно, то другое; надо чинить одежду, обувь; понадобятся колодки для ботинок, резинки для носков, подтяжки или ремень, — словом, по меньшей мере сорок крон в месяц. На эти деньги он сможет одеваться, как бедный писарь или жалкий почтовый чиновник. Но давайте подведем итог, — сто сорок крон.

Они продолжали считать. С неистощимой изобретательностью Сирт то и дело добавлял расходы. Бритье. Парикмахер стоит денег. Если бриться дома, то понадобятся бритва, мыло, точильный ремень, смазка для него, придется иногда отдавать точить бритву. Чтобы мыться, нужно мыло. Заболит голова, потребуется аспирин. Раз в неделю можно позволить себе выпить кружку пива, съесть соленую подковку. Два раза в месяц — купить каких-нибудь фруктов. Извините, крем для обуви тоже нужен. Порвался шнурок на ботинках, без него не обойдешься. Поздно возвращаешься домой, плати десять филлеров швейцару за то, что откроет дверь парадного, а после полуночи — даже двадцать. Постойте! А если купишь газету… Случайно, изредка. На книги уж не разоряешься… Проходишь по Цепному мосту, четыре филлера. Разболелся живот, необходимо какое-нибудь лекарство. А врач что, бесплатно будет лечить? Предположим бесплатно, если это хороший приятель. А вдруг придется послать заказное письмо? Сломается пружина у карманных часов, выпадет стрелка? А как быть с театром? Даром, что ли, достаются билеты? Да и гардероб в театре стоит денег. Второй завтрак в счет не идет, вечерний чай тоже… Пойдешь навестить старшую сестру, надо отнести конфет племянникам. Сам ты никогда их не ешь. Но вот куришь. Носишь очки или нет? Предположим, нет. Помимо ста сорока крон нужна уйма денег. У тебя есть квартира, питание, одежда, фрукты, а как же удовлетворить половые потребности?

— Ну, дружище, это нечего считать, — возразил Рона. — Ишь куда хватил! Предположим, у этого субъекта есть любовница.

— Хорошо. Где он с ней встречается? В гостинице? На квартире? Неужели нигде не бывают они вместе? И в кондитерскую не ходят? Мороженое не едят? Даже цветов не преподносит он даме? Не отправляет писем с посыльным? А посыльному тоже надо платить.

Сирт хохотал. Рона, отмахиваясь руками, возражал против новых и новых расходов, но наконец сдался. На него напустился Надьреви и вместе с Сиртом заткнул ему, рот. Прикинувшись рассерженным, Рона встал с места. С такими глупцами не стоит спорить. Он уже составил для себя на субботний вечер хорошую программу развлечений. В венском театре дают «Тангейзера»; он поедет скорым поездом в Вену, купит билет в партер, послушает оперу. Несомненно получит удовольствие. Шмедеш поет Тангейзера, Демут — Вольфрама. Поужинает в ресторане и ночным поездом, тоже скорым, вернется в Будапешт. Все это обойдется ему меньше чем в сотню крон.

Надьреви и Сирт остались вдвоем. Слегка поругали Рону, богатого своего приятеля, потом Сирт вернулся к прежней теме.

— Когда ты поедешь?

— Через несколько дней.

— Все будет хорошо. Погоди, тебе еще повезет.

— То ли да, то ли нет.

И Надьреви рассказал, что его будущий ученик, судя по слухам, немного своенравен и необуздан. Еще неизвестно, поладят ли они.

У Сирта и тут нашелся хороший совет:

— Пустяки, будь только сдержанным, молчаливым, серьезным, не допускай никаких вольностей. Пожалуйся, что у тебя много неприятностей: тебе придется опять отсидеть несколько дней в каталажке. Ты дрался на дуэли и, — отягчающее вину обстоятельство, — ранил своего противника. К счастью, только шпагой, потому что не стрелял в него во время поединка на пистолетах. Разве плохо? — Покачав головой, Надьреви насмешливо улыбнулся. — Знаю, ты не способен на подобные поступки. И считаешь это достоинством. А по-моему, напротив, это слабость. Ты вечный гимназист. И умрешь гимназистом. Быть бы тебе учителем. Добросовестным, механически объясняющим урок учителем. Будь я на твоем месте, я писал бы свою фамилию не через «i», а через «игрек»[11]. Сразу иначе отнеслись бы к тебе в этом Волковаре.

— Берлогваре… Тьфу, пропасть, неужели уже час ночи? Время позднее. Пора мне идти.

— Успеешь.

— Нет, я еще прогуляюсь. В два вернусь домой.

Надьреви хотел расплатиться за кофе и все три съеденные булочки. Но официант Марци посчитал ему четыре булочки, чего Надьреви не заметил. Он уже пожал Сирту руку, но тот напоследок еще подтрунил над ним:

— Да… и не щипи графиню за мягкое место.

— Ну, до свидания, джентльмен. Мы еще, возможно, увидимся. Но на всякий случай я тоже дам тебе несколько полезных советов. Если хочешь непременно прослыть настоящим джентльменом, то говори «миништр», «шокровище», «лэто».

— Благодарю тебя, на досуге обдумаю твои советы. А есть у тебя деньги на дорогу? Тебе безусловно надо купить кое-что.

— Деньги на дорогу мне пришлют; может быть, и на покупки хватит.

— Что ж, я искренне рад. Тогда мне не придется из-за тебя нести в ломбард мое элегантное пальто.

Надьреви направился к Варошлигету. Потом свернул в переулок. Прошелся по улице Вёрёшмарти до того дома, где жила Ирен Ш. Остановился и долго смотрел на окна четвертого этажа. Это была несчастная, неразделенная любовь. Душевное томление. Неосуществимые мечты о будущем. Красивые мучительные переживания, тяжкие вздохи. Потом, словно утомившись, он успокоился и пошел домой. Когда он проходил мимо какого-то трактира, там пиликала скрипка и хриплый голос пел с бесконечной тоской: «Я не хочу, чтоб бог тебя винил за все моя страданья и утраты». Остановившись, Надьреви слушал товарища по несчастью. Его стенания казались смешными. Сладкий тягучий голос вызывал улыбку. Надьреви двинулся дальше и сам принялся напевать: «А станет грустно, вспомни, кем я был, кем был я для тебя когда-то»[12].

После этого романса он спел еще два; на улице было тихо, тишина окутывала город, стояла ночь, и гулко отдавались его твердые шаги по булыжной мостовой. Ну и походка! Он ходил всегда, точно маршировал, вбивая каблуки в землю. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что необыкновенная решительность характера неудержимо увлекает его вперед.

Дойдя до дому, он позвонил. Швейцар открыл дверь и встретил его дружелюбной улыбкой. Хотя в кармане у Надьреви нашлось бы немного мелочи, он не заплатил ничего. Все равно он задолжал привратнику за пять месяцев; оба они прекрасно знали, с какого дня вести счет. К этой сумме, правда, следовало прибавить три раза по сорок филлеров, потому что трижды за последние пять месяцев печальные мысли не давали Надьреви заснуть, он вскакивал среди ночи и бродил по городу. Часами кружил по улицам, а на рассвете усталый и продрогший возвращался домой. Верней, не усталый, а пресыщенный длинной прогулкой, потому что Надьреви понятия не имел, что такое физическая усталость. Однажды, во время духовного кризиса, в воскресенье в час дня пошел он в Варошлигет; но так как денег у него не было, чтобы посидеть где-нибудь в кафе, а может быть, просто не хватило душевного спокойствия, — он долго ходил, возвращался в город, потом снова шел в Варошлигет, бродил до трех часов ночи и не устал. Лишь довел себя до того, что сон перестал казаться ему глупой прихотью.

Сто крон прислали Надьреви из Берлогвара на дорожные расходы. Итак, пора было ехать. Он посмотрел в кафе расписание, записал, что поезд отправляется в девять вечера с Южного вокзала. В Э. приходит в два часа ночи, там надо ждать до пяти, пересесть на пригородный поезд, который в девять утра прибывает в Берлогвар. Надьреви составил телеграмму и отправил ее. Долго ломал голову, не зная, как написать адрес и текст. Телеграмма должна быть краткой. А какой адрес? Берлогвар, Берлогвари? Да это просто смешно. Графу Берлогвари, Берлогвар? Этот вариант не лучше первого. Или просто поместье Берлогвар? И так плохо. Писать титулы в телеграмме довольно нелепо. А если уже стоит «граф», можно ли обойтись без «его сиятельства»? Ненавистные слова! После долгого раздумья он остановился на следующем варианте: «Берлогвар, графу Андрашу Берлогвари».

У него было всего-навсего сто крон. На первое время. Впрочем, даже меньше, потому что и кафе и телеграмма стоили денег. За железнодорожный билет надо заплатить восемнадцать крон, как он прочел в расписании. Перед отъездом придется отдать долг швейцару, ровно пятнадцать крон. Кое-что оставить бедняжке матери. Она получила у почтальона деньги и тщетно надеется, наверно, что половина перепадет ей. Словом, едва хватит на мелкие покупки. А купить кое-что надо. По правде говоря, и чемодан следовало бы приобрести, ведь старый такой рваный, облезлый, что стыдно с ним ехать. У бродячего ремесленника и то лучше. На станции его будет ждать коляска, сказал Пакулар. Неужели с таким чемоданом садиться в коляску? Появиться у графов в своем единственном костюме, с потрепанным пальто на руке? Но он не в состоянии купить ни новое пальто, ни костюм, ни чемодан, без всего этого в крайнем случае можно обойтись. Что же нужно? Зубная паста, мыло, щетка для волос. К счастью, есть карманные часы, которые идут правильно. Надо записать, что взять с собой. Книги, конечно, чтобы готовиться к урокам. Носки. Господи, они все рваные. Носить-то их можно, но в стирку отдавать нельзя. Бедность — позор. Человек беззащитен, особенно бедняк. Не стыдиться бедности, лохмотьев, драных штанов, ботинок, откуда торчат пальцы, — вот в чем проявляется настоящая сила духа. Кому не нравится рвань, пусть даст новые ботинки. А кто стыдится дырявых башмаков? Не всегда тот, кто вынужден их носить. Впрочем, у него ботинки пока еще вполне приличные.

Надьреви пришел домой после полудня, чтобы собрать вещи.

— Сегодня вечером я уезжаю, — сказал он матери.

— Так скоро? — спросила она.

И укоризненно на него посмотрела. Такой уж у нее сынок, в последнюю минуту объявляет об отъезде. Не считает нужным поговорить, поделиться с ней. Право, нехорошо с его стороны.

— Да, сегодня вечером, — сухо повторил Надьреви.

— Почему же ты раньше не сказал?

— А что тогда было бы? Вы бы приготовили мой смокинг?

— Болтай себе, болтай. А вдруг у тебя нет чистого белья.

— Ну и что? Возьму с собой грязное.

— Я бы заштопала тебе несколько пар носков.

— И так могли бы заштопать.

— Конечно. У меня на все находится время. Сплю день-деньской.

— Я не говорил, что вы спите.

— У тебя есть две чистые рубашки.

— Захвачу обе.

— Ты гол как сокол.

— Знаю прекрасно.

— Надо хоть костюм погладить.

— Некогда уже.

— Вот потому и надобно бы тебе раньше позаботиться…

— Оставьте меня в покое, хватит попреков.

— От твоего чемодана ключ затерялся.

— Значит, не запру его.

— Выкрадут что-нибудь оттуда.

— Где? В дороге? Он же при мне будет.

— Мало ли где? У тебя вечно всё пропадает. Выкрадут прямо на глазах.

— В именье, что ли?

— И там бережливому человеку лучше держать свои вещи под замком.

— Они будут лежать в шкафу.

— У тебя на все готов ответ. Такой уж ты умный.

Надьреви тем временем снял со шкафа чемодан и, раскрыв его, окинул взглядом комнату, припоминая, где лежит то, что надо взять с собой. Мать принесла из кухни тряпку, обтерла чемодан. И, открыв шкаф, стала доставать белье.

— Эта ночная сорочка тоже рваная.

Надьреви не стал спрашивать, почему мать раньше не зачинила ее. Молча клал в чемодан кальсоны, бритву, точильный ремень…

Мать:

— Далеко этот… куда ты едешь?

— Берлогвар.

— Вот-вот. Где он?

— Там, где ему положено быть.

Мать замолчала.

Когда чемодан был упакован, Надьреви сказал:

— Теперь мне пора идти. К семи вернусь. Позаботьтесь, чтобы мне не пришлось ждать ужина.

— Не придется.

Ах, что за человек! Не сидится ему дома.

Надьреви явился в семь, наскоро поужинал свининой с савойской капустой и лапшевником с творогом. Он не различал, что ест, жевал механически, простая однообразная домашняя пища оставляла его равнодушным.

Потом простился с матерью. Пожал ей руку, подставил голову, чтобы мать поцеловала его в висок. Вот и все прощание.

— Береги себя! — сказала она напоследок.

— А не то украдут? — с мрачным юмором спросил он.

— И пиши. Чтоб я знала, как ты живешь.

— Прощайте.

До улицы Дамьянич дошел он пешком. Там остановил свободного извозчика. Эх, была не была! В Берлогваре ведь нет извозчиков, не будет и расходов на них.

Он купил билет во второй класс пассажирского поезда. Третий класс его не устраивал, он любил при возможности почувствовать себя барином. И к тому же не хотел, чтобы в Берлогваре, где его будут ждать с коляской, — немаловажное обстоятельство, — хотя бы кучер увидел, как он выходит из вагона третьего класса. И это считал он позором.

На вокзале купил он газету «Мадьярорсаг». Нашел пустое купе и сел у окна, по ходу поезда. Он и приехал заранее, чтобы занять хорошее место. Теперь бы еще остаться одному в купе. Но нет, вскоре пришел пожилой мужчина и сел напротив. Тогда Надьреви принялся просматривать «Мадьярорсаг». Обычно он читал газеты не очень внимательно, пробегал лишь заголовки, редко находил интересные для себя статьи. Передовицы. Внешняя политика. Внутренняя политика. Новости. Графиня Телеки призывает общественность оказать материальную помощь пострадавшему от пожара селу Кольто. Общество «Карпаты» ставит в Тарайке памятник Дежё Силади[13]. Одобрен проект Белы Раднаи памятника Петёфи в Пожони[14]. Благодарственные письма: «Я не мог ходить из-за мозолей…» Вот это по сравнению с прочим самое интересное: не мог бедняга ходить из-за мозолей, а теперь ходит… Надьреви отложил газету, рассмотрел получше сидевшего напротив пассажира. Худощавый пожилой мужчина, костюм поношенный, крахмальный воротничок не первой свежести… Надьреви стал глядеть в окно. Пришли новые пассажиры, купе вскоре заполнилось. Поезд тронулся. Сначала не спеша, потом быстро застучали колеса. Когда город остался позади, всё вокруг поглотила тьма; лишь изредка мелькали огоньки, освещенные окна. Стук колес, дробная тряска вагона рождали в Надьреви чувство движения; чувство это, сознание того, что он в пути, и волнующие мысли о чем-то неведомом и новом, ожидавшем впереди, целиком поглотили его, и, закрыв глаза, тщетно пытался он вздремнуть. Потом стал поглядывать на сидевшего напротив пассажира, готовый вступить с ним в разговор. Пассажир преспокойно курил сигару. «Коммивояжер какой-нибудь», — подумал Надьреви. Они умеют рассказывать забавные истории, много ездят, видят, слышат, наблюдают. У его приятеля Секача отец тоже коммивояжер. Он, правда, только анекдоты любит рассказывать. Знает уйму. Всегда в дороге, изъездил вдоль и поперек всю страну и зарабатывает кучу денег. В воскресенье вечером садится на поезд и только в субботу возвращается домой. Надьреви любит, обожает путешествия; что ни день — другой город, обедаешь в ресторане, спишь в гостинице, дома почти не бываешь, — хорошо! Давно уже переиначил он общеизвестную поговорку: в гостях — плохо, но дома — еще хуже. Дома невозможно забыть о печальной действительности. Постоянная борьба за существование, бедность, семья, мрачные воспоминания и неведомое будущее. В новой обстановке рождается обычно иллюзия, что ты освободился от всех пут, как бы родился заново, готов начать жизнь сначала и впереди — блестящие перспективы… Старик напротив курил и безнадежно молчал. Надьреви хотелось, отбросив всякие церемонии, сказать ему: «Давайте побеседуем, сударь, если вы не возражаете. Мы еще не знакомы? Не беда, сейчас познакомимся. О чем нам говорить? О чем угодно. Для начала я спрошу вас, куда вы едете. Потом скажу, что цель моего путешествия Берлогвар. Вот и начало беседы, дальше она потечет сама. Я, правда, не умею рассказывать экспромтом интересные истории, зато вы наверняка умеете. Расскажите что-нибудь. Например, куда вы ездили в последний раз, что видели, что ели, вкусно ли, сколько заплатили за ужин. А сделку заключили? Кафе в том городе есть? Красивые женщины встречались? И вообще вас еще интересуют женщины? Или — что за случай произошел со Шпитцем, вашим коллегой?..» Надьреви был теперь крайне оживлен, все его занимало, и он с удовольствием слушал бы своего собеседника, даже если тот бы просто перечислял названия фирм или цифры; ну, например, сколько кубометров леса можно закупать ежегодно в Залаэгерсеге. И, словно почувствовав нетерпение Надьреви, пожилой пассажир обратился к нему:

— Разрешите на минутку попросить у вас газету?

— Пожалуйста.

— Я вижу, вы не читаете. Моя фамилия Краус.

Для начала неплохо. Правда, теперь он будет, наверно, читать эту дурацкую газету. Но потом, возможно, удастся продолжить знакомство.

Краус надел очки и действительно развернул газету. Но он проглядывал только заголовки.

— Там нет ничего интересного, — набравшись смелости, заметил Надьреви.

— Да. Одна политика. Меня она не интересует. — И, посмотрев Надьреви в глаза, он улыбнулся. — Впрочем, между Иштваном Тисой и оппозицией установился мир. А мне дело хорошее, но не интересное. Люблю, когда мир и не надо читать газет.

Тут пожилой пассажир засмеялся. И удовлетворенно погладил себя по подбородку. А потом, растопырив пальцы, развел руками, словно говоря: «Разве я не прав?»

— В Азии воюют, — напомнил ему Надьреви.

— В Азии. В Азии воюют. Но Азия далеко. Может, на самом деле и не воюют.

— Воевать-то воюют.

— Поскольку и газеты пишут, так ведь?

При этом замечании Краус опять засмеялся. Но на сей раз не погладил себя по подбородку, а, положив руки на колени и наклонившись вперед, снова поощрительно посмотрел на Надьреви.

— О войне, впрочем, в газете нет ничего. Значит, и там, на краю света, мир. Или хотя бы мирная передышка.

— Ничего подобного. Идет осада Порт-Артура.

— Идти-то идет, но это на краю света. Что нам до Азии, до русских и японцев, — все это далеко.

— Может быть, когда-нибудь дойдет до нас…

— Что дойдет? Желтая опасность? Японская армия?

— Нет, война.

— До тех пор мне предстоит еще немало попутешествовать.

— Почему? Вы много путешествуете?

— Я вечно в пути.

— Ах, так. Может быть, вы…

— Да, я коммивояжер. Представитель фирмы В. и Ф. Пряности, бакалейные товары.

На этот раз он с вопросительной улыбкой посмотрел на Надьреви, словно осведомляясь, удовлетворен ли его собеседник.

— А сейчас куда вы едете?

— И не спрашивайте. В десять мест. Из одного села в другое. На этот раз и воскресенье проведу я в провинции. Не могу иначе, дела не позволяют.

— Значит, вы хорошо зарабатываете.

— Пожаловаться не могу. Зарабатываю, слава богу, прилично.

— И у вас приятное занятие.

— Что вы имеете в виду?

— Без конца путешествуете. Немало видите. Побывали во многих провинциальных городах, в разных местах.

Коммивояжер выпрямился и, откинувшись назад, даже нахмурился.

— Вот как? А вы не путешествуете?

— Нет. Но хотел бы. Путешествовать, наверно, очень приятно и интересно.

Слегка склонив голову набок и прищурив один глаз, точно прицелившись, Краус поглядел на Иштвана Надьреви.

— Вы так считаете? А мне сдается, счастливчик тот, кому, как и вам, не приходится путешествовать.

— Вот как? — в свою очередь, спросил Надьреви. — Может быть, вы не любите путешествовать?

— Не люблю — не те слова. Ненавижу путешествия. Испытываю к ним отвращение.

— Не понимаю. Разнообразие, красивые виды…

— Красивые виды? Где они? Красивые виды мне уже осточертели. На что мне смотреть? Когда я еду в Альфёльд, без конца равнина. Равнина да равнина.

— А здесь, в Задунайском крае?

— И Задунайский край — холмы да холмы. Или холм и равнина, холм и равнина. Ну, что тут интересного?

— К примеру, Балатон. Я никогда еще его не видел.

— Не видели? Дело другое. Тогда он бы вам понравился.

— Мы мимо проедем.

— Да, но ночью. Будет темно. Если только луна не покажется… Знаете, как я смотрю на Балатон? Отворачиваюсь от него, когда поезд проходит мимо. Вообще я всегда отворачиваюсь от окна. И сижу на этом месте не для того, чтобы глазеть в окно, а чтобы отвернуться от него. Уже тридцать лет не смотрю я на красивые виды.

— Тридцать лет?

— Да. Уже тридцать три года я езжу. Представьте.

— Значит, вы исколесили всю страну.

— Да. К сожалению. Вы хотели бы попутешествовать?

— К сожалению.

— Вот видите. А я хотел бы целыми днями сидеть дома, в своей берлоге, и оттуда ни шагу. Ну, не обязательно в своей берлоге, можно и в прокуренном кафе, в задней комнате, где играют в карты. И следить за игрой. Но не путешествовать.

— Разве не интересно объездить столько городов, сел?

— Представьте, нет. Сначала, признаюсь, в этом было еще нечто привлекательное, но потом… Надоело за несколько лет. Все деревни, знаете ли, похожи одна на другую, как две капли воды. Что такое деревня? Навоз, мухи и пыль. Если идет дождь, то грязь. И крестьяне. Ах, оставьте! На худой конец один говорит «овин», другой «клуня». Один «вишня», другой «вышня». А в остальном все едино. Деревня, изволите видеть, это церковь и грязные лачуги, вот и все. А постоялые дворы! В городах во всех гостиницах клопы, а в деревнях и блохи. Вонючее постельное белье. Поверьте…

— Но в городах вы же бываете, не так ли? — перебил его вдруг Надьреви, слушавший с удивленной улыбкой. — В больших городах. Разве там не интересно? В Кашше, Коложваре[15], Шопроне…

— Нет, что и говорить, Коложвар прекрасный город. Но если нравится в городе, то лучше сидеть в Пеште. Поймите, и в городах и в селах проводишь полдня, от силы день. Поскольку вечно в пути. Примешь заказы, и надо ехать дальше. В поездах проходит вся жизнь. А это самое скучное дело. Хуже, чем жить в деревне.

— Да что вы! Мне очень приятно ехать в поезде.

Коммивояжер насмешливо улыбнулся.

— Куда вы едете, разрешите полюбопытствовать?

— В Берлогвар.

— В Берлогвар? Знаю эти места. Ничем не отличаются от прочих. Не в гости ли?

— Нет. У меня там кое-какие дела…

— Прошу прощения, если мой вопрос оказался нескромным…

— Вовсе нет, просто ничего интересного меня там не ждет.

— Я и спросил-то лишь потому, что Берлогвар и его окрестности знаю как свои пять пальцев.

— Верю вам. Но я еду не в деревню, а…

— Догадываюсь. Значит, в имение.

— И оно вам знакомо?

— Понаслышке обо всем знаю. Там поместье графа Андраша Берлогвари. И красивая усадьба недалеко от деревни. Вы, случайно, не к тамошнему управляющему в гости?

— Нет.

— Извините. Я просто так спросил.

— Тут нет никакой тайны. Я буду заниматься с молодым графом.

— Вместе готовиться к экзаменам на аттестат зрелости? Простите, но вы выглядите старше.

— К экзаменам на юридическом факультете.

— Вместе готовиться?

— Я буду давать ему уроки, — неохотно пробормотал Надьреви.

— Вот как! — И лицо коммивояжера стало серьезным, он почувствовал уважение к своему ученому молодому спутнику.

— Давно ли изволите знать графов Берлогвари?

— Я их не знаю. У меня временная работа. На два месяца. Им рекомендовали меня.

— Хорошее место! — со значительным видом воскликнул коммивояжер. — Графы Берлогвари! Знаете, сколько у них земли? Тридцать тысяч хольдов! Земля первоклассная. Леса, стада коров, табуны лошадей, стаи гусей, рыбная ловля, — все что угодно… Моя специальность, правда, бакалейные товары, и я только по деревенским лавкам таскаюсь, но один мой коллега всегда покупает у графов Берлогвари лес. Он рассказывал мне о них. Белая кость! В деревне как огня их боятся. Они здесь, изволите видеть, вроде Матэ Чака[16]. Чистое средневековье.

— Поглядим.

— Вас они обижать не станут. У них вы даже сможете устроить свою судьбу.

— За два-то месяца?

— Сделайте так, чтобы прожить там подольше, — высокомерно улыбнулся коммивояжер.

— Это не от меня зависит.

— Подладьтесь к господам.

— Я не умею.

— Вот это беда. Настоящая беда.

— Возможно.

— Будь я на вашем месте, попади я в Берлогвар, меня бы оттуда никакими силами не выгнали.

— О каком устройстве судьбы вы думаете?

— В этом доверьтесь господам. В поместье с тридцатью тысячами хольдов и в графском семействе всегда пригодится надежный, знающий молодой человек. Для таких господ, изволите видеть, самое главное, чтоб был надежный.

— Чего мне от них ждать? — поджал губы Надьреви. — Я свое дело сделаю, и все.

— Чего вам от них ждать? Карьеру они вам устроят, карьеру!

— Не могут же они посадить меня епископом в город Печ.

— Не могут? — горячился коммивояжер. — Шутить изволите. Так знайте, если захотят, то смогут.

— Бросьте, — с досадой отмахнулся Надьреви. — Вы сильно преувеличиваете.

— Хорошо, пусть я преувеличиваю.

Краус помолчал немного. Но вскоре снова перешел в атаку. Помахав пальцем, он продолжал:

— С ними можно дела делать.

— Какие дела?

— Видите ли, такие ученые люди, как вы, тут ошибаются. Выгодные дела! Осмотритесь и сведите знакомство с управляющим и приказчиками. Надо быть пооборотистей. Эх, будь я на вашем месте! Помогите управляющему как посредник в продаже скота, не говоря о прочем.

— В продаже скота? Я ничего в этом не смыслю.

— Научитесь. Стоит только начать. Оглядитесь и напишите своему приятелю в Пешт, так, мол, и так, пусть он захаживает на большие бойни… Вырубают в поместье лесную делянку или… ну, к примеру, собираются купить молотилку… Если двадцать дел сорвется, а одно наконец выгорит, то вы gemachter Mensch[17].

Надьреви молчал. Обдумывал слова своего спутника. А вдруг он сумеет воспользоваться его советами? Какие барыши тогда перепадут ему! Сразу заведутся у него деньги, и он даже сыном хорошим станет. Споет на заре серенаду мадемуазель Ирен на улице Вёрёшмарти, и она, узнав о переменах в его судьбе, с благосклонной улыбкой выглянет в окно. Окликнет его глубоким красивым голосом: «Это вы, Надьреви?» Ах, какая чушь! Все сделки в имении заключаются заранее. Покупают всегда у одних и тех же и продают одним и тем же фирмам, да со стороны и не примажешься к таким делам. Этот старик ошалел от своих пряностей. Одурел от копеечной коммерции.

Коммивояжер некоторое время не произносил ни слова. Он закурил еще одну сигару, которая долго не загоралась, потом сказал с серьезным лицом:

— Они вроде Матэ Чака.

— Почему? Чем они на него похожи?

— Мы, пассажиры, изволите видеть, встречаемся в поезде, едем куда-нибудь далеко, дорога длинная. В карты играем. Или беседуем о том, что видали или слыхали. На красивые виды мы не любуемся, — со смехом продолжал коммивояжер. — Нет уж. Отворачиваемся от окошка или закрываем глаза руками. Так-то. Ну, ладно. Молодой граф Андраш, к которому вы едете, единственный сынок в семье. А был у него когда-то старший брат. Умер еще в малолетстве. Отец обучал его верховой езде; такая норовистая кобыла была тогда у графа Берлогвари, такая, как говорится…

— Упрямая, строптивая.

— Да. Вот на эту лошадь он и посадил сына. А она, изволите видеть, подскакивает, танцует, а сама ни с места. Мальчонка испугался. Тут граф вскипел и стеганул лошадь хлыстом. Та подпрыгнула, а мальчик упал на землю. Какая-то беда с ним приключилась, почем мне знать, может, сотрясение мозга, — словом, погиб он. Графиня плакала, рыдала, а граф сказал ей: «Нечего жалеть эту заячью душу!» Видите, каков отец.

Надьреви слушал с изумлением. Паровоз дал свисток, замедлил ход и, подъехав к станции, остановился. Надьреви хотелось выйти и вернуться в Пешт. Но мелькнула мысль, что он не может этого сделать; не хватит денег на обратный билет, теперь уже волей-неволей надо ехать в Берлогвар.

Коммивояжер молчал. Он загасил сигару, упрямо тлевший конец ее прижал к висевшей на стене пепельнице, потом спрятал окурок в верхний кармашек жилета. Запрокинув голову, закрыл глаза.

В девять утра Надьреви прибыл в Берлогвар. На скором поезде доехал он до Э., там просидел четыре часа на вокзале в зале ожидания, пока не сел наконец в пригородный поезд. Последнюю часть пути он ехал один в купе. Всего полчаса удалось ему вздремнуть в скором поезде, и теперь, хотя уже светало, он крепко заснул. Но в половине седьмого проснулся и не решался больше сомкнуть глаза. То и дело спрашивал кондуктора, не подъезжают ли они уже к Берлогвару. Кондуктор в форменной одежде, полный чувства собственного достоинства, отвечал высокомерно.

— Разумеется, подъезжаем, раз поезд туда идет, — в ответ на первый вопрос изрек он.

У Надьреви чуть не вырвалось: «Вы идиот». Но он в растерянности продолжал спрашивать:

— Понимаю, но далеко ли еще до Берлогвара?

— В расписании сказано, что в девять утра мы туда прибываем, — ответил и на этот раз грубо кондуктор и пошел дальше.

«Он заметил, конечно, мой потертый чемодан», — подумал Надьреви. Без конца поглядывал он на часы, спать не решался, хотя глаза у него слипались. Смотрел в окно; поезд извивался между лесистыми холмами; пейзажи казались чужими, настолько непривычными, словно он очутился в другой стране или в другой части света, тем более что он чувствовал себя бесконечно далеко от дома, от Будапешта. И как человек, непривычный к путешествию, еще за полчаса до приезда снял он с верхней полки чемодан и, поставив его возле себя, встал с места. Потом, полный нетерпения, вышел в коридор; долго стоял перед дверью вагона. Его поведение объяснялось, конечно, не только неискушенностью в путешествиях, — ведь на билет он истратил почти все деньги, — несколько крон осталось у него в кармане.

Всю дорогу не чувствовал он особого волнения, лишь немного сковывала его мысль об ожидавшей впереди неизвестности. Но когда показался Берлогвар, сразу деревня и станция, его охватило волнение. Так ли он понял объяснения Пакулара, туда ли приехал? Ждут ли его на станции? А если нет, то неужели пешком, с заспанной физиономией тащиться в именье? Где оно? А что, если далеко от железной дороги?

Еще стоя в дверях вагона, увидел Надьреви светло-коричневый фаэтон. В него была впряжена пара вороных коней, на облучке сидел ливрейный кучер, как ему и положено, с длинными черными усами. Вот прекрасно!

Тут же выяснилось, что коляска ждет его. Он быстро поставил в нее свой чемодан, чтобы не привлекать к нему внимания, потом сел на заднее сиденье, и фаэтон тронулся. Надьреви впервые в жизни чувствовал себя настоящим барином. И не подумал, что это в первый и в последний раз. Он попытался непринужденно держаться с кучером, но тот оказался таким важным, что от его важности можно было впасть в тоску. Надьреви молчал. Смотрел по сторонам. Мысли его путались, внимание ни на чем не задерживалось; лошади бежали рысцой, коляска катилась, он ждал, когда наконец покажется усадьба. И, увидев ее, не мог припомнить, проехали ли они мимо деревни, видел ли он людей, лето сейчас или уже осень. Двухэтажный, строгий, без украшений дом стоял на небольшом холме в парке, не обнесенном оградой, перерезанном аллеями и той извилистой дорогой, по которой ехал экипаж; кроны деревьев переливались удивительными, разнообразными красками; Надьреви видел и желто-красную и лиловую листву, много сосен с темно-зеленой хвоей. Но вот фаэтон остановился у подъезда, под аркой между колоннами.

Лакей с бритым лицом, в белых перчатках подошел к коляске, молча взял чемодан, о котором Надьреви и думать забыл. Лакей пошел не в господский дом, а через посыпанный гравием двор к стоявшему поблизости белому приземистому флигелю. Надьреви последовал за ним. Флигель был, как видно, старой постройки, с низкой входной дверью, за которой шел коридор с дощатым полом. Узкий коридор уходил далеко в глубь дома, там разветвлялся на два. Лакей повернул направо, миновав ряд дверей, открыл последнюю. Это была комната, предназначенная для учителя.

— Их сиятельство не изволили еще встать, — поставив чемодан, сказал лакей, — и просят господина учителя подождать их здесь, в комнате.

— Спасибо, — проговорил Надьреви.

— Если вам угодно умыться, вот полотенце, вода, — он указал на умывальник, — а я сейчас подам завтрак.

Надьреви огляделся. Значит, здесь предстоит ему жить. Никогда еще не было у него такой хорошей, удобной комнаты, просто, но разумно обставленной. Два довольно больших окна выходят в парк. Перед ними сосны с густой хвоей. В комнате пол тоже дощатый, сверкающий чистотой, на нем квадратный ковер. Кровать с зеленым покрывалом, возле нее тумбочка с лампой, шкаф, диван, кресла с зеленой обивкой. Между диваном и креслами овальный столик. Рядом с дверью вешалка. Умывальник. Большой таз с цветами, кувшин, на крючке висят два полотенца, на стенах несколько цветных гравюр, изображающих лошадей.

Надьреви открыл чемодан и, вынув вещи, сразу убрал их в шкаф, чтобы при солнечном свете не бросалась в глаза их убогость. Потом стал умываться. Да, здесь умываться не то что дома, в маленьком тазике, стоящем на стуле. Тут большой таз, много воды, можно почти целиком помыться. Полотенце и махровая простыня. Он сразу заметил на них вышитую красными нитками большую букву «Б» и над ней корону с девятью зубцами.

Он еще умывался, когда лакей принес большой поднос с завтраком и поставил его на стол. Не обращая на слугу никакого внимания и подойдя к столу, Надьреви посмотрел, что ему подали на завтрак. Ничего необыкновенного он не увидел, но остался доволен, обнаружив на подносе кофе, два рогалика, масло и персики. В одной чашке молоко, а в другой черный кофе. Великолепно. Можно не опасаться, что кофе окажется недостаточно крепким.

Лакей ушел.

Надьреви кончил умываться, то есть плескать на себя водой, вытерся, оделся, пригладил щеткой волосы и приступил к завтраку. Он слегка разбавил молоком кофе, который стал светло-коричневым, как он любил. Ах, сколько воевал Надьреви в пештских кафе, чтобы получить такой кофе. Он оказывался обычно то слишком темным, то слишком светлым. И процеживали его далеко не всегда. Однажды он долго втолковывал официанту, что просит подать ему кофе процеженный, светло-коричневый, в чашке, а потом услышал, как тот, подойдя к окошечку кухни, крикнул: «Один кофе!» Поэтому при всем своем сочувствии к беднякам, Надьреви терпеть не мог официантов, больше того, ненавидел их; считал, что они не рабочие, не пролетарии и не люди вообще, а просто официанты. Ах, эти официанты в пештских кафе!.. В тот раз ему принесли наконец совсем светлый кофе, который он не любил и не захотел пить, потом официант подал другой, разбавленный черный. И тот оказался не лучше. Надьреви убедился также, если заказать отдельно кофе и молоко и в чашку черного кофе влить несколько ложечек молока, то получается светлая невкусная жидкость. Вместо черного кофе хозяева сбывали по сорок филлеров какую-то бурду, которая обходилась им в десять раз дешевле. А сами наживались и приобретали доходные дома…

Кофе, который он сейчас отведал, необыкновенно ему понравился. Никогда не пил он такого. Наслаждаясь им, он и не подозревал, что это кофе высшего, самого дорогого сорта, а что вместо молока ему подали сливки… Да, пока все прекрасно! Комната, умывание, завтрак. Он попробовал персики. И они превосходны, четыре персика, лежавшие на тарелочке.

Раздались решительные шаги, стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения войти, в комнате появился молодой граф Андраш. Остановившись в дверях, внимательно оглядел учителя. Это был очень привлекательный юноша, скорей даже зрелый мужчина, элегантно одетый, с маленькими усиками на английский манер.

Надьреви встал. Теперь он увидел, что Андраш, пожалуй, немного выше, чем он. Лицо у него красивое, телосложение атлетическое.

— Доброе утро! — чуть глуховатым голосом проговорил Андраш, и даже в этом коротком приветствии почувствовалась некая беспечность.

Подойдя к Надьреви, он протянул руку, и на его губах заиграла мягкая, ободряющая улыбка.

Он сел в кресло, указал учителю на другое и, так как на тарелке еще оставались персики, сказал:

— Продолжайте, пожалуйста, завтракать.

Некоторое время они молчали, сидя по разные стороны стола. Чтобы скрыть небольшое смущение, Надьреви продолжал есть персики. Молодые люди наблюдали друг за другом. Учитель ждал, чтобы молодой граф заговорил первым, считая, что к этому обязывают приличия. Андраш же долго молчал. В голове у него мелькали разные мысли, но сказать пока что было нечего. Надьреви показался ему симпатичным, но что-то в нем настораживало. С первого же взгляда видно было, что у него не такой веселый и легкий нрав, как у Пакулара, и что не удастся сделать его приятелем, соучастником разных забав. Он подумал, что новый учитель чересчур серьезный, даже угрюмый, из-за своей бедности замкнутый и, наверно, обидчивый человек. Бледноватый цвет лица, как у всех горожан, но выглядит крепким. Видимо, принадлежит к той породе людей, которые одетыми не производят впечатления сильных, но стоит им раздеться, как обнаруживаются на удивление крепкие мышцы.

Надьреви ел, почти не отрывая взгляда от тарелки. С некоторой завистью поглядывал на Андраша. На его необыкновенно бледное лицо с правильными, как у греческой статуи, чертами, голубые глаза, густые черные волосы. Недавно Надьреви прочел книгу о Байроне, к которой прилагался портрет поэта. Андраш удивительно напоминал этот портрет. Интересно! Лицо у него умное, взгляд задумчивый. Вылитый лорд Байрон, а может, еще и прихрамывает? Надо проверить, когда поднимется с места. Молодой граф не особенно словоохотлив и, видно, не очень приветлив.

Достав портсигар, Андраш протянул его учителю, который доел последний персик.

— Благодарю вас, я не курю.

Молодой граф закурил сигарету. И словно после долгого раздумья сказал:

— Сейчас я вас покину. Развлекайтесь по мере сил, почитайте или погуляйте по парку. Своим родителям я представлю вас вечером, так как мы едем обедать в соседнее именье З., к моему дядюшке. О вас там не знают, мы получили приглашение еще до вашего приезда. Вы пообедаете здесь один. — И встав, он попрощался за руку: — До свидания.

Надьреви украдкой изучал Андраша. Фигуру молодого графа нельзя было назвать безукоризненной, его портили слегка кривоватые ноги. Ну, конечно, вылитый лорд Байрон. С маленьким изъяном. И, должно быть, страдает из-за него. Байрон тоже не любил на глазах у людей вставать с места, ходить, предпочел бы, верно, всю жизнь сидеть.

Открыв уже дверь, Андраш словно вспомнил что-то и, обернувшись, проговорил с мягкой, чуть насмешливой улыбкой:

— Надеюсь, вам будет здесь хорошо. Как всякий горожанин, поскучаете, наверно, немного, но зато отдохнете. Обеспечены будете всем, но вот что касается женщин, — он громко засмеялся, — как бы это сказать? Тут все зависит от вас, потому что наши служанки обязаны блюсти нравственность. Мы с вами немного займемся спортом. Вы умеете ездить верхом?

— Возможно. Я еще не пробовал.

Андраш опять засмеялся.

— До свидания. Днем увидимся. Но скорей вечером.

Надьреви ходил взад-вперед по комнате. Он думал о первой встрече со своим учеником. Был доволен ею и вместе с тем не доволен. Он понимал, что взаимоотношения их уже определились, и заложены они в характере и общественном положении обоих. Молодой граф вежлив, любезен, но невольно проявляется его высокомерие. Со стороны сразу видно, что это не учитель и ученик, а барин и бедный служащий… Какая пропасть между двумя людьми! Удивительно устроена жизнь! Один с пеленок всем обеспечен. Хорошая квартира, вкусная еда и питье, удовольствия, развлечения. И никакого понятия о нужде. Вот что значит родиться богатым. А другой появляется на свет в темной, тесной конуре, среди старого хлама и рухляди. В темной конуре появиться на свет — это словно и не родиться. Даже из обилия солнечного света ему перепадают лишь жалкие крохи… Как одет был молодой граф? В черном пиджаке с шелковым галстуком, в сиреневом жилете и серых полосатых брюках. Точно влитой сидит на нем костюм. Прекрасный материал, покрой. Не то что купленный на проспекте Ракоци или кое-как сшитый посредственным портным Вейсом костюм, который сидит на несчастном заказчике, как на корове седло. Андраш красив собой. Сильный, видно, пышет здоровьем. Хотя в лице и глазах какой-то странный трепет. Тем примечательней его наружность. Не страдает, наверно, от любовных неудач. Если не глуп. А что, если бы молодой граф стал ухаживать за мадемуазель Ирен Ш.? Если бы увидел ее однажды, и она приглянулась ему. Так приглянулась, что он возымел бы серьезные намерения, исключая, конечно, женитьбу.

Надьреви продолжал ходить по комнате. Даже этого не мог он раньше себе позволить. Только у богачей такие просторные квартиры, тут приятно расхаживать из угла в угол. В комнатушке на улице Хернад не очень-то разойдешься: два шага вперед и два назад, — теснота… Надьреви сел. Книг для чтения он не привез; учебники для подготовки к своему экзамену рассчитывал получить позже по почте, если задержится в Берлогваре на более длительный срок. Но сейчас он все равно не смог бы сосредоточиться на чтении. Выходить из комнаты ему не хотелось. Вдруг графское семейство собирается ехать в гости, коляска стоит у подъезда, из дома выйдут граф с графиней и увидят его. Что ему тогда делать? Поздороваться с ними? Поклониться, это ясно, но подойти к ним или нет? Конечно, не подходить. Ведь лишь вечером представит его Андраш.

Надьреви снова встал с места, направился к окну. Его комната находилась на первом этаже, — флигель был одноэтажным, но сад простирался под окнами в глубине, у подножья холма, на котором стоял барский дом.

Он любовался деревьями. Интересно, велик ли парк? Конца ему не видно, взгляд теряется в гуще деревьев. Они совсем не такие, как в Альфёльде: с огромными стволами, ветвистые, акаций почти нет. Когда он ехал утром в карете, то у поворота в парк видел акации. Здесь, перед окном, высятся сосны. А рядом платаны. Подальше тополя; потом опять сосны, высокие, тонкие, с маленькой кроной, похожие на африканские пальмы. Есть, наверно, и дубы. Надьреви любил деревья. Дубы почти не приходилось ему видеть… У некоторых деревьев, особенно у платана, уже желтеют и осыпаются листья. Еще только начало августа, но при взгляде на парк чувствуется приближение осени. Осенью и зимой здесь, наверно, скучно… Надьреви высунулся из окна.

Внизу в отдалении он увидел двух служанок, которые стирали в огромном корыте, поставленном на бочку. Согнувшись, усердно терли они белье. Служанки были босые, с обнаженными руками, юбки у них развевались по ветру… Лакей открыл дверь в комнату. Он, видно, хотел вынести грязную воду; подойдя к умывальнику, взял таз.

— Как вас зовут? — приблизившись к нему, спросил Надьреви.

— Ференц, — сказал лакей с каменным лицом, словно солдат, отдающий рапорт офицеру.

Чтобы испытать его, Надьреви полушутя, полусерьезно поинтересовался:

— Ференц, есть здесь женщины?

— Известно, есть, — отвечал Ференц, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ясно. А такие, с которыми можно завязать дружбу?

Ференц молчал. Стоял, дожидаясь следующего вопроса.

— Видите ли, Ференц, я пробуду в Берлогваре, возможно, целых два месяца. — Лакей по-прежнему стоял молча. — И не хлебом единым жив человек.

Ференц даже виду не подал, что понимает, о чем идет речь. А Надьреви ждал от него хотя бы улыбки. Вот он улыбнется, примет более удобную позу, может быть, даже закурит сигарету, и язык у него развяжется. «Ну так вот, дорогой господин учитель, у нас…» И тут все выяснится. Но напрасно Надьреви надеялся, лакей стоял, как истукан.

— Вы меня понимаете, Ференц? — уже чуть ли не умоляюще спросил учитель.

— Да, к вашим услугам.

— Так вот. Знаете, мне никогда еще не приходилось бывать в аристократическом доме. Я понятия не имею, что здесь делают, как живут. Мне хочется, чтобы мы с вами стали друзьями и вы помогли мне. Вы знаете здешние обычаи, людей, усадьбу, деревню, а я, говорю же вам…

Может быть, все-таки пробудится жизнь в этом каменном истукане. Вот проклятие!

И, действительно, лакей покраснел. Даже поднял глава на учителя. Но лицо его словно застыло, он не шевелился. И не произносил ни слова. Ждал. Ну и чудовище этот Ференц!

Теперь Надьреви отвернулся, не глядя на него, стал ходить по комнате. Пусть себе делает, что хочет. Долго, наверно, его муштровали, чтобы превратить в идиота.

Ференц опять взял таз, воду из него перелил в ведро, которое вынес. Вернувшись, сполоснул таз, вытер его, навел порядок, принес кувшин с чистой водой и удалился.

Через полтора часа он пришел опять и бездушным, деревянным голосом доложил, что обед подан, можно идти в дом.

Столовая помещалась в большом зале с шестью окнами, с натертым до блеска паркетом. Четырехугольный стол был красиво накрыт, сверкали бокалы, тарелки, графины с вином, посредине стояли цветы в вазе. Из огромного буфета что-то доставал лакей в ливрее и белых перчатках. На столе стоял прибор для одной персоны. Надьреви сел, часы пробили один раз, вторая дверь раскрылась, и усатый лакей в венгерском национальном костюме и сапогах внес супницу. Обед был прекрасный, будто по случаю какого-нибудь торжества. Учителю прислуживали два лакея; двигаясь, как автоматы, молча, торжественно, с важными лицами, они точно разыгрывали пантомиму. Бритый подавал блюда, усатый наполнял бокал. Надьреви был так поражен необычной обстановкой, что и не обращал внимания на кушанья. Если бы его спросили, что было на обед, он бы не ответил. А обед состоял всего-навсего из четырех блюд, но к жаркому подали столько разных гарниров, что, казалось, стол ломится от изобилия. Черный кофе Надьреви выпил тут же, в столовой. Кофе и на этот раз был лучше, чем в кафе «Япан» или «Фиуме». После обеда он посидел еще немного, осушил большой бокал красного вина и почувствовал себя превосходно. Чудилось, что он наверху блаженства, которое не кончится ни завтра, ни послезавтра, — никогда. А как же иначе?

Потом он отправился на прогулку. Обошел весь парк. Побродил по извилистым, узким дорожкам среди ухоженных клумб. Вдруг остановился и обернулся, — перед ним залитый солнечным светом сиял барский дом. Дул легкий ветерок, воздух был свежий, и Надьреви вспомнился совет из старого школьного учебника, что полезно для легких глубоко дышать на свежем воздухе. Так он и сделал, послушавшись наставлений учебника… Затем пошел дальше; впереди тянулся огород с теплицей. Садовники, стоявшие сложа руки в дверях теплицы, поздоровались с ним, сняв шляпы… За огородом, у забора он снова остановился. Перед ним открывался обычный сельский пейзаж. Проселочная дорога с глубокими колеями, канава, большая лужа, заросший бурьяном луг, а дальше деревня, — покосившиеся саманные хижины.

Вид деревни вызвал в нем воспоминания о детстве. Он мысленно перенесся в прошлое, когда был босоногим мальчишкой с царапинами и кровавыми ссадинами на ногах; вспомнил грязь, злых зеленых мух, стерню, колючки, острые камешки, недозрелые терпкие плоды на чахлых фруктовых деревьях и землянику, покрытую лесными клопами и пропитанную их запахом. Возле канавы валяется дохлая кошка, в нескольких шагах от дома убогая деревенская уборная с прогнившим серым дощатым полом и дырявой крышей… Надьреви повернул обратно. Подойдя к усадьбе, снова увидел двух служанок, занятых стиркой. На ветру полоскались их короткие юбки. Он медленно приближался к ним, чтобы подольше смотреть на их голые руки и ноги; обошел прачек с другой стороны, чтобы заглянуть им в лица. Одна из них была некрасивая, веснушчатая, с паклей на голове вместо волос; другая смазливая, по-городскому миловидная… Учитель остановился в нескольких шагах от девушек. Как с ними заговорить? Эх, была не была!

— Что из этого выйдет?

Странный вопрос, когда люди стирают. Прачки еще ниже склонили головы, проворней стали тереть грязное белье, ни та, ни другая не ответили. Надьреви стоял и терпеливо ждал. Потом подошел к ним поближе.

Тут из-за флигеля вышел маленький, усатый, краснолицый блондин. Приподняв круглую шляпу и подав учителю руку, он заговорил пронзительным голосом, точно отвечая урок:

— Барнабаш Крофи, здешний приказчик. — Надьреви тоже представился. — Знаю, что честь имею познакомиться с господином новым учителем, — продолжал приказчик. — Ну, как нравится вам у нас?

Крофи и не ждал ответа, поскольку, по его мнению, в поместье было прекрасно. Беспрерывно сыпля словами, расточал он похвалы провинциальной жизни, усадьбе и в особенности своим господам, очевидно, в надежде, что славный молодой учитель просто случайно передаст им хоть немного, всего несколько слов из услышанного. Ведь эти репетиторы, или как их там, за одним столом сидят с господами, вместе с ними кофеек попивают, переводят дорогие сигареты. А исправным приказчикам, даже если они люди грамотные, сроду не выпадает такая честь. Разве что управляющему, старому злыдню Чиллагу, и то по случаю юбилея, пятидесятилетней службы в имении.

— Ха-ха! Вы заживете здесь, как турецкий паша, дорогой господин учитель. Если не гурий, то свеженьких смазливых крестьяночек тут полно.

Прачки захихикали. Надьреви невольно захотелось уйти, но Крофи, вцепившись в учителя, отвел его в сторону.

— Вижу, господин учитель, вам уже приглянулись эти две девки. Аппетитненькие, это точно. Но хлопотно будет с ними, изволите видеть. Эх, именно с ними! Ведь конопатая уже снюхалась с одним кучером и, откровенно говоря, я и сам не решился бы ее тронуть. Этот головорез, если не в меня, то в нее пырнет ножом. Та, что поскромней, изволите видеть, ночует с этими потаскухами здесь во флигеле, в подвале, так-то!

— В подвале?

— Да, в подвале.

— В подвале?!

— Ну да, в подвале. И хвороба их не берет, им хорошо и в подвале. Если б я здесь командовал, то поселил бы их всех в буртах. Ну вот, говорю я, спят свиньи вповалку и поэтому знают друг о дружке всю подноготную. Ни одна не может шевельнуть своей задницей, чтобы другая не разболтала, пусть дьявол перекосит им всем рот до ушей. Я и сам не погнушался бы этими вертихвостками, но даже мизинцем не трогаю их, потому как такая подымется мышиная возня, что сам господь бог не спасет. Знаете, господин учитель, такое забытое богом местечко да еще с этим сбродом — это же мерзкое болото; у вас, прошу извинения, понятия о том нет ни малейшего. Я-то знаю народ, эти подонки общества, черт подери… Ну да не беда, господин учитель, я буду посылать сюда нежных цыпочек с хуторов, вроде бы для того, чтоб подсобить в доме. Иногда! — И он прищелкнул языком.

— Не надо, спасибо. Не надо, — запротестовал Надьреви. — Я не просил вас.

— Ну, ну, не пугайтесь, я только добра желаю… И себе и другим. В первую очередь себе, не извольте обижаться. — Тут он громко захохотал и потащил за собой Надьреви. — Когда вы соблаговолили приехать? Я вас в первый раз вижу. Правда, я не каждый день в усадьбе бываю.

— Сегодня утром.

— Так. Значит, вы тут еще новичок. Еще не знаете здешних порядков.

— Со временем узнаю.

— А как же! Хотя вам тут неприятности не грозят. Как сыр в масле будете кататься. Господа — люди очень обходительные. С нами, то есть с приказчиками, немного строг его сиятельство граф Берлогвари. Задает иногда нам перцу… Вот сейчас шел я в контору с докладом. Потом слышу, господа уезжают сегодня в З… Значит, я могу отправляться восвояси, не солоно хлебавши. Живу я в Топусте. Надеюсь, его сиятельство граф Андраш вместе с вами, господин учитель, наведается туда в коляске разок-другой. Увидите нас за работой. Вам не доводилось бывать раньше в большом поместье?

— Нет еще.

— Ну, вот и поглядите. Такое хозяйство, что рот разинете. В Топусте я заправляю делами. И сразу видно. А ведь тысяча хольдов в моем ведении, и только один паршивый конторщик у меня под началом; сейчас и он в недельном отпуске.

— Тысяча хольдов? — с почтением спросил Надьреви.

— Да. Но не думайте, господин учитель, что это все поместье.

— Подозреваю, что оно больше. Мне уже говорили.

— В нем девять хуторов. Топуста, Беламайор, Мелькут, Эрдёпуста, Хомокош, Фекетемайор, Хедипуста, Харангпуста. В Топусте рыбоводный пруд. Отличные вкусные карпы! Образцовое хозяйство эта Топуста… Все угодье в одном массиве: девять тысяч двести зарегистрированных в кадастре хольдов. Такое бы именьице одному из нас, а, господин учитель? Эх, черт подери, были бы у меня девять тысяч хольдов… Знаете, что б я сделал? Ох, дьявол расшиби, не стал бы я возиться с усадьбой. Отдал бы землю в аренду, а сам бы жил да поживал в Пеште. Там же есть красивые девчонки, правда? Вам-то, господин учитель, это лучше известно.

— Вам не нравится сельское хозяйство?

— Холера его возьми.

— Самое прекрасное занятие.

— Прекрасное? Что? Сельское хозяйство? Да если это прекрасное занятие, господин учитель, то красивей, чем зад павиана, в зоологическом саду ничего не сыщешь. Сельское хозяйство! Иметь дело с вонючими батраками и поденщиками?

— Так много с ними хлопот? — спросил Надьреви, слегка прищурившись и глядя в глаза приказчику, покачивавшемуся на коротких ножках.

— С ними? — У Крофи перекосилась физиономия. — Даже глядеть на них тошно.

— Чем они вас так раздражают?

— Они? Батрак, изволите видеть, отлынивает от работы, еще сидя в материнской утробе. Не любит он работать. Не его земля, чего ему спину гнуть. Их всех, чтоб работали, не мешало бы вилами тыкать, как последних скотов. Ленивый, злобный, жестокий, нечистый на руку, лживый народ. Как увижу батрака, так сразу бешусь и рука сама тянется к плетке.

— К плетке? — удивленно спросил Надьреви, но в голосе его прозвучали и угрожающие нотки.

— Не пугайтесь, пожалуйста, вижу вы, господин учитель, добрый, чувствительный горожанин. Друг народа. Я никого не бью, мне только хочется.

— Ну и что?

— У нас не в ходу плетка, пощечины и вообще телесные наказания. Его сиятельство не разрешает. Запрещено под угрозой немедленного увольнения. Но…

— Что но?

— Но без этого батрак не работает. Без этого невозможно командовать.

— Не работает? — насмешливо улыбнулся Надьреви, глядя в глаза приказчику. — Не понимаю. Ведь раньше вы говорили, что в Топусте, где вы распоряжаетесь, образцовое хозяйство.

— Да, да. Хозяйство образцовое.

— Послушайте: батрак, если его не бьют, не работает. В Топусте нельзя бить батраков. И однако там образцовое хозяйство. Как же так?

— Сейчас объясню. В Топусте и впрямь образцовое хозяйство. Но какой ценой добился я этого! С раннего утра до позднего вечера приходится бегать за вонючими батраками, и по-хорошему их убеждать, и донимать угрозами, бранью. Полчаса уговариваешь и час поносишь. «Ах, Галамбош, сделай милость!.. Слышишь, Галамбош, мать твою…» Вот так. Дошло до вас? А вместо просьб и ругани как хорошо бы хлестнуть разок батрака плеткой. Но нет. Пусть лучше лопнут у меня легкие, пусть кровь ударит в голову… Вы все-таки соблаговолите приехать в Топусту с графом Андрашем, посмотрите, как идет у меня работа. Мы уже пашем паровым плугом и даже обмолачиваем. Молотилка огромная, с двухэтажный дом. А молотьба идет в поле, потому как туда свозят хлеб из Топусты да с хутора Беламайор. Рожь, ячмень обмолотили всего за три дня. Вот это настоящее хозяйство. Не то что у крестьянина. Он ковыряет свою землю, а поле у него с простыню, один сеет то, другой это; между полями межи, разбазаривают понапрасну землю. У нас такие огромные пастбища, что конца им не видно. И скот откармливаем в Топусте, поглядите на него, если угодно. Сотня голов сейчас на скотном дворе.

— Сотня голов! — мечтательно повторил Надьреви и вспомнил своего спутника, коммивояжера Крауса. Тот не упустил бы случая заключить выгодную сделку. — Сотня голов! По какой цене продают скот? — спросил он.

— Как когда, — уклончиво ответил Крофи.

— Все ж.

— Забракованный вол, если хорошо прибавил в весе, потянет и шесть центнеров. Он дороже. Яловые коровы, отобранные для откорма, дешевле.

— Цену назовите, господин Крофи, цену!

— Бес их знает, эти цены. Я только откармливаю скот, продавать не моя обязанность. — Потом чуть ли не шепотом он прибавил: — На этом деле управляющий наживается.

— Ну, конечно, — упавшим голосом пробормотал учитель.

— Жирный кусок — должность управляющего в таком поместье. Считайте только одну партию. Сотня голов, скажем, пятьдесят тысяч крон.

Значит, Крофи все-таки знал цены.

— С этого идут проценты, — продолжал он. — Не меньше трех с каждой партии. А бедный приказчик, кроме жалованья, не получает тут ни гроша. Ну, ни гроша.

Занятые разговором, они вышли к теплице. Садовники опять сняли шляпы. Один из них курил трубку. Крофи не удержался, чтобы не сказать:

— Вот, полюбуйтесь… Свинья! Говорю я, все лентяи и бездельники. Курит трубку во время работы. Какой там работы! Он за нее и не брался.

— Что вам за дело до него? — рассердился Надьреви. — Он здесь работает, не в Топусте. Не ваша забота.

— Правильно. По мне, пусть валяются, если хотят, пусть подыхают, лежа на земле. Только глаза бы мои на них не глядели, кипит во мне кровь.

— Вы, как видно, чересчур усердны. Работают они, наверно, достаточно. И здесь не сидят сложа руки; иначе сад не был бы таким красивым.

— Не сидят сложа руки, потому что им дают жару.

— Неужели всем?

— Всем. Нам тоже. — Взяв Надьреви под руку, приказчик увел его подальше от теплицы, чтобы никто не услышал его слов: — Думаете, нам не дают жару? Как-то зимой, изволите видеть, вызвали нас для доклада. Вам могу сказать ad audiendum verbum regum[18].

— Regium! — строго поправил его Надьреви.

— Был крепкий мороз, минус десять, наверно. К пяти часам вызвали нас, да гость приехал к его сиятельству, пришлось нам ждать. Перед конторой в холодном коридоре простояли до полвосьмого. Когда собрались, на дворе было уже темно. В полвосьмого выяснилось, что один из моих коллег, Бенедек, приказчик с хутора Беламайор, забыл дома сводку. Его тотчас же отправили за сводкой обратно в Беламайор, семь километров отсюда. А потом честили дураком и ослом, распекали, как школьника. Вот какие дела!

Тут, словно спохватившись, что наболтал лишнего, что он давно уже не хвалит, а поносит хозяев и жалуется на жизнь, приказчик вдруг замолчал и, помрачнев, продолжал другим тоном:

— Строгий, говорю я, но справедливый человек граф Берлогвари. Здесь все получают по заслугам. Не на кого жаловаться. — И смело посмотрел в глаза учителю, давая ему понять, что от всех нелестных слов, сорвавшихся с его губ, он в любом случае откажется. — У нас, изволите видеть, пенсию, и даже повышенную, получают старые нетрудоспособные батраки, пастухи, лесничии. Тяжело больные… — Запнувшись, он замолчал; потом с улыбкой спросил вдруг: — Значит, цыпочек не желаете?

— Нет, — сухо ответил Надьреви.

— Подумайте хорошенько.

— Нет, нет.

— Ну, ладно. Еще успеете подумать, время есть… Потом, если уж вы интересовались ценами на скот, знаете, господин учитель, как можно заработать на этих?.. — Мотнув головой, он указал на барский дом. Глядя на приказчика, Надьреви с нетерпением ждал продолжения. — Не на хозяине, нет, а вообще на этих господах… Не здесь, а в Пеште. Получать комиссионные!

— Как?

— Не скот надо продавать, а женщин. Выискивать их в театрах, кафешантанах. Слыхал я об этом.

— Да ну вас, перестаньте. Как такое пришло вам в голову?

— Я сам бы не постеснялся. — Крофи громко засмеялся, наслаждаясь смущением учителя.

— Бросьте ваши шуточки. Продавать женщин! Кому, зачем? Странно. — И, желая перевести разговор на другое, сказал: — Не представляю, какой доход может давать такое поместье? Весь этот Берлогвар целиком, как он есть?

— Думаю, около ста двадцати тысяч крон.

— Гм. Десять тысяч в месяц.

— Да.

— Гм.

— Смогли бы вы, господин учитель, потратить такие денежки, а?

Граф Андраш Берлогвари с женой и сыном обедал в соседней усадьбе З. у своего двоюродного брата Тамаша Берлогвари. Там без особого повода собралось довольно большое общество. Принадлежавшие к нему люди съезжались на обеды и ужины просто потому, что любили поесть. И дома и в гостях ели они изысканные кушанья, пили изысканные вина, еда была для них одним из главных удовольствий.

К обеду собралось четырнадцать человек, семья графа Тамаша Берлогвари и десять гостей, почти все аристократы с графскими и баронскими титулами. Был приглашен также один военный, начальник гарнизона соседнего городка, полковник и тоже граф — Либедински. От людей незнатных графы Берлогвари предпочитали держаться на расстоянии. С соседними неродовитыми помещиками водили лишь знакомство, не дружбу, к себе никогда их не звали и им визитов не наносили. Особенно гнушалась простыми людьми жена Тамаша Берлогвари графиня Янка. Когда ближайшее поместье Кёвеш купил один помещик и поселился там, он, делая визиты соседям, приехал и к Тамашу Берлогвари. Графиня вместе с дочерью тотчас уехала кататься в экипаже; только мужчины, граф Тамаш и его сын Петер, остались дома, получив строгое указание холодно принять и поскорей выпроводить гостя. Если заболевал кто-нибудь из близких, графиня Янка даже врача не пускала к себе в дом, поскольку он «из простых». «Я не перенесу этого, не перенесу!» — твердила она и, топая ногами, на настоятельные просьбы мужа и детей отвечала отказом. «Скорей умру», — говорила она. Если же обстоятельства заставляли ее саму обратиться к врачу, то она ехала в столицу и там выбирала себе доктора не по его знаниям и авторитету, а по титулу, — какого-нибудь графа или барона. Доктор должен был быть потомственным аристократом; какой-либо Корани, Мюллер или Херцель ей не подходили.

Обед начался в час дня. Андраш Берлогвари с семьей приехал довольно рано, в начале первого. Он был в близком родстве с хозяевами и мог позволить себе явиться пораньше. Перед обедом все собирались обычно в курительной комнате рядом со столовой. Гостей принимали хозяин дома и его сын. Между кузенами Берлогвари наблюдалось некоторое сходство. Но у графа Андраша был орлиный нос, седоватые усы по венгерской моде, налитые кровью глаза навыкате; если бы не барственная осанка и манеры, то по кирпично-красному лицу его можно было бы принять за обыкновенного пештского или венского извозчика. А у графа Тамаша был нос картошкой, бакенбарды, постоянно мигающие глаза; он явно подчеркивал свое сходство с императором Францем-Иосифом.

Сын графа Тамаша, Петер, аристократ со всеми признаками вырождения, просился на карикатуру какого-нибудь юмористического журнала; без всякого искажения его портрет могли бы напечатать, например, в «Симплициссимусе». Бледный, лысая голова яйцом, тонкие губы, картавость. Старшие Берлогвари, Тамаш и Андраш, были высокие, узкоплечие, сухощавые; граф Андраш держался чопорно, прямо, граф Тамаш немного сутулился. Манеры графа Андраша, прямолинейные, чопорные, хотя и учтивые, напоминали его осанку; граф Тамаш отличался мягкими, вкрадчивыми, наигранными манерами.

Графиня Янка, с аристократического лица которой не сходило кислое выражение, с презрением и отвращением постоянно принюхивалась к разным запахам, втягивая воздух своим длинным носом с горбинкой. Она любила изысканную речь. Говорила, цедя сквозь зубы, брюзгливым, укоризненным, требовательным тоном. Ее дочь Ольга походила на мать, хотя в ней еще чувствовалась милая детская непосредственность.

Среди гостей была еще одна дама, вдова, госпожа Ферраи, просто Ферраи, не больше, и приглашение на обед к графу Тамашу Берлогвари она получила, по-видимому, потому, что ее покойный муж, Фидель Ферраи, был необыкновенно богатым человеком, богаче любого из графов Берлогвари, а она унаследовала все его состояние.

Перед обедом гости посидели в курительной, некоторые выпили вермута; в час поднялись, чтобы перейти в столовую. Мужчины взяли под руку дам; хозяйку дома повел полковник Либедински, госпожу Ферраи — барон Бюхльмайер, Ольгу — молодой Андраш, графиню Берлогвари — граф Тамаш Берлогвари. Мужчин оказалось больше, чем женщин. Оставшиеся без пары мужчины одиноко завершали шествие. Все сели за обеденный стол, на самое почетное место супруга Тамаша Берлогвари, справа и слева от нее в зависимости от ранга и возраста расселись гости и хозяева. Молодой граф Андраш занял место между Петером и Ольгой Берлогвари. Стол был сплошь заставлен посудой, бокалами и серебряными приборами. Возле каждого куверта стояло несколько бокалов, больших и маленьких, предназначенных для разных вин. Подали суп. Толкнув Андраша в бок, Ольга указала на свою мать, которая обычно нюхала суп, и, почувствовав даже приятный запах, морщилась, будто испытывая к еде отвращение; лишь постепенно разглаживалось ее нервное лицо, и тогда, точно смирившись с судьбой, начинала она есть. Петер, тоже наблюдавшим за матерью, шепнул:

— Хорошо бы что-нибудь влить ей в суп.

— Ах ты, бесстыдник! О какой-нибудь гадости подумал?

— Нет. Капнуть, например, чуть-чуть духов. Но как это сделать? Вот в чем загвоздка.

— Тогда всем пришлось бы есть бульон с духами. И тебе тоже. Мы не смогли бы: очень невкусно.

— Я и ломаю голову, как влить только в мамину тарелку несколько капель ну хотя бы ландышевых духов.

— Ты, Петер, чудовище, — засмеялся Андраш.

— Да я лишь предлагаю такой план, необязательно его приводить в исполнение. Но вышла бы неплохая шутка, не так ли?

— Я мог бы изобрести шутку получше, — прошептал Андраш.

— И ты, Андраш, собираешься потешаться над моей мамой? — укоризненно проговорила Ольга.

— Нет, вовсе нет. Меня занимает мысль, что было бы, если бы в стул полковнику Либедински воткнуть иголку.

— Как что было бы? И что тут остроумного?

Трое молодых людей не спускали глаз с полковника Либедински, который важно, неторопливо ел суп и говорил скрипучим голосом:

— Да, в победе русских сомневаться не приходится. — Проглотив ложку супа, он продолжал: — Только профаны верят в силу японцев. Все предыдущие события — лишь первый незначительный успех. — Опять ложка супа и продолжение: — Причина этой ситуации в том, что японцы близко от дома, а русские страшно далеко. Вот и все.

— Вот, сейчас, когда он пошевельнулся, — пробормотал Андраш, — в него вонзилась бы иголка!

Некоторое время разглагольствовал один полковник Либедински, остальные молча ели. Подали цыплят под майонезом, потом жареную говядину с гарнирами, пирожное, пломбир, сыр и фрукты. За исключением нескольких дам, все ели много, то и дело подкладывали себе на тарелки. Пожилые люди смаковали разные кушанья, молодые проявляли к еде меньше интереса. Ольгу не занимало, что у нее на тарелке, лишь бы блюдо было съедобное. Госпожа Ферраи почти ничего не ела, только пробовала все. Во время обеда в основном лишь соседи вполголоса обменивались несколькими фразами. Старшие Берлогвари, граф Тамаш и граф Андраш, переговаривались, сидя друг против друга. Граф Андраш сказал, что хочет отправить на пенсию старика Чиллага. Слишком быстро растет его состояние. Но если платить ему пенсию, расходы увеличатся. Пенсия Чиллагу и жалованье новому управляющему. Не выдержишь таких трат…

— Прикинь, — с улыбкой предложил кузену граф Тамаш. — Если отправишь Чиллага на пенсию, тебе придется платить и пенсию и жалованье. И то и другое ляжет на твои расходы. А не отправить его на пенсию, старик будет по-прежнему красть. Теперь подсчитай, что больше, увеличение твоих расходов или сумма, которую прикарманивает Чиллаг. Очень просто, не так ли?

— Совсем не просто.

— Почему? Что тут сложного?

— Его преемник тоже будет красть.

— Это уж другое дело! Особая статья, — громко засмеялся граф Тамаш.

Прочие, если заговаривали, то лишь о еде. Барон Бюхльмайер был в восторге от всех блюд. Свекла и та великолепна. Цветная капуста, поджаренная в сухарях, просто объедение, потому что искусный повар полил ее каким-то особым соусом. Потом он заметил, что сыр «горгонцола» необыкновенно любит тетя Шари, так любит, что, дай ей волю, она съела бы полкилограмма. А персики, ну и персики! Не крупные, но по вкусу напоминают ананас. Лишь раз в жизни пробовал он такие, — он помнит прекрасно, — десять лет назад в ресторане при гостинице в Каннах. А те и эти точно сняты с одного дерева.

Обед продолжался долго, был уже третий час, когда самый медлительный из всех, полковник Либедински, покончил с последним блюдом. Тогда гости встали, по обычаю, пожелали друг другу здоровья; мужчины, поклонившись, подали руку дамам и пошли в курительную. Там пили кофе. Сама хозяйка разливала его в чашки, понюхав со скорбным видом. Достав из кармана ключик, хозяин отпер коричневый шкаф, достал сигары, сигареты и предложил их гостям.

— Ну, а кто заменит Чиллага? — спросил граф Тамаш своего кузена.

— Я и сам ломаю над этим голову.

— Может быть, Крофи? — И он лукаво засмеялся.

— Крофи! Он наворует больше, чем старик Чиллаг.

— Ай да Чиллаг! Сам черт не поверил бы, посмотрев на его славное венгерское лицо с длинной седой бородой.

— Крофи еще зелен. Есть у меня приказчики и получше. Но, будь Крофи самый старший, проработай дольше других, я все равно не поставил бы его управляющим.

— Помнится, Андраш, ты его как-то похваливал.

— Возможно. Но я терпеть его не могу.

— За что же, Андраш? Такой красавец, физиономия, как индюшиное яйцо, и висячие рыжие усы.

— Да. Когда он говорит, у него прыгает адамово яблоко, и, при всей любви к Крофи, хочется стукнуть его по шее.

— Это кадык, Андраш, кадык. Шевелится у него кадык. Но почему ты не выставишь его?

— Этого каналью? Пусть остается. Его и с прежнего места прогнали. Какого-то батрака плеткой отхлестал.

— Значит, не такой уж плохой он приказчик.

— Да, батраков он умеет подстегивать, несомненно. Но порой, я считаю, он чрезмерно усердствует.

Полковник Либедински снова вернулся к теме русско-японской войны или, верней, продолжал ее развивать. Найдя другого слушателя, он теперь толковал ему:

— Порт-Артур японцам никогда не удастся взять, запомни это, пожалуйста. Подобной чепухе способны поверить только профаны, одураченные газетными статьями. Порт-Артур, говорю я, современное фортификационное сооружение. У него нет ничего общего, изволишь видеть, со старыми крепостями. Это не Нандорфехервар, где ров, вода и стены. Современной артиллерии ничего не стоило бы смести с лица земли Нандорфехервар. Порт-Артур, изволишь видеть, мощное укрепление. Цепь соединенных между собой холмов, так называемая система фортов. Такую крепость нельзя захватить. Ее нельзя, изволишь видеть, взять штурмом. И снарядами стены пробить тоже нельзя. Ребяческая затея. В крайнем случае можно окружить ее и взять измором. Ключ к системе фортов — высота двести три. Она господствует над местностью. Тысячи японцев уже отдали богу души, но им не удалось занять эту высоту. И не удастся. Исключено. Ausgeschlossen[19].

— Вот сейчас! Сейчас, будь иголка в кресле, она впилась бы в него, — подтолкнула Андраша Ольга.

Петер стоял поблизости от них, за спиной у сестры. Наклонившись, он задал вопрос:

— Тогда, может быть, он стал бы сговорчивей?

— Да, — серьезно подтвердил Андраш. — Не смейся. Стоило бы провести такой опыт. Сейчас, не правда ли, он настаивает на том, что японцы никогда не возьмут Порт-Артура. Исключено. Ausgeschlossen. Представим, что после укола иголкой ему снова задали бы вопрос: «Ну что с этим Порт-Артуром? Могут его взять японцы или нет?»

— Ты считаешь, он ответил бы тогда, что могут? — спросила Ольга.

— Ничего подобного. Не такой он легкомысленный парень. Возможно, он еще категоричней утверждал бы, что ausgeschlossen. Исключено! Но последовал бы второй укол. Потом третий. Очень глубокий, конечно, до самого живота. Тогда уж он уступил бы. По-польски заговорил бы, наверно. Сказал бы, что и он, в конце концов, точно не знает. Может, и не возьмут, но, может, и возьмут.

Ольга и Петер смеялись чуть не до упаду. Невероятно забавно было, когда Андраш с глубокомысленным видом совершенно серьезно объяснял, как прошел бы сенсационный опыт. Он изображал, пронзая рукой воздух, как игла втыкается в полковника Либедински. Вот десятый, тридцатый угол, — Андраш вошел в раж, а несчастный полковник уже совсем изнемог и едва слышно стонал: «Мо-о-огут, конечно, взять; конечно, мо-о-огут. Извините, пожалуйста, у меня нет ни малейшего представления, почему я набитый дурак, но, наверно, могут взять».

Образовав тесный кружок в стороне от других, они втроем веселились на славу. Но это была лишь шутка, игра воображения, а в действительности полковник Либедински продолжал разглагольствовать, и вполне отчетливо звучал его голос:

— Японцы, изволите видеть, своим первоначальным успехом обязаны стратегическому нововведению: они изобрели траншейный бой. Сражаются, сидя в окопах. Но это, разумеется, чепуха, потому что вскоре и противник последует их примеру, и тогда японцам капут.

Хозяйка предложила выпить по второй чашке кофе. Гости не отказались; она тоже налила себе чашечку и, поднеся ее к носу, долго нюхала кофе.

Старый граф Андраш, прислушивавшийся теперь к словам полковника Либедински, подхватил:

— Сражаются, сидя в окопах. Странно. В наше время такого не было.

— Да, прежде многого не бывало из того, что теперь вошло в нашу жизнь. И много было такого, чего теперь нет и в помине, — изрек полковник Либедински. — В древности были фаланги, теперь их нет. Прежде не было стрелковых цепей, изволите видеть, а теперь они есть. И эти стрелковые цепи изобрел Фридрих Великий.

— Гм! — покачал головой старый граф Андраш.

Графа Тамаша не интересовала стратегия, он предпочел продолжить разговор о внутренней политике, который вел раньше со своим кузеном:

— А чего, в сущности, добивается оппозиция? Объясни мне.

— Понятия не имею, — ответил граф Андраш.

— Оппозиция стремится свергнуть правительство, — разъяснил барон Бюхльмайер.

— Зачем? Неужели другое будет лучше?

— Оппозиционеры не столько борются за лучшее правительство, сколько сами рвутся к власти.

— Ерунда.

— Они иначе настроены.

— Однако его величество…

— Его величество не знал бы с ними хлопот. Придя к власти, они плясали бы под его дудку. Оппозиционеры проголосуют за предложение о рекрутском наборе, то есть за то, против чего теперь возражают, верней, возражали раньше, до пакта.

— Не понимаю Дюлу Андраши[20], — заметил граф Тамаш. — Оппозиция — это же буржуа, адвокаты, такие, как Полони и прочие, — мне на них наплевать. Но Дюлу я не понимаю.

— Что ты не понимаешь? — после некоторого размышления спросил граф Андраш. — Он соперничает с Тисой. Вот и все. Тиса — премьер-министр, поэтому твой Дюла водит дружбу с оппозицией.

— Непонятно, ведь он там один… один-единственный порядочный человек.

— Тамаш, я поменяюсь с вами местами, — сказала госпожа Ферраи. — Сяду поближе к вашей жене, и вы сможете продолжать разговор о политике. Меня он не интересует.

— Пожалуйста, — встал с кресла граф Тамаш.

— Если бы вы по-прежнему толковали о русско-японской войне, то я бы еще выдержала. Но Тиса и оппозиция — это уж слишком.

— И Фридрих Великий тоже. Давненько он жил, много писали и говорили о нем, — засмеялся барон Бюхльмайер.

— Но он, по крайней мере, был интересным человеком.

Госпожа Ферраи обменялась местом с графом Тамашем; обе дамы улыбнулись друг другу.

— Долго вы пробудете у себя в Эрдёше? — спросила графиня Янка Берлогвари госпожу Ферраи.

— Понятия не имею. Надоело уже. Но в это время года, летом, мне и в Пеште скучно.

— Когда вы ездили туда в последний раз?

— С месяц назад. Осмотрела цветочный променад.

— Я, к сожалению, его не видела. Тамаш сказал, что ему это неинтересно, одна я не захотела поехать в Пешт.

— А променад прекрасный. Доставил мне удовольствие. Других развлечений для меня и не нашлось там. Кое-что шло в театре, но с театром мне решительно не повезло. Представьте, я поехала в оперу, и мне пришлось слушать каких-то «Половцев». Это было ужасно.

— «Половцев»?

— Да, представьте, опера, называется «Половцы». Я даже не знаю, кто композитор, какой-то венгр. Говорю вам, это было ужасно. Представьте, и Кутен пел.

Потом совершенно случайно все одновременно замолчали, и в курительной наступила тишина. Ее нарушил чей-то громкий голос:

— Мясо еще немного тушат, добавляют нарезанное кусочками сало, поджаренное с луком, наконец поливают соусом, и блюдо готово.

Это сказал один мужчина другому. Никто не засмеялся, не удивился.

Кузены Берлогвари стали обсуждать какой-то судебный процесс. Граф Тамаш вел тяжбу из-за земельных владений; он жаловался, что дело подвигается плохо.

— Скажи, Андраш, я только сейчас заметила, почему сегодня вы лишь втроем приехали к нам на обед? — спросила внезапно Ольга.

— А кто еще мог с нами приехать? — с недоумением посмотрел на нее Андраш.

— Что же с этим… как его?.. Пеликаном?

— С кем? С Пакуларом! Его уже нет у нас.

— Как так?

— Он уехал на военный сбор.

— Неплохо! — захохотал Петер. — Пакулар в роли солдата. Если бы у японцев все солдаты были такие, как Пакулар, они бы в два счета взяли штурмом эту… эту высоту. Какой у нее номер?

— Черт его знает. Спроси у полковника Либедински.

— Не важно.

— Ну, спроси. А вдруг сейчас он назовет другой.

— Осел же ты, Андраш. Как мы проверим, тот или не тот номер, если сами не помним.

Однако Андраш обратился к полковнику Либедински:

— Господин Либедински, будьте добры!

— Слушаю вас.

— Какой номер высоты при Порт-Артуре, о которой вы говорили раньше?

— Двести три.

— Спасибо. — Засмеявшись, Андраш тихо прибавил: — Мы потерпели фиаско. И раньше он называл ту же цифру. Значит, старик кое в чем разбирается.

— Подумаешь! Об этом без конца пишут во всех газетах.

— Скажи, пожалуйста, а с этим, как его, с Пакуларом, успели вы что-нибудь сделать? — спросил Петер.

— А что мы могли сделать?

— Преуспеть в занятиях. Выучили вы что-нибудь?

— Экзамены я выдержу, — отмахнулся от него Андраш.

— А вы готовились?

— Даже не начинали.

— А если бы и начали… — захохотал Петер. — Этот… этот Пакулар смыслит хоть что-нибудь в науках?

— Наверно.

— По-моему, он остолоп, не сердись только.

— Ну, нет. Пакулар не остолоп, а вполне сносный парень.

— Пакулар недотепа, — поддержала Петера Ольга.

— Может быть, и недотепа. Неуклюж слегка. Чего ждать от такого голодранца?

— Теперь будешь сам заниматься?

Андраш отрицательно покачал головой.

— У меня есть уже другой наставник.

— Браво! Тоже Пакулар? Или на этот раз Пеликан?

— Надьреви.

— Пусть лучше и он будет Пакуларом. Мне нравится эта фамилия.

Расставшись с Крофи, Надьреви еще погулял по парку, потом пошел в свою комнату, чтобы его могли легко найти, когда графское семейство вернется домой. Он ждал, скучая; читать ему было нечего: ведь, кроме двух учебников по юриспруденции, необходимых для занятий с Андрашем, никаких книг он не привез. Учитель то садился к столу, то, полный нетерпения, ходил из угла в угол. Первое впечатление подчас говорит о многом; что за люди граф и графиня Берлогвари, сумеет ли он представиться им, поддержать разговор? Время шло: подойдя к входной двери, он выглянул во двор, — ни души. Потом, увидев Ференца, спросил у него:

— Господа еще не приехали?

— Их сиятельства еще не приехали, — деревянным голосом ответил Ференц, словно поправляя учителя.

«Да, хорошо вышколили этого идиота», — подумал Надьреви и рассердился. До чего трудно прицеплять к словам нелепые титулы! Может быть, Пакулар владел этим искусством? И что он советовал? Как ни странно, некоторым людям не претит подобное самоуничижение. Сирт, истинный джентльмен, наверно, прекрасно манипулировал бы титулами. Поставил бы, очевидно, на место лакея. Этот Ференц — настоящее чудовище. Его выхолостили, изуродовали, он уже не человек, а машина, лакей. На фабрике человеческих чудовищ производят таких… «Ах, я слабонервный дурак, — ругал себя Надьреви. — Другой на моем месте преспокойно гулял бы по парку. Когда приедут Берлогвари, тогда и приедут. Никуда не денутся. Разыскали бы меня. Зачем часами томиться в доме, ожидая их?»

На самом деле он ждал не больше получаса. Сев на диван, учитель погрузился в размышления. Вы тут, возможно, слегка поскучаете, сказал ему молодой граф. По себе небось знает, как скучно в Берлогваре. Достатка, комфорта, тишины, покоя здесь хоть отбавляй, но постепенно дуреешь от всего этого, даже читать не захочется, если и книги есть под рукой. Надьреви задремал. Чуть не заснул крепко.

Графское семейство лишь к вечеру вернулось из З… Еще по дороге домой граф Берлогвари спросил сына:

— Этого молодого человека я увижу за ужином, не так ли?

— Да.

— Что он из себя представляет? Не похож на пугало?

Интересуясь новым учителем, граф Берлогвари не случайно упомянул о пугале. В поле у дороги стояло пугало, — крест из двух тонких жердочек, и на нем дырявая соломенная шляпа и разорванное в клочья черное пальто.

— Вид у него вполне сносный, — ответил Андраш.

Потом граф Берлогвари заговорил о другом:

— Хочу прикупить этот участок. Чтобы Топуста не заканчивалась здесь узким клипом.

Андраш молчал. Возразить отцу даже не приходило ему в голову, а в одобрении тот не нуждался.

И с этим вопросом они покончили. Солнце уже клонилось к западу, карета неслась навстречу закату; красный солнечный диск, синева неба, причудливые перистые облака, — все это не могло послужить темой для разговора. Уж скорей букашки, кружащие в воздухе. Об одном похожем на гусеницу волосатом чудовище, которое задело графа Берлогвари по лицу, он сказал:

— Черт побери этих гадин.

Сгоняя с носа и уха малюсеньких мошек, графиня Берлогвари обронила с улыбкой:

— Ну и любит же поговорить этот Либедински.

В усадьбе ужинали в восемь часов. В половине восьмого в комнату учителя заглянул Андраш. Надьреви вскочил с дивана.

— Добрый вечер. Вы спали?

— Вздремнул немного.

— Скоро будем ужинать. Я отведу вас в дом.

И Андраш подождал немного, хотя и не рассчитывал, что Надьреви будет переодеваться. Пакулар тоже не делал этого, но кто знает…

— Значит, вы не скучали.

Он окинул комнату внимательным взглядом, интересуясь, что привез с собой этот бедный студент. Обследование было столь деликатным, что ускользнуло от внимания учителя.

— Каждую пятницу ездим мы в З. на обед. Через неделю возьмем и вас с собой.

Надьреви чувствовал, что молчать неприлично, но ничего умней не пришло ему в голову:

— Далеко этот З.?

— Нет. В десяти километрах.

Чтобы хоть как-то подготовиться к ужину, учитель вымыл под умывальником руки.

— Что ж, мы можем идти, — сказал Андраш.

Он пошел вперед, Надьреви за ним.

Солнце село, в доме уже горели лампы. В полдень учитель не успел рассмотреть прихожей. Там висело множество охотничьих рогов, оружия и картин, изображающих лошадей и псовую охоту. Они свернули направо в коридор, где вдоль стен стояли вешалки, а над ними тоже висели рога и мечи, щиты и старинные ружья. У одной из дверей Андраш остановился и, постучав, сразу открыл ее. Они вошли в курительную. Там уже сидела с рукоделием графиня Берлогвари.

— Господин Надьреви, — церемонно представил его Андраш.

— Целую ручки[21], — едва слышно пробормотал учитель и поклонился.

— Добро пожаловать. — Графиня протянула ему руку и указала на удобное кресло. — Садитесь.

Надьреви сел напротив графини, которая вязала галстук из бордового шелка. Отложив в сторону рукоделье, она сняла очки. Внимательно оглядела учителя; он — ее. Седеющая полная женщина, лет сорока, со следами былой красоты, как говорят обычно.

— Сожалею, что сегодня мы не смогли взять вас с собой в З.; вы, наверно, скучали, — проговорила она тихим, нежным голосом.

— Я не скучал, а гулял по парку.

— О, это не слишком занимательно. У нас парк небольшой.

— Я видел там много красивых деревьев.

— Вы еще не проголодались? Мы не пьем до ужина чай. Но если желаете, вам будут подавать.

— Благодарю вас, не надо.

Во время этого разговора Андраш стоял, в задумчивости глядя на ковер. Вошел граф Берлогвари.

— Добрый вечер. — И он протянул учителю руку.

Встав с места, тот поклонился.

Граф Берлогвари сел и, указывая на кресло, бросил:

— Прошу вас.

Некоторое время он молчал, словно размышляя, что сказать этому юноше или о чем спросить его. Потом, встав, открыл шкаф и выложил на круглый столик коробку сигарет.

— Вы курите?

— Спасибо, не курю.

— Молодец! И вы уже приобрели пятиэтажный дом в Пеште?

— Пока еще нет.

Граф закурил. Андраш тоже взял себе из коробки сигарету. Когда они стояли рядом, видно было, что отец немного выше, тоньше и стройней сына. Андраш плечистый, широкогрудый. И лицом не похож на отца. У графа Берлогвари кирпично-красные щеки, орлиный нос и усы на венгерский манер. Глаза чуть навыкате; две складки тянутся от кончика носа к уголкам рта. Надьреви смотрел на его лицо, и оно казалось ему строгим, суровым. И жестоким. Впрочем, возможно, это было обманчивое впечатление, сложившееся под влиянием рассказанной коммивояжером истории о смерти графского сына. Страшный случай вполне вязался с наружностью старого графа, но тот выказал только что такую очаровательную обходительность и любезность, что учитель усомнился в достоверности этой истории.

Граф Берлогвари сидел, Андраш продолжал стоять, графиня, надев очки, опять принялась за вязание. Подойдя к окну, Андраш устремил взгляд в парк, погруженный уже в темноту. Курительную освещала керосиновая лампа с большим круглым абажуром.

— Беритесь как можно скорей за дело, а то, по-моему, у вас мало времени. — Надьреви молчал, и граф Берлогвари спросил сына: — Когда будет экзамен?

— В начале октября, — ответил тот.

— Когда именно?

— Пока неизвестно.

— Значит, меньше чем через два месяца. — Граф Берлогвари снова обратился к учителю: — Полагаю, вам следует заниматься по два часа в день.

— И я так считаю, — сказал Надьреви.

— Не потому, что ежедневных двухчасовых уроков достаточно, чтобы сделать из молодого графа юриста, а потому, что его нелегко вообще засадить за книги.

Андраш стоял спиной к отцу и Надьреви; не оборачивался, делая вид, будто разглядывает что-то в вечерних сумерках.

— Работа предстоит трудная, — продолжал граф Берлогвари, — об этом, очевидно, уже предупредил вас Пакулар.

— Да, — вырвалось у Надьреви.

— Прилежания у Андраша не хватает. Я, правда, уже говорил ему, что…

— Мне он обещал начать не откладывая заниматься, — перебила его графиня и поглядела на сына.

Ей хотелось услышать подтверждение великодушного обещания, но Андраш упорно смотрел в окно и словно не собирался отрывать от него взгляда, а тем более принимать участие в касающемся его разговоре.

Последовало короткое молчание. Надьреви не сводил глаз с ярко-желтого пламени керосиновой лампы и думал о том, что при ее свете читать куда приятней, чем в кафе при резком электрическом свете.

— Тамаш говорит, что не рассчитывает выиграть судебный процесс, — обратился к жене граф Берлогвари.

— Раньше он думал иначе. Очень надеялся.

— Вчера получил он письмо от своего адвоката.

— И адвокат так откровенно уведомил его?

— Тамаш им недоволен. Как видно, не доверяет ему.

— Весьма неприятная ситуация.

— Не знаю, основательны ли его опасения, но с адвокатами вечно одна беда. Адвокат должен быть абсолютно надежным, порядочным человеком, — сказал граф Берлогвари, невольно посмотрев на учителя.

Во время этой беседы Надьреви понял, что в Берлогваре часто будет заходить при нем разговор о посторонних, не касающихся его делах. И тогда, конечно, он будет чувствовать себя здесь лишним, очутившимся между небом и землей. В таких случаях помогает курение: и сам время убьешь, и другим не будешь в тягость. При последнем высказывании графа Берлогвари об адвокатах у Надьреви замерло сердце. К тому же на него был брошен как бы выжидающий взгляд. Значит, граф Берлогвари требует от адвоката абсолютной надежности и порядочности. Тут впервые в полной сомнений душе учителя пробудилась надежда.

Не то из коридора, не то из прихожей донесся звук гонга. Тотчас распахнулась дверь в столовую, и появился лакей.

— Кушать подано, — доложил он.

Граф и графиня встали, Надьреви тоже. Подойдя к матери, Андраш повел ее под руку, за ним пошел учитель, которого пропустил вперед граф Берлогвари.

Стол был накрыт так же роскошно, как в полдень. Графиня заняла свое место, старый граф указал Надьреви на стул, стоявший справа от хозяйки дома. Слева от нее сел он сам, напротив Андраш. Прекрасно! Такой распорядок понравился Надьреви. Его, как гостя, посадили на самое почетное место, возле хозяйки. Не то что в доме Мадьяри, где во время обеда даже в узком семейном кругу он сидел на седьмом или восьмом месте, а за ним лишь его ученик и гувернантка. Кажется, прав Пакулар: здесь к гостям относятся с уважением.

Ужин начался с мучного блюда — несладких оладий, поджаренных на сале. И сразу был преподан урок, как надо их есть. Графиня — ей первой поднесли блюдо, — отвела его рукой, отказавшись от оладий. Следующий был Надьреви. Он взял одну оладушку, но не знал, можно ли резать ее ножом. Лакей перешел с блюдом к графу, и надо было подождать, пока граф положит себе на тарелку. Поэтому Надьреви налил воды в стакан, верней, лишь хотел налить, и, как только потянулся к графину, у него за спиной появился лакей и, взяв графин, налил ему. Надьреви пил довольно долго. Тем временем выяснилось то, что должно было выясниться. Оладьи едят вилкой с ножом. Но напрасно учитель думал, что никто не разгадал его маневров. Все, даже лакей, прекрасно видели, что происходит и почему происходит то, что происходит. Но обошлось без неприятностей, хозяева остались довольны его поведением.

— Что нового в Пеште? — обратилась графиня к Надьреви. — Давно уже не ездили мы туда. Там теперь мертвый сезон, не так ли?

Учитель не знал, что ответить. Самое простое было согласиться.

— Да, — пробормотал он.

— Насколько я понимаю, нет ни театральных спектаклей, ни заседаний в парламенте.

— Я не хожу по театрам, — сказал Надьреви.

— Под конец сезона какую-то новую пьесу давали в Национальном театре. Я не видела. Это… Андраш, как же она называется?

— «Византия».

— Да. «Византия» Ференца Херцега[22]. Ты смотрел?

— Нет. Я редко бываю в театре.

Учителю бросилось в глаза, что два прислуживающих за столом бессловесных лакея с деревянными лицами движутся, как автоматы. Оба они обратились в зрение и слух; словно читают мысли господ и тут же исполняют их желания. Ходят бесшумно, должно быть, на цыпочках, от буфета к столу. Конечно, на цыпочках, — это видно по их движениям, да и каблуки не стучат. И действуют в полной согласованности, хотя не разговаривают друг с другом, вообще молчат и лишь переглядываются. Весь ужин похож на прекрасно разученную и разыгранную пантомиму, если не считать слов, которыми изредка обмениваются господа.

На второе было жаркое с разнообразными гарнирами. Бритый лакей обносил жарким, а за ним шел усатый с гарнирами. С усатым приключилась беда. Он совершил большую оплошность: блюдом задел по плечу графиню. Лакей покраснел от смущения, графиня не шелохнулась, только бросила взгляд на мужа, который, ничего не заметив, смотрел в свою тарелку.

Напоследок, после пирожных со сбитыми сливками, подали фрукты. Кончив ужинать, все остались сидеть за столом, потому что усатый лакей положил перед прибором графа Берлогвари маленькую книжечку, верней, тетрадь в твердом переплете. В нее повар вписывал по-французски предлагаемое на завтра меню. Взяв тетрадь, граф Берлогвари прочел себе под нос названия блюд. Что-то вычеркнул, вписал и отдал тетрадь усатому лакею. Тогда встала хозяйка дома, следом за ней поднялись остальные и, пожелав друг другу здоровья, пошли опять в курительную.

Сидение в курительной не тяготило Надьреви, поскольку, произнеся несколько слов, он мог молча наблюдать за присутствующими и слушать беседу. Он узнал, что граф Берлогвари послезавтра, по-видимому, уедет куда-то с визитом на несколько дней. И послезавтра же в Берлогвар приедут гости. Отец графа Берлогвари будет обедать в своей комнате и не станет выходить к гостям в курительную. Надьреви не сразу понял, но потом по нескольким фразам догадался, по какой причине уединяется старый граф. Он очень преклонного возраста, ему далеко за восемьдесят, и он даже засыпает в обществе. Но старик неугомонный, любит разъезжать, то и дело навещает своих сыновей.

Весь вечер говорил преимущественно граф Берлогвари, графиня вязала, изредка нарушая молчание.

— Галстук для тебя, Андраш.

— Спасибо.

— Правонски, наверно, завтра приедет.

— Он пришлет телеграмму.

— Не очень он симпатичный.

— Но добрый малый.

— Завтра вы начнете занятия, не правда ли?

— Да. — И Андраш с некоторой робостью посмотрел на учителя.

— Лучше всего каждый день утром, не так ли?

— Да.

— Где вы будете заниматься? Может быть, в комнате Надьреви?

— Нет, — возразил Андраш. — Лучше в моей. В десять начнем.

Потом обнаружилось, что не хватит сигар и сигарет, если соберется много гостей. Должны прислать заказ из Пешта. Но раз посылка до сих пор не пришла, надо, как видно, отправить человека в В., в табачную лавку.

— Пятьсот крон каждый месяц уходит на один табак, — сказал граф Берлогвари, поглядев на учителя, точно пожаловался ему на дороговизну.

Когда стали расходиться, Надьреви покинул курительную вместе с графом, пропустив вперед графиню с сыном. Открыв последнюю дверь в коридор, граф Берлогвари заглянул в небольшую, просто обставленную комнату. Там сидел на стуле старик в поношенной крестьянской одежде и курил трубку.

— Убирайся отсюда, собака! — закричал на него граф.

Вскочив, старик бросился со всех ног, а граф словно пояснил, задыхаясь от гнева:

— Расселся здесь, свинья этакая.

Смущенный Надьреви, раскланявшись с графом, поспешил во флигель. Как набросился граф на старика, этого бедного оборванца! Человека с седой бородой назвал на «ты». «Убирайся отсюда, собака!» Даже с собакой нельзя так грубо обращаться. Кто это мог быть? И в чем провинился старик? Неужели только в том, что сидел в комнате и курил трубку? Граф Берлогвари, конечно, ничего не объяснил ему, учителю, а сам он не мог задавать вопросы. А что, если бы он все-таки спросил: «Кто этот старик и что он сделал?» Пусть бы граф и на него накричал, что из того? А может быть, и не накричал бы, но ему, разумеется, не понравился бы вопрос. Граф даже побагровел весь. Из-за такого пустяка. А весь вечер казался обходительным. Может быть, тот старик — бродяга, нищий, выгнанный из поместья батрак?

Надьреви вошел к себе в комнату, зажег лампу. У него тоже была очень яркая лампа под круглым абажуром, излучавшая мягкий желтый свет. Он посмотрел на свои часы, они показывали без четверти десять. Что сейчас делать? Ложиться спать рано. Впрочем, надо, кажется, привыкать рано ложиться. Поздно вечером здесь нечего делать. Жаль, что он не привез книг. Как-то не подумал, что его ждут долгие, томительные вечера. О многом не подумал. Его жизненный опыт не мог подсказать ему, как живут в усадьбе… Тишина окружала его, призрачная тишина. Окна были открыты, постель приготовлена. И какая постель, какое белье! Белоснежные наволочки, белоснежная простыня. Красное стеганое одеяло, плед, две пышные подушки, думочка в кружевной наволочке. Он долго смотрел на кровать. Спать в ней, наверно, очень приятно. Здесь все превосходное, доброкачественное, удобное, и сознание этого успокаивает. Неужели богатых людей тоже снедает беспокойство? Надьреви забыл, что его пребывание в усадьбе — лишь кратковременное благополучие, а потом ему придется вернуться в клетушку на улице Хернад.

Он ходил по комнате. Слышался звук его шагов. Он томился от одиночества. И даже подумал, хорошо бы Андраш догадался зайти к нему. Побродили бы вместе немного по парку. Поговорили бы наедине. Не торопясь, задушевно, обо всем понемногу… Возможно, еще появится Ференц. Пусть придет кто угодно, любой человек, с которым можно обменяться хоть несколькими словами. А если сюда заглянула бы женщина… Молодая красавица, совсем неожиданно с улыбкой появилась бы в дверях.

Надьреви подошел к окну и устремил взгляд в ночь. Небо было чистое, блестели, сверкали звезды. Теперь он понял, что окна его комнаты выходят на юг. Ведь слева он видел луну, которая уже высоко поднялась на восточной части небосвода. Всплывает, поднимается тонкий серп, похожий на букву «С», значит, луна на ущербе. Ни ветерка; темная хвоя сосен, мрачная, словно мертвая, не шелохнется… Тишину нарушил дальний собачий лай. Хорошо в позднюю пору услышать хотя бы собачий лай. Да. «Убирайся отсюда, собака!» Если бы не доносилось ни звука, то можно было бы, содрогаясь от страха, вообразить, что в таком глухом месте, в стороне от деревни, разбойники собираются напасть на уединенную усадьбу. Разбойники. А что если бы они и в самом деле явились? Что сделал бы, например, граф Берлогвари? В замок ворвались бы разбойники со сверкающими глазами, способные на убийство. Неужели граф Берлогвари и тогда закричал бы зычным голосом: «Убирайтесь отсюда, собаки!»? А молодой граф? Графиня наверняка испугалась бы и задрожала всем телом. Она славная женщина. Разумеется, славная. В ней нельзя обмануться… Граф Берлогвари сказал, что адвокаты должны быть честными и надежными. Честность и надежность в нем есть. И, возможно, ему все-таки удастся упрочить свое положение в усадьбе. Тогда через несколько лет он станет графским адвокатом. Необходимо лишь немного терпения, выдержки. Граф Берлогвари ведет, конечно, судебные процессы, заключает контракты, а вслед за одним клиентом появится второй, третий, это большая семья, владеющая огромными земельными угодьями… Но, увы, всякое еще может случиться. А вдруг и на него закричит когда-нибудь этот рыцарь с большой дороги? И тогда… Нет, этого не произойдет. И какое дело ему, учителю, до старика, который сидел и курил трубку в той комнате? Старику, наверно, на все наплевать. Должно быть, он давно уже спит преспокойно. Почему он, Надьреви, болеет душой за несчастных? Разве нет избавления от этой болезни? Постоянная потребность, не выясняя обстоятельств, без колебания принимать сторону бедняков. Господин Сирт посмеялся бы сейчас над ним. В сотый раз с торжеством утверждал бы, что его друг не джентльмен. И был бы прав. Конечно, не джентльмен. На нем только маска джентльмена. Он играет чуждую ему роль. Надел пиджак, полуботинки, нацепил крахмальный воротничок, галстук. Господин Надьреви! На письмах, если они придут не из дому, будет стоять: господину Иштвану Надьреви, студенту юридического факультета. Кто же он? Два садовника, сняв шляпы, поздоровались с ним почтительно, подобострастно. Он сидит за одним столом с аристократами. Рядом с хозяйкой дома, по правую руку от нее, на более почетном месте, чем граф Берлогвари. Комедия, да и только!

И учителя продолжали осаждать разные мысли. Целый поток мыслей. А ведь всем ясно, что он из себя представляет. В слова нельзя это облечь, нельзя выразить, точно определить, однако все окружающие, наверно, знают, кто он и что он. А если и не знают, введенные в некоторое заблуждение его маской, то все же чувствуют. А чувствовать — это больше, чем знать. Поэтому так сдержана и мадемуазель Ирен Ш. Именно поэтому. И, как ни странно, все ошибаются. Я и сам ошибаюсь. Ведь если бы я вышел в темноту, разыскал старика, эту прибитую собаку, нашел для него несколько добрых слов, он, проникшись благодарностью, не сказал бы мне спасибо, как товарищу по несчастью, а твердил бы: «Покорнейше благодарю, милостивый государь». А если бы я не бросил его, а пошел бы вместе с ним к ему подобным? Пораженные, они смутились бы. И тотчас бы прервали свой разговор, с нетерпением ожидая, когда я уйду, оставлю их одних. А если примкнуть к батракам, садовникам, рабочим?.. Сейчас я в графском доме. Чужой, точно странник с другого конца земли. Мое пребывание в обществе аристократов неестественно. Я отбываю повинность: сижу с ними вечером с полдевятого до пол-одиннадцатого. И не могу почувствовать себя непринужденно. Ввернуть бранное словечко. Ахнуть. Чертыхнуться. Грубо пошутить. Огорчившись, пожаловаться от души, даже прихвастнуть, потому что не положено мне быть здесь центром внимания.

Надьреви вынул из шкафа учебник римского права, чтобы просмотреть первые главы. Ведь завтра утром уже начнутся занятия. Надо освежить в памяти материал.

Сев за стол, он положил перед собой книгу. И не открыл ее. Сидел с закрытыми глазами. Хорошо бы уснуть. Или найти какого-нибудь собеседника. Красивую женщину. Неужели это невозможно? Ни здесь, ни где-нибудь еще? Какой-то заколдованный замок. Не мешало бы выйти в коридор и посмотреть, не летают ли там ведьмы. Тут не ощущается атмосфера старинных поместий. Только скука и сознание собственной беспомощности. Если бы накопились воспоминания о прошлом, приятно было бы окунуться в них. Помечтать о будущем, что, впрочем, не раз случалось.

Подойдя к окну, Надьреви притворил его. И другие окна притворил без всякой причины, лишь по привычке, потому что квартира на улице Хернад — на первом этаже и выходит во двор. Хорошо здесь, да не совсем. И в Пеште было бы неплохо при полном достатке, с тугим кошельком. Будь у него там хорошая просторная комната, где он жил бы один. Или мог бы снять для себя квартиру и ходить к матери лишь обедать и ужинать. Да к тому же раз в неделю проводить вечер в гостях. Место мужчины в большом мире… Случалось, что, прогуливаясь по улице под руку с девушкой, он опасался встречи с матерью… Надо вступить в большой мир, уехать в другой город и только деньги домой посылать. Разумеется, много денег. Жить в другом городе, не в провинции и не в заколдованном замке, где обитает чужая семья, которая после девяти вечера ложится спать. Неужели господа Берлогвари уже спят? Где их спальни? Поблизости друг от друга? Читают ли они сейчас? Андраш, наверно, нет. Отец его тоже. Книги сочиняют простые люди. Бедняки или «голодранцы», как сказал бы старый граф. Поэтому книги аристократов не интересуют. Если бы роман написал какой-нибудь Эстерхази, то, может быть, граф Берлогвари прочел бы его. А графиня, наверно, читает. Что же она читает? Очевидно, Марлитта или госпожу Беницки[23]. Графиня, однако, производит впечатление женщины доброй… Поскольку окна закрыты, тишина кажется еще глубже, такой глубокой, что, погрузившись в нее, боишься погибнуть. У тишины словно реальная глубина. В безмолвии слышно, как певуче гудит лампа и шипит иногда ее пламя. Пусть бы хоть мышка, — все-таки живое существо, — пробежала по комнате в поисках съестного. Кто-то бы разделил с ним его одиночество… В Пеште в это время он еще бродит по улицам или сидит в кафе «Япан», а то еще где-нибудь. Господин Сирт читает сейчас газеты и ест кекс. Мадемуазель Ирен уже спит. Сон у нее глубокий и легкий. Живое существо, но будто не человек, а растение. Красивый цветок… Хоть бы разыгралась гроза и зашумел ветер. Хлынул бы дождь; хлестал бы по карнизу и оконным стеклам, или маленький ветерок колыхал листья деревьев; он раскрыл бы тогда окно и не чувствовал бы так остро одиночества. Листва бы шелестела. А то он смотрит в закрытое окно, и сосны точно отлитые из чугуна. Хоть бы комар залетел, гудя, в комнату. Или мухи бы зажужжали. При свете лампы они и ночью порой летают. Да нет здесь ни комаров, ни мух. Какие белые стены, какая чистота! И клопа не найдешь. Есть кому усердно скрести и мыть. И в барском доме, наверно, есть свой Барнабаш Крофи. Не сама ли графиня? Вполне вероятно. Кто-то во всяком случае подгоняет лакеев, повара, садовников, егеря, прачек, горничных, судомоек, ночного сторожа, и все должны неустанно работать, чтобы создавать благосостояние, обеспечивать покой, отдых, развлечения, порядок и эту исключительную чистоту. Где-то прочел он однажды, что лишь благодаря рабскому труду появилось пышное убранство древних дворцов. Поразительно, если это правда. И обоюдоострое признание, — ведь, с одной стороны, это доказательство преступности тех, кто пользуется основными благами, и с другой стороны, — подтверждение незаменимости рабского труда. Впадаешь в искушение, не зная, что предпочесть: отмену рабского труда или получение сана императора, магараджи, хана, паши, титула графа, звания миллионера.

Пламя лампы поколебалось, видно, случайно, по ничтожной прихоти огромного мира.

Надьреви сидел уже в кресле и наслаждался покоем. Теперь почувствовал он то, что не замечал весь день: ботинок жал ему ногу. Ощущение боли подействовало почти успокоительно, так как ему захотелось наконец раздеться и лечь в кровать.

Но еще рано! Слишком рано. Если можно было бы уйти. Сбежать из усадьбы. «Убирайся отсюда, собака!» Сесть в поезд и укатить в Пешт… Но надо сидеть в Берлогваре. Необходимо лечь в постель, заснуть, завтра вовремя встать. Завтра начнутся занятия. Будет первый урок, за ним последует второй, третий, и так изо дня в день. Может быть, удастся уснуть. Напротив кровати окно, в парке светит луна, сверкают звезды, доносится чей-то странный голос, как будто насвистывает иволга. Ночью? Не может быть. Чей же это приятный, красивый голос?

На другой день Надьреви встал в восемь утра. Ференц принес ему в комнату большой таз с теплой водой для мытья ног. Учителю захотелось искупаться в нем целиком. Потом он побрился, позавтракал; ему подали то же, что накануне: кофе, масло, рогалик и фрукты. Он уже привык к такому завтраку. Еще за едой раскрыл учебник римского права. Институты римского права. Введение в историю права с использованием источников. Автор Тамаш Вечеи, 1898 год издания. Цена пять форинтов. Хотя и с налетом доктринерства, но труд добросовестный. Цена и дата выпуска стоят прямо на обложке. Надьреви пробежал несколько первых страниц. Потом прочел главу под названием «Предварительные сведения». Вскоре освежил в памяти все необходимое для первого урока. Он, правда, сомневался, удастся ли ему провести и первый урок.

Во избежание недоразумения Ференц напомнил учителю, что ему следует пройти в комнату графа Андраша, там состоятся занятия. В барском доме, на втором этаже. До десяти часов оставалось еще много времени, и Надьреви пошел пройтись. Разумеется, в парк. На лужайке, в густом кустарнике, он обнаружил скамью. Сел на нее. Но вскоре вскочил с места и принялся снова ходить, кружить по парку. Он чувствовал себя свежим, отдохнувшим, полным сил. Дошел до теплицы, за которой зеленел огород. Рыжеватый мужчина с козлиной бородкой давал указания двум девушкам, которые собирали в корзины овощи. Рыжий добродушно подгонял их, даже хлопал по заду, а они смеялись. Он говорил с иностранным акцентом, и над этим, наверно, потешались девушки.

— Дофольно, несите, фы мне надоель.

Учитель то и дело посматривал на часы и около десяти направился к дому. Ференц проводил его в комнату Андраша. Надьреви прихватил с собой учебник. Оглядевшись, сел и стал ждать. Лакей ушел, потом снова появился и доложил, что их сиятельство еще в постели, сейчас изволят завтракать и просят господина учителя подождать. Надьреви возмутился. Зачем отлынивать от занятий, прибегать к уверткам, это уж наглость. Сгоряча решил он отчитать Андраша за опоздание. Ведь если молча сносить все, то их отношения окончательно испортятся, бог знает какой номер еще выкинет с ним молодой граф. Но ему ничего не оставалось, как ждать. Он встал с места, осмотрел комнату. По-видимому, это кабинет, необычайно скромно меблированный. Посередине стоит огромный письменный стол, на нем бювар, чернильница, перья, карандаши, несколько безделушек, две-три фотографии в рамках, разные мелочи; на полу корзина для мусора. По обе стороны стола довольно неудобные плетеные стулья и такой же диван. Нет ни книжных шкафов, ни книг, за исключением тоненькой книжечки в черном переплете, скорей даже тетради, лежащей на письменном столе. Корзина для мусора пуста. А ведь эта комната, действительно, не что иное, как кабинет. По крайней мере, так обставлена. Для чего же, для каких занятий она предназначена? На стене висят два изящных рисунка со сценами из рыцарской жизни. Бронзовая статуэтка с деревянной подставкой изображает охотничью собаку. Даже газет нигде не видно. Среди прочих мелочей на письменном столе перочинный нож, ластик, наконечник для карандаша, пресс-папье, ручка с пером, маленькая плетка и два стилета в ножнах, один поменьше, другой побольше. «Хорошо еще, что нет меча, щита и копья, — подумал Надьреви, — и подковы, которую хранят на счастье».

Он взял книжечку в черном переплете. Открыл ее. Это была семейная хроника графов Берлогвари. Написана капелланом Ксавером Ковачем. Посвящена его сиятельству Йожефу Берлогвари, графу Дунакелезскому и Берлогварскому, с благодарностью и нижайшим почтением. Надьреви прочел первые строчки: «Истоки славного рода графа Берлогвари следует искать в далеком прошлом, относящемся еще ко временам князя Арпада». Какие подвиги и заслуги графов Берлогвари перед нацией увековечены в этой книжечке? «С нижайшим почтением». Учитель отложил ее подальше в сторону. Но потом подумал, рано делать выводы, кто ищет, тот найдет. Может быть, и не следует насмехаться над графами Берлогвари. Что сам он успел сделать для блага нации?.. Он подошел к открытому окну. Оттуда открывался иной, чем из флигеля, вид на парк, поскольку комната находилась на втором этаже и окна ее были высоко над землей. В просветах между деревьями и над кустами просматривалась даль; горизонт терялся в дымке тумана, где-то слышался гул молотилки, хорошо знакомый учителю звук, тревожный и отрывистый, который то замирал, то вновь оживал.

С опозданием на полчаса пришел Андраш. Он был одет уже не в тот костюм, что накануне, а в коричневый клетчатый пиджак, синий жилет, коричневые ботинки, белоснежную рубашку с пристежным крахмальным воротничком и крошечными серебряными запонками в манжетах; золотая булавка в форме рога сверкала на темно-синем галстуке. Костюм элегантный, хотя слегка эксцентричный. Для кого, зачем он так вырядился здесь, в этом захолустье? Видно, для собственного удовольствия. То и дело, наверно, смотрится в зеркало.

Красивый и необычный облик был у молодого графа; нежный слегка печальный взгляд голубых глаз, лицо чуть ли не страдальческое, молящее: «Не мучайте меня!» Грубая сила, не вяжущаяся с легко угадываемой в Андраше неврастенией, сквозила в некоторых его словах, отдельных жестах.

Он что-то жевал. Посмотрел на стоявшего у окна учителя. Потом пригласил его сесть на диван. А сам сел напротив него на неудобный плетеный стул.

— Вы любите грецкие орехи? — спросил он и достал из кармана пиджака несколько свежих орехов.

— Люблю, — отвечал Надьреви.

— Ловите, пожалуйста, — сказал Андраш, бросив ему через стол два ореха.

Невольно заразившись его шутливым общительным настроением, учитель ловко поймал орехи.

Взяв со стола стилет, что побольше, молодой граф вынул его из ножен и блестящим клинком расколол орех. Надьреви попытался раздавить орехи рукой, крепко сжав их в кулаке. Но не смог, скорлупа попалась очень твердая.

— Так вам не расколоть, — лукаво посматривая на него, обронил Андраш. — Не стоит стараться. — Надьреви упорно, но тщетно сжимал кулак. — Может быть, попробуете стилетом, — продолжал он, кинув учителю острый стилет.

«Сумасшедший!» — пронеслось в голове у Надьреви, но он тотчас убедился, что испугался напрасно. Стилет, летевший вперед более тяжелым своим концом, рукояткой, благополучно упал к нему на колени.

Расколов орехи, он сказал:

— Спасибо, ловите, пожалуйста! — и бросил стилет Андрашу.

Молодому графу понравился этот ответ, и он одобрительно засмеялся. Потом, когда они очищали свежие ядра от перепончатой скорлупы, Андраш заметил:

— Надеюсь, вы не льстите себя надеждой, что сегодня мы начнем заниматься. — И, прищурив глаза, испытующе поглядел на Надьреви: не остыло ли его рвение после такого заявления.

— Мы начнем сегодня! — спокойно возразил тот.

— Что же, если хотите, читайте сами свои лекции, я найду для себя занятие повеселей, — задетый грубой категоричностью учителя, с некоторым презрением проговорил Андраш. — Может быть, почищу ногти. Вы не рассердитесь, если я посижу пока в другой комнате? А вы спокойно рассказывайте свои басни.

— Я не рассказываю басен, а преподаю юриспруденцию. Вы останетесь здесь и выслушаете мои объяснения. Надо взяться за дело.

«Неприятный субъект, — подумал молодой граф. — Старательный, добросовестный. Вот проклятие!» Вскинув голову, он насмешливо посмотрел в глаза учителю, что-то хотел сказать, даже рот открыл, но передумал. Предпочел промолчать. Расколов еще один орех, стал его есть. Затем, прибегнув к дипломатическому приему, завел разговор о другом, чтобы оттянуть время и смягчить Надьреви.

— В каком классе вы ехали?

— Во втором.

Андраш с молчаливым одобрением посмотрел на учителя.

— Спали в поезде?

— Мало.

— Не спится в поезде? Я в дороге сплю лучше, чем дома в кровати.

— Я боялся заснуть.

— Почему? Чего вы боялись? Неужели и вы боитесь крушений? Как барон Вайдик, который даже днем не решается ездить по железной дороге.

— О крушениях я не думал. Но боялся проспать пересадку, а потом в пригородном поезде — Берлогвар.

— Проехали бы дальше, — засмеялся молодой граф. — И на другой день вернулись бы. Что страшного?

— Вернуться? Это неплохо. Но на какие деньги?

— Вот как! Теперь до меня дошло. У вас было мало денег.

— Да.

— Проклятие! Не понимаю таких людей. У Пакулара никогда не было ни гроша. И он ходил в своем единственном костюме.

Надьреви покраснел от смущения. Но он был слаб духом, ему не хватало твердости, чтобы отрезать: «У меня тоже один-единственный костюм, который вы на мне видите». Он промолчал.

— А если кончаются деньги, — в конце концов, и это может со всяким случиться, — нет ли у вас при себе на всякий случай какой-нибудь вещицы? Золотых часов, ну хотя бы кольца или еще чего-нибудь.

— Нет.

Андраш покачал головой. И опять презрительно, но в то же время сочувственно и доброжелательно засмеялся.

— У меня всегда при себе есть что-нибудь ценное, — продолжал он. — Конечно, и деньги беру я с собой. Если в дороге украдут, например, кошелек, я не растеряюсь: у меня есть другой; на худой конец — золотая цепочка с амулетом. Разумеется, лишь для заклада. Надо быть гарантированным от всяких случайностей. Что же вы делаете в Пеште, попав в такую ситуацию? Скажем, и ресторане.

Молодого графа, по-видимому, интересовали жизненные условия таких демократов, как сидевший напротив учитель, этакая экзотическая личность. Он не прекращал расспросов:

— Вы знаете английский язык?

— Нет.

— А какие иностранные языки вы знаете?

— Никаких. Знаю венгерский и немного немецкий.

— Латинский, конечно, вы зубрили восемь лет, — снова покачал головой Андраш. — Вместо того, чтобы, приложив вполовину меньше стараний, выучить английский или французский. И Пакулар знал только немецкий. Странно. — Надьреви молчал. — А римское право я ненавижу, — он бросил взгляд на лежавшую перед учителем книгу, — потому что в нем полно латинских цитат. Вот проклятие! Пусть учат живым наукам, а не римскому праву. Зачем оно?

И он выжидающе поглядел на учителя: не убедил ли его в бесполезности римского права.

— Как зачем нужно римское право? — в раздумье проговорил Надьреви. — Это ясно из первой же главы. Хотите послушать?

— Благодарю вас, меня это не интересует. Как-нибудь в другой раз.

— Римское право вам знать необходимо, потому что вы будете по нему экзаменоваться. Может быть, вас удовлетворит такое объяснение.

— Спасибо.

— Словом, мы должны изучить римское право. Давайте начнем.

Андраш молчал, нахмурившись. Родители заставляют его сдавать экзамены. И вообще учиться на юридическом факультете. А ему это совсем ни к чему. Любые занятия, не только римское право, наводят на него тоску.

Если он порой и поддавался ласковым уговорам, все равно терпения хватало ему не более чем на полчаса. Он просто не умел слушать объяснения. Душой и телом восставал против того, чтобы сидеть спокойно, молчать, вникать в скучные материи, которые вдалбливались ему в голову. И теперь с участием смотрел на Надьреви: натерпится же он с ним горя, как Пакулар. Учитель будет, видно, лезть из кожи вон, считая, что выполняет свой долг, но все его старания окажутся тщетны. Впрочем, и другое чувство, которое приходилось подавлять, чуть ли не презрение, ненависть, возбуждал в нем Надьреви. Андраш боролся с собой. После небольшой паузы он неожиданно переменил тему:

— Если у вас нет денег, я попрошу отца заплатить вам аванс. Дитя не плачет, мать не разумеет. Господин Пакулар не стеснялся. В первый же день потребовал, чтобы ему выплатили жалованье за два месяца.

Ошеломленный Надьреви, посмотрев на него, пожал плечами. Что ему делать, если он не такой смелый, как Пакулар?

— К какой карьере вы готовитесь? — спросил тут же Андраш.

— Буду адвокатом.

У Надьреви заблестели глаза: он надеялся услышать теперь что-нибудь приятное, обнадеживающее.

— Вам не подходит. — И молодой граф, словно увидев его впервые, окинул с ног до головы испытующим взглядом.

— Почему?

— Адвокат должен быть изворотливым, хитрым. Вам больше подходит должность судьи.

— Почему? — недоумевал Надьреви.

— Согласитесь, что я прав, — словно желая его успокоить, махнул рукой Андраш.

Такое мнение, прозвучавшее, правда, как похвала, повергло учителя в растерянность. Ему не терпелось закончить эту беседу, этот допрос с пристрастием.

— Каковы все же ваши намерения? Когда вы собираетесь начать занятия? — спросил он.

Молодой граф засмеялся, видя, что Надьреви, сам того не замечая, уже примирился с отсрочкой.

— Со временем, если у меня появится охота…

— Если у вас появится охота… Охота у вас никогда не появится. — Андраш продолжал смеяться. — Так… в странное поистине положение попал я. Вы, разумеется, можете делать, что вам заблагорассудится, а я здесь не вправе бездельничать. Я… я, изволите видеть, не вправе обедать и ужинать, не заработав этого. Мне на самом деле неловко.

Андраш оторопел. Ну, этот Надьреви со своим усердием просто чудовище. Что с ним делать?

— Хорошо, ради вашего спокойствия немного погодя… Какой сегодня день? Суббота? Хорошо. На следующей неделе.

— В понедельник.

— Нет, этого я не обещал. Я только сказал, на следующей неделе. На этой неделе уже не имеет смысла, завтра ведь воскресенье. По воскресеньям и гимназисты не учатся, не так ли?

— А сегодня?

— Сегодня уже поздно.

— Разве? Тогда, например, во вторник.

— Хорошо, во вторник.

— Значит, вы обещаете. Хорошо, я подожду до вторника.

«Я подожду». Эти слова не понравились молодому графу.

— Что вы скажете о деревне? — заговорил он слегка в нос. — Или вы еще не видели ее? Не успели посмотреть?

— Нет.

Некоторое время они беседовали о деревне. О ее жителях, о местных условиях, о докторе, симпатичном человеке, который уже дважды спас Андрашу жизнь. Рассказ о том, как это произошло, какая опасность угрожала молодому графу, отложили до другого раза. В Берлогваре, — сообщил Андраш, — около пяти тысяч жителей. Католики и протестанты.

«Зачем такие сведения?» — размышлял Надьреви.

Андраш заявил, что местные жители славные венгры, и благосклонно прибавил:

— Люблю венгров: честный, добросовестный, трудолюбивый народ.

В устах столь благородного аристократа это было высоким признанием.

— Сейчас вернусь, — сказал он затем, встав с места, и ушел в другую комнату.

Надьреви думал о том, какие отношения складываются у него с Андрашем. И был недоволен собой. «Неправильно я веду себя, неправильно», — мелькнуло у него в голове. Господин Сирт, наверно, сумел бы вести себя иначе. Превосходство у Андраша врожденное и действует неотразимо. Такое превосходство над окружающими, если уж оно присуще человеку, действует, даже когда он спит. Превосходство в положении, со временем перешедшее в высокомерие. Взяв в руки оружие, человек начинает повелевать, разве может повелевать безродный нищий? Жандармы повелевают одним своим видом, присутствием. Пусть попробует приказать жандарму бродяга. Девять тысяч хольдов повелевают… К тому же молодой граф красив, костюм на нем дорогой и изящный, руки холеные, не то, что у него, Надьреви. Он посмотрел на руки свои, на ногти. Аристократы, миллионеры для того и существуют, чтобы плодить бедняков. Тряпье бедняка, боже милостивый! Бедняк жалок и несчастен, даже если чрезмерно заботится о своей одежде, и после починки, чистки, утюжки чувствует себя щеголем. Кирпичник, голь перекатная, рассказывал однажды, что несколько недель ходил в ботинках с рваными шнурками. Шнурки его, связанные узелками чуть ли не в двадцати местах, напоминали репей. И вот наконец он купил новые. Вдел их в башмаки, и ему ужасно захотелось пройтись по улице, покрасоваться. Конечно же, люди подумают: «Кто этот барин, у него такие красивые новенькие шнурки?..» Лицо молодого графа искажает порой нервный тик; говорит он запинаясь, подыскивает слова и произносит их холодно, нараспев, слегка в нос, — откровенно говоря, манерничает. Но как хорошо было бы все же полюбить его, как хорошо было бы, если бы он заслуживал любовь. И дружбу завязать с ним, вероятно, полезно. Дружбу? Вряд ли это возможно. Ну, хоть приятельские отношения. Читая недавно книжечку Ференца Пульски[24] о заговоре Мартиновича[25], выпуск дешевой библиотеки, Надьреви обратил внимание на то, что в те времена многие молодые люди, занимавшиеся умственным трудом, например, Хайноци, Сентмаряи и сам Мартинович, служили секретарями у аристократов. Да, у аристократов, и Пакулар обнадеживал его, что в Берлогваре он обеспечит себе будущее.

Вернулся Андраш. По тому, как он, подняв и растопырив пальцы, посмотрел на свою руку, видно было, что он почистил ногти.

— Двенадцатый час, — сказал он. — Сегодня уже при всем желании мы ничего бы не успели. Ну, а раз и желания нет… Мы можем немного пройтись, если вам угодно.

Спустившись по лестнице, они вышли из дома, затем направились к флигелю, в комнату учителя.

— Вы здесь всем довольны?

— Да, конечно.

— Этот Ференц — ленивая свинья. С ним надо построже.

Надьреви промолчал. Андраш, осматриваясь, прошелся по комнате, потом в нетерпении устремился к двери, потащив за собой учителя.

— Этому флигелю не меньше двухсот лет. Если не больше. У него такие толстые стены, что… наверно, в метр толщиной. Летом в нем прохладно; если и зимой вам доведется побывать в Берлогваре, то вы убедитесь, как тепло в доме; чтобы протопить его, достаточно нескольких поленьев. Прежде это был господский дом.

«Если и зимой вам доведется побывать в Берлогваре!» — У Надьреви разыгралось воображение.

— Новый дом стоит лет семьдесят. Строил его мой прадед. И попросторней мог бы построить, да ему не нужно было: его резиденция находилась в Ш.; в Берлогвар он заезжал ненадолго.

Когда они выходили из флигеля, Андраш остановился возле гири.

— Вы уже видели ее?

— Да.

— Поднять можете?

Прикинув, Надьреви гордо ответил:

— Разумеется.

— А одной рукой?

— Это я и имею в виду.

— Что ж, поглядим.

Сжав ручку железного шара, Надьреви поднял его правой рукой.

— Вот, пожалуйста! Сколько раз прикажете?

Он поднял гирю пять раз. Потом пришла очередь Андраша, который поднял ее девять раз. Чуть покраснел и, слегка отдуваясь, поставил ее на землю.

— Пять раз прекрасно, — с одобрением сказал он. — Глядя на вас, и не подумаешь. В вас скрытая сила. — И похлопал учителя по плечу.

Надьреви засмеялся, подумав, что ему, вероятно, опять устроили испытание.

Обед прошел гладко. Учитель сделал новое наблюдение: граф Берлогвари был деспотом в своей семье. Голубиная кротость, тихая речь графини объяснялись, вероятно, ее запуганностью. Андраш дрожал от страха в присутствии отца, как ученик перед строгим учителем. Никогда не возражал ему, о чем бы ни заходила речь: о вкусе вина, о том, что графу Тамашу следовало бы отобрать доверенность у своего адвоката или о том, что в этом году мух больше, чем в прошлом, — даже в столовую залетают. Андраш во всем соглашался с отцом, чаще молчал, видно, ожидая с нетерпением, когда кончится обед и короткое совместное пребывание в курительной. На вопросы он отвечал вяло, от растерянности запинался и с трудом подбирал слова. А граф Берлогвари был вежлив как с женой, так и с сыном; казалось, грубое слово не может слететь с его уст; но говорил он очень решительным тоном, точно начальник канцелярии со своими чиновниками, к которым относится по-отечески, но держит их в беспрекословном повиновении.

На первое к обеду был мясной бульон. Но что за бульон! Не такой, какой варит из плохой говядины мать Надьреви, и не теплая водичка, которой потчуют в пештских харчевнях. В бульоне плавали пельмени с мясом. На второе была говядина, нежная, очень вкусная. К ней подали огуречный соус, рис, поджаренную манку, брюссельскую капусту, по-английски приготовленный зеленый горошек и румяный картофель фри.

Надьреви выпил вина, повеселел и, набравшись храбрости, даже пустился в шутки. Когда графиня заметила, что картофель слегка пережарен, учитель отважился произнести целую тираду:

— Странная история с этим словом «картофель». Известно, что больше всего отличается написание слов от их произношения в английском языке. Англичане пишут Shakespeare, а говорят Шекспир. Но это пустяки. Мы пишем и в меню обычно стоит «картофель», а говорим «картошка». Тоже расхождение.

Графиня сказала, что барон В. упорно называет картофель «картуфлем». Предпочитает говорить «пантуфли», а не «пантофли». Тут разговор коснулся разных курьезов в произношении.

— Завтра к нам приедет один гость, граф Правонски, вы с ним познакомитесь, — с улыбкой обратился граф Берлогвари к учителю. — Он картавит. Да так замечательно, что вместо «эр» произносит иногда великолепное «вэ». К примеру, «ведкий» вместо «редкий». Да, ведкая пшеница, ведкий ячмень, ведкая вожь, то есть рожь.

— Один наш приказчик вместо «е» говорит «а», — подхватил Андраш. — Но не всегда, а только в некоторых случаях. Например, керосин, у него «каросин», а жеребенок «жерабенок». Он говорит «каросиновая лампа», «жерабенок захромал».

За говядиной последовали жареные куропатки, нашпигованные салом. Потом ореховый торт. Разные фрукты и даже свежий инжир.

В курительной просидели недолго. Граф Берлогвари и Андраш выкурили по сигарете; все выпили по маленькой чашечке кофе и разошлись.

Надьреви пошел к себе в комнату, прилег на диван. Ничего умней не мог он придумать. Да и слишком плотно пообедал, чтобы чем-нибудь заняться, хотя бы прочитать «Римское право».

Через час к нему явился Ференц.

— Его сиятельство молодой барин едут кататься в коляске и вас приглашают, господин учитель.

На дворе стоял фаэтон, рядом с ним длинноусый кучер Янош. Экипаж был запряжен парой вороных лошадей. На козлах, держа в руках вожжи, сидел Андраш.

— Я проедусь немного по полям. Садитесь рядом со мной.

Надьреви сел возле Андраша, лошади тронулись, кучер остался дома. Коляска свернула на хорошую мощеную дорогу, идущую через парк к деревне. Молодой граф молча погонял лошадей; его то и дело почтительно приветствовали крестьяне. Деревню пересекала единственная улица, от которой отходили узкие улочки, верней, закоулки.

— Вот пастор. — Андраш указал на довольно молодого мужчину с бритой физиономией, в очках.

На этот раз о деревне он ничего не сказал.

В поле молодой граф подхлестнул лошадей. Они понеслись вскачь, увлекая за собой фаэтон. Дорога стала уже плохой, коляска так и подскакивала на ухабах. Удивительно, что ось и колеса оставались целы. Иногда молодые люди, высоко подпрыгнув при сильной тряске, всей тяжестью тела снова падали на козлы. Потом Андраш осадил лошадей. Отдуваясь, дрожа, пошли они шагом. Учитель и молодой граф настороженно следили друг за другом, словно намереваясь помериться силами. Андраш опять подстегнул лошадей. Они свернули с дороги, перескочив через ров, помчались по полям через жнивье, пашни, перелоги. Иногда, наехав на кочку, коляска сильно накренялась: колеса у нее с одной стороны оказывались на бугре, а с другой — в яме. Андраш все сильней погонял лошадей. Глядя вперед, он крепко стискивал вожжи; ни за что на свете не проронил бы ни слова, — даже губы сжал, и был бледней, чем обычно.

Надьреви понимал, что это всего лишь шутка, снова небольшое испытание. Пакулар не рассказывал о бешеной гонке в фаэтоне. А наверно, и ему пришлось в ней участвовать. Молодой граф проводил гонку, как искусный артист. Надьреви сидел молча и изо всех сил старался удержаться на козлах. Он верил, что беда не случится. Надеялся в нужный момент безошибочно почувствовать опасность и даже выпрыгнуть из коляски. Полагался на свою ловкость.

Долго продолжался этот бешеный бег по полям. Лошади были уже в мыле. Потом коляска снова свернула на дорогу, которая вскоре разветвилась на два пути. Один из них вел к видневшемуся вдали хутору. Туда и направились. Новая дорога, обрамленная канавой, была узкой. Некоторое время ехали шагом, давая отдых лошадям. До сих пор молодые люди не обменялись ни словом. Андраш снова подхлестнул лошадей. Фаэтон понесся с необыкновенной быстротой, а потом прижался к обочине так, что левые колеса, с той стороны, где сидел Надьреви, вертелись в канаве, а правые — на дорожном полотне. Коляска ехала, накренившись, однако не опрокидывалась. Так мчалась она довольно долго, слышно было лишь цоканье копыт, быстрое дыхание коней и скрип колес, — оба молодых человека упорно молчали.

Вдруг Андраш осадил лошадей и, повернувшись к учителю, крикнул:

— Вам не страшно?

— Нет.

— Почему?

— Если мы перевернемся и я сломаю себе шею, то ведь и вы тоже сломаете себе шею, — с полным спокойствием ответил слегка разозленный Надьреви.

— Тьфу ты! — вырвалось у изумленного Андраша, и он засмеялся.

Видимо, он был доволен полученным ответом, а учитель — собой. В эту минуту Надьреви считал, что нашел подход к молодому графу.

Немного погодя коляска выехала на середину дороги, медленно покатила к хутору. Андраш закурил, попробовал насильно всунуть сигарету в рот учителю.

— Не надо, спасибо, — Надьреви вскинул голову, — вы же знаете, я не курю.

— Закурите сейчас.

— Нет, нет.

— Ради моего удовольствия.

— Неужели это доставит вам удовольствие? — слегка сдался учитель.

— Так мне хочется. Я отучу вас от вредной привычки не курить. Вы сонная тетеря. Почему вы не курите, когда кругом все курят? Из бережливости?

— Возможно. Курение стоит немало денег.

— В Пеште, но не в Берлогваре. После обеда и ужина у нас сигареты на столе, курите сколько душе угодно. И про запас можно из той же коробки стянуть несколько штук.

— Не понимаю. Я — стянуть?

— Не вы. Вам это не к лицу. Но я всегда могу стащить столько, сколько вам нужно на день.

Надьреви позволил сунуть ему в рот сигарету и зажечь ее. На ходу это оказалось делом нелегким, ветром то и дело задувало горящую спичку. Наконец сигарета зажглась. Оба они некоторое время курили молча. Вдруг Андраш спросил ни с того ни с сего:

— Ваша мать вдова, верно?

— Да, — ответил Надьреви и долго потом гадал, откуда это известно молодому графу, ведь до сих пор о его личной жизни не заходила речь.

Они подъехали к Топусте, ближайшему к усадьбе, то есть соседнему с Берлогваром хутору. Приказчиком там был Барнабаш Крофи. В тот день много хлопот и забот выпало на его долю. Рано утром набросился он на батрака, накричал на старика Варгу, который мог работать уже только вполсилы. Когда пригнали на водопой стадо, вода в корытах оказалась грязной, застоявшейся. Это было упущение Варги, хуторского сторожа. Крофи отругал старика на чем свет стоит и, чтобы сильней унизить, обозвал его «старым хрычом» и «старым чурбаном». Потом поехал верхом в дальние поля Белапусты и Топусты, где должна была идти молотьба. Но остановилась молотилка, потому что порвался приводной ремень. Из-за этого почти целый час никто не работал. Крофи накинулся на отвечавшего за машину механика, которому следовало заметить неисправность, прежде чем приступить к молотьбе. Механик себя в обиду не дал и надерзил вдобавок: он, мол, не батрак, ему приказчик не смеет указывать. На грубость грубостью ответил механик, а Крофи, спасая свой авторитет, вынужден был пойти на попятный, — тем паче что молотильщики, окружившие их от нечего делать, улыбались насмешливо. Приказчик заметил также, что парнишка, сын Варги, приставленный к молотилке помогать, с усмешкой ткнул в бок своего дружка. Ну, что же, за это всыплет он как следует и парнишке, и его отцу. Оттуда Крофи направился в поле, где паровым плугом распахивали залежь. Он сделал большой крюк, завернув в густые заросли акаций. Уже минул полдень, приказчик еще не обедал и был голодный как волк. По лесной дороге он добрался до опушки, недалеко от которой стоял хутор, и вдруг увидел, что в чаще копошится кто-то. Тут же понял он, что происходит. Крадут хворост. Крофи осадил лошадь, слегка потрепал ее по холке, чтобы понятливое животное не заржало. Потом тихонько подъехал к человеку, собиравшему хворост. Это был какой-то незнакомый молодой цыган. Повернувшись к Крофи спиной, он усердно обламывал ветки с больных, засыхающих деревьев; в нескольких шагах от него уже лежала небольшая охапка сушняка. Некоторое время приказчик мрачно наблюдал за парнем, наконец крикнул ему:

— Что ты здесь делаешь, приятель?

Начал кротко, с твердым намерением продолжать иначе. Не шуточное ведь дело — поймать на месте преступления такого отпетого вора.

Цыган, вздрогнув, выпрямился и тотчас обернулся. Он бросил хворост, который держал в руке, и собирался было ответить на дружелюбный вопрос. Но, увидев перед собой приказчика, решил бежать, скрыться в густой чаще, куда на лошади не проберешься. Крофи, однако, выхватил револьвер и наставил на цыгана.

— Я спрашиваю, что ты здесь делаешь, — чуть менее дружелюбно повторил он вопрос.

— Мелкий хворост собираю, сударь.

У цыгана, смазливого парня, в глазах промелькнул страх, но он попытался улыбнуться одним ртом.

— Чей? — прогремел новый вопрос.

— Ничейный, сударь, так просто на земле валяется.

— На чьей земле?

— И не знаю, сударь. Кому он нужен, мелкий-то хворост, все одно, сгнил бы тут.

— Короче, ты воровал.

— Не воровал я, сударь. Не нужен он никому.

— Как зовут тебя?

— Шуньо.

— Как?

— Шуньо.

— Полное имя скажи.

— Шуньо.

— Значит, не желаешь называть свое имя.

— Не воровал я, вот вам крест, тут весь хворост, я не взял ни ветки.

— Не взял, но хотел взять. Ну, погоди ж! Иди вперед!

Цыган не двигался с места. Не отводя от него револьвера, Крофи подъехал поближе.

— Ступай, раз я говорю, иначе пущу тебе пулю в лоб.

Шуньо рванулся, точно готовый броситься на приказчика. Но тут же остановился, даже назад попятился. Крофи растерянно озирался, не решаясь выстрелить. Как докажешь, что цыган первым напал на него? Хоть бы свидетеля сюда, служащего какого-нибудь из имения. Он ждал, все также оторопело озираясь.

— Ты пойдешь или нет?

— Отпустите, пожалуйста, сударь, заклинаю вас. Да благословит вас бог.

— Отпустить тебя?

Глаза у цыгана засверкали. В вопросе послышалась надежда на освобождение, может, смягчится этот добрый господин?

— Ну, пожалуйста. Да благословит вас господь бог, сударь, — еще смиренней взмолился парень. — Дома нет ни полешка дров.

— Не топите же вы летом печку?

— Чего-нибудь надо сварить нам, хоть супа немного.

— А ты сказал, что и не собирался хворост уносить.

— Смилуйтесь, сударь, заклинаю вас.

— На хуторе потолкуем. Если не соврал, получишь дрова. Не сырой никудышный валежник, а сухие хорошие дрова. Сможете суп варить. Ступай! Иди вперед!

Шуньо по-прежнему стоял, вздрагивая всем телом. У него, видно, мелькнула мысль удрать.

— А ну, цыган! Не заставляй долго просить, иначе…

Тут в отдалении, на опушке леса, Крофи заметил лесничего.

— Эй, ты! Слышишь? Лесничий!

Тот обернулся на голос. Увидел приказчика верхом на лошади и рядом какого-то человека. Поспешил к ним.

— А ну, быстрее сюда, не то я тебя…

Лесничий помчался со всех ног.

— Отпустите, пожалуйста, сударь, да благословит вас господь бог! Ничегошеньки я не сделал. Отработаю я… расплачусь. Вот хворост, не брал я его, сударь.

Подбежав к ним, лесничий остановился и выжидающе посмотрел на приказчика.

— Свяжи этого цыгана.

— Веревка… — Лесничий порылся у себя в карманах. — Вряд ли у меня найдется веревка.

— Черт бы тебя побрал! Поищи хорошенько.

— Нет у меня, господин приказчик.

— Обыщи его, может, у него найдется.

Лесничий подошел к цыгану. Тот отпрянул назад. Набросившись на него, лесничий схватил его за руки. Шуньо попытался вырваться. Началась драка. Лесничий изо всей силы ударил его по лицу. Парень заплакал. Дал обыскать себя. В кармане его брюк нашлась веревка.

— Прекрасно! — хохотнул Крофи. — А теперь свяжи ему руки. Потуже. Не так, не так, растяпа ты этакий. Чтоб он не развязал их.

Цыган сопротивлялся, стараясь высвободиться из пут.

— Пошелохнись только у меня, пристрелю! — закричал на него приказчик. — Егерь, отойди в сторону!

Егерь, то есть лесничий, не отошел в сторону, а с яростным усердием в два счета скрутил руки цыгану.

— Ай-ай! — завопил Шуньо, когда веревка врезалась ему в запястья. — Паралик вас расшиби.

— Ты еще ругаешься? — У Крофи дергались уголки рта и крылья носа. — Ну, погоди! Доберемся до хутора… Привяжи его к хвосту лошади. — Пораженный лесничий медлил. — Чего ты ждешь, недотепа?

— Господин приказчик, воля ваша…

— Не болтай! Делай, что тебе говорят.

— Но, господин приказчик, я…

— Делай, что тебе говорят! Я за все отвечаю.

— Только при этом условии, господин приказчик.

— Давай, давай! — Лесничий больше не возражал. — Покрепче! — После короткой паузы: — Готово?

— Я привязал его, господин приказчик.

— Ну, поехали. А ты следом иди.

Лесничий сокрушенно покачал головой; теперь он жалел, что выполнил приказание. Хорошо бы освободить цыгана. Ну, да уж будь что будет, шут с ним.

— Иди следом, я же сказал. Чтоб не сбежал этот прохвост, иначе ты ответишь.

Они тронулись в путь. Приказчик ехал верхом, за ним тащился привязанный к конскому хвосту цыган, последним шел лесничий. Шуньо молчал, лесничий чертыхался себе под нос. Крофи подстегнул лошадь, которая тут же затрусила. Цыган теперь бежал; дергались руки его, прикрученные к конскому хвосту.

— Ай-ай! — кричал он.

Приказчик, не оборачиваясь, стегнул его хлыстом. Удар пришелся по лицу. Лесничему неохота было бежать, он отстал, а потом и вовсе остановился. Взбешенный Крофи опять подхлестнул лошадь. Она перешла на галоп. Шуньо едва поспевал за ней, потом упал, и лошадь поволокла его за собой. Так несся Крофи со своей добычей к хутору. Когда он приехал туда, цыган был уже еле живой. Его ободранные руки покрылись кровоточащими ранами. На лице остался широкий красный шрам от удара хлыстом. Одежда его, вся в пыли и грязи, висела на нем лохмотьями. Несколько женщин с хутора при виде такого зрелища застыли от изумления. Ребятишки, притихнув, разинули рты.

— Что ж это такое? — запричитала одна батрачка. — Господи Иисусе, что они делают? — И убежала домой.

Быстро распространилась весть о случившемся. Перепуганные насмерть женщины переговаривались шепотом:

— Господин приказчик взбесился.

— Да, вконец взбесился. Вот оно что.

— Безбожник.

— Убить его мало.

— Вот был бы дома мой муженек, он бы разделался с ним.

— Боже упаси. Поплатится и так приказчик.

— Поплатится. Рано или поздно кто-нибудь прикончит его.

— Уж давно пора. Разве цыган не человек? Вот бедняга.

Спрыгнув с лошади, Крофи закричал на старика Варгу:

— Что ты, как пьяный, выписываешь здесь кренделя? Открой поскорей эту дверцу.

— Дверь в сарайчик?

— Да, да. Открывай, старый хрыч!

Варга с приказчиком отвязали цыгана от лошади. Старик хотел высвободить ему руки.

— Что ты делаешь? Не трогай!

— Руки все уже в ранах.

— До свадьбы заживет.

Шуньо поднялся на ноги, приказчик втолкнул его в сарайчик. Варга нехотя помогал ему. Крофи закрыл дверцу.

— Есть к ней ключ?

— Не знаю.

— Как так не знаешь? Из-под земли достань.

— Не могу, ваше почтение.

— Бес тебя возьми! Разбойники все вы. Ужо погоди у меня…

Крофи снова открыл дверцу, затолкнул в угол цыгана, который сел там на перевернутую кадку.

— Варга, отыщи кусок веревки.

Старик пошел к навесу. Между тем цыган охал, стонал, непрерывно молил:

— Ради господа бога, сударь, развяжите мне руки.

— Не вопи.

— Веревка впивается прямо в тело…

— Пусть впивается!

— Ну, хоть чуток ослабьте ее… Ай-ай!

Пришел Варга с веревкой.

— Скрути ему ноги, чтобы он не удрал отсюда. Пусть сидит здесь, пока я не передам его жандармам.

Общими усилиями они связали цыгану ноги.

— Добрый человек, да вознаградит тебя бог… — молил старика Шуньо, надеясь, что сердце у него мягче, чем у приказчика.

Выйдя из сарайчика, Крофи счел необходимым слегка разъяснить Варге суть дела:

— Напал на меня, негодяй! Ударить хотел. Такой и зарезать может. — Закрыв дверцу, он приказал старику: — Отсюда ни шагу! Понял? Стой здесь и стереги этого вора, пока его не заберут жандармы.

— Слушаюсь.

Сняв шляпу, приказчик достал из кармана пестрый носовой платок и вытер им вспотевший лоб. Бросил последний взгляд на дверцу сарайчика, вскочил на лошадь и ускакал. Помчался в ноле, где распахивали залежь.

Как только Крофи подъехал к паровому плугу, на дороге, ведущей от деревни, появилась коляска, в которой сидели Андраш и Надьреви.

— Вот проклятие! Им тоже приспичило сунуть сюда нос, — проворчал приказчик.

Свернув с дороги, фаэтон по перелогу покатил прямо к плугу.

— Эй, ты что, спишь? — закричал Крофи на парня, управлявшего плугом. — Сейчас пропустишь борозду!

Но теперь голос его был с хрипотцой, и прозвучал он глухо, без обычных грозных нот.

Коляска остановилась. С козел спрыгнули Андраш, потом Надьреви. Приказчик издали поздоровался, сняв шляпу, слез с лошади и пошел к молодому графу.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Здравствуйте, — приветствовал он и учителя.

— Добрый день, — тихо сказал Надьреви.

— Вы видели когда-нибудь паровой плуг? — не ответив на приветствие, спросил Андраш у Надьреви.

— Нет еще.

— Сейчас увидите. Вона какой он. — Молодой граф улыбнулся, передразнив приказчика, употреблявшего иногда простонародные словечки. — Очень полезное нововведение. Совсем иначе идет на нем пахота, чем на волах или лошадях.

Надьреви с интересом, даже с уважением смотрел на паровой плуг. В разных концах полосы, предназначенной под вспашку, стояли два огромных локомобиля и посередине сам плуг, который пропахивал сразу несколько борозд, — девять, как разъяснили учителю. Он движется намного быстрей, чем обычный плуг, в который впряжен вол или лошадь, и глубже вспахивает землю. Движется паровой плуг с помощью длинного стального троса, протянутого между двумя локомобилями. Трос наматывается на барабан то одного, то другого локомобиля. Плуг идет быстро, земля так и летит из-под лемехов, попадая на соседнюю борозду.

— Видите этот перелог? — спросил Андраш у Надьреви. — Чтобы вспахать такой большой участок, скажем, восьмеркой лошадей… Впрочем, господин приказчик назовет нам цифры.

— Да, рад служить вам, восьмеркой лошадей за один день можно вспахать… — поспешил ответить вертевшийся возле них Крофи. И назвал цифры. Столько-то и столько-то, значит, весь перелог…

Не слушая его, учитель осматривал плуг.

— И всего три человека на нем работают, — перебил приказчика Андраш. — На двух локомобилях и самом плуге.

Довольно долго говорили они о пахоте, о паровом плуге. Андраш расспрашивал паренька, управлявшего плугом. Молодой граф, очевидно, лишь развлекался, наслаждаясь ролью хозяина; ему хотелось показать также, что машина запускается и останавливается по одному его слову и что все работники быстро и подобострастно отвечают на его вопросы.

Надьреви остался вдвоем с Крофи, который тотчас спросил его:

— Господин учитель, что вы и его сиятельство намереваетесь делать? Долго пробудете здесь или поедете дальше?

— Не знаю.

— Может, завернете и на хутор?

— Понятия не имею.

— Лучше бы вам поехать на молотьбу. Смею посоветовать. Куда интересней.

— Возможно.

Замолчав, Крофи долго смотрел вдаль. Взгляд его остановился на таком знакомом и давно наскучившем ему пейзаже. Слова застряли у него в горле, не то что накануне, когда при первой встрече с учителем он болтал без умолку. Задумчивый Крофи был для Надьреви совсем новым явлением.

— Вот мышка! А там еще одна. И там! — воскликнул Надьреви, с улыбкой глядя на мышей.

— Здесь их полным-полно. Хватило бы на два миллиона кошек… Да что я говорю, их вообще не истребишь.

— Тем более напустив на них кошек, не так ли?

— Да я это так сболтнул о кошках.

— Понимаю. Трудно представить, как два миллиона кошек стали бы пожирать мышей. Мерзкие животные.

— Да, мерзкие. Я тоже ненавижу мышей.

— Я имел в виду кошек.

— Кошек? Почему кошки мерзкие? Полезные животные, изволите видеть.

— Мерзкие, потому что истязают мышей.

— Ну и пусть истязают. Мыши того и заслуживают.

— Неужели вам это нравится?

— Честное слово, нравится, — засмеялся Крофи. — И смотреть люблю. Меня это очень потешает. Иных людишек тоже не мешало бы отдать на растерзание какой-нибудь огромной кошке. Ленивого батрака, бездельника, обманщика и вора. Она бы укусила паршивца, потом отпустила его; поймала и вдругорядь укусила; так, слегка, чтобы охромел.

Приказчик смачно захохотал; слова свои сопровождал он жестами, подражая кошачьим повадкам, видно, чтобы поддразнить учителя.

Наблюдая за Крофи, Надьреви хотел было сказать ему: «Да вы больны». Но промолчал. Покинув приказчика, подошел к Андрашу.

— Поедем и на молотьбу? — спросил у него молодой граф, посмотрев на часы.

— Не стоит. Молотьбу я видел. Лучше заглянем на хутор.

— На хутор? — вмешался Крофи. — Там же, господин учитель, нет ничего интересного.

Андраш закурил. Предложил сигарету учителю, но тот отказался, и они постояли немного молча. Наконец молодой граф направился к коляске, сел на козлы. Надьреви и Крофи тоже подошли к фаэтону.

— Садитесь же, — обратился Андраш к учителю.

Приказчик тут же попрощался, вытянувшись в струнку. Но молодой граф приказал ему:

— Вы тоже поедете с нами.

Крофи слегка помедлил. Не мог придумать отговорки. Потом побежал к своей лошади, которая стояла привязанная к колесу локомобиля. Отвязав ее, поскакал за коляской, которая уже катила к хутору.

— Посмотрим убойный скот, — сказал Андраш. — Знаете, что такое убойный скот?

— Знаю, который откармливают на убой.

— Действительно знаете. Не путайте: убойный скот и убойный выстрел. А что такое убойный выстрел?

— Поражающий насмерть.

— Ну что ж, для горожанина неплохо.

— Я не совсем горожанин.

Хутор представлял собой ряд строений, группировавшихся четырехугольником вокруг большого двора. Постройки окружал ров, пересеченный двумя дорогами. Вдоль рва росли вязы, акации и тополя, увенчивая хутор красивой зеленой кроной. На отшибе, шагах в двухстах, в густой поросли невысоких тополей стоял господский дом, похожий на маленький замок.

Как только коляска подъехала к хутору, Надьреви с первого взгляда определил, какая постройка отведена под скотный двор, какие под крестьянские жилища. Он не ошибся. В большом высоком длинном здании с крепкими, очевидно, кирпичными стенами, находился скотный двор. В низеньких, закопченных, похожих на острог лачугах с маленькими окошками ютились батраки. Для этого, правда, не нужно было особой смекалки, потому что в дверях батрацких домишек то появлялись, то исчезали женщины, дети.

Андраш и Надьреви в сопровождении приказчика зашли на скотный двор. Привязанные к яслям в два ряда, стояли там быки и коровы. В Топусте круглый год занимались откормом скота. Выбракованных волов и яловых коров кормили главным образом свеклой и сечкой, а теперь, в конце августа, пока свекла не созрела, одной сечкой.

Сначала все трое молча шли по залитому асфальтом проходу. Но вскоре Крофи стал жаловаться на каких-то злоумышленников:

— Яловых коров, сдается мне, доят батрачки. Я уже давно слежу, но никого не удалось покуда поймать с поличным.

Молодой граф пропустил его слова мимо ушей. Словно и не слушал приказчика, который продолжал:

— Тоже убыток, изволите видеть. — Тут Андраш остановился и с любопытством посмотрел на него. — Ведь если яловую корову доят, то она плохо прибавляет в весе. Понапрасну переводим мы дорогие корма.

Надьреви, засмеявшись, выжидательно поглядел на Андраша. А тот сказал поучительно:

— С хозяйственной точки зрения господин приказчик прав. Но мне он зря жалуется. Я ведь не помогу ему ловить воров.

— А может быть, устроить небольшое расследование? — насмешливо предложил учитель.

— Не в том дело, изволите видеть, — вскипел Крофи. — Дойка убойных коров запрещена. А они ночью доят, негодяи. Я уж не раз вставал по ночам и ходил, проверял…

— И не удалось поймать злоумышленника, не так ли? Не удалось кошке поймать мышку, — пробурчал Надьреви.

Андрашу понравилось, что учитель пикируется с Крофи.

— Не в том дело, изволите видеть! — все больше вскипал приказчик и прибавил срывающимся, петушиным голосом: — Да поймай я хоть одного, он у меня не опомнится до второго пришествия.

Этаким «культурным» выражением он хотел угодить молодому графу. Но тот больше не слушал Крофи, — с него было достаточно; он пошел к двери, а за ним вынуждены были последовать прочие. Они вышли на улицу. Двери и окна батрацких домов, расположенных напротив скотного двора, были залиты солнечным светом. Возле одного крыльца собралось несколько пестро одетых женщин и ребятишек. Надьреви захотелось уйти куда-нибудь от молодого графа, и он решительным шагом направился к домику.

— Эй! Вы куда? — окликнул его Андраш.

Грубый оклик оскорбил учителя. Только этого не хватало! Да еще в присутствии мерзкого приказчика, который и так обнаглел сверх меры.

— Хочу посмотреть, как живут батраки, — остановившись, ответил он.

— Не советую.

— Почему?

— Не ходите. — Лицо Надьреви выразило насмешку и удивление. — У них только вонь да блохи. Если подцепите насекомых, дома беды не оберешься.

Сдавшись, учитель поплелся обратно. Ему уже наскучил осмотр хутора. Но они еще прохаживались по двору; Андраш, как всегда, шел впереди. Крофи, беспокойно озираясь, вынул карманные часы, словно торопился куда-то или желал напомнить, что барину пора домой. Но Андраш, продолжая прогулку, тащил за собой всю свиту, а потом вдруг, точно по велению судьбы, направился к сарайчику. Остановившись у двери, сказал:

— Надо оштукатурить здесь стены.

— Слушаюсь, Варга! Куда задевался этот старикашка!

Тут из сарайчика донесся вдруг болезненный стон.

— А это еще что? — Андраш с изумлением оглядывался по сторонам.

Кто-то продолжал стонать; можно было даже разобрать слова:

— Ой-ой, умираю, выпустите меня.

— Что вы опять натворили? — пронзил взглядом Андраш приказчика. — Откройте дверь.

Варга куда-то запропастился; Крофи, онемев, застыл на месте, будто не ему приказывал барин.

Андраш сам открыл дверь. Переступил порог, следом за ним Надьреви. В углу, скорчившись, сидел на кадке цыган и стонал.

Молодой граф подошел к нему.

— Постоянно крадут дрова, смею вам пожаловаться, — не дожидаясь больше вопросов, пробормотал Крофи. — В лесу. Лесничий поймал этого вора и привез сюда. Я еще не отпустил его, потому как…

— Ой-ой! — стонал Шуньо.

— Тише, хватит стонать, — сказал Андраш цыгану. — Ну, а откуда взялись эти раны?

Молодой граф посмотрел на воспаленный шрам, изуродовавший лицо цыгану, и поднял его связанные руки.

— Дрался, прохвост, нападал на меня.

— На вас? Не на лесничего?.. Развяжите ему руки.

Наклонившись над цыганом, приказчик стал распутывать крепко запутанную веревку. Шуньо взревел от боли.

— Разрежьте ее! — закричал Андраш.

Крофи вынул из кармана складной нож, но Надьреви, опередив его, перерезал веревку на руках и ногах цыгана. Вздохнув с облегчением, Шуньо расправил затекшие члены.

— Руки у него все в крови. Все в ранах. Зачем его связали? Кто этот лесничий?

— Цыган дрался, изволите видеть, и пришлось его связать, чтоб не сбежал.

— Кто его связал?

— Лесничий, изволите видеть, по рукам, а Варга по ногам.

— Конечно, по вашему приказанию.

— Отпираться не буду. Пришлось, чтобы передать его жандармам…

— Вы заявили уже в жандармерию?

— Нет еще, не взыщите, всего полчаса, как мы его поймали.

Голос приказчика дрожал, замирал на конце фраз.

— Вызовите лесничего.

— Не могу, не прогневайтесь, это Иштван Пушкаш, сейчас он в лесу.

— Пошлите за ним. Тотчас. Я устрою ему очную ставку с вами.

Крофи ушел, чтобы послать кого-нибудь на лошади за лесничим. Выйдя во двор, он позвал работавших в хлеву батраков:

— Ямбор, Карика-а-аш!

— Не зовите их! — закричал на приказчика Андраш. — Так долго ждать я не намерен, не то…

— Ужасно! — вздохнул Надьреви.

— Это господин приказчик… — жалобно тянул Шуньо.

— Чем провинился? Рассказывай! — обратился молодой граф к цыгану.

— Мелкий хворост собирал, ваше сиятельство, валежник…

— Он воровал! — вмешался Крофи.

— Молчите! Говори ты. Воровал?

— Я собирал мелкий хворост…

— Кто связал тебя?

— Господин Крофи приказал лесничему. К лошади распорядился привязать меня господин приказчик, к конскому хвосту.

Андраш снова пронзил взглядом Барнабаша Крофи. Пришел Варга; сняв шляпу, остановился в дверях. Собралось несколько женщин и ребятишек.

— В жизни ничего подобного не слыхивал, — возмущался Надьреви.

— Я просил господина приказчика… Чуть не окочурился я.

— Принесите в тазу или в ведре чистой воды, — распорядился Андраш. — Надо промыть и перевязать ему раны. И какое-нибудь чистое белье. Любое чистое тряпье. Только чтобы было чистым!

Две женщины побежали домой.

— Вы нескладно врете при каждом слове, — накинулся молодой граф на Крофи. — Так или иначе выяснятся все обстоятельства. Расскажите по порядку, как было дело. Кто поймал цыгана?

— Я… не осудите, пожалуйста. Только для того, чтобы передать его…

— Это меня не интересует. Отвечайте лишь на вопросы. Значит, вы его поймали. Хотели сюда привезти. Кто его связал?

— Лесничий Пушкаш.

— По вашему приказанию?

— Да.

— Потом вы, конечно, распорядились привязать его к конскому хвосту.

— Он не хотел идти, изволите видеть. Повалился на землю, и мы не могли с ним справиться. Но мы не обижали его.

— Разумеется. Это и видно, — вставил Надьреви.

— Потом вы привезли его сюда, заперли в сарай. Долго собирались вы его здесь продержать? Что вы вообще намеревались с ним делать?

— Только до прихода жандармов, не взыщите, пожалуйста.

— До прихода жандармов. Из-за двух-трех сухих веток… Где же наконец вода?

Принесли и воду, и чистое тряпье. Одна из женщин обмыла и перевязала Шуньо окровавленные руки.

— Надо бы показать цыгана врачу, — шепнул Андрашу Надьреви.

— Это уж его дело, — довольно равнодушно отозвался молодой граф.

— Не мешало бы составить судебно-медицинский протокол, — пробормотал Надьреви.

Но слова эти слышал только Крофи, который бросил на учителя убийственный взгляд.

— Ваше сиятельство, куда же мне теперь с этим идти? — встав на ноги и выпрямившись, довольно смело заговорил цыган и поднял руки. — Где искать виноватого?

Андраш молчал.

Тут к сарайчику подошли трое цыган. Узнав о беде, приключившейся с их товарищем, они решили помочь ему, если еще не поздно. Ведь они слышали, что Шуньо, привязанного к конскому хвосту, приволокли на хутор; может быть, он уже и не дышит. По пути из леса они нашли клочья его одежды и, подобрав, принесли с собой.

— Ну и наглый народ эти цыгане! — вырвалось у Крофи. — Проходимцы, даже сюда не побоялись явиться, — возмущался он.

— Добрый день, — окинув всех взглядом, заговорил один из цыган, стройный, красивый парень.

Он держался спокойно, смело и теперь не сводил глаз с Андраша.

«Вот он сразу понял, к кому следует обращаться», — подумал Надьреви.

— Что вы хотите? — спросил молодой граф.

— Мы пришли за нашим Шуньо. — И красивый цыган указал на своего товарища. — До нас дошел слух, что его привязали к лошади. Хоть он ничего и не сделал.

— Молчи! — возмутился его смелостью Андраш.

Цыган говорил на хорошем венгерском языке без всякого акцента.

— Хоть он ничего и не сделал! — повторил парень.

Два других цыгана, постарше, кивнули, подтверждая его слова.

— Я вижу, руки у него перевязаны. Вижу, какое у него лицо. Хоть он ничего и не сделал. Кто так расправился с тобой? — спросил у Шуньо молодой цыган, а сам посмотрел на Крофи, так грозно блеснув черными своими глазами, что можно было испугаться.

Он держал в руке шляпу, его густые черные волосы падали на лоб; когда он говорил, зубы сверкали.

Два других цыгана стояли взволнованные, не произнося ни слова. Наступило короткое молчание, точно все растерялись; никто не знал, что сказать, тем более, что делать. Вдруг стоявший позади седой бородатый цыган загудел тревожным басом:

— Пусть черви сожрут мясо у того, кто это сделал с тобой, Шуньо. Пусть отвалятся у него руки и ноги! Пусть вытекут глаза из глазниц, как сопли из носа. Пусть вороны склюют мясо с костей. Пусть крысы выгрызут ему кишки. Пусть отсохнет у него язык…

— Замолчи, Вазуль! — махнул ему рукой красивый цыган. — У него отвалятся руки и ноги, выклюют птицы его сердце. Сгниет он весь. — И он смотрел на Крофи, прямо ему в глаза.

— Довольно! — Лицо у Андраша залилось краской смущения. — Нечего ломать здесь комедию. Ступайте с богом и заберите вашего Шуньо. — Потом, обернувшись, он гаркнул на столпившихся женщин и детей: — Убирайтесь отсюда! Это вам не цирк! Сейчас же проваливайте! Пошли вон!

Возле сарайчика остались молодой граф, Надьреви, приказчик и два цыгана.

— Поехали домой, — посмотрев на часы, сказал Андраш учителю; затем, напустив на себя строгий вид, обратился к цыганам: — Уходите. Можете забрать вашего Шуньо, но предупредите его, чтобы больше не воровал.

— Шуньо не воровал, — покачал головой молодой цыган.

— Вы, приятель, слишком много болтаете языком, — бросил на него раздраженный взгляд Андраш. — Еще не крал, но хотел украсть. Его поймали с поличным.

— Пустяки. За это нельзя привязать человека к лошади. Мы тоже люди.

— Идите же, идите.

— К кому нам обратиться с жалобой? Кто нас рассудит?

— Это уж ваше дело.

— Мы пойдем в жандармерию и в суд.

— Идите, куда хотите. Донесите на виновника. Вот его имя, пожалуйста: Барнабаш Крофи, приказчик в имении. Пожалуйста. А здесь вам больше нечего делать.

— И донесем, — сказал напоследок старик цыган. — Мы донесем. Пойдем к начальнику жандармерии.

— Не болтай зря, — одернул его молодой цыган. — Что толку нам куда-нибудь обращаться? Ты же видишь. — Он бросил уничтожающий взгляд на приказчика и погрозил ему пальцем: — Но за это… — Он не договорил.

К усадьбе лошади шли шагом. Андраш и Надьреви обсуждали случай с цыганом.

— Я же говорю, ужасный негодяй этот Крофи, — кипел негодованием учитель.

— Когда-нибудь он поплатится, — сохранял полное спокойствие Андраш. — Найдется разбойник, который всадит в него нож. В нашем краю встречаются такие человеколюбцы. — И он лукаво улыбнулся.

— А как он врал! Как извивался! На щекотливые вопросы вовсе не отвечал. Отъявленный негодяй!

— Видите, меня ему не удалось провести. Услышав во дворе стоны, я сразу понял, что господин Крофи опять сотворил какое-нибудь свинство.

— Свинство! Слишком мягко сказано. Скорей, наверно, вопиющую, возмутительную подлость. Так жестоко поступить с человеком! Даже если это цыган. Я говорю это, конечно, лишь принимая во внимание, что, по мнению некоторых, человек человеку — рознь.

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре. Он струсил. Осип даже. Вы еще не слыхали, как он орет на батраков. Смех берет, на него глядя. Карлик и с таким пронзительным голосом!

— Негодяй, подлец, крикун проклятый. Разумеется, он кричит, раз ему позволяют.

— Он кричит, наверно, именно потому, что маленького роста. Если бы пищал, то его бы не боялись.

— А почему его должны бояться?

Не ответив на этот вопрос, Андраш довольно добродушно продолжал говорить о приказчике:

— Посмотрели бы вы на него, когда он объясняется с моим отцом. Укорачивается сантиметров на десять, крякает, и голос у него становится тонкий, как у больного каплуна. Не очень-то он умеет кукарекать.

— Негодяй, убийца.

— Но хороший приказчик. У него люди работают. — Надьреви слушал, нахмурившись. — Вы, конечно, считаете, что с батраками надо обращаться деликатно. Милый Янош, будьте так добры, задайте корм лошадям, если вам не трудно.

— Вы шаржируете. Но, в сущности, да, надо относиться к ним с уважением.

— Да, да. Вот бы разок для пробы поручить вам наладить какую-нибудь работу. Люди не только не стали бы работать, но еще и смеялись бы над вами и вашим политесом.

— Лишь потому, что это было бы им в новинку.

— Нашелся один помещик, который пытался так делать. И потерпел неудачу. Здесь нужен такой человек, как Крофи. Проверено опытом.

— Неужели вы собираетесь защищать приказчика? — с удивлением посмотрел учитель на Андраша. — Простить ему преступление?

— Нет. Пусть сам дьявол его защищает. Мягко говоря, он переусердствовал.

— Слишком мягко. Так говорить даже стыдно.

— Ну, ну… Расстрелять мы его не можем. Не имеем права.

— Судя по всему, Крофи не понесет никакого наказания.

— Это зависит… — в нерешительности начал Андраш.

— От чего? Не совсем понимаю.

— Во всяком случае, я расскажу о происшедшем отцу.

— И что?

— Остальное уже будет от него зависеть. Приказчику несомненно зададут хорошую головомойку.

— Головомойку? За истязание человека? За такую подлость?

— Должно быть. Не знаю.

— Всего-навсего! Отчитают его! А ему все нипочем. Опять выместит гнев на каком-нибудь горемыке.

— Один горемыка выместит гнев на другом. И если никто не попадется ему под руку, то на быке или собаке. Стегнет концом хомута по носу Бугая. Или пнет в бок Жучку. А не то своему сынишке даст подзатыльник. Так-то. Вы что, знаете, как с этим бороться?

— Короче, приказчику намылят голову. Чтобы он стал чистеньким, верно?

— Головомойкой, возможно, не ограничатся. Да и не важно, какое наказание его ждет, ведь такой человек рано или поздно плохо кончит. Вы хорошо рассмотрели парня, ходатая цыган?

— Да. Ничего особенного я в нем не нашел. Правда, красивый парень.

— Вы не обратили внимания на его глаза? Взгляд?

— А что? Крофи выдержит несколько уничтожающих взглядов.

— Но у него, так сказать, многообещающий взгляд. Вы, конечно, считаете, что цыганы тоже хороший народ. Немного попрошайничают, потом играют на скрипке и флейте. Вы не слышали еще, не читали об их грабежах и убийствах? Тута Балог для вас пустой звук?

— Да. Но убийца остается убийцей, цыган он или нет. Разные бывают убийцы, встречаются и кроткие цыганы.

— Конечно. Например, ходатай, старик цыган или еще какой-нибудь болтун.

— Что же остается им делать?

— Об этом пусть думает Крофи. Я только заметил, что парень вел себя очень нагло, и мне не терпелось…

Андраш умолчал о том, что ему не терпелось сделать. Подстегнув лошадей, он натянул потуже вожжи, словно целиком захваченный быстрой ездой. Надьреви имел возможность поразмыслить над последними словами молодого графа. Что же не терпелось ему сделать? Разумеется, расправиться с цыганом. Ведь тот осмелился раскрыть рот. А это недопустимо. Надо молчать. Почтительно и смиренно. И ждать, пока улыбнется судьба. А теперь ждать правосудия. Граф Берлогвари выступит в роли верховного судьи. Он вынесет приговор приказчику Крофи. Намылит ему голову. Или, если уж очень разгневается, то, наверно, пошлет его ко всем чертям. Но Крофи уберется не ко всем чертям, а в другое поместье, чтобы опять истязать батраков. Вопить на тамошнего Варгу: «Вонючий мужик, висельник, я тебя вышвырну, прогоню, к конскому хвосту привяжу и протащу вокруг хутора, если в моем присутствии не будешь стоять как вкопанный, а потом прыгать, как заяц».

Надьреви молча страдал. Андраша, который прочел его мысли, слегка раздражал этот неуступчивый и неуемный бедный учитель. А когда ему в глаз попала какая-то мошка, он так разозлился, что готов был вышвырнуть Надьреви на ходу из коляски. Но через несколько минут он успокоился, мушку, величиной с булавочную головку, удалось вытащить из глаза. «Вот наглая, в глаз осмеливается лезть!»

— Вы еще не проголодались? — любезно спросил он учителя.

— Нет, — холодно ответил тот.

Они уже подъехали к деревне; необозримые господские поля остались позади и за жалкой плакучей ивой, по обе стороны дороги потянулись узкие полоски крестьянской земли. Жнивье, цветущая кукуруза, картофель, свекла чередовались друг с другом. Какой-то крестьянин пахал; две лошади тянули плуг, и мужик, держась за его рукоятку, плелся позади. Лошаденки были низкорослые, с трудом налегали на хомут, — плуг едва двигался.

— Но-о-о! — понукал крестьянин своих кляч.

— Видите, какая нелепость, — сказал Андраш.

Надьреви не спросил, что тот имеет в виду. Но деликатно поднял на молодого графа вопросительный взгляд.

— У такого мужика один хольд здесь, другой там, — немного погодя пояснил Андраш. — И он обрабатывает землю. Ползает туда-сюда со своими заморышами, пашет, сеет, боронит, но, как бы ни лез из кожи вон, едва сводит концы с концами. Два часа тащится с плугом с одного края полосы до другого. День тратит на вспашку такого участка. Паровым плугом за день можно распахать все это поле, то есть шестьдесят клиньев. И тогда нет лишних межей, канав, пограничных полос и прочей бесполезной траты земли. Зачем такому мужику земля?

— Я в этом ничего не смыслю, — сказал Надьреви. — Слыхал я о мелком землевладении, карликовом хозяйстве, латифундии. Один метод целесообразней для производства зерновых, другой — для выращивания садовых культур и разведения домашней птицы. Ничего я в этом не смыслю.

— А это важные вопросы. По крайней мере, такие же важные, как то, что писал этот Папини, Папагена или как там его.

— Папиниан[26].

В усадьбу они вернулись задолго до ужина. Вылезли из коляски; Янош уже ждал их, чтобы принять от молодого графа лошадей.

— Теперь нам надо помыться, а то пуд пыли на себе привезли, — сказал Андраш явно в назидание учителю.

Надьреви пошел к себе в комнату. Пыль действительно густым слоем покрывала его лицо и одежду. Он разделся, то есть снял пиджак, жилет, сорочку, и вымылся. Потом долго чистил щеткой костюм. Он еще не успел привести себя в порядок, когда к нему заглянул Андраш. В другом туалете, но такой же нарядный, как прежде. Остановившись в дверях, он внимательно оглядел учителя.

— Чем вы занимались в Пеште? Борьбой или еще чем-нибудь? — Он не сводил глаз с мышц Надьреви.

Держа в левой руке пиджак, учитель правой чистил его. При каждом движении играли мускулы у него на правой руке, груди и спине.

— Всем понемногу. Занимался гимнастикой, борьбой, упражнениями с гантелями.

Подойдя к Надьреви, молодой граф ощупал его бицепсы и дельтовидные мышцы.

— Сожмите кулак!.. Вот это да! Очень крепкие мускулы. Мы с вами будем иногда бороться.

— С удовольствием.

Андраш готов был уже начать. Надьреви бросил на диван пиджак, который держал в руке, и между молодыми людьми завязалась шутливая борьба до первого захвата.

— Подождите, — сказал Андраш. — Я тоже сниму пиджак, а то он помнется.

Они продолжали борьбу. Через несколько минут учителю удалось первому сделать захват. Держа Андраша за талию и крепко прижимая к себе, он оторвал его от пола. Молодой граф засмеялся, словно от щекотки, и закричал:

— Довольно! Отпустите меня!.. — Надьреви его отпустил. — Я не хочу продолжать в этом костюме. Того гляди, разорвется или запачкается.

С улыбкой, как истинные спортсмены, пожали они друг другу руки.

— Что нам теперь делать? — посмотрел на часы Андраш. — Скоро будет ужин. Пойдемте, я покажу вам кое-что.

Надьреви оделся. Андраш тоже надел пиджак, и они вышли в коридор. Молодой граф впереди, учитель за ним, Такая последовательность была закономерной, но раздражала Надьреви.

Тут открылась дверь одной из комнат. Оттуда вышел молодой человек в спортивном костюме, брюнет с густыми волосами и моноклем в глазу.

— Здг’аствуй, Банди! Здг’аствуй! — воскликнул он высоким пронзительным голосом.

— Здравствуй, — радостно приветствовал его Андраш. — Ты уже здесь?

— Только что пг’иехал. Буквально сию секунду.

Два молодых человека обнялись.

— Мы тебя ждали завтра.

— А я пг’иехал днем ганыпе. Погостил в К., и хватит с меня. Ты же знаешь дядю Тасило. Пг’изнаюсь, стг’ашно скучал там. И подумал, у вас здесь лучше.

— Господин Надьреви, граф Правонски, — представил их Андраш друг другу.

Надьреви слегка поклонился, граф Правонски, не глядя на него, протянул ему руку.

— Скажи-ка, Банди, кто-нибудь еще к вам пг’иехал?

— Нет. Ты первый гость.

Учителю показалось, что не ему представил Андраш графа Правонски, а наоборот. Ну, это еще куда ни шло. Но не глядя подать руку! А вот сейчас он спрашивает Андраша: «Куда ты направляешься?» Словно его, Надьреви, и не существует. Словно Андраш один. Китайские усы. Монокль. Картавость. Спортивный костюм в обтяжку и тощие ноги, торчащие из бриджей. Боже, ну и вид! Надьреви отошел в сторону.

— Идем с нами, — пригласил Андраш графа Правонски.

— Ског’о же будет ужин, — сказал тот, невольно бросив взгляд на учителя.

— Да.

— Тогда, пожалуй, я пойду пег’еоденусь.

— Для этого тебе еще хватит времени.

— Нет, я не хочу опаздывать. Зачем заставлять себя ждать? Au vevoir[27]. — И он поспешил в свою комнату, от двери которой они отошли, разговаривая.

Андраш и Надьреви пересекли двор. Миновали вход в господский дом. Учитель вспомнил вчерашний случай со стариком. Его снедало любопытство, — будь что будет, он спросит об этом молодого графа.

— Мне хотелось бы знать, просто так… Скажите, кто тот старик, которого граф Берлогвари так строго отчитал вчера вечером?

— Какой старик? Я ничего не знаю.

— Вы не слышали? Старый оборванец сидел в маленькой комнатке, выходящей в коридор, граф Берлогвари вошел туда и…

— А-а! Ночной сторож. Старый дурак. Нечего ему в доме болтаться. — И Андраш слегка смутился.

Надьреви понял, что сделал глупость, пустившись в расспросы. Учитель угрюмо молчал. Сердился на себя самого. Впрочем, этот вопрос мог явиться поводом для более тесного сближения, которое отклонил молодой граф.

Они подошли к боковому флигелю. Через низенькую дверь попали в прихожую, затем на кухню. Эта кухня совсем не похожа была на кухоньки, которые видел Надьреви в бедных квартирах. Настоящий зал. Большие окна выходят в парк. Помещение светлое, с белыми стенами и белой непонятного назначения мебелью: шкафами, сундучками, столами. На огромной квадратной плите варились, жарились кушанья. Много разных блюд, и для прислуги здесь готовили ужин. Козлобородый повар, которого Надьреви видел раньше в огороде, стоял у плиты. Три его помощницы возились на кухне.

— Это господин Шаута, наш повар, — сказал Андраш.

Шаута с улыбкой ответил на приветствие по-немецки.

— По-моему, самый лучший в стране повар, — похвалил его молодой граф.

В ответ на эту похвалу Шаута скромно покачал головой. Не отрицательно, а, скорей, лишь с сомнением.

— Он не только хорошо готовит, но и знает удивительные фокусы. Вполне мог бы служить у нас придворным шутом. — Повар улыбнулся, одобрительно кивая головой. — Ну, герр[28] Шаута!

Повар не заставил себя просить, тут же продемонстрировал свое искусство. Он подбросил в воздух блинчик, который как раз жарил, так что тот, перевернувшись, шлепнулся обратно на сковородку. Этот трюк он повторил несколько раз. Потом перестал жарить блинчики и, взяв скалку за оба конца и вытянув руки, так подкинул ее, что она, перескочив через его голову, попала ему на спину. Оттуда снова взлетела в воздух. Второй фокус он тоже повторил. Затем раскланялся, как артист в цирке.

Еще несколько блинчиков поджарил Шаута и, отставив сковородку, сказал:

— Alles ist fertig, Herr Schauta kann weggehen[29].

— Aber wohin?[30]

— К юным красоткам, — лукаво засмеялся повар.

— А где они? — словно загоревшись, шутки ради спросил Надьреви.

— Kommen Sie mit mir. Пойдемте со мной.

— Как-нибудь в другой раз. Серьезно, пойду с вами.

— Natürlich[31].

— Ну, пошли, — направился к двери молодой граф.

Они поздоровались со старой ключницей.

— Сейчас Шаута уйдет домой, — сказал Андраш. — Сервировкой не он занимается. Самый большой здесь лодырь. Вечно сидит в своей норе. Живет в маленьком домике на огороде. Утром приходит на кухню; его подручные должны быть уже наготове, он распределяет между, ними работу и удаляется. Появляется за полчаса до обеда; тут уже всё у него под рукой: тесто, мясо, картофель, разные овощи — словом, все, что нужно; потом за полчаса приготовляет обед. Никогда не опаздывает и опаздывать нельзя, иначе его выгонят. Вообще я его очень люблю, он весельчак и прекрасно стряпает. До него у нас часто менялись повара, а Шаута уже шесть лет в усадьбе… Вернемся на кухню, — приостановился вдруг Андраш, — я забыл совсем. Хочу заказать к завтраку немного печеночного паштета.

Они вернулись на кухню. Андраш долго шептал повару на ухо, подробно объяснял, каким должен быть паштет. Шаута понимающе кивал. Между тем стоявший в дверях учитель обнаружил возле себя на белом сундучке книжечку с меню, которую вечером после ужина вручил графу Берлогвари лакей. Надьреви стал ее перелистывать. У Шауты, точно у школьника, был каллиграфический почерк, а делавший поправки и дополнения граф писал, как курица лапой. В одном месте предложение Шауты было зачеркнуто и вписано: «Entrecote de beuf avec des petits pois»[32]. Конечно, неправильно, в слове «bœuf» пропущено «o». Положив книжечку на место, Надьреви поспешил отойти от сундучка, чтобы Андраш не заметил его нескромного любопытства.

Затем молодой граф и учитель пошли в курительную, — было уже пора. Граф Правонски сидел там в самом широком кресле и оживленно беседовал с графом и графиней Берлогвари. Вскоре речь зашла о поездке Андраша и Надьреви в Топусту. И о том, что они много повидали.

— Уж не заходили ли вы в дом к батракам? — осведомилась графиня.

— Нет, нет, — поспешил успокоить ее сын.

Потом, отведя отца к окну, молодой граф шепотом рассказал ему, как расправился Крофи с несчастным цыганом, которого он, Андраш, отпустил на свободу. Граф Берлогвари, молча выслушав сына, тоже шепотом задал ему несколько вопросов, бросая изредка взгляд на учителя.

— Все в порядке, — сказал он под конец.

До Надьреви долетело лишь несколько слов и последнее утверждение, что все в порядке.

Трудно было понять, что это значит. То ли граф Берлогвари, узнав о случившемся, намерен принять какие-то меры, то ли дело и так улажено.

К ужину слегка раздвинули стол. Граф Правонски сел справа от хозяйки дома, затем учитель, граф Берлогвари и, наконец, Андраш. Во время затянувшегося надолго ужина граф Правонски болтал непрерывно. Надьреви ел молча. Его не привлекали к разговору, который, впрочем, вертелся вокруг неизвестных ему семейных, родственных дел и светских историй. Всего два раза, как видно, из вежливости, обратился к нему граф Берлогвари:

— Не правда ли, господин Надьреви?

Это «господин Надьреви» прозвучало отчужденно, почти безжалостно. Не соответствовало общему дружескому тону беседы. Насколько искренней было бы назвать его просто «Надьреви». «Не правда ли, Надьреви?» К тому же, когда граф Берлогвари обращался к нему, граф Правонски смотрел на него, на учителя, как на какого-нибудь диковинного зверя: что, мол, ответит этот неприятный субъект, не выпалит ли какую-нибудь неучтивость, не запнется ли, не вызовет ли улыбку. Чувствуя себя неловко, Надьреви постепенно мрачнел. Он надеялся, что Андраш отвлечется хоть немного от общего разговора и поддержит его морально, но тот бросил его на произвол судьбы.

В курительной говорили о том, что С. застрелил огромную дрофу, что Д. провел полмесяца в Вене, что Х. три недели прожил в Пеште, так как принимал ванны в Лукасбаде, и утверждает, что в Пеште сейчас страшно скучно, там нет ни души; у К. вскоре начнется охота; против Я. возбудили судебное дело о возмещении причиненного ущерба, так как весной он выстрелил в своего егеря; семья К. уехала в комитат Ноград, в свое поместье, а тем временем в их замок В. забрались воры и украли много картин и драгоценностей. С., Д., Х. и прочие были, конечно, все без исключения графы и бароны; упомянули даже об одном герцоге. Андраш хвалил повара за искусное приготовление блинчиков. Никто не умеет жарить блинчики, как Шаута. В них надо положить яйца, немного сливок и поджарить так, чтобы они и сырыми не были, и чтобы края и середина у них не подгорели, и они получились румяные с коричневыми пятнышками.

Когда граф Правонски посочувствовал бедному Я., который выстрелил в «этого олуха егевя» и, возможно, вынужден будет уплатить компенсацию, разгорелся небольшой спор. Граф Правонски возмущался судебными порядками, при которых Я., наверно, придется платить. Он назвал их «абсуг’дными». Когда егерь травит дичь, то идет на «г’иск». Если его подстрелят, то сам виноват. Раз он дрожит за свою шкуру, то нечего травить дичь.

— Если такой дуг’ак, квуглый дуг’ак, тог’чит перед моим г’ужьем, то неужели я должен платить?

Граф Правонски словно специально подбирал слова с буквой «р».

— Но ведь Я. мог убить этого беднягу, — покачав сокрушенно головой, заметила графиня.

— Да. Чуть не застг’елил, — засмеялся граф Правонски. — И не случайно. Ведь он г’ассвиг’епел из-за оплошности егевя. Услышав его г’омкий квик, подбежал к нему и напг’авил на него г’ужье. «Не ог’и ты, болван, иначе застг’елю тебя».

— Я. поступил неправильно, несправедливо.

— И я бы пг’иствелил егевя.

— Не говорите так, дорогой Эндре. Вы не правы. Неужели вы способны ни с того ни с сего убить человека?

— Я? Пг’еспокойно. Не мог’нув глазом.

Надьреви сидел потрясенный. Он не высказал своего мнения, да и не мог этого сделать, потому что его не спрашивали. А если бы спросили, то он лишь выразил бы свое негодование. Молча сидел он и думал, как бы ему, не дожидаясь конца разговора, уйти из курительной. Может быть, встать и, извинившись, сослаться на какое-нибудь дело, ему, мол, нужно, например, написать письма. Или сослаться на головную боль. Он никак не мог решиться что-нибудь сказать, предпринять. Боялся нарушить приличия.

— Нельзя ли мне уйти сегодня пораньше к себе? — наклонившись к Андрашу, спросил он наконец.

— Идите смело, почему бы и нет? Может же у человека начаться понос.

— Однако… У меня слегка болит голова.

— Это другое дело. — И громко прибавил: — Господин Надьреви жалуется на головную боль.

— Как неприятно! — проговорила графиня. — Примите какое-нибудь лекарство.

— Не стоит. Болит не так сильно, — возразил учитель.

— Головную боль легко прекратить в самом начале. Подождите… У меня тут есть какое-то лекарство. Вы когда-нибудь пьете аспирин?

— Нет.

— Тогда аспирин прекрасно поможет. — Графиня вынула из ридикюля коробочку аспирина. — Вот, пожалуйста. Примите две таблетки. — Надьреви взял из коробочки две таблетки. — Впрочем, подождите. Черный кофе тоже помогает. Выпейте две чашечки.

И учителю пришлось выпить две чашки кофе и принять две таблетки аспирина по полграмма.

— А теперь вам лучше всего лечь в постель, — пришел ему на помощь Андраш.

Надьреви, встав, поклонился и ушел из курительной. В свою комнату.

Он зажег лампу и сел на диван. Вздохнул тяжело. Потом принялся ходить из угла в угол. Он был в отчаянии. Что за люди! И не поверишь, что есть такие.

Надьреви долго мучительно размышлял над словами графа Правонски. Убить человека! Страшно даже подумать. Живое существо с душой и телом. Причинить боль, нанести смертельную рану; пострадавший поймет, что с ним случилось, ужаснется, побледнеет, у него пресечется дыхание, он с криком упадет на землю, дернется всем телом и умрет. Живой человек превратится в труп. Пока сознание еще не покинуло его, он, верно, очень страдал от боли и ужаса. Ведь даже обычный обморок приносит болезненные ощущения. Словно безжалостная рука сжимает сердце. И ближнего обречь на такие муки! А потом видеть, как он страдает и гибнет. Жить с сознанием вины. Даже если придет раскаяние, будет поздно. Последует наказание. Тюрьма или казнь. Пронести через всю жизнь воспоминание о содеянном. Знать о страданиях и скорби семьи своей жертвы, матери, сына, жены. Носить клеймо «убийца».

При мысли обо всем этом стынет кровь. Неужели есть человек, готовый пойти на такое? Например, граф Правонски, бездельник, повеса, паразит, сатана. Каких только нет на земле тварей божьих! Палач с противными китайскими усами. Самый обычный франт с моноклем в глазу. Оружие, револьвер — сила слабых, жалких мерзавцев. Такому гаду и пощечину не дашь. Ведь он не ответит пощечиной, а отступит и, выхватив револьвер, выстрелит тебе в живот. Ужасно! Возможно, даже его оправдают. Он же мстил за пощечину. Правомерная самозащита; убийство совершено в состоянии аффекта и прочее. Еще, чего доброго, прослывет храбрецом. Джентльменом, как сказал бы Сирт. Хотя сам Сирт иной породы, — он лишь наивная обезьяна. Этакое подражание джентльменам. При случае надо рассказать ему об этой истории. Но что же, в сущности, произошло? Было произнесено несколько слов, суждение, отразившее внутренний мир отнюдь не оригинального, а вполне типичного человека. Что же сказал этот франт с китайскими усами об уплате компенсации? Компенсация, мол, не полагается пострадавшему. Надо же такое выдумать! И Андраш не возразил ему. Графа Правонски никто не предупредил о возможных последствиях убийства. О том, что существует на земле правосудие, которое запрещает убийство и карает за него. Очевидно, по мнению графа Правонски, этот запрет на него не распространяется и означает лишь, что его самого нельзя убить. Франт с китайскими усами. Конечно, какое правосудие может его покарать? Ведь это было бы не правосудие, а «настоящий абсуг’д».

Видно, крепкий кофе и аспирин усилили возбуждение учителя, который, потеряв сон, метался по комнате. Уйти бы сейчас из усадьбы и отправиться бродить, как бывало в Пеште. Или, чтобы дать выход своим чувствам, стукнуть кулаком по столу; он нуждался в обществе приятеля, с которым можно было бы поделиться, поспорить, поссориться и, наконец, успокоиться самому. Сирта бы сейчас сюда! Постучал бы в дверь и вошел с насмешливой своей улыбкой. Ах, как обрадовался бы он старому другу! Обнял бы его и сразу перешел бы к бурным излияниям. Сирт казался бы в этом средневековье человеком из другого, привычного мира. Надо рассказать обо всем этому веселому гордецу.

Надьреви достал из шкафа бумагу и, сев за стол, принялся писать письмо.

«Дорогой дружище!

Я приехал в Берлогвар и уже два дня провел здесь, но свое будущее пока еще не обеспечил. Однако не теряю надежды. Тут все превосходно, за исключением кое-каких мелочей. Я живу в усадьбе, верней, во флигеле для гостей; у меня прекрасная комната с большими окнами в парк. Стол первоклассный, лучше, чем у Бауера, не говоря уж о тетушке Мари. Пока что я не скучаю, хотя не привез с собой никаких интересных книг. За обедом и ужином прислуживают лакеи; ем я ножом и вилкой, а также ложкой, и шпинатом не мажу себе физиономию. Полагаю, если бы ты на меня посмотрел, то остался бы мною доволен».

Тут Надьреви остановился. Дальше дело не шло. Ему не нравилось начало письма. Что ж получилось? В душевном волнении он искал общества друга, чтобы излить ему свои мучительные переживания. Хотел дать волю своим мыслям, обвинять и жаловаться в серьезном, трагическом тоне, — вот каковы были его намерения. А в письме заурядный мрачный юмор. Подтрунивание над собой. Он готов был разорвать свое послание и начать сначала. Но все-таки продолжал:

«Почти все это время я провел с моим учеником. Увы, к занятиям мне пока что не удалось его приохотить. И удастся ли вообще — большой вопрос. А от этого зависит, буду ли я четыре раза в год продавать убойный скот с Топусты, стану ли юрисконсультом высокородного графа Берлогвари или управляющим в его поместье и буду ли ездить в фаэтоне, заложенном парой лошадей.

Господский дом стоит в центре довольно обширного и очень красивого парка. В каком стиле построен дом, ты, наверно, мог бы сказать, увидев его, поскольку тебя интересуют барские хоромы, а я в таких вещах, насколько тебе известно, разбираюсь как свинья в апельсинах. Хозяева мои, то есть господа, настоящие джентльмены в хорошем и плохом смысле этого слова, наверно, даже еще больше джентльмены, чем ты, если только подобное возможно; денег у них, во всяком случае, куда больше, чем у тебя.

Мой ученик, некий граф Андраш, фигура довольно примечательная. Он и в самом деле не дурак, — так отозвался о нем Пакулар, мой предшественник, рекомендовавший меня на свое место, я рассказывал тебе о нем, — а дикарь из дикарей. Зажженный фитиль, правда, он еще не засовывал мне в ухо, ржавый гвоздь не забивал в стул, скорпиона в кровать не подсовывал, но уже пытался свернуть мне шею, хотя, если бы намерение его осуществилось, он и сам оказался бы со свернутой шеей».

«Черт подери этого Сирта, — думал с некоторым раздражением Надьреви, — не могу разговаривать с ним, тем более писать ему в серьезном тоне. Ну, да все равно, перейду к сути дела».

«Сегодня утром состоялся первый урок римского права. Он прошел следующим образом: молодой граф основательно отчитал меня за то, что я не знаю английского, французского, немецкого, итальянского, шведского языков и не имею постоянно в кармане одной или двух тысяч крон. На этом урок закончился, продолжение занятий по взаимной договоренности состоится на следующей неделе. После полудня, сев в экипаж, мы поехали на прогулку на соседний с усадьбой хутор, так называемую Топусту; пара диких лошадей тащила коляску, дикарь, то есть граф Андраш, погонял их. Мы мчались напрямик, не разбирая дороги, по холмам, низинам и ухабам, через рвы и овраги; фаэтон то, оторвавшись от земли, проносился по воздуху, то чуть не опрокидывался, и мы, сделав сальто, шлепались на сиденье. Словом, барчук хочет меня испытать, но он просто осел, — пытается напугать, а мне не страшно; вот если бы он, к примеру, засунул лягушку мне в карман, тогда меня хватил бы удар, и я теперь писал бы тебе уже с того света.

Итак, мы побывали на хуторе, и я осмотрел хозяйство. Видел паровой плуг, скотный двор и много коров, волов и быков, таких же, как ты. Пойми последнюю фразу правильно, не таких, каких ты видел, а таких же упрямых, как ты сам. Но все это пустяки, а важно то, что потом я увидел. А увидев, так взволновался, что даже забыл обо всех прочих своих впечатлениях. Вот об этом-то, собственно говоря, я и хотел тебе рассказать, этому и посвящаю остальную часть письма. Прежде всего, надо сообщить тебе, что я видел цыгана с путами на руках и ногах, которого, привязав к конскому хвосту, приволокли на хутор и заперли в темном сарае. Ну, что ты на это скажешь? Хотел бы я незримо присутствовать при том, как ты читаешь мое письмо, эти его строки, и наблюдать за твоей физиономией. Усмехаешься, удивляешься или осуждающе качаешь головой? Цыгана, собиравшего в лесу хворост, очевидно, для того, чтобы унести его домой, приказчик поймал с поличным. Короче говоря, он уличил цыгана в краже и за одно это привязал его к конскому хвосту. Приказчику по его распоряжению помогал лесничий.

Не пугайся понапрасну, — цыгана не убили. Возможно, потому, что мы живем все же в тысяча девятьсот четвертом году от рождества Христова, а скорей потому, что он застонал в сарае, когда мы с графом Андрашем обходили хуторские строения. Да, мы нашли цыгана в сарае. Но в каком виде! На лице у него вздулся огромный шрам, — след от удара хлыстом. Веревка на руках впилась в тело. Запястья в кровавых ранах. Возмутительное зрелище, возмутительный случай! Мы, конечно, освободили несчастного от пут. Я, правда, не мог активно участвовать в этом, но граф Андраш распорядился это сделать; на его решение, вероятно, повлияло и мое скромное присутствие, — история с цыганом слегка смутила его. Что теперь будет с этим негодяем, то есть с приказчиком, — его зовут Барнабаш Крофи, — понятия не имею. Между прочим, как тебе нравится его имя, Барнабаш Крофи? Возможно, приказчик поплатится, а возможно, волос с его головы не упадет, хотя даже предположить такое ужасно!»

Надьреви опять отложил перо. Вскочил и стал метаться по комнате. Что ему делать? Разве можно оставаться пассивным наблюдателем? Лишь возмущаться, а дело пусть идет своим чередом. Разве не должен был он… Что же должен, что может он сделать? Чтобы рассказать о случившемся, Андраш отвел отца в сторону. Поэтому он, Надьреви, не имел возможности даже высказать свое мнение. Не коснуться ли в разговоре с графом Берлогвари случая с цыганом и не сказать ли, что он думает о приказчике и его поступке? Или отыскать тех цыган и посоветовать им, что предпринять. Пусть Шуньо, или как там его зовут, позаботится, чтобы составили судебно-медицинский протокол, пойдет в жандармерию и подаст жалобу на Барнабаша Крофи и лесничего Пушкаша, которые незаконно лишили его личной свободы и нанесли ему телесные повреждения; пусть сошлется на свидетелей, на него, Надьреви, Андраша и нескольких крестьян… К сожалению, Шуньо не знает имен возможных свидетелей. Вот первая трудность. Потом судебно-медицинский протокол. Кто знает, что напишет врач? Не станет ли он сообщником девяти тысяч хольдов? Ну, а незаконное лишение личной свободы? Приказчик и лесничий солгут, что не запирали цыгана в сарай, не арестовывали его, а привезли на хутор, чтобы промыть и перебинтовать ему раны. А то, что он был привязан к конскому хвосту, ни он, Надьреви, ни Андраш не видели. Это приказчик взвалит на лесничего. А лесничего в лучшем случае приговорят к небольшому денежному штрафу за причиненное цыгану увечье. Шуньо мог поранить руки, когда ломал сухие ветки. В сарай его посадили, только чтобы дать ему отдохнуть. Лесничий — человек порядочный, никогда ни в чем не был замешан; наложат на него штраф, который заплатят хозяева поместья. И так далее, — целый ряд уловок. Все трудности не преодолеешь. Маленький человек, ищущий правосудия, может лишь проиграть дело. Да и где найти этих цыган? А если все-таки поговорить с ними? Об этом тотчас бы узнали в усадьбе и сочли его поступок проявлением недоброжелательности, неблагодарности, предательством по отношению к хозяевам. Люди, надо полагать, едва ли одобрили бы его, скорей, осудили. В лучшем случае решили бы, что он совершил глупость…

— Дьявол этакий! — сердито отмахнулся Надьреви от комара, который упорно кружил перед его носом, насвистывая свою смелую песенку.

Снова сел он за стол.

«Но оставим случай с цыганом и вспомним прекрасный совет, или как мне его назвать? «Держи ухо востро, пошире раскрой глаза». А пока что, с усмешкой или без усмешки, читай письмо дальше. Так вот, с настоящим, тебе под стать джентльменом я познакомился позже, когда мы после прогулки вернулись в усадьбу. Это граф Эндре Правонски. Тщедушный аристократ, верней, «аг’истокват», в спортивном костюме, с китайскими усами, моноклем, который ты лишь собираешься носить; сутулый, грудь впалая, лицо бледное, брюнет, волосы падают на глаза, — словом, такая вот у него внешность. Этот господин, пардон, этот джентльмен, сейчас гостит в усадьбе, сегодня приехал и, по-видимому, еще несколько дней будет осчастливливать всех, но только не меня своим присутствием, — так вот этот джентльмен говорит, что он… — но погоди, чтобы изложить все вразумительно, я предупрежу тебя заранее, что речь пойдет о случайном ранении егеря, — итак, он, граф Правонски, заявил, что мог бы, не моргнув глазом, преспокойно застрелить человека, ему это нипочем. Под словом «человек» надо понимать, конечно, какого-нибудь доезжачего, батрака, крестьянина, рабочего, бродягу, бедняка. Ну, что ты скажешь на это? Я хотел лишь спросить: что ты на это скажешь? Настоящий джентльмен, да? И я заявление его спокойно, верней, совсем неспокойно, выслушал; не схватил пепельницу и не запустил ему в голову. Значит, как явствует из моего благородного поведения, я тоже чуть-чуть джентльмен. Возможно, благодаря твоему воспитанию, частым советам и наставлениям. Хочешь не хочешь, но люди-то ведь всю жизнь учатся, особенно, пока молоды.

Вот что намеревался я тебе сообщить. Расскажи Роне, Гергею и остальным ребятам о моих приключениях, наблюдениях, опасениях и негодовании; побеседуйте обо мне в кафе, за чашечкой кофе, плохого и некрепкого в сравнении с тем, что я теперь попиваю, но привольно, без оглядки, с фанфаронством и хохотом, счастливчики вы этакие. Передай привет ребятам. Хорошо бы, кто-нибудь из вас очутился сейчас здесь. Ведь я в Берлогваре действительно одинок. Кроме Андраша, никого нет со мной рядом. Андраш же не в счет. О лакее Ференце и говорить нечего. Но раз уж я о нем вспомнил, то все же скажу. Отвратительная рожа. По положению своему, как я разумею, он ближе всего мне — не качай сокрушенно головой, — но к нему не подступишься. Господский лакей. Бесчувственный, каменный. На вопросы мои отвечает точно, как положено лакею. Сближение, дружбу холодно отвергает. Человеческого слова, улыбки от него не дождешься. Он самый главный барин в доме, по крайней мере, ведет себя так. Джентльмен, даже тебе даст сто очков вперед… Еще раз кланяюсь ребятам, погодя напишу им тоже и, возможно, порадую тебя посланием повеселей. А теперь кончаю письмо; слава богу, я здоров, подобных благ и тебе желаю; до свидания, тебя обнимает твой друг

Иштван.

Пиши».

Встав из-за стола, Надьреви опять прошелся по комнате. Выглянул в окно. На юге, высоко в небе, увидел яркую звезду, превосходящую по величине все прочие. Какая это звезда? Стыдно, надо бы знать хотя бы самые крупные ночные светила. Венера, нет Венеру венгры называют вечерне-утренней звездой, очевидно, потому что она видна вечером на западном и утром на восточном небосводе. Не может быть, исключается, чтобы в это время, около одиннадцати вечера она стояла высоко в небе. Значит, яркая звезда не Венера. Впрочем, так ли это? И какая тогда? Нелепо все-таки, что из множества звезд и созвездий люди знают обычно только Млечный Путь, Луну и Медведицу. Не знают светил, не знают как следует растений, насекомых, горные породы, — ни о чем не имеют представления. В лучшем случае знают, кто был Юлий Цезарь и Лайош Кошут[33]; как выглядят слон и бегемот, дуб и акация и кто написал «Призыв»[34] и «Кориолана»[35]. Многому надо учиться! А он не привез с собой книг. Может быть, взять в усадьбе? Но здесь вообще нет книг. Если найдется, то семейный архив, Готский альманах, какой-нибудь календарь и железнодорожное расписание. Даже книги по сельскому хозяйству есть, наверно, только у Чиллага, возможно, у Крофи и прочих приказчиков… Опять этот Крофи. И граф Правонски.

Учитель сел за стол, чтобы написать матери. Написал несколько строк, которые уместились бы и на почтовой открытке, но он хотел вложить письмо в конверт. Чтобы не прочли чужие глаза.

«Дорогая мама!»

Я живу в Берлогваре, у меня все в порядке, новостей никаких нет. Если дома найдутся еще мои носки, заштопайте их и пришлите сюда. Грязное белье я решил отправлять вам, а вы будете присылать мне чистое. Не хочу отдавать здесь в стирку свое жалкое тряпье. Мой адрес: Берлогвар, усадьба графа Берлогвари. Скопируйте точно. Если будете писать мне, то пишите письма, а не открытки. На конверте не пишите ни «уважаемому» ни «многоуважаемому», ни «его превосходительству», а просто мое имя и занятие: господину Иштвану Надьреви, студенту юридического факультета.

Целую вас.

Иштван».

Сочинение двух писем взбодрило Надьреви. Волнение его немного улеглось, но спать совсем не хотелось. Будь он в Пеште, он ушел бы из дому даже среди ночи; впрочем, немыслимо, чтобы в такую рань он был дома. Бродил бы сейчас по улицам, посидел в кафе, снова побродил, — и так, наверно, до самой зари. Но здесь, в Берлогваре, он пленник. Даже в парке не погуляешь. Вполне возможно, что собаки стерегут дом в ночное время. И потом сторож.: «Убирайся отсюда, собака!» Чего доброго, набросится на него, приняв за грабителя. А завтра доложит, что господин учитель разгуливает по ночам возле барского дома.

Надьреви принялся читать «Римское право». Что еще оставалось делать? Лишь спустя некоторое время его стало клонить ко сну. Когда глаза устали, он отложил книгу и, задув лампу, погрузился в мечты, а потом в дремоту. Разыгравшееся воображение породило сновидения. Его и во сне преследовал граф Правонски; Андраш, — чудеса да и только, — схватив графа Правонски за ноги и перевернув вниз головой, бил его затылком об пол.

На другой день рано утром в усадьбу прибыл еще один гость.

Тоже родственник хозяев, как узнал учитель у Ференца. Граф Каранди, двоюродный брат графини. Он приехал в экипаже из своего поместья, расположенного не очень далеко от Берлогвара. И привез с собой лакея Тамаша, которого называл Томи. Тамаш производил впечатление неглупого парня. Пока граф Каранди занимался у себя в комнате своим туалетом, Надьреви познакомился с его лакеем. Тамаш оказался не таким молчаливым, как Ференц, — не приходилось вытягивать из него клещами слова, он сам был не прочь поговорить. Впрочем, Надьреви расспрашивал его. Кто такой граф Каранди, большое ли у него поместье, как он живет, каковы его привычки? Учителя охватила страсть исследователя; люди, среди которых он очутился, представлялись ему небезынтересными. Лакей охотно просвещал Надьреви. Наслаждался его изумлением. Тамаш окончил гимназию и мог легко представить себя на месте учителя; знал, в какое удивление способны повергнуть бедного студента причуды богатых аристократов. Как бы читая лекцию, он сообщил, что граф Каранди — пятидесятилетний холостяк, у него пятеро незаконнорожденных детей от трех женщин. О детях и их матерях граф очень заботится. Строгий, но хороший человек. Владеет шестью тысячами хольдов превосходной земли, приносящей большие доходы; долгов у него нет. Живет то в своем поместье, то в Будапеште. В столице — в собственном небольшом особняке. Очень скучает в Пеште, подолгу спит или развлекается с женщинами. А как только возвращается в свое поместье — прибытие его выдают поднятые на окнах жалюзи, — привратник, стоящий у входа, и суетящийся лакей, то есть Тамаш, — возле дома сразу появляются женщины. Вполне порядочные дамы и еще более порядочные барышни. Звонят в дверь, желая попасть к графу Каранди. Он, Тамаш, должен вежливо выпроводить их и впустить только ту, которую граф склонен принять. «Их сиятельство еще не приехали, они в Пеште», «их сиятельству нездоровится», «их сиятельство еще спят». К таким уловкам приходится прибегать, отбиваясь от посетительниц. Иной раз следует доложить графу, что некая дама хочет поговорить с ним. Кто она, можно определить по ее внешности, поведению и некоторым другим признакам. Тогда Тамашу остается описать графу эту женщину. Ведь она ни за что на свете не назовет свою фамилию. В лучшем случае — имя. Потом граф просит передать ей что-нибудь. Порой лишь: «Сожалею, но сегодня принять не могу». Но чаще всего ничего не велит передать, а попросив у Тамаша конверт, кладет туда пятьдесят или сто крон, иногда только двадцать и посылает даме деньги. Та, поспешно засунув конверт в сумочку, тотчас же уходит.

Лекция прервалась, так как Тамаш пошел к графу Каранди, чтобы помочь ему одеться, верней, переодеться. Через полчаса он снова появился в коридоре флигеля и стал поджидать учителя. Они встретились как бы случайно.

— Ну, а теперь какие планы? — спросил Надьреви.

— У старика?

— Да.

— Он уже переоделся и позавтракал, — улыбнулся Тамаш. — Теперь будет дожидаться обеда.

— Обеда? Еще только десять часов.

— Прождет до половины первого. До тех пор ему нечего делать.

— Прождет до половины первого? Чем же он заполнит это время?

— Будет ходить по комнате взад-вперед, заложив руки за спину и сплетя пальцы. Так он всегда дожидается обеда и ужина, если мы выезжаем в гости и не устраивается охота.

Надьреви направился в кабинет Андраша. Хотя урок не предвиделся, ему пришлось пойти туда, чтобы создать видимость занятий. Молодой граф еще нежился в постели. Он попросил Ференца пригласить учителя в свою спальню.

— Садитесь. — Андраш, в широченной кровати куривший сигарету, указал на стул. — Закуривайте. Денег вам стоить не будет… Ах, да, я сказал отцу об авансе. У меня есть для вас сто крон. — Достав кошелек из ящика тумбочки, он отдал деньги учителю. — Возьмите, пожалуйста… Я сейчас оденусь… Ференц!

Появился Ференц. Начищенные до блеска, надетые на колодку ботинки уже красовались возле кровати. И свежую рубашку лакей приготовил, вдел в манжеты маленькие серебряные запонки. На стуле около постели стоял поднос с посудой и остатками завтрака, кусочком рожка, косточками от персиков и крошками.

Андраш встал с кровати. Он был в длинной, ниже колен ночной сорочке с расстегнутым воротом. На шее у него виднелась золотая цепочка, на которой, как амулет, висел зеленый листок клевера с четырьмя зубчиками. Молодой граф зевнул, потянулся, потом, сев на край постели, выставил вперед ноги. Ференц надел ему гольфы и ботинки. Андраш надел трусы и только потом снял ночную сорочку. У него было мускулистое тело и белая, чуть розовая кожа. Он умылся, причесался, подстриг кончики усов, растер одеколоном лицо, шею, грудь и спину.

— Это приятно освежает. Рекомендую и вам. Возьмите, пожалуйста! — Достав из шкафа флакон, он сунул его в руку учителю.

Ни слова не говоря, Надьреви спрятал флакон в карман.

Потом Андраш облачился в гладкую голубую рубашку, и открыл гардероб, чтобы выбрать галстук. На шнурке, натянутом на внутренней стороне дверцы, висели галстуки. Он выбрал подходящий по цвету к рубашке, голубой, в тонкую красную полосочку. Быстро, ловко завязал его и приколол к сорочке золотой английской булавкой. Булавку в коробочке, обтянутой внутри бархатом, он вынул из выдвижного ящика маленького шкафчика. Весь ящик был заставлен такими коробочками. Андраш открыл другой гардероб, где висели костюмы. Пиджаки на распялках, отутюженные брюки в специальных деревянных зажимах. Он указал Ференцу на темно-коричневый костюм. Доставая его, лакей по неловкости уронил какой-то пиджак.

— Идиот! — бросил ему молодой граф.

Лакей покраснел от смущения, замешкался, поднимая пиджак. Он то и дело поглядывал на молодого графа, на его руки. Боялся, наверно, получить пощечину.

Андраш посмотрел на себя в зеркало, вставленное в дверцу шкафа. Поправил жилет, нижняя пуговица которого осталась незастегнутой. Отослал Ференца.

— Вам хватает галстуков? — спросил он у Надьреви и уже открыл гардероб.

— Да, — ответил тот.

Учитель понял, что молодой граф хочет подарить ему несколько красивых и дорогих галстуков; слов нет, приятный подарок, вероятно, потом он получит и другие, более ценные, но лучше вовсе их не принимать. Получать в презент поношенную одежду? В этом есть что-то унизительное. Носить платье с чужого плеча — противно. К тому же, что делать ему с этими галстуками? К его костюму они не подходят. Хорошенькое сочетание: готовый костюм, купленный у Мора Имхофа на проспекте Ракоци, и галстук за пятнадцать крон! И господам в нем не покажешься, тут же узнают. Принять подарок неловко, отказаться трудно, почти невозможно, — как тут быть?

Все это молниеносно, точно вспышка света, промелькнуло у него в голове. Он отошел от гардероба и, взяв еще одну сигарету из лежавшей на столе коробки, в волнении закурил. Это были сигареты, которые предпочитал курить Андраш. Молодой граф вертел, рассматривал галстуки, сдернул со шнура один, повесил обратно. Наконец выбрал пять и, не закрыв дверцы шкафа, протянул их учителю.

— Вот, пожалуйста. Чтобы вы не застудили горло, — пошутил он и засмеялся.

— Спасибо, — пробормотал Надьреви упавшим голосом, неохотно принимая подарок.

Потом он принялся бесцеремонно рассматривать галстуки. Вертел, изучал их, только что не нюхал. И на каждом нашел какой-нибудь дефект. На одном — маленькое пятнышко, на другом — разлохматившуюся нитку, на остальных из распоровшихся швов торчала подкладка. Положив галстуки на стол и скроив веселую мину, Надьреви пытался скрыть свою растерянность.

Пройдя в кабинет, они сели, Андраш на стул, учитель на диван. Наступило молчание. Надо было говорить, но о чем? До сих пор беседа еще как-то клеилась: первое знакомство, вопросы, короткие ответы при осмотре поместья, — но что дальше? Оба они курили, и на некоторое время молчание их было словно бы оправданным. Андраш с большой легкостью переносил его. Он дымил, уставившись в пространство, порой взгляд его падал на учителя, и он чуть насмешливо улыбался.

— Может быть, вы отступите от своего слова? — нарушил молчание Надьреви; вскинув голову, Андраш с любопытством ждал продолжения. — И мы не будем откладывать занятия на вторник.

— Нет, нет. Я сдержу свое слово, — от души рассмеялся молодой граф. — Сегодня урока не будет. И завтра тоже. Впрочем, сегодня же воскресенье.

— А во вторник?

— Хорошо, во вторник будет урок. Какую по счету сигарету вы сейчас курите?

— Третью.

— Вот видите, научились курить.

— Это привычка дорого мне обойдется.

— Определенно.

— И в этом ваша вина.

— Вам придется зарабатывать себе на сигареты.

— Время от времени я буду предъявлять вам счет.

— Хорошо. Не исключено, что иногда я буду его оплачивать.

Опять последовало долгое молчание. Посмотрев испытующе в глаза учителю, Андраш спросил вдруг:

— Каковы ваши успехи по части женщин?

Пораженный Надьреви смутился. А молодой граф, глядя на него в упор, молча ждал ответа.

— Благодарю вас, — ответил учитель. — Есть кое-какие.

— Ну, а все же?

Желая обратить разговор в шутку, Надьреви сказал, разведя руками:

— Успехи переменные.

— Подружка у вас есть?

— Нет.

— Тогда как же? Ведь на проституток у вас вряд ли находятся деньги.

— Иногда находятся.

— Значит, редко, да?

— Довольно редко.

— Это плохо.

— Хуже, чем вы думаете. Хотя Золтан Амбруш[36] подвергает сомнению существование проблем половой жизни у молодежи.

— Кто?

— Золтан Амбруш.

— Кто это?

— Известный, выдающийся венгерский писатель.

— Вот как! Однако важно не то, что пишет этот господин, а ваше мнение.

Надьреви растерянно улыбнулся, но вдруг почувствовал некоторое облегчение. Зачем, собственно, подвергать себя допросу? Приободрившись, он сам начал задавать вопросы:

— Поменяемся ролями! Я спрашиваю вас, дорогой лорд Байрон, каковы ваши успехи по части женщин. Хотя уверен, вы ответите: огромные.

— Почему лорд Байрон?

— Вы похожи на него.

— Вот не знал.

— Неужели? Каковы же ваши успехи по части женщин?

— Буду откровенней, чем вы, — подумав немного, сказал Андраш. — Скверные.

— Как так? Не понимаю. — Пораженный Надьреви откинулся на спинку дивана.

— Ответил я вам по-венгерски. Повторить по-английски?

— Можно. Но я ничего не пойму.

— Вы, разумеется, думаете, что все женщины у моих ног.

— Примерно так.

— И, конечно, не предполагали, что по части женщин дела мои обстоят скверно.

— Неужели?

— Знаете, жизнь очень сложна. Всегда так бывает: у ног твоих та женщина, которая как раз не нужна тебе. Понимаете? — Надьреви покачал головой, он не совсем понимал, о чем речь, а молодой граф продолжал: — Правда, все, что я мог бы сказать, относится к прошлому. Ведь моя вольная, веселая жизнь уже позади. У меня есть невеста, и теперь вам понятно, что я уже не интересуюсь женщинами.

— У вас есть невеста? Вы так рано обручились, — удивился учитель.

— Да. И хочу как можно скорей жениться.

Надьреви замолчал. Много разных мыслей пронеслось у него в голове. «Женитьбу я вообще не одобряю, — думал он, — раннюю тем более, но мне не подобает высказывать свое мнение».

— Значит, вы женитесь. И, конечно, никаких препятствий? — после короткого колебания спросил он.

Андраш на этот раз ничего не ответил. Он смотрел по сторонам, словно ища чего-то; взгляд его остановился на окне, — была прекрасная солнечная погода, — потом он взглянул на свои часы. Надьреви надеялся, что сейчас они поднимутся наконец с дивана и урок окончится. Но молодой граф продолжал сидеть. После небольшого раздумья он решил немного пооткровенничать с учителем:

— Все на свете не так просто, как кажется. Моя невеста из аристократической, но обедневшей семьи. Не нравится матушке и то, что она на три года старше меня.

Это не понравилось и учителю. Он молчал с понимающим видом: все, мол, ясно, как белый день. Андраш, словно раскаиваясь в своей откровенности, слегка откинулся на спинку стула и проговорил прежним небрежным тоном, чуть в нос:

— А вы когда собираетесь жениться?

— Я еще не думал об этом, — засмеялся Надьреви.

— Не намереваетесь ли вы остаться старым холостяком?

— Пока еще я не старый холостяк.

— Но станете им. Раз уж существует супружество, — и, по-моему, правильно, что существует, — то лучше всем жениться как можно раньше. Я не сторонник того взгляда, что мужчина должен нагуляться до свадьбы. Или вы со мной не согласны?

Учителя удивило, что разговор принял такой оборот и они совсем отвлеклись от первоначальной темы; он едва отвечал на вопросы и только по-ребячески смеялся.

— Я, во всяком случае, совсем не против погулять немного. Тем более что до сих пор мне это не удавалось.

— А мне удалось. Не думайте, что это приносит счастье.

— Как бы то ни было, годик-два попробую погулять.

— Что ж, попробуйте.

— Но и для этого нужны деньги.

— Вот видите. Поэтому вам следует поскорей жениться.

— Для этого тоже нужны деньги.

— Да, правда, — подумав, сказал вдруг Андраш. — Короче говоря, у вас нет денег на женитьбу. У нас с вами одна и та же беда.

— У вас нет денег?

— У меня? Ни гроша. Так же, как у вас.

— Ну, это уж преувеличение. Вы шутите, наверно.

— Ничуть. Вы иногда зарабатываете кое-что уроками и прочим. Вот и теперь у вас есть сто крон. А я сижу на шее у родителей; все принадлежит им, меня только кормят и снабжают карманными деньгами. Когда мне не дают денег, у меня их нет. Понимаете?

— Предположим, понимаю. Но простите, я охотно поменялся бы с вами.

— Да ведь речь о другом, о том, что у меня нет собственных средств. Как бы сказать? Я сам себе не хозяин. Мной распоряжаются родители. Вы полагаете, это приятно?

— Ничего трагического тут нет.

— Иногда ситуация становится трагической. Вам, конечно, этого не понять. Вот, к примеру, вопрос о моей женитьбе. Я не могу сделать то, что хочу.

— Признаю, это плохо.

— Да, потом… что еще? У меня есть долги, о которых не знают родители. У вас, наверно, нет долгов.

— Больше, чем у вас.

— Вот как?

— Ведь если я задолжал двести крон, мне намного трудней расплатиться…

— Чепуха. Согласитесь, что у меня свои беды. — Андраш опять посмотрел на часы, — Не кажется ли вам, что мы на этом уроке многое уже усвоили?

— Я — безусловно.

— Так я и думал. Вы усвоили, что жизнь богача — не мед.

— Но будет медом, — насмешливо возразил учитель.

— Когда? Лет этак через сорок. К тому же я хотел бы, чтобы это произошло как можно позже. В самом деле, я же не желаю смерти своим родителям.

— Да ниспошлет им бог долгую жизнь, — невольно подражая священнику, сказал Надьреви, постаравшись выразиться поучтивей, — но полагаю, что о вашей судьбе они позаботятся еще при жизни.

— Но я в полной зависимости, — поджал губы молодой граф. — Поэтому у меня ни к чему не лежит душа. Теперь еще этот дурацкий экзамен. Заставляют сдавать его. Какого черта? Все равно я не смогу нигде служить. Вся эта юриспруденция нужна мне как прошлогодний снег. Если бы мне разрешили, я охотно занялся бы сельским хозяйством. Прекрасное дело хозяйничать в усадьбе. Не правда ли?

— Правда.

— Вы думали уже об этом?

— Никогда не думал.

— Вы не отличите, наверно, ржище от яровища.

— Ржище, яровище, — в задумчивости повторил Надьреви. — Возможно, вы правы. Рожь от пшеницы я могу отличить, а стерню вряд ли.

— Мы как-нибудь попробуем… Пойдемте. Галстуки не оставляйте здесь… Вы забыли их в другой комнате. Подождите, я дам вам бумаги.

В том, что у женщин загорается кровь при виде молодого графа, Надьреви смог убедиться в тот же день. Часов в пять отправились они в деревню. По отлогой извилистой дороге спустились с невысокого холма, на котором стоял барский дом, до больших с чугунной решеткой ворот парка, оттуда по обрамленной сосенками аллее дошли до тракта, и вскоре показались первые дома. По этому тракту они уже проезжали раньше в экипаже. Минутах в десяти ходьбы от парка начиналась деревня. Неприглядная, но с красивыми окрестностями. Раскинулась она в низине, с трех сторон окруженная холмами. Вдоль тракта тянулся ров, обсаженный рядом нечастых деревьев, акаций, вязов и тополей. Погода была превосходная, небо ясное, с редкими перистыми облаками. В отдалении виднелись дома с сараями и большими дворами. За свернувшей с улицы на дорогу грохочущей телегой поднялась такая туча пыли, что все исчезло из глаз. Потом тракт подошел к самой деревне, и с двух сторон его обступили дома; налево и направо ответвлялись узкие короткие улочки. Дома были выбелены, но не сверкали белизной на солнце, освещавшем их с запада. Стены у некоторых потрескались, облупились. На одном дворе молотили хлеб лошадьми, на другом — вручную. Четыре человека обмолачивали разложенные на земле снопы; высоко в воздух взлетали цепы и то и дело опускались на колосья. Впереди, поблизости друг от друга показались две церкви, католическая и протестантская. Андраш и Надьреви направились к протестантской. Молча, не говоря ни слова.

Зашли в дом священника. На террасе сидел пастор и читал какой-то журнал. Поднявшись с места, он с улыбкой поспешил навстречу гостям.

— Ваш покорный слуга, чему обязан я таким счастьем? — приветствовал их пастор.

Он был среднего роста, с бритым лицом, в очках. Ничем не напоминал священника, и его можно было принять скорей за врача.

Андраш представил учителя. На вопрос, чему обязан хозяин таким счастьем, он счел излишним ответить.

— Зайдете в дом или лучше здесь посидим? — спросил пастор.

— Здесь, на террасе, — сказал молодой граф. — Что вы делаете, Кеменеш? Опять что-то…

— Да, я читал церковный журнал, — подхватил тот. — Хорошему пастору надлежит постоянно проявлять усердие. — Надьреви взял лежавший на столе «Задунайский церковный вестник». — Всегда найдется что-нибудь интересное, — продолжал Кеменеш. — Этот журнал я прочитаю от корки до корки. Надо быть в курсе всех церковных дел.

— Где дети? — спросил Андраш.

— Дети бегают по саду, гоняются за кошкой или немилосердно тузят друг дружку, как и подобает детям доброго пастора.

— А ваша супруга?

— Моя супруга, Илонка, на кухне, наверно, пилит служанку, чтобы та принялась готовить ужин, ибо не только глаголом жив человек.

Пастор бросил на гостей торжествующий взгляд, вот, мол, на какие витиеватые ответы он способен.

— Погостить пожаловали к нам, в наше захолустье? — обратился он к учителю.

— Господин Надьреви наш гость; он истязает меня, вдалбливает мне в голову юридические науки, — ответил Андраш вместо учителя.

— Вот как! — Кеменеш помолчал немного, не зная, что еще сказать; потом, посмотрев на молодого графа, прибавил: — Скажу жене, может, вы соизволите чаю выпить…

— Нет, нет, — поспешил отказаться Андраш. — В это время мы не пьем чай.

Когда молодой граф попадал в дом к таким скромным людям, как священник, учитель или агроном, он всегда отказывался от угощенья. Привыкший к изысканным кушаньям и напиткам, он ни за что на свете не притронулся бы к чаю или кофе, который ему подали бы в бедном доме. Однажды по неведению он согласился выпить кофе, но в рот его взять не смог. «Спасибо, невкусно», — с грубой откровенностью сказал он, чтобы положить конец уговорам. Такой случай с ним больше не повторялся. Но домашняя абрикосовая водка, которую он как-то отведал у пастора, пришлась ему по вкусу. И теперь он попросил ее:

— Чаю не стоит, но той крепкой абрикосовой настойки я бы, пожалуй, выпил.

Пастор принес из дома полную бутылку и две маленькие рюмки. Налил гостям.

— А вы, ваше преподобие? — спросил Надьреви, прежде чем взять рюмку.

— Я не пью алкогольных напитков. Хватает пьяниц среди моих прихожан, пусть хоть я буду служить им примером. Я не пью и не курю; и против неумеренного курения выступаю обычно в проповедях. — И он посмотрел в глаза учителю, словно спрашивая: «Довольны ли вы мной, есть ли у вас какие-нибудь возражения?»

Надьреви почувствовал симпатию к пастору. Когда он вместе с Андрашем свернул на дорожку, ведущую к дому священника, то представил себе, что увидит этакого весельчака, сквернослова, опростившегося, грубого священника, который обманывает свою паству, проповедует воду и пьет вино. Первые шутливые слова Кеменеша укрепили его в этой мысли, хотя стоявший перед ним человек, весь его облик, лицо, умный открытый взгляд говорили о другом. Пастор заинтересовал учителя, который, желая испытать его, сказал:

— Я слышал, что вы подаете хороший пример своим прихожанам. Признаю, что пьянство — порок и чрезмерное курение вредит здоровью; не только протестантам, но и всем людям много вреда приносят алкоголь и никотин. Почему вы печетесь только о своих прихожанах? Значит, черт с ними, с прочими: католиками, евангелистами и иудеями, — им не повредит?

Внимательно выслушав его, пастор кивнул, словно одобряя вопрос, и ответил:

— Вредит всем хорошим людям, независимо от их вероисповедания. Но я хочу в первую очередь служить примером для своих прихожан, ибо их взгляды обращены ко мне. Другим до меня нет дела. Только вызывая к себе недовольство, привлекал бы я их внимание. Поэтому я вынужден сказать, что об иноверцах должен заботиться их священник.

— Да, — согласился Надьреви, не зная, к чему придраться в словах пастора.

«Ничего, я еще проэкзаменую его», — подумал он. Тут из дома вышла пасторша, догадавшись, как видно, что пришли гости и кто один из них. С заблестевшими от радости глазами протянула она руку молодому графу и сказала:

— Добрый день.

— Добрый день, — поднявшись с места и вежливо улыбаясь, поздоровался с ней Андраш.

Надьреви и Кеменеш тоже встали. Пасторша подала руку и учителю, которого ей представил муж, но настолько была занята Андрашем, что другого гостя даже взглядом не удостоила.

— Целую ручку, — проговорил Надьреви.

И отметил про себя, что Андраш сказал ей всего лишь «Добрый день». Он понял, что аристократу не пристало столь учтиво приветствовать деревенскую пасторшу. Но, очевидно, молодой граф нисколько ее не обидел.

— Садитесь, — предложила им хозяйка. — Не стойте навытяжку, как солдаты.

Мужчины сели на прежние места, пасторша продолжала стоять. Словно хотела еще немного покрасоваться. Она была хорошенькая, очень стройная, совсем молодая, так и цвела свежестью. По тому, как Андраш смотрел на нее, видно было, что она ему нравится. Поэтому, наверно, и привел он учителя в дом священника.

— Я не угощаю вас чаем, знаю, что вы откажетесь, — обратилась пасторша к молодому графу.

— От чая — да.

— Только ли от чая?

Андраш засмеялся. Пастор слегка смутился, сочтя поведение жены развязным. Он уже повернул голову, чтобы бросить на нее взгляд, но передумал.

— Когда вы были последний раз в Пеште? — спросила пасторша.

— Больше месяца назад, — ответил Андраш.

— Что нового там? Как после пештской жизни терпите вы этот сонный Берлогвар?

— Легко. Живу как затворник.

— И долго собираетесь так жить? — Андраш засмеялся, ничего не ответил. — А что говорят об этом столичные красотки?

— Столичные красотки? Это их, должно быть, не интересует.

— Ну, ну! Не верю. А маленькая балеринка из оперы? Я о ней знаю. — Она подсела к Андрашу. — Скажите, как вы здесь убиваете время? У меня вот дела: я веду хозяйство, слежу за садом, иногда Яношу помогаю, переписываю кое-что, а теперь еще учусь на машинке печатать, даже огород полю и все-таки умираю от скуки.

— Скучает тот, кто этого заслуживает, — вмешался в разговор пастор. — Разумные и здоровые люди никогда не скучают.

Надьреви смущенно молчал, чувствуя себя здесь лишним. Пасторша, посидев немного, встала вдруг с места.

— Пойдемте в сад, — пригласила она Андраша, — я покажу вам своих детей.

— Позови их сюда, — предложил пастор.

Но молодой граф уже приготовился идти.

— Знаешь, какие они непослушные. Разве их дозовешься, ведь Янчи сидит сейчас на верхушке сливового дерева.

— Пойдемте посмотрим на Янчи и Юлишку, — выручил пасторшу Андраш, и они вышли в сад.

Кеменеш проводил их взглядом, потом совершенно спокойно повернулся опять к учителю. Они смотрели друг другу в глаза, и, прежде чем Надьреви успел что-нибудь сказать, пастор начал его допрашивать.

— Верите вы в бога? — напрямик спросил он.

Не оскорбленный таким допросом, Надьреви лишь удивился.

— Трудный вопрос, — уклонился он от прямого ответа.

— Нет, легкий. Только ответить на него, пожалуй, трудно. Необязательно отвечать.

— Однако я отвечу. Я скептик. Не атеист, а всего лишь скептик. Можно даже сказать, я верующий, но вера моя несовершенна.

Пастор молчал, сохраняя полное спокойствие. Не выдержав долго, Надьреви первый прервал молчание:

— Видите ли, я вообще склонен сомневаться. С сомнением отношусь к верующим и атеистам. Хочу твердо знать. Знать так же несомненно, как знаю, что нахожусь сейчас в Берлогваре у пастора Яноша Кеменеша. Я не верю, а знаю, что я здесь. И знаю, что усомниться в этом невозможно.

— Словом, вы стремитесь к полной определенности.

— Конечно. А вот ее-то и нет. Но повторяю, я с сомнением отношусь и к атеистам, считаю, что они тоже скептики. Думаю, и верующие жаждут обрести большую определенность.

— Мне нравятся ваши слова. Вы не высокомерны и явно искренни. А это уже много!

— Я полон сомнения, колебаний, в таком состоянии легко быть искренним. Если бы я принадлежал к числу верующих или атеистов, мое положение было бы даже трудней. Пришлось бы отстаивать определенные взгляды.

— Значит, по-вашему, верующий не может быть до конца искренним?

— Если он не выражает никаких сомнений, если насилует себя, то едва ли.

— Интересно. Видно, искушения вечны… Вы молитесь обычно?

Надьреви раздумывал, стоит ли ему отвечать. Первым его побуждением было сказать, что он не ответит на этот вопрос. Но потом он раздумал.

— Да. Вечером читаю «Отче наш». Два и даже три раза.

— Это своего рода страховка, а вдруг…

— Вольно вам насмешничать. Признаюсь, что и таких соображений не лишен я.

— Правильно делаете, что признаетесь. Мне хотелось бы, чтобы вы хоть на шаг продвинулись вперед. Но я еще не спросил, какой вы веры.

— Я евангелист. Так меня крестили. Но от религиозных догматов далек. Пока только о вере в бога можем мы говорить.

— Тяжелое душевное состояние у того, кто останавливается на полпути.

— По-моему, никто не стоит на том или другом конце пути.

— Сомневайтесь свободно. Совершенно смело.

— Ну, я и впредь скорей робко буду сомневаться.

— Вы презираете меня как набожного священника. Или завидуете мне как верующему человеку. Не так ли?

— Я вас не презираю, потому что рассуждаете вы разумно. И не завидую вам. Но склонен завидовать. Если вера на самом деле придает вам силы и вы не страшитесь жизни, смерти, болезни, страдания, то я вам завидую. Если вы сильней меня перед лицом жизни, опасности, смерти.

— Я верю, что религия придает силы в жизни.

— Вы знаете или верите?

— Верю, — после некоторого колебания ответил пастор.

— Этого мало!

И, как ни странно, Кеменеш сказал теперь без всякой насмешки:

— Значит, если бы вы твердо знали, что вера приносит счастье, что верующий человек счастливей неверующего, словом, что религия полезна, то вы стремились бы уверовать в бога?

— Безусловно… Примерно так обстоит дело.

— Мне кажется, я сумел бы наставить вас на путь истинный.

— Попробуйте. А теперь я спрошу вас кое о чем. Вы, конечно, молитесь…

— Разумеется. Но я жду вопроса.

— Какую молитву вы читаете?

— «Отче наш». Это самая совершенная молитва. В ней выражаются благодарность, мольба и восхваление. Кроме того, я читаю импровизированную молитву без канонического текста.

— Что это такое?

— Тоже восхваление и мольба.

— Почему мольба? О чем вы просите бога? Я спрашиваю вас не без умысла. Хочу подвести к одному трудному вопросу, на который сам не могу ответить.

— Задайте вопрос.

— Нет, нет. Сначала скажите, о чем вы просите бога?

— Ниспослать мне силу, здоровье, чтобы я трудился во славу ему и на благо людям. — Надьреви, пока еще не удовлетворенный ответом, выжидательно смотрел на пастора. — Да, я прошу бога, чтобы он оградил меня, мою жену и детей от зла и оберег от болезней, бедствий и страха.

— Спасибо, довольно. Итак, вы просите, чтобы бог оградил вас, вашу жену и детей…

— Понимаю. Но я молюсь и за ближних.

— Как вы молитесь?

— То же самое прошу и для них у бога.

— Для всех людей? И плохих тоже? И злых тоже?

— Нет. Я говорю: «И помоги всем хорошим людям».

— Что будет тогда с несчастными злодеями? С убийцами, варварами, мучителями?

— Они осуждены на вечные муки.

— На земле далеко не всегда. Но если они и осуждены на вечные муки, то справедливо ли наказание? Сами ли они виноваты в том, что злые силы владеют их душами? Не рабы ли они, жалкие рабы родившихся вместе с ними инстинктов или злых сил, разбуженных в них другими людьми?

— Вы правы. Отныне я буду молиться и за злодеев.

— Вот как! Молиться за злодеев?! За Яноша Румпфа Непомука? Чтобы бог дал ему силы и здоровье для совершения еще более зверских убийств?

— Я буду молиться так: «Избавь, боже, их от бремени зол. Укажи им путь к добру».

— Что ж, поздравляю. Очень разумно поступите.

— Мне легко, — улыбнулся пастор, — потому что в душе моей нет злобы. Всюду и везде говорят, что я хороший человек. Я этого, правда, всерьез не принимаю, но что непрерывно стремлюсь к добру, — это верно. Однако… — Тут он с некоторым беспокойством посмотрел на дверь. — Пойдемте в сад.

— А то мухи на террасе очень назойливые, — засмеялся Надьреви.

— Да, — подтвердил пастор.

— Хотя мухи тоже твари божьи.

— Бесспорно. Но, видно, божье повеление истреблять мух.

— Только ли мух? Боюсь истребления. Даже если начнем с мух. Мухи-то разные бывают.

— Но не из-за мух пойдем мы сейчас в сад, а посмотреть, что делают там наши друзья. Знаете, моя жена, откровенно говоря, большая ослица. Очень нравится ей молодой граф. Поэтому пойдемте, спасем ее душу.

— Как вам угодно.

— Обаяние вашего друга неотразимо действует на наивных женщин, вообще на женщин.

— Моего друга?

— Это только слова, не больше. Я знаю, что легче верблюда протащить в игольное ушко, чем бедному человеку подружиться с богатым. — Надьреви молчал, и пастор продолжал: — Хотя нам, беднякам, надо довольствоваться малым. Наши отношения с графом Андрашем тоже дружба. Если мы вспомним, что у его предков было право казнить и миловать, и двести лет назад им еще пользовались.

— Пользовались?

— Да, да. Я немного интересовался историей Берлогварского именья и между прочим узнал и это. Конечно, не из краткой семейной хроники моего старинного коллеги Ксавера Ковача, которую вы, наверно, видели.

— Да, видел.

— И прочитали?

— Нет еще.

— Мало потеряли. Хотя и для восхваления графского семейства есть некоторые основания. Прадед графа Андраша был большой патриот, томился в тюрьме и в тюрьме от болезни умер.

— Я прочту хронику. Если успею.

В саду на деревянной скамеечке сидели пасторша и Андраш. Перед ними стояли дети. Пасторша и Андраш беседовали не между собой, а с детьми. Молодой граф был бледен, насмешлив и высокомерен, а пасторша возбуждена. С неудовольствием посмотрела она на мужа. Учителя опять не удостоила взглядом. На ее счастливом, загоревшемся страстью лице отражалось смятение. Надьреви она нравилась необыкновенно. И безнадежно. Ведь рядом с Андрашем, этим лордом Байроном, он чувствовал себя ничтожным и жалким.

— Я полагаю, господин Надьреви, — заговорил нараспев, в нос, повелительным тоном лорд Байрон, — что нам пора отправляться домой.

— Не торопитесь, ваше сиятельство, — встрепенулась пасторша. — Успеете еще.

Она опять обращалась только к Андрашу.

Не так давно Барнабаш Крофи позарился на «нежного цыпленочка», батрачку по имени Марика. Хотя ей уже исполнилось семнадцать, она выглядела совсем девочкой. Маленькая, худенькая. Лицо в веснушках, глаза водянистые. Хрупкое тельце и робкий взгляд делали ее особенно привлекательной. Крофи обхаживал девушку, нашептывал ей что-то, но она лишь робела. И дружок был у нее, Марци Карикаш, нездешний парень, черноволосый, с чуть пробивающимися усиками, подпасок, приставленный к коровам на скотном дворе. Марика боялась Крофи, но не говорила об его ухаживании ни матери, ни Марци. Опасалась еще большей беды. Но Марци заметил уже маневры приказчика; дикая ревность вспыхнула в нем, и он решил убить Крофи, случись с его милой какая напасть. А что, если засудят его потом, посадят в тюрьму? Пусть лучше он отсидит несколько лет, но отомстит за свой позор. Потом Марци успокоился, потому что приказчик как будто оставил Марику в покое. Правда, его самого донимал без конца, приставал, от чего тощают коровы, почему он плохо смотрит за ними, разиня этакий, почему не ловит злодеев, которые доят коров, определенно доят. Но Марци сносил все нападки.

Накануне Крофи подкараулил Марику и приказал ей вечером прийти к нему. Не поздно, чтобы родители не хватились ее дома, а лучше перед ужином. Сославшись на то, что надо-де, отнести приказчику к ужину кувшин молока. «Не придешь — задушу!» — прошипел Крофи грозно, но с любовным пылом.

Приказчик жил недалеко от хутора в маленьком доме, напоминавшем графский. Совсем один, даже слугу не держал. Дом, который когда-то занимал прежний владелец усадьбы, стоял среди тополей. Он опустел, когда граф Берлогвари прикупил к своим землям и Топусту. Крофи жил там временно, пока не построят для него особого домика. Ведь не подобает приказчику занимать пятикомнатные апартаменты. Даже если маленькой усадьбе предстоит пустовать до скончания века.

Поселившись там, Крофи кое-как обставил две комнаты на первом этаже, где были еще подсобные помещения. Три комнаты наверху пустовали. Приказчик пользовался, по сути дела, лишь одной комнатой с двумя большими окнами, откуда открывался вид на далекие просторы полей. Целый день с раннего утра трудился он на хуторе, лишь вечером возвращался домой и при свете керосиновой лампы составлял ведомости, писал отчеты, а закончив дела, читал даже книги по сельскому хозяйству. Комната его была обставлена очень просто: кровать, стол, стулья, маленький диванчик как раз по росту Крофи, шкаф, тумбочка и еще кое-какие мелочи. Батрачка убирала квартиру, поддерживала в ней хоть какой-то порядок. Четырехугольный стол стоял посреди комнаты, вдоль стены против окна — кровать, возле нее кое-как прилепилась тумбочка. Допоздна читал приказчик в постели. Чуть свет вставал, довольствуясь недолгим сном.

На этот раз в семь вечера Крофи уже вернулся домой. Он ждал Марику. Входную дверь и дверь в комнату оставил открытой настежь. Ходил из угла в угол, даже шляпы не сняв. Он злился, не доверяя девушке. «Робеет пугливая цыпочка», — думал он. И уже заранее готовился выместить свой гнев на тех, кто может помешать его замыслам. Во-первых, это Марци Карикаш, головорез этакий. Во-вторых, мать Марики, пронырливая хитрая баба; она, наверно, и доит тайком коров. Будь эта дрянь поумней, скорей бы помогла ему, сама бы спровадила сюда дочку, по крайней мере, внакладе бы не осталась, и он закрыл бы глаза на ее воровство.

Время идет, вот уже четверть, полвосьмого, вот уже смеркается. «Будь ты неладна, чтоб тебе рожу перекосило, хилая замухрышка!»

Но Марика пришла. Принесла молоко. Чтобы не расплескать его, осторожно держала обеими руками зеленый обливной кувшин. Приказчик молча впустил ее в дом, запер входную дверь на ключ. Дверь в комнату не стал закрывать. Затворил окно и задернул занавески. Поставив кувшин на стол, Марика стояла в растерянности. Она не слышала, как повернулся ключ в замке, и могла бы, попрощавшись, попытаться уйти. Но знала, что нельзя, не для того ее звали.

— Ну, Марика, чего ты робеешь? — тихо спросил Крофи, опускаясь на диван. — Садись-ка сюда, рядом.

Не двигаясь с места, девушка смотрела на него своими водянистыми глазами, точно лягушка, завороженная драконом.

— Садись же рядом со мной. Садись. Ну, не ломайся.

Марика села. Но съежилась так, словно ее скрутила судорога. Она молчала, и приказчик не решался применить к ней насилие. Девушка дрожала от страха.

Время шло, наступили сумерки. Марци Карикаш забежал к Марике домой.

— Где Марика?

— Ох, да пора бы ей вернуться. Кувшин молока понесла господину приказчику.

— Когда ушла?

— Не так давно. Но пора бы уж вернуться.

Марци постоял, посмотрел по сторонам и вдруг помчался к маленькой усадьбе. Прибежав туда, остановился у входа. На минуту. Дверь и окно были закрыты. Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Постучал. Никто не шел отворять. Долго дергал он дверь. Будь что будет, если надо, он сломает ее, убьет приказчика. Марци был вне себя от гнева, но сохранял ясность мысли: он осыплет Крофи ругательствами, оскорблениями и прикончит на месте, если тот посмеет его тронуть. Марци немного постоял, тяжело дыша. Подойдя к окну, заглянул в него, снова постучал.

— Откройте! — закричал он. — Откройте, не то дверь сломаю. Пусть выйдет Марика. Откройте, нечистая сила…

Дверь отворилась. Появился Крофи, бледный как полотно; он явно дрожал.

— Что такое, Марци, спятил ты, что ли?

— Марика здесь?

— Здесь. Только что пришла.

— Враки.

— Я же говорю, только что пришла. Сию минуту.

— Почему была заперта дверь?

— Дверь? Дверь не была заперта, Марци. Ты что, пьян? — Девушка стояла уже за спиной Крофи. — Вот Марика, собирается уходить. Что тебе от нее надо?

— Мне? Не знаю еще. Но…

— Ступай, Марика. А ты, Марци, совсем забылся. Идите, а потом я с тобой рассчитаюсь. Пастуху не положено…

— Пойдем! — строго сказал Марци девушке.

Марика выскользнула из дома; не попрощавшись с приказчиком, они ушли, оставив его на пороге. Крофи смотрел им вслед. Обернувшись, Марци бросил на него взгляд. Приказчик тотчас скрылся в доме.

— Что он делал с тобой? — спросил Марци.

— Ничего, — ответила Марика. — Что он мог делать?

— Не ври!

— Ничего не делал.

— Смотри у меня! — И Марци погрозил ей кулаком.

— Ничего не делал, только хотел сделать.

— Хотел? — Он опустил руку.

— Ну да, хотел.

Марци остановился, раздумывая, не вернуться ли ему.

— Иди же, иди, — сказала Марика.

Заперев входную дверь, Крофи в гневе метался по комнате. Потом зажег лампу, сел к столу, но за работу не мог приняться.

«Ну погоди, сволочь! — негодовал он. — Задам я тебе. Сверну шею. Девчонка, дрянь этакая… Хорошо еще, что этот головорез не схватился за нож. Ну, я его… Ведь стоит спустить одному, как десяток других, глядя на него, обнаглеют. Потом с ними не справишься. И ведь как разбушевался! В дверь колотил, в окно. Все из-за девчонки своей, из-за Марики. Надо было отхлестать его плеткой. Тогда бы небось поджал хвост. Неужели эта шлюшка сказала ему, что придет ко мне? Вот до чего дело дошло! Ну, погодите же у меня!»

Вскочив с места, приказчик нахлобучил на голову круглую шляпу, украшенную перепелиным пером, и пошел на хутор проверить, все ли там в эту позднюю пору в порядке.

Похолодало, начал накрапывать дождь. Крофи вернулся, накинул кожаное пальто, взял короткую плетку. Когда он приблизился к первым домам, собаки набросились на него с бешеным лаем. Рассвирепели, словно в первый раз увидали его, и чуть с ног не сбили. Сначала он зашел в хлев, где стояли рабочие волы. Там спал, подстелив под себя тряпье, старый батрак; над его головой мигала плошка. Крофи едва успел осмотреться в полумраке, как батрак вскочил; ни слова не говоря, приказчик постоял немного и вышел.

— Никак решил, что волов крадут, — проворчал старик.

Какой-то мужчина побежал от сарая к батрацкому дому.

— Эй! — закричал ему вслед Крофи.

Мужчина остановился. Подойдя поближе, приказчик узнал Яни Керека.

— Что ты слоняешься здесь среди ночи? Почему не спишь в своей конуре? Чего рыскаешь, как собака?

Яни Керек молчал. Приказчик оставил его в покое. Постоял, раздумывая, не заглянуть ли ему в хлев, где держат убойный скот. Сегодня он не следил за вечерним кормлением. Крофи колебался, не желая снова встречаться с Марци. Но потом проскользнул в хлев. Там высоко на стене горела не одна, а несколько плошек, потому что помещение было огромное. Какой-то батрак еще копошился в углу возле коров, два других уже спали. На полу в ногах одного из спящих лежала, скорчившись от холода, собака. Крофи стегнул ее плеткой.

— Убирайся отсюда!

Тявкнув, собака убежала. Хозяин ее встрепенулся:

— Что такое? Какого черта… — Но тут же спохватился, узнав приказчика.

— Разве я не говорил тебе, старый прохвост, чтобы ты не брал сюда на ночь собаку? Увижу еще раз в хлеву этого пса — убью.

— Пса или меня? — пробормотал копошившийся возле коров батрак.

Крофи двинулся дальше, ворча себе под нос:

— Их ругай не ругай, что стенке говоришь. Толку никакого.

Он поманил к себе хлопотавшего в углу мужика и прошел с ним по всему хлеву. «Что ему здесь надо? — думал батрак. — В позднюю пору, среди ночи».

— Где Карикаш? — спросил приказчик.

— Тут где-то.

— Не вижу его.

— Тогда не знаю, где он. Поди выскочил куда на минутку.

— Хорошо сделал. Скоро он у меня окончательно выскочит отсюда. Много грехов у него на совести.

Батрак равнодушно молчал.

Во дворе Крофи огляделся. Два окна дома напротив хлева были освещены. Раньше света там не было — он бы заметил. Почему не дрыхнут, что делают ночью?

В каждой комнате батрацкого дома, просторной, с двумя окнами, разгороженной занавесками, ютилось по нескольку семей. Подойдя к освещенным окнам, Крофи заглянул в комнату.

— Остальным спать не дает, — проворчал он.

Сидя на краю постели, старик мазал чем-то ноги. Не торопясь, спокойно. Наверно, собачьим салом, чтобы не кашлять. Глупый народ. Сколько ни толкуй им о паутине и прочих их снадобьях, все понапрасну.

Приказчик побрел дальше. Дождь уже перестал накрапывать. Луна пробилась из-за туч, и свет ее залил хутор. Снова залаяли собаки. Не мешало бы их пугнуть выстрелом. Он хотел уже вернуться домой. Осмотр закончен, ничего не обнаружено. Но передумал. А запрещенная дойка! Только ночью, когда все спят, могут доить коров. Баба какая-нибудь спрячется во дворе, а потом проберется в хлев и подоит двух-трех коров. Возможно, не одна баба, а несколько. Батраки, среди них и Марци Карикаш, потворствуют бабам, значит, они их сообщники. Может статься, даже зарабатывают на своем молчании. Все тут разбойники, нет среди крестьян ни одного честного человека.

Крофи опять пошел в хлев.

«Ну, что он здесь потерял? — подумал один из батраков. — Уж больно подозрительный. Надо бы предупредить баб, чтоб они…»

— Корнерезку до сих пор не вымыли, — ворчал приказчик. — И в корзинах осталась сечка. Может, вы и своим свиньям хозяйский корм подсыпаете? Или сами его жрете? — Батрак молчал. — Скажи-ка, Михай, этих коров доят, так ведь?

— Никто их не доит, господин приказчик.

— Разве?

— Нет. Молока они уже не дают. Вымя у них сморщилось.

— То-то и дело, что у некоторых еще не сморщилось.

— Как же доить их, господин приказчик? Кому доить и когда? Мы тут неотлучно.

— Мне лучше не говори. В прошлом году поймал я тут бабу, вы тоже тогда здесь были…

— Меня, правда, не было.

— Тебя не было. Ты же в прошлом году еще не работал в хлеву. Но Резеш здесь был. И я его выгнал. Тогда тоже доили коров, а потом, чтобы замести следы, мазали им вымя навозом. Принеси-ка сюда коптилку. — И, не дожидаясь коптилки, он зажег спичку. — Гляди! А я что говорю? Вымя у нее набухло. Смотри у меня, не то прогоню вас всех четверых.

— Ничего я не знаю, господин приказчик. Не виноват я.

«Батрак всегда виноват, не чист на руку, — думал Крофи. — Не успеет родиться, как уже ломает голову, что бы такое украсть. Да как хозяина обмануть… Ну, да ладно. Пусть сам дьявол их караулит. Когда-нибудь вскроется нарыв. Разругаются, и один донесет на другого».

— Спокойной ночи, господин приказчик.

Крофи вышел во двор. Но, вместо того чтобы идти домой, спрятался за хлевом. Долго стоял в засаде. Наверно, час целый. Терпения у него на это хватало. Уж очень хотелось поймать преступника с поличным. Иначе не уснет он.

При свете луны виден был весь хутор, двор, дома. Собаки замолкли. Где-то в отдалении тявкнула разок-другой какая-то гуляка, убежавшая с хутора. Должно быть, полаяла на луну. Приказчик ждал. Он не чувствовал ни усталости, ни скуки, ни холода, и спать ему не хотелось. Верил в свое счастье, хотя и много неприятностей свалилось на него за последние два дня. История с этим паршивым цыганом. Да еще граф Андраш вогнал его в краску в присутствии батраков и этого городского хлюпика. История с цыганом, наверно, плохо для него кончится. Все ведь зависит от того, в каком настроении будет граф Берлогвари, когда ему донесут о ней. Хотя если и донесут, не беда. А старый цыган угрожал. С такими дикарями ничего нельзя знать наперед… Ах, вот оно что! Из дома выскользнула женщина. За ней следом мужчина. Ну, конечно, эти подлецы не действуют в одиночку. Да ведь это Марци Карикаш. В том доме живет Марика. Ну и ну!

Мужчина и женщина направляются к скотному двору. Скрываются за дверью. Нет их и нет… Приказчик подождал еще немного, потом осторожно подкрался к хлеву. Вошел туда. Сидя на скамеечке, мать Марики доила корову.

Крофи заговорил тихо, почти шепотом. Дело сделано, чего же теперь кричать, что он прогонит всех, что все воры. Баба плакала и клялась, что доит сегодня только второй раз. И то лишь потому, что Марика отнесла ему кувшин молока и дома не осталось ни капли. Приказчик и не сердился. Прекрасно, значит, во всем виновата старая ведьма, мать Марики, и Марци Карикаш замешан в деле.

Теперь уже Крофи мог спокойно идти домой спать. Он лег в постель, стал думать о случившемся. Ну и прохвосты! Бед с ними не оберешься. Кого хочешь до белого каления доведут. Если не следить за ними, не гонять их, растащат именье. Работать не станут, рук ни к чему не приложат и все разворуют. Даже от домов камня на камне не останется. И за все он в ответе. Что ни случись, он виноват. И когда работа не ладится, и когда что-нибудь пропадает, и когда запаздывают с уборкой урожая, и когда дождь льет не вовремя, и когда зерно намокает, и когда начинается падеж скота. А какое у него жалованье? Едва на жизнь хватает. Какую получит он благодарность? Никакой. Он же слышал, не нынче-завтра закатится звезда Чиллага. Видно, совсем скоро. Как пригодилось бы ему жалованье управляющего! Он смог бы посылать побольше в Веспрем старушке-матери и бедной сестренке. Сам жил бы по-барски. Не воровал бы, как Чиллаг.

В воскресенье весь день съезжались в усадьбу гости. Во время обеда, кроме графа Правонски, за столом сидело еще двое гостей, графиня Мендеи и старый барон Фадди, бывший губернатор комитата. Несколько господ приехали позже, среди дня; остальные — вечерним поездом. Ужин отложили до восьми часов. Столовую осветили ярче, чем обычно. Раздвинули обеденный стол. Граф и графиня Берлогвари распределили места за столом. Гостей надо было рассадить, принимая во внимание их возраст и положение в обществе. Редким гостям, не состоявшим в родстве с хозяевами, но достаточно именитым, предназначались более почетные места.

Перед ужином в курительной собралось четырнадцать человек. Общество разбилось на небольшие группы, и шла оживленная беседа. Все были веселы или напускали на себя веселость. Надьреви чувствовал себя одиноким. Недалеко от него сидел пожилой господин, некто Зубкович; он иногда посматривал на учителя своими малюсенькими глазками, но безнадежно молчал. Надьреви не успел предварительно осведомиться о людях, в общество которых попал. Он лишь осматривался и постепенно, по каким-то признакам догадывался, кто тот или иной господин, та или иная дама. Зубкович, как он выяснил, был старым другом дома, человеком небогатым и незнатным; на чем держалась его дружба с хозяином именья, оставалось загадкой. Убеленный сединами, с длинными усами и бакенбардами, он носил спортивный костюм с таким видом, будто мог себе позволить и такое. Мужчин называл на «ты» и Андраша тоже. Графиня Мендеи выделялась здесь своей красотой. Она предпочитала стоять, изредка величественно прохаживалась по курительной, упиваясь устремленными на нее восторженными взглядами. Зубкович тоже посматривал на нее и вдруг, наклонившись к Надьреви, шепнул ему:

— Прелакомый кусок, эта графиня Мендеи! Чтобы провести с ней часок, я не пожалел бы сотню!

Ничего подобного в этом избранном обществе Надьреви еще не слышал, игривый тон Зубковича немного развеселил его, но он лишь смущенно улыбнулся.

— К сожалению, я не могу заплатить ей по двум причинам, — продолжал шептать ему на ухо Зубкович. — Во-первых, у меня нет для этого сотни, потому что вообще нет денег, во-вторых, сотни ей мало. Она либо согласилась бы даром, либо запросила бы сто тысяч.

И Зубкович тихо засмеялся. Скрипуче и, как говорится, плутовато. Показались его крупные желтые зубы, маленькие глазки, превратившись в щелочки, спрятались среди морщин.

Надьреви подумал, что извлек некоторый урок из слов Зубковича. Значит, любовное приключение может быть бесплатным, а может обойтись в сто тысяч.

В восемь часов все перешли в столовую. Быстро расселись за столом. Место учителя было теперь не рядом с хозяйкой дома, а на другом конце стола, среди неименитых гостей. Его соседом оказался капитан Хаунер. О нем он уже слышал кое-что от Андраша. Однажды капитан, плавая по Индийскому океану, потерпел кораблекрушение. Цепляясь за обломок доски, полтора дня качался он на волнах, пока наконец его не подобрало какое-то судно. На учителя большое впечатление произвел этот рассказ, и он хотел непременно расспросить обо всем капитана. Но дело оказалось нелегким, потому что капитан Хаунер, коренастый человек с маленькими черными, точно приклеенными усиками, был угрюмым и на редкость молчаливым. Он словно боялся пошевельнуть хоть одним мускулом лица, чтобы усы не отклеились. Надьреви бросал взгляды на капитана, но тот ел, уставившись в свою тарелку, и иногда покашливал, точно собираясь отдать команду на казарменном плацу.

Страдая от чувства одиночества, Надьреви наблюдал за прислуживающими у стола лакеями, смотрел по сторонам. Только теперь он заметил, что на стенах столовой висят картины в позолоченных рамах, мужские и женские портреты. У всех мужчин усы, у некоторых бороды. Лица суровы, одеты они в красивые гусарские мундиры с галунами; женщины — в бархат, кружева, украшены драгоценностями. Все это — предки графа Берлогвари, хотя ни он, ни его сын на них не похожи.

Гости наслаждались вкусным ужином. Изредка перебрасывались отдельными фразами с соседями по столу. Одни говорили тихо, так что видно было лишь движение их губ; другие, слегка повысив голос, обращались к своим визави. Прислуживало несколько лакеев. Тамаш ходил вокруг стола с таким же деревянным лицом, как у остальных слуг, но взгляд его сохранял чуть насмешливое выражение. Это заметил, наверно, только Надьреви, потому что их взгляды однажды встретились, и Тамаш словно улыбнулся ему глазами. Как выглядит его хозяин, учитель знал уже. Высокий, плотный, с привлекательным лицом, граф Каранди слегка напоминал трактирщика, и Надьреви смотрел на него с неприязнью, вспоминая рассказы Тамаша, то есть Томи, об осаждающих графа женщинах. Неприязнь эту вызывал, конечно, не сам граф Каранди, а женщины.

Из того, что говорилось на другом конце стола, до учителя долетали лишь отдельные слова. После двух жарких интерес к еде немного остыл, и беседа оживилась. То и дело обменивались замечаниями о разных блюдах. Любимое кушанье тети Шари — жареная баранина, нашпигованная салом. Но нашпигованная особым образом. Альфонз — кто это такой? — никогда не ест супа. Янош Д. избегает рыбы, потому что в детстве у него в горле застряла рыбья косточка, и он чуть не задохнулся. Извините, пожалуйста, рыба хороша только с костями, а если вынуть из нее кости, она теряет вкус.

Трое мужчин заговорили о политике. Тиса уже готовит проект изменения парламентского регламента и осенью представит его парламенту. К сожалению, Тиса проявляет мягкотелость. Оппозицию надо душить железной рукой.

После пирожного на стол поставили сыр в двух огромных блюдах, — настоящий натюрморт. Можно было выбирать любой: швейцарский, зеленоватый — горгонцола, желтый с красной коркой — эдамский, камамбер в серебряной обертке и прочие. Тетя Шари любит только вонючие сыры. Значит, у нее мужской характер, — да так оно и есть. После сыра подали ранний виноград. Все положили себе по кисти. Виноград макали в воду, налитую в стеклянные вазочки, и потом ели, выплевывая кожуру на тарелки. Надьреви впервые видел, чтобы так ели виноград. Он тоже стал выплевывать кожуру. Делал это слегка неловко, смущаясь. А капитан Хаунер, как он заметил, отступая от правил, глотал ягоды целиком. Решив последовать его примеру, учитель почувствовал облегчение. Наклонившись к своему соседу, он тихо сказал:

— Господин капитан, я слышал, что вы однажды потерпели кораблекрушение.

Капитан молча смотрел на него налитыми кровью глазами. Ждал продолжения.

Учитель подумал, как лучше задать вопрос. Потом заговорил, чуть запинаясь и не доверяя понятливости капитана:

— Скажите, господин капитан, что вы чувствовали, когда плавали по волнам, цепляясь, кажется, за кусок доски. Полное одиночество, кругом ни души, суши не видно, только вода да небо. — Капитан по-прежнему молча ел. — Вы подвергались смертельной опасности, ведь если бы не подоспела помощь, вы бы погибли.

Надьреви ждал ответа. Капитан опять поглядел на него, глаза его еще больше налились кровью, нижние веки покраснели, но он не понимал, о чем его спрашивают.

— Что? — осведомился он поощрительным тоном.

— Какое у вас было ощущение?

— Неприятное, — ответил капитан Хаунер, продолжая есть виноград.

Надьреви с изумлением смотрел на него: ну и остолоп! Ничего не почувствовать, находясь между жизнью и смертью! Но он и завидовал капитану. Ведь невозмутимость, которую тот сейчас выказывал, и тогда, наверно, его не покидала. Как бы то ни было, учитель замолчал, отвернувшись.

В курительной беседа еще больше оживилась. Пили кофе, курили сигары и сигареты; дамы сидели кружком. Барон Фадди курил сигару, но мысли его еще заняты были ужином, потому что, не обращаясь ни к кому в отдельности и одновременно ко всем, он воскликнул:

— Какая странная жизнь!.. Где справедливость? Мы сегодня час с четвертью уничтожали прекрасные кушанья, мясо, пирожные, сыры, фрукты и съели гораздо больше, чем нужно человеку при нормальном питании. А есть бедные люди, у которых нет, наверно, и куска хлеба.

Так думал, так говорил барон, с наслаждением покуривая сигару и попивая кофе.

Немного странное впечатление производил контраст между его образом мыслей и поведением. Учителя удивило его высказывание. Долго не сводил он глаз с барона. Это был человек с орлиным носом, седыми усами и маленькими колючими глазками; лицо его казалось строгим. И вот как он рассуждает. По крайней мере, и такая мысль у него возникла. «Хорошо бы поговорить с ним, — подумал Надьреви. — Начать с того, что существуют на свете лишения, бедность, нужда, страдания. Потом послушать, как будет развивать свои идеи старый барон. Интересно понять и то, как он дошел до этой мысли. Он, вероятно, хороший человек. А если в самом деле хороший, то каковы его поступки? Способен ли он делать добро людям? Однако и хороший человек поедает вкусные блюда и курит дорогие сигары».

— Поистине героический народ, — восторгался японцами один из гостей. — Без колебания, бесстрашно идут на смерть. Тысячами. Есть чему нам поучиться.

— Восточный народ. Экзотический.

— Нам сродни.

— Постольку, поскольку это восточный народ, — насмешливо заметил Зубкович.

— А ты молчи. Сам-то хорват.

Хозяйка дома тихо беседовала с графиней Мендеи. Никто их не слышал. Графиня Мендеи непрерывно улыбалась, показывая красивые белые зубы. Иногда громко смеялась. Графиня Берлогвари лишь улыбалась. Надьреви не спускал глаз с графини Мендеи. Она так нравилась ему, что он весь загорелся, предавшись безнадежным мечтам о ней. Кто знает, а вдруг… Бывали разные случаи. Однажды благородная дама вступила в любовную связь с кучером. Хотя со времен князя Арпада такое могло случиться раз десять, не больше, и подобные истории получали громкую огласку. Надьреви ощутил всю безнадежность своих мечтаний, подумав: «Было и быльем поросло».

Графиня Мендеи невольно разжигала страсть в душе молодого учителя, так как, улыбаясь, она обводила всех глазами, и на него тоже падал ее взгляд, и тогда казалось, что улыбка предназначается ему. Однако трезвым умом Надьреви понимал, что верить этому глупо.

— Кто такая эта графиня Мендеи? — спросил он вдруг у сидевшего рядом Зубковича.

— Вдова графа Адама Мендеи. Очень богатая женщина. У супруга ее было огромное состояние, поместья, дома в Пеште и в Вене; она все унаследовала, детей у нее нет. И сама графиня по богатству не уступала своему мужу. Два года она вдовеет. Веселая вдовушка. Было у нее дюжины две женихов, но всем она отказала. Графиня Берлогвари очень любит ее. Видите? Они могут шептаться так целый вечер. Ну как, лакомый кусочек?

— Очень красивая женщина.

— Красивая женщина? Нет, молодой человек, скажите, не церемонясь, лакомый кусок! Вот что важно. Вы тоже не пожалели бы дать за нее сотню, не так ли?

— У меня нет сотни, — засмеялся Надьреви.

— Ну, дружок, если бы за этим дело стало, я одолжил бы вам сотню. Правда, у меня ее нет, как я уже говорил, но ради такого случая я попросил бы у кого-нибудь взаймы. Хотя бы у нее самой, хе-хе-хе… Неплохо, а? Потом, когда пришло бы время отдавать долг, я сказал бы, что она уже получила деньги, что я с вами послал, ну как? Хе-хе-хе. Неплохо, а? Видите, какую прекрасную шутку можно было сыграть при случае.

— У русских в этой войне нет хорошего полководца, — раздался чей-то безапелляционный голос. — Будь у них Наполеон, они разбили бы японцев.

— Сомнительно. Теперь уже Наполеоны не идут в счет.

Надьреви курил, не скучал: он слушал и смотрел на людей, собравшихся в курительной. Диковинные звери в зоологическом саду. Все, конечно, изящно одеты, выхолены, на лицах невозмутимость и сознание собственного достоинства.

Обычному представлению об аристократах больше всего отвечает внешний облик графа Правонски. У него тощие длинные ноги и каменное лицо, которое невозможно представить без монокля в глазу. Графиня Мендеи просто красивая женщина, а Андраш красивый юноша. Если бы их всех раздеть, — например, в усадьбу ворвались бы разбойники и выкинули такой номер, — то голых дам и господ можно было бы принять за служащих какой-нибудь конторы. Если заставить их немного поработать, женщин — помыть пол, мужчин — порыхлить землю мотыгой, то за несколько часов они приобрели бы вполне демократический вид. Граф Берлогвари едва ли отличался бы чем-нибудь от своего батрака. Барон Фадди и того меньше. Граф Каранди после некоторой метаморфозы вполне сошел бы за ночного сторожа. Графа Эстерага незачем и заставлять землю рыхлить: после небольшого переодевания и грима он превратился бы в великолепного парикмахера. У него, между прочим, лисья мордочка. Да, люди похожи на животных. Кто — на лису, кто — на бульдога, кто — на обезьяну. Граф Берлогвари не лиса, не бульдог и не обезьяна, а бык. С бараньей головой. Андраш нагишом чувствовал бы полную растерянность. Стеснялся бы своих кривоватых ног. Трагедия. Именно потому, что в остальном сложен безупречно. Баронессе Вештарп надо только взъерошить волосы, и она станет цыганкой, гадалкой. Интересно, даже в ее манере говорить есть что-то цыганское. Она то и дело вставляет «честное слово», божится, клянется. Может быть, речь, поведение человека определяются его внешностью? Странно. Но как бы то ни было, граф Эстераг с лисьей мордочкой — это появившийся инкогнито парикмахер, вежливый, услужливый. Даже лакею, наверно, дал бы он сигарету, если бы тот курил. «Не прикажете ли причесать?» — так и ждешь от него вопроса.

— Наполеон был авантюг’ист, — заявил граф Правонски. — Можно сказать, мошенник.

— Если и не мошенник, то все-таки сын адвоката.

— Мошенник! Он не завоевал, а опозог’ил Евг’опу.

— Но он был императором.

— Я не пг’изнаю его импег’атовом.

— Вот как! Ты, Эндре, преувеличиваешь. Неоспоримые факты нельзя отрицать. Не стоит, по крайней мере.

— Для меня он не импег’атов. Для меня сын адвоката не может быть импег’атовом. Он авантюг’ист именно потому, что пг’овозгласил себя импег’атовом. И во что бы то ни стало хотел пг’имазаться к монаг’хам.

Поднявшись с места, граф Берлогвари достал из курительного шкафчика еще несколько коробок сигарет и положил их на столики. Потом сел около барона Фадди недалеко от Надьреви.

— О вкусах не спорят, — сказал он. — Мы курим «Принцесас». Не люблю дешевые сигареты.

— Я предпочитаю сигары.

— Но он был талантливый человек, — продолжался спор о Наполеоне.

— Все авантюг’исты талантливы. Талант — не заслуга. Все зависит от того, на что идет этот талант.

— Сомнителен и его талант, — вмешался третий голос. — Он же был под конец позорно свергнут. То, что он создал, развалилось, и карьера его кончилась на острове Святой Елены.

— Да, — согласился граф Правонски. — Он потег’пел настоящее фиаско. Правильно ты заметил, дог’огой кузен.

— Его талант неоспорим. Он руководил сражениями и почти все выигрывал. Ввел свои порядки. Кодекс Наполеона не шутка.

— Пустое! Его сочиняли юг’исты и пг’очие писаки.

— Я лишь того считаю талантливым, кто до конца побеждает. Пусть даже не в битвах. Талантливый человек тот, кто, благополучно прожив жизнь и минуя беды, спокойно умирает в старости. Разве не так?

— Об этом можно поспог’ить.

«Граф Правонски, конечно, довольно неприятный тип, — подумал Надьреви, — но он не так глуп, как кажется с первого взгляда».

Имя Крофи долетело до ушей учителя. Он прислушался. Граф Берлогвари говорил о своем приказчике с бароном Фадди.

— Ты видел того цыгана? — в раздумье покачав головой, спросил барон.

— Нет. Знаю обо всем только со слов сына.

— Как ты поступишь теперь с приказчиком?

— Сам еще не знаю.

— Но это, изволишь видеть, скверная, очень скверная история. Так зарваться…

— То-то и досадно, что он меня скомпрометировал. В моем поместье ничего подобного не может происходить.

— И все-таки произошло.

— Вот именно. Представь, это и в газеты может попасть. Поэтому мне не хочется, чтобы начался судебный процесс. Не знаю, пожаловались ли уже цыгане или только собираются, но заминать дела я не желаю.

— И не следует.

— Тогда пусть все идет своим чередом. Во всяком случае я не возражал бы, если бы мне разыскали этого цыгана. Я постарался бы уговорить его, и, полагаю, он удовлетворился бы небольшой компенсацией.

— Я не согласен с тобой, Андраш, — покачал головой барон.

— Что же мне делать? — разведя руками, спросил граф Берлогвари.

— Прогони приказчика.

— Наказать — я его накажу, это твердое мое решение. Прогонять его мне не хочется, он хорошо работает. Неплохо наладил хозяйство в Топусте, трудолюбив, кое-что знает и продолжает учиться. Правда, слишком грубо обращался с батраками, но я запретил ему это.

— Запреты твои тщетны: видишь, что он сделал с несчастным цыганом. Просто неслыханно!

— Это же не батрак, а цыган.

— Цыгане тоже люди.

— Да, люди. Но нельзя их защищать. Ленивый, вороватый народ. Некоторые цыгане грабят, возможно, и убивают. Например, случай в Даноше, Кто знает, какие грешки водятся за этим Шуньо?

— Хорошо ты сказал, кто знает. Это же значит, что мы не знаем о нем ничего плохого. Пустое предположение еще не дает оснований так жестоко поступать с ним. Да и не приказчик ему судья. Вот что важно, Андраш.

— Крофи большой дурак, — сердито отмахнулся от, него граф Берлогвари. — А может быть, и сумасшедший. У своего прежнего хозяина он тоже совершил какую-то подлость, поэтому остался без места. Когда я брал его на работу, он клялся мне, что подобное не повторится. Видишь ли, и такого червяка надо понять. Этот Крофи маленького росточка, с противными отвислыми рыжими усами, с прерывающимся писклявым голосом. Если в руки человека попадает власть, он переходит границы дозволенного. Крофи рассказал мне, что с ним случилось у прежнего хозяина, Темеши. Он замучился с одним лентяем, на которого не действовали ни добрые, ни грубые слова, ни угрозы. На каждое замечание был у него готов ответ; он лишь отлынивал от работы, делал все спустя рукава, причинял вред и других подстрекал. Видишь ли, в поместье нельзя гладить людей по шерстке. Иной человек — скот, да и только. Вол лишь тогда тянет плуг, когда его тычут вилами в бок. Ты, конечно, никогда не занимался хозяйством, потому что отдаешь свои земли в аренду. Но если бы тебе пришлось иметь дело с батраками, приказчиками, то…

Барон Фадди теперь с некоторым сочувствием покачал головой. Жизнь, мол, трудна, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Я говорю, Крофи просто сумасшедший. Я собирался было посадить его на место Чиллага, но вскоре отказался от этой мысли.

— Неужели? А что с Чиллагом? Он болен?

— Отменно здоров. Я подозреваю, что он крадет сверх всякой меры. Хочу отправить его на пенсию.

— Ну и ну!

— Крофи, разумеется, не может стать его преемником. Молод еще и мало прослужил у меня. К тому же по своей наружности он не подходит на должность управляющего. Управляющий должен быть представительным.

— Ну, конечно. И после того случая…

— Теперь уже и речи не может об этом быть.

— Что ты говорил о Чиллаге? — наклонившись к собеседникам, спросил граф Каранди графа Берлогвари.

— Лишь то, что я ему не доверяю.

— Насколько я слышал, тебе нужен новый управляющий.

— Вероятно.

— Возьми у меня Сеницея. Я продаю свое галлайское поместье.

— Сеницей? Что он из себя представляет?

— Надежный, грамотный, честный человек.

— Словом, крадет умеренно!

— Совсем не крадет.

— Этому уж я не поверю. Значит, очки втирает.

Тут в курительной наступила полная тишина. Все услышали слова графа Берлогвари. Его высказывание «кто не крадет, тот очки втирает», вызвало кое у кого смех. Граф Эстераг охотно признался, что любит воровать карандаши. Графиня Мендеи рассказала, что одна ее знакомая, женщина богатая, нескупая, при случае не упускает возможности украсть какую-нибудь мелочь. Потом она возмещает пострадавшим убытки, преподносит им подарки куда более ценные, чем то, что она присвоила. У нее, у графини Мендеи, пропала однажды книга, цена которой в магазине две или три кроны; подозрение упало на прислугу. Выяснилось, кто вор, лишь когда эта дама подарила ей собрание сочинений Йокаи[37].

Все смеялись.

— У нее тут винтиков не хватает. — Граф Правонски дотронулся до своей головы.

— Да. Клептомания.

— В народе своеобразное представление о краже, — заговорила графиня Берлогвари. — Собственными ушами слышала я одну историю, — не поверила бы, услыхав из чужих уст. Вчера среди дня поехала я в деревню, повезла мою горничную Магду к доктору…

— Чтобы вылечить ее от клептомании?

— Нет, нет. Магда честная душа. Я очень люблю ее. Она проходит какой-то курс лечения, и, чтобы не запустить болезнь, я вожу Магду к доктору. Коляска остановилась перед домом врача, Магда ушла, я осталась ждать ее в экипаже, Янош сидел на козлах. Не было ее минут пятнадцать, и в это время я оказалась невольной свидетельницей чужого разговора. Несколько крестьян обсуждали какую-то кражу. Из их слов я уяснила себе суть дела. Накануне ночью у одной вдовы украли сливы. Обворовали несколько деревьев в ее саду. Вдова очень бедная, и сливы для нее большая ценность.

Надьреви слегка улыбнулся: «Сливы для нее большая ценность». Да, конечно, сейчас беседуют господа, не крестьяне. Но даже нескладное выражение «обворовали несколько деревьев» в устах графини показалось ему милым.

— Женщина плакала, рыдала, обнаружив утром пропажу. Вот и весь случай. Его обсуждали крестьяне. Они страшно негодовали и клеймили вора, а один из них сказал: «Если б хоть у богача украл, я бы смолчал, а у бедной вдовы воровать грешно».

Найдя мнение крестьян забавным и необычным, все громко засмеялись.

— И остальные признали его правоту, — продолжала графиня Берлогвари. — Меня так поразило это странное заблуждение, что я просто остолбенела. Ничего подобного я не слыхивала. Чему же учат этих людей в школе? Преподают ли им закон божий? Неужели не вдалбливают десять заповедей? Не укради! А кто крадет, совершает грех. Независимо от того, у кого крадет.

— Да, поистине странное заблуждение, — подхватила графиня Мендеи. — По их мнению, если из моей сумочки украдут сотню крон, то надо сосчитать, сколько в ней осталось; если окажется порядочная сумма, значит, кража и не имела места.

— В самом деле, у вас украсть невозможно, — улыбнулась графиня Берлогвари. — По крайней мере, совершить небольшую кражу. Если встать на их точку зрения. Не знаю, все ли в народе придерживаются такого взгляда или только несколько крестьян так думают. Приходилось вам слышать что-нибудь подобное, господин Надьреви?

Вопрос был задан учителю, возможно, потому, что он занимался юриспруденцией, готовился к адвокатской или судейской карьере, а возможно, потому, что в этом обществе он был единственным бедняком, ближе стоял к народу и больше знал о нем.

— Народ рассуждает совершенно правильно, — набравшись вдруг смелости, ответил Надьреви. — Правда, уголовное законодательство не делает в таких случаях различия, но, так сказать, при гуманном подходе к делу украсть у бедняка куда большее преступление, чем у богача.

— Да что вы! — посыпались со всех сторон удивленные, скорей даже, полные веселого недоумения возгласы.

Только граф Правонски возмущенно воскликнул:

— Как можно так говог’ить?

Ему Надьреви ничего не ответил. Учитель готов был уже отступить, но графиня Берлогвари продолжала его расспрашивать:

— Как вы это понимаете? Объясните.

— Если для вас неприемлемо мое мнение, то объяснить мне будет трудно, — с некоторым колебанием проговорил Надьреви. — Полагаю, что объяснения и не требуются, поскольку справедливость этого тезиса несомненна. Однако попробую.

— Напг’асно. Нет никакой необходимости, — сказал граф Правонски.

— Ну, пожалуйста, — обратилась к учителю графиня Берлогвари, но, заранее отказываясь признать его правоту, добавила: — По-видимому, я склонна заблуждаться. Меня занимает ваша аргументация.

Граф Берлогвари, как и все прочие, прислушивался к этому разговору.

Барон Фадди тихо заметил:

— Спор не лишен интереса.

Зубкович, улыбнувшись, подумал: «Ну и осел этот славный малый, лучше бы промолчал».

— По правде говоря, я и не знаю, что тут странного, — пытался отбиться Надьреви. — Нищий побирается, ходит из деревни в деревню с узелком в руке, и в нем весь его скарб, все его достояние. Если украдут этот узелок, цена которому, предположим, двадцать крон, нищий все потеряет. Может быть, даже погибнет. И вот кто-то обворовывает его и чуть не доводит этим до смерти. Какое жестокое преступление! Не больший ли это грех перед богом и людьми, чем украсть двадцать крон у того, у кого останется еще много денег, кому кража причинит лишь небольшой материальный ущерб и легкое раздражение. Нищий плачет, причитает, отчаивается, сокрушается, — никогда не сможет он приобрести то, что потерял. Разве кража у нищего не более жестокий проступок, чем любая другая?

— Ах, вы неправильно рассуждаете, — покачала головой графиня Берлогвари. — Для нас непреложная истина, что любая кража преступление. Преступление, и только.

— Уголовное право и то различает разные случаи воровства, — не сдавался Надьреви. — Не принимается во внимание, у кого совершена кража, насколько богат пострадавший, но кража суммы, если не ошибаюсь, до двухсот крон — проступок, не влекущий за собой тяжелого наказания, а свыше двухсот крон строго наказуемое преступление.

— Да поймите, пожалуйста, кважа есть кважа! — с перекошенной физиономией сердито закричал граф Правонски. — Неужели вы не понимаете, о чем идет г’ечь?

— Понимаю. Речь о том, когда кража большее и когда меньшее преступление. Правильно ли рассуждал крестьянин, сказав: «Хоть бы у богача украл, я бы смолчал». Закон делает даже такое различие: кража небольшого количества продуктов или топлива считается незначительным проступком. Мне кажется, на сумму до десяти крон, точно не знаю, потому что не изучал еще уголовного права. Но не важно, не стоит на этом останавливаться. В судебной практике часто проявляют гуманность, которая не может предписываться статьями уголовного кодекса. Судья не стоит на точке зрения, что кража есть кража, а взвешивает все обстоятельства дела, прежде чем вынести приговор. Иногда судья, очевидно, и оправдывает виновного, например, мать, укравшую кусок хлеба для своего голодного ребенка.

— Чепуха! — Граф Правонски в растерянности смотрел по сторонам. — Вы не понимаете вопг’оса, потому что… потому что… туго сообг’ажаете, господин учитель.

Надьреви оцепенел. Ему хотелось схватить первую попавшуюся пепельницу и запустить в голову графа Правонски. Но он, конечно, не мог этого сделать. Он промолчал. Закурил сигарету, показывая, что для него спор окончен.

Не одобряя его поведения, Андраш бросил на него колючий взгляд.

— Не надо горячиться, — сказал граф Берлогвари, обращаясь, скорей, к графу Правонски. — Господин Надьреви изложил свою позицию, и дело с концом. Он, очевидно, социалист. И это определенная позиция.

Постаравшись придать своей характеристике чуть шутливый оттенок, граф Берлогвари и на улыбку не поскупился. Он хотел выручить этим учителя, как бы советуя присутствующим не принимать всерьез его взгляды и перейти к другой теме.

Графиня Берлогвари не стала больше спорить, видя, что граф Правонски крайне раздражен и уже совершил бестактность. Она не одобряла его поступка, хотя свое порицание выразила лишь молчанием. Через несколько минут атмосфера разрядилась; как ни в чем не бывало заговорили о другом. Опять о политике. Чего добивается Юшт[38] и его партия. Надьреви, не прислушиваясь к беседе, углубился в свои мысли.

— Сербы готовятся к коронации Петра[39]. По-видимому, она состоится осенью, — долетело до его ушей.

«Это действительно не так уж важно, — подумал учитель. — Болтайте же, дураки, болтайте!» И он принялся мучительно размышлять, чем отплатить этому наглецу, графу Правонски. Неужели ничем? Неужели это не в его силах?

Неожиданно на освободившееся возле него кресло села графиня Берлогвари. Учитель растрогался, решив, что она сделала это в знак примирения.

— Как идут занятия, милый Надьреви? — спросила графиня.

Учитель чуть не ответил, что уроки еще не начались. Но вдруг спохватился: тогда надо признаться, отчего это происходит, на что он тратит со своим учеником время. Сказать, что Андраш отложил первый урок на вторник; тогда он, Надьреви, станет ябедником, и из-за него получит нагоняй молодой граф.

— Полагаю, мы достигнем некоторого успеха, — отвечал Надьреви. — Я, правда, вижу уже, что Андраш отлынивает от занятий, но все же надеюсь побороть его сопротивление. Пытаюсь теперь.

— Да, да, милый Надьреви. Отнеситесь к Андрашу с терпением. Не обращайте внимания на его капризы, найдите подход к нему. Наши слова на него не действуют. Ни строгие внушения отца, ни мои уговоры. И к тому и к другому он уже привык и ничего не слушает. К сожалению, вы, конечно, не можете применить к нему строгость, но будьте изобретательны. Больше ума и меньше насилия. Андраш не плохой мальчик, только ветреник и большой проказник. Мы были бы вам крайне признательны, если бы вы сумели немного перевоспитать его. И я надеюсь, что вы, с вашим спокойным и мягким характером, повлияете на Андраша. — И, желая пробудить симпатию к сыну, она продолжала как бы с невинным лукавством искусно убеждать учителя: — Впрочем, он прекрасный, добросердечный мальчик. Приезжает на хутор и никогда не упускает случая поинтересоваться бедствующими крестьянами. Последнюю рубашку готов отдать бедняку.

Слова графини подействовали на учителя. Он посмотрел на молодого графа, и взгляды их встретились. Андраш беседовал с графиней Мендеи и баронессой Вештарп, объяснял им, как приготовить хороший бульон. Предназначенный к обеду бульон надо сварить накануне вечером. Положить в него разное мясо. Кроме первосортной говядины, например, и курятину. Говядину нужно заказать в Вене. Да, да, он не шутит, хотя скот откармливают в Венгрии, лучший отправляют в Вену, и хорошее мясо только оттуда можно получить. В Вене заказывает и «Хунгария». Хотя в этом кафе все же не первоклассный бульон. Их повар Шаута самый большой специалист по части мясного бульона.

Увлеченный столь интересным для него разговором, он заметил, однако, что его мать и Надьреви беседуют о нем. И понял по некоторым признакам, что учитель не выдал его. Поэтому Андраш наградил его благосклонным, признательным взглядом.

В утренней почте графу Берлогвари попалось письмо без подписи, написанное женским почерком. Из глубокого уважения и самых добрых чувств к графской семье некая благодетельница сообщала графу Берлогвари, что сын его Андраш ведет в Будапеште расточительный образ жизни и делает долги. Он берет деньги под огромные проценты у одного ростовщика, бессердечного человека. Анонимная доброжелательница не может назвать имя ростовщика, но знает, что за необходимыми разъяснениями следует обратиться к Чиллагу, управляющему поместьем его сиятельства. Ведь он служит посредником между Андрашем и ростовщиком или сам ссужает деньгами. Во всяком случае, управляющий вызывает серьезные подозрения, потому что состояние его растет не по дням, а по часам, у него лежат деньги в банке, и недавно он сделал большой вклад в веспремский филиал банка К. Сколько задолжал молодой граф, она не может сказать, поскольку сама не знает, но долг несомненно составляет много тысяч крон. Пусть его сиятельство простит ей такую смелость, — она сообщает все это, желая помочь его семье и сыну, так как не может смотреть без негодования, как некоторые женщины и бессовестные негодяи за спиной его сиятельства заманивают в свои сети мягкосердечного графа Андраша. Доброжелательница еще раз просит прощения у его сиятельства и заверяет, что совесть ее чиста и это письмо написано из самых лучших побуждений.

Граф Берлогвари прочитал письмо до конца, потом вернулся к тем строкам, где говорилось, что сын его ведет расточительный образ жизни и раздобывает деньги у ростовщика. Положив письмо на стол, он почувствовал небольшое сердцебиение. Тотчас попросил своего камердинера пойти к графу Андрашу и сказать ему…

У него чуть было не вырвалось: «Пусть граф Андраш немедленно придет ко мне». Но даже от его имени в таком категорическом тоне камердинер не может разговаривать с молодым графом, поэтому граф Берлогвари продолжал:

— Пусть граф Андраш придет ко мне. Подождите! — вдруг прибавил он, подумав, что слова его не выражают настоятельной просьбы. — Если он еще не встал, пусть оденется и придет ко мне, я жду. Так и скажите, — нашел он наконец подобающую форму.

Крайне раздраженный, ходил граф Берлогвари по комнате. Не стесняясь в выражениях, бормотал себе под нос:

— Черт подери этого повесу, этого… этого… и не знаю, что с ним делать! Неслыханно! Невероятно! Я же подозревал, что дело плохо. Чиллага надо гнать немедленно.

Услышав приказание отца, Андраш сразу испугался. Почувствовал неладное. Стал быстро одеваться, — ведь отец уже ждал его. Ференц во время туалета молодого барина старался не попадаться ему под руку. Андраш подошел к комнате отца, тихо постучал в дверь.

«Трус негодный, еле стучит!» — это было первой мыслью графа Берлогвари. Он сам открыл сыну дверь.

— Заходи, пожалуйста, — сказал он, стараясь подавить свой гнев.

— Доброе утро, — упавшим голосом пробормотал Андраш.

«Ну конечно, он виноват. Несомненно, сведения правильные», — подумал граф Берлогвари.

— Мне стало известно, что у тебя есть долги. — Андраш молчал; он уже заметил письмо на столе. — Есть или нет? — спросил граф Берлогвари продолжавшего молчать сына.

— Есть кое-какие, — пролепетал Андраш, — небольшие, наверно… точно не знаю…

— Не юли, скажи правду.

— Несколько тысяч крон.

— Несколько тысяч крон! Это не ответ. Несколько тысяч! Может быть, и десять, может быть, и пятьдесят.

Андраш не произносил ни слова. Лицо его стало бледным как полотно, губы дрожали. И ноги тоже.

Граф Берлогвари повернулся к сыну спиной и в волнении снова принялся ходить по комнате. Обе руки он засунул в карманы брюк. Наверно, из инстинктивной предосторожности, чтобы не пустить руки в ход. Лучше судорожно сжать их и запрятать глубоко в карманы. Целую минуту длилось молчание. Сын понимал, что сказать ему нечего и он может лишь отвечать на вопросы. Комок подступил к горлу разгневанного отца. Ему хотелось кричать от возмущения, но не позволяло чувство собственного достоинства. К тому же сын уже взрослый, и оскорблять его нельзя. Все мысли, казалось, улетучились у него из головы.

— Неслыханно! — вот первое слово, которое смог он промолвить.

Андраш посматривал на дверь. Сбежать бы! Или внезапно стряслось бы что-нибудь и положило конец этой муке. Загорелась бы усадьба, и кто-нибудь примчался сообщить о пожаре. А то ситуация невыносимая. Невыносимо, безнадежно унизительная. И все из-за каких-то жалких денег, которые безотлагательно ему понадобились.

— Ты играл в карты? — Андраш молчал. — Ты же не играешь в карты. В противном случае я знал бы. — Андраш продолжал молчать. — Во всем виноваты, конечно, женщины! Не иначе. Чиллаг ссужал тебя деньгами? — Андраш не отвечал. — Чиллаг? — повторил отец.

Андраш по-прежнему молчал. Граф Берлогвари и не ждал от него ответа. Долг сына молчать. Он дал, возможно, честное слово не выдавать управляющего.

— Предполагаю, что Чиллаг. А потом узнаю доподлинно. Да, хороши у тебя приятели! Братья Венкхеймы. Повторяется мадьяроварская история. Тогда старый дурак Венкхейм заплатил долги своего сыночка. Я говорил, тебе надо осмотрительно выбирать друзей, ты не должен якшаться с обедневшими дворянами, а кутилы Венкхеймы тебе не компания, потому что по сравнению с ними ты нищий. С владельцами пятидесяти и ста тысяч хольдов ты, правда, не имеешь права распивать вместе шампанское, веселиться под цыганскую музыку и швырять деньги на женщин. Не обобрала ли тебя какая-нибудь актриса? — Андраш не отвечал. — Неслыханно! Вроде бы не горбатый, не хромой, не кривой, а здоровый цветущий мужчина, и до чего докатился? Дают потаскушке пятьдесят, сто крон, и готово дело. А ты? Ты, что ж, простофиля, что ли?

Андраш молчал. Ему хотелось закурить, что-нибудь сделать. Лишь бы не стоять навытяжку. Но он не смел пошевельнуться.

— Сколько у тебя долгов? Верно, тысяч десять, на тебя ведь похоже. А то и больше. — Остановившись у окна, граф Берлогвари долго смотрел на небо. Потом продолжал, обернувшись:

— Хотел бы я знать, о чем ты думал. На что вообще рассчитывал? Как собирался расплачиваться с долгами? Не понимаю. Совершенно не понимаю.

Андраш и теперь не отвечал.

— И ты еще хотел жениться? С долгами? Утаить их от меня, чтобы заплатила семья жены? Покрыла холостяцкие должки одного из графов Берлогвари? Не стыдно тебе, сын?.. И ты еще хочешь жениться? За моей спиной обделываешь делишки с Чиллагом. Вы вместе обманываете меня… Я же слышал о твоих художествах в Пеште. Утром приходишь домой и спишь до полудня. Я подозревал, что это не приведет к добру, но такого не ожидал… В наше время нельзя жить в свое удовольствие и сорить деньгами. Без денег шагу не ступишь. Здесь, конечно, замешана какая-нибудь распутница. Да я бы на твоем месте от стыда сгорел. Твоя мать говорит, что ты красивый юноша. Она гордится тобой. Я вижу, женщины посматривают на тебя. Графиня Мендеи пожирала тебя глазами, когда ты читал ей лекцию о бульоне. И оказаться таким простофилей? Швырять деньгами, тратить на негодных девок и разных стерв? Посмотри на других аристократов. Твой дядя Яни пятьдесят, от силы сто крон в конверте дает хорошеньким молодым женщинам и порядочным дамам. А он уже не первой молодости и вообще не Адонис. Почему же тебя обирают? Да, сын, я был о тебе иного мнения.

Андраш стоял молча. Граф Берлогвари подошел к нему и, глядя прямо в глаза, запинаясь, тяжело дыша, продолжал свою речь. Молодой граф пытался отвести свой взгляд. Отцу нравилось упорное молчание сына, но не нравилось, что тот побледнел и слегка дрожит. Ему хотелось, чтобы Андраш был тверд и неколебим, чтобы ни один мускул не дрогнул у него на лице. Граф Берлогвари задумался. Вот какой сын у него. Упрямый. И, верно, решительный.

— Ничего другого я не в состоянии представить. На что еще мог ты тратить деньги? Квартира у тебя была бесплатная, твоего слугу я содержал, — на что тебе понадобилось столько денег? Хорошо, обед в «Бристоле», предположим, пять крон. Ужин столько же. Завтрак дома две-три кроны. Если не есть, конечно, русскую икру и дорогую рыбу. Икра и рыба! Слыханное ли дело? — Граф Берлогвари вынул руки из карманов, чтобы возмущенно размахивать ими: «Икра и рыба, икра и рыба!» — Знаю, что в полдень ты заказываешь экипаж с двумя лошадьми и едешь обедать. Правильно. Тебе не к лицу разъезжать в извозчичьей пролетке или в трамвае. Правильно. Тебе не к лицу жить, как адвокат или… уролог. Я бы не допустил. Все это обходится ежемесячно в пятьсот — шестьсот крон. Ты же тратил… наверно, тысячи две, а то и больше. Разве можешь ты это себе позволить? Ведь мои доходы не превышают десяти тысяч в месяц. Не удивляйся. И этой суммы на все должно хватить. С тех пор, мой друг, как существует пенсия, повышенная пенсия, пожертвования и прочее, приходится считать каждый грош. Деньги что вода. Или ты не умеешь считать? И не желаешь одуматься? Я уже бранил тебя, когда открылись твои проделки в Мадьяроваре. И теперь опять повторяется та же история. — После небольшой паузы он прибавил: — Я и не решаюсь рассказать твоей матери.

— Спасибо, — пробормотал наконец Андраш.

— Не благодари, сын, не благодари меня, ибо я делаю это не ради твоих красивых глаз, а чтобы пощадить трою мать. Но я не знаю, что будет. Не знаю, когда ты решишься признаться мне, сколько у тебя долгов, кому ты должен платить и в какие сроки. С твоим покровителем Чиллагом я расправлюсь как следует. А ты… ты можешь теперь идти. Я еще подумаю, как взять тебя в ежовые рукавицы. Возможно, ты останешься дома и поедешь в Пешт только сдавать экзамены. Здесь, по крайней мере, ты на глазах. С женитьбой тебе придется повременить. Ты сам пока что расстроил все дело. — И после небольшого молчания: — Занимаешься ли ты? Сделали ли вы какие-нибудь успехи? Или этого славного молодого человека ты водишь за нос, как водил Пакулара? А между прочим, на этого Надьреви, если он оправдает доверие, у меня есть определенные виды. Занимаетесь ли вы вообще?

— Да, — после некоторого колебания довольно нерешительно ответил Андраш.

Махнув рукой, граф Берлогвари подумал: «Как видно, неправда». Хотя ответ был положительным, молодого графа выдал голос.

— Можешь теперь идти, — повторил отец.

Сын ушел, поклонившись. Взяв со стола письмо, граф Берлогвари посмотрел на него, но перечитывать не стал. Сунул его в карман. Потом приказал камердинеру срочно отправить человека в Топусту и к шести часам вызвать в усадьбу приказчика Крофи. А теперь он спешил повидать своих гостей, которые уже готовились к отъезду, так как поезд перед полуднем отправлялся из Берлогвара.

Андраш вернулся в свою комнату. Кровать еще была не постелена, и он одетый улегся на нее. Обхватив руками голову, принялся вздыхать. Учителю он передал, что плохо себя чувствует и сегодня урок не состоится. Когда горничная пришла убирать комнату, он отослал ее. Устав вздыхать, Андраш встал, чтобы размяться, пройтись, заняться чем-нибудь. Он подумал, что, на худой конец, неплохо поговорить с Надьреви. Ему нужен какой-нибудь собеседник, и, если нет никого другого, сойдет и учитель. Граф Правонски сейчас его не устроит, от него надо скрывать неприятности: ведь он непременно проболтается, и через несколько дней вся страна от Северной Венгрии до Трансильвании будет знать, что в семье Берлогвари между отцом и сыном разразился скандал. А Надьреви? Его тоже не может он посвящать в семейные дела. Но оставалось ничего другого, как приказать заложить экипаж и поехать кататься. Нестись что есть духу, подстегивая лошадей, устать до изнеможения и забыться.

К обеду еще осталось несколько гостей, среди них граф Правонски. Граф Берлогвари был, как всегда, оживленный, насмешливый; Андраш молча сидел за столом. Они не обменялись ни словом, но это прошло незамеченным. Никто ничего не заподозрил. Только графине Берлогвари не понравилось, что у сына грустное лицо. На ее озабоченные расспросы Андраш ответил, что у него болит голова.

— Опять болит? — забеспокоилась графиня.

— Последние дни не болела.

— Нет, дорогой. Ты жаловался недавно.

— Раз как-то.

— Не раз. Я говорила даже, что тебе не мешало бы показаться доктору. Сходи к Бауеру.

— Что понимает в головной боли простой сельский врач? — покривился Андраш.

— Бауер не простой сельский врач. Кроме того, он уже неоднократно доказывал, что прекрасно разбирается в болезнях. Ты знаешь, чем обязан ему…

— Это другое дело. Воспаление легких он умеет лечить, это его специальность. Но такие головные боли…

— Сходи к нему. Может быть, он пропишет тебе какое-нибудь лекарство. У тебя, наверно, малокровие. Ты такой бледный.

— Я был как-то зимой у Ендрашика.

— И что? Ты даже скрыл от меня.

— Ничего он не понимает. Сказал, нервозность. Прописал ронченьскую воду. Я выпил несколько бутылок, потом бросил.

— Жаль, раз уже прописали…

— Бросил, потому что головная боль у меня прошла.

Граф Берлогвари смотрел на Андраша и думал: «Конечно, разве Ендрашик в состоянии понять, отчего у молодого графа болит голова. Да не просто болит, а идет кругом голова у этого негодника».

После обеда Надьреви пошел один прогуляться. Он надумал заглянуть в деревню, навестить пастора и продолжить с ним разговор о вере. Дойдя до конца длинной улицы, он оказался возле протестантской церкви и пасторского дома, но желание зайти к Кеменешу прошло. Перед калиткой какой-то лачуги играли трое детишек, мать их что-то делала во дворе: ребята были замызганные, оборванные, с болячками на лице и теле. На болячки садились мухи. Один мальчишка ел кусок хлеба, сжимая его в грязном кулачке. «Религиозная дискуссия не состоится», — подумал Надьреви. Он долго стоял и наблюдал за детьми; потом выгреб из кармана мелкие деньги и дал каждому по десять филлеров.

— Купите себе груш.

Чтобы ускользнуть от тревожного наблюдательного взгляда матери, Андраш подсел к гостям. Он разговаривал главным образом с графом Правонски, своим ближайшим другом.

В шесть часов в усадьбу явился Барнабаш Крофи. В конторе, в угловой комнате на первом этаже, его ждал уже граф Берлогвари. Крофи приехал на бричке, без пяти шесть. Досталось бы ему, если бы он опоздал. Приказчик и без того был страшно взволнован. Зачем он понадобился его сиятельству? В такое горячее время, в самый разгар полевых работ, когда ему надо поспеть сразу в несколько мест. Не стряслась ли какая-нибудь неприятность? Может быть, напакостил этот проклятый цыган? Или еще кто-нибудь?

— Мое нижайшее почтение, ваше сиятельство, — поздоровался он вкрадчивым голосом.

Граф Берлогвари сидел за письменным столом; надев очки, просматривал какие-то документы. Он не ответил на приветствие приказчика, впрочем, так обычно встречал он своих служащих. Но снял очки и, словно ни о чем не подозревая, спокойно смотрел на Крофи.

— Я к вашим услугам, — пролепетал тот.

Граф Берлогвари не предложил ему сесть. Это тоже было не в его обычае. Стоя, должны были служащие докладывать ему, выслушивать приказания, иногда длинные, затянувшиеся на час наставления.

— Что вы сделали с цыганом?

— Я… я? Не взыщите… — покраснев, пробормотал, запинаясь, Крофи. — Я… я, ваше сиятельство…

— Не увиливайте от ответа. Мне все известно. Вы, Крофи, бешеный бык, которого надо связать.

Слова графа прозвучали резко, грубо. И взгляд его не был уже спокойным. Угрозой и негодованием сверкали его глаза.

— Быки, на которых пашут в поле, куда добрей вас…

— Прошу вас, ваше сиятельство…

— И не просите. Мое поместье из-за вас рискует лишиться доброй славы. Здесь не место подобным историям. Мне нет дела до этого цыгана — наплевать на него; по мне, хоть прибейте цыгана, крестьянина, еврея, но только не в моем поместье, а когда, скажем, отлучитесь куда-нибудь в отпуск, но если вы в Берлогваре, то обязаны обращаться с людьми сносно. Я не хочу возбуждать о себе нежелательных разговоров и угодить в газеты…

— Простите, ваше сиятельство, будьте снисходительны.

— Я уже объяснял вам, что с людьми надо обращаться так же, как со скотом. Волу вы не переломаете ноги, не исполосуете спину, иначе он станет непригодным к работе. И батраков нельзя калечить.

— Цыган — это, будьте снисходительны, ваше сиятельство, не батрак…

— Кто так плохо обращается с цыганом, не может сносно обращаться с батраком. Я понимаю, вы тщетно кипятитесь и орете на батрака своим писклявым голосом, но если вы не способны поддерживать порядок обычными, дозволенными методами, то убирайтесь к черту. Тогда вам здесь не место.

Голос у графа Берлогвари стал скрипучим, лицо покраснело от негодования, глаза, выпучившись, чуть не вылезли из орбит. Полчаса изливал он свой гнев. Ругал приказчика на чем свет стоит. Безжалостно, беспощадно. Теперь действительно он стал похож на извозчика. Крофи стоял, покряхтывая, не осмеливаясь заговорить; переминался с ноги на ногу и готов был провалиться сквозь землю. Продолжая распекать его, граф то и дело вставал с места, подходил к приказчику, размахивая руками, повторял одно и то же; казалось, негодованию его не будет конца. Когда суровое поучение все же кончилось, Крофи пришлось еще постоять навытяжку, в почтительной позе, потому что его сразу не отпустили. Граф замолчал, тяжело дыша, словно раздумывал, что делать с этим недоноском. Потом, вынув из кармана анонимное письмо, показал его приказчику:

— Не вы ли его сочинили? — Крофи молчал, с удивлением уставившись на письмо. — Женский почерк. Отправлено в Пеште.

— Не знаю… понятия не имею, что это за письмо, ваше сиятельство.

— Может быть, от Чиллага вы все-таки слышали что-нибудь о займах?

— О займах?

— Да, да. О займах. Вы знаете кому.

— Его сиятельству графу Андрашу?

— Вот видите. Кое-что вам, однако, известно.

— Понятия ни о чем не имею, ваше сиятельство. Я и не подозревал…

— Довольно, нечего оправдываться. Мы к этому разговору еще вернемся. А теперь убирайтесь вон.

Крофи ретировался совершенно уничтоженный. Ноги у него подкашивались, когда он шел к бричке.

— Поехали домой, Дюри, — сказал он дружески, чуть ли не ласково хуторскому кучеру.

«Да, видать, захворал он, — подумал Дюри. — Тем хуже для него. Только что был еще здоровый, теперь заболел; наверно, в усадьбе его просквозило. «Поехали домой, Дюри». Да!»

В Топусте приказчик пошел сразу к себе на квартиру. Пропади все пропадом. Он не стал продолжать начатое утром дознание. Рано утром, почти на заре, прибежала к нему мать Марики и стала умолять, чтобы он оставил ее дочку в покое. Плакала даже, заклинала пожалеть ее единственное дитятко. До сих пор удавалось ей уберечь Марику от всяких бед, потому что глаз с нее не сводила. На ней собирается жениться Марци Карикаш, и не дай бог бедняжке опозориться. Когда Крофи попытался прогнать бабу, та от мольбы перешла к угрозам. Она, мол, и не решается рассказать обо всем мужу, такой он грозный, крутой человек. И Марци с дочкой едва сумела отговорить от опрометчивого шага.

Тогда приказчик приступил к допросу, стал выяснять, давно ли и как часто доит она коров и кто еще этим занимается. Он допросил всех батраков на хуторе. И нашел еще одну злоумышленницу, молодую пастушку. Ну, что ж, потом обнаружатся и другие. Всплывут новые преступления. Добрые люди выдают друг дружку и после недолгих уверток выводят кого надо на чистую воду. Он расправится со всей шайкой. Полетит отсюда вся семья Марики вместе с их Марци Карикашем.

Крофи собирался вечером помучить еще хуторян. Для неопровержимости своих обвинений припасти побольше свидетелей и при случае уличить и прочих воров. Но вечером, после поездки в усадьбу, ему и жизнь стала не мила. Он рано лег спать и метался в кровати, точно на самом деле тяжело заболел. Еще это письмо! Он не просил, чтобы его писали. Сказал только, что графу Берлогвари втирают очки и не помешало бы его сиятельству узнать каким-то путем о проделках своего управляющего.

Андраш и Надьреви встретились только за ужином, так как в тот день урока, то есть симуляции урока не состоялось. После ужина, побеседовав с виду спокойно и весело, все рано разошлись.

— Не вздумайте ложиться спать! — сказал учителю в коридоре Андраш. — Подождите немного, мы пойдем куда-нибудь.

— Куда?

— Увидите. Будет небольшой кутеж.

— Вдвоем?

— Нет. Граф Правонски тоже пойдет с нами.

— Тогда я…

— Не ломайтесь! Что за ребячество!

— Я не пойду.

— Граф Правонски на вас не сердится, и вы зла не держите. Все это ерунда.

— Я не смогу пойти. Все-таки странно было бы…

— Но я прошу вас. Будьте благоразумны. Сегодня вы мне нужны. Я расскажу вам кое-что.

Надьреви закурил, резким движением бросил спичку, словно хотел послать всех к черту. И сдался:

— Хорошо, я согласен.

— Скоро я зайду за вами. Мне надо еще, как обычно, проститься с мамой.

— Напоминаю вам, что завтра предстоит урок. Завтра вторник.

— Как хотите.

— Я хочу, конечно, начать занятия.

Через десять минут Андраш пришел к учителю. И не один, а с графом Правонски.

Граф Правонски окинул взглядом комнату. Увидел на умывальнике одеколон.

— Однако! Господин учитель, неужели вы пользуетесь одеколоном? Бг’аво! Я и не повег’ил бы.

Надьреви молчал. Он решил во всем уступать графу Правонски. Ради Андраша. Хотя тот не сказал ничего, но как бы поручился на сегодняшний вечер за своего друга.

— Ну и дурак ты, Эндре, — строго одернул Андраш графа Правонски.

— Видите ли, господин учитель, — шутливым тоном проговорил граф Правонски, — сделанного не вег’нешь, тепевь я не стал бы уже оспаг’ивать ваш ог’иг’инальный взгляд, что вог’овать большая заслуга. Поэтому мне не остается ничего двугого, как пг’осить у вас задним числом пг’ощения. Столько г’аз пг’ошу пг’ощения, сколько вы пожелаете.

— Ну, пошли! — скомандовал Андраш.

Вечер выдался пасмурный, без света звезд и луны почти ничего не было видно. Надьреви, спотыкаясь, брел за Андрашем, который и впотьмах не сбивался с дороги. Выйдя из парка, они направились к деревне. Наткнувшись на придорожный камень, граф Правонски чуть не растянулся на земле. «Хоть бы сломал себе шею», — подумал учитель.

Вдруг они остановились перед двухэтажным домом. Надьреви знал уже, что там находится трактир, а также гостиница. Они вошли в трактир, большой, просторный зал. Помост с декорациями против входа, как видно, служил временной сценой. Люди, заполнявшие зал, сидели на поставленных в ряд стульях и скамьях. Возле помоста за маленьким столиком расположились загримированные мужчина и женщина.

— А-а, актег’ишки, актег’ишки! — громко, во всеуслышание сказал граф Правонски.

— Сейчас мы получим эстетическое наслаждение. Выступит маленькая труппа артистов, — разъяснил Андраш.

Они хотели сесть в стороне от прочей публики, но не находили подходящих мест. К ним подбежал трактирщик. С готовностью поставил для них особый столик.

— Видели вы когда-нибудь таких актеров? — спросил Андраш учителя.

— Нет еще.

— Умный человек получит от них больше удовольствия, чем от спектакля в Национальном театре. Это же оригинальное зрелище. Я очень люблю их. Представьте, такой актер, — он указал взглядом на столик возле помоста, — читает монолог Гамлета.

Сдвинув головы, артисты переговаривались шепотом, поглядывая на знатных посетителей. Те сели за отведенный им столик. Из боковой дверцы в зал вошел актер и поднялся на помост. На нем был черный пиджак, брюки в крупную клетку, перчатки. На голове цилиндр, в петлице цветок. В руке он держал тонкую тросточку. Возле помоста стоял рояль, за ним сидел длинноволосый музыкант. Длинноволосый начал играть на рояле, актер затянул песенку:

Портной и сапожник,

Тень-тили-тень,

Отдыху рады в воскресный день.

Куплеты эти уже вышли из моды. Но публика в трактире вовсю потешалась над ними. Комедиант иногда пускал петуха, и голос у него дрожал, но это лишь увеличивало его успех. Распевая песенку, он вертелся, покачивался, не скупился на забавные ужимки и вращал глазами.

Они зашли в трактир у бора,

Чтоб выпить литру «Промонтора», —

продолжал он, размахивая тросточкой и свободной рукой.

Во всем зале один Надьреви заметил ошибку в песенке и счел нужным скорчить кислую мину. Андрашу нравился комедиант. Весь его карикатурный вид и старательные неуклюжие рулады.

Дорога назад была узка, —

Им встречный словак мешал слегка.

Чтобы выделить слова «узка» и «слегка» актер прокричал их, тыча перед собой тросточкой.

Хохот в зале становился все громче, поскольку подвыпившим посетителям немного надо. Но последний куплет показался им таким остроумным, что у некоторых от смеха пиво потекло изо рта. Андраш и граф Правонски тоже смеялись. Смеялись над тем, что смеются остальные. Ведь забавно наблюдать, как веселится народ.

— Современный юмор! — с кислой миной воскликнул Надьреви. — Глумиться над воскресным отдыхом тружеников!

Андраш неодобрительно махнул рукой. Нечего, мол, умничать. Зачем искать глубокий смысл в такого рода песенке. Официантка спросила, что хотят, то есть что прикажут подать благородные гости. Граф Правонски указал на Андраша, давая этим понять, что он и другой господин его гости, поэтому пусть он заказывает и расплачивается. Андраш сначала отослал девушку, попросив подойти к ним попозже. Потом поинтересовался, есть ли в трактире шампанское. Шампанского не оказалось.

— Ну, тогда что же мы будем пить? Что вообще здесь есть?

Граф Правонски предложил выпить спотыкач.

— Только спотыкач соответствует обстановке.

— Я не пью его, — возразил Андраш.

— Почему? Если пить его в мег’у и потом не спотыкаться, то спотыкач самый благоводный напиток.

— У меня от него жжение в желудке. Не выношу его.

— А я пью. Как извозчик.

— Ну, что же заказать? — нетерпеливо спросил Андраш.

Остановились на портвейне. За ним пришлось идти в погреб. Пока ходили за портвейном, актер успел спеть несколько куплетов. Его сменила комедиантка, пухлая женщина в сапожках и гусарском мундире. Ее успех превзошел успех актера. Она дважды исполнила песенку:

На дерево барышня влезла премило,

Но белую ножку свою занозила…

На этом кончилось затянувшееся надолго представление; Андраш со своими спутниками явились к его концу. Еще во время выступлений актеры по одному стали подходить к столику почетных гостей. Сначала появился комедиант и, остановившись перед господами, приветствовал их длинной учтивой речью; Андраш предложил ему сесть. Затем пришла актриса, которая еще раньше бросала на него издали томные взгляды. Вскоре собралось шесть актеров. Андраш разговаривал с ними любезно, хотя чуть насмешливо. Особенно с женщинами.

— Что вы будете пить, дамы и господа? — спросил он.

Они пожелали пива.

— Я бы сначала поела чего-нибудь, — бесцеремонно призналась одна из актрис.

Потом все они ели, пили. И чокались пивными кружками. Андраш, граф Правонски и Надьреви пили портвейн. Женщины подсели поближе к мужчинам, верней, к Андрашу и графу Правонски, на учителя они не обращали внимания. Они быстро поняли, что он на пристяжке в этой компании и в счет не идет — ветер свистит у него в карманах.

Народ постепенно стал расходиться. Вскоре трактир опустел, кроме Андраша и его спутников, осталось всего пять-шесть посетителей. За одним из столиков Надьреви увидел знакомое лицо. Он узнал своего попутчика, коммивояжера Крауса, с которым на прошлой неделе ехал в одном купе в Берлогвар. Краус, видно, давно уже ловил взгляд учителя. Теперь, когда взгляды их встретились, они радостно приветствовали друг друга, и коммивояжер, встав с места, поспешил к Надьреви. Пока учитель медленно поднимался со стула, Краус подошел к его столику.

— Как вы сюда попали? Как поживаете? — поздоровавшись за руку, спросил коммивояжер; потом по собственному почину представился: — Моя фамилия Краус, — и протянул руку сидевшему поблизости Андрашу.

Вскинув голову, тот высокомерно посмотрел на него и, не пожав протянутой руки, спросил:

— Как?

Смущенный Краус, запинаясь, повторил свое имя.

— Не понимаю! — обрезал его Андраш.

— Енё Краус, — набравшись смелости, громко произнес коммивояжер.

— Енё Краус, — процедил Андраш. — Видите, вы же умеете говорить членораздельно.

Назойливый коммивояжер был окончательно уничтожен.

— Я хотел только поздороваться, рад вас видеть, — в полном замешательстве, растерянно глядя на учителя, пролепетал он и поспешно ретировался.

Надьреви чувствовал себя крайне смущенным. Крауса, правда, никто не приглашал, он сам навязался, но все-таки нехорошо так поступать с его знакомым. Зачем унижать человека? Приуныв, он замолчал и перестал пить вино. Однако и он, и Андраш, и граф Правонски выпили уже немало и захмелели. Андраш говорил свысока, противным гнусавым голосом и злобно насмехался над всеми, — так проявлялось его опьянение. А граф Правонски утихомирился и глупо хихикал. Надьреви впал в меланхолию. Актеры постепенно становились чересчур развязными. Граф Правонски отвечал на все их шутки. Андраш еще сохранял неприступность.

— Какой вы кислый! — сказала учителю одна из артисток.

— Скажи лучше, кислятина, — поправила ее другая.

— Да, кислятина. Прокисшее вино.

Надьреви решил уйти по-английски. Встав с места, он незаметно вышел из зала и направился в усадьбу. С трудом добрался до парка. Свалился в какую-то канаву, перепачкал костюм и руки в пыли и грязи. Дойдя до дома, он лег в постель, но заснуть не мог. Долго вертелся с боку на бок и еще не спал, когда раздались шаги и стук в дверь.

— Это я, откройте, — донесся голос Андраша.

Надьреви отворил дверь. Молодой граф вошел с растерянным, мрачным лицом и взлохмаченными волосами; остановился посреди комнаты.

— Вы уже спали?

— Нет еще.

— Но уже легли. Жаль. Я хотел поговорить с вами.

— Пожалуйста. Я же не сплю.

— Не здесь. Осточертела мне эта комната. Очень прошу вас, оденьтесь и пойдемте ко мне. Одевайтесь! Ну, живо!

— Я вас не понимаю.

— Ерунда. Не заставляйте себя просить.

Учитель оделся, и даже довольно поспешно. Молча добрели они до барского дома, поднялись на второй этаж, вошли в спальню Андраша. В коридоре перед дверью стоял Ференц.

— Почему Ференц не спит? — спросил Надьреви.

— Он обычно ждет, пока я лягу.

— Недурно.

Андраш сел на край постели, учителю указал на стул. Они закурили. Понурив голову, молодой граф долго сидел, уставившись в пол. Потом, подняв взгляд, посмотрел Надьреви в глаза, открыл уже рот, но не произнес ни слова. Вздохнул и снова опустил голову.

Прошло довольно много времени. Надьреви терпеливо ждал. Он догадывался, что на Андраша свалилась какая-то неприятность, и ему очень хочется, просто необходимо поделиться, но трудно собраться с духом. Поэтому он ждал терпеливо: расскажет, если сочтет нужным.

— Счастливый вы человек, — пробормотал Андраш, посмотрев на учителя, который кисло улыбнулся. — Почему вы сбежали? — спросил он, явно пытаясь перевести разговор на другое.

— Мне надоело.

— Разве вам не было весело?

— Нет.

— Вот привередник! Что с вами опять стряслось?

— Ничего особенного. Пустяки.

— Никто не мешал вам чувствовать себя непринужденно.

Последовало долгое молчание. Андраш терзался, то и дело вздыхал. Оглядев учителя с головы до ног, остановил взгляд на его ботинках, словно они вызывали его недовольство. Опять вздохнул.

— Кто-то донес моему отцу, что у меня долги, — неожиданно проговорил он; Надьреви выжидательно молчал. — Неприятная история, — сделав над собой усилие, продолжал молодой граф.

— Да, — согласился учитель.

— Неприятная!

— Но беда, наверно, поправимая.

Андраш махнул рукой. Какое заблуждение! Огромная, непоправимая беда.

Он поднялся с места; прошелся немного по комнате, потом стал раздеваться. Надьреви тоже поднялся с места.

— Не уходите.

— Но мне пора идти. Утром нам рано вставать. Будут занятия.

Молодой граф робко взглянул на него. Хотел сказать что-то резкое, но воздержался. Разделся, даже рубашку снял. Надьреви увидел его голое по пояс тело. Он был правильно, красиво сложен. Кожа белая, гладкая, грудь мускулистая. Андраш чуть помедлил надевать ночную сорочку, словно хотел покрасоваться немного. Наконец лег в постель. Закурил еще одну сигарету.

— Вам не понять, какие последствия может иметь этот донос.

— Вы избегнете неприятных последствий.

Теперь Андраш устремил взгляд на потолок. Смотрел долго, молча. На глазах его выступили слезы. Он взял за руку учителя, сидевшего возле кровати. Сжал ему пальцы. Глубоко вздохнул. Смутные ощущения бродили в душе Надьреви. Он готов был уже пожалеть молодого графа. Но подавлял это желание. Ждал от Андраша проявления какого-нибудь непосредственного, простого доброго чувства. И боялся, что ждет напрасно. Он сам лишь слуга. Перед ним не откроют души. Вот если бы граф Правонски оказался на его месте… Да, было бы совсем иначе. Тот аристократ, как и Андраш. В Надьреви закипело негодование. Ему не приходило в голову, что он может облегчить страдания молодого графа: «Смелой же! Говорите, не стесняйтесь! Расскажите, я полон внимания, выслушаю вас с сочувствием, возможно, что-нибудь умное смогу посоветовать».

Андраш хотел опять закурить. В его портсигаре не оказалось сигарет.

— Нет ли у вас? — спросил он.

— Нет.

— Будьте добры, пойдите в соседнюю комнату и зажгите спичку, там на столе должны лежать сигареты.

Надьреви пошел в соседнюю комнату, в кабинет. Зажег спичку и не нашел на столе сигарет.

— Здесь нет! — крикнул он.

— Посмотрите в ящике.

Он выдвинул один, другой ящик, наконец ему попалось несколько пачек. Взяв одну, он вернулся в спальню. К великому изумлению и ужасу, он увидел в руке Андраша револьвер. Молодой граф был бледен, по щекам его катились слезы; лежа навзничь, сжимал он в руке револьвер. Ящик тумбочки был выдвинут, — очевидно, оттуда достал он оружие.

Надьреви молча приблизился к кровати, сев на ее край, сжал левой рукой запястье Андраша, правой схватил револьвер.

— Что вы хотели сделать? — спросил он.

Молодой граф сопротивлялся. Не очень упорно. Они немного поборолись, и револьвер без особого труда перешел в руки учителя.

— Теперь он будет у меня, — сказал Надьреви, спрятав револьвер в карман. — Что вы хотели сделать? Неужели всерьез задумали какое-нибудь сумасбродство? Среди ночи, в родном доме, где спит ваша матушка…

Андраш не отвечал. Лежал с закрытыми глазами. Веки его увлажнились от слез. Он отвернулся к стене, уткнулся лицом в подушку. Не шевелился, казалось, даже не дышал.

Надьреви сидел молча. Чувствовал себя растроганным. Слегка. Ждал, пока, утомившись, постепенно успокоится и наконец заснет молодой граф. Думал о всякой всячине. Немного корыстно и о том, как прекрасно было бы, если бы он сейчас действительно спас Андрашу жизнь! Но этого не произошло. Едва ли то, что он сделал, можно назвать спасением жизни. Совершенно не опасно даже оставить здесь револьвер. Но на всякий случай лучше забрать его с собой. Хотя он, наверно, и не заряжен.

Спустя некоторое время Андраш поднял голову.

— Спасибо, что вы пришли ко мне, — проговорил он тихим и даже ласковым голосом. — Если хотите спать, ступайте.

Надьреви мешкал. Сказать что-нибудь утешительное? Но что именно? Он даже не знал толком, что случилось с Андрашем. И поэтому ограничился вопросом:

— Вы думаете, теперь вам удастся уснуть?

— Какое это имеет значение? Не обращайте на меня внимания.

Учитель пожал плечами.

— Я унесу это. — И он дотронулся рукой до кармана, где лежал револьвер.

— Можете оставить здесь.

— Наверно. Но все-таки не оставлю.

— А, можете унести. Наплевать на все. Ведь и моя невеста… Эх!

— Успокойтесь. У вас было дурное настроение, поэтому ваши неприятности представились вам непоправимыми. Возможно, и вино плохо на вас подействовало. — Андраш махнул рукой, словно говоря: «Бросьте!» — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он подошел к двери, когда молодой граф окликнул его:

— Подождите немного! Я хочу подарить вам пару ботинок.

— Нет, нет, прошу вас, не надо.

— Не будьте таким щепетильным. Берите смело.

Надьреви молча стоял в нерешительности.

Встав с кровати, Андраш открыл шкаф, в котором стоял целый ряд ботинок на колодках.

— Какого размера у вас нога?

— Сорок второго. Но я говорю, что…

— Придутся впору. — Он достал пару почти новых ботинок. — Вот, пожалуйста. — Учитель не пошевельнулся, — Ну берите же! Тьфу, пропасть!

— Что мне с ними делать?

— Съешьте их.

— Здесь, во всяком случае, я не смогу их носить.

— Почему, черт возьми?

— Все узнают ваши ботинки. Я окажусь в смешном положении.

— Никто на них и не посмотрит.

— Все увидят! И Ференц, когда будет их чистить.

— Ференц не в счет.

— Для меня в счет.

— Ну, забирайте ботинки. Спокойной ночи. Спасибо, что пришли ко мне. Не сердитесь за то, что я не дал вам спать… В коридоре не шумите, а то могут услышать.

Учитель встал ни свет ни заря. Он проснулся рано и, хотя ему хотелось еще поспать, встал, чтобы не заснуть снова. Был вторник, он договорился с Андрашем начать сегодня занятия. Надьреви оделся, позавтракал, — к завтраку ему подали даже виноград — потом стал читать «Римское право».

Прочел вступление. И принялся за первую главу; материал он знал хорошо, лишь немного освежал в памяти. То и дело поглядывал на часы. Около девяти пошел в барский дом, поднялся в кабинет. Учителя еще раньше смущала мысль, как встретит его Андраш после злоключений предыдущей ночи. Он, наверно, не выспался и опять начнет увиливать от занятий. Опоздает, пожалуй.

К его удивлению, молодой граф был уже на ногах. Всего несколько минут пришлось его подождать. Он вошел в кабинет спокойный, даже веселый. Опять что-то жевал.

— Ну, как вы спали? — спросил он.

— Неплохо.

— Выспались?

— Нет.

— Почему же вы не поспали подольше?

— Что вы? Как я могу пропустить урок? Это невозможно. Нам пора браться за дело. Вы же знаете.

— Что я знаю?

— Ее сиятельство уже интересовалась нашими успехами.

— Мне это известно. Вы, конечно, сказали, что мы преуспели.

— Этого как раз я не говорил. Промямлил что-то; в самом деле, не мог же я признаться, что мы еще ровным счетом ничего не сделали.

— Совершенно верно.

— Надеюсь, сейчас…

— Сейчас?

— Разумеется, сейчас! Сегодня вторник.

— Да, но вторник только начался. Не отложить ли нам урок на послеобеденное время? Вы хотите спать.

— Я уже не хочу спать. И вижу, вы вполне бодры, — возразил Надьреви; Андраш раздумывал, что ему делать. — Сядьте, пожалуйста, вы убедитесь, что все очень просто. Занятия пойдут, как по маслу.

Молодой граф наморщил брови, вздохнул с сомнением, но потом сел напротив учителя. На столе уже лежал открытый учебник «Римского права».

— Сначала поговорим об общих понятиях, — начал Надьреви. — Прежде всего о том, что такое право. А именно право в объективном и субъективном смысле.

Андраш еще больше нахмурился. Он уже не понимал объяснений. Что значит в объективном и субъективном смысле? Что такое, например, собака? Собака — четвероногое млекопитающее. Тут все понятно. Но что значит собака в объективном и субъективном смысле? Однако он молчал, глядя в пространство. Приготовился слушать дальше.

— Я прочту вам первую главу. Проще, чем здесь, не скажешь. Итак, объективное право. «Общественная жизнь соответствует природе человека и его предназначению. Люди кормили и воспитывали нас, мы живем не только ради самих себя, но и ради других. Целесообразно определенное регулирование внешних отношений общественной жизни. Тезисы этого регулирования находят свое выражение в обычае и законе». Здесь в скобках латинские слова: jubeo, jussi, jussum, justitia[40].

— Пропустим это, — тряхнул головой Андраш.

Надьреви читал с увлечением, чуть ли не с воодушевлением. Он подражал, очевидно, какому-то профессору, стоявшему у него перед глазами. Возможно, Тамашу Вечеи, который проповедовал с университетской кафедры, как с трибуны. Молодой граф разозлился. Почему так задается этот молокосос? Потому что выдолбил всю эту чепуху? Наверно, еще и не выдолбил, раз читает по учебнику. Что же он прочел? Андраш абсолютно ничего не понимал. Оторвав взгляд от книги, учитель выдержал маленькую паузу. Потом своими словами попытался попроще объяснить прочитанное.

— Самое главное, что право в объективном смысле — это действие, правило поведения. Предписание. Приказ, которому должен подчиняться каждый отдельный член общества.

«Хватит уж!» — дерзко думал теперь Андраш. Но не произносил ни слова. Он считал, что выполнил уже обещание: немного позанимались, и довольно. Взялись за дело и для первого урока вполне достаточно. И он приготовился положить конец занятиям.

— Здесь как раз есть то, о чем я говорил. — И Надьреви принялся снова читать: — «Регулирование внешних отношений совершенно необходимо и располагает средствами принуждения, это правовой тезис, то есть право, jus[41]. В объективном смысле…»

Андраш уже окончательно взбесился от этого «объективного смысла». Он никак не мог понять, что это значит. Надьреви же продолжал:

— «Регулирующему тезису, то есть правовому, запретительному или повелительному, обязаны мы подчиняться. Jus est norma agendi[42]. Иначе последует принуждение».

Учитель произнес это с благоговением и вызовом. Вот тут можно и поспорить.

— «Мы поощряем то, что хорошо и справедливо, но наказываем за произвол. Правовые тезисы целесообразно развиваются на основе морального состояния и экономического положения общества».

Андраш задумчиво смотрел в окно. Еще несколько минут пусть поразглагольствует этот разошедшийся не в меру молодой человек, но потом…

— А теперь давайте посмотрим, что такое право в субъективном смысле, — продолжал Надьреви. — «Наши отношения к людям и вещам мы можем свободно формировать и регулировать в пределах правовых норм, которые ограничивают организующие возможности личной воли. Это свобода, возможности, обеспеченные объективным правом субъекту для того, чтобы он мог делать все, не противоречащее правовым нормам; это право в субъективном смысле. Facultas, potestas agendi[43]. Субъективное право, то есть правомочие, — это часть жизненных благ, причитающихся отдельному субъекту».

Оторвав опять взгляд от книги, учитель посмотрел на Андраша. Сделал небольшую паузу и потом задал вопрос:

— Итак, что такое право?

Поскольку он понимал, что молодой граф не знает, как приступить к ответу, насмешливая улыбка заиграла на его губах. Заметив ее, Андраш вскипел.

— Нечего, друг мой, меня спрашивать! — воскликнул он. — Читайте или рассказывайте, но не спрашивайте меня.

Что за проклятие! Как ни странно, Надьреви чуть не выругался.

— Значит, я толкую вам, и как об стену горох.

— Примерно так.

— Но ведь это…

— Я не в состоянии больше слушать. Хватит.

— Но вы только что были очень веселы. Как вижу, уже оправились после вчерашней неприятности, Если сейчас вы не можете слушать, то и в другой раз не сможете.

— Наверно.

— Что же нам делать?

— Прекратим урок. Я прочту первую главу в книге и, если чего-нибудь не пойму, спрошу у вас.

— Ах, если бы вы прочли!

— Вы правы. Возможно, и не прочту. Меня это не интересует.

— Тогда… тогда что мне прикажете здесь делать? Я могу собрать свои вещи.

— Вам надо подождать. Сейчас я разнервничался. Оставьте меня в покое и больше не раздражайте.

Надьреви осекся, пал духом. Подумал немного. Потом спросил:

— Не позанимаемся ли мы после обеда?

— Может быть. Еще не знаю. Если вдруг явится у меня охота, то позанимаемся. А теперь хватит, пошли. — И Андраш встал.

— Куда?

— Все равно. Куда угодно. Ну, идите… Я зол.

— На меня?

— На кого еще мне злиться? Кто меня мучает, как не вы?

— Не понимаю.

— Не понимаете, потому что… — Он не докончил фразы, но рукой невольно коснулся головы, и этот жест мог означать только: «Потому что вы без царя в голове».

Они вышли из кабинета вместе, мрачные, молчаливые. «В чужом глазу сучок видит, а в своем бревна не замечает», — подумал раздраженно Надьреви. Во дворе он попрощался с молодым графом, собираясь пойти в свою комнату.

— Неужели будете собирать вещи? — насмешливо спросил Андраш.

— Пока еще нет. Но, видно, вскоре и до этого дойдет дело.

— Не кипятитесь! Успокойтесь. Зачем вам сейчас идти к себе? Что вы будете делать?

— Сам не знаю.

— Зайду-ка я к вам.

В комнате Надьреви они сели рядом на диван. Андраш молча улыбнулся учителю и, так как тот сидел пригорюнившись, уронив голову на грудь, схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул. Как бы слегка утешил. У Надьреви чуть не вырвалось: «Идите к черту». Но он промолчал.

— Вы мной не довольны? — поддразнивая его, спросил Андраш.

Надьреви боролся с собой. Он решил попытаться еще воздействовать на молодого графа, может быть, даже уговорить, убедить его.

— Я собой не доволен, — сказал он.

— Правильно, — передернул бровями Андраш. — Сомневаться в себе не возбраняется.

— Вы тоже иногда сомневаетесь в себе?

Вопрос был слишком фамильярным, чтобы молодой граф на него ответил.

— Ах, да, я чуть не забыл передать вам, — после короткого молчания проговорил он. — Ференц утром принес это вместе с моей корреспонденцией.

Он вынул из кармана почтовую открытку и положил перед Надьреви на стол. Мать учителя писала сыну, послание ее начиналось словами: «Дарагой сынок!» И почерк был некрасивый, неровный, как у первоклассницы. «Я же просил ее посылать мне письма в конверте!» — рассердился Надьреви. Покраснев, он поспешно спрятал открытку.

— Пошли, — сказал Андраш, вставая; учитель не двигался с места. — Ну, идете вы или нет? Чего вы так приуныли?

Снова сделав над собой усилие, Надьреви встал с дивана, направился к двери. Андраш с несвойственной ему предупредительностью пропустил его вперед. И, остановившись на минуту, оглядел с головы до ног, задержав взгляд на затылке. Его ботинок учитель не надел, ходит в своих. Трудный человек. Сколько с ним неприятностей! Невольно раздражает людей! Упрямый, обидчивый. Резонер. Думает, Америку открыл. Не мешало бы его проучить. Слегка. В молодом графе заговорил дикарь, и больше всего на свете ему хотелось сейчас изничтожить этого Надьреви.

Друг за другом шли они по коридору, впереди учитель, позади Андраш; слышался мерный стук их шагов. У Надьреви было тяжело на душе; он чувствовал, что все его попытки, старания были и будут тщетны. Судьба поманила его прекрасной надеждой, которая вскоре рассеялась. Поскрипывал под их шагами дощатый пол. Мрачный коридор флигеля напоминал склеп. Хотелось скорей миновать его и выйти на солнечный свет.

Андраш чуть отстал, но, когда учитель поравнялся с железной дверью каморки, вдруг, как пантера, набросился на него. Левой ногой ловко распахнул не закрытую на засов дверь и, обхватив Надьреви руками, попытался повалить на пол.

После минутной растерянности учитель, вместо того чтобы испугаться, пришел в неистовый гнев. Расставив пошире ноги, он выпрямился в кольце сжимавших его рук и перешел в наступление. Это поразило даже целиком поглощенного борьбой Андраша.

Некоторое время они сражались, пустив в ход лишь кулаки. Надьреви дрался смело, с горящими глазами; Андрашу мешал смех, потому что он все еще считал борьбу шуткой. Ему удалось крепко сжать обеими руками правое запястье учителя, который на минуту почувствовал себя совершенно беспомощным. Но вскоре он вырвал руку из тисков, снова пошли в ход кулаки; Андраш слегка отступил, и учитель с молниеносной быстротой применил нижний хват. И потом в приливе сил, в неистовстве гнева, отчаяния и смятения приподнял молодого графа и бросил его на пол так, что у того искры из глаз посыпались. Опустившись на колени, Надьреви прижал Андраша к доскам пола, не давая ему возможности вырваться. И ловко подкатил поближе к каморке.

Андраш отчаянно сопротивлялся. Он понимал, что борьба идет уже всерьез, не на шутку. Оба пыхтели, как паровоз. Изо рта у Надьреви вырывались нечленораздельные звуки, которые он мысленно дополнял словами: «А-а… дьявол тебя возьми!.» Одним движением запихнул он молодого графа в каморку, головой вперед, потом подтолкнул его сзади и закрыл дверь, задвинув засов. Поднявшись на ноги, он несколько раз глубоко вздохнул с облегчением. О последствиях он не думал, будь что будет. Пусть Андраш там хоть подохнет! Учитель пошел в парк, чтобы немного пройтись, дать выход своему возбуждению. Он слышал, как молодой граф стучал изнутри по железной двери и кричал:

— Надьреви! Надьреви! Вы что, спятили? Выпустите меня!

Но учитель не собирался возвращаться. Он победил и хотел до конца насладиться своим триумфом. Что бы ни случилось, ему уже все равно.

Андраш кричал не переставая. Он звал лакея Ференца, бил, изо всей силы колотил ногами по железной двери. От его крика проснулся граф Правонски, спавший во флигеле, в своей комнате. Сначала он рассердился, потом удивился, когда же наконец сообразил, что могло произойти, рассмеялся. Он решил, что подшутили над учителем. Ничего другое не приходило ему в голову. Но вскоре он узнал голос своего друга и нахмурился. Вскочил с кровати и как был, в одной пижаме, выбежал в коридор.

— Где этот негодяй? — спросил Андраш, с трудом поднимаясь на ноги. — Куда он девался? Попадется мне в руки, застрелю на месте.

— Дг’ужище! Он тебя запег’? — У графа Правонски отвисла нижняя челюсть. — Невег’оятно! Надо его наказать! Стг’ого наказать!

Отряхнувшись, Андраш вышел из флигеля, посмотрел по сторонам.

— Куда пошел господин Надьреви? — хриплым голосом задал он вопрос в пространство: а вдруг кто-нибудь услышит и ответит ему.

Он бросился в парк. Нашел там учителя. Тот сидел на скамье. Андраш готов был кинуться на него. Надьреви, встав, взволнованный, но полный решимости ждал его приближения. В последний момент молодой граф отступил. Остановившись перед учителем, сказал с кислой улыбкой:

— Ну что ж. Последует и продолжение.

— Я жду. Может быть, вы обиделись?

— О, нет. Просто я хотел запереть вас в каморку, а вы меня опередили, вот и все.

— Действительно. Только и всего.

— Я еще рассчитаюсь с вами. Ничего особенного не произошло. Я и раньше подозревал, что вы идиот. Но не сердитесь за мои слова.

Между собой пока что они кое-как уладили ссору. Но Надьреви знал, что после случившегося он не может больше оставаться в Берлогваре. Самое лучшее сегодня же уехать.

Он пошел к себе в комнату.

Идя по парку, думал о формальностях отъезда, о своей неудаче, деньгах, ожидающей его в Пеште нужде, но чувствовал себя превосходно.

У себя на столе он нашел пришедшее по почте письмо; видимо, Ференц принес его. Он узнал почерк своего друга Сирта. Вскрыл конверт. Чтобы мысленно унестись поскорей отсюда, хоть недолго побывать в Будапеште.

«Иштван, дорогой дружище!

Хотя я мог бы назвать тебя глупой скотиной. Или, чтобы ты не рассердился, «Глупой скотиной» с большой буквы. Я ведь уверен, что ты успел уже наделать порядочно глупостей. Ты был бы не ты, если бы не наделал глупостей. Я прочел твое плаксивое письмо и ребятам тоже его прочитал, разумеется, в «Япане». («Япан» — это кафе на углу проспекта Андраши и улицы Дяр, если ты забыл уже.) Словом, мы, я, Рона, Гергей и Лакатош, читали твое послание и говорили о тебе. И наши мнения основательно разошлись. Я посмеялся над тобой, потому что ты придираешься к чепухе, которую городит какой-то граф Агенор Чампанек или как его там, — имя я запамятовал. Будто он способен, глазом не моргнув, застрелить человека. Во-первых, не надо принимать всерьез то, что болтает такой щенок двадцати с хвостиком лет. Он пускал кому-нибудь, возможно, тебе, пыль в глаза. Во-вторых, какое тебе дело, способен он на это или нет? Охота тебе принимать близко к сердцу подобные разглагольствования? В-третьих, если он говорил «человека», то думал не об ангеле, а о каком-нибудь бандите или бог знает о ком. Поэтому незачем было тебе негодовать на него и, схватив перо, тотчас строчить жалобу и обвинительный акт. Вот мое мнение. Но Гергей, — ты и он два сапога пара, — (красиво я выразился?), встал на твою сторону. Он сочувствовал тебе и твердил: «Бедный Иштван, какие горькие пилюли приходится ему глотать в этой Берлоге».

А дело с цыганом выеденного яйца не стоит. У меня есть подозрение, — не обижайся, пожалуйста, — что ты слегка приукрасил эту историю. Конечно, не из легкомыслия, которое тебе несвойственно, а только благодаря богатому воображению. Не такие страшные раны были, верно, у бедняги цыгана, и провинился он, верно, в чем-нибудь посерьезней, может статься, несколькими днями раньше вместе с товарищем совершил небольшое ограбление и убийство. Гергей и тут придерживается иного мнения. Он негодовал так же, как ты. Но лишь по письму знает он эту историю и не был, подобно тебе, очевидцем заключительного акта. Зато ученик твой, как видишь, все-таки джентльмен.

Гергей и я, верней, я и Гергей, поспорили, наговорили друг другу немало резких слов, но не рассорились, ибо, как тебе известно, я джентльмен, и какой-нибудь там Гергей не может меня оскорбить. Рона был полон сомнений. Он, — в чем нет ничего удивительного, — сохранял полное спокойствие, но хотел прослыть мудрецом и в нерешительности вставал то на мою сторону, то на сторону Гергея. Лакатош лишь ждал, что скажет Рона, и поддакивал ему, потому что в конце спора, то есть когда мы стали расходиться, попросил у него в долг пять крон. Видишь, хотя ты сам не джентльмен и не в восторге от джентльменов, тебе придется признать, что бедняки тоже не золото.

Ну, оставим эту чепуху, не будем заниматься ею больше, чем она того заслуживает. В другой раз, если у тебя появятся подобные переживания, не пиши мне о них, потому что на твои стенания я буду отвечать грубостями. Главное, ты живешь хорошо. Отличный стол, лучше чем у Бауера и тетушки Мари, и комната у тебя удобная. Твои надежды, правда, еще не сбылись, но и не разлетелись в пух и прах. То есть своими неуклюжими руками ты сам еще не убил их. Ну, смотри, будь умницей! Веди себя так, как я соблаговолил тебя учить. Если ты станешь в поместье юрисконсультом или управляющим, я приеду туда, чтобы получить с тебя плату за обучение.

Как твои успехи в дамском вопросе? (Красивое выражение?) Есть ли там какая-нибудь хорошенькая приставленная к тебе горничная? А если нет, то требуй. Это же, по-моему, входит в условия обслуживания. Или, может быть, более благородным способом унимаешь ты волнения, охватывающие порой твое «Сердце»? Не удалось ли тебе — как бы это выразиться? — пленить какую-нибудь красавицу из высшего общества? Я задаю вопрос в шутку, поскольку считаю тебя неспособным на подобный подвиг. У тебя не хватит ума на то, чтобы распространять ложные слухи о своем тайном эрцгерцогском происхождении, об ожидающем тебя наследстве в десять тысяч хольдов, чтобы расписывать свои похождения, что ты, мол, дошел до того… Ох сколько «чтобы» и «что» можно мне еще написать? Не могу ли я употребить хоть раз «якобы»? Впрочем, здесь нет учителя Злински, который отчитал бы меня. Словом, у тебя не хватит ума на то, чтобы рассказать, якобы — пусть тебе будет хуже, если тебе не нравится этот союз — якобы ты и еще один молодой человек волочились за одной красоткой. А ты оскорбил своего соперника и убил на дуэли. Да, теперь я, правда, припоминаю, что насчет дуэли я тебя уже наставлял, но понапрасну, ты в этой берлоге молчишь, как рыба, хотя мог бы вполне с прискорбным видом упомянуть о нескольких поединках, то есть похвастаться ими, и тогда этот Православ или как его там, твой граф с моноклем не осмелился бы, наверно, в твоем присутствии делать некоторые заявления.

О чем же шла выше речь? Да, о женщинах. Что ж, я сочувствую тебе, если ты вынужден там чахнуть, но, признаюсь, и мы в Пеште совсем зачахли, все мы, кроме Роны, поскольку у него, бедняги, туго набит карман. На днях наша банда устроила большой кутеж; банда — это я, Лакатош и Гергей. Итак, один джентльмен и два пролетария. У Гергея завелись кое-какие деньжонки, — где он стащил их, пока еще не выяснилось, да все равно; мы поужинали у Брауна, он платил, потом зашли, конечно, в «Япан»; был прекрасный летний вечер, светили звезды, луна. Лехнер с французской учтивостью приветствовал даже уличных девок; нам не хотелось идти домой, поэтому мы забрели в «Казино де Пари» и пили там если не шампанское, то хотя бы вино. И привлекательных женщин видели, то есть видел я, ибо Гергей и Лакатош не в счет, но выяснилось, что я тоже ненастоящий джентльмен. Признаю, дружище, что и джентльмену необходимы деньги. Поскольку наша троица не пила шампанского, то одним этим умалила себя и добровольно записалась в разряд чиновников и прочих. Вокруг шампанское лилось рекой, и феи, мягко говоря, нас игнорировали. Я все-таки приударил за одной крошкой; тебе она пришлась бы по вкусу: хорошенькая, стройная и бог не обидел, — есть на чем сидеть. Увидев мой маркграфский костюм, крошка сначала была любезна со мной, но плебейские манеры Гергея и Лакатоша ее смутили; однако потом я успокоил красотку, шепнув ей на ухо, что они мои лесничии — эту мысль почерпнул я из твоего письма, — и я захватил их с собой, чтобы они повидали свет. Передо мной чуть было не открылись блестящие перспективы, но крошка со своей ангельской невинностью поставила меня в дурацкое положение. Не отрицаю, я впал в тоску, как гимназист, или как некий Надьреви, и нашей банде не оставалось ничего другого, как развлекаться всю ночь по-бедняцки, то есть шататься по улицам, нагружаться сверх меры едой и сверх всякой меры вином, — так мы и кутили, а счета всюду оплачивал Гергей. Из Варошлигета мы приплелись в пивную «Эрдейи», пили там пиво — после вина — и ели фасолевый суп с колбасой. Уже рассвело, можно сказать, наступило утро, когда мы потащились в кафе «Миллениум», куда собираются по утрам все кутилы. В ту пору из разных увеселительных заведений Варошлигета уже мчались шикарные экипажи, в них сидели веселые, хорошенькие девушки и возле них настоящие джентльмены, не мне чета: биржевики, коммерсанты, домовладельцы, казнокрады и самые большие аристократы — маклеры по продаже книг или досок. Не особенно приятно в прекрасную летнюю ночь оставаться статистом.

Короче говоря, жизнь здесь не для всех рай; так что сиди спокойно в Берлоге и последовательно добивайся какой-либо стоящей цели. Твоя цель: обрести где-нибудь твердую почву под ногами. Учи своего недоросля, занимайся и сам; если появятся у тебя со временем деньги, то в ином свете увидишь ты мир, и я тоже. Не пойми меня превратно, я увижу мир в другом свете, если и у меня появятся деньги, а не только у тебя. «Geld regiert die Welt»[44], слышу я часто от доброго дедушки Шварца, от которого я, Сирт, конечно, теперь уже отрекаюсь.

Прощай, я написал тебе пространное письмо, длинней, чем ты, — значит, мы квиты; обнимаю тебя с любовью и дружбой; до свидания, которое пусть произойдет как можно поздней, ведь если я вскоре увижу тебя, это ничего хорошего не будет сулить.

Лайош».

К письму, которое Сирт сочинял, наверно, в кафе, Гергей приписал несколько строк:

«Здравствуй, Иштван!

Я хочу только сказать тебе, что ты абсолютно прав. Пепельницу швырять барону в голову, пожалуй, не следует, но надо с отвращением отвернуться от него и больше с ним не разговаривать. Вот и все. Словом, не слушай Сирта, он настоящий осел, ты же знаешь. А маленький компромисс не повредит. Может быть, тебе удастся сохранить за собой место, в чем-нибудь авось повезет. Лакатош уже оттачивает свое перо, чтобы попросить тебя в письме одолжить ему денег. Обнимаю тебя.

Гергей».

Надьреви, не отрываясь, читал письмо, и улыбка то и дело появлялась у него на лице. Да, он как бы чувствовал себя уже дома, среди друзей. Под конец, пробегая приписку Гергея, покачал головой: как похоже на него, графа Правонски он величает бароном. Да, память у него неблестящая. Когда заводятся деньги, и память, наверно, Становится лучше.

Прибежав к графине Берлогвари, граф Правонски рассказал ей о случившемся. Он говорил запинаясь, с крайним возмущением. Этого субъекта надо удалить из усадьбы. Выгнать его. Он совершил беспримерную, отчаянную дерзость. Ничего подобного он, граф Правонски, даже не слышал. Чтобы какой-то… какой-то учителишка отважился на такую наглость!

Изумленная графиня не знала, что сказать. Не хотела верить графу Правонски. Видно, он ошибается. Молодые люди боролись шутки ради, и Андраш случайно упал. Да просто невероятно то, что рассказывает граф Правонски.

— Запихнул в камовку и запег’ его! Честное слово, — заверял ее граф Правонски.

«Нет, невозможно поверить, — думала она. — Этот юноша, с виду скромный, порядочный, не мог решиться на такой поступок».

— Только бы не дошло до мужа! Упаси боже! Я и не представляю, что тогда будет. Он такой вспыльчивый!

Но было уже поздно. Граф Берлогвари тоже узнал о случившемся. Стоя в дверях дома, Ференц видел конец сцены и из злорадства с притворным негодованием рассказал обо всем камердинеру, а тот донес графу Берлогвари.

— Зажать всем рты! — нахмурившись, приказал камердинеру граф Берлогвари. — Понял?

— Слушаюсь.

— То-то же. — После короткого раздумья он спросил: — Знает об этом кто-нибудь еще, кроме тебя и Ференца?

— Его сиятельство граф Правонски. Он отпер дверь в каморку.

— Так. Предупреди немедленно Ференца. И позови ко мне графа Правонски.

— Его сиятельство сейчас у ее сиятельства.

«Так. Значит, и она знает», — подумал граф Берлогвари. Но на этот раз ничего не сказал камердинеру. И поспешил к графине. У нее в комнате был и граф Правонски.

— Расскажи, Эндре, как это произошло.

Граф Правонски еще раз, очень подробно рассказал обо всем.

— Я еще смеялся, когда услышал гвохот и квики. Г’ешил, что учитель попал в камовку. Но вдг’уг до меня дошло, в чем дело, и в моих жилах застыла квовь. Ведь это был голос Андг’аша.

— Значит, Надьреви сидел на скамейке в парке. Там нашел его Андраш, — выслушав рассказ, проговорил граф Берлогвари.

— Да.

— Они, разумеется, объяснились. Ты слышал или, может быть, видел их?

— Издалека. По пг’авде говог’я, я не г’ешался подойти близко, не г’учался за себя. Ведь если бы там что-нибудь случилось, если бы этот гвубиян отважился на новую наглость, то я, насколько я себя знаю, выхватил бы г’евольвев и, не г’аздумывая, пустил бы пулю пг’ямо ему в живот.

— Хорошо, хорошо. Мог их там кто-нибудь еще видеть или слышать?

— Этого… этого я не могу сказать. Но, полагаю, садовники или дг’угая челядь. Вполне вег’оятно.

— Значит, весь дом уже в курсе дела, — сердито махнул рукой граф Берлогвари. — А если даже сейчас, предположим, и не знает, то через полчаса наверняка узнает. Неслыханно!

— Слишком деликатно вы, дядюшка, выг’ажаетесь, — пыхтел от возмущения граф Правонски. — Неслыханно — это мягко сказано. Ужас! Возмутительно! Я… Я не могу… я вне себя. Как такая мысль пг’ишла в голову этому… этому негодяю? Ничего подобного я даже не слышал. Ничего подобное не случилось в нашей стг’ане со вг’емен князя Аг’пада.

— Что теперь нам делать с учителем? — довольно спокойно спросил граф Берлогвари свою жену.

Графиня покачала головой. Потом, слегка вздохнув, проговорила с трудом:

— К сожалению, он не может здесь оставаться.

— Не может, — подтвердил граф Берлогвари. — Сегодня же я откажу Надьреви. Обед пусть подадут ему в комнату.

— Отнеситесь к нему все же снисходительно.

Последовало продолжительное совещание. Граф и графиня Берлогвари, а также граф Правонски держали совет. То, на чем сошлись граф и графиня Берлогвари, не одобрял граф Правонски. Он размахивал руками, поправлял готовый упасть монокль, кадык его подпрыгивал. — граф Правонски требовал мести. Ничего иного не допускает честь графов Берлогвари и его самого.

— Ведь слух об этой безобг’азной истог’ии пг’ойдет по гвадам и весям, об этом заговог’ит вся стг’ана!»

— О какой мести ты думаешь? — спросил граф Берлогвари.

— Ну… ну, самое лучшее, если бы Андг’аш в паг’ке пг’иствелил бы его, как собаку.

Графиня неодобрительно покачала головой.

— Опомнись, — уговаривал его граф Берлогвари, — Андраш не мог пристрелить его, он не носит с собой револьвера. К тому же тот, кто убил, пусть даже паршивого репетитора, попадет в тюрьму.

— Абсуг’д! Азия, да и только! — воскликнул граф Правонски, воздев к потолку руки.

— Даже если бы тебя кто-нибудь застрелил, то и его наказали бы, — чуть иронически заметил граф Берлогвари.

— Но не может же Надьг’еви остаться безнаказанным, — пропустив последние слова мимо ушей, продолжал граф Правонски. — Повег’ьте, дядюшка, никак не может.

— Значит, дуэль?

— Да. Если нет дг’угого выхода, то дуэль. Пусть этот субъект постоит певед дулом пистолета.

— Опять ты чепуху городишь. Значит, мой сын посвятит его в рыцари? Этот юнец все равно не стоял бы перед дулом пистолета, как ты говоришь. Если бы до того дошло дело, он попросил бы прощения. Что ты сделаешь, если он попросит прощения?

— Абсуг’д! Абсуг’д! — кричал граф Правонски и в волнении метался по комнате.

— Ты хочешь, чтобы составили протокол? Учитель попросил в письме прощения, и формально, но не по существу уладили дело, так ведь?

— Незачем думать о таких крайностях, — вмешалась графиня. — Надьреви уедет, и таким образом все уладится. Мне, впрочем, жаль беднягу. Он незлой, а только несчастный юноша, не получивший дома хорошего воспитания.

— Незлой? — возразил граф Правонски. — Пг’оходимец, защищающий вог’ов. Осмеливающийся г’аспвостг’аняться в благоводном обществе о том, что кважа не преступление.

— Этого он не говорил, — решительно заявила графиня.

— Он болван, — спокойно, бесстрастно сказал граф Берлогвари.

— Идиот, — добавил граф Правонски. — Глупый как пг’обка. Это стало ясно, когда он г’ешился вступить со мной в спог’.

Граф Берлогвари послал за сыном. До прихода Андраша разглагольствовал один граф Правонски. Он продолжал искать безукоризненный способ мести. Если ничего другого нельзя сделать, он нанесет оскорбление этому субъекту.

— Я вам запрещаю, — проговорила строго графиня.

В комнату вошел Андраш. Бледный и хмурый. Он сгорал от стыда. Отец благожелательно расспрашивал его. Андраш отвечал кратко. Потом попытался с мрачным юмором рассказать о случившемся:

— На самом деле я хотел втолкнуть его в холодную каморку, чтобы он слегка прохладился. Мне не удалось, а он втолкнул меня туда. Вот и все.

Он словно бы хотел немного защитить учителя.

— Quod licet Jovi, non licet bovi[45], — сказал граф Берлогвари. — Этому дураку не следовало забываться.

— Да, дуг’ак, квуглый дуг’ак, — подхватил граф Правонски.

— Я сержусь, мой сын, не на него, а на тебя, — продолжал граф Берлогвари. — Ведь с людьми подобного сорта нельзя вступать в такие фамильярные отношения. Тебе не следовало пытаться вталкивать его в эту, как ее там… Тебе не следовало бороться с ним по-приятельски. Тогда ничего бы не случилось. Ты совершил большую ошибку. Но я не хочу осыпать тебя бесконечными упреками… Надьреви осел и не в состоянии судить, что ему можно и чего нельзя, в этом его беда. Сейчас я его выставлю, пусть уезжает отсюда. Иначе поступить с ним мы не можем.

— Какой абсуг’д, что этого г’епетитог’а нельзя посадить на кол, — возмущенно ударил себя по лбу граф Правонски. — Хотя и кол для такого случая нашелся бы, и есть, кого наказать. Если бы тг’ое лакеев дег’жали его, я бы пг’оделал эту опег’ацию.

— До сих пор не понимаю, как это могло произойти. Ты ведь такой силач. Неужели ты допустил какую-нибудь оплошность? Никак не укладывается у меня в голове.

Андраш принялся объяснять. У него чуть не вырвалось, что Надьреви подставил ему подножку. Он страшно стыдился своего поражения. Но, воздержавшись от лжи, сказал лишь, что сам споткнулся.

— Как тебя угораздило споткнуться на ровном месте? — усомнился граф Берлогвари.

— Учитель подставил тебе подножку, — предположил граф Правонски.

— Нет, этого он не делал, — честно признался Андраш.

— Хорошо, вы мне больше не нужны, я все улажу.

Молодые люди ушли.

Граф и графиня Берлогвари остались одни и некоторое время в растерянности молчали. Первой заговорила графиня:

— Не понимаю я этого беднягу Надьреви. Что с ним случилось, почему потерял он голову?

— Теперь уж не думай об этом.

— Поговори с ним вежливо.

— С ним вообще нечего разговаривать. Я немедленно вызову его и скажу, что Андраш прекращает занятия, так как уезжает надолго. Поблагодарю за труды и заплачу ему за полгода. Небольшой аванс он получил, я не стану его вычитать. — Чуть погодя он прибавил: — Он все равно не занимался с Андрашем.

— Конечно, не успел еще приняться. Но это не его вина. Андраш тяжел на подъем.

— Как видно, из его занятий юриспруденцией ничего не получится. А жаль.

— Что ж, если он не хочет, нельзя его принуждать. Бедный, последние дни он такой расстроенный. И его головные боли тревожат меня.

— Если бы он чем-нибудь занялся, не бил баклуши, у него не болела бы голова.

— Это еще неизвестно.

— А на учителя у меня были свои виды. Если бы он не сделал этой глупости, то мог бы здесь остаться. Впрочем, он производит впечатление разумного и порядочного человека.

— Жаль. Я понимаю, что нам надо расстаться с ним.

— Разумеется. Останься он здесь, все смеялись бы над нами. К тому же не знаю, какие отношения сложились бы у него теперь с Андрашем. Пусть сейчас же отправляется с богом.

— И держать себя он умеет.

— Да. В основном. Иногда он сидел развалившись в кресле, скорее, возлежал. Я уже подумывал, как сделать ему замечание, да не решался. Подобные люди обидчивы до крайности.

— Мне не понравилось только, что вчера вечером они с Андрашем ходили в трактир.

— В трактир?

— Да. Вернулись поздно ночью.

— Из трактира?

— Да. Приехали какие-то актеры, давали там представление. И Правонски был с ними. Они сидели вместе с этими… актерами, с какими-то дурными женщинами. А это… это очень мне не понравилось.

— От кого ты узнала?

— От Ференца.

— Дичь какая! Ах, Андраш! Никогда не выйдет он из пеленок.

— Но, пожалуйста, не брани его.

— Не буду бранить. Не хочу на него сердиться. Но сидеть и пить в компании провинциальных актеришек, на глазах у людей — это уж ни в какие ворота не лезет…

— Не такой большой грех. Меня тоже это удручает, но он так молод, что с него все станется. Наверняка идею подал Правонски. Меня только удивляет, что с ними оказался Надьреви.

— Они его пригласили.

— Однако учителю следовало отговорить Андраша от такой авантюры.

— Отговорить взрослого человека! Андрашу пора иметь свою голову.

Тем временем Андраш и граф Правонски продолжали спор в коридоре, направляясь к лестнице и потом медленно спускаясь по ней.

— Извини, не понимаю я этого великодушия. Пг’осто не узнаю вас. Твой отец в дг’угих случаях намного г’ешительней…

— Все это пустяки, — пробормотал Андраш, которому сейчас хотелось лягнуть графа Правонски, чтобы тот наконец замолчал.

Когда они спустились в прихожую, в дверях показался камердинер графа Берлогвари.

— Пришли два батрака из Топусты, — сказал он, — хотят доложить его сиятельству, что умер приказчик Крофи.

— Кг’офи? — с удивлением повторил граф Правонски.

— Умер? — спросил Андраш, не сразу отозвавшийся на эту новость.

— Да. Говорят, убили его. Утром нашли Крофи мертвым в его квартире.

— Неужели? — воскликнул Андраш.

— Хог’ошенькая истог’ия, — покачал головой граф Правонски.

— Ступайте же скорей к его сиятельству, он в комнате ее сиятельства.

Андраш и граф Правонски вышли во двор; там стояли два батрака, один постарше, другой помоложе.

— Когда обнаружили, что умер приказчик?

— Утром, ваше сиятельство.

И они рассказали, что пришли в усадьбу пешком, так как у приказчиковой брички сломано колесо, а другой коляски нет. Сначала зашли они в жандармерию, там в деревне, потому как в Топусте решили, что так надобно, а жандармерия была им по пути. Вот почему только теперь добрались они до усадьбы. Хотя вышли из дому в девять утра. На вопрос Андраша, кто преступник, они ответили, что знать не знают и подозревать кого-нибудь трудно. Приказчик вечером, когда уже стемнело, сидел за столом, писал свои бумаги, и кто-то выстрелил в открытое окно. Пуля попала Крофи в голову.

К крестьянам вышел граф Берлогвари:

— Значит, вы ходили уже в жандармерию.

— И жандармы, смеем доложить, пошли в Топусту.

— Ну что ж, Андраш, поедем туда, — после короткого раздумья сказал граф Берлогвари.

Графу Правонски пришлось остаться в усадьбе; протянув ему руку, граф Берлогвари попрощался с ним:

— До свидания. Увидимся за обедом… Закладывайте экипаж. Тьфу ты, еще этот учитель… Ну, когда я вернусь…

Надьреви лежал на диване в своей комнате. Он решил уехать в тот же день вечером. Пока что ждал, откажут ему от места или придется самому объявить о своих намерениях. Он не имел ни малейшего представления, чем кончится дело. Получит ли он жалованье? К счастью, на дорожные расходы денег ему хватит. Где он будет обедать? Ведь не пойдет же он в столовую. Что же ему сказать графу Берлогвари? Что вообще делать? Вот был бы Ференц толковым парнем. Надьреви не хотел выходить из своей комнаты.

Вскоре он узнал, как решилась его судьба, — Ференц доложил ему, что обед подаст сегодня в комнату. Конечно, в форме вопроса:

— Здесь, у себя в комнате, угодно сегодня отобедать вам, господин Надьреви?

Потом прибавил, что их сиятельство в пять часов желают побеседовать с господином учителем и приглашают его к себе в кабинет.

Надьреви пообедал, потом, не раздеваясь, лег на диван; после ночного кутежа его клонило ко сну. До половины пятого он крепко спал, затем проснулся, словно его разбудил будильник. Около пяти за ним пришел Ференц.

Граф Берлогвари не стал долго с ним объясняться. Как сказал он раньше жене, сослался на то, что Андраш уезжает и занятия прекращаются. Поблагодарил учителя за труды. Вручил ему жалованье в конверте. Сидевший до сих пор граф Берлогвари встал. Надьреви, поклонившись, поблагодарил его.

— До свидания, — проговорил граф Берлогвари, не подав ему руки.

Вернувшись в свою комнату, учитель постоял в раздумье. Походил из угла в угол. Потом собрал и запаковал свои вещи. Подаренные ботинки и пять галстуков положил в шкаф и дверцы его не закрыл. Оставался еще револьвер. Он не знал, что с ним делать. Говорить про него Ференцу не хотелось. Надьреви не терпелось порадоваться, что закончилась берлогварская авантюра. Но радоваться он не мог, его одолевала тоска. Он не выходил из своей комнаты. Время шло медленно, а поезд только вечером, четверть десятого, приходил в Берлогвар. Он чуть было не решил пешком, с чемоданом в руках пойти на станцию. Потом все-таки раздумал и продолжал ждать. А вдруг к нему заглянет Андраш. Хотя бы проститься с ним.

И Андраш пришел. Мрачный и крайне высокомерный.

— Если хотите, можете остаться еще на несколько дней, — вежливо предложил он. — Однако я завтра уезжаю.

— Благодарю вас, я уеду сегодня вечером. Передайте, пожалуйста, ее сиятельству заверения в моем почтении.

Андраш лишь кивнул головой. Последовало короткое молчание; молодой граф вдруг встал и с милой, чуть натянутой улыбкой протянул учителю руку:

— Желаю вам всего хорошего.

Вынув из кармана револьвер, Надьреви положил его на стол. Андраш покраснел.

— Желаю вам всего хорошего, — повторил он.

— Я хотел бы пораньше выехать на станцию.

— Как вам угодно, господин Надьреви.

— Если можно, сейчас, не откладывая.

— Коляска скоро будет подана.

Через четверть часа Надьреви уже был на станции. Он сидел в зале ожидания в довольно кислом настроении. У него была прекрасная комната, полный комфорт, он ни в чем не нуждался и был словно защищен от всех враждебных сил. Что ждет его впереди? Прежняя жизнь. Как она потечет?

Кроме него, на станции не было ни души. Лишь долгое время спустя, когда уже наступили сумерки, стали постепенно собираться немногочисленные пассажиры. Из их разговоров и беседы железнодорожных служащих он узнал, что приказчика Барнабаша Крофи убили накануне, по-видимому, еще вечером.

Равнодушно принял он эту новость. Сначала прислушивался к домыслам людей, обсуждавших, как могло произойти убийство, кто способен был его совершить, потом отвлекся. Больше всего задело Надьреви, что и эту новость скрыли от него в усадьбе. Никто не сказал ему ни слова, даже Ференц… Он вышел на перрон посмотреть, не идет ли поезд. Чем дальше, тем больше не терпелось ему уехать.

Надьреви купил билет во второй класс. И когда уселся в купе возле окна на удобном мягком диване и поезд медленно тронулся, — вздохнул с облегчением. Теперь почувствовал он радость. Наконец-то он свободен! Его не страшит неизвестное будущее. Свободным человеком был я раньше, — так думал он, — и надеюсь впредь остаться свободным.

ДНЕВНИК, НАПИСАННЫЙ В ПОДВАЛЕ

Перевод Е. Тумаркиной

Гнетущее настроение мы испытывали, пожалуй, только на пробных светомаскировках перед войной. В то время, когда настоящей опасности еще не было, работало наше воображение. Оно рисовало ужасные картины. В душах людей шевельнулись забытые, мучительные воспоминания детства. Позднее, когда в небе появились самолеты, воображение потускнело, а то и вовсе угасло. На смену ему пришел трезвый вопрос: что теперь делать?

Как-то до войны ехал я ночью скорым поездом в Будапешт. В Сольноке мы долго стояли. Это показалось странным мне и другим пассажирам. На перроне появились офицер полиции, железнодорожник, солдат, несколько штатских, они что-то обсуждали, жестикулировали, с серьезным видом о чем-то советовались. Я представить не мог, что там стряслось. Расследуют дело об убийстве? Или война грянула?

Наконец мы тронулись. Я читал газету, потом захотел вздремнуть. Со мной в купе ехал незнакомый господин. Мы не разговаривали. На поворотах, открывая глаза, я видел желтый свет в окнах вагонов.

Вдруг лампа в нашем купе погасла. И весь поезд погрузился в темноту. Тучи закрыли небо, за окном хоть глаза выколи. Поезд замедлил ход. Обстановка стала тревожной. Меня охватил страх. Я не мог скрыть своего беспокойства, и мой спутник заговорил со мной:

— Ничего страшного. Пробная светомаскировка.

Когда свет зажегся, я почувствовал облегчение, но тяжелое чувство — как после ночного кошмара — долго не покидало меня. Тогда мне впервые подумалось: будь я богат, уехал бы отсюда хоть на край света, здесь вот-вот разразится война.

Другой раз пробное затемнение застало меня в Будапеште осенним вечером. Мы с женой шли в кафе, как вдруг на нас обрушилась темнота. Спасаясь от нее, мы вбежали в кафе. Окна там были занавешены черными шторами. У меня возникло такое чувство, будто я в заключении. Только сижу не в тюремной камере, а в большом светлом зале. Затемнение длилось долго. Не в силах дождаться конца его, я направился к двери и вышел на улицу. Постоял там немного. Вечер был прохладным. Луна не светила, небо было беззвездным. Город окутала непроглядная тьма. И тишина казалась необычной. Ни людей, ни машин на улицах; мертвая кладбищенская тишина. Она потрясла меня. Сердце мое сжалось; пока это только игра, — подумал я, — но когда-нибудь станет суровой действительностью. Так же вот будет темно, тихо, но тишину расколет гул самолетов и разрывы бомб, вокруг запылают пожары, и свет их вступит в борьбу с первобытной тьмой.

Бежать, бежать отсюда! У кого есть разум и возможности, тот должен вовремя покинуть этот проклятый край, где беспокойно копошатся злобные люди-черви, с муравьиным усердием и дьявольским знанием дела готовящие величайшее преступление, равного которому не знала мировая история. И все мы причастии к этому замыслу и ежедневно трудимся над собственным уничтожением. Чего же стоят мои ужас и презрение, мое пассивное сопротивление?

Но куда бежать? На другой континент, в Южную Америку, в Кейпленд, скорее, пока не поздно! Ведь за пробными испытаниями последует роковая реальность. Испытания! Люди сами себя испытывают. Достаточно ли злобны они, достаточно ли тупы. Способны ли вместо коллективно, науськивая, натравливая, озлобляя друг друга, совершать все, какие есть на свете, злодеяния.

После соответствующего количества проб, среди которых были и отлично удавшиеся испытания по затмению разума, немцы развязали войну. Мы продолжали идти по пути, который сами себе наметили. Сперва войну нам выдавали маленькими дозами. То похвалят немецкую силу, то поманят блестящим будущим, то об англичанах соврут. И снова испытывают: как переносит яд наш организм. Потом начались противовоздушные учения во дворе и в подвале.

Чванливые коменданты домов и кварталов, вдохновленные внушением свыше, читали нам доклады о том, как надо защищаться от вражеских бомб. Да, готовясь совершить покушение, человек говорит: я защищаюсь. Начались и практические занятия. Как перевязывать и транспортировать раненых. Как тушить пожары, если загорится воспламеняющийся материал. Докладчик комкал газету, поджигал ее, а мы один за другим сбивали пламя чем-то вроде хлопушки для мух. Затем вставали в ряд и передавали из рук в руки пустое ведро, делая вид, что оно полное, и последний в ряду как бы заливал водой горящую балку. Тот, кто представлял раненого, с хохотом бросался на носилки, тот, кто поливал сухую балку, делал это с необычайной легкостью и неустрашимостью. Нас приучали. К тому, что все это забавное развлечение. И подчеркивали: главное — спокойствие, главное — не терять голову. Косноязычные докладчики и лекторы без устали твердили слово «паника». Можно петь, танцевать, умирать, нельзя только создавать панику! Простая горничная, когда ее спросили, что надо делать, если, скажем, от фосфорной бомбы в комнате вспыхнет занавеска, ответила: «Главное — не создавать паники».

Мы едва могли дождаться конца ученья. О бомбежках Варшавы и Берлина мы слышали и читали. Знали, что если в дом врежется пятисоткилограммовая бомба, махать хлопушкой для мух уже не придется, да и вряд ли удастся поиграть в цепочку с ведрами.

Докладчик часто поглядывал на часы и, так как познания его иссякали, с облегчением вздыхал, заканчивая лекцию. В заключение он говорил, что нам придется еще не раз повторять практические занятия, ибо мы должны быть готовы к самому худшему, хотя он надеется, что добрый бог нашего отечества, который до сих пор миловал венгров от военных опустошений, охранит нас от опасности и впредь.

Нашим руководителем был ортодоксальный еврей, вероучитель; верный своей профессии, он частенько вмешивал господа бога в земные дела людей.

Интересно, что люди агрессивные, склонные к властолюбию, весьма усердствовали в науке обороны, у тех же, кто не имел обыкновения притеснять ближних, вся эта комедия вызывала лишь отвращение.

Подвал мы не любили. Темный, промозглый, он казался нам тюрьмой. Едва спустившись в него и усевшись на лавки, мы тут же нетерпеливо осматривались, не чая поскорее выбраться оттуда. Может, улизнуть всем по очереди через запасной выход? Но где тут запасной выход? Я тотчас принялся расспрашивать об этом. Комендант показал даже кирки, которыми можно якобы пробить стену. Однако, не доверяя домовладельцу, я не очень-то верил в запасные выходы. Не трудно было представить себе ход мыслей пештского домовладельца: пусть лучше погибнут заживо погребенные пятьдесят жильцов, чем он станет выбрасывать несколько сот пенгё на запасной выход. Так что два намалеванных на стене квадрата вероятнее всего были просто надувательством.

Едва занятия оканчивались, мы буквально вырывались на волю. Я говорю «мы» и тут же спохватываюсь: может, говорить только о себе? Ведь я упомянул уже, что отношение к событиям было разное — одни все одобряли, другие осуждали. И с течением времени количество увиливающих от занятий все уменьшалось.

Однажды город неожиданно подвергся бомбежке. Это случилось около одиннадцати часов вечера в сентябре 1942 года. Мы с женой легли спать и заснули. Но я вдруг проснулся, встал и открыл окно. И в этот момент взвыла сирена. Тревога. Жена спала глубоким сном, мне едва удалось ее растолкать. Слышались взрывы. Город бомбили, это было несомненно. Мы оделись и спустились в-подвал.

На другой день узнали, что произошло. К городу прорвались русские самолеты, наша противовоздушная оборона оказалась несостоятельной, сирены зазвучали, когда уже падали бомбы.

Спустя неделю нападение повторилось. Затем наступило долгое затишье.

Звук сирены во время тревоги пробуждал в людях страх. Это были жуткие незабываемые звуки. Они врывались в тишину, плакали, стонали, жаловались, выли и угрожали. Описать это невозможно. И когда сирены наконец смолкали, люди чувствовали облегчение, даже если за этим следовала бомбежка. Ложась спать вечерами, мы, конечно, испытывали страх. Но страх этот настолько нас изматывал, что засыпали мы очень крепко.

Шла война. Сколько она продлится, предугадать было трудно, но все остальное легко можно было себе представить. Как только Гитлер захватил власть, стало ясно, что будет война. Я знал: фашизм — это война. Что война не заставит себя ждать, было понятно уже после мюнхенской встречи. Что венгры примут в войне участие, разумеется, на стороне Германии, тоже не подлежало сомнению. Что Германия проиграет войну, было самой очевидной из возможных вероятностей. Человека разумного не могли смутить успехи немцев на первых порах. Было бесспорно, что успехи эти — краткие эпизоды длительного процесса. Каждому следовало бы знать, что немцы могут победить Польшу, Францию, Сербию, но не в состоянии победить трех гигантов: Россию, Англию и Америку. Русско-немецкий договор нужно было рассматривать лишь как политический казус.

Можно было предвидеть, что военные преступники, поняв наконец, что игра ими проиграна и час расплаты близок, потеряв голову от всепроникающего, парализующего страха и желая подбодрить себя, будут совершать зверства.

С 1-го марта 1944 года опасность, нависшая над нами, удвоилась: нам грозили не только бомбежки, но и преследования людей внутри страны. Все евреи и честные, порядочные люди из христиан второй опасности страшились больше. Во время бомбежек еще можно как-то уцелеть, можно верить в их случайность, непродолжительность, но охота за людьми становилась все немилосерднее, и спасения от нее почти не было.

Опасность бомбежки я и сам считал второстепенной. Но все же пытался ее избежать. Мы с женой уехали в мое родное село. Но вернулись оттуда через несколько дней, прочитав в газете, что все евреи обязаны носить желтую звезду, — а жена моя по происхождению еврейка. Когда выяснилось, что супруги христиан освобождены от ношения звезды, мы вновь уехали в село. И часто с тех пор меняли местожительство. Но случилось так, что конца войны нам пришлось дожидаться все-таки в Пеште.

Здесь мы пережили тяжелые американские и английские бомбежки. Здесь видели, как с каждым днем все сильнее притесняют евреев. Вывешивались распоряжения — что ни день, то новое. Если не могли придумать ничего более существенного, требовали, чтобы евреи сдали все свои бочки или запрещали им покупать мак. Это было шито белыми нитками: озлобленные массы нуждались в ежедневных порциях «духовной пищи».

На улицах мы видели, как полицейские и сыщики охотились за евреями, носящими звезды. Евреев забирали в районные полицейские участки, а оттуда вечерами увозили в черных полицейских машинах на пересыльные пункты. Из пересыльных пунктов отправляли в лагеря для интернированных, дальше путь вел в Германию, к смерти. Нам пришлось наблюдать, как люди выполняют эту работу. Нет, они не отлынивали от нее, не отказывались повиноваться, более того, мы замечали, как разгорается в них охотничий азарт.

Я был обречен на муки полнейшего бессилия. Обстановка, в которой мы жили, разлагающе действовала на умы, нам с женой приходилось молча, без возражений выслушивать дурацкую болтовню тех, кто спекулировал на немецкой победе. Мы вынуждены были терпеливо читать лживые сообщения в газетах, слушать их по радио. Мы побеждали, побеждаем и будем побеждать, — гласили эти сообщения, — тут мы ушли в подвижную оборону, там нам удалось оторваться от врага, здесь все атаки противника захлебнулись в крови. Конец войны все же близился, но медленно, с роковой медлительностью. И становилось уже ясно, что преступникам хватит времени для совершения всех своих злодеяний.

В апреле начались сильные бомбежки. В подвал иной раз приходилось спускаться и днем и ночью. Воющий звук сирены грозил нам погребением заживо, грозил разорвать на куски, поразить болью, от которой помрачается разум. Мы бежали под землю еще и потому, что там не слышен вой сирены. Днем тащили с собой сумки, ночью мчались вниз, торопливо натягивая на себя одежду. Многие даже галстуки завязывали.

Внизу зажигали свет, он растекался по подвалу, и мы с женой усаживались играть в карты. Так, по крайней мере, не слышно было разговора жильцов, лить отдельные слова доносились до нас. И среди них, конечно, несчетно повторявшиеся: еврей, евреи, еврейство. Я старался сосредоточить мысли на том, не затесалась ли, скажем, среди моих карт десятка треф. И тогда начинало казаться, что я играю за карточным столиком в кафе.

Как-то я забыл часы внизу в подвале, пришлось идти за ними. Тревоги не было, сирена не выла, спускался я просто так, по доброй воле. Подвал был ужасен. Я почувствовал, как мне сдавило лоб, грудь. Удушливая, темная маленькая нора вызывала в памяти прочитанную еще в детстве страшную историю Женевьевы.

Наш подвал был по меньшей мере на три метра глубже соседних. Это был двойной подвал. В верхней его части помещалось промышленное предприятие, под ним — мастерская, коридор, дровяные сараи и убежище, в которое вела лестница. По этой крутой лестнице мы спускались в маленький закут — позже его стали использовать как склад, оттуда — снова по лестнице — в другой, еще меньший. Свернув направо с небольшой четырехугольной площадки по длинному узкому коридору, мы попадали в убежище, налево была еще одна мастерская. Можно было выбрать, в какую сторону пойти, можно было прогуливаться туда-обратно. Возле лестницы разрешалось курить. Тут всегда стояло несколько человек. Курильщики прикуривали друг у друга, сильно дымили, каждый выдох дыма походил на тяжкий вздох, но стоявшие у лестницы считали, что страха они не испытывают. Все чаще я слышал мудрую формулу: от судьбы не уйдешь. Одна бедная девушка постоянно повторяла это. Я даже не сердился на нее. Чем она виновата? Ничем. Ложная мудрость помогала ей переносить тяготы, на которые ее обрекли. А надежные подвалы под будайскими скалами были ей недоступны.

Обычно я сидел на ящике молча. Да и другие предпочитали помалкивать. Лица у всех была мрачными, казалось, люди глубоко задумались. Хотя мыслей у них, вероятно, не возникало никаких — ни глубоких, ни легковесных. Один тихонько вздыхал, другой сердито бормотал глупости. Если бы его вдруг спросить, на кого он так сердится, он ответил бы: на врага. Но кто наш враг? Это ему было все равно, он сердился только на летчиков, тем более что того требовало благоразумие. Вообще мне часто приходило в голову, что люди вовсе не так глупы, как кажутся, просто притворяются. Урок задан, вот они его и выучили.

Иногда я все-таки заводил разговор. Одному солдату, растерянно топтавшемуся на месте — он нигде не мог приткнуться — я стал объяснять:

— Вот видите, мы сидим здесь внизу в подвале, дрожим и диву даемся — как может человек сесть в самолет, взять курс на мирные города и сбрасывать бомбы на ближних своих. Не правда ли, как можно?

Солдат кивнул головой.

— А между тем, — голосом, взглядом я пытался заставить его понять, — очутись эти дрожащие от страха люди в самолете, они сбрасывали бы бомбы с таким же жестоким равнодушием.

Я замолчал, ожидая, что он скажет. Отрицать правоту моих слов он не мог.

— Ну… так уж повелось.

— Разница только в положении. Тот, кто сидит в самолете, развлекается. Радуется, смеется. И считает своим долгом бросать бомбы, думая, что занят благим делом. А тот, кто прячется в подвале и дрожит от страха, удивлен и возмущен, так как не в состоянии это понять.

Солдат смущенно улыбнулся.

Так я сказал ему, и в этом не было ни грана политики. Я не мог еще спуститься с высот «общечеловеческих взглядов», не мог объяснить, что дело не только в этом!

Ровный, несущий утешение сигнал отбоя, казался ушам приятной музыкой, — мы вырывались на свет божий. Вверх бежали быстрее, чем вниз. Радовались, что на этот раз смертельная опасность миновала. И, обманывая сами себя, прикидывали. Пережить, скажем, надо двадцать налетов. После одного удалось уцелеть, значит, осталось всего девятнадцать. О тех, кто погиб, думать могли только в спокойные минуты. Господи, разве не ужасно? — в этом заключалась вся наша мудрость.

Воздушные налеты стали повседневностью. Страх, недостаток сна изматывал людей. Теряли терпение обычно те, кто уже пережил одну катастрофу; всех нас поддерживала слепая надежда, слепая вера в собственную неуязвимость, но те люди уже не могли слепо верить. Больше того, они ждали бомбового удара даже с ясного неба.

Воздушный налет мог настигнуть человека в любом месте города. Тогда приходилось спасаться в чужих подвалах. Те, кто видел в небе летящие на город самолеты, уверяли, что это очень красивое зрелище. И осветительные ракеты ночных самолетов — тоже. Один мой знакомый наблюдал за ночным налетом с будайских гор и рассказывал об этом даже с каким-то восхищением. Да, было страшно, было ужасно, говорил он, но слова эти звучали как-то бесстрастно. А когда он сказал, что зрелище было незабываемым, глаза у него заблестели.

После одного из налетов я пошел посмотреть, какие разрушения причинены Восточному вокзалу. В толпе потрясал кулаками какой-то господин, но грозил он не англичанам, не американцам, а евреям.

— Первого же еврея, который мне попадется, собственными руками придушу.

Да, картежник, проигрывая, тоже сердится на того, кто следит за игрой. Надо же найти виновника, если карта плохо идет. Невезенье возбуждает гнев, а гнев всегда ищет выхода. Кто-то же вызывает стихийные бедствия. Градобитие, к примеру.

Я как-то сказал одному оголтелому типу, что в одиннадцатом веке в Швеции и Южной Германии разразилась эпидемия чумы. Люди мерли, как мухи осенью. Чумы боялись, как сейчас страшатся бомб. А кто вызвал чуму? Разумеется, евреи. Так и в медицинских книгах надо записать; возбудитель чумы — еврей. В то время евреев сотнями сжигали. Своим рассказом я добился лишь одного; субъект разозлился и перестал со мной говорить.

Но спорить случалось редко. Надо было молчать. Долголетнее молчание стало для меня истинной мукой. Приходилось безмолвно выслушивать самые невероятные высказывания, терпеть вопиющее безрассудство. Правда, в душе я негодовал, но что толку? Эмоции эти лишь мне причиняли боль. Я вел себя мудро, но мудрость эта была вынужденная.

Однажды, когда мы еще жили в селе, меня окликнул знакомый ремесленник. Он спросил, правда ли, что в Будапешт прибыло триста японских аэропланов. Ведь если это правда, тогда войне конец. Что я мог ему сказать? Следовало бы ответить: черта с два ей конец! А я вместо этого начал лавировать. Не знаю, мол, прибыли в Будапешт японские самолеты или нет. Вряд ли. Ведь из Японии прямо в Будапешт не долетишь, приземлиться по дороге негде. А если даже японцы и прилетели, почему вы думаете, что трехсот японских самолетов хватит, чтобы решить исход войны? Вы ведь читали, наверно, что Лондон атаковало больше трехсот немецких самолетов, а Гамбург тысяча.

А еще как-то сидел я с женой в кафе. Владелец его, германофил, подсел к нашему столику. Он рассказал, что евреев увозят в немецкий город Освенцим, там загоняют в камеры с цианистым калием и травят, как клопов. Он узнал об этом от одного немецкого офицера, который был там, так что достоверность сообщений не вызывает сомнения. В конце рассказа лицо его расплылось в счастливой улыбке.

— Наконец-то дожил! Могу сказать, это самые счастливые недели в моей жизни.

И этому господину я что-то ответил. Скромно, осторожно, наставительно. Вместо того, чтобы молча плюнуть ему в глаза.

В том же кафе мне оказал честь, подсев к моему столику, выдающийся поэт и журналист. Это было, кажется, в октябре. Так как мне никогда не приходилось беседовать с правыми чемпионами пера, я ухватился за предоставившуюся возможность. Благодаря своим дружеским связям и среде, в какой он вращался, поэт этот, как мне казалось, мог вразумительно ответить на мои вопросы. Я спросил его, что думают о происходящем его друзья? Все еще надеются, что немцы победят? Не видят близящейся гибели и не трясутся от страха? Как могут они продолжать начатое? Что это? Храбрость? Глупость? Фанатизм? На что они рассчитывают? Или думают, что все это так и сойдет им? Что война кончится, как прошлая — «малая мировая война»? И подстрекатели, подобно военным предприятиям, которые перейдут на мирное производство, тоже приспособятся к условиям мирного времени? Или они надеются удрать? Злобу их я понимаю, она естественна. Но вот глупости понять не могу, ибо она сверхъестественна. Как они говорят о войне и о будущем, когда остаются одни, среди своих?

Выдающийся поэт выслушал меня и начал просвещать:

— О ком говорить? Я не со всеми запанибрата. Могу сказать, например, о Михае Борче Коложвари. Вот уж поистине святой человек…

Я почувствовал себя уничтоженным. Мой разум, моя душа обессилели настолько, что, не покинь я поэта, — сделался бы его беспомощной добычей. Какая пропасть между двумя людьми! Даже разговор невозможен.

Последние два месяца войны я едва смог вынести. Все прикосновения внешнего мира отзывались во мне нервной дрожью.

Осада Будапешта началась в сочельник. Дневник об осаде, вернее, о моей жизни в подвале, я принялся вести только со второго января. Зачем, точно сказать не могу. Когда писал, передо мной витала цель: хотелось, чтобы заметки мои прочли счастливцы, находившиеся далеко от театра военных действий. О событиях тех дней они узнавали из газет, а позже, быть может, из книг, лишь в самых общих чертах, но представить себе все подробности повседневной жизни одного из ближних своих, прозябающих в осаде, — никак не могли.

2 января, вторник.

Спал я в подвале. Хорошо спал. Один в кровати — жена, осталась на первом этаже в квартире дворника. У нее насморк, а может, даже небольшая температура. Семья дворника стала бояться самолетов и тоже переселилась в подвал, а жене моей разрешили спать на их кровати.

Вчера вечером было скучно. Вот уже неделю я живу в подвале, освещение здесь скверное, электричества нет, холодно, заняться ничем не могу, партнера для настольных игр, карт и шахмат у меня нет. Все же охотник сыграть со мной в домино нашелся. Мы сражались в мрачном убежище, свеча освещала мои игральные кости, керосиновый фонарь — игральные кости партнера. У дворника есть шесть керосиновых фонарей. К ним Марк дал пять литров керосина.

В десять часов я лег спать, заснул быстро, спал хорошо. Немного беспокоило, что жена не сошла в подвал. Но настаивать было бесполезно, она упрямилась, доказывала, что в подвале, мол, ей хуже, чем наверху.

Встав утром, я поднялся к ней, сел на край постели, мы стали разговаривать. Она тоже спала хорошо. У нее насморк. Я взял ее за руку, нащупал пульс; восемьдесят ударов — небольшое повышение температуры. Обычно по утрам пульс у нее шестьдесят — шестьдесят четыре.

К нам зашла Илонка. Она жила в одной с нами квартире на третьем этаже. Она еврейка, скрывается с фальшивыми документами. Илонка принялась жаловаться на свои беды. Она боится К. Дело в том, что жена К. узнала ее и сразу проболталась:

— А я хорошо знаю ее по Печу, она же еврейка!

Теперь Илонку мучает отчаянный страх. Лицо у нее сильно встревоженное, бледное.

— Что-нибудь придумаем, — пытаюсь я успокоить ее.

Жена моя тотчас же находит способ защиты:

— А у нее муж дезертир!

Неожиданно раздался мощный взрыв. Гром, грохот, посыпались черепки, осколки стекла, разные предметы. Воздух помутнел, казалось, весь дом обрушился, а может, и мы уже умерли и унесли с собой на тот свет воспоминание о последних мгновениях жизни. При звуке взрыва я сразу кинулся на пол, но, вероятно, запоздал бы с этой акцией, приведись мне таким образом спасаться от бомбы, Илонка тоже бросилась на пол рядом со мной. После взрыва что-то ударило меня по голове. Ощупал. Раны не обнаружил, крови на пальцах не было. Я поднялся. Опомнился. Илонка потом говорила, что первые мои слова, обращенные к жене, были:

— Видишь, ненормальная! Я всегда говорил, что нужно спускаться в подвал!

Жена без возражений поднялась — великое дело! — и начала одеваться. Я поторапливал ее:

— Скорей одевайся — и в подвал!

Я не испугался. Так мне показалось. Но спустя четверть часа после случившегося почувствовал вдруг, что хочется плакать. И не заплакал, быть может, потому лишь, что это было бесполезно. Разве что оплакивать утраченную веру в собственную неуязвимость.

На голове за правым ухом выросла шишка величиной в пол-ореха. В наш дом ударила бомба, сорвала угол крыши, перебила большую часть окон, засыпала двор черепками, штукатуркой, кусками жести и дерева, а главным образом — стеклом. Толстые матовые окна мастерской, помещавшейся над подвалом, тоже растрескались.

Я поднялся в нашу квартиру посмотреть, уцелела ли она. Квартира, по существу, не пострадала, только окна в кухне и передней были выбиты. И окна в комнатах, те что выходят на улицу, были повреждены, разбиты. Бомба, упавшая на наш дом, вероятно, была маленькой, благодаря этому мы остались живы.

К вечеру у меня разболелась рука. Я взглянул и тут лишь заметил, что рука ранена. С микроскопической ранкой-царапиной и шишкой на голове я стал первым раненым в нашем доме.

Выяснилось, что русские теперь не только обстреливают нас из пушек, но еще и бомбят. От выходящих на улицу людей я узнал, что вчера в разных концах города падали бомбы.

Я рассчитывал на двух-трехдневную осаду. Быстро ведь такое не делается. И все-таки ее тяжело выносить. Главное тут не страх, — он не так уж велик, а постоянно подавляемый гнев. Окружающие вызывали во мне раздражение. В моих глазах почти все они были пособниками войны. Потому что терпеливы. Потому что все еще желают победы немцев. Я пытался кое с кем говорить. Конечно, очень осторожно. Увы! Напрасно. Они только делают вид, что слушают меня, с чем-то соглашаются. А друг с другом наедине поют совсем другие песни. Это и понятно. Ведь их поведение фатально определено. Они не только жертвы пропаганды последних нескольких лет, такими их формировали в течение всей жизни.

4 января, четверг.

Вчера лег в десять вечера. Целый день не мог писать. Не было возможности. Ни места, ни света. Да и времени тоже.

Сам не знаю, зачем пишу эти заметки. Может, чтобы заняться чем-нибудь: раз уж не с кем поговорить по душам, по крайней мере, буду строчить. Ну, а еще, когда пишу, думаю о знакомых и друзьях, которые за границей. И кажется, будто пишу им письма. Скорее всего, Енё Лангу — он в Буэнос-Айресе или Андору Веру. Могу представить, как они ужасаются, читая о Венгрии. Мне словно хочется отчитаться перед ними в том, что такое осада. Они, по-моему, сильно преувеличивают наш страх, однако не в силах понять всех ужасов нашей действительности. Те, кого не постигла беда, кто не потерял близких, легче переносят невзгоды. Но вот чего мои славные друзья там, вдалеке, даже представить себе не могут, так это масштабов человеческой глупости, неистовствующей сейчас в нашем городе.

Вечером, в той части убежища, где мастерская, была большая попойка. По всегдашнему своему обыкновению господин Т. прибыл из города пьяным. Перед выходом из подвала ему всегда необходимо подзарядиться для храбрости. Но пьяный он симпатичный. Придя домой, он продолжал пить, искал собутыльников, пел, шутил. Вся компания пела. Господин Т. весьма искусно декламировал стихи и монологи. У меня было плохое настроение, я наблюдал за весельем издали. Мне было грустно. Потому что дом 28 по улице Надьмезе пострадал от бомбежки, а в нем моя книжная лавка. Дом этот трехэтажный, бомба ударила в крышу со стороны улицы. На фасаде зияла большая клинообразная трещина, конец клина приходится как раз на мой магазин. Снаружи незаметно, что лавка повреждена. Вчера днем я осматривал повреждения. Вышел на улицу Надьмезе, но осмелился дойти только до проспекта Андраши, потому что в небе все время кружили самолеты.

У стены соседнего дома уже неделю валяется труп. Люди рассказывают, что в других местах тоже есть трупы. Это труп мужчины, еврея. Говорят, он жил в гостинице по соседству с нами, звезду не носил, документы у него были фальшивыми, прятался, конечно. Нилашисты[46] устроили облаву в районе, слух о ней дошел до гостиницы, скрывавшийся там мужчина выскользнул из дома. В темень, холод, без надежды на приют. Он постучал в ворота дома напротив, они не открылись. Стучал и в наши ворота. Некоторые слышали стук, но ворота не отперли. Не знали, кто стучит, чего хочет, да и принять гонимого еврея было опасно для жизни. К нам на улицу завернула машина с нилашистами, они заметили еврея, один из преследователей спрыгнул с машины и выстрелил в него с близкого расстояния. У левого уха убитого виднелись две маленькие дырочки с алыми краями. Из ран вытекло много крови. Плечи мужчины были в крови, а так как он скрючился, кровь с плечей стекла на грудь, на колени, оттуда на тротуар. Из свернувшейся, замерзшей крови на тротуаре образовалась лужа с бахромчатыми краями. Замерзшая кровяная лепешка лежала и на коленях трупа. Лицо его было усталым, какая-то горечь ощущалась в нем. Мертвец вроде бы съеживался с каждым днем, а может, это только казалось. Голова его склонилась направо, будто отдыхала на плече, потрепанная шляпа тоже сползла направо, словно демонстрируя его раны. Одежда была поношенной, но ботинки на ногах очень хорошие. Большинство людей обходило труп, перебегало на другую сторону. Те, кто послабее душой, не смели на него взглянуть, иные прикрывали глаза, а кто и оборачивался, чтобы получше рассмотреть. Возможно, у них возникали мысли о человеческом несовершенстве. На четвертый день с ног убитого исчезли хорошие ботинки. Говорили, какая-то женщина остановилась у трупа, опустилась возле него на колени, тщательно обыскала карманы. В карманах ничего не нашла, но ботинки с ног стянула. Пока она возилась, вокруг собралась небольшая толпа, кто-то спросил, что она хочет, что делает. Женщина спокойно ответила:

— Я его жена.

Однако по всему ее поведению было ясно, что она ему чужая. Плечи, грудь, колени мертвеца усыпаны осколками стекла. Стеклом сплошь покрыта вся улица. Кое-где навалены целые груды. Смерзшаяся темно-красная лепешка на коленях трупа кажется обильно посыпанной сахаром.

Господин Т. говорит, что на проспекте императора Вилмоша люди набросились на труп лошади, резали, рвали его на куски, растащили мясо в течение нескольких минут. О таком же случае рассказал другой житель нашего подвала. В Йожефвароше та же участь постигла два конских трупа. На улице остались только восемь ног, две головы и кишки.

Вчера утром я сидел в подвале, когда послышался мощный взрыв. Казалось, весь мир взлетел в воздух. Стены подвала задрожали, воздух в нем помутнел от пыли. Я думал, нам пришел конец, дом рушится, нас завалит обломками. Бомба упала невдалеке от нас на углу посреди мостовой.

5 января, пятница.

Завтра вечером ровно две недели как длится осада города. Началось с артиллерийского обстрела. На обстрел мы не обращали внимания, считали, что он в общем-то не очень страшен. Спать продолжали наверху, в своей квартире. Сперва обстреливали с севера, снаряды врезались в дома, стоявшие на южной стороне улиц, тянувшихся с запада на восток. Окна нашей комнаты выходят на север, квартира на третьем этаже, перед нами стоит трехэтажный дом, следовательно, положение наше не было безопасным. Жена моя не боялась, но я тревожился. Все выглядывал в окно, не летит ли снаряд. Мы старались находиться в южной части квартиры, в кухне, где окна на юг. Наши соседи по квартире топили там печурку. Но вдруг начался обстрел с юга. Я заволновался. Пытался уговорить жену переселиться в подвал, другие ведь живут там. Она и слышать об этом не желала. Твердила, что не вынесет подвала, заболеет там, умрет. И принималась плакать. Я не знал, что делать. Без нее не хотелось спускаться. Одну ночь я проспал на кухне, сидя в кресле. Не всю ночь, а до рассвета, потом пошел в комнату. На следующий день спустился в подвал. Отнес туда нашу железную кровать. Спал хорошо. При обстреле подвал казался мне надежным. Жена упрямилась, оставалась наверху, в квартире.

После рождества мы еще открывали наш магазин, а я даже отправился на проспект Пожони, отнес продукты старшему брату жены. Это был мой последний путь туда, ходить по улицам, вернее, совершать такие длительные путешествия стало невозможно. Все больше и больше людей погибало от артиллерийских снарядов. На Терез кёруте валялись убитые. Их не убирали. Я видел один такой труп на углу улиц Кюрт и Кирай. Там лежал мертвый солдат, прикрытый коричневой оберточной бумагой. Бумагу слегка приподнимал ветер, видна была страшная рана: снаряд оторвал солдату руку. Я глядел на труп издали, ближе подойти не осмелился.

Жена в конце концов уступила моим настояниям и спустилась в подвал. Мы отнесли туда нашу большую железную кровать с проволочной сеткой и спали в ней вместе валетом. Первую ночь спать было очень неудобно. Может быть, потому на следующую ночь жена поднялась в квартиру дворника. Там и застиг нас взрыв бомбы, угодившей в дом. После этого мы окончательно переселились вниз.

Второго и третьего шла непрерывная бомбежка. Гудели самолеты, беспрестанно взрывались бомбы. Днем и ночью один за другим кружили над нами самолеты. Особенно страшно было третьего. Казалось, до сих пор мы просто отдыхали в подвале, а теперь настало нечто вроде апокалипсиса. Четвертого бомбежки уменьшились, а сегодня город как будто только обстреливает артиллерия.

Вчера на улице Надьмезе я видел труп голубя. Странное впечатление. Я воспринял это как некий символ всеобщности гибели. Вот и голубь. Гибнут живые существа. Никто и ничто не вырвется из кольца. Мы — обреченные на смерть пленники, если и не все, то каждый десятый. Даже из подвала не высунешь головы.

Сегодня мы поднялись в восемь утра. Быть на улице разрешается с девяти утра до пяти вечера. Сейчас мы у Г. Пришли к ней сразу после девяти. Ее квартира на первом этаже, окна выходят в узкий двор четырехэтажного дома. В обычное время здесь темно, но сейчас по сравнению с подвалом и эта комната кажется мне светлой. Я могу писать при дневном свете, сидя на стуле и положив тетрадь на подоконник.

Двор прямоугольный, вероятно, шагов двенадцать в длину, девять в ширину. Так как двор узкий, а дом высокий, комната кажется защищенной от артиллерийского обстрела. Да, теперь любое помещение оценивается именно с такой точки зрения. Но при бомбежках эта комната отнюдь не безопасна.

У Г. целый приют. Многие из жильцов дома боятся оставаться в своих квартирах на верхних этажах и спят здесь. Впрочем, окна всех квартир верхних этажей выбиты, и холод там невыносимый. Я думаю, в городе едва ли найдется целое окно. Когда, как и из чего сделают потом такое огромное количество окон? Если вообще доживем до этого.

Днем я снова пишу. Утром был сильный артиллерийский обстрел. Грохот канонады не страшен. На него не обращаешь внимания. Больше того, я рад, когда нас обстреливают, и боюсь пауз. Мысль одна: побыстрее бы кончилась осада!

Ходил смотреть на свою лавку. В доме, где она находится, разрушены две-три квартиры на третьем этаже и одна на втором, но в ней каким-то чудом держится потолок. Значит, можно предположить, что лавка моя не повреждена, и книги в ней уцелели. И если даже пойдет дождь или растает снег, вода в лавку не проникнет. В магазин, что по соседству с моей лавкой, можно войти со двора, говорят, товары в нем сохранились, оборудование не попорчено, только много пыли и мусора.

Короткий визит в тот дом, где помещается моя лавка. Все же я не полностью перешел на подвальную жизнь. Нет-нет, да и отправлюсь побродить.

Р. не осмеливается больше тянуть с поступлением на военную службу, боится неприятностей. Дело в том, что он получил повестку о призыве. Окна его квартиры разбиты. Он оклеил рамы черной бумагой и возится при свете свечи. Электричества нигде нет. Вода бывает кое-где в подвалах, иногда в квартирах на первых этажах. У нас в подвале, точнее в мастерской, она течет тонкой струйкой. Один из гостей Г. — я заглянул и к ней — вышел со мной, надеясь раздобыть воду. Он взял бутыль и кадушку, но наполнил только бутыль, наши женщины заявили, что воду надо экономить.

Люди, живущие здесь у Г., — нилашисты или, по крайней мере, симпатизируют им. (За исключением, конечно, девушки-еврейки, скрывающейся с фальшивыми документами.) Освобождения они ждут от немцев, но создавшееся из-за осады положение считают невыносимым и приходят в отчаяние. Впрочем, один господин, о котором я слышал, будто бы он член партии нилашистов, видимо, осознал что-то, принялся перестраиваться: ругает немцев.

Г. сварила обед. Продукты дали мы. На обед был вкусный паприкаш из картошки, но я даже не распробовал. Вообще ем я мало. Жена экономит запасы. С великим трудом впервые за неделю мы раздобыли хлеб. Недостаток хлеба компенсируем отчасти тем, что на завтрак едим суп с мучной заправкой, а к чаю жена жарит лепешки. Хлеб я раздобыл так: послал Карчи — он солдат и даже сейчас приходит к нам из Уйпешта — к пекарю, дав ему за это десять пенгё. Дело в том, что солдатам разрешается получать продукты без очереди. Штатские, главным образом женщины, случается, часами стоят в очереди на улице. Услышат — самолет летит, разбегаются. Стояние в очередях ужасно. Последние несколько недель приходилось простаивать за всем, сегодня уже только за хлебом: все магазины, кроме булочной, закрыты. Со мной не раз бывало: дойдешь до прилавка, а хлеб кончился.

Г. спекла калач. Калач не удался. Мука была у нас, дрожжи дала дворничиха. Тесто не поднялось, калач получился плоский и словно бы из грязи испечен. Мы ужинали дома, ели поджаренное сало с подсушенными ломтиками этого диска из грязи.

Освещение у нас убогое. Но повсюду отыскиваются свечные огарки, при их свете мы варим, жарим, читаем газеты, играем в карты, шахматы. Едва можно что-то разглядеть.

Сегодняшний день прошел относительно спокойно. Был небольшой обстрел, почти не бомбили. Но это плохо. Когда наступает тишина, меньше надежды на скорый конец. Скорый конец! Трагикомическое выражение. Но речь идет о скором конце, считая с сегодняшнего дня. Каждый день — пытка. Не столько из-за лишений, они пока не так уж тяжки, сколько из-за душевных мук! Когда слышишь, о чем говорят люди вокруг, в бессилии невольно задумываешься, не идиот ли ты.

Все еще выходит газета, попадает она и к нам. По мнению газеты и правых «наблюдателей за игрой», немецкая освободительная армия на подступах. Она уже по эту сторону Бичке. Кто-то, слышавший эту новость, хриплым голосом рассыпается в благодарениях господу, прямо вопит: слава богу, слава богу! Как раз рядом со мной. Я молчу, чувствуя головокружение. Это такая мука, что нет мочи выдерживать. Из-за того, что нельзя высказать свое мнение в соответствующих грубых словах, чувствуешь себя подавленным, лишенным всякого человеческого достоинства.

Жалуюсь, понимаю. Каждому своя беда горька. И знаю, что это мелкие беды. Как многим приходится сейчас страдать! Тем, кто отбывает трудовую повинность, и тем, кого арестовали, кто стал бездомным.

Женщины готовят в мастерской еду на большой плите. С утра до вечера плита заставлена кастрюлями и горшками. Варят вкусные блюда, у них есть продукты, из которых можно готовить. Мы обеспечили себя скудно. Мало думали об осаде, да и времени для закупок не было. Бог знает как и когда запаслись люди, ведь уже несколько недель, даже месяцев купить что-нибудь очень трудно. В последнее время и я попытался раздобыть сахар, варенье, спички, батарейки, свечи, да ничего не вышло. В подвале варят хорошие, жирные, пряные супы — фасолевый, картофельный, суп с лапшой. Готовят овощи — фасоль, горох, капусту, попадается даже цветная капуста, ее на днях в магазине напротив продавал бакалейщик. Пекут пирожные с ореховой начинкой, с маком, жарят пончики, блинчики. Есть свекла, огурцы, варенье, вот сейчас одна женщина возится с варениками. Иногда все мы получаем мясо, вот недавно, например, господин Т., время от времени разъезжающий по городу на военной машине и «реквизирующий» то одно, то другое, привез столько мяса, что каждой семье досталось по три — пять кило. За завтраком большинство пьет цветочный чай, у нас пока есть русский чай.

Сегодня после полудня исчез наконец труп, валявшийся у соседнего дома. Удивительно, — подумал я, — какие-то власти распорядились увезти труп. Но нет, не тут-то было. Двое жильцов нашего дома оттащили его на ближайшую площадь.

Вчера утром я видел, как гнали евреев в гетто. Процессия двигалась много часов подряд. Я узнал, что ведут их с проспекта Пожони из домов, находящихся под защитой иностранных государств. Процессию сопровождали полицейские и вооруженные нилашисты. Я уже видел много подобных шествий. Удивительно, что погода сухая и солнце светит. До сих пор, сколько бы раз ни вели евреев, всегда лил дождь. И прекращалась бомбежка! Словно сам господь бог ополчался против евреев.

Не могу описать чувства и мысли, которые жгут, терзают меня, когда я вижу это. Быть может, самое сильное из них — недоумение. Испуганное, переходящее в гнев, взывающее к небесам изумление. Неужели такое возможно? Такое! После многих тысячелетий культуры, после стольких книг, работ ученых, социологов. После Иисуса, Петефи, Фрейда. Господи боже мой! Я — писатель. Что я смогу потом написать о людях? Ведь не могу же я не понимать, что сейчас здесь экзаменуется человек. Держит экзамен без права пересдачи, навечно.

Город осажден. Через несколько дней, самое большее — недель, обстоятельства переменятся и наступит расплата. Не месть евреев, но возмездие всех честных людей. А злодеи все не унимаются! И времени хватает, и не боятся ведь. А казалось бы, пора уняться, скрыться под землю, вертеться бешеной овцой, стреляться, вешаться, прыгать в Дунай. О чем они думают? Должны же понимать, что им конец. Так нет же, идут в еврейские дома, выгоняют оттуда людей, истязают их, грабят, обворовывают, а потом ведут, гонят процессию евреев, сопровождают ее, караулят, — несут службу. Такого я не ожидал. Вообще, надо сказать, я всегда был пессимистом и всегда обманывался: действительность оказывалась ужаснее, чем я ожидал. Быть не может, чтобы они все еще рассчитывали на победу. Исключено. Или надеются, что им удастся бежать? И лишь друг перед другом разыгрывают уверенность? Гипнотизируют друг друга, и своей мнимой уверенностью терроризируют тех, кто стал думать иначе. Ведь, покажи они хоть знаком, что считают свое дело проигранным, им в тот же час придет конец.

Меня изводит недоумение. Гложет стыд. Стыд из-за того, что я ничего не делаю, а просто тупо наблюдаю. Не могу осуществить свое желание и крикнуть им в лицо: «Эй вы, негодяи! Наглые мерзавцы! Вы что, сбесились?»

Мне стыдно, что между мной и этими мерзавцами есть нечто общее, — я тоже венгр и христианин. Что я скажу, если после войны придется ехать куда-нибудь за границу? Венгр! Как отречься от этого? Но чувство стыда, едва возникнув, сразу исчезает. От негодяев я всегда отрекусь. Люди делятся не на венгров и евреев, христиан и магометан, волосатых и лысых, а на негодяев и порядочных.

Жива ли еще в гетто мать моей жены, которой восемьдесят один год? Мы думали, она умерла. Но пришел однажды какой-то чудак по имени Смук, которому позволяют выходить из гетто покупать продукты и лекарства. Этот Смук знает мать моей жены, он точно описал ее, сказал, где она живет, так что ошибки быть не могло. От него мы узнали, что старушка еще жива. Послали ей кое-каких продуктов, жена написала письмецо в несколько строк. Передаст ли Смук пакет?

Моя мать умерла в возрасте восьмидесяти одного года в ноябре, когда война подошла к Будапешту. Она жила в Кишпеште у моего младшего брата, город обстреливали, мать то и дело спускалась в подвал. Кто знает, какого страха она натерпелась, какие ужасы пережила. Спала, наверно, мало и есть едва уж могла. Потом заболела — кровоизлияние в мозг — и умерла. Я был на похоронах. В памяти навсегда запечатлелся катафалк, на котором она лежала. Лицо было желтым и спокойным. Казалось, она просто уснула, только нос слегка заострился. Я плакал у гроба. Похороны в Кишпеште в ноябре 1944 года! В любую минуту мог начаться обстрел кладбища!

Сегодня большую панику вызвало распоряжение правительственного уполномоченного о снабжении населения. Оно гласит, что дворникам надлежит представить данные о всех имеющихся запасах продовольствия и топлива: угля, дров.

6 января, суббота.

Вчера вечером мы играли в мастерской в карты. В ульти, втроем. В девять игру пришлось прекратить, потому что в убежище казарменный порядок, в девять часов отбой. Я, конечно, не сразу лег: постоял, посидел, подождал, но было скучно, пришлось улечься. Спать вдвоем очень неудобно.

Мастерская — место вполне терпимое. Она довольно просторная, живет в ней несколько человек, устроены они лучше, чем те, что в убежище. Беспорядок в мастерской ужасный. Постели разбросаны, на столах посуда, вилки, ложки, ножи, всякий хлам, предметы быта. Водопровод пока действует. Но кран плохой, вода разбрызгивается. На полу вечно лужи.

Утром я пошел к Г., эти строки пишу у нее. Дома мне не удалось найти места поближе к свету. Слышу гул самолетов. Зловещие, грозные звуки. Словно жуткий механизм ожил, страшно разгневался и движется прямо на нас, чтоб убить. Бухают зенитные орудия, этот звук напоминает лай шакала. Правда, я шакальего лая никогда не слыхал, но хорошо представляю по описаниям. Глухой, короткий, похожий на кашель лай.

Всю ночь моя жена слышала сильный гул. В три часа проснулся и я. Мы оба вышли по малой нужде. Это дело сложное. Мы встали, надели пальто, натянули ботинки и по узкому коридору прошли к выходу в верхнюю часть подвала, где стоит огороженный досками ящик — клозет для женщин и отдельное ведро для мужчин.

Теперь, когда я пишу, снова слышится грохот. Не могу разобрать, орудийные ли это выстрелы, разрывы снарядов или взрывы бомб. Моя жена не спала: услышав непрерывные взрывы, она решила, что нас бомбят.

Рядом со мной на маленьком стульчике сидит четырнадцатилетний школьник по имени Дёме К. и читает роман Книттеля «Тереза». Возле стоит его сестра, она тоже читает, подойдя ближе к свету, к окну. Женщины в кухне что-то готовят; комната отапливается, но печка скверная, холодно.

Один за другим быстро последовали мощные взрывы. Видимо, все же нас и вправду бомбят! Комната временами сотрясается. Я едва могу, едва смею писать. Хорошо бы спуститься домой, в подвал, но разве теперь отсюда сдвинешься?

Я поднялся в восемь утра. Жена осталась в постели. Спал я прескверно. Дёме лучше меня разбирается в звуках боя, он сказал, что я ошибся: нас не бомбят, а всего лишь обстреливают.

Утром в мастерской нам вскипятили чай. Мы пили чай и ели хлеб с жиром. Вообще-то завтракать так неловко. Надо кого-то просить вскипятить воду, ведь жена в постели, я говорил. Нам негде держать продукты, посуду, ножи, вилки. Все лежит под кроватью в трех маленьких кофрах: картофель, джем, сахар, чай, сало и печенье. Хлеб завернут в какую-то одежду. Мои костюмы и белье находятся в квартире Ш. на первом этаже, в чемодане побольше. Все прочие вещи — в нашей квартире наверху. Если в квартиру попадет бомба, все будет уничтожено. Если бомба попадет в магазин, он тоже будет уничтожен. Мы останемся нищими и бездомными. Кто или что нам потом поможет? Уверен, что никто, никакая власть. Нынешним людям, нынешним венграм чужд принцип взаимной помощи. Могу я начать новую жизнь в шестьдесят один год? Вообще человеческое существование висит на волоске. Так либо эдак, но в любую минуту тебя может настигнуть рок. Между прочим, когда нас бомбят, у меня не бывает подобных тревожных мыслей. Осторожность, осмотрительность, небольшое напряжение — и все.

Я вышел в мастерскую, вынес чай, вскипятить воду взялась одна женщина. Затем понадобились кружки, чайные ложечки. С великим трудом раздобыл две кружки, в жуткой неразберихе свое смешалось с чужим. Вымыл кружки под краном, на меня тотчас прикрикнули, чтобы не наливал лужи. Ложек так и не нашел. В кастрюле понес чай в убежище, там мы позавтракали; жена, лежа в кровати, я, присев на край ее. Из-под кровати вытащили завернутый в скатерть хлеб. Там же под кроватью — банка с джемом, покрытая бумагой. Веревочки я не нашел, зато отыскал проволоку и прикрутил ею бумагу. В другой банке лежит кусковой сахар. Чай мешали моим перочинным ножом вместо ложки. Совершать все эти операции пришлось в полумраке, согнувшись, натыкаясь на разбросанные вещи. Чуть наклонишься, и уже кто-то, пробираясь между рядами кроватей, почти тоном приказа кричит: «Позвольте!» После завтрака надо все убрать. Да, такова жизнь в убежище во время осады.

Я слышал, что из дома, где живет Г. — сейчас я пишу у нее, — увели двух человек носить трупы и убирать развалины. В городе на улицах всюду лежат убитые. Узнать причину смерти нельзя, но, вероятно, многих застрелили ночью.

Наш подвал на всем своем протяжении двойной. Над нами тоже подвальное помещение. Мастерская соединена с убежищем коридором длиной в пятнадцать шагов. Наше убежище — настоящее подземелье. Сидеть в нем уже само по себе означает быть заживо похороненным. Живет здесь пятьдесят человек. Одна стена убежища, так сказать, внешняя, другая внутренняя. Кровати стоят изголовьем к внутренней стене. Мы забили в балки гвозди, на них висит одежда. Подвал наш сырой, промозглый. Холодно. Большинство жильцов чихает и кашляет. Электричества нет уже с рождества. Сначала жгли свечи, их было много, теперь настала очередь керосиновых фонарей. Но керосин тоже на исходе. Иногда еще попадаются свечные огарки. Кое-кто делает коптилки из стеарина и парафина. А жители подвала — не бедные мещане, они вовремя всем запаслись. Какие же условия в пролетарских домах? Что там едят? Делятся ли там люди друг с другом? А те, кто прячется в подвалах одноэтажных домов? Чувствуют ли они себя в безопасности? Ничего я не знаю. Но мысли эти исчезают, когда над нами начинают гудеть самолеты.

Сейчас раздался мощный взрыв. Даже Дёме считает, что это бомба. Дом сотрясается от непрекращающейся бомбежки. Я отодвигаюсь от окна. Жена, наверное, тревожится, что меня нет дома. Может, думает, что я где-нибудь на улице. А я сижу в ста шагах от нашего дома, но идти туда боюсь. Конечно, и в такое время по улицам ходят люди. Услышав гул самолетов, заскакивают в ближайшую подворотню. Если вблизи раздается взрыв, — пугаются. А минует опасность, сразу становятся бравыми смельчаками и начинают злиться. На евреев. На русских. Перенесенный ими страх не улетучивается, а дает выход безрассудным эмоциям: они жаждут победы и отмщения. За то, что им, героям, милостивым господам, пришлось испытать страх.

Встречаются и предприимчивые люди, которые даже во время налетов совершают большие путешествия. Вчера в нашу подворотню заскочил один такой молодой человек. Он шел в Буду со стороны Восточного вокзала. Осенью и я проделал два-три таких путешествия во время сильных бомбежек. Дела заставили. Повсюду меня останавливали полицейские и начальники противовоздушной обороны, пытались загнать в помещение. Но я не обращал на них внимания и шел дальше. Однажды налет застиг меня на улице Сив. По сигналу тревоги я вошел в большой дом. Там начальником противовоздушной обороны оказалась женщина. Она была раздражена, накинулась на меня, что посторонним, мол, положено не здесь стоять, а там.

— С меня довольно, — сказал я, — лучше пойду на улицу, погуляю.

Потом зашел в другой дом. Этот был со звездой, живущие в нем евреи в подвале не уместились и стояли во дворе. Они посоветовали мне лучше пройти в дом на углу улиц Сив и Аради, потому что жильцов там всего человек десять. Я направился туда. Налет длился час, все это время я просидел внизу в маленьком, чуть больше комнаты подвальчике-бомбоубежище. Это произошло в пятницу. В воскресенье в полдень снова был налет. На дом, в подвале которого я сидел в пятницу, упала бомба. Пробив несколько этажей, она взорвалась в подвале. Точнее, в убежище.

Все в нем погибли.

Г. принесла хлеб от пекаря. Хлеб мерзкий. Повидло из кукурузы, покрытое сухой коркой.

За мной пришла жена, беспокоилась обо мне.

Продолжаю писать дома. На обед был картофельный суп с хлебом. Одна женщина уделила нам немного. Чудесный хлеб! Я съел еще чуточку джема.

Утром был в нашей квартире. Окна настежь, холодно, в ванне замерзла вода. Мы запасли воду, и в банках из-под огурцов она тоже замерзла. Банки лопнули. Прокрадываешься в собственную квартиру, возишься в ней со страхом в душе, а заслышишь вой самолета, без оглядки мчишься вниз, в спасительный подвал.

Время тянется медленно. Чаще всего торчу в мастерской. Иногда поднимаюсь по лестнице к выходу, стою там. Рядом топчутся люди, тоже прислушиваются к обстрелу. Когда доносится гудение самолетов, все бегут обратно в подвал.

Мастерская выглядит странно, словами ее не опишешь, без плана не представишь. Стенные выступы, ниши делят ее на части. Несовершенное, надо сказать, помещение. Вверх на улицу, наподобие широких труб, тянутся окошки с матовыми стеклами. Сейчас мастерская вся увешана выстиранным бельем. Оно висит на веревках прямо над плитой. Не очень-то аппетитно. В любую кастрюлю может накапать.

У нас новый порядок, в подъезде на часах стоят по две женщины. Следят, чтобы посторонние не проникли в дом. Чтобы вор не забрался наверх в квартиры.

Сейчас пять часов. Полтора часа назад на улице у ворот стоял Ченгеи. Нилашист с солдатом схватили женщину-еврейку, которая шла без звезды по улице. Ее повели в ближайшее помещение нилашистской партии. Проходя мимо нашего дома, нилашист попросил у Ченгеи огня и тихо спросил:

— Брат, в этом доме нет евреев?

— Нет, — ответил Ченгеи.

— Спасибо, — сказал нилашист и пошел дальше.

Перед нашим домом стоит несколько обозных машин. Вокруг них крутятся солдаты. Женщина из нашего дома дала солдату мяса и хлеба. Солдата растрогал этот дар. Он хотел было уплатить ей деньги, но женщина ничего не взяла. И заплакала, вспомнив сына, в семнадцать лет ставшего солдатом.

В мастерской полно столов, шкивов, деталей станков, повсюду бутылки, посуда, сита, кастрюли, продукты, множество всяких предметов и утвари. Очень занимательно. Есть на что посмотреть. Это куда интереснее, чем сидеть в четырех голых стенах, в полупустой комнате.

Недавно вернулся маленький человечек из нашего дома, он копал могилы на соседней площади. Там, на Площади, пятьдесят трупов. Их снесли со всего района, завтра похоронят. Большинство убитых — мужчины, хотя пол определить трудно, трупы прикрыты бумагой.

Один наш сожитель отправился в далекий путь на улицу Дамьянича, он слышал, что в тамошней аптеке можно достать севеналету. Некоторые аптеки еще торгуют, но входить в них надо с черного хода.

Н. болен, у него температура 38. И В. слег, у него тоже жар. Возможно, начинается эпидемия гриппа. Моя жена заметила, что у М. нет сахара и сказала, что им надо дать. А я еще раньше предложил им обмен: сахар на сигареты.

Прочел газету. Военная газета на двух полосах. Объединившиеся «Фюггетленшег» и «Эшти уйшаг». Итак, газета все еще выходит. Пропаганду они не прекращают. Если то, что пишет газета, правда, нам придется пробыть в подвале недель шесть, нас будут обстреливать и бомбить. Можно это выдержать? Разум подсказывает, что освобождение придет раньше. Но отчаяние порой находит такое, что боишься любой случайности, кроме, пожалуй, немецкой победы. Победы немцев я не опасаюсь, не настолько еще свихнулся.

Недавно вернулся домой Т. Он снова под хмельком. Говорит со всеми громко. Всем нам рано или поздно конец, — сказал он, — кому через два дня, кому через неделю. Вот десять минут назад на проспекте Андраши врач погиб, снарядом его убило.

Обязанность сообщать о продуктах несколько видоизменилась, заявлять надо лишь о запасах, превышающих месячную норму. Дворник уже составил список, который выглядит так: 3 кило муки, 2 кило сахара, 3 кило фасоли, 3 кило гороха. Тому, кто даст ложные сведения, грозит строгое наказание, но жильцы все же утаивают большую часть запасов. Нет, долго мы не выдержим. Но ведь говорит же Т., что тот, кто боится смерти, — осел. Ведь что ждет нас после окончания осады? Голод, эпидемии, болезни, нищета, отсутствие крыши над головой, холод, аресты. А раз так, — глупо бедному человеку цепляться за жизнь.

Интересен его образ мыслей. Он полагает, что бедняков ожидает мрачное будущее. А богатые снова выпутаются из беды.

Такому унынию, по сути дела, надо радоваться. Т. ежедневно выходит из подвала в город, он лучше нас осведомлен о военном положении. Сегодня он, видимо, услышал нечто ему не понравившееся, а следовательно, — благоприятное для меня.

Все же мною подчас овладевает подавленное настроение. Сейчас, в шесть часов вечера, положение кажется безнадежным. Подвал с каждым днем все больше наводит тоску. Никакой умственной, духовной жизни. Полное отсутствие мыслей, мозги не работают. О наших близких я и думать не смею. Например, о моем младшем брате, его детях, которые живут в Кишпеште. Хотя, может, и к лучшему, что они сейчас там. Скорее освободятся из этого ада. Но что с моими друзьями? С доктором Холлошем, Белой Гергеем, Ковачем? Что с Кальманом Шандором, с женой Ковача? Что с семьей моей жены? Дюси, племянник жены, на рождество еще был жив. Он приходил к нам, мы дали ему немного еды. Я устроил его в дом, находящийся под защитой посольства Швейцарии, но он все же выходил на улицу в какой-то фантастической форме и шляпе с петушиными перьями. Как сможет жить потом тот, кто перенес эти ужасные времена? Тот, чьи любимые, члены семьи погибли? Что будет у него на душе?

7 января, воскресенье.

Ночью я спал хорошо, хотя сильно кашлял. Подвал сырой, хлеб здесь в течение нескольких дней не сохнет, бумага делается волглой, стоящие на полу под кроватью чемоданы начали гнить, постельное белье влажное, как у потеющего от лихорадки больного.

О том, чтобы проветривать белье, не может быть и речи. Вообще нет никакой защиты от заразных болезней. Гигиену люди не соблюдают. Только умываются у крана в мастерской, и все. Пыль, конечно, не выбивают, вещи не чистят. Что будет, когда белье загрязнится? Смены нет, а где уж тут стирать, сушить, гладить.

Что же в таком случае творится, например, в йожефварошском одноэтажном пролетарском доме? Ведь там и подвал для убежища непригодный, узкая нора, да и только, и здание над ним невысокое, так что опасность огромна. У бедняков, живущих своим трудом, продуктовых запасов нет никаких. Представишь себе, что в таких местах происходит, волосы дыбом встают.

Вчера сказал авторитетным людям из нашего дома, что надо бы пропагандировать гигиену, может, даже обязать жильцов соблюдать ее. Чтобы как-то оградить себя от вшей. Вши, тиф — вот сейчас главная опасность. Говорил я, видимо, совершенно впустую.

Оправление естественных потребностей сейчас тоже проблема. В верхнем подвале у самого входа есть клозет и ведро. Туда выходят ночью. Холодно. От убежища далеко. Днем некоторые поднимаются на первый этаж к дворнику. Но там в унитазе нет воды, он сейчас бездействует. Воду туда носят в ведре из мастерской, где пока еще течет из крана тоненькая струйка. Вот будет кошмар, когда воды не станет. Ни пищу приготовить, ни умыться, ничего.

О военном положении болтают всякий вздор, нет смысла слушать. Г. в отчаянии, боится, что, если осада продлится еще несколько недель, у нее иссякнут все запасы. Еврейская девушка И., которая скрывается у нее с фальшивыми документами, тоже совсем подавлена. Сидит в темной комнате, зевает, мерзнет, ничего не хочет делать, даже читать не может; мы почти не разговариваем.

Т. снабдил все убежище свининой. Как он ее раздобыл, его дело. Сегодня я ел свиное жаркое с гарниром из тархони. Получилось невкусно: как долго жена ни вымачивала мясо, оно осталось соленым. Т. дал мне коробку табака «Герцеговина», теперь на несколько дней есть курево.

Нынешний день прошел сравнительно спокойно. Утром был небольшой обстрел. Вот ведь что интересно: идет обстрел — плохо, прекращается — наступает полная безнадежность.

Сигареты я сворачиваю из табака, готовых сигарет у меня нет. Счастье, что сохранилось немного папиросной бумаги. Но отсутствуют другие предметы первой необходимости, уже несколько месяцев нельзя ничего купить. Нет батареек для карманного фонарика, нет спичек, сигарет, табака, зажигалки, свечей. Перед рождеством хотел купить карты, но даже их не достал. У нас почти ничего не осталось. Только полбанки джема, двести граммов печенья, два кило фасоли и столько же гороха, триста граммов сала, немного чая, сахара, муки — и все! Мы ведь не ожидали длительной осады. Я никак не думал, что эти мерзавцы смогут так долго защищать свою шкуру. Кабы знать, может, что-то и придумали бы, к примеру, взяли бы из своей лавки всяких бумажных товаров: упаковочную, туалетную, вощеную бумагу, скатерти, бумажные салфетки и меняли бы на табак, свечи, а то и на батарейки.

Великое счастье для дома, что с нами живет Т., он многое достает для нас. Надеюсь, мои достойные ближние надлежащим образом «отблагодарят» его, как только выберутся из подвала.

8 января, понедельник.

Наконец мы стали принимать меры против вшей. Не слишком усердно, конечно. Впрочем я — весьма старательно.

Слышал, что русские уже в Кёбане. Впору закричать во весь голос: «Слава богу!», а приходится молчать. Тем более что и так-то меня все видят насквозь. Если принять это во внимание, они еще порядочно ведут себя. Мои сведения о внешнем мире по-прежнему скудные. Вчера Икс вдруг отбросил обычную осторожность и признался, что на другом направлении русские уже достигли Хунгария кёрута. В эту минуту прибыло известие о том, что в Задунайщине немцы начали контрнаступление и вновь заняли Бичке, Дорог, Нергешуйфалу. Великая радость для населения убежища. Наши жильцы упрямо ждут, чтобы немцы их спасли.

Сегодня в полдень мимо нашего дома на носилках пронесли труп женщины. Носилки тащили тоже женщины, одна из них сказала другой: «Осторожнее, еще уроним, она и так растерзана на куски, бедняжка».

Мы все усиленней занимаемся вопросами гигиены. Вернее, обсуждаем их. На обсуждениях сплетничаем друг о друге и наших славных сожителях. Общественное мнение особенно занимает клозет. Никто не желает убирать клозет, убежище, мастерскую, плиту, все ждут, что этим займется дворничиха, а платить ей за работу не хотят. Люди готовы отдать любые деньги за пачку сигарет, а дворничихе пенгё жалеют.

Мясо все еще соленое. Сегодня мы ели рагу из цветной капусты. Откуда женщины ее достали — понятия не имею.

Снова великая радость. Обитатели подвала сами видели, как с немецких самолетов бросали на парашютах пакеты. В пакетах боеприпасы и лекарства, ну, теперь-то уж они выиграют войну! Чтение газеты тоже вызвало всеобщую радость: немцы на будайской стороне добились успехов, по сообщениям газеты они вновь заняли Эстергом, а у Комарома переправились через Дунай. Опять «мы победим!».

Я стоял в парадном. Рядом остановилась молодая, довольно хорошенькая женщина. От нее разило.

Наша улица сейчас полна военных машин. Меня чуть удар не хватил, когда я их увидел. А вблизи нас — просто ужасно — забухала какая-то зенитная пушка. Все это вызывает во мне злость и страх, потому что самолеты теперь будут сбрасывать больше бомб на наш район.

С часу до двух дежурил вместо жены в парадном. Жена лежит. Постель стала совсем сырой, даже затхлой.

То и дело кто-то тебя одергивает: пожалуйста, станьте дальше, пожалуйста, сюда не садитесь, пожалуйста, не лейте воду из крана, ой, прошу вас, умойтесь попозже.

Сижу у маленького стола и пишу при свете лампы. Подходит женщина и говорит:

— Не сломайте лампу, господин Надь, а то вам непоздоровится!

Я отвечаю:

— Скажите что-нибудь поумнее.

Она начинает оправдываться: это ее лампа, привезена из провинции, если стекло разобьется, все пропало, заменить нечем.

Тоже ведь права.

Илонка говорит, что в гетто началась эпидемия и что вода, которая еще течет из крана у нас в мастерской, а кое-где есть и на первых этажах, идет из Дуная и, вероятно, заражена тифом. Как только я услышал это, мне сразу захотелось пить. Но пить я решил теперь только кипяченую воду. Поискал посуду, чтобы вскипятить ее, не нашел. Посуда чужая, все кастрюли чем-то заняты. Я намекнул жене Икса, что пить, мол, хочется, но она и не подумала угостить меня вином. А сама пила!

Без Т. мы вряд ли вынесли бы подвальную жизнь. Он достает нам керосин, свечи, мясо, батарейки; сегодня принес огромное количество листового табаку, разделил его, каждый получил по два кило. Бесплатно, конечно.

Кое-кто целыми днями лежит, а может, и спит. Один ходит на службу — он на военной должности, по утром спит до десяти и после полудня ложится на несколько часиков подремать.

Особого страха никто, как будто, не испытывает. Печали тоже. В разговорах не улавливаешь ни тревоги, ни грусти. Но, вероятно, это чисто внешне. Думаю, люди боятся опасности и тревожатся за будущее.

М—и до сих пор живет в своей квартире на втором этаже. В подвал не переселяется. Гуляет по улицам. Как видно, слепо верит в свое счастье. Или не очень дорожит жизнью. А может быть, он храбрый человек. Вечерами я поднимаюсь к нему играть в карты. Иногда. Мы играем не на деньги — в альшо или тартли. В квартире у него ледяной холод. Сидим возле печки, на мне зимнее пальто. М—и зажигает хорошую настоящую свечку, и игра начинается.

Внизу, в убежище, есть градусник. Я взглянул: восемь градусов.

Вечером, когда мы улеглись, я увидел, что лампа, постоянно горящая ночью в коридоре, погасла, и наступила непроглядная тьма. Находиться в темноте для меня мучительно. Здесь знают об этом. Одна молодая женщина, заметив мои муки, не говоря ни слова, встала и поправила лампу. Оказалось, что фитиль стал коротким и не касался керосина. Она раздобыла другую лампу, вставила в нее фитиль, он оказался широким, тогда она вынула ножницы и обрезала края фитиля. Возилась женщина около получаса, пока не наладила лампу, и коридор снова осветился.

Здесь, в центре города, пока тихо. Впрочем, один молодой человек, который ходил сегодня в Академию Людовики[47], сказал, что русские уже в Неплигете и заняли Кишпешт. Я подумал о брате. Не знаю, осталась ли его семья в Кишпеште? Не знаю, живы ли они. Я слышал, что в восточной части города очень сильные бомбежки.

Совсем не осталось носовых платков. Жена больна, лежит, придется, видно, самому их выстирать.

9 января, вторник.

Настроение переменное. О немцах, которые якобы заняли Бичке и Эстергом, ничего не слышно. Люди тяжело вздыхают. Я у Г., пишу здесь. Отчаяние еврейской девушки особенно велико. Временами и я впадаю в уныние. Не могу как следует утешить девушку. Г. вышла за хлебом. Сейчас вернулась и сказала, что евреев большими группами уводят в гетто из домов, находящихся под защитой посольств.

Что они придумали с гетто? Определенно ничего хорошего. У них могут быть только черные цели. Иное и в голову не придет, ясно, они хотят уничтожить евреев. Само по себе гетто, с его скученностью, голодом, уже убийство. Евреи лишены всего самого необходимого, живут буквально друг на друге, в грязи, им нечего есть, они мерзнут; унижение и постоянный страх — от одного этого можно заболеть, это может убить.

Я только дивился, когда в начале декабря увидел, что улицы, ведущие в гетто, заколачивают досками. И решил тогда, что они просто сошли с ума. И те, кто с ними, их сторонники — все сумасшедшие. Даже рабочий, который заколачивал доски. Они и теперь все еще сгоняют евреев в гетто!

Вчера вечером был наверху у М—и. Играли в карты. Двое юношей С. перестали играть со мной в ульти.

Люди в убежище все чаще брюзжат. Трудно поддерживать порядок и чистоту. Все на исходе, все рвется, все грязное. Сегодня у меня будет шесть чистых носовых платков. Великое достижение.

Осада длится больше двух недель. А я сперва думал, что она продлится два-три дня. Город не только не сдали, но еще и убили русских парламентеров. Об этом, конечно, не пишут в газете, об этом не болтают мои достойные сожители по подвалу. Но русские разбросали с самолетов листовки, в них рассказано о зверском преступлении.

Я в подвале десять дней, жена неделю.

Спал скверно. Неудобно спать вдвоем. Ночью лампа погасла, темнота была полной. Керосина в доме осталось всего на несколько дней. Свечных огарков почти нет. Скоро придется сидеть в сплошной тьме.

В нашем районе полно немецких солдат. Если бы эти люди так вот прилежно и умело трудились над добрым делом, сколько блага они бы принесли! Впрочем, в этом случае вряд ли они были бы столь усердны. Сейчас я говорю об общечеловеческих пороках. Мы все знаем, что, когда обрушивается стихийное бедствие, когда разражается голод, смерть косит жертвы, и люди порой вынуждены есть человеческое мясо, тогда организуется международная помощь, но обычно она и недостаточная и медленная. А вот когда надо напасть на какую-нибудь страну, убивать, опустошать, покорять, бесчинствовать, какой тогда молниеносный темп, какое колоссальное рвение!

Все еще затишье. Снаряды падают редко. Что может означать это затишье? Люди, конечно, придумывают всякое. То, что они говорят, — пустая болтовня.

О внешнем мире я почти ничего не знаю. Мне неизвестно, что с младшим братом и его семьей. Что с семьей моей жены? Знаю, что младшую ее сестру еще в начале июля арестовали. Нам сказал ее квартирант, что жена подполковника Сурмаи донесла, будто слышала от нее проанглийские высказывания. Сестра жены получила повестку из швабхедьской венгерской политической полиции. В повестке было написано: «Явиться в собственных интересах». Она и поднялась туда на гору в летнем платье, без пальто, в сандалетах на деревянной подошве. И домой больше не вернулась. Для моей жены это безмерное горе. Я пытаюсь ее утешить, но у меня плохо получается. Ничего более умного, чем сказал бы священник, я придумать не могу.

— Всем нам так или иначе предстоит умереть, — говорю я ей, — не все ли равно, как это произойдет? Не все ли равно, умрешь ты от руки своего ближнего, садиста или от смертельной болезни.

Я только не говорю, что пути господня неисповедимы.

А что с Петером Верешем?[48] Палом Шиманди? Белой Гергеем? Д-р Лацко живет со мной почти по соседству, а я никогда его не встречаю. Не знаю, можно ли звонить по телефону. Думаю, что нет. Да и каким образом? Спросил сейчас у сидящего рядом со мной И. Он ответил, что понятия не имеет. Вообще это верный ответ почти на все вопросы:

— Понятия не имею.

Моя жена сказала:

— Хорошо, что твоя мама умерла. Она умерла вовремя, зачем это переживать?

Кафе, рестораны, табачные лавки и прочие магазины закрыты. Это естественно. Хотя в рождество я, правда, еще обедал в «Аббации». И как раз в тот день перед кафе упал снаряд. Сейчас пойду в аптеку.

До сих пор писал у Г. Видимо, теперь мой кабинет — у нее. Оттуда пошел в аптеку — закрыта. Пошел в другую — нужного мне лекарства нет. Склад почти пуст.

Заглянул в дом, где находится мой магазин. Там, в подвале, живет моя служащая Анна П. Ее не было дома. Даже в такое время где-то бродит. Не может спокойно сидеть на месте.

Искал в соседнем доме д-ра Лацко. Дома его не оказалось. Он не пожелал ни прятаться, ни переселяться в подвал. Знакомый юноша из его дома, человек порядочный, с ужасом сообщил мне, что слышал скверные новости: немцы вновь открыли шоссе на Вену.

Я вернулся домой. Да, ходишь вот так по улице, надеясь, что успеешь отпрыгнуть от летящего на тебя снаряда.

Обед еще не готов. А есть страшно хочется. Я всегда голоден. Мне мало того, что я ем. В мастерской жарят-парят, живут неплохо. Одна женщина, например, сварила такой обед: картофельный суп, блюдо из гороха, фаршированное мясо с гарниром из тархони. Да еще готовит она вкусно, и жиров у нее достаточно. Когда ты голоден не очень-то приятно смотреть, как хорошо едят другие. Угощают у нас редко.

Размышляю, нельзя ли все же позвонить по телефону. Я позвонил бы в Кишпешт доктору Тооту, который живет напротив моего брата. Живы ли они, здоровы ли? Что за чепуха эти мечты о телефоне, ведь все телефонные аппараты, вероятно, давно уничтожены.

Много думаю о д-ре Холлоше. Он такой замечательный человек, что ему должно везти. Я верю в его везенье. О моем друге Гергее почти не осмеливаюсь думать. Но что с Погани, который живет в Сентэндрэ? Там и теперь еще немцы, а он известный всем коммунист. Не арестован ли он?

Проветривать постельное белье я ношу к себе в квартиру. Нелегкая работа. Как раздобыть хотя бы маленькую свечку?

Идет снег. Двор, улица были бы очень красивы, если в этом гнусном мире, где людская злоба поганит даже природу, что-нибудь вообще может быть красивым.

Пишу в мастерской около часу дня, сидя у стола при мигающем свете маленькой лампы, не вижу, что и пишу.

Мои карманные часы остановились. Завел их, все равно не идут. Очевидно, им тоже пришел конец.

Три часа пополудни. Я слышал, как кто-то сказал это, ведь мои часы испорчены. Очень тоскливо. Хуже того, на душе отчаяние. Господи, сколько это будет длиться? Хорошо бы знать срок. Тогда, может быть, я смирился бы и до марта тут высидел. Ежедневно дни бы считал, вот еще день прошел, еще, осталось столько-то и столько-то.

Снова напрасно искал д-ра Лацко. Хорошо бы встретиться с ним, он врач, ходит повсюду, наверное, что-то знает. Я слышал, в доме на улице Этвеша нилашисты искали скрывающихся евреев. Одного нашли, повели куда-то, но уже в воротах пристрелили.

У нас в основном тихо. Люди возятся, хлопочут, стоят на часах, скучают, многие лежат, спят; некоторые женщины готовят еду. На обед я ел свинину с картошкой, было вкусно и много. Воды пить не хочется.

10 января, среда.

Такое положение нестерпимо. Вчера вечером мне было очень грустно. Сидел один в углу. Тупо, без мыслей. Душевные силы покидают меня. Боюсь, что окончательно потеряю терпение, не смогу больше выдержать в этом подвале. Когда я выхожу на дневной свет, а потом спускаюсь, то первое время ничего не вижу.

А ведь можно было бы избежать и этого подвала, и осады вообще. У меня было много планов, но я не мог осуществить их из-за жены. Следовало еще в октябре уехать на восток навстречу русским или, самое лучшее, осенью поехать на будайскую сторону в Кишапоштаг на берегу Дуная, оттуда ночью на лодке переправиться в Апоштаг, а там русские.

О планах своих я рассказал двум-трем знакомым, но никто их не одобрил. Говорили, что меня пристрелит русский часовой. Почему всюду обязательно должны стоять часовые? Да если такая опасность и существует, ради свободы можно рискнуть.

Г. отлынивает от покупки хлеба. Ленится сходить в пекарню. Больше не стану ее просить.

Жена с каждым днем худеет.

В кухне женщины спорили об уборке, никак не могли договориться. Для большинства из них уборкой заниматься — оскорбительно. Грязная работа, только для пролетариев. Жильцы придумали так: убирать будет дворничиха, и каждый заплатит ей по пять пенгё в месяц. Рассчитывали они на один месяц. Плата небольшая, но дворничиха — женщина трудолюбивая, ей, возможно, даже удовольствие доставляет такая работа. Впрочем, некоторые женщины сами подметают и моют полы.

Не считая мелких стычек, жильцы хорошо уживаются друг с другом. Не думаю, что повсюду царит столь длительный мир. Где-то, вероятно, и ссорятся, и грызутся, и грозят друг другу, а возможно, доносы пишут. Когда слышится смертоносный гул самолетов, чем и заниматься, как не доносить на ближнего, не верящего в окончательную победу немцев.

У нас в убежище живут четыре еврейки и с ними маленький мальчик. Прочие жильцы не знают, что они евреи. Живут они тихо, уединенно, ни в какие конфликты не вступают.

Наша улица превратилась в настоящий военный лагерь. Сегодня утром, заняв половину тротуара, у ворот остановились две немецкие машины. Вероятно, с каким-то радиооборудованием, они гудели, дрожали, черт знает что за машины. Наш дом, наша квартира оказались в еще большей опасности. Немецкие солдаты, конечно, нравятся женщинам нашего дома, они очень приветливы с ними.

Едва могу писать. Не нахожу ни места, ни света. Сегодня спал дольше, чем обычно, и не смог умыться. В мастерской кишел народ, добраться до крана было невозможно. Уж за полдень, а я до сих пор не умыт.

Все ждут от немцев перемен к лучшему. Ладно, будем справедливы: почти все. Надеются, что немцы их спасут. Dum spiro, spero. Пока живу, надеюсь. Когда станет окончательно ясно, что спасение не придет, у них появятся новые надежды. Но это их дело. Сам я, однако, нигде — ни на небе, ни на земле — не замечаю никаких добрых признаков.

Вчера вечером был у М—и, в его квартире на втором этаже. Играли в карты.

Мне трудно рано ложиться. Не могу привыкнуть. Но если уж засыпаю, то сплю обычно хорошо, как бы нас ни бомбили. Очень интересные у меня иллюзии: внизу, в подвале, самолета не видно, следовательно, сбросить на меня бомбу он не может. Я недоступен. Настоящий страус, который прячет голову в песок. А ведь знаю, что убежище малонадежное. Попадет бомба в основание дома со стороны двора, и всем подвальным жителям — конец. Умереть-то, может, и неплохо. А вот быть заживо погребенным — ужасно.

Сегодня у нас пропало туалетное мыло. Искали, не нашли. Подозреваем кражу. Не совсем без оснований, в убежище то и дело что-то исчезает. Правда, подчас исчезнувшие вещи находятся, но не всегда. Мыло нашлось. Трудно поддерживать здесь порядок, места нет, все валяется где попало.

Нельзя сказать, что люди в большом отчаянии. Для некоторых все нипочем, все пережитые до сих пор испытания. Шутят, смеются, дразнят друг друга и даже кутят. Иногда так спокойно играют в карты, словно они где-нибудь в кафе, а вокруг царит идеальный мир.

У Г. жильцы сообщили, что немцы «освободили» венское шоссе. Словом, та же новость, которую я слышал вчера. Девушка-еврейка, которая, как я говорил, живет здесь с подложным паспортом и числится христианкой, вздохнула:

— Слава богу!

И украдкой глянула на меня. Вскоре мы остались вдвоем.

— Видите, на что приходится идти? Чтобы спасти свою жизнь, — сказала она.

— Вижу. И восхищаюсь вами. Я на это не способен.

— Надо.

— Самое большее, что я могу, это молчать, как промолчал и сейчас.

— Так ведь они и по вашему молчанию все понимают.

— Знаю.

Некоторые в превосходном настроении рассказывают анекдоты. Даже об уличных расстрелах. Например, такой:

Окрик на улице:

— Стой! Кто шел?

Я устал и раздражен. По одежде замечаю, что тоже худею. Цвет лица у меня, вероятно, зеленый. Это лишь предположение, мне и в голову не придет посмотреться в зеркало, да и случая не представляется.

Что происходит в Апоштаге? Что с дядей Миклошем и его семьей? Им теперь хорошо. Разумеется, если они сумели понять это. Дюла Вереш еще до рождества ходил глядеть на это село. Отправился на правый берег Дуная в Кишапоштаг, лежащий на прибрежном холме, оттуда смотрел в бинокль. Потом рассказывал, что село уцелело, повреждено два-три дома. И люди по улицам ходят.

Молодая женщина две недели читает одну книгу. Роман Митчела «Унесенные ветром».

Интересно, как здесь, в убежище, происходит половая жизнь? Бывает ли у людей охота, хватает ли душевных сил на это? Находят ли они такую возможность? Ведь мы живем скученно, как тут уединиться? Я не замечаю никаких следов половой жизни. И все же одну пару, кажется, застали «на месте преступления», in flagranti, на лестничной площадке.

11 января, четверг.

Жена говорит, что ночью опять не спала, мешали взрывы. Другие жильцы утверждают, что бомбежка была только под утро и продолжалась недолго. Не могу разобраться в этих звуках: как-то ребенок, сидя на ящике, время от времени ударял по нему ногой, а мне казалось, что это взрывы.

Сейчас идет обстрел, изредка слышится гул самолетов, бросают бомбы.

Вчера вечером играл в шахматы.

Хлеба у нас почти нет. К Г. я теперь пойти не могу, — выходить на улицу не рекомендуется.

И в аптеку не сходишь. Про аптеку я упоминал. Хотел купить севеналету, аспирин и адрианоль. А сейчас вспомнилось, — вероятно, тогда не было случая записать это. Когда на днях я зашел в ближайшую аптеку, разумеется, напрасно, там была женщина, которая разговаривала с аптекаршей. Она сказала, что нужно немедленно закрыть все двери, окна, и на улицу не показываться: там будет огромное шествие, — прибыли немцы. Ну, я не удержался, перебил:

— А где вы это слышали?

— Один господин сказал.

— Как можно верить подобной чепухе?

Женщина враждебно взглянула на меня и не ответила.

— Для чего закрывать окна, если будут дефилировать ваши любимые немцы? Скажите тому господину, чтобы в следующий раз врал поумнее.

Признаюсь, однако, что я спешно ретировался из аптеки.

У нас еще остался кусок десятидневного хлеба. Не сухого, о, нет, вовсе не сухого. Больше того, сырого. Здесь все сыреет. Табак, сигареты, отсыревает все. Удивительно, как еще в моей тетрадке можно писать.

Видимо, сраженье снова оживилось. Как гавкают поблизости зенитные блефы! Потому что все это блеф. Знает кто-нибудь случай, когда из зенитной пушки попали в самолет? Даже гавканье их — мошенничество.

Достоверных новостей, конечно, нет. Один мужчина из нашего подвала ходит на Американский проспект. Скажем, в учреждение. До сих пор он ходил ежедневно. Самому господу богу он не сообщил бы хорошей новости. На это он просто не способен. Не только не способен сказать хорошее, но даже заметить его.

— Каково положение? — спрашиваю я у него по вечерам. А вдруг настороженность его исчезнет и он раскроет рот. Но нет, он тверд, он непоколебим. Ответ у него всегда один:

— Понятия не имею.

Его ответ, конечно, означает: для вас у меня нет никаких сообщений. А ведь я вижу, как он волнуется, нервно трясет ногой, какая озабоченная у него физиономия. Но он понятия ни о чем не имеет. Я ловил его на том, что для своих единомышленников у него всегда есть новости. Замечал, как шептались они, близко склонившись друг к другу. А замолкнув, мрачно смотрели в землю.

У меня будут носовые платки! Шесть штук сохнет на веревке, натянутой в мастерской. Большая удача. Чистый носовой платок — истинная отрада.

Женщины готовят еду. Плита принадлежит Р., она стоит возле нее, усердствуя, с утра до вечера. Неплохо живут мои подвальные сожители. Видел как-то один обед: суп, мясо — все еще есть мясо! — с картошкой и блюдо из гороха.

Ночью долго слушал странный хор. Все убежище кашляло. Почти у всех катар. Один мужчина кашляет часами, не переставая. Кажется, вот-вот у него разорвутся легкие. Я тоже кашляю. Когда случайно стихает, а мне в это время захочется кашлять, я сую голову под подушку, чтобы не беспокоить остальных. У меня сильный катар дыхательных путей. Каждый вздох царапает горло, кашлять больно. Я потею, худею. Здесь в подвале не вылечишься. А лечусь я так: поднимаюсь на лестничную площадку и стою там как можно дольше. Нос заложен, дышать невозможно, пользуюсь адрианолем. Ночью трижды зажигал свет и возился с лекарством.

Еврейские женщины ведут себя очень умно. Одна из них почти все время лежит или сидит на диване, молча выходит, входит, никто даже не замечает ее присутствия. Выражение лица у нее ни грустное, ни веселое, самообладание необычайное. Другая целиком зависит от одной семьи, которая прячет ее за большие деньги. Она тоже тихая, ходит как тень и все терпит. Та, чьей жилицей, вернее, подопечной она является, иногда требует, чтобы она завязывала ей ботинки.

Живут в убежище люди, сказать о которых: они болеют за немцев — значило бы возвести поклеп. Эти молчат или увиливают от прямого ответа, если приходится высказываться о событиях. Побаиваются, да и не революционеры они, но ум у них трезвый, и в положении они ориентируются. Тем свободнее болтают германофилы. Их ничуть не смущает медленно, но неотвратимо надвигающийся на них конец. Злые люди обычно активнее и смелее человечных.

Дети хорошо переносят жизнь в подвале. Играют, бегают, для них это развлечение.

И. сказал, что в доме на улице Хернад, где живет д-р Х., был случай тифа. Вшей в нашем подвале пока не находили, но, по мнению И., блох тут достаточно. Нельзя сказать, что чистота у нас идеальная. Воздух в подвале мерзкий. У нас есть один вентиляционный люк, но его редко кто открывает; вся моя агитация оказалась напрасной, одежду не чистят. Может быть, за исключением одного Ч.

Чистка одежды щеткой — операция довольно сложная. Я поднимаюсь на лестничную площадку, снимаю пальто и, держа его в руке — повесить некуда — чищу. Зимнее пальто всегда на мне, холод такой, что иначе не выдержишь.

Т. говорит, будто видел вчера, как гнали евреев с проспекта Пожони в сторону гетто. Среди них не было ни одного, сохранившего человеческий облик. Лица усталые, измученные, синие, даже лиловые. И дождь хлестал неумолимо.

Сегодня целый день бомбят. Надо сказать: слава богу! Рассказывают, что часть центра города в пламени. После полудня вблизи нас в районе проспекта Андраши возле дворца Дречлера сбросили бомбу.

Писать трудно. Ни места, ни света. Изредка я поднимаюсь на лестничную площадку и, приложив тетрадь к стене, пишу стоя. Почерк у меня, будто курица лапой царапала, слова ничего не говорящие, фразы нескладные, я повторяюсь.

На обед был горох и картошка. Скудновато. И ужин будет такой же. Жена лежит.

У нас нет керосина, коридор и лестница не освещаются. Когда поднимаешься или спускаешься, приходится жечь спички. Но спичек нет. Т. дает иногда по коробку то одному, то другому. Но жечь приходится так много, что за два дня коробок пустеет. А спички надо экономить. Я часто двигаюсь в темноте ощупью. Как слепой.

Описывая наше убожество, я отмечаю только факты и хорошо сознаю, что все это мелочь, ничто в сравнении с муками многих других людей. Кровавая бойня, тюрьма, неволя, трудовые лагеря, заграждения из колючей проволоки, казни, пытки, вся Европа в крови. Наши лишения — мелкие беды, истинная беда только в том, что жизнь в постоянной опасности. От большой бомбы с лестницы в подвал не убежишь.

Да, одна хорошо питающаяся семья сегодня ела скромный ужин — лапшу с маком. Но все-таки лапшу жирную, с сахаром, и ее было много. Другая хорошо питающаяся семья тоже играла сегодня в аскетизм, на ужин у них был паприкаш из картофеля с жареным салом и маринованной паприкой и белый домашний хлеб.

После полудня стоявшие без дела в воротах женщины завели дружбу с молодым немецким солдатом. Он сказал, что ему восемнадцать лет, уже год он фронтовик. Солдат был красивым стройным парнем, женщины окружили его, тараторили, гладили, чуть глазами не съели. Пригласили в дом, провели в убежище, там солдат разделся до пояса и помылся, потом ноги вымыл. Он смеялся, благодарил, а женщины были счастливы, только что пятки ему не целовали. И поесть дали.

— Ну если женщины начнут солдат сюда приглашать, вшей не оберешься, — проворчал один мужчина.

Разговаривают двое мужчин. Они боятся русских.

— Что будет? — спрашивает один.

— Да… положение трудное, — отвечает другой, кисло улыбаясь.

— Я все же не верю тому, что пишут о них газеты.

— Погодите. Здесь кое-кому достанется на орехи.

— Это уж обязательно. Я думаю, на каждом фонаре повесят по пять-шесть человек.

— Ай-ай! — смеется второй.

— Этих мне не жаль. А нам чего, собственно, бояться? Мы ничего плохого не делали.

Я сижу неподалеку от них, он взглядывает на меня.

— Нас господин Надь не даст в обиду.

Вчера вечером играл в шахматы. Дал партнеру ладью форы. Но, несмотря на полученное преимущество, игра ему быстро надоела. Он не так стойко держится, проигрывая партию, как его немецкие друзья.

12 января, пятница.

Встал в половине десятого. Вечером убежище организовало соревнование по кашлю. Одни начинал, другие подхватывали. И конца-края этому не было.

Когда я встал, уже обстреливали. Потом над нами закружили самолеты, сбрасывая бомбы.

В. — женщина-пролетарка. Она — прислуга в одной зажиточной семье и тоже живет в подвале. Но выгодное социальное положение хозяев ударило ей в голову. Всем она грубит. А с женой моей ведет себя просто нагло. Видимо, в благодарность за деньги, которые совала ей моя жена с излишним рвением. Дело в том, что эта В. — наша общая уборщица, значит, должна убирать и у нас. А она спокойненько взяла деньги, поблагодарила даже, а работать не стала.

Самое верное было бы дать ей пинок под зад. Но опять приходится молчать. Пока у нас с женой рыльце в пушку: я — это я, а жена моя — еврейка. Все приходится проглатывать, мы в руках наших сожителей по подвалу. До последнего часа. До последней минуты.

Последняя минута! Я заранее знал, что последние дни будут самыми накаленными. Когда звери окончательно впадут в вертячку. Нет сомнений, что даже в последний час они будут издавать приказы. «Евреям запрещается покупать орехи». С этим можно бороться не доводами, а только оружием.

На приближение конца указывает и то, что среди моих сожителей по подвалу участились стычки. Они едва терпят друга друга. Ссорятся, сплетничают, подозревают друг друга в воровстве, порой не безосновательно. Люди ищут любой предлог, чтобы излить на ком-нибудь свой гнев. В особенности сильные на слабых. И германофилы все еще сильнее. Они все еще могут отдать, кого захотят, в руки нилашистов. Вчера, например, произошел такой случай. Один жилец настроен против И. В безумном раздражении он сказал:

— Вот позову немецких солдат, чтобы увели и пристрелили этого грязного еврейского наймита!

Не думаю, чтобы этот субъект исполнил спою угрозу, он человек вспыльчивый, сказать может что угодно, а в поступках осторожен. Но… поразительно, поразительно. Не перестаю удивляться.

Интересная деталь: вчера был у Г. и там услышал, что прошлую ночь всех мужчин и женщин определенного возраста увели из дома к Опере строить баррикады. Я рассказал об этом у нас в подвале. Господин З. — он из каких-то начальников — набросился на меня.

— Снова вы, господин Надь, распространяете панические слухи!

Сколько недоброжелательства, сколько злобы в этой фразе. Рассказал то, что слышал, к вашему сведению. И вот тебе — распространяю панические слухи. Больше того — снова! Будто я и раньше распространял панические слухи. Хотя обычно я молчу. Само выражение — панические слухи! Так говорить просто недобросовестно. Панических слухов нет, сама действительность кошмарна, поэтому слухи о ней всегда панические. Я бы так сформулировал: панические слухи есть истина.

Конечно, то, что немцы вновь дошли до Бичке, не было паническим слухом. Это был радостный слух. Ну и окружение у меня! Честное слово, не так важно избавиться от бомбежек, от обстрела, от осады, от голода, от темноты, как вырваться из этой атмосферы!

Между часом и двумя был на улице. Там, без компаньонов, куда лучше, чем в подвале. Людей почти не видно. Стоит в воротах полицейский, готовый тотчас укрыться в случае опасности. По тротуарам вдоль стен крадутся солдаты, от двери до двери, постоят немного, озираясь, и снова крадутся дальше. Говорят, чуть ли не с полгорода охвачено пожарами.

13 января, суббота.

Всю ночь раздавались взрывы. Моя жена тоже их слышала. Она совсем не спала. Я спал, раза два просыпался на минутку, слышал шум сраженья, но тут же снова засыпал. Если в нас ударит бомба, в крайнем случае мы не проснемся, и все. Неплохая смерть. Человек не чувствует боли. Есть в этом нечто притягательное. Все равно когда-нибудь придется умереть, а счастливая судьба редко дарует легкую смерть. Умирать от болезни мучительно. Ложась спать, я часто думаю о смерти.

Представляю, как в вышине над нашим домом парит самолет, бравый солдат нажимает кнопку, бомба летит прямо на нас, и вот… вот она падает! Мы все гибнем, кажется, на нас обрушилось небо, кажется, земля разверзлась под нами. Мы были, нас разорвало, нас нет. Точка в конце последней фразы скучного, глупого, бульварного романа.

Сегодня все утро адская бомбежка. Непрерывный гул самолетов и взрывы. В наш дом снова попала бомба. Разнесла часть крыши. За это мы особо должны благодарить немецких друзей, поставивших свои подлые устройства на нашей улице у самых ворот дома. Всех немцев следовало бы поубивать. А мои соседи рады им, любят их, лелеют. В соседний дом тоже попала бомба и половину его разрушила. В ближайшей пожарной охране убиты двое пожарных. Они сидели в караулке, воздушная волна швырнула их о стену и размозжила им головы.

Женщины суетятся возле плиты. Когда слышится гул, выбегают в коридор. Будто там лучше.

Вчера вечером разнесся слух, будто у нас во дворе слышали призыв русских, передаваемый в мегафон. Отдельные слова можно было разобрать, но общего смысла так и не поняли.

Подниматься на лестничную клетку не рекомендуется, но я все же взобрался. Мне наскучил, опротивел подвал. Внутренние двери в парадном прикрутили проволокой, чтобы посторонние не входили. Я выглянул из дверей. На улице, словно муравьи, хлопотали немецкие солдаты. Холодно, а они работают вокруг своих машин без верхней одежды, один болван в черной рубахе с непокрытой головой. В парадное вбежала испуганная женщина.

— Я так напугалась, — сказала она.

Вскоре гул, взрывы, укрываемся в подвале.

Недавно смотрел на наш дом с улицы. Он поврежден, но не сильно. Соседний дом наполовину разрушен. Вероятно, весь Будапешт в руинах. Окна, крыши, стены, оконные рамы, все-все, наверное, повреждено. Здесь едва можно писать. Сейчас забрался в небольшую нишу и царапаю при свете маленькой коптилки. Опять собственных букв не вижу. По-моему, эта ниша — самое безопасное место во всем подвале.

Р. одержима манией величия. Шум боя утих. Это ужасно! Только бы не было пауз. Кошмар, нет мочи дольше выносить такое состояние.

Вчера бомба врезалась в стоящий неподалеку от нас дом, где живет Г. Не знаю, жива ли она? Уцелела ли ее квартира?

14 января, воскресенье.

Мелочи, которые и записывать не стоит. Например, вчера А. Ш. спустился в убежище спать. До сих пор он спал в своей квартире. Мы одолжили ему складную железную кровать с оборванной сеткой. М. дал проволоки — скажи пожалуйста, даже это в убежище имеется! — и Ф. прикрепил сетку к остову. Инструменты нашлись. И умелый человек отыскался — Ф.

А теперь кое-что поважнее, ибо это лишь важно: вчера сказали, что добраться можно уже только до Кёрута. Ой! Это «ой» — прорвавшаяся радость. Надо уединиться, оглядеться, нет ли кого поблизости, и лишь тогда сказать: «ой!». Сказать, хотя следовало бы кричать. Но все еще приходится быть осмотрительным: достоверна ли новость? Мне кажется, что я и пяти лишних минут не выдержу в подвале, — сойду с ума.

Вчера А. Ш. сварил мне лапшу с маком. Было много и вкусно. И в полдник была лапша с маком, и к ужину.

Я снова начал пить сырую воду. Не могу раздобыть кипяченой. У кого есть, тот экономит ее, дает, как вино, неохотно.

Вечером долго играл в тартли с М—и. Играть в карты приятно, это отвлекает внимание.

Сейчас пишу, сидя рядом с господином В., который бреется при свете свечи. Кое-что разглядеть можно.

Вчера у меня кончился табак. Выкурил даже припрятанные окурки. Вечером Ф. дважды угостил меня сигаретами «Гонвед».

Вчера вечером была уже сплошная тьма, нигде не освещалось. Ощупью приходится одеваться, раздеваться, поддерживать хоть какой-то порядок, отыскивать разные предметы. Я все время с карманным фонариком, но он теперь только мигает.

Спал в темноте. Один из главных симптомов моего невроза — боязнь темноты. Этот страх укрощает только абсолютная необходимость. Абсолютная необходимость, веление внешних обстоятельств, не подлежащее обжалованию, заставляет меня лезть в подвал, в темень. Когда-то, зная о своем неврозе, я представлял бомбежки так: выхожу на площадь — я имел в виду площадь Кальмана Тисы, — сажусь посреди нее и пережидаю налет. Будь что будет, но в подвал я не спущусь!

Утром встал в половине восьмого. Нащупал остатки парафиновой коптилки. Но с ней пришлось полчаса повозиться. Кто-то погасил ее, вдавив фитиль в парафин. Сжег полкоробка спичек, пока выковырял фитиль.

Умыванье, бритье пришлось отложить из-за неодолимых препятствий так же, как и чистку одежды. Дело в том, что на лестничной площадке нельзя было оставаться ни минуты из-за сильнейшей бомбежки. Самолеты летали над нами один за другим.

И все же, влача здесь столь жалкое существование — собственную беду ощущаешь острее, — я думаю и о том, что творится в других подвалах. А в городе? В провинции? В тех селах, которые стали фронтовыми? Я прозябаю в подвале, но другие-то сражаются под открытым небом. Должен сказать откровенно, защитников мне не жаль. Немцы, нилашисты сами выбрали себе судьбу, бесперспективную борьбу. Можно сказать, что так или иначе они обрекли себя на смерть, расплату, горечь плена. Хотя, конечно, есть среди них и такие, кого гнало железное насилие. Ведь беспомощные звенья гигантской машины не могут сорваться с места по личной инициативе, не могут вырваться из машины, к которой приковал их в качестве мелких деталей злой рок.

До сих пор я кое-как выдерживал подвальную жизнь. Болезни миновали меня. Вообще тяжело у нас никто не болел. И это большое счастье. Схватить в подвале воспаление легких, например, равносильно смерти. От болей в желудке будешь страдать, скрипя зубами, ибо ни врача, ни лекарств нет. Зуб разболится, не вырвешь его. А если ранят, бог знает сколько будешь ждать врачебной помощи. Хотя др. Л. Л., которого я никак не застану дома, целыми днями обходит подвалы, навещая больных. Наконец я встретил его на улице. Он выходил из какого-то подвала на улице Надьмезе. Оперировал там кому-то ногу. Операция шла при свете четырех свечей. Рана была нанесена осколками бомбы. Когда доктора позвали к больному, нога была в ужасном состоянии. Из пораженной инфекцией, гниющей раны надо было вынуть осколки и выскоблить гной. Одна перевязка длилась два часа. Доктор рассказал, что на днях вблизи него разорвалась мина. Воздушной волной его отбросило к стене, он сильно ушибся.

Моя тетрадка скоро кончится. Тогда не на чем будет писать.

Настроение в убежище, раньше, — если допустить некоторое преувеличение, — почти идиллическое, теперь изо дня в день все тягостнее. Усиливаются раздоры, множатся враждебные эмоции. И наши официальные власти все больше самочинствуют, стали невежливыми. Оказывается, даже самые кроткие люди не выдерживают, когда ими командуют. Сами становятся агрессивными. Я испытываю отвращение, когда мне кто-то приказывает.

Сегодня, например, раздался взрыв. Вбежала перепуганная женщина, взволнованно крича, что наша лестница обвалилась. Она ошиблась. И тут на нее набросился один из начальников. Снова прозвучали терроризирующие слова: панические слухи. Испуг вызывает у людей агрессивность. Впрочем, этот психологический закон — самое глубокое объяснение того, что сейчас происходит в мире.

С утра до часу дня я слонялся без толку. То поднимался, то опускался, путаясь у всех под ногами, потому что суетня здесь непрерывная. Парят, варят, умываются, бреются, стирают. Одна женщина готовит блинчики с вареньем. Другая собирается запанировать мясо. У них все еще есть мясо! Выяснилось, что, когда переписывали запасы, все дали ложные сведения. Ну и пусть. Все равно реквизируют не в пользу нуждающихся. В доме по соседству у жителей убежища продукты отобрали нилашисты.

Я весьма склонен быть к людям снисходительнее. Но они, видимо, более гнусны, чем кажутся на первый взгляд. За приветливой улыбкой, дружеской беседой, взаимным пониманием и уступчивостью кроются обычно готовые вспыхнуть враждебные страсти.

15 января, понедельник.

Сегодня спокойнее, чем вчера. Разумеется, до сего момента, до половины двенадцатого. Ночью проснулся, слышал низкий, басовый гул. Трудно разобраться в этих звуках. Со мной не раз бывало: то, что я принимал за шум сражения, оказывалось мерным громким — что твоя слониха — храпом одной нашей достойной дамы.

О нашем сожителе, который ежедневно ходил на окраину города и на мои вопросы всегда давал уничтожающий ответ, что, он, мол, понятия не имеет, каково положение, вернее, где находятся русские, так вот об этом самом господине сегодня выяснилось, что он очень даже имел понятие об убийственной для него действительности. Дело в том, что учреждение, или как там оно называется, куда он ходил, неделю назад переехало на проспект Андраши. Он, конечно, об этом скромно умалчивает, по крайней мере, при мне.

Один молодой человек ходит куда-то в пятый район. Я избегаю точных названий на тот случай, если мой дневник увидит свет божий. Сегодня он вышел из дому в десять часов. Через час вернулся. Там, где он был, ежеминутно взрываются снаряды. Обратно он добрался где на четвереньках, а где ползком.

Вчера вечером человек, работающий на военном предприятии, принес весть о том, что русские подошли к улице Байзы, а в Йожефвароше к улице Немет. По другим сообщениям бой идет в шестом районе возле улицы Мункачи. Теперь я надеюсь. Хотя жизнь, надо сказать, научила меня не очень-то верить в благоприятные перемены, ведь враг упорен и силен.

Г. рассказала, что вчера она спала внизу, в подвале. Около десяти вечера в доме появились нилашисты, устроили облаву. Они охотились на евреев, у всех проверяли документы. Г. полукровка, лицо у нее типично еврейское, по нынешним законам она считается еврейкой, так как муж ее был евреем. Но у нее есть фальшивые документы, удостоверяющие христианское вероисповедание ее мужа. Нилашист полистал документы, посмотрел на Г, и спросил:

— Сколько стоили эти документы?

— Много, — улыбаясь, ответила Г.

Нилашист засмеялся, вернул документы и пошел дальше.

Не правда ли, случай забавный? Но я пришел в ужас. Ощутил в сердце странную резкую боль. Такая боль предваряет потерю сознания. Подумать только, проверяют документы! Устраивают облавы! И сейчас еще думают об этом! Хватает времени. И храбрости. С этой минуты во мне зародился настоящий страх, не оставлявший меня до самого момента освобождения. Нет, он и потом жил во мне. И, признаюсь, не исчез и сейчас. Только спит до времени. И пробуждают его напряженные воспоминания.

В ту минуту я понял, что моей жене все еще грозит смертельная опасность. То, что нилашист оказался снисходительным, на самом деле — случай исключительный, может быть, один на тысячу.

С этого момента жизнь в подвале, ее атмосфера причиняют мне физическую боль, — так болит сердце при стенокардии.

Снова начался обстрел, бомбежка, послышался гул самолетов, и я почувствовал облегчение, оставил Г., поспешил домой. Не скажу жене о том, что услышал. Но на улицу ее не выпущу. Евреев, которые скрываются у нас, охраняют, быть может, очень надежные бумаги. Т. — военный, и я предполагаю, что, если понадобится, он вступится за евреев и, вероятно, сможет что-то сделать. Человек он ловкий, превосходно умеет улаживать сложные дела. О таких людях пештцы говорят, что у них хорошо подвешен язык.

Улаживать! Да будь мы настоящими людьми, нам не пришлось бы так дрожать от страха. Взяли бы оружие, а на худой конец ножи, топоры, молотки, что угодно, и обрушились на нилашистов. Убили бы хоть нескольких, Всему городу следовало защищаться. Ну, пусть бы погибло тысяч двести, все лучше, достойнее, чем уподобляться овцам, которых гонят на бойню.

Вообще-то я ходил к Г. за хлебом. Хотел, чтобы она пошла к пекарю, ей он даст, они старые знакомые. Но она тянула с этим делом, пока я не ушел. И не удивительно. Г. совсем одурела от страха. Настроение у нее скверное, мозги не работают, глядит, уставившись перед собой, что ни спросишь, — на все один ответ:

— Простите?

А ведь она умная женщина и до сегодняшнего дня прекрасно переносила невзгоды.

Я слышал, что повсюду взламывают и грабят магазины.

Лицо у Е. бледное, взгляд испуганный. Когда мы встречаемся, он вздыхает. Я при нем не вздыхаю, но, оставшись один, восклицаю громко: ой!

16 января, вторник.

Кто-то принес патефон и около двух часов крутил в мастерской пластинки. Народ хорошо поразвлекался. Я терпеть не могу эти песенки. Музыка — дешевка, текст — дешевка. Тошнотворный пештский юмор. Пустой юмор. Эти песенки и куплеты выражают определенные взгляды, и мне кажется, что именно эти взгляды были идеологической подготовкой того, что сейчас происходит. Мы не бросаемся на нилашистов с ножами, потому что в течение тридцати лет слушали и пели: «Пали, Пали, дорогой, заплати за ужин мой!» Но оставим к черту эти размышления.

Что будет, когда мы вылезем на свет божий? Какие новости услышим? Кто погиб? Что уничтожено? Нам до сих пор везло, но как другие пережили тысячи опасностей?

Ох, только бы освободиться, выбраться на свет божий! Как хорошо было бы спокойно прогуляться по парку. Целы ли прекрасные деревья? Как хорошо посидеть вечером в кафе, почитать газету, в которой нет военных сообщений. Как давно мучит меня это проклятое затемнение. Когда изгонят немцев и венгерских ренегатов, возможно, сразу осветят улицы. Ходить вечером по безопасным освещенным улицам! Какое наслаждение!

Сегодня с великим трудом умылся, оделся, вычистил щеткой одежду, сходил в туалет. Все это сложные, трудно выполнимые дела. Например, чистить одежду надо на лестнице. Впрочем, помнится, это я уже описывал, вернее, плакался на это.

Чистить одежду вне убежища не обязательно, но лишь тогда это имеет смысл. Итак, поднимаешься на лестничную площадку, снимаешь зимнее пальто, пиджак, жилетку, а повесить некуда. В левой руке держишь вещи и поглаживаешь, бьешь их щеткой. Но тут раздается гул самолетов, бухает расположенная вблизи зенитная пушка, и мчишься назад в подвал. Через несколько минут всю операцию можно начинать сызнова. Или, например, сходить в уборную. Только я выставил ногу во двор — собрался идти в квартиру дворника, как опять загудели самолеты и где-то рядом все к черту взорвалось. Пришлось бежать в подвал.

У нас нет ни куска хлеба, но идти за хлебом теперь нельзя, сегодня я даже и не пытался.

Сейчас половина восьмого вечера, затишье. Вообще-то весь день раздавались взрывы, и земля под нами дрожала. Недавно несколько человек выходили во двор послушать обращения русских в мегафон. У кого слух получше, говорят, что многое разобрали. Я играл в шахматы. Поспешил закончить игру и бросился во двор. Голос я слышал, но слов не понял. Но и это великое дело. Значит, русские недалеко. Радость моя, конечно, не безмятежна. Заметил, что некоторые криво ухмыляются, по-своему толкуя события. Выслушать пришлось молча, ведь они все еще господа положения.

Хочу сказать о звуках взрывов. Этот звук — сплошная нервотрепка. Он убийственно зловещий. Но еще ужаснее гул самолета. Взрыву сопутствует сознание того, что ты остался жив. А гул самолета несет угрозу мучительной смерти. Ждешь: вот-вот раздастся взрыв, и тебя в клочья разорвет. Ночью, когда я не сплю, то представляю себе: летит вниз бомба, прямо на нас и… ох, а может, я уже мертв, и в моем мозгу просто продолжают еще автоматически сменяться картины и образы?

Только бы выбраться отсюда! Срочно. Сейчас же. Может, они уже здесь? Эту чертовщину невозможно больше терпеть ни часу.

Сегодня жена пошла к пекарю за хлебом. Она вышла на улицу, ее могли схватить нилашисты.

То тут, то там еще находятся огарки свечей, при их свете можно во что-нибудь играть. Но никто не даст свечи, чтобы я мог писать.

17 января, среда.

Я потерял терпение. Бои идут прямо над нашей головой. В мастерской, окна которой встроены в тротуар, слышен треск пулеметов. Я опять не в состоянии ни места найти, ни света. И дневник этот надоел мне, скорей бы его закончить.

Вот и сейчас я потому лишь могу писать, что семья Т. обедает в мастерской за большим столом, а для этой процедуры они зажгли свою лампу. У них есть еще граммов двести — триста керосина. Едят они суп и галушки с вареньем. Несколько дней назад галушки с вареньем вошли в моду. Готовить их — большая возня.

Недавно один тип так осветил события:

— На углу стоит немецкий солдат с пулеметом и ждет. Как соберутся пять-шесть русских, он им влепит! Будет русским приятный сюрприз!

Следовательно, по мнению этого типа, немецкий солдат и сейчас еще может влепить. И это приятный сюрприз для русских. Словом, по мнению типа, немцы и сейчас побеждают. И тип этот не дрожит, а ухмыляется с пьяной радостью.

Сегодня мы ходили наверх к себе в квартиру. Но обратно бегом неслись вниз по лестнице, взрыв был такой, что казалось, дом обрушился.

Один жилец непрерывно острит. Большинство молчит, в крайнем случае вздыхают.

По мнению З. даже если русские займут нашу часть города, нам и тогда не удастся вылезти из подвала, потому что немцы начнут бомбить Пешт из Буды. Но и после захвата всего Будапешта, если, разумеется, это произойдет, нам придется пережить еще много всякой всячины. Например, город будут обстреливать ФАУ-1.

— Надо смириться с тем, — громко смеясь, говорит он, — что мы еще несколько месяцев проживем в подвале.

Одна женщина спрашивает у другой:

— Ну, как ваша температура?

— Не знаю, я теперь не меряю, — отвечает та.

Это, пожалуй, самое умное.

Утром женщины ссорились. Интересно, и времени у них на это хватает, и желания. Но все же серьезных ссор в нашем подвале никогда не бывало.

Снова появилось кое-что из припасов. Сегодня видел джем, печеночный паштет, огурцы, рис, даже пиво в закупоренных бутылках. И спички попадаются.

Теперь я не смею высунуть голову даже из подвала, не только из дома.

Наш славный начальник противовоздушной обороны вчера вышел на улицу и был ранен. В голову угодил осколок. Сейчас ему меняют повязку. Моют рану, возятся с ней, а по-моему, это лишнее. Однако начальник говорит, что плохо себя чувствует, возможно, у него температура. Я пощупал пульс; слегка учащен. Вероятно, от волнения. Наш начальник очень измотан, с жильцами возни не оберешься. Надо признать, работает он много и добросовестно. Порядочный человек.

На обед я ел фасолевый суп и галушки из сырой картошки. Фасоль, горох, фасоль, горох, — вот главным образом моя пища. Но я терплю, пока что ни то, ни другое не надоело. Вчера, например, жена сварила к вечеру много фасолевого супа, чтобы на завтра осталось. Итак, фасолевый суп был на ужин, сегодня фасолевый на завтрак, из фасолевого супа будет обед и ужин.

Тем, кто живет в мастерской, слышнее шум уличного боя. Они говорят, что всю ночь нельзя было заснуть, стрельба и взрывы не прекращались. Даже господин М—и обещает ночью спуститься в подвал.

На улице возле нашего парадного лежит большая толстая деревянная балка. Наш дом хотел ее реквизировать, да не тут-то было. Четверо ухватились за балку, пытались втащить ее, — не вышло. Когда она наконец сдвинулась с места, пришлось отпрыгнуть в подворотню, началась стрельба.

Только что получил от Т. коробок спичек, на полдня освободился от непроглядной тьмы.

К. и наш дворник третий день не возвращаются домой. Жена К. плачет, и дворничиха в тревоге, двое суток не спит. Но к вечеру дворник явился. Я видел из ворот, с каким поразительным спокойствием он медленно шел по улице. Заводской рабочий. У него и нервы совсем другие, не то что у меня, например.

В пять часов, то есть почти вечером, в мастерской появились два немецких солдата. Они пришли из соседнего дома через запасной ход со стороны площади. Проломали второй запасной ход, ведущий дальше. Только теперь я узнал, что у нас не два, а три запасных выхода. Прежде чем ломать стену, немцы немного поболтали с жильцами. Красивые стройные парни, запыленные, в саже. В глазах их таится тревога, похожи на затравленных зверей. Лица расстроенные, крайняя усталость и смятение написаны на них. Будь я безголовым, пожалел бы этих обреченных на смерть чудовищ. Они стояли в мастерской и болтали, нерешительно глазея по сторонам. Говорили не отрывисто, тоном приказа, а весьма элегически. О чем говорили, я не понимал, но заметил благоговение, с каким жители подвала смотрели на них. Да, для моих сожителей они все еще герои. А надо бы броситься на них, убить. Палками, метлами, горшками, чем придется.

Я расспросил жильцов, но не сразу узнал, о чем говорили эти немцы. Во всяком случае они выдумали, будто вовсе не отступают, а идут за боеприпасами, то есть продолжают побеждать.

Вечером играли в тартли с М—и. Сигареты у меня кончились. Жена Т. дала мне пачку сигарет.

18 января, четверг.

Вчера вечером в подвале было большое волнение. Выяснилось, что русские в ста пятидесяти шагах на ближайшей площади. Волнение началось еще раньше, с появлением двух немецких солдат, проломивших стену.

Вечером долго играли в карты. Я считал, что спать надо наверху, в квартире. Подвал может стать местом боя. Мы с женой долго это обсуждали, и в результате все-таки остались внизу. Около одиннадцати часов ночи со стороны площади прибыли немцы, прошли через проломанную стену в мастерскую, оттуда направились дальше; я в это время лежал в постели в убежище и их не видел. Говорят, немцев было около двадцати.

Ночью я встал, вышел в туалет. Затишье было полным, ни разрывов снарядов, ни стрельбы.

Поднялся я рано, в восемь часов, спать больше не мог. Люди говорили, что русские уже на нашей улице. Первой узнала это М., выглянув из застекленной двери. Она вбежала в убежище с криком:

— Русские здесь!

Один мужчина засомневался:

— Откуда вы знаете?

М. ответила:

— Я видела русских солдат.

— Где?

— Здесь, на нашей улице.

Мужчина все еще сомневался:

— Какие они?

М. описала их форму. Потом спохватилась:

— Да что вы с формой пристали, они же по-русски говорят.

— Значит, они на самом деле здесь, — насилу выговорил мужчина.

Я поспешно оделся, вышел на улицу к воротам. Мимо нашего дома по противоположному тротуару бежали четыре русских солдата. Кто-то оказавшийся рядом со мной поздоровался с ними. Бежавший впереди ответил на приветствие. Это был красивый молодой человек кавказского типа с черными усами. Все четверо пробежали дальше. Я с глупым видом стоял у ворот. Радовался. Я давно представлял себе первую встречу с русскими: мы бросимся друг к другу и обнимемся. Объятия не состоялись, для них требуется по меньшей мере двое. А жаль!

Ну все равно, кончилось! Конец войне, конец подвалу, молчанию, прятанью. Чему еще? Надо, чтобы наступил конец той жизни, которая длилась тысячелетие.

Мы уцелели. Случайно. Среди тысячи опасностей. И я подозреваю, что нас не масленица ждет, а новая борьба. Но бороться мы будем в более благоприятных условиях. Предстоит искоренить тот дух и дьявольские силы, которые повинны во всех наших страданиях. А они продолжают жить и действовать. Вот пример: три дня назад в подвале появился новый жилец. До сих пор мы почти не замечали его. Квартира, где он раньше жил, разрушена, наш дом приютил его. Он казался человеком тихим, замкнутым. А сейчас заговорил:

— Вчера немцы не за боеприпасами шли, они отступали дальше в Буду, а потом на Запад. Один из тех двух солдат, которые стену проломили, сказал: мы уходим временно, но еще вернемся! И это такие парни, что я им верю.

А вообще настроение в убежище странное. Несколько евреев, что прятались в подвале, и два-три порядочных венгра нерешительно ходят вверх и вниз, трусливо молчат. Они робки, вежливы, терпеливы. А контрреволюционеры, не стесняясь, высказывают свое уничтожающее мнение о происходящих событиях. Критикуют и издеваются. Позволяют себе держаться высокомерно.

Да, покоя еще не будет, борьба продолжается. Нужно постоянно быть начеку. Долго, быть может, всю жизнь.

1945

РАССКАЗЫ

Вдовы

Они сидели на узенькой скамеечке перед низким ветхим домом. В маленьком дворе кое-где торчали чахлые деревья с кривыми стволами, за ними виднелась грязная серая стена и камышовая крыша другого дома. Над ними раскинулось синее небо; раскаленное летнее солнце изливало свет и тепло — и даже улыбалось, по мнению тех, кто преуспевает в эту пору. Но вопреки всей благодати обе женщины сидели на скамеечке словно две промокшие и продрогшие серые курицы. Обе были стары, обе — вдовы и дряхлы. Мать — вдова Андраша Сёллёша, девяноста двух лет, и дочь — вдова Яноша Копа, шестидесяти лет. Обе страдали одним тяжелым недугом — прогрессирующей бедностью. Бедностью, которой когда-то предшествовало благополучие и которая поначалу была невелика, но потом все росла и росла — будто дерево или живое существо. Они часто размышляли об этой великой бедности. Как из нее выбраться? Как выбраться?.. И от этих мыслей становились угрюмыми, молчаливыми, поджимали губы, неподвижно смотрели прямо перед собой колючим, пропитанным злостью взглядом. Повседневная неуверенность в куске хлеба и вообще неопределенность всего их существования будили в старухах ни с чем не сравнимое чувство беспокойства. Их осаждали безрадостные, опротивевшие мысли, скорее, даже не мысли, а ощущения, которые беспорядочно тормошились и гудели у них в голове, будто твердые жучки с растопыренными лапками. Эти мучительные мысли разбухали, множились. Поначалу старухи терпели свои страдания с тихой покорностью, словно ждали, что это пройдет, как проходит постреливание в ушах или боль в суставах. А может, и чудо случится. Должно случиться, ведь мочи уж нет. Но конец всегда бывал один — палинка, пьяное забвение и мелочные свары.

Они сидели на солнцепеке и не разговаривали. Их чувства представляли странную смесь приятности и скорби. Им были приятны сверкающая голубизна чистого неба, потоки солнечного тепла, которое ласкало их иссохшие руки и голые ступни, впрочем, уже давал о себе знать голод. Давно перевалило за полдень, а на обед они съели только по кусочку хлеба, запив его стопкой палинки. Кроме этого, в их желудках за целый день ничего не было. Сначала палинка придала сил, но потом разморила, сделала их неразговорчивыми и терпимыми друг к другу.

Ударили колокола. Старшая сказала:

— Хоронят. — И они стали слушать звон колоколов. В чистом воздухе звуки доносились до их ушей свежими и полновесными, будоражили медленно текущую старческую кровь.

— Четыре часа, — сказала младшая, которая была голодней, и потому с колокольного звона и похорон ее мысли обратились ко времени.

И опять они замолчали. Колокола продолжали звонить. Удары маленького, среднего и большого колоколов следовали друг за другом так быстро, что казалось, они бегут наперегонки и, сойдясь, затевают потасовку. Колокола все гудели, гудели. И это было уже неприятно, раздражало, наводило скуку. Потом все смолкло. Протяжно и пронзительно отозвался последний удар, провыл тонко, как беспокойно взвившийся шмель или заголосившая старуха, — прозвенел и замер.

— Жарко, — сказала старшая, подняла ко лбу сухую, морщинистую руку, медленно запрокинула голову и посмотрела на небо слезящимися глазами, испещренными желтоватыми кровяными жилками. Обвела взглядом небо и вернулась в прежнее положение. Сплетя на подоле пальцы, она, моргая, тупо смотрела перед собой. Жара становилась томительной и гнетущей. Голод терзал все сильнее. Вдова Сёллёш все так же моргала, а дочь, которая была голодней и нетерпеливее, то и дело вздыхала. Вздыхала тяжело, беззвучно, как-то вдруг, коротко забирая и выталкивая воздух, — кто-нибудь, взглянув сейчас на нее, пожалуй, рассмеялся бы. Морщинистая кожа лица, казалось, вся стянулась к глазам, так что их почти не было видно. То и дело она посматривала на ворота, потом встала, подошла к забору и, поднявшись на цыпочки, стала наблюдать за улицей. Мимо забора, опираясь на длинную узловатую палку и тяжело ею постукивая, тащился сгорбленный старик в смазанных жиром сапогах. Старуха поздоровалась:

— Бог в помочь.

Тихо, певуче и протяжно сказала она: «Бо-о-ог в по-о-мочь». Ее голос прозвучал покорно и льстиво. Не таким было приветствие старика — короткое и решительное, как бы свысока. Проходили еще люди, и старуха повторяла: «Бо-о-ог в по-о-омочь». Время от времени она вся вытягивалась, приникая к ветхому забору, который при этом жалобно скрипел, и, напрягая зрение, что-то высматривала. Постояв так, она вернулась на скамеечку.

— Не идет еще? — спросила вдова Сёллёш, странно мешая слова со слюной, — так говорят обычно беззубые с запавшим ртом старики.

— Кому идти-то?

— Как кому?.. этой… Эржи.

— Откудова бы ей сейчас взяться? — ответила дочь, раздраженно потирая локоть. И, помолчав немного, прибавила:

— Теперь уж до вечера не жди. Хоть бы вечером пришла.

И они продолжали сидеть. Солнце жгло и палило. Небо было чистым, воздух жарким и удушливым. Ни малейшим ветерком не колебало его. Старая Сёллёш со скуки теребила ороговевший мозоль на большом пальце и вялыми движениями отгоняла мух от лица и от рук. Ее дочери было уже невтерпеж. Голод мучил ее все сильней и сильней. На морщинистом, коричневом от солнца лице застыло выражение печальной злости. Взгляд блуждал, глаза смотрели пусто и дико. Она не думала ни о чем. Ощущала только голод и неимоверную жару. И желчно досадовала. Сама не знала на кого, на что, возможно, на девочку, которая придет только вечером, — если придет, — а может, на мух или на мать, которая, сидя рядом, так дурацки молчит и, кажется, ни до чего ей нет дела, будто мяса в обед наелась. Редко-редко били башенные часы. Голова у старух гудела и кружилась. Все раздражало и томило до невозможности. Время от времени они бормотали:

— Не пришла.

— Теперь уже до вечера не придет.

— Ума не приложу, что на них сызнова нашло.

Та, кто не пришла в обед, была Эржи, дочь Ференца Копы. Одной старухе она приходилась внучкой, другой — правнучкой. Сын младшей старухи, Ференц Копа, каждое воскресенье посылал с дочерью обед и ужин. Посылал, потому что не желал видеть старух в своем доме. Они не ладили с его молодухой, вечно брюзжали, разносили сплетни, — вот парень и запретил им шастать в свой дом, а по воскресеньям посылал к ним дочку с обедом и ужином. В остальные дни пусть живут, как хотят. Больше, сказал, давать не может, самому не хватает.

В тот день девочка в обед не пришла. Денег у них не было, — только кусочек черного хлеба. Старухи его поделили и съели. Потом принялись гадать, почему не пришла Эржи. Может, и вечером не придет? Опять, видно, за что-то рассердились. Наконец решили, что вечером девочка все же придет. А они как-нибудь дотерпят. И стали ждать.

Они сидели на скамеечке вот уже несколько часов. Делать было больше нечего. Старшая задремала. Иногда открывала влажные слезящиеся глаза. Вдова Копа не могла так вот дремать. В ее одурманенной голове ворошились печальные думы. Нахлынули воспоминания, и ей уже казалось, что она голодала всю жизнь, всегда была усталой, слабой, замученной и понурой. В мозгу проплывало множество образов, картин, — и все грустные, гадкие и черные. Будто ничего хорошего никогда и не было. Вспомнился муж, померший два года назад. Встали перед глазами его долгая, тяжелая болезнь и мучительная смерть. Как он крючился в судорогах, стоя на четвереньках на своей постели. Она тогда сморилась и уснула, сидя рядом, а наутро нашла его мертвым. Глаза были полуоткрыты и подернуты серой пеленой. Из уголка рта по подбородку змеилась грязная побуревшая кровь, уже подсыхавшая по краям. Все, что было жуткого и мучительного в ее жизни, навалилось сейчас, и она сидела на скамеечке, сгорбившись от тяжких мыслей и жгучего голода. И когда стало невыносимо, она медленно повернулась к матери и почти шепотом позвала:

— Маманя!

Та испуганно очнулась от дремоты.

— Я пойду к Фери.

— Ступай, коль так.

— Есть очень хотите?

— Знамо, хочу.

Вдова Копа встала, зевнула, поправила платок и пошла. Мать осталась сидеть. Так и уснула сидя.

Когда дочь вернулась, солнце уже клонилось на покой. Старуха еще спала. Вдова Копа стояла и смотрела на нее, спрятав руки под передник. Потом разбудила.

— Ну, принесла чего?

— Хлебушка. Вот.

— А себе?

— Свой я уже по дороге съела.

Мать Сёллёш жадно потянулась за хлебом и начала есть. Ела тяжело, шамкая, борясь с каждым куском — у нее уже не было ни единого зуба. Обеими руками вдавливала хлеб в жесткие десны. Вдова Копа заговорила:

— Ужина не дают. Сердятся. Фери ругался как извозчик… И все из-за этой шлюхи, нечистый ее побери… Да только вы же и виноваты!

— Ой!.. чего ж я опять натворила?

— Сплетни пускали, а они сведали. Люди им донесли.

Старуха не ответила. Пока был хлеб, она все ела и ела. Вдова Копа вошла в дом. Пошарила в углу и вытащила из-за ножки кровати запыленную бутылку. Поднесла к окну. В бутылке была палинка. Грамм сто пятьдесят. Вытащила тряпичную затычку и отхлебнула прямо из горлышка. Поставила на место и вышла. Встала от матери подальше, чтобы та, не дай бог, не учуяла запаха палинки, и, расставив ноги, прислонилась спиной к стене. Вдова Сёллёш тотчас заметила, что дочь сторонится. Она бросила на нее подозрительный взгляд, но сказать не решилась. Ею овладела жгучая жажда, а вместе с тем и горькая ненависть к дочери, которая, она была уверена, в доме хлебанула. А та стояла безмолвно, пристыженно.

— Долгонько ходила, — сказала мать после долгого молчания.

— Я и у Яноша была, — отозвалась Копа и, движимая каким-то внезапно вспыхнувшим чувством, приблизилась к матери. Вдова Сёллёш подняла взгляд и, повернувшись к дочери, попыталась заглянуть ей в глаза. Да мало что увидела. Ведь стара уж была, и даже средь бела дня ей виделось все, как сквозь густое сито.

— Небось опять ревела?

— Ревела.

— Ну и дура. Ему-то лучше, чем тебе, — чего ж ты по нем горишься? Мне бы самой туда поскорее! Пусть лучше черви гложут человека, чем люди гложут. Твой Ференц тоже хорош гусь! — Ее голос сухо скрипел, горькие слова она произносила безо всякого чувства.

— Янош, бедняжка, с тех пор, как он помер, родненький, не видала я счастья.

— Как помер, так с тех пор не бил, по крайности, — сурово изрекла мать.

— Сорвала я пару цветичков, положила ему в изголовье.

Вдова Сёллёш промолчала. Сидела задумавшись, жалостно глядя на дочь. Вот уж дуреха, право. Все еще ходит на кладбище, а ведь уже два года, как супруг ее преставился…

…Солнце теперь было на закате. Край неба напротив побагровел. Дохнул прохладный ветерок и освежил воздух. Вдова Копа опять вошла в дом. Ей хотелось выпить. Иссохшая душа просила. Достала из-за ножки кровати бутылку. В ней еще оставалось. Раздумывая, подержала в руках. Уже вытащила затычку. Потопталась в нерешительности. Затем с бутылкой поспешно вышла и спросила мать:

— Хотите, матушка, немножко палинки?

— Выпила б, коль найдется, — вскинулась та, и жадно, но с какой-то блесткой радости, метнула глаза на дочь. Она уже знала, что найдется. Копа протянула ей бутылку. Старуха сделала длинный, крупный глоток и вернула бутылку. Весело, быстро спросила:

— Откудова взяла?

— Была, — ответила Копа с некоторым удовлетворением при виде детской радости старухи. Ее внезапно охватил приступ великодушия.

— Еще хотите?

— А ты не выпьешь?

Мгновение она колебалась, но потом решительно отрезала:

— Я в доме пила. Мне хватит… Все пейте, маманя.

Старуха прижала к губам горлышко бутылки и, запрокинув голову, пила мелкими глоточками, пока последняя капля палинки не прокатилась по ее горлу. Дочь смотрела на мать с алчным вожделением и неприязнью, и от жажды и раздражения неприязнь перерастала в настоящую ненависть.

Потом они вошли в дом. Копа постелила матери, себе, помогла старухе раздеться, и они легли. Вдову Сёллёш палинка оглушила, уняла все наболевшие чувства, и вскоре уже послышалось глубокое ровное, с посвистом дыхание. Она спала.

Вдова Копа еще долго ворочалась на своем соломенном матрасе, деревянная рама которого поскрипывала при каждом движении. Она часто вздыхала, все теми же короткими смешными вздохами. Через открытое оконце вливался прохладный воздух, касался лба и неприкрытой шеи старухи. Царила долгая, необъятная тишина. Потом загудел колокол. Звонили к вечерне. Вдова Копа машинально вполголоса пробубнила «Отче наш», как привыкла еще с детства. Глаза ее были открыты и неподвижно уставлены в туманный потолок. Она ни о чем не думала, только бессмысленно бормотала. И слышались удивительно свежие, чистые, сонорные удары колокола. И совсем отдельно звучал злой монотонный гуд.

Потом опять стало тихо. На улице дул ровный свежий ветер. На небе уже высыпали звезды. Стоял волшебный, счастливый, чистый, прохладный летний вечер… А в комнате ветхого саманного дома на скрипучем матрасе еще долго ворочалась в бессоннице старуха с усталой душой. Ее иссохшую грудь разрывала огромная, бесконечная скорбь, которая, освободившись, могла бы заполнить собою всю тихо и счастливо спящую вселенную.

1908

Перевод А. Науменко.

В конторе Грюна после обеда

Комната, в которой работали помощники, была продолговатая и довольно тесная. Ее единственное окно выходило на узкую, короткую улочку, сплошь застроенную четырех- и пятиэтажными домами. Поэтому в конторе на первом этаже всегда было темно. Только в самые погожие дни, да и то утром и чуть за полдень, там трудились при дневном свете. Обычно же горел газ, наполнявший комнату желтоватым тусклым светом, а воздух конторы, всегда плохо проветренной, был пропитан устойчивым запахом бумаги, чернил и пыли.

Было три часа пятнадцать минут пополудни. Четверо сослуживцев сидели уже за столами и, разложив документы, мирно беседовали. Так они поступали всегда, когда патрона в конторе не было. Разложив документы и держа в руках перья, беседовали. Эту привычку, сделавшуюся в конторе Грюна как бы традицией, чаще всего нарушал помощник адвоката доктор Керекеш. Из сослуживцев он был самый тихий и самый старательный, а следовательно, по их мнению, «выскочка».

То, что в три часа пятнадцать минут патрона на месте не оказалось, было случаем редким, особенным. Грюн не только никогда не опаздывал, но уже в половине третьего возвращался из кафе, где пил свой послеобеденный кофе, и принимался за дела. Когда помощники являлись что-то около трех, они заставали его в разгаре работы. Стол патрона стоял против дверей, и он, дымя трубкой, наблюдал за помощниками, гуськом проходившими через его комнату. Если кто-либо из них минут на десять — пятнадцать опаздывал, он подчеркнуто театрально возводил глаза к стенным часам, дабы опоздавший видел и прочувствовал свой грех хорошенько. Лицо его при этом выражало укор, даже некую своеобразную скорбь, словно небрежность помощника причиняла ему острую душевную боль, была обманом и грабежом.

Поэтому совершенно естественно, что отсутствие его в три пятнадцать поразило помощников и сделалось предметом их разговора. Перед тем они обсуждали какую-то газетную статью. Заговорил о ней Штейнер, спросив, читали ли ее коллеги. Он частенько затевал дискуссии на политические, литературные и социальные темы, и потому сослуживцы считали его в какой-то мере зазнайкой.

Часы пробили четверть четвертого, и тогда подал голос до этого молча куривший Вадас:

— Четверть четвертого, а господина адвоката нет.

— Уже двадцать пять четвертого, эти часы всегда отстают на десять минут, — заметил Штейнер.

— Иногда они отстают на пятнадцать, — уточнил д-р Керекеш.

— Для того, — сказал Штейнер, — чтобы мы уходили позже. Тоже в своем роде эксплуатация.

Д-р Керекеш наморщил лоб, желая, должно быть, что-то сказать и проверяя правильность мысли.

— Совсем не для этого… — возразил он после паузы. — Раз мы на четверть часа позже кончаем, то позднее и начинаем. Господин адвокат ничего не выигрывает.

— Конечно, — отозвался Вадас.

Он и Штейнер уже были готовы согласиться с Керекешем, когда в разговор вмешался Гергей.

— Позвольте, — сказал он, — как вы можете это утверждать! Ведь ясно же, что часы отстают. А почему? Да потому что Грюн (он всегда называл адвоката Грюном) их переводит. Специально. Чтобы выгадать на нас четверть часа. Уличные часы идут более или менее точно — по ним мы приходим в три, а уходим мы по конторским, значит, в четверть седьмого. Когда на этих шесть, на тех уже четверть седьмого.

— Верно! — подтвердили остальные и улыбнулись, довольные столь простым объяснением и столь ясно изобличенным надувательством. Всем сразу стало понятно, что часы передвинуты, а вовсе не отстают. Будь часы неисправны, они то спешили бы, то отставали все больше и больше. А они всегда отстают на десять или пятнадцать минут, секунда в секунду. Впрочем, это в стиле патрона, и было бы странно, если б было иначе.

— Старик, наверно, у сына. Сыну опять стало хуже, — сказал Штейнер.

— Он уже не встает, — добавил Вадас. — Кашляет кровью, да еще в таком возрасте — ему ведь нет и двадцати четырех…

— Жаль беднягу, — заметил Керекеш.

— Третьего дня я навестил его в санатории. Вам я этого не сказал, потому что ходить к нему не стоит, — сообщил Штейнер. — Разговаривать он не в силах… Шесть дней лежит на спине пластом, на груди пузырь со льдом, ни повернуться, ни шевельнуться. Представляете его положение?

— Даже по старику это видно: он стал прямо сам не свой.

— Ничего удивительного! И сын и жена — сразу.

— Туберкулеза у него нет, — продолжал Штейнер, — я видел на столе лабораторный анализ. Знаете, как мы разговаривали? Он написал несколько слов, а я ответил.

— Вы тоже писали? — спросил д-р Керекеш.

— Да что вы! Скажете тоже… вздор какой-то! Я-то ведь в состоянии разговаривать!

Вопрос доктора был так глуп, что все засмеялись.

— Он написал мне, — продолжал Штейнер, — что профессор считает болезнь серьезной, но убежден, что он поправится… В легких от кашля лопнули сосуды, отсюда и кровохарканье… А у жены рак… но об этом лучше помалкивать. Лучше, чтоб адвокат не знал, что нам это известно. Я был у него, когда готовил исполнительные листы. Он рассказывал свояку, а я слышал. Все… Совсем недавно жене стало худо, врачи признали аппендицит и предложили оперировать. По словам профессора операция прошла удачно, но обнаружилась другая беда: «подозрение на рак» кишок. И нужна повторная операция… Теперь они дожидаются, чтоб она немного окрепла. Кишку придется резать… сантиметров примерно на десять…

— Кошмар! — ужаснулся д-р Керекеш.

— Представьте же, — заключил Штейнер, — какая нужна сила духа, чтобы после одной тяжелой операции, едва начав поправляться, решиться на вторую, еще более тяжелую.

— Кошмар, кошмар! — ужаснулись все.

— Я бы не выдержал, — сказал доктор.

— И померли бы, — заявил Гергей.

— В страшных мучениях, — добавил Штейнер.

— А госпожа Грюн об этом знает? — спросил Вадас.

— Нет, нет, что вы! — воскликнул Штейнер. — Смотрите же, ей не проговоритесь… Господин адвокат хочет сохранить все в тайне, чтобы она и после операции не узнала, какая стряслась беда. Так что молчок! Чтоб до нее ничего не дошло…

— Страшно подумать, что ей, бедняжке, приходится переживать, какое у нее душевное состояние. Операция за операцией! — покачал головой д-р Керекеш.

— А каково господину адвокату! — посочувствовал Штейнер. — Ведь жена о болезни сына не знает…

— Да, положеньице, — заметил иронически Гергей. — Так-то наш господь бог играет людьми! Сразу на две ноги подсекает семью… Мать и сын — оба смертельно больны. Эту игру старикашка господь наверняка называет «прискакать скопом».

Терминология, заимствованная из словаря ипподрома, вызвала общий смех. (Как раз в воскресенье вся компания, кроме Вадаса была на бегах.) Помощники весело, от души рассмеялись, хотя минуту назад приходили в ужас. И это было закономерно, потому что речь шла о настоящих страданиях, болезнях и страхе смерти. Они так все детально анализировали, что боль, специфический запах больницы, замутненные, измученные глаза, болезненные, слабые стоны делались почти осязаемы. Но вот от пустячной шутки тягостные ощущения разлетелись и сейчас они весело хохотали… Ведь то были чужие страдания, страдания чужих им людей.

— Да, положение мучительное, очень мучительное, — сказал кто-то.

— Две такие болезни обойдутся ему в немалую сумму, — заметил Вадас. — В несколько тысяч крон.

— Около того, — подтвердили все.

— Профессор сказал, что парню года два нельзя ни учиться, ни работать, — рассказывал Штейнер. — И еще ому нужен хороший климат. Как только он встанет на ноги и сможет отправиться в путешествие, его сразу же повезут в Татры. Там сосновый лес, горный воздух чистый, без пыли. А зимой на юг: в Италию, в Египет. И так года два, пока он совсем не поправится.

— Неплохая программка. Хотел бы я быть на его месте, — усмехнулся Гергей.

— А я бы вот не хотел! По мне, так лучше работать здесь за пятьдесят форинтов в месяц и быть здоровым, чем шататься по Египту с туберкулезом, — объявил доктор.

— А если бы вас подкосила чахотка? И пришлось бы вам с вашей чахоткой сидеть в этой грязной дыре, без воздуха и без солнца? Что тогда? Что б вы запели? — в упор спросил его Гергей. — Жаль мне патрона, — продолжал он, — хотя патрон этого не заслуживает. И от всей души жаль жену и парнишку. Сын в общем-то славный малый, впрочем, к делу это совсем не относится; главное, что он болен, что он страдает, — стало быть, мне его жаль. И все-таки, когда заболевает человек побогаче и я знаю, у него есть все, что придумано для исцеления, я испытываю какую-то необоримую ненависть — сам не знаю к кому, к чему, — возможно, к этому больному. Ведь… вот скажите: что стали бы делать вы, если б вас сразила чахотка? — вновь насел на доктора Гергей.

— Боже избави от нее!

— Речь не о том, избавит вас бог от нее или нет. Я вас спрашиваю, что бы вы стали делать, если б вас сразила чахотка?.. Отвечайте!

— Право, не знаю!

— Не знаете? А я знаю. Делали бы то же, что делаете теперь. Работали бы в этом городе, нищенствовали за пятьдесят форинтов в месяц, пока бы совсем не выдохлись. Самое большее, что вам удалось бы, это уехать в провинцию, тоже в контору. А когда бы вы там занемогли окончательно, вас бы уволили… Вам не по карману поехать в Татры, лежать на солнышке, бродить в сосновом бору, питаться усиленно. Не видать вам зимой Италии… И вот, верьте не верьте, но, когда я об этом думаю, ей-богу же, радуюсь, что есть неизлечимые болезни… Забавно, не правда ли?.. Ну, скажем, этакий деликатный небольшой канцерок!.. Носятся богачи по наилучшим профессорам, мчатся в Египет, в Татры или там на Камчатку, словом, к чертям на кулички, а все попусту, попусту и умирают точно так же, как бедняки… Хоть тут какое-то равенство, какая-то справедливость… Стало быть, да здравствует рак, инфаркт миокарда и множество других не менее тонких штучек!..

Компания приняла эти слова своеобразно. Нельзя было не признать их известной справедливости, но они вызывали очень уж неприятное чувство… И хотя все четверо были бедны, они только смущенно улыбались.

— Дорого обойдется им этот Египет, — рассуждал Вадас, которому, очевидно, не давала покоя денежная сторона вопроса. Слегка призадумавшись, он продолжал:

— Мне кажется, господин адвокат вполне отчетливо представляет расходы, которые ему предстоят. Свидетельство тому — его распоряжения.

— Какие распоряжения?

— Да так… Он велел срочно добиться платежей по всем делам и все прочее… Утром он намекнул, что кого-то из нас уволит, — работы в конторе только, мол, на троих.

— Он действительно намекнул? Что он сказал? — спросил Штейнер, лицо и голос которого выразили недоумение и в то же время абсолютную уверенность в собственной безопасности. Он прекрасно знал, что работает на совесть и потому уволенным будет не он.

— Что он сказал? — с тревогой повторил вопрос Гергей. Устремив на Вадаса напряженный, вопросительный взгляд, он пытался уяснить смысл неожиданной новости и прикинуть, кто окажется жертвой… Опасался он не на шутку, — ведь именно им патрон часто бывал недоволен…

В эту минуту все были почти уверены, что адвокат собирался уволить Вадаса или Гергея. Вадас ответил:

— Утром, когда я относил иски, он сказал: «Здесь не так много, как кажется», — и добавил: «Впрочем, вся моя контора представляется большей, чем есть на самом деле. И дохода и работы гораздо меньше; работу можно выполнить и с меньшим количеством людей». Сложив все иски, он снова прикинул: «Как-нибудь справятся, но при условии, что работать станут прилежней, а не так, как сейчас».

— Тс-с-с, господин адвокат идет! — предупредил Штейнер.

Все примолкли и склонились над лежавшими перед ними бумагами. Вадас поспешно обмакнул в чернила перо, которое не выпускал из руки, и стал писать на заранее приготовленном бланке…

Адвокат вошел, сделал несколько шагов к дверям комнаты, где сидели подчиненные, остановился, окинул их взглядом и, выждав, чтоб они поздоровались первыми, сказал коротко: «Добрый день…» Он провел рукой по лбу, еще раз пытливо и чуть подозрительно окинул взглядом четыре ссутулившиеся фигуры, усердно копавшиеся в бумагах, повернулся и подошел к своему столу. (Он знал, что до его прихода они бездельничали: во-первых, он заранее предполагал это, — впрочем, он предположил бы то же самое и о более радивых работниках; во-вторых, они вели себя довольно нелепо: все с одинаковым усердием рылись в бумагах, не догадываясь, что именно этим и наводят на подозрение.)

Адвокат был человек лет пятидесяти, невысокий, светловолосый, с бородой и довольно полный. Он любил театральные позы, и лицо его обычно выражало иронию, но сейчас оно было бледным, усталым, страдающим.

Усевшись за стол, несколько минут он смотрел перед собой, словно соображал, чем бы заняться. Потом взгляд его упал на стопку лежавших с краю стола сложенных по алфавиту судебных прошений. Он подвинул к себе всю кипу и стал проверять, соблюден ли алфавитный порядок фамилий ответчиков (истцом была одна и та же фирма). Едва он дошел до пятого, как лицо его озарилось каким-то злорадным весельем.

— Господин Вадас! — крикнул он.

Вадас подошел к столу.

Бросив на Вадаса насмешливый взгляд, адвокат указал на четвертое прошение:

— Читайте!

— Биненфелд Мор.

— А тут? — показал адвокат следующий документ.

— Альтшул Имре.

— Разве это алфавитный порядок?

— Это не моя работа, их складывал господин Штейнер.

Адвокат слегка смутился.

— Pardon! Считайте, что я ничего не сказал… Кстати, — тут он повысил голос, чтоб слышно было в соседней комнате, — передайте от меня господину Штейнеру, что ему следует повторить алфавит, если он его забыл.

Вадас вышел.

Адвокат попал впросак и был раздосадован: во-первых, было уязвлено его самолюбие; во-вторых, неприятно, что произошло это именно с Вадасом. Ему было жаль, что оплошал не Вадас, — теперь-то не дашь ему нагоняй за небрежность. В те несколько мгновений, пока Вадас шел на зов, адвокат уже мысленно решил, что ему скажет. «Взгляните, господин Вадас, — сказал бы он. — Вот она, ваша внимательность! Да нет же, просто небрежность! Не спорю, что это мелочь, но кто невнимателен в мелочах, тот невнимателен и в делах значительных. Почему вы за собой не следите? Представьте себе, что один из этих двух документов я приказал вам положить в шкаф суда четвертого участка, другой — в шкаф пятого. Вы же положили наоборот. А иски эти исключительной важности и связаны с определенными сроками! Что получится, если вы ежедневно станете допускать хотя бы только такие ошибки? Если каждый из вас ежедневно допустит хоть одну такую ошибку, чем это кончится, и т. д. и т. п…» Упреки мысленно были уже подготовлены, хорошо продуманы, приправлены добрыми старыми софизмами — дело было за виновным.

Больше всего адвокату хотелось высказать эти упреки Вадасу. Он приготовился сегодня и завтра утром сделать Вадасу как можно больше замечаний и тем обосновать его увольнение. Завтра вечером уже надо предупредить… чтобы сократить расходы, кого-то надо уволить. Надо строже следить за служащими и чаще их контролировать — тогда вполне достаточно трех писцов; как говорится, «помощники — наемные враги человека»; сам он тоже станет больше работать… Как ни крути, а болезнь жены и сына легла на его плечи огромной тяжестью. Он обожал их обоих, и он обязан сделать все, что в человеческих силах, для их спасения и благополучия. Сыну просто необходимо «годами» жить на курортах, причем на самых лучших, только это поставит его по-настоящему на ноги.

Целесообразней всего уволить Вадаса; Штейнер хороший, вполне надежный работник; Керекеш тоже нужен; уволить Гергея, хоть он ленив, капризен и своеволен, хлопот не оберешься, потому что его рекомендовал коллега, которому он, Грюн, многим обязан; к тому же Гергей человек неглупый. Другое дело Вадас: работник он, правда, неплохой, но с конторскими расходами бесцеремонен и, пожалуй, не слишком надежен. Однако для увольнения нужен предлог, и адвокат собирался без каких-либо сантиментов выискивать в работе Вадаса ошибки и недостатки.

Из дома напротив донеслись звуки фортепьяно. В этот час соседские дети занимались обычно музыкой. Летом, когда все окна открыты настежь, слушать спотыкающиеся фальшивые звуки, непрерывное повторение гамм было пыткой.

Адвокат частенько размышлял об этом и подчас говаривал подчиненным:

— Странно… да нет, не странно, пожалуй, естественно, что всякий раз, когда оттуда слышится музыка — это обязательно экзерсисы. Стоит кому-нибудь из соседей сесть за рояль, как это оказывается ученик, который не умеет играть и только терзает рояль… Или кто-то вдруг заиграет на скрипке, да какое там заиграет! Он играть еще не умеет, он только начинает учиться, и бедная скрипка визжит, визжит. Не судил, видно, бог услышать у соседей настоящую музыку… — В последние дни несчастный Грюн просто мучился, слыша упражнения четверых соседских ребят. Он действительно мучился, в то время как остальных его досада скорей развлекала.

Но бренчанье детей еще полбеды. Иногда, для примера, должно быть, за фортепьяно садился учитель и играл отрывки из опер, правда, всегда одни и те же. В контору — совсем неподходящее место — врывались звуки печальной мелодии, заполняли ее целиком и будоражили покой четырех согнувшихся над бумагами, корпящих при газовом свете писцов. И тогда медленно, грузно начинали в них шевелиться дремлющие годами желания чего-то иного, не похожего на их рабский конторский труд, чего-то прекрасного, каких-то неизведанных наслаждений, бог знает чего… Мысли их разбегались, и мозг трепетал от смятения чувств… Жаль, что бывало так! В самом деле, жаль… Думать о том, что на свете есть более прекрасные вещи, чем ежедневное шести-семичасовое отсиживание в тесной конторе, бездушная, нудная работа, выполняемая без увлечения и охоты за тридцать, сорок или пятьдесят форинтов в месяц… Ей-богу, лучше, когда упражняются дети, без конца повторяя гаммы… Так и чувствуешь, как трудно даются им эти гаммы… Да, так-то лучше!

Адвокат встал из-за стола, прошелся взад и вперед по комнате, затем вошел к подчиненным.

— Господа! — сказал он, — вы, вероятно, знаете, что моя жена и мой сын тяжело больны. Жена перенесла операцию, у сына туберкулез, и ему для выздоровления нужно несколько лет провести в местах с мягким климатом и чистым воздухом. Положение требует от меня больших материальных жертв. Следовательно, я должен сократить расходы по конторе. Некоторым образом это касается и вас, ибо впредь я жду от вас большего усердия и большей точности в работе, чем это было до сих пор. Далее… как бы это сказать… ход дела требует принятия более строгих мер против ответчика. До сего дня я был чрезмерно щепетилен. Разумеется, мы по-прежнему будем руководствоваться принципами чести и гуманности, однако лишь в рамках законных ограничений. Допустим, приговор получил законную силу, — сразу же подается прошение об исполнении приговора. Если ответчик выплачивает по частям и пропустил срок, — опять-таки подается прошение. Словом, не удивляйтесь, господа!.. Я счел необходимым сообщить вам это для руководства, и, надеюсь, вы меня поняли.

В этот момент постучали в дверь.

— Войдите.

На пороге появился высокий, худощавый человек с усами. Он неуверенно посмотрел по сторонам.

— Я хотел бы повидать господина адвоката, доктора Мора Грюна.

— Это я. Что вам угодно?

— Да… Вот… Вошел со света и не узнал господина адвоката… Я Семчик, Янош Семчик, прошу вас вспомнить…

— Конечно, помню. Вы вчера должны были уплатить.

— Я только сегодня смог раздобыть деньги; я полагал, что промедление на один день не вызовет осложнений…

— Предположение ваше неверно. Приговор вам вынесен на основании вашего собственного признания, и этот приговор, — как вам, должно быть, известно, — гласит, что вы обязаны уплатить такую-то сумму, столько-то процентов с нее и столько-то судебных издержек — точно я суммы не помню… Сейчас мы посмотрим в документы… Господин Вадас!.. И все это следовало уплатить в течение восьми дней. Восьмидневный срок истек вчера, — значит, вы не выполнили обязательства… Господин Вадас, подайте дело Дриль-Семчик!

— Простите, я только сегодня раздобыл немного денег и принес…

— Немного?.. Неужели? Ведь вы еще вчера должны были внести всю сумму. Сегодня утром я послал уже исполнительный лист.

— Уже?

— Чему же вы удивляетесь? Ведь вы, как явствует из документов, учитель…

— Да, столичный учитель…

— …и, как интеллигентный человек, без сомнения, знаете: как только приговор вступил в законную силу, а ответчик долга еще не уплатил, подается обычно прошение об исполнении. Не так ли?

— Прошу прощения, господин адвокат, после суда я вам в коридоре сказал, что платить не отказываюсь и заплачу, но, возможно, на несколько дней опоздаю и, возможно, не смогу внести всю сумму сразу; вы на это ответили, чтобы я не беспокоился, ибо опоздание на несколько дней не имеет для вас значения.

— Я этого не говорил! — твердо, решительно, во всеуслышание заявил адвокат и смело посмотрел в глаза учителю.

Адвокат отлично знал, что учитель говорит правду. Выходило, что теперь, отрицая свое прежнее заверение, он лгал. И все-таки он неколебимо, смело, уверенно выдержал удивленный, растерянный взгляд учителя и смотрел на него с тем чувством собственного достоинства, право на которое дает человеку сознание его полной непогрешимости. Он считал, что в его нынешнем положении ложь только форма, а по существу, он прав. Жизнь подстегивала его и вынуждала бороться с бедным, тщедушным учителем. А тот, ошеломленный, все еще в замешательстве бормотал:

— Простите, господин адвокат, ведь… так…

— Повторяю вам, я не говорил того, что вы утверждаете… Я не припоминаю этого.

Учитель наконец пришел в себя.

— Позвольте, я ведь хорошо помню. Я помню ваши подлинные слова. Вы, господин доктор, изволили сказать: «Не беспокойтесь. Опоздание на несколько дней для меня не имеет значения. Главное, чтобы вы уплатили сколько следует». Так вы сказали.

— Я еще раз повторяю и подчеркиваю, что ничего подобного не говорил! Я решительно не помню этого! Возможно, я действительно что-то сказал, однако вы, как видно, меня не так поняли и не то запомнили… Я и сейчас могу подтвердить: при обычных обстоятельствах мы не придаем значения задержке на один-два дня, ибо всегда отправляли прошения, когда их уже наберется порядочно. Что-либо в этом роде я сказать мог, но отнюдь не то, что утверждаете вы.

— Господин адвокат, ведь вы решительно обещали…

— Оставьте это, прошу вас! Совершенно напрасная трата времени, — с досадой оборвал адвокат… Клиент начал его раздражать. Самым неприятным было, что учитель и в самом деле все помнил дословно, и потому происшествие становилось совсем нетерпимым. Адвокат хотел скорей отделаться от посетителя и решил ни в коем случае не уступать.

— Сколько вы внесете сейчас?

— Я принес пятьдесят крон…

— Пятьдесят крон? Включая издержки на исполнительное прошение, ваша задолженность равняется ста сорока двум кронам шестидесяти филлерам. А вы принесли третью часть!

— Остальное я внесу первого числа следующего и последующего месяцев.

Это заявление пришлось как нельзя кстати. Теперь можно было сослаться на формальность. Адвокат удовлетворенно засмеялся.

— Ха-ха-ха! Ссылаясь на то, что я вам якобы дал отсрочку на несколько дней, вы хотите растянуть ее на несколько месяцев. Для этого не стоило так «хорошо» запоминать мои «подлинные слова», — сказал он с долей сарказма. — Простите, — продолжал он затем, — но о такой отсрочке не может быть и речи. Да и вообще не может быть речи ни о какой отсрочке. Как только будет получен исполнительный лист, я тотчас подам его к взысканию. Кстати, постановление прибудет через четыре-пять дней. Это время вы можете использовать, чтобы раздобыть деньги… Право же, в свете всего этого ваше утверждение, будто я дал вам отсрочку на несколько дней, просто смешно.

Учитель молчал. Он был в смятении. Он понимал: тягаться с адвокатом ему не под силу, — адвокат облечен властью, а он задавлен нуждой и бессилен.

— Простите, — убеждал он, — я вовсе не ссылаюсь на ваше обещание. Должно быть, тогда я не понял, что вы изволили сказать… и запомнил, как понял. Я ссылаюсь на свою бедность. Сейчас я совсем без денег, и мне негде их достать, как бы я ни старался; я разобьюсь в лепешку, но заплачу из жалованья в течение двух месяцев. Видите ли, я едва свожу концы с концами, и очень просил бы не делать мое положение еще более тяжелым.

Это отступление обрадовало адвоката. Теперь он мог продолжать борьбу дипломатически, а в дипломатии он чувствовал себя как дома.

— Э, сударь, бедность! Все мы бедны! Какой ответчик не беден? Поверьте, я не в силах помочь всем беднякам…

— Выслушайте меня, уважаемый господин адвокат! Я надеюсь, вы понимаете, что, предоставив мне маленькую отсрочку, вы ровно ничем не рискуете.

— Позвольте, при чем тут риск? Дело вовсе не в том, рискую я или нет. Я имею указание от своих клиентов, обязывающее меня строго, точно и добросовестно вести их дела. Не надо было делать долгов! А раз вы их сделали и обязались платить, надо было потрудиться соблюдать точные сроки, — тогда не дошло бы до суда… Мой долг защищать интересы клиентов. Как вы считаете?

— Я прошу вас, господин адвокат, ведь есть же на свете справедливость…

— Гораздо меньше, чем вы полагаете!.. Вы же сами не были к себе справедливы: делая долги, выписывая книги в кредит, вы взвалили на себя груз значительно больший, чем можете нести.

— Я не мог предвидеть, что окажусь в такой беде…

— Э, беда… у всех есть какая-нибудь беда. И у меня есть беда, потяжелее вашей, смею вас заверить.

— Поверьте, еще ни разу в жизни я никому не должал. Мне будет очень тяжело, если наложат арест на мою обстановку и жалованье. Я хотел бы избежать ареста любой ценой. Если бы я мог раздобыть денег, если бы мог…

В голосе учителя звучала мольба, а в мигающих глазах дрожала надежда — печальное, усталое лицо адвоката все еще позволяло надеяться. Но адвокат лаконично сказал:

— Ничем не могу помочь.

— Позвольте сказать вам, что это лето стоило мне громадных денег. Жену — она совсем больна — пришлось отправить в деревню к матери. С ней поехали обе дочурки, — им тоже нужен свежий воздух… Одна из них только перед каникулами оправилась от скарлатины… Были и другие расходы…

Несколько минут адвокат размышлял. Он прошелся до двери и обратно, остановился перед учителем, мягко положил ему руки на плечи и, приветливо, дружелюбно глядя в глаза, проговорил почти отеческим тоном:

— Дорогой друг! Я вполне понимаю ваше положение. Я веду дела со множеством таких людей, как вы. Будьте уверены, я сделаю для вас все, что возможно, — именно так, как уже говорил. От этого вы не погибнете. Для гарантии я буду вынужден принять меры к исполнению постановления. Вы же придете сюда, как только достанете деньги, — никогда ведь нельзя сказать, что все средства уже испробованы, — и, вполне вероятно, что необходимость в исполнении постановления отпадет. Если же я и приведу его в исполнение, ничего страшного в этом не будет, — задолженность вы погасите позже и добавите сущие пустяки. Они не вгонят вас в гроб и не повредят вашему доброму здоровью.

(Вид у учителя был достаточно потрепанный и жалкий.)

— А сейчас заплатите пятьдесят крон, спокойно ступайте домой и постарайтесь как можно скорее уладить дело. Не унывайте! Побольше хладнокровия, мой друг!..

Учитель горько улыбнулся. Адвокат говорил таким тоном, словно выполнил все его просьбы, — это было почти смешно. Он вынул принесенные деньги. Адвокат сел за стол и выписал квитанцию.

Помощники, слышавшие весь диалог, работали спустя рукава и шепотом обменивались замечаниями.

— Не повезло мне! — сказал Вадас Штейнеру, когда адвокат занервничал. — Старик будет зол, а я хотел попросить аванс.

Штейнер тявкнул. От этой выходки оба долго давились смехом, стараясь, чтоб не услышал патрон.

— Вы серьезно хотите просить аванс?

— Совершенно серьезно.

— Ведь вы, помнится, уже брали двадцать крон.

— Брал. Теперь попрошу остальные сорок и еще двадцать в счет следующего месяца. Мне позарез нужны шестьдесят крон.

Штейнер опять засмеялся и, наклонившись к Гергею и доктору, сказал:

— Слыхали? Вадас хочет просить аванс в счет жалованья за следующий месяц. Он хочет сегодня попросить у старика шестьдесят крон. Чуете?

(Как раз в этот момент адвокат возражал учителю, взывавшему к справедливости, словами: «Гораздо меньше, чем вы думаете».)

Всех рассмешило намерение Вадаса, сам он тоже выдавил из себя улыбку.

— А вдруг именно вас он хочет уволить?

— Меня так меня.

— На что вам сразу столько денег?

— Надо. Позарез надо. Если не даст — впору прыгнуть в Дунай.

Вадас сказал это совершенно серьезно и жалко улыбнулся. Остальные смотрели на него чуть насмешливо, чуть удивленно и, может быть, с долей сожаления.

Вадас легко вызывал жалость — стоило лишь приглядеться к нему повнимательней. По виду это был типичный писец: весь какой-то потертый, с грустной, принужденной улыбкой, обнажавшей длинные желтые зубы с двумя сломанными коронками. Волосы у него были растрепаны, костюм поношенный, в пятнах, — словом, вид его был таков, как будто его вытряхнули из ящика с тряпьем, стоявшего на чердаке.

Кто знает, может быть, сослуживцы и правда его пожалели, — во всяком случае, больше никто ничего не сказал. Все молча работали…

Отделавшись от учителя, адвокат о нем долго думал. Он думал о нем с отвращением и ненавистью; ощущение у него было такое, какое испытывает победитель, который после жестокой схватки с трудом отпустил лежавшего в пыли поверженного врага: словно он сам вывалялся в пыли, и на руках у него следы крови, одежда изорвана. Борьба с учителем была омерзительна! Отлично, мерзавец, вооружился! Щитом ему служили горе и нищета, заботы и болезнь; дубиной — правда…

Адвокат пошел к подчиненным. Как обычно, остановился на пороге и, как обычно, обвел их пытливым взглядом. Усилием воли он придал лицу обычное выражение, то есть изобразил ироническую улыбку, — ему хотелось, как видно, поговорить об учителе. Он ведь знал, что подчиненные слышали все, и понимали, что учитель сказал правду, а он, адвокат, лгал… Надо было как-то сгладить неприятное впечатление.

— Хм… учитель!.. Ну и тип!.. Слыхали? Уверял, будто я ему дал отсрочку; принес пятьдесят крон — только треть долга, а остальное хотел заплатить в два срока, да еще за два месяца… хороша отсрочка! Как вам нравится? Помню, я действительно говорил ему что-то, но совсем не то, совершенно не то. А он упрямится, уверяет, что все запомнил дословно… Осел… Меня-то он не запомнил! Он меня не узнал. Смотрит прямо в лицо и спрашивает адвоката доктора Мора Грюна; когда я сказал, что это я, — вы ведь слышали, — говорит, мол, со света пришел и потому не узнал. А тут газ, в конторе сейчас светлей, чем на улице… Башка бестолковая! Он, видите ли, бедняк. Конечно, мне его жаль… Но я прекрасно помню, что сказал ему тогда в коридоре, да повторять не хотел, чтоб не усложнять. Спорить с таким бесполезно… Лучше сделать, как я. Жаль, но помочь не могу… — Я ведь только орудие, я просто уполномоченный своих клиентов… Если бы это зависело от меня, я охотно бы дал ему, отсрочку хоть на год… А такие, как он, свято, знаете, верят, что адвокат — подлец, что адвокат — живодер…

Адвокат вернулся к себе и стал ходить взад-вперед по комнате. Часы пробили шесть. Тогда он посмотрел на карманные часы — те показывали четверть седьмого — и снова заглянул к подчиненным.

— Что ж, господа, пора закончить работу.

К этому все уже были готовы.

Адвокат сел за стол и стал приводить его в порядок. Подчиненные взяли шляпы. Вадас подал им знак, чтобы шли вперед, а сам подошел к столу патрона. Тот поднял глаза, и лицо его сразу изобразило ироническое удивление. Он знал, чего хочет Вадас. Знал, что означает эта задержка и этот смиренный, медленный шаг. Вадас заговорил, и голос его звучал хрипло, беспомощно:

— Виноват, господин адвокат, у меня к вам большая просьба. Я сейчас в безвыходном положении, мне позарез нужны деньги — шестьдесят крон. Не могли бы вы сделать одолжение: выдать за этот месяц жалованье вперед и за сентябрь авансом еще двадцать крон.

— Аппетит, господин Вадас, у вас неплохой. А башенных часов с цепочкой вам не хочется?

— Я прошу вас в порядке исключения. Ведь прежде я столько никогда не просил, но теперь я в беде.

— Гм, в беде. И вы тоже? Какая же это беда? Наверное, изменил идеал?.. Вам ведь известно, что под аванс такой суммы я не даю, — причем в ваших же интересах. Вы, как и все, получаете жалованье в конце месяца, — так уж заведено во всех адвокатских конторах; если деньги распределять разумно, никто в беде не окажется. Что вы станете делать в следующем месяце?

— Я должен заплатить за квартиру. Сегодня уже четырнадцатое, а мы еще не внесли квартирной платы.

— Вам надо платить за квартиру! Друг мой, я охотно этому верю. Но вашу квартиру я оплачивать не могу. С меня довольно, что я плачу за собственную квартиру и в полном согласии с договором аккуратно плачу своим служащим. Большего сделать я не могу… Вам надо платить за квартиру… С таким же успехом вы или, скажем, господин Штейнер могли бы потребовать у меня денег, чтоб не только заплатить за квартиру, но и кормить в течение месяца семью, одеть ее и обуть, отремонтировать продырявившийся диван, отправить в путешествие больного отца и бог знает на что еще, — словом, пятьсот крон; извольте-ка выложить пятьсот крон, господин адвокат, а?

— Я ведь прошу шестьдесят; для вас, господин адвокат, эта сумма не так уж и велика; я же, со своей стороны, обещаю работать как можно старательнее и аккуратнее. Будь я один, я просить бы не стал, рискуя получить унизительный отказ. Но у меня родители. Нас выгоняют из квартиры… Отец без работы…

— Чем занимается ваш отец?

— Он служил в магазине, а сейчас без работы. Уволили старика из-за возраста.

— Сколько ему лет?

— Шестьдесят один.

— Неужели в столь критическом положении ваши родители сами не могут раздобыть как-то деньги? Неужели нет у вас нескольких форинтов, отложенных на черный день?

— Откуда им быть? Мы едва сводили концы с концами. Не из чего было откладывать. Отец уже три месяца без работы.

— И в таком положении люди все-таки ухитряются раздобыть себе деньги. Есть же у вас, наверное, близкие, родственники — вот они и дадут вам в долг нужную сумму. Или заложите что-нибудь из вещей…

— Поверьте, у родственников не выпросишь и двух крон. У кого было можно, мы уже заняли. В последнее время мы почти все снесли в заклад… Как раз вчера подошел срок перезаложить по двум квитанциям, на каждую из них заложено по три лотерейных билета, — вот эти квитанции, они со мной. Есть у меня более приличный костюм, — в этом ходить уже совестно, — но он тоже заложен, и я не могу его выкупить.

— Хм, хм!

— Чего мы только ни делали, чтоб достать эти деньги, но не достали. Мать просила домохозяина подождать — да где там! Ждать он не хочет. За квартал нужно платить сто крон, а мы не внесли еще ни единого крейцера. Я прошу у вас шестьдесят, остальные даст старший брат.

— У вас есть старший брат?

— Да. Мой брат подручный у лавочника.

— Что же денег он вам не дает?

— Те, что он дал, мы прожили и кое-как расплатились с долгами. А на квартиру уже не осталось.

— Почему же он в лавке не попросит аванса? Там, наверно, скорее дадут.

— Не дают в лавке аванса. А тут отец еще глупостей натворил: заложил за шесть форинтов серебряные часы и отправился на бега. И, конечно, все шесть проиграл.

— Ну, знаете… если так, пусть ваш отец пеняет на себя. Ведь это же, знаете ли, ребячество, это… глупость! И он не заслуживает…

— Простите. Но в доме у нас живет официант. Он божился, что знает приемы, что с их помощью выигрыш обеспечен. Прежде отец на бега не ходил. Человек он очень порядочный. Человек он прекрасный…

Голос у Вадаса прервался, по щеке медленно скатилась слеза. Он опустил глаза и, охваченный чувством горечи и неловкости, подавленно замолчал.

Он стоял потупившись, и тут впервые адвокат к нему пригляделся и по-настоящему рассмотрел: господи, какой запущенный вид! Дырявые башмаки!.. Адвокат страшно устал. Болезнь жены и сына и связанные с этим волнения, заботы, страдания, к тому же поединок с учителем так его измотали, что он был просто не в силах противостоять этому человеку. Его охватила жалость, такая гнетущая и глубокая, что он почти физически ощутил боль в сердце. Вдруг он понял, пронзительно-остро, как страдает сын за отца. Устало откинувшись в кресле и положив на подлокотники руки, адвокат тяжело вздохнул. Потом взял записную книжку и вынул бумажник.

— Сколько вы должны за квартиру? — спросил он.

— Шестьдесят крон, сделайте, пожалуйста, одолжение…

— Сколько всего вы должны за квартиру?

— Сто крон.

— Вот вам авансом сто крон. — И сразу же, не раздумывая, как человек, который внутренне решился на все и которому теперь уже все нипочем, задал вопрос:

— С какого времени вы у меня?

— С первого февраля.

— С первого февраля… седьмой месяц. Со следующего месяца будете получать на десять крон больше — по крайней мере, с авансом скорее разделаетесь…

— О, благодарю вас!..

Вадас попрощался и ушел.

Оставшись один, адвокат встал с кресла, прошелся взад и вперед и снова сел. Усталый, разбитый, он сидел, погруженный в себя, целиком отдавшись переживаниям. Лицо его было мертвенно-бледным — унылое, измученное лицо… Неясные и странные мысли бессвязно теснились у него в голове… Больничная койка, на ней его сын, неподвижный, безмолвный, с исхудалым небритым лицом… на груди, поверх одеяла рука, такая тонкая и прозрачная — просто больно смотреть!.. Потом этот бедняк… совсем сбил его с ног… Все приходят к нему, — все эти злодеи, больные и бедные, — и бросаются на него, как грабители на добычу… И вот безрассудство!.. Болезнь близких делает больным и тебя: сердце слабеет, сил больше нет… И вновь перед мысленным взором возникают белые стены, белая мебель, в палате все белое, и сын, лежащий на белой кровати, тоже белый; небритый, неподвижный, безмолвный, и на одеяле рука — такая жалкая, беспомощная рука!..

Внезапно в комнату хлынула мелодия. Играл учитель… Грустные, мягкие звуки проникали в самую душу, поднимая в ней туманную мечту о чем-то прекрасном, далеком… Тихо пел рояль, выговаривая жалобные слова какой-то очень простой, очень сильной и глубокой боли, такие чистые, правдивые, ясные, как волшебный, сказочный звон… Звуки просачивались, текли в его душу, размывая страшные и тревожные образы, — и вдруг его пронзила новая, беспредельная и в то же время какая-то сладостная боль.

1910

Перевод Е. Терновской.

Солдат

В кухне сидел солдат с двумя нашивками на пехотных погонах, — значит, сержант. Облокотившись рукой о стол и подперев ею голову, он черными сверкающими глазами следил за вызывающе бойкими движениями Терез. Горничная Терез, расторопная и красивая, доставала из шкафа спиртовку — они собирались пить чай. Солдат пожирал ее глазами и улыбался от удовольствия; он был полон горячего желания и впитывал в себя всей душой каждую складку ее платья, каждое покачивание ее крепкого тела: с нетерпением дожидался он момента, когда сможет жениться и не разлучаться с этой милой ему женщиной. Пока она только любовница, ему так редко удавалось приклонить отяжеленную заботами голову к ее мягкой и теплой груди.

Вдруг Терез поставила на место спиртовку, к чему-то прислушалась и махнула солдату — молчи! Солдат настороженно повернул голову. Но Терез уже все было ясно.

— Идут, идут! Ступай в мою комнату! — тревожно шепнула она.

Солдат вскочил и в долю секунды скрылся в каморке для прислуги, но дверь намеренно оставил приотворенной: отчасти из любопытства, отчасти — считая эту предосторожность излишней. Сердце его зло колотилось.

Дверь из комнаты хозяев распахнулась, и в кухню вошел двадцатилетний женственный юноша.

— О Терка! Ты, оказывается, здесь одна? — спросил юноша и потрепал красотку по побелевшей щеке.

Сердце Терез сжалось от страха, слова будто застряли в горле. Она молчала.

В душе солдата бушевали оскорбленные чувства, его душили злость, волнение, стыд. Особенно стыд.

А юноша с милой дерзостью продолжал приставать к Терез. Он любил позабавиться и все трепал и трепал ее по щеке.

— Ты одна здесь, Терка?.. Одна? — говорил он игриво. — Кухарка, должно быть, ушла? Ну, конечно, ведь ужина сегодня не будет — наши вернутся после двенадцати.

Терез искала спасения.

— Кухарка сейчас вернется, — в отчаянии сказала она.

— Ах, плутовка! Хочешь меня провести! А я знаю, что Жужи на вечер отпросилась и вернется лишь утром.

— Уйдите, пожалуйста! Не приставайте ко мне, — бормотала Терез.

— Нет, нет. Я ведь знал, что мы будем одни. Вот почему я дома. Делать тебе сейчас нечего! Пойдем в мою комнату!

— Уходите же. Прошу вас.

— Опять ты ломаешься. Опять будешь полчаса играть комедию. Глупая! Впрочем, все женщины таковы.

Кровь солдату так и бросилась в голову. В глазах потемнело, словно убогая каморка вдруг погрузилась в кромешную тьму. Рассуждать он уже не мог, но знал твердо одно: каждое слово, доносившееся оттуда, свидетельствует о самом ужасном. Чувствуя, что теряет власть над собой, он инстинктивно снял со штыка руку.

Испуганная Терез бессознательно обводила глазами кухню, будто искала нечто такое, что могло бы ее спасти.

— Мне в лавку надо. Сейчас побегу. А вы, сделайте одолжение, уходите покуда, — сказала она.

— Ты совсем запуталась, Терка. Сегодня же воскресенье, лавки закрыты!

— Ах, боже ты мой, голова сильно болит.

«И не так еще заболит, такая-разэтакая!» — подумал солдат.

Юноша не отступал.

— Не горюй, Теруш, пойдем со мной, и головка мигом пройдет.

Он обнял ее, прижал к себе и нагнулся, чтобы поцеловать. Терез резко вырвалась. Тогда юноша пришел в ярость.

— Тебе, видно, пощечины захотелось? То сама приставала, а то… Наглость какая! Но я тебя знаю, любишь ты помудрить. Да, все женщины одинаковы — им нравится мучить мужчину…

Солдат стиснул зубы, чтоб не завыть. Он сжал кулаки, готовый обрушить их на что угодно, даже на дверной косяк.

Терка окончательно растерялась. А юноша не унимался.

— Да что с тобой? — твердил он. — Ты сегодня какая-то странная. Словно боишься… Кого?..

— Не мучьте меня, ради бога! — взмолилась Терка.

Юноша смягчился.

— Милая моя, славная дурочка… Ну, хорошо, не расстраивайся. Улыбнись разок, улыбнись. — И, желая ее рассмешить, он скорчил уморительную гримасу.

Терез видела уже эту гримасу и всегда — разумеется, не в такой ситуации — громко, заливисто хохотала. Сейчас она тоже не устояла и улыбнулась.

— Смотри же! Не будь со мною жестока, — сказал с облегчением юноша.

Терез улыбалась. Где-то в глубине ее души вспыхнула искорка веселья и взлетела на поверхность — она наконец сообразила, что делать. И только собралась подмигнуть, показать рукой, что в каморке у нее кто-то есть, но опоздала. Юноша схватил ее в объятия и звучно поцеловал. Терез от ужаса чуть не лишилась сознания.

От бездействия в мрачной каморке солдату казалось, что сейчас он сойдет с ума. И, не выдержав напряжения, он набрал в грудь побольше воздуха и отважно шагнул за дверь.

Юноша сразу же отпустил Терез и растерянно уставился на здоровенного детину. Солдат чувствовал: надо что-то сказать. Он погасил свое бешенство и, словно перед начальством, заговорил:

— Прощенья просим, почтенный молодой барин!.. Только Терез милка моя… Как мой срок истечет, под венец я ее поведу. Невмоготу мне дальше молчать. Тошно мне слушать, что здесь происходит.

Солдат говорил смиренно, дрожащим от волнения голосом. Но юноша вдруг вскипел: какой-то солдат расстроил его игру, стал любовником этой девушки! Как он посмел! Волнение на лице солдата он принял за робость, бессилие и потому бесстрашно, заносчиво крикнул:

— Кто вы такой? Что вам здесь надо, в чужом доме? Вон отсюда! Сию же минуту!

Солдат, пораженный, остолбенел. Он смутился и неуклюже задвигал руками. А юноша совсем распалился.

— Да, да! Убирайтесь немедленно! Чтоб и ноги здесь вашей не было!

— Помолчите-ка, барин! — сказал солдат и с налитыми кровью глазами шагнул к юноше. Правой рукой он потянулся было к штыку, но тут же, словно обжегшись, ее отдернул.

— Йожи, дорогой, уходи, — упрашивая его, заговорила Терез. — Не о чем тебе беспокоиться, но сейчас тебе лучше уйти.

Опамятовался солдат и пошел, пятясь, к двери, — словно нечеловеческим усилием воли сам себя подталкивал к выходу.

— Ну, погоди! С тобой я еще рассчитаюсь! — сказал он Терез, открывая дверь.

Юноша и горничная остались одни. Он смотрел на нее, надменно улыбаясь. Терез отвела глаза, его присутствие было ей неприятно: в эту минуту она его ненавидела. Но игривое настроение не покинуло юношу, и он снова стал ее тормошить.

— Пустяки это, Теруш, ты не бойся. Ничего он тебе не сделает. Просто болтает. Ведь он не слыхал, о чем мы тут говорили.

— Уходите, господин Ласло, мне не до разговоров.

Но юноша, стараясь ее развеселить, успокоить, болтал без умолку. Он доказывал, что у них она в безопасности; ничего в том страшного, что солдат рассердился, в следующее воскресенье он непременно придет, но тронуть ее здесь не посмеет, — и они помирятся. Такой оборот устраивал Терез, она успокоилась и уже отвечала улыбкой на заигрывания молодого хозяина и раз даже весело рассмеялась. Он гладил ее по волосам и щекам, и она не противилась, потому что после пережитого страха мужская ласка была ей приятна…

Солдат тем временем спустился, а вернее, скатился с лестницы и, ослепленный яростью, зашагал, пошатываясь, словно хмельной, — лишь бы уйти. И вдруг резко остановился. Решимость покинула его, ноги отказывались идти, он стоял и думал о происшедшем. Срам-то какой… Хоть сквозь землю проваливайся… А она там осталась, с глазу на глаз с другим. Нет, этого ему не стерпеть, помереть и то легче… Надо вернуться… Что тогда?.. Не дай бог, случится беда! Он снова попытался уйти, сделал шаг, другой, и снова ноги отказались служить. Он стоял. Борясь с собой, не думая ни о чем, он старался унять расходившееся сердце. И вдруг повернулся и ринулся наверх.

Терез уже улыбалась вовсю — она настолько утешилась, что порой смеялась до слез. Юноша держал ее в объятиях, целовал ее щеки, губы, и она отвечала на поцелуи. Потом вдруг уселась на стул и закрыла руками лицо. Он опять гладил ее по волосам и с нежностью уговаривал.

В этот момент распахнулась и с треском захлопнулась дверь — в кухне стоял солдат. Терез взвизгнула. А солдат закрыл дверь плотнее и шагнул вперед. Но снова, сделав страшное усилие над собой, он сдержался.

— Барин! — сказал солдат. — Ваше благородие! Надо ж нам друг друга понять! Можно ведь как-то по-людски… Не могу я просто взять да уйти. Не дозволяет мне этого сердце. Не могу так оставить Терчи… Пусть выйдет она на часок, пусть со мной прогуляется. А после придет назад… Пошли, Терчи!

Ни слова не говоря, Терез вышла, накинула на плечи платок и вернулась.

Тут все добрые чувства, пробудившиеся на миг в сердце юноши, вновь сменились спесью и завистью. Снова грубо, заносчиво он крикнул солдату:

— Я ведь сказал, чтоб вы убирались! Терез, ты останешься дома.

— Я пойду, господин Ласло, — запротестовала Терез. — Я пойду. Идем, Йошка!

— Ты останешься! Ты не уйдешь! Я запрещаю! — кричал юноша.

— Мне сейчас и делать-то нечего.

— Есть. Я найду тебе дело. Сию же минуту готовь мне чай.

Терез послушно сняла платок. Солдат подошел и снова покрыл им плечи Терез.

— Пошли! — сказал он.

Тут юноша резким движением сдернул с Терез платок. Тогда солдат вытянул руку, схватил наглеца за горло и толкнул на кухонный стол. Терез завизжала и бросилась в свою комнату. А солдат рванул штык и всадил его в грудь обидчика. Затем разжал пальцы, сжимавшие горло. Безжизненное тело скользнуло на пол и рухнуло лицом вниз. Оно больше не дрогнуло, лишь торчавший из груди конец штыка слегка накренился влево. По каменному полу растеклась большая лужа крови. Солдат хотел выдернуть штык, но не решился к нему прикоснуться. С ужасом глядя на жертву, он сдавленным, напоминавшим стон голосом позвал Терез.

Терез вбежала, на тут же бросилась вон.

Солдат поймал ее на ходу.

— Стой! Спятила, что ли?

— Я боюсь, — дрожа, сказала она. — А-ай, что ты наделал! А-ай, что наделал! Конец теперь. Закатают тебя.

— Не закатают. Сбегу. Так схоронюсь, ни в жисть не найдут.

— Сбежишь? Куда?

— Не знаю куда. Знаю только, что не догонят меня, не найдут. Ни армия, ни полиция. От всех схоронюсь и не увижу ни света белого, ни тебя. Никогда не увижу. Из-за тебя ведь убил. О-ох, что я наделал!

— А-а-яй, и зачем ты только вернулся?

— Теперь-то уж все одно… Слушай, Терез, ежели я сбегу, то больше тебя не увижу. А это мне страшнее, чем смерть. Стало быть, так… пойду я и во всем повинюсь. Может, есть у тех сердце… и закатают меня года на три от силы. Правда ведь на моей стороне. А этому, видно, судьба была околеть!.. Когда выпустят, ты будешь моя… Терез, ведь ты дождешься меня? Дождешься?.. Сейчас я пойду в казарму и на себя заявлю. А ты меня жди. Слышишь, Терез!

— Закатают же! — с безотчетным отвращением бормотала Терез. — Бежал бы уж шибче, чтоб за решетку не сесть.

Солдат угадал ее неосознанное желание и заревел:

— Не смей так говорить, а то и тебя порешу! Слышишь, не смей! Я пойду повинюсь. А ты меня жди! Жди, если душу имеешь, Терез! Покуда не выйду. А ежели не дождешься, на свете тебе больше не жить… Сейчас я пойду и повинюсь…

1911

Перевод Е. Терновской.

Случай на хуторе

— Жандармы! — сказала жена пастуха, завидев двух всадников, медленно трусивших вдали по шоссе.

Глядел в ту сторону и пастух, он тоже заметил какие-то фигуры.

— Жандармы конные? — спросила старуха, жена батрака, и повернулась к шоссе, хотя не могла ничего разглядеть на таком расстоянии.

— Ну да! Два конных жандарма, — ответила молодая женщина.

— Откуда едут-то?

— От корчмы.

— В Шольт едут. Они здесь частые гости. Вот и на прошлой неделе Йошка говорил… Правда, Йошка?

Мальчик Йошка не ответил; он был целиком поглощен зрелищем: красивые кони, жандармы с ружьями, саблями, даже издали видно, как развеваются петушиные перья на их шляпах.

— В Шольт едут, — подтвердил и пастух, — сегодня воскресенье, вот они по корчмам и ездят.

Он пытался успокоить себя: видит бог, и для взрослых появление жандарма — сенсация, правда, не такая приятная, как для детей. Дети смотрят только на ружья, пестрые украшения да петушиные перья, взрослому же при виде жандарма становится немного не по себе… Эти-то в Шольт едут… Видимо… Но могут и сюда завернуть.

Дело было днем в воскресенье, и жители хуторка отдыхали у дома. Пастух — красивый мужчина с маленькими закрученными усиками — сидел на днище перевернутой кадки, жена его — на переносной скамеечке, а старуха притащила какую-то скомканную ветошь и расположилась прямо на земле. Пастух курил красную трубку из необожженной глины. Медленная, тягучая беседа с появлением жандармов вовсе прервалась; хуторяне перебросились лишь несколькими словами: вот, мол, едут куда-то. Потом все примолкли. У мальчика разыгралось воображение, да и у молодухи тоже, — ведь молодые женщины словно дети. Старуха и пастух были заняты более серьезными мыслями. Пастух пытался припомнить, не случилось ли чего недоброго в прошлое воскресенье в Апоштаге во время драки в сельской корчме. Случиться-то, оно, может, и случилось, но так ли это серьезно, что придется отвечать перед законом? Черт бы подрал эту подлую корчму, сидел бы лучше дома, хоть отоспался бы как следует… Старуха же сокрушалась теперь из-за хозяйского овса, что хранился на чердаке, — надо же было таскать его без зазрения совести! Больно уж много стянули они за последние дни. По крайней мере, сейчас ей казалось, что очень много. Сын Ференц чуть не каждую ночь относил овес в Дунаэдьхазу, а взамен получал у мясника мясо, у корчмаря — вино.

Жандармов уже не было видно, их заслонил хлев. Шоссе, по которому они ехали, пролегало через поле, в получасе ходьбы от хутора. Оно широкой дугой соединяло два дальних села — Дунавече и Шольт, одно на северо-запад от хутора, другое — на юго-восток. Жандармы появились со стороны Вече и двигались к Шольту, если только они на самом деле направлялись туда. От шоссе к хутору бежит узкая проезжая дорога. Дальнего конца ее не видно, а перед домом дорога заслонена хлевом.

Маленький Йошка бросился к колодцу, откуда можно было увидеть жандармов. Они, правда, иногда появляются на шоссе, но все же это редкостное зрелище. В большинстве случаев шоссе пустынно. Лишь порой покажется странник или какой-нибудь одинокий мужик; или проедет, подымая пыль, крестьянская телега… И только изредка попадается кое-что любопытное: то коляска, запряженная четверней; то цыгане в пестрых одеждах; а вот недавно гнали большое стадо — были там и быки, и маленькие телята. Интересно также, когда из Надькута везут зерно на телегах, запряженных четырьмя волами, — пять, шесть, восемь телег движутся одна за другой; или когда тянут молотилки. Однажды, очень давно, может, года два назад, по шоссе промаршировал отряд гусаров. Йошка во весь дух помчался туда, но не догнал. А теперь вот жандармы, да еще на конях; жандарм — самый важный господин на свете: у него есть сабля, ружье, много длинных петушиных перьев на шляпе, штаны подшиты серой кожей, китель с галунами, есть у жандарма и кисточки, и блестящие ремни, и сверкающие застежки; он даже летом в сапогах ходит, в сапогах со шпорами! Жандарм — предмет изумления и зависти, — его нельзя ни побить, ни победить, он сам бьет грабителей и даже самых здоровых, крепких парней. Много Йошка про это наслушался, рассказывали даже, как два жандарма разогнали всех парней на селе: сыпали оплеухами, колотили прикладами. И — вот здорово! — жандармам даже стрелять можно в людей, в разбойников, саблями рубить тех, кто не сдается.

— Сюда едут! Сюда едут жандармы! — радостно закричал мальчик и побежал к дому.

— Сюда? — переспросила молодая женщина, сразу оживившись, и с заблестевшими глазами встала и направилась к колодцу.

— Неужто их сюда нелегкая несет? — испугалась старуха и взглянула на пастуха, который казался спокойным. Что он об этом скажет?

Пастух сидел с упрямым, деланно-безразличным выражением лица и злобно поглядывал на жену, волнение которой заметил. Приход жандармов его напугал, и он подумал, что жена, вероятно, в глубине души радуется его беде, даже скрыть этого не может, холера ее возьми. Недавно он жестоко избил жену из-за приказчика, может, и убил бы ее, если б тот не вмешался. Приказчик нахальничал с нею, а она терпела, не обрывала его, даже посмеивалась, хихикала. Пастух случайно это заметил, долго смотрел, а затем набросился на них. Началась ссора, потом драка, он стегал жену веревкой, а она орала и визжала так, словно ее резали. И теперь еще у нее на теле — на спине, руках, икрах — видны лиловые следы от ударов. Он избивал ее на глазах приказчика, безбожно ругался, но в конце концов все же отступил перед начальством и утих. Страшно хлеба лишиться! Но с той поры пастух и его жена стали почти врагами. Едва словом перемолвятся. Пастух не мог забыть того, что видел, а женщина всем своим видом показывала, что ее постигла величайшая несправедливость. Вот и теперь словно догадывается, злодейка, что мужу грозит беда, будто только того и ждет, беспокойно, терпеливо, со злорадством. Стоит там у колодца, облокотившись на сруб; ветерок развевает ее алую юбку, прижимает к ногам. Стоит красивая, сильная баба и — ишь пялит глаза — ждет не дождется жандармов.

— И кого они ищут? — все допытывалась старуха.

Пастух молчал, раскуривая трубку.

— Ну, Марци! — понукала его старуха.

— Меня не ищут, это уж мне точно известно.

Старуха становилась все беспокойнее; она с трудом поднялась и пошла к дому.

— Разбужу своего мужика…

Пропади он пропадом, этот овес! Она ведь всегда говорила: не трогайте! Проклятый барин все по зернышку считает. Вот и заметил. Потому и не сказал ничего, что заметил. Ай-ай-ай… а-ай…

Батрак спал в углу на соломенной циновке. Ему было тепло, приятно. На окне висел темный платок, комната была погружена в полумрак. И голова батрака была прикрыта от мух черным вылинявшим до зелени платком. Старуха сдернула платок и потрясла мужа за плечо.

— Матяш, а Матяш!..

Раз пять-шесть трясла Матяша жена, пока добудилась. Наконец он проворчал:

— Ну, что? Чего тебе?

— Жандармы едут.

— Что? Что такое?

— Жандармы.

— Жандармы?

— По дороге едут. Сейчас тут будут.

Батрак сел.

— Чего они хотят?

— Да я не знаю… Неужто из-за овса приехали?

— А-а!..

— Все же…

— Я и знать ничего не знаю, ни единого овсяного зернышка не видел… Они, наверно, паршивых цыган ищут.

Батрак был спокоен, но сон как рукой сняло. Он продолжал сидеть на циновке. На старуху, хотевшую выйти, взъелся:

— Сиди тут! Не скачи, как угорелая кошка!

— Не из-за проклятого ли овса они тут шарят, черт бы их побрал…

— Цыц! Будешь рот разевать, пока… Вот погоди, заткну тебе его! Вечно тебе мясцо да винцо подавай, а теперь струсила, да?

— Не болтайте чего не надо, а не то я вам такое скажу… Будто это мне было нужно! Я ведь всегда говорила: хватит уж, заметит помещик, что овса убавилось, чтоб у него глаза повылазили…

— Ах, чтоб тебя… Отказываешься теперь, что вечно сама подстрекала! Ах ты, ведьма!

Послышался топот; снаружи громко заржала лошадь. Старуха, поминая про себя господа бога нашего, Иисуса, засеменила наружу. Жандармы стояли во дворе. Один, в чине младшего сержанта, слезал с лошади. Старуха пронзительно, нетерпеливо закричала:

— Да выдьте уж, Матяш!

Батрак покачал головой, выбранился, но все же вышел. Все стояли, выжидательно уставившись на жандармов. Жандармы, подъехав, не откозыряли, и хуторяне с ними не поздоровались, только старуха певуче протянула:

— Добрый день, бог помочь!

Она так умильно и доброжелательно глядела на жандармов, то и дело переводя глаза с одного на другого, словно и впрямь радовалась их прибытию. Батрак сохранял спокойствие; лицо у пастуха, казалось, стало еще упрямее; а жена его теперь ни капельки не радовалась и чувствовала какое-то неприятное волнение, хотя не ожидала ничего плохого. Все же она хорошо разглядела жандармов: младшего сержанта — красивого парня со светлыми усиками, и второго — он как раз теперь собирался соскочить с лошади, — пугающе-мрачного ефрейтора, большеусого, с костлявым лицом. Жандармы оглядели хуторян, и ефрейтор приказал старому батраку:

— Подержите лошадей!

Красивый младший сержант с гордым видом сразу прошел вперед — он держался особенно спесиво, даже в походке подражая офицерам. Слегка прищурив веки, он разглядывал молодую женщину. Свежий ветерок развевал петушиные перья, на жалком, сером фоне ярко выделялись кричащие цвета жандармской формы, сверкали ремни, застежки, оружие. От этого волнующего зрелища у Йошки перехватило дыхание: желтая кисть на сабле, зеленый шнур и герб на шляпе странной формы, на поясе патронташ, сбоку еще одна сумка, — все красивое, новехонькое, только слегка запыленное. Особое внимание мальчика привлек узкий, до блеска отлакированный черный ремень, который проходил под подбородком, придерживая шляпу на голове. Это придавало полным достоинства лицам жандармов торжественное и необычное выражение.

— Все дома? — спросил сержант, глядя прямо перед собой и ни на ком не останавливая взгляда.

Старуха ответила:

— Все…

Жандарм бросил неприязненный взгляд на пастуха, словно от него ждал ответа. Положение ему было ясно: две женщины, ребенок и двое мужчин; один из них — старик, другой, пастух, — враг. Сильный, красивый, здоровый, молодой мужчина раздражал жандарма, возбуждал в нем воинственный пыл. Так чувствует себя охотник, напавший на след ценного зверя. И, как видно, эта красивая баба его жена… Следующие вопросы он обращал уже к старухе:

— Вы здесь только впятером живете?

— Да.

Молодая женщина вставила:

— И Ферко.

— Кто этот Ферко?

— Наш сын, — ответила старуха.

— Старик — ваш муж, да?

— Муж.

— А Ферко где?

— Еще с утра в село ушел…

Старый батрак хотел продолжить:

— Он ушел в село к Болеманам, чтоб…

Жандарм раздраженно перебил:

— Сколько лет этому Ферко?

Старуха ответила:

— Семнадцать годков… да нет… теперь уже восемнадцатый пошел.

Жандарм повернулся к старику.

— Вы здесь батрачите?

Старик, приосанившись, отчеканил:

— Так точно, господин витязь!

Жандарма немного позабавило это «господин витязь», но, так как в душе он злился, у него не появилось желания улыбнуться. Он обратился к молодой женщине:

— А вы?

— Я его жена. — Она показала глазами на пастуха. — Мой муж пастух.

Старого батрака снова прорвало:

— Позавчера, господин солдат, я видел цыган вон там, на шоссе. Они шли к Шольту…

Но слова застряли у него в горле. Жандарм внезапно повернулся к нему всем телом, расставил ноги, уперся в бока руками и, приняв еще более грозный вид, смерил старика таким уничтожающим взглядом, что тот просто опешил. Высокомерно растягивая слова, жандарм угрожающе проговорил:

— Послушайте, вы… Кто ваа-с спра-ашива-ает?!

С минуту он глядел на старика застывшими глазами. Наступила тишина, никто не пошевельнулся. Ефрейтор насмешливо, без тени дружелюбия ухмыльнулся, затем подтянулся, приосанился. Оба жандарма, как видно, наслаждались своей властью и упивались видом хуторян, от испуга потерявших способность говорить и двигаться. Младший сержант, желая, очевидно, еще больше напугать их, повернулся к пастуху и с деланным безразличием смерил его взглядом с головы до ног. Пастух до сих пор еще не произнес ни слова. Упрямо, инстинктивно враждебно он смотрел то прямо перед собой, то на жандармов, не встречаясь с ними взглядами. Но вот глаза его встретились с глазами младшего сержанта. Первой мыслью жандарма, которому очень приглянулась молодая женщина, было «Ага, значит, ты ее муж».

Он еще раз окинул внимательным взором женщину, ее голые икры, и в нем вспыхнуло вдруг дикое желание — желание обнять эту женщину или, по крайней мере, заставить взвыть этого сильного мужчину, ударить его хоть разок, почувствовать — о, наслаждение! — что тому больно, увидеть, как исказится его лицо, эта подлая рожа, услышать звериный рев, который вырвут из его глотки страдание, испуг и беспомощность…

— Так это вы пастух? — сказал он.

— Я.

Жандарм на минуту задумался: с чего начать, как поскорее заставить этого гордого грубого мужика шагнуть навстречу своей беде? И медленно, понизив голос, растягивая слова, он продолжал:

— Скажите-ка… приятель…

Второй жандарм придвинулся ближе. Он выказывал явное нетерпение, ноздри его раздувались.

Младший сержант продолжал:

— Скажите-ка… друг мой… где свиньи?

— Не знаю, какие свиньи.

— Не знаете! И даже не интересуетесь, не так ли? Неизвестно, мол, и дело с концом?!

Он глянул на своего товарища, ефрейтора. Тот злобно улыбнулся одними глазами. Они понимали друг друга. Им так хотелось избить пастуха, что в эту минуту они искренне его подозревали: «Пожалуй, поймали куманька!»

— Подумайте-ка! Может, скажете все же, куда девались свиньи эрегхедьского сторожа… Только хорошенько подумайте, чтобы потом не пожалеть о своих словах. Ну, ну, не скромничайте!

Пастуха ошеломили эти слова, но тотчас же его захлестнул гнев.

— Холера им в бок, этим свиньям! Уж не у меня ли вы искать их вздумали?

— А ну не браниться, а то…

Ефрейтор перебил:

— Дай ему в зубы. Черт подери этого мужика!

— Скоро получит! Не виляйте, добрый человек. Ночью у эрегхедьского сторожа выкрали из свинарника двух свиней, которых он откармливал на убой. Собаку отравили… Может, вы знаете, куда делись свиньи? Взгляд-то у вас вон какой недобрый! А этот хутор ближе всех к Эрегхеди. Кому же другому и угнать свиней? Может, старуха… а? И… ведь знаете… обстоятельства тоже против вас.

— Но, ради господа, — осмелев от испуга, перебила старуха. — Он всю ночь дома был, с женой спал…

Ефрейтор накинулся на нее, даже кулаки поднял:

— Не мели языком, ведьма!

Ведущий допрос младший сержант насмешливо произнес:

— Ах, вы точно знаете? Может, всю ночь не спали, а?.. Человек с таким добрым лицом…

И, подступив к пастуху вплотную, он вдруг ударил того в подбородок. У пастуха лязгнули зубы, он схватил руки жандарма и крепко стиснул. Жандарм озлился еще больше:

— Отпусти руки, мать твою…

— Ах, окаянный… — выругался и ефрейтор. — Еще дерется, разбойник!

Он шагнул вперед и ударил пастуха в грудь. Тот пошатнулся, шляпа с него слетела, и он выпустил жандарма. А как только руки у того освободились, он, весь побагровев, бешено налетел на пастуха и принялся бить его по лицу. Пастух пятился, а озверевший младший сержант в сопровождении ефрейтора наступал на него.

— Господин жандарм, ради бога… господин жандарм, не трогайте его! — плача и причитая, вопила жена пастуха.

Йошка, глазевший на все с раскрытым ртом и бьющимся сердцем, тоже принялся вопить и плакать, затем бросился бежать к хлеву, оттуда дальше, через канаву, в пшеничное поле.

Младший сержант в исступлении повторял:

— Значит, не знаешь о свиньях? Ничего не знаешь? Ничего?

Второй жандарм держался рядом и, когда предоставлялся удобный случай, тоже наносил пастуху удары. Он с силой бил его кулаками, стараясь попасть по лицу; из носа и рта пастуха сразу потекла кровь. Большой, сильный человек заплакал. Жена его бросилась к жандарму и, рыдая, ломая руки, принялась умолять:

— Не трогайте его, добрые люди, ради господа бога, не трогайте! Убьете ведь! — И она телом, грудью отталкивала жандарма.

Младший сержант внезапно остановился, опустил руки, утих: его поразило большое количество крови, и он прикрикнул на ефрейтора, который, продолжая скалиться, замахнулся снова:

— Хватит!.. Оставь его!.. Потом…

— Господи, господи, — причитала старуха.

Жена пастуха, спрятав лицо в передник, плакала навзрыд. Младший сержант, тяжело дыша, в замешательстве поглядывал по сторонам, затем взял себя в руки и, повысив голос, произнес:

— Теперь будете отвечать разумно. Пришлось заставить вас открыть рот… Так, говорите, ничего не знаете о свиньях?

Пастух, зашипев, приглушенно выругался и широким рукавом рубахи вытер с носа кровь. Молодая женщина с упрямым отчаянием сказала жандарму:

— Да не знает он! Дома ночевал, со мной был, вы же хорошо знаете!

— Знаем, голубка? — насмешливо произнес младший сержант.

— Знаете! Прекрасно знаете. А вот…

Старуха с безграничной отвагой сказала, словно решившись пожертвовать собой:

— Видит господь бог, нет на земле справедливости!

Сержант, словно защищаясь, произнес:

— Ведите себя пристойно, тогда и справедливость будет! А так случается с каждым, кто поднимает на нас руку.

— Не поднимал он руки, — плача, выкрикнула молодая женщина.

Жандарм ничего не ответил. Он оглянулся, снял шляпу, погладил лоб, посмотрел на занятого своими ранами пастуха, и взгляд его удовлетворенно засиял. Ефрейтор насмешливо, презрительно сказал:

— А куманек-то, видать, сильно приболел!

Младший сержант повернулся к женщине, во взгляде его сверкнуло открытое, призывное кокетство, а на губах зазмеилось нечто вроде улыбки.

— Это он вас должен благодарить, красотка, что легко отделался. Ведь мы можем и по-другому, коли потребуется… Не надо плакать…

Женщина уже не плакала, вытирала слезы. Жандарм продолжал:

— Голова-то не у вас болит!

— Нет, у меня! Сердце у меня болит!

— Ну-ну! Пройдет! Не всегда же мы будем сердиться друг на друга!

Жандарм сделал несколько шагов, прошел мимо пастуха, остановился, огляделся, словно задумавшись над чем-то, и, так как заигрыванье с женщиной немного смягчило его, сказал пастуху:

— Ну… возьмите себя в руки. В другой раз будете осторожнее!

Пастух молчал, продолжая возиться то с носом, то с окровавленным рукавом, чтоб не надо было ни на кого смотреть. Стояла гнетущая тишина, и это беспокоило жандарма; в замешательстве он искал слов, желая к тому же еще поболтать с молодой женщиной.

— Так… Значит, вы ничего не знаете о свиньях? Ничего не видели?

Все молчали.

— Нам ведь надо найти вора. Цыгане сегодня по шоссе не проходили?

— Сегодня не проходили.

Младший сержант снова снял шляпу, носовым платком отер лоб и лицо, подошел к лошадям, потрепал своего коня по шее.

— Старик, напоите лошадей! Только чтоб быстро, — раз-два — и готово!.. Нам пора ехать…

И опять принялся расхаживать, осматриваться, время от времени вытирая лоб; при этом он исподлобья, исподтишка поглядывал на молодую женщину. А у той бегали по коже мурашки от его взгляда, она стояла неподвижно, со сжатыми зубами, но глаза у нее загорелись. Разные чувства обуревали ее: и гордость, и торжество, и ненависть, и бессильный гнев: «Своими бы руками задушила!» Пастух, стоя в сторонке, скорее догадывался, чем видел, где жандарм. Ему было стыдно; он думал лишь о своем позоре. Со страшной силой бушевала в нем скованная ярость… Как бы хотелось ему пырнуть этих негодяев ножом в живот! Он чувствовал, что способен выбить землю у всех из-под ног, опрокинуть небо. Но потом… потом… Нет, ничего нельзя сделать!

А Йошка между тем незаметно прокрался обратно. Сначала добрался до хлева, постоял там, прислушался, потом скользнул к дому. Было тихо, ничего страшного он не видел, и поэтому подошел совсем близко. Теперь он стоял вместе со всеми и остановившимися глазами наблюдал за пастухом, глазел, раскрыв рот, на жандармов, на недоброе лицо ефрейтора, следил за неспокойными, неестественно молодцеватыми движениями младшего сержанта. Мальчик был весь охвачен тупым, каким-то ползучим страхом. Младший сержант заметил ребенка и с деланным добродушием спросил:

— Ты хотел бы стать жандармом, а?

— Нет! — ответил Йошка.

— Вот видите, красотка, даже мальчонка на нас сердится!

Женщина молчала. Жандарм продолжал:

— Тяжелая у нас служба.

Женщина молчала.

— Жизнь наша всегда в опасности!

Женщина молчала. Жандарм начал тихонько насвистывать песенку. Он вынул черную записную книжку, сел на маленькую скамейку, перелистал книжечку и принялся старательно писать в ней.

— Как ваше имя? — решительным тоном спросил он у пастуха.

— Мартон Аги.

Ефрейтор между тем отошел подальше, задумчиво поглядывая на пасущихся коров, потом вернулся обратно и хриплым, противным голосом спросил:

— Коровы здешние?

— Так точно, тутошние, — ответила старуха.

— Кто их пасет?

— Банди, подпасок.

— Сколько ему лет?

— Двенадцать, верно.

— А он разве не здешний, не хуторской?

— Зачем? Хуторской.

— Ну, вот видите! А вы не сказали!

Ефрейтор повернулся и презрительно сплюнул. Чуть снова не выругался. «Даже того не знают, сколько их, кто да что!»

Батрак вернулся от колодца, где поил лошадей. Младший сержант встал, закрыл записную книжку и положил ее в карман.

— Поехали, — сказал он.

Оба жандарма оглядели лошадей, обошли вокруг, поправили сбрую, чепраки и почти одновременно легко вскочили в седла. Батрак бестолково крутился возле них, искал, чем бы еще услужить. Невольно у него вырвалось:

— Ох, и хорош гнедой конь!

Младший сержант рассмеялся.

— Нравится? Может, вам сгодился бы?

— Красавец скакун! Я ведь тоже гусаром был…

— Этой красотке я бы отдал коня! Не хотите ли?

Женщина наморщила лоб, но сдержать улыбку ей не удалось. Младший сержант удовлетворенно, торжествующе улыбнулся и сказал:

— Ну, спаси господь… Но… если что-нибудь узнаете или будет на кого подозрение, сообщите в дунавеческую жандармерию. Это ваш долг!

Он отсалютовал, ефрейтор не попрощался, и оба тронулись в путь.

Хуторяне некоторое время стояли неподвижно, безмолвно глядя им вслед. Они видели, как жандармы трусили рядком, как развевались петушиные перья на их шляпах, как они удовлетворенно беседовали, повернувшись друг к другу. Может, смеялись над пастухом или говорили о том, какие крепкие, должно быть, бедра у молодки. Смотрел им вслед и пастух, смотрел остановившимся взглядом, с ненавистью. У него вырвалось длинное, сдерживаемое до сих пор ругательство: «А-а, в бога мать…»

— Чтоб их огнем спалило! Чтоб их земля поглотила! Чтоб у них руки отсохли! — твердили вперемежку обе женщины, но молодая все же больше бранила чернявого. — Ах, он черт рябой! — хотя рябым тот вовсе не был.

— Чего ты топор не схватил, чего не рубанул его топором?! — храбрился старый батрак. — Меня-то он не посмел бы бить! Нет!

Маленький Йошка, отойдя в сторону, играл в новую игру.

В правую руку взял короткую, толстую и крепкую камышину, на одном конце которой провертел маленькое отверстие, вставил туда камышину подлиннее, что держал в левой руке, затем сильным взмахом короткого стебля выбросил длинный. Длинный стебель взвился кверху и упал далеко за хлевом… Йошка подбирал валявшиеся на земле камышинки, а когда все разбросал, увидел еще одну, лежавшую у ног мрачного пастуха. Он хотел было поднять ее, но остановился, подумал и бросил короткий стебель. Сам не зная почему, он не осмелился поднять камыш, что лежал у ног пастуха. Может быть, чувствовал, что нехорошо болтаться около разъяренного избитого человека, — легко можно получить по шее: ведь люди частенько отыгрываются на тех, кто слабее.

Обитатели хуторка бранили жандармов, досталось и сторожу виноградника, чьих свиней разыскивали, — чтоб ему в аду гореть? Жандармы ехали не по той дороге, по которой прибыли, они двигались к Апоштагу и были уже далеко. Вслед им продолжала глядеть только молодая женщина. Жандармы поднимались вверх по небольшому холмику; их маленькие покачивающиеся фигуры были уже едва различимы, и лишь на вершине холма, на фоне светло-серого неба, резко обрисовались их темные контуры. Молодая женщина следила за ними, зная, что слева едет красивый светловолосый младший сержант, а справа тот, другой, — некрасивый ефрейтор.

Старуха утихомирилась, перестала браниться, — она была счастлива, что жандармы явились не из-за овса. Хорошо еще, что все так обошлось! Она ли не говорила, что нужно остерегаться, не следует трогать овес!.. Старый батрак чувствовал в себе молодые силы, он совсем оживился и все твердил о том, как бы расправился с жандармами…

Только из пастуха невозможно было вытянуть ни слова, он был подавлен и очень стыдился своих слез. Через некоторое время он встал, отправился в «маленький дом» — это была их с женой комната — и там занялся табаком и трубкой, словно для того и зашел.

Время текло, говорили уже о другом, женщины суетились и все меньше думали о случившемся. Жена пастуха заглянула было к мужу, попробовала приласкаться к нему, но он грубо заворчал на нее. Женщина равнодушно отвернулась и оставила его одного.

Уже смеркалось, когда со стороны хутора Хетени на поле показалась мужская фигура.

— Ферко идет! — сказала молодая женщина, узнав парня по расхлябанной походке.

Йошка бросился навстречу — он бежал что есть духу, чтобы первым рассказать о сегодняшнем происшествии.

— Устал, наверное, бедняга, — проговорила старуха, а сама подумала: хорошо бы парень вечером сходил в имение да принес мяса и вина.

Ферко подошел, смеясь, радуясь, что его не было дома. Полусерьезно, полунасмешливо утешил пастуха:

— Не горюйте! Ничего, и они когда-нибудь нарвутся!

— Очень устал? — нетерпеливо спросила старуха, боясь, что парень откажется вдруг «отнести овсеца».

Ферко удалось уговорить. Сначала он противился, твердил, что не пойдет, хоть ему золотом за овес заплати. Но, узнав, что на ужин одна простокваша, сдался: парень терпеть не мог простокваши… Итак, достали испытанный кривой гвоздь, открыли им дверь чердака, выгребли немного овса — сколько Ферко мог донести в залатанном мешке — и, так как начало темнеть, отправили парня в путь: за полтора часа управится, сходит туда и обратно.

Пастух вышел из дома навстречу подпаску — тот уже гнал коров; батрак пошел в хлев; старуха принялась болтать с молодкой о том о сем; молодка, разглядывая свои вконец истрепанные домашние туфли, поинтересовалась, когда будет ярмарка в Вече, и тут же подумала, что на ярмарке, быть может, встретится со светловолосым жандармом: очень уж молодцеватый парень, и лицо у него красивое. Она, конечно, увидит его, ведь на ярмарке жандармы знай ходят взад-вперед — за порядком следят, чтоб не случилось где-нибудь драки.

1917

Перевод Е. Тумаркиной.

Волк и овечка

На опушку леса с жутким воем вломились волки. Их томила жажда, они сквернословили, бранили какой-то разбойный народ, но вот кто-то из них увидел резво журчащий ручей. Бросились волки всей стаей к ручью, наклонились и принялись жадно пить, черпая прозрачную воду жестянками, а то и просто горстями. Вдруг один волк вскинул голову, выкатил глаза, и ноздри его широко раздулись, — так бывает, когда волк учует запах ягненка; и правда, неподалеку от них из того же ручья пила воду какая-то кроткая овечка. Поделившись с товарищами открытием, волк немедленно подал рапорт главному Волку. Волки выпрямились и с просиявшими мордами устремили глаза на овцу.

— Эй! — крикнул какой-то волк.

— Эй! — словно свист стрелы, пронесшейся у самого уха. Робкая овца содрогнулась. Она все поняла, но не шевельнулась и сделала вид, будто не слышит или же не догадывается, что окрик относится к ней. Сохранять неподвижность ей было нетрудно — от неожиданности и страха она на миг помертвела.

— Эй! — снова резко взвизгнул голос.

— Эй, мошенница! Эй!

Машинально, как всегда повинуясь, овца выпрямилась и стала смотреть на волков.

— Тащи к нам ближе овечью шкуру!

— Zu mir![49]

Как не хотелось овечке двигаться. Как ей хотелось с головой уйти в воду и никогда больше не всплыть. Тяжко было у нее на душе.

Но вот опять позвал ее Волк.

— Ну иди же сюда, иди! — сказал он фальцетом, почти дружелюбно.

Овечка шагнула. Зов звучал так беззлобно, что в груди ее слабо затлела надежда. Она шагнула и медленно, очень медленно пошла к волкам. А волчьи глаза горели, волки глотали слюнки.

Овца подошла и остановилась. Она стояла перед стаей смятенная, с непокрытой головой. И тогда Волк с улыбкой спросил:

— Почему ты воду мутишь, когда мы пьем?

Позабыв об опасности, овца смело ответила:

— Я не мутила воду. Я не могла ее замутить, ведь вы наверху, а я внизу.

— Ах, да! Superior stabat lupus[50]. Вполне справедливо, вполне.

И Волк засмеялся. Ему вторил хриплый воющий хор.

— Зато в прошлом году ты на нас клеветала.

— Да нет же, нет… Упаси меня бог! — торопливо защищалась овечка. — Как могла я на вас клеветать, когда в прошлом году вас тут и не было.

Снова Волк засмеялся бессердечным звенящим смехом.

— Да, это верно. В прошлом году мы действительно были где-то у черта на куличках. Хм… Но если не в прошлом, тогда, черт возьми, ты клеветала на нас в этом. В это-о-ом! А если не ты, то твой отец. Или мать, или брат, или кто-то еще из вашей гнусной семьи. Ты или твои товарищи, твои сообщники — все равно!

Волк был бледен, глаза волчьи сверкали, обычно звонкий голос теперь дребезжал. Овечка много слышала о волках, и сейчас ей страшно хотелось в отчаянье завизжать, броситься на колени, вопить, рыдать, умолять. Но она была совсем обессилена и потому не двигалась и молчала. А волки подтягивались все ближе; вот они обступили ее плотным кольцом и некоторые даже хрипели, подстегиваемые плотоядным желанием; мускулы у них подергивались; один уже щелкал зубами, и у всех вокруг пастей и носов зеленым светом вспыхивало серное дыхание.

Овца оцепенело молчала. Какой-то волк взвыл:

— Ты что, рот себе залепила? Мы тебе его живо разлепим.

«Мы тебе его живо разлепим», — стучало в мозгу овечки; из глаз ее хлынули слезы и закапали часто-часто, И тогда, прерывая слова рыданьем, она заблеяла, забормотала:

— Нет от-тца у меня. Я си-ирота. И ма-ать моя давно умерла. Был еще брат, но погиб на во-ойне.

— Погиб? — переспросил какой-то волк с леденящей кровь иронией.

— Выходит, ты не мутила воду, нет у тебя ни матери, ни отца, и брата нет, ничего у тебя нет, ничего ты не делала, ты невинна, чиста, как новорожденный агнец.

— Да, да, всегда к вашим услугам, — проблеяла овца, и снова в ней слабо замерцала надежда.

— Гм. Так… Значит, ты не ты, и грехов у тебя никаких… Значит, ты все отрицаешь. А я, значит… лгу?!

Застыла овца. И тут один волк с силой ударил ее по глазам. Удар был так страшен, что один глаз у овцы выскочил. Волк взвыл от хищного наслаждения.

— Значит, их благородие лжет? Ах, ты…

— Лжет или не лжет?

Снова страшный удар, и овечий глаз лопнул. Волчья стая хором взвыла.

— Не лжет, — задыхаясь, пролепетала овца.

— Не лжет? Стало быть, говорит правду? — закричал еще один волк и, разгорячась, ударил ее по голове. У овцы треснул череп.

— Правду он говорит.

— Выходит, лжешь ты!

Еще удар. Череп трещит.

— Лжешь ты или не лжешь?

Удар. Звук рвущейся кожи, хруст костей.

— Я лгу.

— А-а-а! Лжешь, собака? Посмела лгать?

Ее рванули. Хлынула кровь.

— Значит, ты, мерзавка, лгала? Значит, есть у тебя отец?

Пырнули ее.

— У меня есть отец.

— Может быть, два отца?

Пнули ее.

— А-ай, два отца.

Кости стали ломать.

— Может, у тебя три отца?

Обожгли.

— А-ай, три отца.

Удар.

— Значит, у тебя столько отцов, сколько мы захотим?

Что-то отпилили.

— А-я-я-яй, у меня сто отцов.

Удар.

— Значит, ты убивала?

— Да, убивала.

Пинок.

— Значит, ты грабила?

Удары сыпались, кости хрустели.

— Да, грабила.

Снова пырнули.

— Ты на нас клеветала?

Обожгли.

— Да. Клеветала.

Кости снова ломали.

— Когда мы пили, ты воду мутила?

Град ударов.

— Мутила…

Били, рвали, кусали, жгли. Овца была уже недвижима, дыханье ее угасало. Волчья стая хором выла. Волк стоял; он был угрюм. Вот закурил; когти на белых руках заблестели. Волчьи краги под лучами солнца сверкали. Волки стояли кольцом и уныло, нетерпеливо повизгивали. Он им кивнул.

Утащили волки овечку в лес.

А ветер шумел, и гудели, стонали деревья, и качались могучие ветви, сгибаясь под непосильною ношей.

1922

Перевод Е. Терновской.

Урок

«Если ты встанешь на колени, да как следует сложишь руки и скажешь: милый, дорогой Лайош Надь, очень тебя прошу, дай мне пенгё, — то получишь за это один пенгё. Ну! Поживей-ка! Не так, — хорошенько. Давай, давай, на оба колена. Так. Теперь проси. Громче. Что-о-о? Говоришь, что куражусь… моя желчь… глупые шутки… зря обижаю? Ты мне околесицу не неси, зубы не заговаривай, а говори ясно и чисто: милый, дорогой… вот так! очень тебя прошу… Ну, видишь. Если теперь и ботинки мои поцелуешь, получишь еще пятьдесят филлеров. Ну, целуй же. Как следует! Теперь скажи в первом лице: я — глупый, гадкий, мерзкий человек, — получишь еще пенгё — всего, выходит, два пенгё пятьдесят филлеров».

«Не скажешь? Тогда ничего не получишь. Скажешь или не скажешь? Да не скули, говори громко, смелее говори, ведь ты не лжешь, сколько бы гадостей ты о себе ни наговорил, все будет правдой».

«Вот так. Теперь встань, сядь сюда, на стул. Нет, нет. Не так близко, отодвинься подальше, это слишком уж близко, а ты мне ужасно противен».

«Во-первых, ничего ты не получишь. Если бы был достоин, я и так тебе дал бы. И комедии этой не стал бы разыгрывать».

«Да, обманул. Ну и что? Скажешь, ты не заслужил? Да разве можно дать два пенгё пятьдесят филлеров человеку, способному за два пенгё пятьдесят филлеров сделать то, что ты сейчас сделал? Ну, можно ли?»

«И тебе не стыдно? За два пятьдесят так унижаться. Становиться на колени, клянчить, себя бесчестить, ботинки мои целовать. Фи, ну и жалкий ты тип».

«Ты меня слушай. И придержи язык. Не грубиянь мне, не кипятись, не угрожай. Помалкивай и слушай, урок еще не кончен. Не придвигайся, отставь стул свой подальше, отодвинься, мне на тебя смотреть тошно, так и воротит от твоей рожи. И не шикай на меня! Да, я говорю громко, пусть слышат, пусть слышит все кафе, вся площадь Октогон, весь город, вся страна, Европа, весь мир! Не шикай, а не то…»

«Ты бы пораньше мне грубиянил. До этого. Тогда бы и кипятился. Давно уж. Но нет, ты унижаешься тысячелетиями. Ты вечно клянчишь. Ты целовал ботинки, сандалии, ноги. Ты складывал ладони, поклоны отвешивал, бился лбом оземь, ползал на животе, целовал руки, лизал края мантий, гладил розги, которыми тебя полосовали».

«Это ты толкаешь тачку. Ты погоняешь кнутом лошадь. Тарахтишь машиной. Ты выносишь на улицу скамейку со щетками да ваксами и душу выдыхаешь на ботинки, перед тем как в последний раз протереть их бархоткой. Это ты унижаешься настолько, что в стихах превозносишь того, кто хлещет тебя плетью, — тебя, пишущего стихи. Это ты хнычешь, какой ты идиот, какой слабый и трусливый, как сохнешь по женщине, которая, прижимаясь к груди другого, звонко хохочет над тобой и брезгливо от тебя отворачивается; проливаешь в стихах свои слезы о том, какой ты хилый, больной, как страдаешь, и — о, господи! — еще возводишь это в достоинство, даже похваляешься этим, ты рыдаешь, скулишь, стенаешь, кряхтишь, ты похваляешься и восхваляешь за деньги, за сущую мелочь — за один пенгё, за два пятьдесят».

«Но ты не одного себя топчешь, других тоже. Ты клевещешь, лжешь, фабрикуешь фальшивые обвинения. Ты отрицаешь факты, морочишь головы сказками, распускаешь страшные слухи; делаешь науку и утверждаешь, что солнце светит ночью, что дважды два — пять, что реки текут вспять, из долин в горы, утверждаешь, говоришь, пишешь для них за деньги, за каких-нибудь два пятьдесят, самое большее! Ты лжешь, ты втираешь очки, ты копаешь, косишь, пашешь, сеешь, жнешь, таскаешь тяжести, молотишь, добываешь руду, пыхтишь, потеешь, вздыхаешь, просишь, ворчишь, втихомолку ругаешься, кланяешься, приподнимаешь шляпу, славословишь, поешь хвалебные гимны и весенние песни, сыплешь анекдотами, потешаешь других и сам ржешь за деньги, — самое большее, за два пятьдесят. Ты болеешь за деньги, ты здоров за деньги, умираешь за деньги, лишь бы спокойно, надежно, тихо прислужничать, — за пару кусков хлеба, пару пощечин, пару ругательств, за подленькую и порочную жизнь».

«Если же ты к тому же и самка — о, тогда!.. Да, ты не отводишь глаз от новоявленного господина. Шлешь ему обворожительные улыбки, называешь милым его двойной подбородок, гладишь его тройное пузо и говоришь, какой он стройный мальчик, его желтые клыки называешь красивыми жемчужными зубами и нарекаешь его своим ангелом! Ты обнимаешь рукой его прущую из воротника заплывшую жиром шею, воркуешь на ухо, нежно дышишь, наигрываешь страсть за деньги, ах, даже млеешь от наслаждения за небольшое повышение цены».

«Если ты самец, так называемый мужчина — мужчина! смех, да и только! — какая бесстыдная ложь, ведь ты скопец, гермафродит, ты черт знает что такое, я даже не знаю, с чего начать, какой обрушить на тебя град обвинений в низости, подлости, — да что говорить! — ты лезешь в клоаку, копошишься в грязи и дерьме. Ну, какие слова найти для тебя? Ты монстр».

«Ты согласен стать еще мерзостней, еще грязней, вонючее, — ты слизываешь объедки, ешь отбросы, а подаешь яства, ты прислу-у-у-у-уживаешь! Ты готовишь ванну и сам не моешься, ты, в конечном счете, толкаешь на бесчестье свою дочь, ты живешь с женой, зная, что она досталась тебе лишь потому, что не нужна была им; ты плодишь детей на произвол судьбы, наперед зная их жребий, ты вызубриваешь только то, чему тебя учат, ты боишься правды, — все, воистину все ты делаешь ради денег. Да что там! Ты ведь и убиваешь за деньги, — убиваешь даже таких, как ты сам. За два пятьдесят. Ты слушаешь оперу с поющими королями и графами, да еще им и рукоплещешь, ты смотришь балет и с почтением думаешь о великом герцоге, с которым спит та самая Преображенская; ты восхищаешься Реймским собором, ты упиваешься звоном колоколов, плачешь на похоронах, ты читаешь книги, в которых все против тебя, более того, — если можешь, ты и сам пишешь такие книги, за деньги, за два пятьдесят, а то и за меньшие, ты помогаешь гасить пожар, ты, ты безумный мерзавец, ты самоубийца, растлитель своего потомства на протяжении тысячелетий. За деньги ты взвиваешься ввысь, за деньги же падаешь, но не высоты ты ищешь, взлетая, и не смерти — падая, ты жаждешь только прислуживать другим. Ты любишь за деньги и за любовь платишь деньгами, платишь за тело и за душу, и на участливый вопрос «болит ли еще у тебя голова, бьется ли еще тревожно твое сердце?» — спешишь открыть кошелек. Ты вступаешь в ряды и в армии встаешь во фрунт. Ты готов убивать за деньги, и вовсе не для собственного удовольствия; за деньги ты идешь убивать и подыхать, в конечном счете и гневом ты пылаешь тоже за деньги, и «противника» ненавидишь за деньги, с уже искренней страстью вонзая в него свой штык — за деньги, прислужничая, всегда для других, ты всерьез лезешь на удочку, даешь себя облапошить, восторгаешься за деньги, за один пенгё, за два пятьдесят, ты превращаешься в идиота, становишься тупее, чем ты есть, — всё за деньги, за деньги. Тебя вздергивают на виселице — за деньги, вешаешь ты сам — за деньги, и вешаешь всегда себе подобных, ради других, прислужничая им; ты глазеешь, когда вещают, ты трепещешь, сладкий ужас пронизывает тебя, ты читаешь приговоры, ты одобряешь, ты убаюкиваешься, ты все понимаешь за деньги, покорно идешь в тюрьму и балдеешь от счастья, выходя из нее, ты хочешь жить, радуешься солнечному свету, солнцу, которое изо дня в день льет свет на твое унижение и по вечерам валится за горизонт с ликом, пылающим от стыда. О господи! Эта лавина обвинений могла бы превзойти Ниагару и, если ты не изменишься, она будет изливаться, сотрясая небесную твердь, до скончания веков».

«За деньги. За сущую мелочь, за один пенгё, за два пятьдесят, за одну иену, за шиллинг, доллар, франк, лиру, не все ли равно — лишь бы за деньги, которые для тебя означают ночлежку, дрянное пойло, обноски, червивые объедки, потугу импотента, чахоточного ублюдка, на лице которого ломброзианские[51] стигматы каторжного труда и преступности — за деньги, которые для тебя и есть жалкая твоя жизнь. За деньги!»

«Только спокойно! Денег ты от меня не получишь, ни гроша. Но урок сейчас кончится. Первый урок заключает в себе ровно столько, сколько выдержит твой умишко. Вижу, ты понял, вон как дрожишь и рад бы, вижу, влепить затрещину».

«Но не мне, не мне, достопочтенный ближний, или как тебя там! Не мне. С этим ты, пожалуй, подзапоздал. Вначале следовало, — в адамову пору. Вот тогда надо было взять себе в ум и устыдиться. А ты только что вставал на колени. Тебе бы у истоков времен возгореться гневом! Праживотному следовало убить другое праживотное, но не за деньги, не за мелкие блага, не за объедки и не прислужничая, как это и случилось, а бескорыстно, по-человечьи. Когда праживотное подставило свою мохнатую грудь другому праживотному, чтобы то ее почесало, — вот тогда и надо было, и немедля. Сказать «нет!» и вонзить каменный нож по самую рукоять. А если оно оказалось бы сильнее, то еще проще, — умер бы ты. А ты сейчас, вот только что, вставал на колени ради одного пенгё. Ты должен был умереть, а вместо этого почесал мохнатую грудь и тем отравил человечеству все и вся на шестьдесят тысяч лет вперед. Не надо было лобызать его лапу. И ногу не надо было. Не следовало биться лбом оземь, ползать в пыли. Не таскал бы тяжестей. Не пас скот. Зачем? Открыл бы загон, — пусть себе бежит на все четыре стороны. Не шлифовал бы ты камни, не подбрасывал бы в костер дров, — пусть бы погас, чтобы в мире воцарились холод и мрак. Зачем свет, если ты становишься на колени, клянчишь и лижешь руки. И не надо было тащить телегу, брать оружие, истреблять крапиву, слюнявить полы пурпурных мантий. Не следовало есть. Не нужно было дышать. Сесть бы тебе тогда куда-нибудь и сидеть неподвижно, безмолвно, без еды и питья, до самой смерти. Да лучше бы сгинул ты! Что говорить, столько всего мог бы ты сделать. Саданул бы мухобойкой по лысине Юлия Цезаря; плюнул бы в тарелку господина Лукулла; поотравил бы своей плотью рыб, когда Ведий Поллион[52] бросил тебя в пруд за то, что ты уронил хрустальный сосуд и разбил его; воткнул бы иголку в сиденье фараоновского трона, подлил бы нефти в утреннюю простоквашу господина Рокфеллера, спрятался бы за троном китайского императора, дернул его за косу и, смеясь, пошел бы на муки».

«В начале начал. Но и с тех пор в каждую минуту, в каждую секунду у тебя была возможность устыдиться, решиться и воскликнуть: «Нет, нет, нет!» Учение об экономической необходимости неверно. Оно было трусостью, и только. Нет, нет и нет. Вынесем наши скамеечки на улицу, все, как один, и будем чистить друг другу ботинки. Вот так! Впрочем, лучше бы ты умер, ведь и так ты умирал шестьдесят тысяч лет подряд, умирал в нищете, страдании, стыде и унижении, умирал гадко, бесславно, оставляя после себя одни проклятия, одни поражения».

«Впрочем, я на тебя не сержусь, ты мне не противен, приди в себя, ведь твой грех — это и мой грех. Насчет денег, то есть двух пятидесяти, я просто пошутил. Дать их тебе не могу, у самого нет. Все, что у меня есть, вот этот пенгё, который мы и разделим поровну. Я закончил свои наставления и ударяю тебя по плечу: передай другим! Подходящий случай для этого имеется в любой момент».

1928

Перевод А. Науменко.

Доходный дом

Улица Харшфа, 70. Четырехэтажный дом то ли серого, то ли желтушного цвета, скорее грязно-бурого, словом, обычного цвета всех доходных домов. До десяти вечера ворота открыты; после десяти — за вход десять филлеров, после полуночи — двадцать филлеров. Лучше переплатить, не переплатишь — дворник не здоровается. Отпираются ворота в шесть утра, и изобретатель автоматических подтяжек и резиновых носовых платков, не нуждающихся в стирке, прогуляв перед домом до шести утра, может вернуться в свою нору бесплатно.

Три часа пополудни. В ворота входит черноусый мужчина. Двор почти просторен. В квартирах нижнего этажа можно даже читать, целую Библию прочесть можно, — если непрерывно жечь электричество.

По крыше ползет кошка. Иногда она выгибает спину и волнообразно шевелит хвостом. До сих пор в доме жили четыре кошки, ныне остались только три, одну дети затащили вчера в нумер четвертый нижнего этажа и в отсутствие родителей замучили до смерти.

По крыше гуляет рабочий-кровельщик. Мастер-кровельщик гуляет внизу по улице, но не по улице Харшфа, а по другой, ибо проживает со своей дражайшей семьей на улице Кёфараго и гуляет, следовательно, по улице Кохари, вдали от теплого семейного очага, потому что весна пришла. Гуляет уже эдак с полчаса, шастает туда-сюда, Муцушка, как видно, запаздывает.

Из крыши торчат короткие трубы. Одни дымят, а другие, напротив, не дымят.

Под крышей прямоугольником раскинулась подловка, на подловке валяются в ящиках черепа керосиновых ламп, люстра, разбитый утюг, замызганные книжки, в углу приставлено три медных прута для занавесок. Пыль, паутина, на бельевой веревке висят три нижние рубашки вдовы Куцора. Коридор, дощатый пол скрипит и хлопает под ногами; двери, сколоченные из реек; на дверях висячие замки, — если бы не они, то госпожа Тисар давно бы украла рубашки госпожи Куцора. А госпожа Куцора украла бы медные прутья госпожи Тисар, а также ее простыню и наволочку да прихватила бы из квартиры — нож, ложку, тарелку, деньги, жизнь и глаз из черепной пазухи госпожи Тисар. Вдова Куцора обворовывала бы госпожу Тисар, госпожа Тисар — госпожу Куцора, Вайс — Бараи, Бараи — Вайса: слава богу, что есть ключ и замок, амбарный замок, колючая проволока, револьвер в тумбочке, жандарм на углу и тюрьма на улице Марко.

Черноусый мужчина вошел в подъезд. На голове — новая светло-серая шляпа, одет в полупальто мешочного цвета, брюки — отутюжены, весело поскрипывают желтые полуботинки.

Четвертый этаж — под самой крышей. Четвертый этаж, 42. Комната с кухней. Дома никого нет. В щелях и трещинах кроватных досок уютно копошатся клопы, под кухонной плитой и за деревянным ящиком у стены — тараканы. В комнате — двустворчатый полированный коричневый шкаф, — в исполнительном протоколе все так и записано. Шкаф содержит семь ломбардных квитанций, аккуратно сложенных в порядке истечения. Хлюпает кран на кухне, вот уже семь недель, как он свернут. «Это ты виноват, что слесаря не на что вызвать, ты, голодранец, ты! Сколько раз говорила, не трожь, опять скрутишь, если нужна вода, скажи мне!» Дверь кухни закрыта, квадратное окно над дверью отворено — через него валит наружу кухонный смрад. Снаружи вонь не столь острая, но гораздо более разнообразная, так что сколько бы смрада ни выходило из кухни, его всегда остается достаточно, чтобы служить своеобразным оборонительным средством против всех и всяческих врагов: нищих, агентов по продаже в рассрочку и распространителей подписок, тех, что выписывают счета за свет, налоговых инспекторов и кредиторов. Был случай, когда один кредитор, задохнувшись, обратился в бегство, бормоча спертым голосом, что придет на следующей неделе. Лица, которые что-то приносят: деньги, работу, подарок, даже просто хорошую новость, — приходят, как говорит опыт, в среднем раз в двести лет, а так как дом был построен anno 1882, то такой гость, очень может быть, заставит себя ждать еще сто сорок девять лет.

Четвертый этаж, 38… Но черноусый мужчина, добравшись до второго этажа, свернул на галерею, бросил взгляд направо-налево, разбирая номера на дверях, и с величественным видом зашагал в нужном направлении — его ботинки торжествующе поскрипывали. Остановился перед дверью под номером двенадцать и нажал на кнопку электрического звонка.

Четвертый этаж, 37. Перед дверью стоит оборванный, бледный, небритый нищий, нажимает да ручку, стучит в стекло двери — напрасно! — «а подохните вы все!» — и идет дальше. Четвертый этаж, 36 — «ступай с богом, у самих нет».

Четвертый этаж, 35. В непосредственной области от черной лестницы и общих уборных. Здесь живет вдова Куцора. Это тоже одна комната с кухней. В комнате два окна. На одной из кроватей спят двое. Ночной буфетчик из кафе «Золотой дракон» и безработный, который ночью так же занят, как тот днем. На кухне возится г-жа Куцора, сыплет в мельницу кофе, ибо вскоре собирается полдничать. И все же она недовольна: дьявол разнеси эту шарманку! Евреи, евреи всему виной. Что за люди пошли, прямо как с ума все посходили. Взять, к примеру, этого дюссельдорфского вампира, это чудовище, как его… Курти иль Кюрт! Убивает и кровь пьет! Газеты такое пишут, что страх господень. В комнате спят еще трое: один — на другой кровати, один — на диване и один — на полу. Это дневные постояльцы, ночных — двенадцать, они и кухню занимают. Петера Кецеге уже вытурили: по ночам приходил домой пьяным и рыгал, потому что не переносит алкоголя, — так зачем же эта свинья пьет?! Теперь на воротах висит объявление, которое по просьбе г-жи Куцора сочинил буфетчик: «Порядошному маладому человеку здаеца кравать, спросить на четвертом, 35». Объявление читает молодой грабитель: слово «порядочный» его не смущает, но вот четвертый этаж — высоковато, и он проходит мимо. Мать их за ногу, никакой жизни, все наперекось пошло, вчера ночью забрались в контору почтенного вроде бы акционерного общества, а в кассе оказалось 8 пенгё 40 филлеров.

— При-и-ве-е-ет, — нараспев здоровается Дама из двенадцатого нумера второго этажа, открывая стеклянное окошко в дверях. Черноусый мужчина держит в левой руке свою новую шляпу, правой подносит к губам руку Дамы. — Ой… и вправду… какой сюрприз, — щебечет Дама. В передней чисто, комната дышит ароматом духов, на широком диване вышитые подушечки, на столе валяется вечерняя газета: «Г-н Буда полагает, что низшая точка уже пройдена…» В этом месте напыщенные жирные буквы закрыты кожаным ридикюлем.

Четвертый этаж, тридцать третий нумер: «Шаму, милый, ты с ума сошел!» — «Да не ори ты, тише».

Четвертый этаж, тридцать второй нумер. «Знаете, как можно зашибить деньгу?! По подписке. У меня есть блестящая идея: дар венгерской нации испанскому королю-изгнаннику. Можно собрать кругленькую сумму. Все бы дали, кроме разве что коммунистов чертовых. Вот послушайте — где я живу, одна бедная женщина, мать четырех детей, ну такая бедная, что детки ее прямо с голоду мрут, встречается со своей соседкой, которая и того беднее, и читают они газету, заметку о том, как встречаются в Париже две королевы, испанская и бельгийская, бросаются друг другу на шею и та-а-ак — представьте себе — рыдают, а испанская королева с двадцатью двумя-то миллионами песет в кармане только и смогла прореветь, что, мол, судьба ее ужа-а-асна, ужа-а-асна, — и когда соседки это читают, обе начинают плакать. Вот видите!»

Третий этаж, 24. Отец семейства, агент по продаже коньяков и ликеров, разъезжает в настоящее время по провинции. Мать семейства с утра пораньше отправилась в кафе «Золотой дракон» и, наверное, опять устроилась напротив какого-нибудь пожилого господина, взяла в руки вечернюю газету с описанием всех убийств за вчерашний день и делает вид, что читает, а глаза ее при этом ханжески бегают. Если пожилой господин не клюет, мамочка встает и идет в туалет, покачивая на ходу крепкими бедрами, и, будто глянув в зеркало, искоса, через плечо бросает взор на пожилого господина. Если и так не клюет, то либо пожилой господин совсем развалина, либо его возраст только видимость, и денег у него так же мало, как и у молодого. Маришка сидит дома в кресле, на коленях у нее раскрытая «Ботаника»: белена помрачает рассудок… — но глаза ее неподвижно устремлены на противоположную стену: Маришка лихорадочно занята своими амурами.

Третий этаж, 25. Квартиранту тоже пошел двадцать пятый. А вообще это бедный студент — деньги кончились еще в начале месяца. Его хозяева, супруги Тисар, живут на кухне. Сам Тисар занят поисками работы, а г-жа Тисар пошла в лавку за дровами. Если дадут еще в долг.

Третий этаж, 26. Муж только что пришел со службы. Обедают. Фасолевый суп уже съели. Кольраби, хлеб — больше ничего нет. «Возможно, с первого уволят». — «Пресвятая богородица, неужто?!» — «Опять сокращают штаты». Ребенок ненавидит кольраби и остается голодным, глаза его на мокром месте. По галерее идет почтальон, стучится. Вручает журнальчик, сшитый по корешку шпагатом. Вестник Евангелической Церкви. Осуждены ли на вечные муки дикие народы, аки сами не повинны в том, что не могут принять веру Христову? Осуждены. В тот же день вечером ребенок пытается писать стихи, свободные стихи. Вечер. Сижу в кресле. Мне скучно. Я сам себе надоел. Говорят, чтобы я не ковырял в носу и ел кольраби. Не люблю. Голова моя пустая внутри. Так вот подрастает человек и не знает, зачем… Бросает, грызет карандаш.

Третий этаж, 27. Передняя трехкомнатной квартиры открывается прямо на лестницу, окна выходят на улицу. Адвокатская контора, на двери табличка: «Доктор Шома Шварцфи». Он сидит за письменным столом, напротив него — Штайнбергер.

— Дорогой господин Штайнбергер, ну, по крайней мере, хоть пятьдесят пенгё заплатите.

— Разрази меня гром на месте, господин адвокат, ежели у меня наберется хоть пять пенгё. Ищите, пожалте!

— Весьма сожалею, дорогой господин Штайнбергер, но и я питаюсь не воздухом. Видите там кучу исковых заявлений? Они валяются уже две недели, и я не могу их подать, потому что нет денег даже на марки. Но я говорю это только вам. Ну, заплатите двадцать пенгё.

— Разрази меня гром, господин адвокат, ежели найдется у меня хоть два пенгё.

— И десять не можете?

— Разрази меня гром, господин адвокат.

Второй этаж, 12. Черноусый мужчина сидит на диване рядом с Дамой. Отпускает руку Дамы и левой рукой обнимает ее за шею. Дама прижимается к нему. Сверкают белые зубы черноусого мужчины, он хочет поцеловать женщину, наклоняется к ней, вытягивает губы трубочкой, хочет достать ее губы. Дама отворачивает лицо.

— Нет, нет. В губы нельзя.

Черноусый мужчина несколько остывает.

Третий этаж, 28. Три комнаты, ванная, закуток для прислуги, кладовка, в кладовке консервированные огурцы, компот, коробки, ящик, мешок, пустые бутылки, развалившаяся сытая мышь. Бориш стоит в двери своего закутка и смотрит. На железной кровати сидит старая крестьянка, ее мать. На ящике — старший брат Бориш, Ферко, сосет трубку. Они приехали из Дунаэдьхазы. Может, даст Бориш хоть сколько-нибудь, хоть самую малость из накопленных денежек, чтоб только с голоду им не помереть. Работы в деревне нет. В прошлом году не урожай был, а слово одно. А Бориш хорошая. Вот они и приехали, не глядя на то, что она и по почте деньги послать отказалась. И вот они сидят, разговаривают, и Ферко сейчас должен ввернуть словечко о деле.

— А старый дядя Фекете Сабо как поживает? — спрашивает Бориш. Ферко все пыхтит трубкой. После долгого молчания:

— Да как тебе сказать…

— Ну… жив ли еще?

— Какой там жив!

— Умер?

— То-то и дело, что умер. Еще в прошлом году.

Старуха между них причитает:

— Так-то, доченька, всем нам черед придет. Потому как и бедный дядя Фекете Сабо с голоду ведь помер. Подробностей-то уж не знаю, но так сказывают. Не было у бедняжки никого, и стар уже был, не мог работать.

— И тогда не смог бы, когда б работа и была, — поправляет Ферко.

— Я к тому говорю, Бориш, дочка моя, чтоб ты тут оставалась, пока тебе можется, здесь, наверное, хорошо.

А Бориш самой есть на что жаловаться. Ей в шесть вставать, пока ляжет, будет уже одиннадцать, и никакого тебе уважения — выходной дают только раз в две недели, а если у хозяев гости, то и до утра не ложись, да к тому же…

На кухню заглядывает ее милость. Испуганно таращится на крестьян. Бориш краснеет. Брат и мать встают. Бориш растерянно лепечет:

— Это моя матушка и мой брат.

Крестьянка подается навстречу ее милости, — хочет поцеловать ей руку. Ее милость бросает сердитый взгляд на немытую посуду, внезапно поворачивается и исчезает в квартире.

Третий этаж, 29. Фрицике чего-то недопонимает:

— Скажи, папа, а когда солдаты покрошат врага, они его и съедают?

— Не съедают! — отвечает разозленный отец. — Хватит болтать, я спать хочу.

Но мать не прекращает начатого перед этим разговора:

— Если ты сейчас ляжешь, тогда и вечером у нас не будет ни филлера.

Папа не отвечает, зажмурив глаза, он лежит на диване лицом к стене. Мать делает ребенку знак, и ребенок выскальзывает на галерею. «Что за человек!»

Второй этаж, 10. Господин Штайн целый день в конторе. Он частный чиновник за 160 пенгё в месяц. Поначалу ему платили 250, потом 200, теперь 160. Если не нравится, может уволиться. Хорошо еще, что г-жа Штайн на редкость оборотистая женщина, у нее мастерская дамской одежды. До сих пор у нее работали шесть девушек. Приходили на работу в восемь утра, уходили в восемь вечера, обед приносили в пакетиках. Зарабатывали в месяц по пятьдесят пенгё каждая. Г-жа Штайн зарабатывала тысячу. Сейчас к ней ходят только две девушки. Так что ее дело пошло на убыль. А Лайош, двоюродный брат г-жи Штайн, этот грязный циник, сказал вчера, что будет еще хуже.

В тюрьму надо сажать таких.

Второй этаж, 11. Здесь гости пришли навестить больную. Больна бабушка, она лежит, и ей очень плохо, царствие ей небесное… тьфу ты, не то ведь, жива еще бедняжка, но врач сказал уже, что помочь ей может только чудо. Очень душевный врач, бесплатно к больной ходит. Веки бабушки закрыты, голая рука лежит на одеяле. Нынче она совсем ослабела, едва дышит и не говорит ничего, а только всхлипывает. Утром врач ей сделал укол. Лежит она неподвижно, из-под век нет-нет да и выкатится слеза. Бабушка плачет, как в детстве. Шарика сидит на стуле рядом с кроватью и, спрятав лицо в ладони, тоже беззвучно плачет. В комнате пятеро человек, все стоят. Словно молнией, озарены их души видением последней вехи. На ночной тумбочке стоит пустой пузырек из-под лекарства.

— Уж десять пузырьков приняла. Дорого, сил нет. Все на лекарства пошло. Нынче вот и заказывать не стали, ждем, что будет со страдалицей. Может, уже и не нужно ей, страдалице.

Второй этаж, 12. Дама кротко спрашивает Черноусого мужчину:

— А… скажите, милый, что вы обычно дарите женщинам?

Черноусый мужчина смущенно улыбается. И на мгновение приходит мысль — не ему даже, а маленькому неандертальчику, обитающему в глубине его души, — что схватить бы Даму за шею и сдавить…

— Знаете, вы уж не сердитесь, но я не хочу взаимных разочарований.

Черноусый мужчина смущенно улыбается. Но берет себя в руки и мужественно заявляет:

— Уж не беспокойтесь, Нушика, вы будете довольны.

Дама кокетливо хохочет:

— Что-то очень неопределенная сумма.

— Скажем, двадцать.

— Вам не кажется, милый, что этого мало?

— Мм…мм…мм… в настоящий момент наличными имею столько.

Дама молчит. Черноусый мужчина будто приготовился передумать:

— Ну?

— Если обещаете возместить в другой раз, тогда пожалуй.

Второй этаж, четырнадцатый и девятнадцатый нумера. Двойной выход с лестничной площадки. Хозяин доходного дома. Барышня играет на фортепьянах. Ворочается в гробу давно умерший композитор. «Изумительно!» — вздыхает Альфред, сын хозяина другого дома. Три дома да два дома — это пять домов. Хозяин дома беседует в кабинете с доктором — адвокатом и попечителем упомянутых трех домов.

— Чудовищно! — хрипит хозяин дома. — Уже десятое, а кое-кто умудрился еще не заплатить. Одна квартира и вовсе пустует. Да хоть бы целый год пустовала, за гроши не сдам. Бесплатно все жить хотят. Им лишь бы франтить да брюхо набивать, а хозяин съезжай с собственного места, иди улицу подметать! Вообразить только, дом, цена которому четыреста тысяч пенгё, еле приносит двадцать восемь тысяч годового доходу, — это всего-навсего семь процентов. Не сегодня-завтра скатимся и до шести.

— Непременно будет улучшение. Я жду улучшения.

— Само собой. Жилищные цены не могут оставаться такими. И скажите, милый доктор, вы информированы? Будет ремонтный займ или не будет? Не за собственные же деньги нам дома в порядок приводить, они же — национальное достояние, государство заинтересовано, чтобы оно было в хорошем виде.

Горничная протирает окна столовой, выходящие на улицу. Окно открыто, она стоит босиком на краю карниза и драит верхнее стекло.

— Так, вот так, да повыше! Повыше, милашка, не жалейте своих нежных ручек, не отвалятся, — дирижирует госпожа хозяйка доходного дома.

Второй этаж, 10. «То-то, соседушка, так оно повелось, — не словам счет, а денежкам».

Первый этаж, 9. Комната в одно окошко да кухня. Здесь сдаются кровати. Старухе уже шестьдесят. Берется и за стирку и за глаженье белья. На лице мильон морщин, страдает склерозом, бывают головокружения, иной раз и падает, иногда даже очень больно. Тогда за ней ухаживают ее постояльцы — в основном это женщины. Один квартирант, мужчина за пятьдесят, просил ее руки. Но получил отказ. Эту историю рассказывает сама старуха; она не говорит, чтобы мужчина тот ей был несимпатичен, а все-таки она за него не пойдет, потому что бог знает, чего он захочет. С мужчины это станется.

По галерее третьего этажа носятся дети. За двумя девочками гонится мальчишка. Они весело и заливисто смеются. Дворничиха выходит во двор и кричит, задрав голову:

— Чего опять затеяли? чего разорались? А ну марш по домам!

На третьем этаже под номером двадцать девять мужчина поворачивается на диване, охает, вздыхает, ругается:

— А чтоб им пусто было, этой мелюзге, четверти часа вздремнуть не дают!

Распахивается дверь, мать вылетает, ловит свою дочку, тащит в квартиру. По дороге бьет, девочка плачет.

Второй этаж, 12. Черноусый мужчина завязывает перед зеркалом галстук. Он мрачен и безмолвен. Дама мурлыкает песенку. Прячет деньги в ридикюль, ридикюль прячет в шкаф и поворачивает в замке ключ. Черноусый мужчина видит все это в зеркале. В голове мелькают обрывки мыслей: прыгнуть бы, взломать дверь шкафа, вырвать ридикюль, забрать свои деньги и… и лучше разорвать… но галстук тем временем завязан, завязан красиво, он очень идет к рубашке и к костюму, — и мужчина уже примирился с судьбой. Дама поглядывает на мужчину чуть ли не с презрением, но не отдает себе в этом отчета, а главное — если бы кто-нибудь это заметил, она бы с негодованием протестовала… Напыщенные жирные буквы газеты видны теперь до конца. Итак, низшая точка нами пройдена. Правительство осознает свой долг и сумеет противостоять угрозе русского демпинга.

Первый этаж, 8. Потрепанный, неухоженный мужчина сидит в ветхом кресле, на голове у него радионаушники. Кастратный тенор вдохновенно, убежденно объемлет руладами город, всю страну, Европу: Десять пенгё двадцать филлеров — вот мой доход. На него пастушок проживет. «На него-о-о-о паа-стушооок про-живе-е-е-ет», — потрепанный мужчина впадает в задумчивость, — просто так, почти бессознательно. Может быть, человек этот с красивым голосом прав, слова его так неподдельны.

Первый этаж, 6. Две комнаты. Одна сдана. Хозяйка уехала к сестре в Буду. Жилец открывает отмычкой шкаф, достает из-под сложенных на полке салфеток две бумажки по двадцать пенгё и на их место кладет две по десять. Он истово убежден, что хозяйка либо решит, что тронулась умом, если думала, что в шкафу лежат двадцатипенгёвые бумажки, либо обвинит нечистого в том, что он обратил их в десятипенгёвые.

Первый этаж, 4. Молодой человек читает Гезу Гардони[53], «Свадьба Мартша Гёре». Он доволен собой. Вижу вывеску — как помню — «Выдавательство». Ну, сват, говорю, сюды мы зайдем. Тут я чую, выдадут обратно ту кацавейку, что у меня на Лигете с плеч сняли». Читатель смеется.

Второй этаж, 12. Черноусый мужчина вежливо прощается с Дамой. Из миниатюрного флакона Дама брызжет на отворот его пиджака несколько капель. Открывается, закрывается дверь. В окне напротив стоит горничная, на третьем этаже — беременная женщина: чуть отодвинув занавески, ждут, подстерегают. Они простояли так с того момента, как черноусый мужчина вошел в дом. «Чтоб он шею себе свернул, скотина!» — с ненавистью шипит женщина. «Какой красивый мужчина!» — шепчет в сладкой истоме горничная. Черноусый мужчина идет по галерее, сердито поскрипывают его ботинки. На лестнице он вдруг заторопился, он почти бежит. А снизу навстречу ему карабкается Ибойка. Ибойке три года, у нее белокурые волосы, она жует апельсин. Вскидывает свои черные глаза на мужчину. И он останавливается. Останавливается и чувствует, что должен погладить ее по головке. Он улыбается, а девочка смеясь говорит: «Дя-дя!»

Сверху раздается протяжный крик: «Ибойка-а-а-а!»

Внизу, в погребе, шныряют крысы. Десять миллионов клопов и сто крыс, — это всего-навсего десять миллионов сто живности. Черные тараканы, прусаки, попугай и канарейка в клетке. У одних в погребах сложены уголь, дрова, другие — пустуют. В одном запасены ящики. Из общей прачечной через открытую дверь валит пар, внутри стирает молодая толстуха, лицо у нее красное и злое, иногда она вздыхает.

Наверху, на крыше, все гуляет кошка. То и дело останавливается, мяукает. Может быть, ищет своего замученного соплеменника. Одна из труб изрыгает плотный желто-белый дым. На воротах — правила внутреннего распорядка. «Воспрещается, воспрещается, воспрещается». Отдельная табличка: «Нищим воспрещается, прислуге воспрещается, носильщикам воспрещается, бродячим артистам воспрещается». Кто до пятого не заплатит, того четвертуют и вывесят для устрашения на всех углах. Перед воротами останавливается такси, из него вылезает недоросток. Его привез сильный, молодой, здоровый шофер. Такая уж у него работа — день-деньской возить по городу «недоростков», «муцушек» и «их милостей». Мимо дома по тротуару идут люди. Спешат, гуляют, плетутся. «Вот подлая баба, даже не взглянула на меня». «Нигде ни филлера, ни единого филлера!» «В это время «ВГК»[54] еще вел со счетом три — два». «К тому времени, брат, мы десять раз успеем подохнуть». «Закажите к нему еще розовую крепдешиновую блузку». Напротив школа, окна открыты, дети поют:

На зеленом, на долмане[55]

Златом пуговка горит,

Шпоры звякают «цок-цок»:

Я — как майский ветерок —

Беззаботен…

Шагов за двести стоят, зябко поеживаясь в пиджаках, двое молодых мужчин. Один из них жует окурок, и, свернув еще цигарку, угощает товарища.

— Посмотри-ка на крышу, как дымит! Должно быть, горит. Подождем-ка малость. А вдруг и вправду сгорит все дочиста.

— Черта лысого. Это только труба дымит. Не видать нам такого счастья.

— Что-то ты, приятель, приуныл. С каких это пор ты стал пораженцем?

1926

Перевод А. Науменко.

Облава

— Будет облава! — сказал мне друг.

Я никогда не видел облавы. Только читал о них в газетах. В глубине сознания возникли туманные картины. «Кордон из ста двадцати сыщиков оцепил Городской парк, и ровно в полночь к его центру со всех сторон двинулись полицейские агенты. Круг сужался. Сыщики проверяли документы у всех подозрительных лиц. Они поднимали спящих на скамейках бродяг, оборванцев, выгоняли из-под кустов бездомных… Облава была удачной: в руки полиции попали пятеро карманников, трое грабителей, двадцать семь заядлых тунеядцев и одиннадцать гулящих женщин».

— Хочешь присутствовать при облаве?

Я даже не ответил на вопрос. Быть статистом в подобном деле?

«Сыщики блокировали парадный и черный ходы небезызвестной корчмы «Семь литров». В этом притоне собирается окраинное отребье: оборванные тунеядцы, преступные элементы, тайные проститутки. Десять агентов во главе с инспектором ворвались в дымный зал, держа в руках револьверы. «Ни с места! Руки вверх!» — громко вскричал инспектор. Среди подонков, находившихся в вертепе, поднялась неописуемая паника…»

Облава! Охота. Волк охотится на собаку, собака на волка. Мысленно я представлял, как мужчины с помятыми лицами резко вскакивают, но, подчиняясь веским аргументам — револьверам, — неподвижно застывают на месте. Между ними, стараясь остаться незамеченными, жмется несколько озлобленных женщин. Чуть ли не под стол прячется взлохмаченная, с намалеванными сажей бровями Като Кюльтельки в красной в белый горошек блузке.

— Эта девчонка сведет меня в могилу, — стонет, ворочаясь без сна в какой-нибудь конуре, ее измученная мать.

— Дождется у меня ножа, — выдыхая перегар, хрипит рядом на лежанке отец.

Как при галлюцинации в моих ушах звучит:

— Предъявите документы. Ваше имя?

— Пал Адяг.

— Документы! А ну, пошевеливайтесь! Сколько времени не работаете?

— Год.

— Тут все два будет. На что живете?

— На что придется. То одно, то другое.

— А ну, становитесь в ряд.

— Но позвольте, я же ничего не сделал.

И тогда один из агентов взрывается:

— Не гавкай, мать твою!.. — И толкает Пала Адяга в грудь так, что он ударяется о стену.

— Марш в ряд!

Я провел рукой по лбу. Друг начал меня уговаривать!

— Ну, пойдем! Разок надо посмотреть на это. Одному мне будет скучно.

— Ладно, не возражаю.

— Я договорюсь с одним капитаном. Мы пойдем с сыщиками под видом репортеров.

— Хорошо.

— В час ночи они выйдут с улицы Оков из тринадцатого районного отделения. Встретимся на углу улиц Справедливости и Порядка у бронзовой скульптуры дракона. Я знаю маршрут группы. Подождем у дракона и присоединимся к ним. Значит, в половине первого!

— Хорошо, я буду там.

После полуночи в половине первого друг уже ждал меня на углу улиц Справедливости и Порядка у старой бронзовой скульптуры дракона.

В промозглой ноябрьской ночи мрачно поблескивал тротуар, небо было тускло-серым. Вдвоем мы топтались в ожидании возле дракона. Зловещая погодка для массового мероприятия! Некогда инки и майя ежегодно приносили в жертву десятки тысяч людей. Они заживо вспарывали тела своих жертв и из вскрытых грудных клеток вынимали горячие, еще бьющиеся сердца… Мы угрюмо молчали. Ждали. Уже минул час. Как видно, запаздывают. Изо рта у нас клубился пар. Мороз пробегал по коже.

— Может, они и не придут. Отложили облаву. Я слышал, сегодня вечером произошло какое-то загадочное убийство. Может, поэтому.

— Вон они идут! — вскричал я, заметив группу людей на проспекте Справедливости.

Я был поражен. Странно. Уже несколько минут я смотрел в ту сторону, и на всей протяженности дорога была пуста, никого и ничего на ней не было. А теперь там вдруг появилось человек пятьдесят или сто, а то и больше. Непонятно. Идут со стороны окраины. Словно из-под земли выросли или с неба свалились. За ними и над ними, будто рана на тускло-сером теле мамонта, желто-красное раскаленное пятно, похожее на отсвет гигантского пожара, окрасившего небо в алый цвет.

— Э, не болтай глупостей! — заворчал мой друг. — Это не полиция. Она должна появиться с улицы Порядка. Ты ведь знаешь, что на нее выходит улица Оков, а там помещается тринадцатое отделение.

Группа быстро приближалась. До нас доносились обрывки оживленного разговора. Но кто они такие?

— Облава, видимо, отменена. Уже половина второго.

— Это и есть облава!

— Нет! Посмотри, как странно они выглядят!

Люди уже приблизились к нам, прошли мимо бронзового дракона. Из спины дракона поднималась высокая колонна с четырьмя дуговыми фонарями наверху. В их свете можно было различить фигуры людей.

Действительно, это не обычные сыщики! Не видно могучих, напоминающих цирковых борцов, фигур. Нет характерных черных зимних пальто и котелков, толстых палок с ручками, огромных раздутых кулаков, торчащих из рукавов пальто. Не видно маленьких густых черных усиков и колючих жестких глаз над ними.

— Что это за люди?

Серые однообразные фигуры и лица казались олицетворением какой-то идеи. Правда, и у них выпуклые груди и широкие плечи, но лица их серьезны и мрачны и даже носят следы давней печали; они немного бледны, немного оживлены, как люди, побывавшие на краю гибели, но избежавшие ее, и глаза у них добрые и кроткие.

Один из группы остановился возле нас, поглядел прямо мне в глаза. Второй придержал его за руку:

— Брось! Ты едва знаком с ним!

— Хотите пойти с нами?

— Куда?

— Мы устраиваем облаву.

Я присоединился к ним. И поручился за своего друга.

— Он славный парень, — сказал я, — но пока не прозрел.

Мы оставили далеко позади себя бронзового дракона. Тут и там на скамейках вдоль дороги в мучительном полусне, согнувшись, сидели люди. Голова одного из них упала на грудь, рот приоткрылся, ноги он вытянул вперед, упершись каблуками в землю — мы молча остановились возле него, он стонал во сне, дрожал от холода, — пальто на нем не было. Странные сыщики! Они устраивают облаву! Один хотел разбудить спящего, но другой, быть может, инспектор, сказал:

— Оставь его! Что нам с ним делать? Он устал, не потащим же мы его с собой, а дать на сегодня ему приют мы уже не можем. Оставь его!

— Беед-няя-га! — вздохом прозвучало несколько голосов, но мы пошли дальше.

А работа уже началась. Посреди дороги остановили машину. Я поспешил к ней, хотел понять, что происходит. Когда я туда добрался, протиснувшись сквозь толпу, у машины стоял ее пассажир — высокий мужчина в шубе с черным меховым воротником, велюровой шляпе с опущенными полями на голове и моноклем в глазу; держался он весьма вызывающе. Несомненно, он видел в театре «Трагедию человека»[56] и теперь копировал сцену с маркизом. Казалось, он гордо заявляет: «Я маркиз!»

— Ваша профессия? — задал ему вопрос один из странных сыщиков. — Что вы делаете целыми днями? Каким общественно полезным трудом занимаетесь?

— Я вообще не тружусь! — гордо ответил маркиз-подражатель.

— Отъявленный тунеядец! Заберем его с собой! — прозвучал приказ.

— Взять его! Вперед!

Шоферу они сказали:

— Вы можете ехать!

Шофер насмешливо улыбнулся и не тронулся с места:

— Позвольте, это недоразумение…

Он хотел вступиться за своего хозяина.

— Едете или нет? — тихо спросил кто-то, нацелив ему в лоб револьвер.

Улыбку шофера сменила мучительная гримаса, он быстро отвел взгляд, будто желая таким образом игнорировать существование револьвера, из горла его вырвалось какое-то подобие звука, но он взялся за руль и завел мотор.

— Вперед! — прозвучала обращенная ко всем нам команда.

Мы двинулись в путь, ведя с собой «маркиза». Необычный отряд проверял документы у мужчин и женщин. Шла странная, никогда никем не виданная, не слыханная работа. Мы задержали и повели с собой рантье, стригущего купоны. Владельца одиннадцатиэтажного углового дома, дерущего с жильцов непосильную для них квартирную плату. Двух членов «Великосветского клуба». Известную актрису-инженю первого театра города — этот юный ангел был остановлен, когда выходил из особняка семидесятилетнего генерального директора. Задержали преждевременно состарившегося молодого человека с потасканным лицом, отправлявшегося домой из типографии, где он в последний момент переправил на лживые несколько правдивых фраз, проскочивших в его рукопись отчасти по ошибке, отчасти по его недосмотру. Схватили одного слабоумного в ковбойской шляпе, который пишет натюрморты — персики, виноград и очищенные орехи со щипцами для колки, — и продает свои картины, называя их чистым искусством. Задержали приземистого человека с добродушным лицом, который, подняв воротник и придерживая у рта носовой платок, крался вдоль домов после исполнения в Опере для весьма высокопоставленной публики «La donna è mobile»[57].

— Отъявленный тунеядец! — сказали об одном из них.

— Вор! — относилось к другому.

— Тайная проститутка! — говорили дамам.

О, странная, непонятная, никогда не происходившая облава! Было, вероятно, часов пять утра, когда мы остановились у дворца, все окна которого были освещены. Дворец утопал в волшебном свете, как с подобающим почтением и даже любовью обычно пишут в газетах. Вдоль тротуара у дворца стоял длинный ряд автомобилей, дремали, дрожа от холода, измученные шоферы.

— Двадцать останутся у ворот, двадцать отправятся к черному ходу! Пятьдесят человек будут охранять задержанных. Остальные за мной!

И странные агенты взбежали на второй этаж, ворвались в сверкающий зал, держа в руках револьверы.

— Ни с места! Руки вверх! — громко вскричал странный инспектор.

В сверкающем зале поднялась неописуемая паника.

1928

Перевод Е. Тумаркиной.

Panacea magna[58]

Уже в ранней юности доктор Боромеус проявил несомненную склонность к деструктивизму. Вместо того, например, чтоб готовить себя к поприщу коммерсанта, который за три покупает, а за шесть продает, к жене приставляет двух служанок, к детям гувернантку и каждые пять лет приобретает новый дом на углу, вместо того, чтоб готовить себя к деятельности священника, солдата или почтового чиновника, Боромеус пожелал стать ученым. Да, ученым, но вовсе не для того, чтоб возглавить университетскую кафедру и из года в год с великим пафосом изрекать: «кто рано встает, тому бог дает», «не стыдись заплат, стыдись лохмотьев» и далее — cucurbita pepo и zea mays[59], — нет, он стремился к глубокому познанию мира, он намеревался изучать законы материи и жизни.

Изучать… Но для чего? Нет, не для того, чтоб установить одну непреложную истину, а именно: так было всегда, так будет всегда, и быть иначе не может; и вовсе не для того, чтоб изобрести новый, небывалый по эффективности, химический реагент, один грамм которого ослеплял, оглушал, парализовывал, лишал дара речи, разлагал, поджигал, испепелял все живое в радиусе десяти тысяч километров; нет, д-р Боромеус уже тогда ломал голову над тем, как принести людям пользу и открыть нечто такое, что осчастливило бы все человечество или хотя бы сократило человеческие страдания. Еще в шестом классе учитель закона божия предрекал: «Вы плохо кончите, Боромеус!» В восьмом классе учитель латыни предсказывал: «Этого Боромеуса повесят когда-нибудь за ноги!», а д-р Парал, профессор университета, пошел еще дальше, выступив не с пророчеством, а с конкретным предложением: «Такого человека следует изжарить живьем».

Доктор Боромеус оказался, однако, изрядным болваном: он учился, трудился, экспериментировал и в конце концов изобрел так называемую panacea magna, — название это он придумал сам, — совсем простое и дешевое средство, доступное всем и каждому, несложное в употреблении и исцелявшее окончательно и безвозвратно любые недуги. Когда средство было готово и с неизменно положительным результатом испытано на ряде людей, Боромеус решил открытие опубликовать, сделать его достоянием человечества. Чуждый меркантилизму, он не преследовал никаких материальных выгод, тем более что открытие было просто до гениальности и потому не могло стать источником дохода; он брал, скажем, самую обыкновенную, растущую всюду траву, и отвар ее в определенной пропорции смешивал с отваром другой не менее обыкновенной травы. Травы, отвар и смесь я упоминаю только лишь для примера, чтобы показать наглядно, сколь простым было изобретенное им средство; впрочем, сути его я не знаю, тайна так и осталась тайной, но если б и знал, все равно не проронил бы и слова, чтобы не разделить, чего доброго, участь Боромеуса.

Итак, изобретение panacea magna избавляло мир от всех напастей и всех страданий, но… обнародовать его все же не удалось. Правда, когда разнеслись о нем первые слухи, кое-где вспыхнули надежда и радость, но вскоре их сменили сомнения, а затем, после непродолжительных колебаний, все человечество в полном единодушии заняло позицию отрицания. Д-р Боромеус не отступил, и это привело его к гибели. Но расскажем все по порядку.

Говорю-то я «по порядку», но вижу, что хронологическим порядком придется пренебречь, выбрать лишь несколько эпизодов из лабиринта событий. С чего же начать? Пожалуй, с врачей. В так называемых «медицинских кругах» поднялось сущее смятение. «Если открыта panacea magna, то мы уже не нужны, и нам просто грозит сума», — заворчали врачи. (Один известный венгерский врач — фамилия его, разумеется, Вейсмахер — выразился еще лаконичней и пессимистичней: «Одно остается нам — с моста да в воду!») Если лекарство существует — нам конец. Следовательно, лекарство не существует! Panacea magna — чистое шарлатанство. Panacea magna — блеф. Д-р Боромеус — мошенник! И надо заставить его молчать. Его средство не только не исцеляет — оно опасно для здоровья. Надо исследовать ту тысячу индивидуумов, на которых он якобы экспериментировал. Необходимо доказать, что все они больны, больны еще более, чем когда-либо. У всех до единого следует зафиксировать тяжкие заболевания. Проказу, паралич, туберкулез спинного мозга, чахотку, заворот кишок, желчные камни, злокачественную анемию, последнюю стадию заболевания, смерть! Да, да, доказать, что было не менее десяти — пятнадцати случаев с летальным исходом. Нет, лучше так: взять десять — пятнадцать покойников и доказать, что они экзитировали после того, как приняли panacea magna, а перед тем у них никаких болезней не было.

Так хлопотали врачи. Но ведь были еще и аптекари! Запретить, указом полиции запретить употребление panacea magna, если она поступит в продажу! Истребить травы и прочие вещества, из которых возможно ее изготовление. Произвести повальный обыск в домах, и тех, у кого она будет найдена, арестовать, а самое снадобье конфисковать, потом сжечь и по ветру развеять прах.

К аптекарям присоединились домовладельцы. Их толкнуло на бунт весьма простое соображение: раз нет болезней, бездомным, стало быть, смерть не грозит, даже в лютый мороз, ночуя на улице, они могут не опасаться простуды легких; таким образом, беднейшие слои населения, которые едва наскребают на квартирную плату, перестанут страшиться призрака бесприютности, и тогда жестокая необходимость до последней капли крови бороться за деньги, нужные для крыши над головой, — исчезнет. Примерно так же рассуждали и ведомства общественного здравоохранения. Старшие чиновники вмиг сообразили, что к чему: «Если это месиво, или как там его, действительно себя оправдает, тогда, извините, нам всем придется выйти на пенсию». В кампанию против panacea magna включились больницы и санатории, их директоры, служащие, санитары и привратники. Работники «скорой помощи», собственники и горничные курортных заведений, знахарки и гадалки, психоаналитики и индивидуал-психологи, равно как и поставщики пиявок, специалисты по удалению мозолей, массажисты, воспитатели дефективных детей, оптики, бандажисты, сапожники-ортопедисты, могильщики и кладбищенские сторожа. Звонари тоже. И, естественно, попы. Последние весьма проницательно отметили, что человек, пока здоров, надут и высокомерен; он тогда лишь обращается к богу, когда его поражает недуг, когда душой его овладевает страх смерти или изматывает страдание. Застонали и лирические поэты: «Мы не позволим лишать нас наших страданий!» Мнение судей и адвокатов было предельно ясным: «Если преступность по большей части недуг, то мы действительно нуждаемся в недугах ближних». Мнение писателей, за исключением процентов двух или трех, также влилось в общий поток: «Если исчезнет слабоумие, кто станет читать наши творения?»

«Этого злобного джинна выпустили на нас из бутылки коварные диверсанты», — писала о д-ре Боромеусе в передовой статье самая уважаемая утренняя газета. Общественные организации посылали правительству петиции. Экстренно было созвано заседание парламента. Народ созывали на митинги. Ораторы гремели: «Подлые смутьяны подкупили этого лжеврача, способного на что угодно». А эксперты-графологи точно установили, что диплом д-ра Боромеуса подложный. Толпы людей вышли на демонстрацию. Люди приветствовали болезни.

— Да здравствует костоеда! Ура! Ура! — надрывался кто-то из демонстрантов.

— Ура! Ура! — мощно вторили ему голоса.

— Да здравствует рак желудка!

— Да здравствует зубная боль!

— Пропади она пропадом! — обмолвилась какая-то дура — уборщица с распухшей до размеров бочки головой и с перевязанным лицом. Ее сразу же линчевали. Правда, на розыски линчевателей была послана оперативная группа, но дело с мертвой точки не сдвинулось. Группы демонстрантов тащили восковые фигуры, изображавшие Гиппократа, Парацельса, Дженнера, Пастера, Коха, Беринга, Фрейда; они расстреливали фигуры из пистолетов, колотили их палками, вешали, снимали, снова вешали и наконец сожгли.

Под давлением общественного мнения правительство арестовало д-ра Боромеуса, конфисковало и уничтожило рецепт его изобретения, затем передало доктора в руки военного трибунала и, он как злодей, замысливший покушение на общество и человечество, был приговорен к смерти и казнен. Но и после его казни страсти не улеглись, буря, поднятая против panacea magna, еще долго, очень долго не утихала. Появились объемистые философские трактаты, раскрывавшие смысл бытия и доказывавшие, что смысл бытия заключен в страдании. Трактаты разошлись астрономическим тиражом, сочинители их загребли астрономические деньги и швыряли их без удержу на всякие удовольствия. Здоровых людей обложили специальным налогом и запретили вступать в брак. Больные в зависимости от степени недуга получали соответственные отличия и носили их, приколов к платью разноцветными лентами.

Если молодой крепкий мужчина приятной наружности окликал на улице красивую женщину, та, смерив его взглядом, полным омерзения, шипела: «Стыдитесь, молодой человек, ведь вы совершенно здоровы!»

1929

Перевод Е. Терновской.

Герои

В те времена в этом большом городе страх сжимал людям горло. Угрюмая мрачность, поселившаяся в глазах, затуманивала мозг, в глубине души шевелились воспоминания о мучительных страданиях, и память о них отравляла дни. Сердца, случалось, неистово бились, а порой людей охватывало чувство, будто сердце у них останавливается и куда-то падает, проваливается.

Да. Тогда по ночам у домов останавливались машины, из них выходили парни из специальных террористических отрядов, тихо переговаривались, по двое, по трое входили в дома, приказывали трясущемуся дворнику вести себя тихо, кое-кем интересовались, неожиданно появлялись у кого-нибудь в квартире и под каким-либо предлогом бесшумно уводили с собой.

Жертва шла, тяжело дыша, ноги ее подкашивались и, пытаясь выискать в лицах своих палачей что-то человеческое, какой-то намек на справедливость, поглядывала на них с нелепой надеждой на смягчение участи. Жертва робко дышала на маленькое пламя надежды, стараясь его раздуть: ведь палачи были вежливы и говорили, что речь идет всего лишь о допросе. Отдаваясь блаженной надежде, человек оказывался в глубине подвалов, а там надежда сменялась плачем, рыданьями, скрежетом зубов, ужасными воплями и хрипами, превращалась в кровавую баню, бешеный шквал ударов, увечье, проклятья, предсмертные судороги, стоны и мучительную гибель.

Жертвы шли одна за другой и никогда не возвращались обратно. Рыданья и жалобы вдов и детей не смягчали жестокие лица. Ответы на молящие вопросы звучали холодно, отрицательно. За громкий плач, причитания и проклятья матерей, вдов и сирот жестоко наказывали. Окаянное бедствие хуже войны, циклона, землетрясения, чумы, хуже самого адского ужаса, жуткое время, будь оно проклято, и будь прокляты все, в ком не стынет кровь при осознании этого.

Человек угрюмо сидел в своей комнате и читал. Но не понимал, что читает, ум его беспокойно метался, в воображении возникали окровавленные люди с содранной кожей, переломанными конечностями, и твердый, сильный человек бледнел, его бросало в дрожь. Он откладывал книгу, поднимался из-за стола, начинал расхаживать взад и вперед по комнате, потом останавливался, вздыхал: ему становилось стыдно.

— Боюсь, — шептал он. — Нельзя не бояться.

А лоб у него был высоким, глаза блестящими, взгляд открытым, лицо правильным, плечи широкими, грудь, как котел, сжатые в кулаки руки, как молоты.

— Жизнь каждого из нас в опасности. Осужден тот, на ком остановится недобрый взгляд, кого вдруг вспомнят. Страшно! От стыда готов провалиться сквозь землю. Силе бояться зла! Незапятнанной чести — кровопийцев!

И вновь принимался печатать шаг, будто гнев уже взял верх над страхом. Но вскоре слабость опять одолевала его, он присаживался к столу, ронял на него голову и, казалось, громко плачет.

В таком состоянии застала его жена. Она с тревогой посмотрела на мужа и принялась утешать его. Но Человек уже снова был тверд. Женщина утешала его, а сама постоянно была охвачена ужасом.

Так длилось долго, неделями, из вечера в вечер. Однажды к Человеку пришел его друг. Бледный, небольшого роста, щуплый в пенсне. Но даже бледность не могла скрыть выражения величавого спокойствия на его лице. В тот день вновь произошли страшные события.

Человек уже улыбался, он надеялся, верил в свою силу, верил в правду и, быть может — все мы несовершенны, — в свое везенье. Из соседней комнаты доносился беззаботный смех двух мальчуганов.

А в городе шепотком распространялись слухи. В двух-трех еще издававшихся газетах писалось, что повсюду царит счастье и радость, люди прилежно трудятся, весело развлекаются и по вечерам поминают в своих молитвах правителей страны. Но затоптанные в пыль беззвучно шептали друг другу: «Отсюда увели двенадцать, оттуда семь, там сорок; исчез Икс, исчез Игрек».

Человек сидел, уронив на стол голову, когда вошел его друг. Друг подошел к Человеку и тихо, без упрека, совсем просто спросил:

— Тебе не стыдно?

Человек встрепенулся, ощутил стыд.

— Да, стыдно, — сказал он.

Друг холодно, понимающе глядел на него.

— Я помогу тебе. Видишь, я не боюсь. Я тверд, как сталь. Меня можно сломать, но не согнуть. На груди моей капсула с ядом, в кармане револьвер и кинжал. Знай: человек не сдается. Для смелого не существует мученической смерти, не существует допросов, над смелым нельзя смеяться, на гибель смелого не станут глазеть приглашенные гости, как на цирковое представление. Смелого должен бояться злодей.

Он вынул из кармана оружие и капсулы.

— На, возьми!

Лицо Человека просияло:

— Спасибо, я уже не боюсь.

Жена была рядом и все слышала. Она прошла в другую комнату, бросилась на колени перед кроватью и беззвучно, давясь слезами, зарыдала.

— А теперь поговорим. Сядь.

Но вскоре в дверь раздался звонок. Человек не испугался, но машинально встал, чтобы открыть дверь.

— Стой! — приказал ему друг. — Лучше я.

И пошел в переднюю к двери.

— Кто там?

— Откройте!

— Не открою. Кто там?

— Именем закона! — соврал кто-то.

Рядом с другом уже стоял Человек.

— Я принимаю только днем.

— Откройте, не то худо будет!

Они даже не ответили.

Снаружи посоветовались, пошумели. Дверь задергалась, затрещала. Кто-то налег на нее.

— Первого, кто войдет, я пристрелю.

На лестнице все замерло, тишина. Потом зазвучали голоса, послышались шаги, кто-то удалялся от двери. Осталась охрана.

— Открой окно, выгляни на улицу.

Внизу стояла машина. К ней приблизились двое. Посовещались. Из автомобиля вышли еще люди.

Снова поднялись. Через несколько минут — сильный стук. В квартире тишина. Грозный, безжалостный голос — не тот, что раньше. Дверь с треском взломали. Вероятно, какой-то гигант навалился на нее всем телом. В проеме возникла его фигура. Человек выстрелил, и гигантская гиена околела. Новые гиены вломились в квартиру, выхватили револьверы, открыли стрельбу. Человек и его друг сражались. Три гиены околели, четвертая бросилась наутек. Человек и его друг, получив смертельные раны, упали.

Вбежала жена. При свете осмотрела убитого мужа и его друга. Молча. Она была сильной, втащила их в комнату, уложила на кровати. Поцеловала мужа, взяла за руки двоих хнычущих ребятишек.

— Идемте.

Вышла на улицу. В ночную темень. Завтра на солнечный свет, к людям. Люди! Защитите! Я умру, но от них защитите!

Дети плакали.

— Не плачь! Не плачьте! Ваш отец спасен. Он был смелым, он умер, но спасся. Будьте и вы такими, как он.

1930

Перевод Е. Тумаркиной.

Май 1919 года

Иштван Петур поклонился всем сидевшим в комнате и сказал:

— До свидания. Я вернусь. Самое позднее через час — И вышел, резким движением закрыв за собой дверь.

В комнате сразу наступила тишина. Вокруг квадратного стола сидели четверо мужчин и одна дама. Они смущенно потупились, избегая смотреть друг на друга, забывши на время даже о том мрачном вопросе, что будет с ними и со всеми, чью судьбу они разделяют. У всех мысли сосредоточились на одном: пять минут назад случился небольшой скандал — они по привычке называли его инцидентом. Иштван Петур резко заявил молодому человеку, который сидел вместе с ними за столом и с которым он познакомился только в этот вечер, чтоб он «заткнулся и не болтал глупостей».

«Инцидент» начался с этого. Но так как оскорбленная сторона реагировала только тем, что покраснела, то инцидент, казалось, был исчерпан, если, конечно, не считать последующие душевные волнения. После мгновенного смущения Иштван Петур снова заговорил с величайшим пылом, обращая свои слова к хозяину дома. «Я твердо уверен, — заявил Петур, — что послезавтра этих мерзавцев уже не будет в городе. Послезавтра их уже выгонят. Они побегут так, что только пятки засверкают, потому что они трусливые негодяи. Но с каждого, кого удастся захватить, уж будьте уверены, спустят шкуру. Пойду погляжу, все ли подготовлено как следует».

И он удалился.

Молодой человек, которому было нанесено оскорбление, прибыл в городок из Пешта. Он приехал на несколько недель погостить и подкормиться в провинции. Фамилия его была Ваи-Верашек; он был художником. Человек неврастенического склада, чувствительный и пугливый, он изощренным психологическим чутьем понял уже в момент оскорбления разницу между своей силой и силой оскорбителя. Сразу же прикинул в уме свои возможности и сообразил, что надо молчать, только молчать. Ничего не зная об Иштване Петуре, кроме его фамилии и того, что успел заметить и услышать за один час, Ваи-Верашек ясно ощутил, что столкнулся с человеком безудержных страстей. Ваи сидел в глубоком кресле, несколько отодвинувшись от стола, и после нанесенного оскорбления не произнес ни единого слова; ему казалось, что вот-вот он провалится сквозь землю со стыда, впрочем, этого и хотелось ему больше всего. Боже, для чего жить на свете такому беспомощному человеку!

Минутное молчание после ухода Петура нарушил хозяин дома Матяш Духай. Кротко и ласково заговорил он с Ваи-Верашеком:

— Прошу тебя, не обращай внимания! Будто ничего и не случилось. Знаешь, я просто дрожал от страха, боялся, что ты вдруг возразишь ему. А ведь тогда, спаси-помилуй! Петур способен с бухты барахты, ни с того ни с сего влепить пощечину любому. Он зверь! Дикий зверь. Ему перечить нельзя, да и не стоит. Нам уже всем попадало от него.

Доктор Карако, главный врач города, улыбаясь, махнул рукой.

— Да еще как! Я никогда не обращаю на него внимания. Просто считаю его сумасшедшим, и все тут.

Духай продолжал:

— Я же говорю тебе, дикий зверь. Но только когда разозлится. А так он добрейший человек. Второго такого я и не видывал. Для друга сделает все, готов оказать и любую услугу, любое одолжение. Последнюю рубаху снимет с себя, если попросишь. Защитит каждого, кто попадет в беду, всякого, кого обидят несправедливо. Ну а если уж сам бывает несправедлив — что ж! — такой у него неистовый нрав.

Ваи-Верашек мучительно выдавил из себя:

— Оставим это. Не стоит о нем говорить.

Вмешалась и хозяйка дома, супруга Духая:

— Ну конечно. Не стоит обсуждать этот вопрос. Петур так разгневался, что даже не заметил, к кому он обращается. Можете считать, что он говорил вовсе не вам, а мне, например, — сказала она и засмеялась.

Но Духай был уже не в силах остановиться.

— Вот увидишь, он раскается и, когда вернется, сам захочет помириться с тобой. А в добрую минуту он может быть очень мил. Беспощаден он только к тем, кто перечит ему. Представь, ведь он даже человека убил.

Жена, желая выгородить Петура, поправила его:

— Ну, не прямо же убил, а на дуэли.

— Да, да, дружочек, он одному человеку голову надвое рассек. Буквально надвое! Саблей. И знаешь, даже не пожалел. Когда однажды об этом зашел разговор, он сказал только: «Это был подлец, он нахальничал и получил по заслугам».

Ваи-Верашек, будто снова испугавшись опасности, которой только что подвергался, вытаращил глаза и спросил:

— Да кто же он такой?

Главный врач хотел отделаться кратким ответом:

— Типичный венгерский барин. Буян, забияка, самодур. Делает все, что вздумается, считая, что ему все дозволено. А впрочем, его нетрудно счесть и сумасшедшим.

— Ты познакомишься с ним, — продолжал Духай, — и увидишь, что это необыкновенно колоритная фигура. Такие люди описаны в романах Йокаи, правда, в несколько идеализированном виде: там они всегда борцы за справедливость и с неустрашимой отвагой выступают на борьбу со злом. А в действительности эти герои выглядят несколько иначе, чем в романтических произведениях литературы, — скажем откровенно, на самом деле они себялюбивые, грубые самодуры. Но я утверждаю только одно: они интересны, — во всяком случае, Петур.

— А чем он занимается? — поинтересовался Ваи-Верашек.

— Он помещик, — ответила хозяйка дома.

Духай добавил:

— Сейчас его дела в упадке. Он уже промотал свое поместье в тысячу хольдов. По обычной барской программе — женщины, вино и цыгане. Он был известнейшим гулякой во всей округе. По части выпивок и кутежей, я думаю, он установил мировой рекорд. До войны о Петуре ходили целые легенды, но, в отличие от обычных легенд, в них все было правдой. Мало того, — если легенда гласила, что он выпил за один присест десять литров вина, можно было сказать с уверенностью, что он выпил одиннадцать. Каждый вечер он ужинал в «Резеке», после закрытия забирал с собой цыган и всех собутыльников и кутил с ними до утра в какой-нибудь захудалой корчме.

Ваи-Верашек сказал:

— Корчма — тоже высоконравственное учреждение!

А главный врач добавил:

— И она дает пользу государству!

Духай:

— Если появлялся полицейский и пытался придраться к ним, Петур хватал его за шиворот и выкидывал за дверь.

— Стало быть, и так можно?

— Ах, наивный человек! Предположим, полицейский донес бы на него? А дальше что?.. Да он и не доносил. Как бы он посмел!

Квашаи сказал, смеясь:

— Полицейский придирался только тогда, когда еще не совсем уяснял себе положение. Но как только Петур выбрасывал его за шиворот, ему сразу же все становилось ясно.

Главный врач перебил его:

— Да, тогда глаза его мгновенно раскрывались.

Квашаи:

— Ты уж будь верен своей профессии — скажи: «Мгновенно излечивался от слепоты».

— Да, совершенно верно, именно от слепоты.

Духай движением руки остановил всех, перебивавших его, и с увлечением принялся рассказывать:

— По счету платил всегда, конечно, он. И как начнет, бывало, куролесить, так не уймется до самого утра. Усадит всю компанию в коляску или в несколько колясок, если собутыльников много, и повезет их с собой за город в корчму… — Тут он шепотом сказал Ваи-Верашеку непроизносимое вслух название корчмы; в названии этом играла роль интимная часть женского тела с соответствующим эпитетом. Главный врач и Квашаи улыбнулись, жена Духая погладила лежавшую у ног собаку и на мгновение как бы выключилась из числа присутствующих. — Петур будил корчмаря, снова пил до вечера, а то и до следующего утра, вытворяя всякие чудеса. Однажды и я ездил с ним. Сейчас расскажу вам об этом случае.

И Духай весело рассмеялся при одном лишь воспоминании об этой ночи.

— Нас, кроме него, то есть кроме Петура, — было четверо. Мы уж совсем раскисли, еле на ногах держались, и чуть было не вывалились из коляски…

— Фери Варга даже вывалился.

— Нет, это было в другой раз… В общем, как говорится, наклюкались. Но Петур ни за что не отпускал нас, — ведь, когда он войдет в раж, ничего не помогает: ни жалобы на головную боль, ни мольбы, ни ссылки на неотложные дела, службу, — он тут же готов пригрозить револьвером.

— У такого человека, конечно, всегда при себе револьвер, — вставил Ваи-Верашек.

— Еще бы! Без заряженного револьвера он никуда ни шагу. Ну вот, на какой-то развалившейся колымаге поехали мы в кабак, на сей раз без цыган, потому что банда[60] удрала от нас еще на рассвете. Корчмаря Петур разбудил весьма энергичным способом, — разбил кулаком окно в его комнате.

— Весело!

— Постой. Это еще ничего. Вошли мы в питейную, потом в отдельную комнату и обнаружили там одну из местных банд — четырех цыган. Сидят себе на стульях и спят, положив головы на стол. Спят, ничего не слышат. Пишта и этих разбудил: выхватил пистолет и выстрелил в потолок. Вы бы только видели, как эти цыгане подскочили! Один начал вопить, другой упал на колени, взмолился: «Ой, ой, ой, ваша милость, не трогайте нас, пожалуйста! Мы ни в чем не повинные скрипачи…» Волшебное зрелище, никогда в жизни не забуду! Как бы это выразить? Нет, это просто невыразимо! Такой безумный, сумасшедший испуг! Эти несусветно перепуганные рожи! Великолепно! Конечно, забава несколько грубоватая… Но уж раз подвернулся случай, просто грешно было бы его упустить не полюбовавшись. С тех пор, как бы я ни испугался, ни за что на свете вида не подам… А потом началась катавасия. Целая цепь катавасий. Мы трое сразу протрезвились. От хохота! Нас сотрясал такой хохот, что его можно было выдержать только в трезвом состоянии. Мы хохотали, а Петур страшно серьезно, без малейшей тени улыбки, управлял всем, как режиссер. Загнал цыган по лестнице на крышу, велел сесть в ряд верхом на конек и в таком положении играть. Если цыган отказывался лезть или лез медленно, Петур стрелял, правда, не в него, а мимо, но все же бедняг корчило от ужаса. Слов нет, Петур стреляет, как техасец, но все-таки цыгане дрожали за свою шкуру… Уж вот похохотали, чуть не задохнулись от хохота! Потом пошли обратно в корчму — поели, попили, а цыгане знай себе пиликают наверху. И вдруг, на свою беду, входит в корчму какой-то тип. Так, бродяга какой-то, кожа да кости, сума через плечо. Он зашел выпить стопку палинки. «Ты кто такой?» Оказалось, цирюльник, идет на хутора к приказчикам и еще черт-те к кому. Этого еще недоставало! Цирюльника тоже отправили на крышу и приказали побрить всех четверых цыган. Те завопили: «Ой, ой, ой, ваша милость, только от этого увольте, мы лучше задаром вам сыграем». Ох, и в ужас же пришли цыгане! А один как заревет: «Не миновать мне заражения крови». Даже молиться попытались, чтобы Пишта смилостивился над ними. Но пощады не было. Цирюльник было заартачился, но рядом с ним в крышу впилась пуля, и тогда он принялся за работу. Дрожа от страха и злобы, почти без мыла и воды содрал он с цыганских голов все волосы. Усы ему тоже приказано было сбрить — в этом-то и была вся штука. Представьте себе четверо длинноусых цыган, а у одного даже окладистая борода. Пришлось сначала откромсать ее ножницами. Через час все четверо сидели на крыше бритые. Какие они рожи корчили, как визжали, скулили.

— Ну, знаете, все это довольно глупо! — заявила хозяйка дома. — Это у мужчин называется — «веселиться»? Ради такого «веселья» не спать, ухлопать уйму денег!

Ваи-Верашек слушал с постной физиономией и удивлялся:

— А почему этого головореза не пристрелят, как собаку? Неужто не найдется решительный человек, который постоял бы за себя и рассчитался бы с ним? Господи боже, чего только люди не позволяют делать с собой!

— Его, дружок, боятся как огня. Все его боятся…

— Ну пусть бы рискнул кто-нибудь, кто и без того хочет покончить с собой.

— У самоубийцы, голубчик, и своих забот хватает, — объяснил главный врач.

— Все его боятся. Пожалуй, только я один не боюсь. Говорю искренне — я люблю его. Право, люблю — и он меня любит, так что я, конечно, в лучшем положении, чем другие… Ко мне он тоже пытался приставать, но я ему сказал сразу: «Пишта, ты меня не трогай, ведь у тебя все козыри в руках, — ты гораздо сильней меня, а на дуэли я не дерусь из принципа, это тебе тоже известно. Со мной ты можешь сделать, что хочешь, но знай, это будет с твоей стороны бесчестным злоупотреблением силой».

— Я его тоже не боюсь, — сказала г-жа Духай.

— Вы — совсем другое дело, — ответил ей муж. — Вам, как женщине, бояться его нечего. Вы прекрасно знаете, что с женщинами он самый любезный, самый галантный кавалер. Вы, если угодно, можете даже пощечину ему дать, и то он не скажет ни слова, только ручку поцелует.

Хозяйка улыбнулась.

— Ну… Положим, не со всеми женщинами он так любезен, — возразил главный врач.

— Разумеется, только с дамами. Крестьянки, служанки, конечно, другое дело. С ними он так же груб, как с мужчинами.

— Вспомните историю с Марией Кара-Сабо.

— Да, ее он топтал ногами и вышвырнул на улицу.

— Я сам проводил экспертизу. И знаете, ужасно боялся, что он ко мне привяжется, хотя я только выполнял свой врачебный долг.

— Мария Кара-Сабо подала на него в суд «за нанесете легких телесных повреждений»…

— Эти легкие повреждения вполне можно было назвать тяжелыми! Но я охотно сделал ему одолжение и записал в акт, что раны заживут за неделю.

— И что ж? Наказали его? — допытывался Ваи-Верашек.

— Почти. Но он как-то увильнул от наказания, заставив девушку, вернее, ее семью, взять обратно жалобу.

Духай заметил:

— Да, чтоб не забыть: нашелся как-то один батрак, который просил передать Петуру, что зарежет его. Тоже из-за каких-то пощечин. Передали Петуру слова батрака, но он сделал вид, будто их не расслышал, а парню никогда и виду не подал. Как говорится, — не настаивал на этой деле.

— Может быть, он тоже испугался.

— Это совершенно исключено. Он не знает страха.

— От такого человека последовательности ожидать нечего. У него винтика в голове не хватает, а может, на один больше, чем надо. И точка. Я-то уж знаю его, как никто. Вам же известно, что, помимо всего прочего, я состою еще полицейским врачом и все женщины определенного пошиба находятся в моем ведении. Но я ничего рассказывать не стану, даже в том случае не решился бы рассказать, если б здесь не было дам. Могу сослаться только на книгу почтенного Крафта-Эбинга. Впрочем, молчу, молчу. — И он приложил палец к губам.

— Ну зачем верить всякой болтовне? Пишта, мне кажется, здоров как бык, — возразила жена Духая.

Но главный врач заметил:

— Душевные тайны у человека на лбу не написаны.

— Скажите, Духайчик, — ласково обратилась жена к мужу, — куда он пошел? Что еще взбрело ему в голову? Не нравится мне это.

Наступила тишина. В комнату вошла прислуга, убрала со стола чашечки, в которых пили черный кофе, спросила, не прикажут ли что-нибудь, — она собирается лечь спать. Выходя, служанка кликнула собаку, чтобы и ее уложить на ночь.

Духай ответил с кислой физиономией:

— Мне тоже не нравится. Только по другой причине, — за него я не беспокоюсь: такого и холера не возьмет, а просто потому, что он был у нас и отсюда пошел черт знает по каким делам, до которых мне, прежде всего, нет никакого дела.

И он заговорил почти шепотом:

— Они какое-то восстание готовят. Я этого не одобряю. Если восстание не удастся, немало людей сломает шею на этом. Ладно, это бы еще пустяки, это их дело, но зачем мне-то знать о такой затее? Почему он сообщает мне о своих планах? Кое-что в общих чертах, но все-таки сообщает. Зачем мне это? Мы все, находящиеся здесь, можем попасть из-за него в беду. Я не хочу иметь к политике ровно никакого отношения, я художник, я пишу картины. Я писал при короле, я пишу при республике, я пищу при пролетарской диктатуре!

— Ну, ну! — прервал его Квашаи. — При пролетарской диктатуре ты уж вряд ли будешь писать. Некому будет покупать твои картины.

— Почему это — некому?

— Ты что ж, думаешь, господам товарищам нужны такие произведения?

И он указал на картину, висевшую на противоположной стене, — она изображала пляшущего негритянского танцора в желтой одежде.

Духай возмутился:

— Почему это не станут покупать? По-моему, картина очень хорошая. Спроси дядю Фенеша, он тебе подтвердит… Это одна из лучших моих картин. Мне так удалось схватить здесь позу, движение, как будто это моментальная фотография, а вместе с тем это не фотография. Фотография механически, мертво запечатлевает какое-нибудь одно движение, а здесь само движение воплощено в бешеном, пьяном облике пляшущего негра. Почему же ты говоришь, что ее не купили бы? Из-за темы? Ну что ж, я умею писать и другое. А не буду писать, займусь каким-нибудь ремеслом. Работать буду. Пойду в каменоломы, если на это можно будет прожить и если такую профессию не станут презирать.

Квашаи засмеялся.

— Ты — каменолом? Это, дружочек, не так-то просто. Да и ремеслом каменолома вряд ли проживешь так, как ты любишь.

— Откуда ты знаешь, как я люблю? Человек живет, как может.

— Хотел бы я посмотреть, как ты дробишь камни где-нибудь на дороге.

— Нет, не на дороге, а в городе, на площади Лайоша Кошута. Интересно будет проинтервьюировать новоиспеченного каменолома, — сказал главный врач.

— Сделайте одолжение!

Жена обернулась к Духаю.

— Да не говорите вы таких глупостей. Ведь одного часу бы не выдержали.

— В первый день. А через неделю уже привык бы.

С улицы послышался собачий лай, потом глухие шаги в палисаднике. Донесся голос Петура, — он дружелюбно успокаивал лающего Чомая, собаку художника, который снимал соседнюю квартиру-ателье и назвал своего пса по имени одного отчаянного художника-экспрессиониста. В дверь постучали. Петур вошел в комнату. Все смотрели на него вопросительно, кто-то спросил:

— Ну?

— Пока ничего. Надо подождать еще несколько дней. Не будем говорить об этом.

Все успокоились. Наконец опасный заговор и вооруженное восстание стали конфиденциальным делом. Но Петур все-таки не мог сдерживать себя.

— Если только этих мерзавцев свалят, я собственной персоной наймусь в палачи. Колесование — детские игрушки по сравнению с тем, что я выдумаю… и сделаю на самом деле!

Госпожа Духай сжала губы, помолчала, потом, не сдержав раздражения, проговорила:

— Прошу вас, не говорите подобных вещей! Такое не говорят вслух, даже когда человек находится в комнате один, без свидетелей.

— Сударыня, целую ваши ручки, вы всегда правы. Я уже умолк. Но ведь здесь-то мне нечего бояться доноса? Надеюсь, сказать это здесь так же безопасно, как выругаться вслух в своей комнате?

И взгляд его невольно упал на Ваи-Верашека. Тот покраснел. (Час от часу не легче!) Все, за исключением Петура, смутились. Вступилась хозяйка дома.

— Да, у нас вы в полной безопасности. Но важен принцип. Молчание — правило благоразумия.

— Да я ведь уже давно перешел на другую тему. Господин Ваи сердится на меня. Или нет?

— Сделайте одолжение, не будем об этом говорить.

— Ну, все в порядке. Тогда… Помиримся! Выпьем за дружбу по стаканчику вина.

— Вина? — всполошилась хозяйка дома.

А Духай заявил:

— Вина у нас нет.

— Нет? Да вы, видно, коммунисты!.. Что ж, нет, так велю принести.

— Откуда? Ты же знаешь, что ночью все закрыто.

— Да ведь бакалейная Вайса здесь по соседству. Надо его разбудить.

— Пишта, не устраивай комедий. Не стоит. Может выйти неприятность.

— Какая еще там неприятность? Ты что, боишься? Ничего! Скажи властям, чтоб они к тебе не приставали, мол, у них все козыри в руках. Они сильней, поэтому ты сдачи им не дашь, а на дуэли не дерешься из принципа.

— Я не боюсь, но, право, это бессмысленно. В девять часов лавки закрывают, сейчас уже первый час ночи. Даже незаконным путем тебе не добыть вина.

— Ха! Незаконным путем! Не говори чепухи, осел. Не-за-конно…

Жена пришла на помощь Духаю.

— Ну, Пишта, не упрямьтесь. Поймите, чего нельзя, того нельзя.

— Целую ваши ручки и понимаю, но тем не менее прошу вас разрешить нам распить хотя бы одну бутылку, ну хоть маленькую бутылочку. Дело самое пустяковое. Выпьем за шкуру еще не убитого медведя. Я так счастлив, что нынче все равно не засну до утра. Сударыня, одну только бутылочку.

— Но раз дома нет вина!

— Это я уже знаю. А у Вайса есть.

— Он давно запер лавку и спит.

— Ничего. Йожи его разбудит.

— Йожи тоже спит.

— Его уж я сам разбужу.

Он встал, улыбаясь, поцеловал руку жене Духая, она рассмеялась, выразив согласие. Петур пошел разыскивать слугу.

Он оставил дверь открытой, подошел к каморке, распахнул дверцу и заорал:

— Эй, Йожи, aufstehen![61] Раз-два!

Небольшая пауза. Йожи проснулся и зажег свечу.

— Скорей, скорей! Одевайся. Пойдешь к бакалейщику Вайсу, разбудишь его и принесешь три литра вина. Только не красного, а белого. Долго не копайся.

Он появился в дверях комнаты, остановился в нетерпеливой позе, потом побежал обратно к каморке, и оттуда послышался его гневный голос:

— Что ты делаешь, осел? Что ты там возишься с этими сапогами? Брось их к черту и иди босиком.

Йожи что-то прогнусавил.

— Заткнись, пока не вышвырнул тебя. На вот тебе деньги, заплати в пятикратном размере, дай, сколько он хочет, только беги!

Он опять появился в дверях и, обернувшись, посмотрел вслед исчезнувшему во мгле парню, потом закрыл за собой дверь.

Жена Духая спросила:

— Что же, он босиком пошел?

— Конечно, босиком.

Духай рассердился.

— Почему ты не позволил ему надеть сапоги? Ночь холодная, нынче заморозки. Он может простудиться.

— Ни черта не простудится. Это ты один такой нежный!

— Нет, простудится. Бедный мальчик.

— Ничего, заживет как на собаке! — бросил Петур.

— И в такой холод и грязь ему придется топтаться перед лавкой до тех пор, покуда хозяин не проснется! — сказала жена Духая.

— А я думаю, что Вайс и не встанет. Не сошел же он с ума, — заметил Духай.

— Да. Конечно, он не отпустит вина, — согласилась с ним жена. А главный врач сказал:

— Ведь это запрещено. Он не посмеет дать.

Петур воскликнул:

— Э-эх! Забыл я сказать этому щенку, чтоб он сказал, кто его посылает… Ну да все равно. Винцо мы разопьем и мирно разойдемся по домам. На дворе холод. Погано! Удивляюсь, что еще не замерзло все.

— Погода и та точно с ума сошла. Не припоминаю, чтобы первого мая был когда-нибудь такой холод.

— Красному маю погода немножко напортила.

— В Пеште была буря. На проспекте Ракоци свалился столб, убило журналиста.

— Как его фамилия? Кажется, Париш?

— Париш? Наверно, еврей.

— Значит, нечего его жалеть.

— Во всем эти свиньи виноваты. Ничего, им еще достанется, — добавил Петур.

Все замолчали. Но Петур не в силах был держать про себя свои мечты.

— Эх, ежели в один прекрасный день удастся свалить этих разбойников по всей стране! Год будем в крови купаться.

— Не надо! Что ты! Слишком длительное купанье то-же может повредить.

Это сказал Духай. Петур оторопел. Он злобно посмотрел на Духая и, угрожающе подняв палец, сказал с расстановкой:

— Берегись! Я тебя, приятель, очень люблю, но предупреждаю: мы и с тех спустим шкуру, кто посмеет нас утихомиривать. Ты, верно, не понимаешь, что эти мерзавцы совершили величайшее преступление в истории.

Духай побледнел.

— Прости, я их не защищаю! Но я не сторонник безрассудств.

— Безрассудств? — повторил Петур и умолк.

И вдруг Квашаи удивил всю компанию следующим заявлением:

— То, что они делают со страной, — свинство, но если взять самую идею — идею коммунизма, то надо признать, что в ней есть зерно истины, и немалое зерно.

— Да вы шутите! — подзадорила его г-жа Духай.

Главный врач сказал:

— Простите, сама идея покоится на логически неверном умозаключении. Коммунизм исходит из предпосылки, что люди равны. Однако, как врач, я могу с полной уверенностью заявить, что люди неравны.

— Ну, дело обстоит не так просто, — заметил Духай. — Ныне живущие люди на самом деле неравны, но…

Петур перебил его:

— Все это болтовня. Люди не равны, потому что существуют господа и существуют крестьяне, рабочие — словом, народ. А чернь всегда надо держать в узде, иначе она работать не будет.

Этому обмену мнениями положило конец возвращение Йожи. Он остановился в дверях. Его босые ноги были все в грязи. Он вернулся с пустыми руками.

— Ну что? — резко спросил его Петур.

— Не дает.

— Ты с ним говорил?

— Говорил. Он не дает. Сказал, что в такой час не откроет лавки, да и нельзя ему давать.

— Ты сказал ему, кто тебя послал?

— Да, сказал, что меня послал господин Петур.

— А что же он ответил?

— Что ему очень жаль.

— Так! Ну, ладно, пойдем вместе. И тогда он действительно пожалеет. Пожалеет, что не дал.

Петур зашагал по комнате, а Йожи внезапно исчез и больше не появлялся.

— Послушай, не связывайся с этим евреем, — уговаривал Духай, — а то он еще донесет на тебя.

Петур вышел из комнаты и крикнул Йожи:

— Что ты там опять делаешь? Брось сейчас же сапоги!

— Холодно, грязь, вы уж позвольте…

— Выходи немедленно!

Вмешалась жена Духая:

— Пишта, оставьте в покое этого парня.

Духай присоединился к ней:

— Почему ты не даешь ему надеть сапоги?

— Черт с ним, с этим мямлей. Я пойду один.

И он быстро вышел.

Компания заговорила о другом. Хозяйка дома расспрашивала Ваи-Верашека, какое его любимое кушанье, — она хочет его пригласить на субботу на ужин. Еда, напитки, свиные отбивные… а впрочем, все равно, все кушанья хороши, если они хорошо приготовлены и из хороших продуктов… О, эта картина, этот пляшущий негр! Почти слышишь, как он отбивает деревянными подошвами чечетку… Кстати, давно ли поселился в городе ваш сосед, художник Ярмаи, и над чем он работает? Очень талантливый парень. Да, да, конечно, но ленив, как свинья… Да, здесь красиво, только вот когда дождь идет, ужасная скука и грязь по колено… С тех пор как началась эта диктатура, на рынке почти ничего не достанешь: крестьяне ничего не продают, — не нужны им новые деньги… А в сущности, черт их знает, что затеяли эти Петуры! Да и кто у них? Вывшие офицеры да несколько интеллигентов, — говорят, есть среди них и два еврея: один — адвокат, а другой — владелец лесопилки…

— Что-то долго нет Петура. Видно, там неудача. Вайс не идет на уступки.

Прошло порядочно времени, наконец Петур вернулся. Вслед за ним вошел лавочник Вайс; в руках и под мышками он держал пять бутылок вина. Лицо Петура было бледно, взгляд строгий. Он взял бутылки из рук Вайса, и оба при свете заглянули друг другу в глаза, — казалось, из-за царившей на улице тьмы им пришлось отложить этот обмен взглядами. Странно противоположны были коренастый, низенький, толстощекий Петур и стоявший перед ним высокий худой Вайс с выступающим кадыком.

Бутылки уже стояли на столе, и, когда Петур отвернулся от Вайса, чтобы заняться вином, лавочник направился к дверям.

— Стоп! Вы останетесь здесь, Можи! — прошипел Петур Вайсу. — Удирать не положено. Выпейте-ка с нами.

Вайс стоял нахмурившись и молчал. Хозяйка сняла с буфета стаканы и поставила их на стол. Взгляд Ваи-Верашека на секунду жадно прильнул к стройной фигуре женщины, но тут же он подумал, что надо бы встать, попрощаться и уйти домой. Однако действовать он не был способен, — к тому же знал, что все будет напрасно, что его силой заставят остаться. Почему он не воспользовался отсутствием Петура? Вот над каким вопросом он мучился и не мог найти ответа. Может быть, его удерживало любопытство? А может быть, он ждал целительного бальзама, который успокоит его ноющие раны?

— Скажите, сударыня, есть у вас вода?

— Петур, вы пьете с водой? С каких это пор?

— Да, я пью только с водой.

Жена Духая вышла на кухню и вернулась оттуда с графином воды. Петур наполнил стаканы вином, а в один из стаканов налил воды. Чокнулись, выпили. Вайс стоял в дверях, Петур взял в левую руку стакан с водой, поднес его Вайсу, а правой поднял свой стакан с вином.

— Ну, господин Вайс, чокнемся!

Вайс нескладно стоял в дверях, весь дрожа от гнева. Квашаи рассмеялся. Он тоже решил принять участие в забаве.

— Ну, господин Вайс, выпьем!

— Простите, я не пью ни вина, ни воды.

Петур воскликнул:

— Да что вы? Никогда?

— Сейчас не хочется.

— Ну, господин Вайс! Ради меня. Не обидите же вы компанию. Видите, все пьют.

Вайс стоял со стаканом в руке и смотрел в потолок.

— Господин Вайс, за мое здоровье! Даже за это не хотите выпить? Господин Вайс, вы меня обижаете!.. Господин Вайс, вы не замечаете, как я вас любезно упрашиваю? Ах, как это с вашей стороны невежливо! Не упрямьтесь. Поверьте мне, воспитанный человек так себя не ведет… Простите, господин Вайс, я вовсе не хотел сказать, что вы воспитанный человек, но, видите ли, вы находитесь в обществе воспитанных людей и должны вести себя так же, как они. Господин Вайс, поверьте мне, даю вам честное слово, благородное слово, что, когда с воспитанным человеком чокаются, он пьет.

Все, за исключением Ваи-Верашека, опустили головы, чтобы скрыть улыбку. Жена Духая сокрушенно качала головой, как будто укоряя себя за свое поведение. Но тем смешнее ей было. А Ваи-Верашек думал, что если б он был хоть чуточку иным, если бы хоть на сантиметр раздался в плечах, — он выхватил бы свой револьвер — а у него, конечно, был бы тогда револьвер в кармане! — и без слов пристрелил бы этого наглеца.

Петур заговорил более строгим тоном:

— Ну, как, Можи?! Будем пить или не будем?! Не согласитесь, дружочек, по доброй воле, я раскрою вам рот и не только воду волью вам в глотку, но затолкаю туда стакан. Лучше выпейте, не то я сам буду лить, и вы, пожалуй, поперхнетесь, кашлять начнете. Ну-с, господин Вайс!

У Вайса дрогнули губы, и горькая улыбка пробежала по ним. Он поднес стакан к тубам, отхлебнул глоток.

— Что это? Господин Вайс! Не годится так обманывать бедного человека. Вы надуваете меня, господин Вайс. Вы действуете по привычке. Всю жизнь мухлевали и сейчас хотите смухлевать. Меня вам не провести. Я не мужик и не поденщик, которому вы даете сдачу у себя в лавке. Вот, мол, столько да еще столько, остальное мое, сдачи не следует, впрочем, вот вам, бедняк, два филлера, и ступайте с богом. Милости просим, заглядывайте почаще.

Взрыв смеха, тонкое женское хихиканье.

— Слышите? Надо мной смеются. Высмеивают меня, господин Вайс, за то, что вы играете со мной, как кошка с мышью. Я бьюсь, бьюсь, а вы все пренебрегаете мной. Точно тенор в опере, только прикладываетесь к чаре. Может быть, голос боитесь потерять? Боитесь, что, заговорив, невзначай петуха пустите?

Петур подошел к столу, снова налил себе вина, с довольным видом оглядел компанию, заметил кислую физиономию Ваи-Верашека, но решил не обращать на него внимания. «Осел и размазня!» Он опорожнил свой стакан.

— Вот как надо пить, господин Вайс. Давайте, давайте!

Он схватил руку Вайса, крепко стиснул и прижал к его губам стакан с водой. Вайс снова хотел отпить глоток, но Петур выплеснул всю воду ему в лицо, и Вайс на самом деле судорожно, мучительно закашлялся.

— Вот видите! Почему вы не слушаете умных людей? Говорил я вам, — не станете пить, хуже будет… Видите, господин Вайс, как плохо вышло. Не можете больше? Ничего, научитесь. Сейчас выпьете… Еще нальем.

Квашаи пронзительно рассмеялся, утирая платком слезы, выступившие на глазах. Смеялись и остальные. Даже Ваи-Верашеку пришлось улыбаться. Все пили, Петур снова, с серьезной миной, налил воды в стакан Вайса. Духай, смеясь, пытался его отговорить:

— Оставь его. Хватит.

— Вовсе не хватит. Все мы выпьем по пол-литра вина. А господин Вайс выпьет пол-литра воды. Он ведь пьет вместе с нами. Потом может хвастаться, что пировал с господами и они даже чокались с ним. Ну, что такое для взрослого человека пол-литра воды? Столько даже необходимо для организма, не правда ли, господин главный врач?

Врач от смеха едва мог говорить.

— По мень-шей ме-ре! — выплеснулись у него слова, и даже слезы закапали.

Ваи-Верашек все улыбался, и ему было стыдно за это; пытаясь найти себе оправдание, он подумал: все они сумасшедшие, да и лавочник тоже!

Петур рассмеялся. Лицо у него побагровело от внутреннего напряжения. Он выпил вина и поднес стакан Вайсу. Вайс принял стакан, но сделал два шага и поставил его на буфет. Петур закричал:

— Это что такое?! Господин Вайс! Вы бунтовать вздумали?

— Простите, я не пью.

Голос Вайса был глух и дрожал.

— Не пье-е-ете?!

Ваи-Верашек поднялся, подошел к Петуру и взял его за руку.

— Ну, прошу тебя, оставь ты этого человека. Мы очень хорошо повеселились, ты превосходный малый, но оставь уж его, пусть идет домой, а мы побудем немного одни.

Петур недоуменно обернулся к Ваи-Верашеку и состроил удивленную физиономию. Ваи-Верашек продолжал:

— Ведь нам есть о чем друг с другом поговорить.

Вмешался и Духай:

— Вайс, идите домой и, пожалуйста, не сердитесь на меня. Вы сами виноваты. Зачем не остались дома?

Вайс хотел что-то сказать, но проглотил слова, повернулся и двинулся было к двери.

— Стой, свинья! — заорал Петур.

Но вдруг, передумав, схватил пустую бутылку, сунул ее в руку Вайса и быстро проговорил:

— Идите, Вайс, налейте эту бутылку дополна и принесите нам.

Казалось, он хотел таким образом оставить путь к отступлению и себе и Вайсу. Но не успел еще Вайс закрыть за собой дверь, как Петур снова заорал:

— Вайс!.. Стой!

Вайс обернулся, держа пустую бутылку за горлышко так, что она прикасалась к его ноге.

— Смотрите не упадите, на улице грязно. А если вы поскользнетесь и упадете, бутылка разобьется… бутылка ведь… хрупкий предмет.

И, выхватив револьвер, он пустил пулю в бутылку. Выстрел, дым, звон осколков, упавших на порог. Г-жа Духай взвизгнула, Вайс застыл на месте.

Петур громко засмеялся, потом сел к столу.

— Можете идти, господин Вайс.

Духай, очевидно, потому, что был крепко уверен в своей неприкосновенности на основании пакта с Петуром, сказал, качая головой:

— Что делает, скотина!

Главный врач зычно захохотал и этим словно подал знак. Все снова принялись хохотать, да так, что долго не могли произнести ни одного слова. Вайс исчез.

Первым стал серьезным Духай.

— А стрелять было все-таки глупо. Что, если где-нибудь неподалеку бродит красный патруль? Ведь из этого скандал может выйти.

Петур махнул рукой.

— Поменьше бы ты почитал красные патрули. Видно, поверил во всю их комедию. Погоди, голубчик, после этой пролетарской масленицы придет для них и великий пост.

Жена Духая попросила:

— Да перестаньте же говорить о политике. Ненавижу я эти непрерывные разговоры о политике. Не беда! Когда-нибудь все это придет к концу. Господь милостив.

Духай заговорил опять:

— Что, если б ты попал в него, а не в бутылку? Вдруг прострелил бы ему ногу или в живот угодил?

Петур засмеялся.

— Тогда, значит, ему бы не повезло.

— Помнишь, в этой, как она там называется, корчме ты прострелил шляпу кларнетисту?

Петур отрицательно покачал головой.

— Ну, помнишь, когда мы заставили цирюльника цыган побрить на крыше?

Петур выпятил губы, нахмурил лоб.

— Кое-что припоминаю… но, чтобы я шляпу прострелил, этого не помню.

— Так ведь самое феноменальное было в том, что цирюльник брил цыган, а сам ежесекундно с ужасом поглядывал на тебя. И брил он не глядя.

Петур улыбался.

— Да, да, это помню. А потом в питейной я заставил цирюльника песни петь. Он вошел в азарт и, помнишь, здорово пел: «Еще сегодня ночью жандармской кровью распишусь…»

И он пропел песню до конца, спел обе строфы.

— Хорошая песня! Чудная! Никогда еще не слышал ее, — пролепетал Ваи-Верашек.

Духай махнул рукой.

— Старинная песня. Теперь уж ее не знают нигде, а здесь в округе я ее частенько слыхал.

— Я хотел бы выучить ее.

— Ну, вот слушай, — сказал Петур и снова затянул песню. Но пел уже тихо: «Если я войду, если я войду в Абоньскую корчму…»

Ваи-Верашек разыскал в кармане клочок бумажки, и его охватило чувство какой-то смутной радости, когда Петур любезно склонился к нему и стал тихонько напевать.

— Дай, пожалуйста, карандаш! — попросил Ваи-Верашек Духая.

В это мгновение на дворе залаяла собака. Она лаяла все неистовей. В комнате затихли, прислушались. Раздался громкий стук. Все переглянулись.

— Войдите! — крикнул Духай.

Дверь открылась. Вошел милиционер. Худой, высокий человек средних лет.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

— Добрый вечер, — ответили ему два-три голоса.

Петур отвел от него взгляд. Милиционер стоял с застывшим лицом.

— Что здесь происходит? Попойка, что ли?

Он оглядел комнату, взгляд его задержался на бутылках. Духай ответил:

— Да нет. Какая тут попойка? Сидим и беседуем.

— А в бутылках что? Конечно, ключевая вода… Разрешите поглядеть.

Он подошел к столу, поднял стакан и понюхал его. Петур крикнул:

— Нечего принюхиваться! Да, мы пили вино. Никто этого не отрицает.

— Хорошо. А запрещение вам известно?

Петур не отвечал. Ему хотелось молчать. Квашаи попытался смягчить положение:

— Но, милый друг, не будьте так строги. Запрещения мы, к сожалению, придерживаемся, потому что не разрешают пить…

Главный врач подтвердил:

— Придерживаемся. Не так, как председатель директории товарищ Ступко, который, впрочем, тоже придерживается этого запрещения, когда спит.

Квашаи стал оправдываться:

— Ну, выпил человек случайно полстакана вина. Это еще не нарушение. Лучше бы вы тоже выпили стаканчик. В такой холод это не повредит.

Милиционер сказал:

— Я не пью. А у вас ночная пирушка. Ведь я слышал и пенье. С поста видны ваши освещенные окна.

Хозяйка всполошилась. Не закрыты ставни! Вот ходят взад и вперед, и никому даже в голову не пришло ставни закрыть!

— Я слышал и какой-то выстрел. Может, это у вас стреляли, черт его знает…

— Выстрел? Ну, уж об этом я ничего не знаю. А мы ведь с товарищами сидим здесь с самого вечера.

Милиционер насмешливо усмехнулся.

— С «товарищами»? Может, с господами?

— Хорошо, пусть будет с господами.

Петур упорно глядел в пол. Милиционер несколько смутился. Духай только пуще смутил его:

— Я тоже слыхал что-то. Как раз хотел сказать. Но я подумал, что это вы стреляете, Стреляли где-то поблизости отсюда.

— А я не слыхал ничего, — заявил с убедительной простотой Квашаи. — Странно. Ведь у меня слух, как у зайца…

Милиционер колебался: стоит ли поднимать историю из-за выстрела, не будет ли это глупостью или несправедливостью. Но он боялся и поддаваться на эти речи, попасть впросак. Эти буржуи, как видно, ловкачи. Он стоял беспомощный, теряя почву под ногами. Больше всего ему хотелось уйти, но он не находил для этого предлога. Пожалуй, его удерживала и мысль, что, как только он выйдет, над ним будут смеяться.

— Выпейте немного вина, — сказала вдруг хозяйка и протянула ему стакан. — Все сейчас разойдутся по домам, и мы ляжем спать.

Милиционер взял стакан и мигом осушил его. Духай улыбнулся.

— Я не пьяница, но считаю, что изредка выпить немного винца неплохо. Верно, товарищ?

И тут милиционер пожалел, что принял угощение. Он вынужден был объясняться.

— Запрещение введено не для того, чтобы никто и никогда не мог выпить ни одного стакана вина. У этого распоряжения совсем иной… основной принцип. — Он не мог подобрать более вразумительного слова.

— И на красных запрещение не распространяется, не так ли? — накинулся на милиционера Петур, вонзив острый взгляд в его глаза. — Особенно при исполнении служебных обязанностей. Верно? Должен ведь кто-то реквизировать у буржуев этот яд. Верно? Нельзя же дозволять, чтоб он убивал, отравлял, губил их. Не так ли?

Милиционер покраснел до корней волос, даже уши у него стали карминового цвета. Он закусил губу и не произнес ни единого слова.

— Оставь, пожалуйста, Пишта. Обижать гостя неприлично. Он очень славный человек, — проговорил Духай и, подойдя к милиционеру, покровительственно похлопал его по плечу.

— Как же, как же. Превосходный человек. Исключительный человек! Скажите, вы кем были прежде? Сапожником? Или портным?

И Петур расхохотался.

Комната поплыла перед глазами милиционера. Он с трудом проговорил:

— Цирюльником.

— Ах, вот как! «Браво, Фигаро, браво, брависсимо!..» Скажи, Мати (так звали Духая), не этот ли бравый витязь брил наших цыган? Он очень похож на того оборванца.

Духай почувствовал, что атмосфера сгущается, и подмигивал Петуру, взглядом умоляя его замолчать. Петур налил вина в стакан и протянул его милиционеру. Тот был бледен, глаза его горели. Он было замялся, потом взял стакан и выплеснул вино на пол. Посмотрел на пол, хотел бросить и стакан, но все-таки поставил его на стол. Потом вынул блокнот, взял карандаш и указал пальцем на Петура.

— Вас я запишу. Предъявите документы!

Петур глумливо засмеялся.

— Как вас зовут?

— Меня?

— Да, вас.

— Анатаз Балабан! — И Петур снова засмеялся.

Милиционер ждал. Он понял, что это опять комедия, и повторил:

— Предъявите документы.

— Чьи? Мои?

На улице снова залаяла собака. Все прислушались. Лай становился все громче, послышался крик: «Стукни этого пса!» — потом зазвучали шаги, и вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял низкий тщедушный человек в военной форме, за ним в полутьме виднелись еще другие фигуры. Тщедушного человека знали. Он был начальник красной милиции. А Петур все не мог угомониться:

— Ха! Новые гости прибыли!

Начальник милиции спокойно взглянул сквозь пенсне на Петура. Бесстрастность была в его серых глазах, они глядели из какой-то неумолимой враждебной дали. Петур выдержал взгляд, и на губах его застыла злобная улыбка, похожая на гримасу. Но неумолимость другой пары глаз показала ему, что судьба его решена. Сидевшие в комнате ощутили трагичность момента. Они смотрели затаив дыхание.

Тщедушный человечек с интересом обернулся к дверям, потому что один из милиционеров наступил на осколки стекла и, нагнувшись, рассматривал их, желая понять, что это такое. Потом тщедушный человечек вопросительно взглянул на милиционера, неловко стоявшего посреди комнаты.

— Товарищ Михай, у вас есть о чем доложить?

— Да, есть. Я хотел проверить документы всей компании.

— Сейчас? А давно вы здесь?

— Я пришел недавно. Шел по мостку, и вдруг мне бросилось в глаза, что окно освещено.

— Недавно пришли? И все беседовали до сих пор?

Начальник пристально взглянул в глаза милиционера.

Тот ответил очень нерешительно:

— Я допрашивал их.

Начальнику не понравилась эта нерешительность.

— Я вижу, вино пили.

Это, в сущности, был вопрос, но на него никто не ответил.

Начальник обратился внезапно к Ваи-Верашеку:

— Вы кто такой? Ответила хозяйка дома:

— Антал Ваи-Верашек, художник. Он приехал к нам в гости из Будапешта.

Начальник удивленно взглянул на женщину.

— Я не вас спрашивал.

— Я Ваи-Верашек, — ответил художник охрипшим голосом.

— Вас я знаю, — обратился начальник к жене Духая. — Я интересуюсь теми, кого еще не знаю.

Он указал взглядом на Петура.

— Этот господин несколько под мухой. Должно быть, в вашем салоне насосался. — И он насмешливо оглядел красивую комнату. — Верно говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Он встретил нас несколько ехидно… — И вдруг обратился к милиционеру Михаю: — А вы какого дьявола торчали тут? Что делали?

— Пил с нами, — просто сообщил Петур.

— Я так и подумал. Потому вы и решили, что к вам новые гости пришли. Сколько выпил?

— Один стаканчик. Я сама его угостила, — торопливо сказала хозяйка.

— Оставьте, милостивая государыня, — вскричал вдруг Петур, — не берите на себя защиту! Это не рыцари. «Я сама его угостила». Силой. А он отбрыкивался, никак не хотел? Сознательный пролетарий. Ах он, бедняга!

Начальник холодно посмотрел на Петура, как будто ожидал, когда у того совсем развяжется язык.

Петур опомнился и замолчал.

Начальник сказал вдруг:

— Где-то здесь слышались и выстрелы. С водонапорной башни часовой доложил нам по телефону, что он слышал несколько выстрелов из этого поселка.

Все удивленно уставились на начальника, переглянулись и отрицательно замотали головами.

— Здесь никаких выстрелов не было! — перебил милиционер. Он говорил уже прямо и готов был отделаться и от начальника, и от самого дела, которое тот представлял.

— Вас я не спрашивал, потому что вы идиот. А кроме того, и продажная шкура. Можете идти. Ступайте в участок. Завтра утром явитесь ко мне.

Милиционер Михай, не сказав ни слова и не попрощавшись, удалился.

Квашаи попытался повторить так превосходно удавшийся трюк Духая.

— Какой-то треск слышал и я, и где-то поблизости. Был ли это выстрел, не знаю. Но очень похоже было на выстрел.

Духай подхватил:

— Я не слыхал, а у меня слух, как у зайца.

Начальник презрительно улыбнулся. Он задумался, потом сказал одному из своих товарищей:

— Какого черта могли они здесь делать?.. В цель, что ли, стреляли, по бутылкам?

Он подошел к двери, открыл ее, зажег спичку и стал разглядывать осколки.

— Все равно. Главное, что у кого-то из них есть огнестрельное оружие… Надо всех их обыскать по отдельности…

Петур сунул руку в карман.

— Пожалуйста, вот револьвер. Я не думаю, чтобы у кого-нибудь тут еще был револьвер.

— Вы уже давно должны были сдать оружие. Все сроки прошли. Еще в марте!

— Я был на хуторах и не знал ничего.

Начальник осмотрел револьвер, пальцами повертел барабан.

— Одного патрона недостает. Значит, один выстрел сделан, а остальные, видно, товарищу Шварцу померещились.

— Да, одного патрона недостает. Я выстрелил, я никогда этого не отрицал.

— Я же спрашивал, а вы не ответили. Я спрашивал о выстрелах.

— Меня не спрашивали… Я прострелил бутылку из-под вина.

— Гм. Если не в человека, то хоть в бутылку. Так, что ли?

И, как бы объясняя всем присутствующим, он произнес с поразительным спокойствием:

— Любопытная личность.

Револьвер он сунул в карман и задержал на нем руку.

— Ваша фамилия?

— Иштван Петур.

— Товарищ Шоймар, запишите фамилии и местожительство всех присутствующих. А гражданина Иштвана Петура мы возьмем под стражу и уведем с собой.

— Меня?

На этот вопрос начальник не ответил. Он больше не глядел на Петура, а обратился к Шоймару:

— Надо ему надеть наручники, а то в темноте еще сбежит.

Петур заорал:

— Мне?!

Его удивленный вопрос остался без ответа, и тогда он хрипло, неистово заорал:

— Меня вы не закуете в кандалы… Меня вы…

И вдруг в голове его, точно вспышка молнии, сверкнула какая-то мысль.

— Что ж. Можете забрать меня. Можете и запереть. Хорошо!

Но в душе он не мог и не хотел сдаваться.

— Но… я предупреждаю вас, негодяи… Если ваша жульническая авантюра в один прекрасный день придет к концу и ваше калифство на час окончится, тогда молитесь богу, чтобы он смилостивился над вами.

Начальник повторил:

— Надо на него наручники надеть.

— На меня? Ах ты негодяй, красная крыса, ты…

Он подскочил к начальнику вплотную. Глаза его выпучились, все лицо залилось краской, и внезапным движением он ударил начальника под подбородок. Тот отшатнулся, но уже в следующее мгновение Петур лежал распростертый на полу. Начальник с молниеносной быстротой выхватил из кармана револьвер и ударил Петура рукояткой в висок.

— Боже мой! — взвизгнула г-жа Духай.

Милиционеры, схватившие свои винтовки, стояли молча. А вся компания испуганно вскочила. Только Ваи-Верашек застыл в своем кресле. Начальник поправил съехавшее с носа пенсне.

— Товарищ Каня, сбегайте, найдите транспорт. Все равно какой, что попадется. Если этот тип не придет в себя, то вы и Шоймар отвезете его. Наденьте ему на всякий случай наручники. А то он дорогой может прийти в сознание и попытаться удрать.

Хозяйка, сдерживая рыдания, встала на колени перед лежащим в обмороке Петуром и положила руку ему на голову. Рядом с нею опустился на колени главный врач и торопливо расстегнул Петуру воротник рубашки. Он повернул его на спину и тихо сказал г-же Духай:

— Ничего страшного. Сейчас он придет в себя… Дайте воды и полотенце.

В это же мгновение глаза Петура раскрылись, и он блуждающим взором обвел потолок.

Ваи-Верашек все еще не мог двинуться, сердце его бешено колотилось, ему казалось, что он сейчас лишится чувств. Потрясенный, отгороженный стеной смертельного страха, он взглянул на себя словно из бесконечной дали: так вот во что превратилась его торжествующая радость.

Начальник шагал взад и вперед, потом остановился напротив Шоймара.

— У дверей камеры поставьте часового! И надо дать строгое распоряжение следователю, чтобы он самым тщательным образом выяснил его настоящее и его прошлое. С кем он связан и с кем встречается. На квартире его произвести обыск. Все бумаги и письма забрать. Соседей и родственников допросить… Чрезвычайно опасный тип. Достаточно на него взглянуть, и сразу видно, что этот человек совершил за свою жизнь немало преступлений… Не думаю, чтобы я ошибся, — глаз у меня наметанный.

Когда начальник замолчал и равнодушно посмотрел на присутствующих, к нему подкрался Духай.

— Товарищ начальник… Господи… что же с нами будет?

Начальник удивленно развел руками.

— А что же может быть с вами?

— Но ведь мы ничего не сделали, ровно ничего. Мы ни в чем не повинны и вдруг оказались замешаны в какое-то дело… Мы же ничего…

Начальник, размышляя, ответил:

— Как ничего? Самое меньшее — нарушили запрещение. Устроили пьянку.

— Но ведь за это нас не покарают?

— Это уж к нам не относится. Наше дело доложить…

— Но все-таки как вы думаете, товарищ начальник?

Начальник пренебрежительно оглядел Духая.

— Случай не так прост. Тут был выстрел. Следовательно, огнестрельное оружие вы утаили все совместно. Вы хотели, мягко выражаясь, ввести нас в заблуждение.

У Духая потемнело в глазах. Какой ужас! Все это ему даже в голову не приходило. Его могут посадить в тюрьму. Всему конец. С ума сойти! Нет, это невозможно перенести!

— Но почему вы так перепугались? Не думаете же вы, что вам отрубят голову?

— Ужасно! — пробормотал Духай в отчаянии.

— Ну вот видите, вы тоже настоящий контрреволюционер.

— О, почему вы так говорите, товарищ начальник?

— А потому, что вы очень боитесь нас.

И начальник холодно и насмешливо улыбнулся.

1932

Перевод А. Кун.

Египетский писец

Давние, очень давние воспоминания дремлют в моей душе, и на днях, когда я, глубоко задумавшись, грезил в каком-то странном полусне, они ожили и прорвались в мое сознание. В очень далеком прошлом я был бронтозавром и пал жертвой хищника — саблезубого тигра. Добрых несколько тысячелетий назад побывал я и птицей с зубастым клювом, и костистым хвостом; в бурю сломало мне крылья, и после долгих мучений я погиб. В средние века, будучи монахом, я жил припеваючи в счастливом уединении. Совестно только, что больных я лечил довольно странным образом. Заставлял их, например, при желудочных заболеваниях глотать глинистую землю, смешанную с древесной корой и еще какой-то дрянью. Ныне, вспомнив об этом, я от души сожалею о тех несчастных, но ведь пользовал я их с добрыми намерениями и на основе тогдашней науки. Оправданием мне служит лишь то, что, как лечащий монах, я поступал правильно. Помню, когда боли не прекращались, мне удавалось порой добиться кратковременного облегчения страданий искусными словами утешения. На вопросы отчаявшихся больных, доколе терпеть им невыносимые муки, я отвечал: боль прекратится немедленно, как только пройдет dolor:[62] потерпи! Быть может, с тех пор и стали пользоваться этим методом.

Несколько сот лет назад был я зеброй в Африке, и меня растерзал лев. Банальная история, ее даже не назовешь великой трагедией: все наслаждения, которые может предоставить жизнь зебры, я пережил, да и приключение-то со львом длилось недолго — не более двух минут, если считать на нынешний человеческий счет. Поверьте, удаление зуба приносит куда больше переживаний.

Однако мне хочется рассказать подробнее о своей египетской жизни. Дело в том, что я жил и в Египте, причем довольно долго, и умер в преклонном возрасте, легко, не болея, просто тихо угас, как пламя лампады от дуновения ветерка. А ведь в этот период жизни мне не раз грозила смертельная опасность. Потом, в конце, расскажу об одном случае, когда я едва не был предан самому страшному из всех видов смерти, которые могли постичь меня в любой из прожитых жизней, — мне угрожало медленное сожжение на костре после изощреннейших пыток.

В Египте я принадлежал к касте жрецов, правда, самого низшего ранга, скорее, был просто писцом. Жили мы неподалеку от Тебы в маленьком здании, похожем на храм, нас было около пятидесяти человек. Верховный жрец, три главных жреца, много жрецов высшего ранга, простые жрецы и пятеро-шестеро мелких людишек, вроде меня. Собственно говоря, это было научное заведение, ученые-жрецы здесь наблюдали за звездами, следили за погодой, с особым рвением исследуя закономерности дождливого периода, и исцеляли болезни, по крайней мере, пытались это делать.

Один жрец с утра до вечера считал пролетавших над храмом ибисов и искал взаимосвязь между количеством птиц и дождем, который либо шел на следующий день, либо нет. Когда я попал в храм, сей жрец уже тридцать лет считал ибисов. И ввиду того, что по количеству ибисов никак нельзя было предсказать дождливую или сухую погоду, другой жрец — после тридцатилетних колебаний — заявил, что нет никакой связи между числом птиц и дождем. Прочие жрецы весьма неодобрительно отнеслись к его заявлению, назвали вольнодумца-жреца ниспровергателем основ — эти слова я точно запомнил, — а верховный жрец сделал ему строгое внушение. И ученые-жрецы пришли к выводу, что всему виной неправильный ежедневный подсчет птиц, ведь после наступления темноты ибисы продолжают летать над храмом, только вот сосчитать их и прибавить полученное количество к уже имеющемуся числу невозможно.

Могу смело сказать, что даже с точки зрения современного человека я обладал здравым рассудком и кротким нравом. Именно поэтому из меня не могло выйти ничего путного, и я принадлежал к горстке людишек самого низкого звания, выполнявших техническую работу. Естественно, меня постигали и другие несчастья, посерьезнее, чем дарованный мне разум. Так, однажды во время своих путешествий — еще до того, как я поселился в храме, — я набрел на какие-то неизвестные руины и там случайно обнаружил уцелевшую библиотеку какого-то погибшего мира. Мира, почти достигшего уровня современной культуры. А быть может, целиком достигшего, ибо он ведь погиб.

В том исчезнувшем мире было, например, известно книгопечатание. И книги, найденные мной в развалинах, были изготовлены типографским способом. Что это были за книги? Математика, химия, анатомия, биология, психология, экономика, история. Мне даже попались произведения художественной литературы и несколько переплетенных годовых комплектов ежедневной газеты.

Точно помню, как я — уже расшифровав письмена и язык — раскрыл один такой переплетенный комплект и взглянул на первую газетную полосу. Она начиналась передовой статьей под названием «Больше терпеть нельзя!».

В этом сгинувшем мире знали, что существуют бациллы и прочие невидимые простым глазом организмы, возбуждающие заразные болезни. Знали, что разум — не единственная сила, управляющая поступками, что они рождаются из самой глубины наших инстинктов и, больше того, истоками их является некая совокупность забытых или, скорее, преданных забвению воспоминаний и впечатлений. Там было налажено производство очков, астрономы располагали телескопами, и там измеряли давление воздуха, выстукивали и выслушивали стетоскопом сердце, умели летать и производили операции с помощью электроиглы.

Не стану больше рассказывать о том мире.

Книги я осилил за десять лет. О том, как я их прочитал, то есть каким образом разгадал язык, как научился читать, — обо всей работе, проделанной тайком, украдкой, теперь говорить не буду. Я приобрел познания, несовместимые с эпохой, в которой я жил, они никак не укладывались в ней. Книги я сжег, а знания хранил в глубокой тайне. Но и этого было недостаточно. Ежедневно я занимался самовнушением, повторяя: «Я ничего не знаю, никому ни о чем никогда не скажу!»

Вполне естественно, я поступал так потому, что в книгах по истории исчезнувшего мира прочел о том, как развивалась его культура. Узнал, как вынужден был покинуть родину, спасаясь от смертной казни, тот, кто первым обнаружил, что кровь в живых организмах не неподвижная, а циркулирующая жидкость. А тот, кто… э, не стоит и продолжать!

Свои знания я нес, как тяжкий груз, постоянно дрожа от страха выдать себя, но потом напрактиковался в молчании и в конце концов почувствовал себя в безопасности. Разумеется, все, что говорили, писали и делали ученые, полуученые и вовсе неучи в нашей стране — Египте того времени, я считал чистейшей ерундой. Чтобы не оказаться неточным в своем изложении, должен признать: иногда у нас говорили и делали — менее всего писали! — вполне разумные вещи. Например: летом бывает тепло, а зимой не очень — так говорили (не надо забывать, что речь идет о Египте); если случайно прикасались к горячему горшку, тут же отдергивали руку — так делали. Естественно, я никогда не мог возвыситься до ученых и полуученых, не мог подняться выше звания писца, а точнее, копировщика. Самое большее, что я мог, это учить детей механически заучивать правила, следовательно, занимал в обществе положение, соответствующее нынешнему идеальному учителю гимнастики, шахматисту из кофейни или тоже идеальному зубному врачу, не имеющему понятия ни о чем на свете, кроме удаления и пломбирования зубов. Но даже в мире себе подобных, стоявших на общественной лестнице чуть выше рабов, я выделялся, как уродливая недоразвитая пятая конечность какого-либо четвероногого.

Мне приходилось быть очень осмотрительным, а это давалось не легко. Отнюдь. Однажды, например, в моем присутствии кто-то спросил одного из ученых главных жрецов: почему брошенный в воду камень тонет, а дерево остается на поверхности. Ученый главный жрец отвечал без колебаний и вразумил невежду, пояснив, что дерево — любимое растение бога воды Хани, и бог охотно несет его на своей груди, а камень ему безразличен, о нем он не заботится — пусть себе тонет. Я, конечно, знал об удельном весе, о соотношениях удельного веса дерева, воды и камня, но не перебивал, не вмешивался. Или другой случай, он произошел с сыном верховного жреца. Однажды юноша принял участие в охоте на львов, он выбрал неудачное место и стоял спиной к хищникам, и один из них набросился на него с диким ревом. Юношу вырвали из когтей льва, но вскоре у него развилась странная болезнь, о которой жрецы — врачи Египта того времени ничего не знали, но я читал о ней в своих тайных книгах. По временам молодого человека охватывал ужас, он дрожал всем телом, плечи, руки, голова ритмично подергивались. Вообще-то дергался он с тех пор постоянно, хотя и не столь резко. Тряся головой, он, казалось, твердил: «Нет, нет, нет!», а вздергивая плечи, словно умолял: «Оставь, оставь, оставь!»

Ученые установили, что дух одного из убитых врагов верховного жреца вселился в юношу и терзает беднягу; враг был главой другой религиозной секты, и изгнать его дух можно только устрашением. Следовательно, время от времени надо пугать духа, а по сути дела, самого юношу. Его, например, укладывали в сарае, усыпляли тихими, ласковыми словами, затем оставляли одного, а спустя немного времени подгоняли к сараю львов, хищники начинали кусать, грызть, рвать друг друга, юноша просыпался от дикого рева, шума, сарай сотрясался и, казалось, сейчас обрушится. Состояние его с каждой неделей ухудшалось, но я ничем не мог ему помочь, это ведь ясно. Надеюсь, не нужно объяснять, почему именно, и оправдывать себя. Не говоря уже ни о чем ином, если бы я распустил язык и принялся отрицать то, что болезнь вызвана злым духом, мои утверждения противоречили бы учению святой веры.

Замечу, между прочим, что благодаря моей постоянной замкнутости, немногословию, которое можно было объяснить благоговением, и уклончивым ответам меня считали хотя и славным парнем, но слабоумным и частенько надо мной посмеивались. Если я попадал в общество — случайно, так как я избегал людей, — о чем бы там ни заговаривали, о том ли, что цель поэзии — прославление бога Солнца, что искусство всецело — проблема форм, а возможно, одно из средств освобождения рабов, что самый эффективный метод поднятия общественного благосостояния — строительство пирамид, ибо оно предоставляет людям работу, я молчал, но ощущал безошибочно: что я ни скажу, меня слушать не станут, у них есть о чем говорить лишь друг с другом, я для них нуль.

Однажды мне пришлось наблюдать, в качестве официального лица, за пытками и казнью одного еретика. Еретик принадлежал к числу тех несчастных, которые задумываются над явлениями и что-то начинают осознавать. Человек этот решил, что узнал нечто полезное о глазной болезни, называемой трахомой. Не так уж много, просто у него возникло подозрение, что между трахомой и неопрятностью, по-видимому, существует некая связь. А если это так, то, по его мнению, чистота может служить защитой от трахомы.

Такие вот, не скажу, убеждения, вернее, только догадки, возникли у этого еретика, и он всюду и везде о них болтал. Среди тех, с кем он разговаривал, нашлись и сообразившие, что он прав, но они все же отмахнулись от него, на нынешний пештский манер: «Э-те-те-те-те!» Другие ничего не поняли из его слов, стали с ним спорить, сердились и осыпали еретика ругательствами и угрозами. Обо всем этом я узнал во время процесса над ним, где присутствовал в качестве писца и записывал ход разбирательства дела. Судили еретика жрецы-судьи.

— Что вы понимаете под чистотой? — спросил главный жрец. — Соблюдение какой чистоты вы имеете в виду?

Мне хотелось подсказать обвиняемому: «Под чистотой, вернее, духовной чистотой, я понимаю ежедневную молитву святому крокодилу». Конечно, шепнуть это было нельзя. Но признаюсь также, что я и не стал бы шептать. У меня не было никакой уверенности, что еретик и впредь не будет говорить, как ему заблагорассудится, а начни я мудрить со своей подсказкой, он возьмет да и выдаст меня, скажет, что я мешаю ему, оказываю давление, вынуждаю отвечать не по совести. Знаю я этих еретиков! Словом, я только ощутил желание шепнуть, но не шепнул, не мог шепнуть, да и не стал бы шептать. Еретик ответил на вопрос главного жреца так:

— Надо ежедневно умываться, нельзя касаться глаз руками, в особенности грязными, каждый должен пользоваться отдельным полотенцем — вот что я понимаю под соблюдением чистоты.

Все судьи были возмущены. Лица их раскраснелись, глаза расширились, рты приоткрылись, некоторые даже зубами заскрипели, недоставало только, чтобы они бросились на обвиняемого и откусили ему голову. Сравнительно сдержанным оставался председательствующий главный жрец, от волнения он только оторвал свою приклеенную козью бородку и вынужден был выйти из зала, чтобы вновь ее приклеить. Когда он снова занял свое место, то очень спокойно спросил:

— Что вы понимаете под умыванием? Быть может, вы думаете, что вода отпугивает бога солнца Ра, который наказывает этой болезнью тех, кто грешит глазами и глядит не туда, куда положено?

Мне опять захотелось подсказать обвиняемому и маленькой хитростью немного смягчить его участь: «Да, именно так, ведь бог солнца Ра одновременно и бог огня, а вода — враг огня, значит, там, где есть вода, у огня нет власти». По крайней мере, следовало дать такой ответ, хотя оправданием это было весьма сомнительным.

Однако еретик отвечал по собственному разумению. Говорил о гное, который заносят вместе с грязью из больных глаз в здоровые, пользуясь общим полотенцем. В тот день главный жрец, видимо, был во власти странного благодушия; так как определенно хотел помочь несчастному заблудшему. Он сказал:

— Если заболевание возникало бы так, как вы ошибочно думаете, — он так и сказал: думаете, — болезнь была бы не справедливым наказанием святого Ра, а следствием чего-то иного, воздействием какого-то вещества и какой-то случайности?

— Да, я думаю, что болезнь не является наказанием Ра, — упрямо ответил обвиняемый, в глубине души, наверное, давно обрекший себя на сражение.

— Довольно! — Возмущение жрецов-судей выразилось в громких криках, прочие присутствующие реагировали неясным гулом. Даже я, чтобы молчание не показалось демонстративным, быстро пробормотал, разумеется, на языке египтян, какой-то вздор, по-венгерски звучавший примерно так: «Кале-мале-пале!»

Еретика приговорили к пыткам и сожжению на костре. Мне пришлось до конца смотреть, вернее, слушать исполнение приговора, ибо я не поднимал взгляда от папируса. Я слышал вопли жертвы, а спустя несколько часов лишь замирающие вздохи и стоны. Между воплями и стонами воцарялась напряженная тишина, которая была ужасней воя.

Но самое страшное, что мне пришлось услышать, это хор, сопровождавший вопли и стоны еретика. Подобный хор все мы слыхали, сейчас скажу, при каких именно обстоятельствах: судьи-жрецы и остальные присутствующие стонали, мяукали и завывали — нет, не как собаки, а будто кошки. Да, да, я имею в виду спаривание кошек.

С того дня я утроил ежедневные занятия самовнушением и стал еще более молчаливым. Даже встречаясь со знакомым, который спрашивал, как я поживаю, я давал весьма уклончивый ответ. Думаю, это не требует особых пояснений. Ведь если на вопрос: «Как поживаешь», ответить: «Хорошо», это может возбудить справедливую зависть к тебе или твой ответ расценят как насмешку; если же на подобный вопрос ответить: «Плохо», то задавший его может подумать: «А, вот оно что, ему плохо, он себя плохо чувствует, значит, недоволен нашими общественными порядками!»

Теперь наконец расскажу о смертельной опасности, которой я подвергся. Как-то вечером, направляясь к своей лачуге, брел я по маленькой поросшей травой лужайке и встретился с одним ученым жрецом. Я смиренно приветствовал его подобающим образом, воздев руки и отвесив глубокий поклон, и собирался продолжать путь. Но когда я двинулся дальше, он окликнул меня:

— Постой-ка, брат!

— Я в вашем распоряжении.

— Послушай! Я сделал грандиозное открытие. И не одно, а много, больше того — открыл целый мир! Я разгадал строение мира, нашел к нему ключ, и это так взволновало меня, что я просто должен поделиться с кем-то, поговорить с человеком, с живым существом.

Вам ясно то, что сразу же уловил я? Чувствуете это декрещендо? С кем-то — ну, «кем-то» я, возможно, и не был. Значит, с человеком, даже еще меньше, с живым существом. Вот как ценили меня в Египте! А ученый жрец продолжал:

— Ты встретился мне случайно. Ну, не беда, быть может, это даже к лучшему. Мое открытие не созрело еще для того, чтобы я мог сообщить о нем своим ученым коллегам. Расскажу тебе, что я открыл. Думаю, ты поймешь, я давно подозреваю, что ты не столь глуп, сколь прикидываешься.

Тут я мог себя выдать, но только улыбнулся. Не стану приукрашивать, улыбнулся я идиотски.

— Так слушай же!

— Я само внимание. — Для подтверждения того, что я весь обратился в слух, я даже подергал себя за правое ухо.

Конечно, у меня сразу появилось плохое предчувствие. О, святые боги, хотел я воскликнуть, Ра, Изида и Озирис. А что, если он на самом деле открыл какую-нибудь истину, предположим, закон тяготения?

— Весь вечер я наблюдал за луной. Даже не наблюдал, а просто на нее смотрел. Смотрел пристально, смотрел рассеянно, отводил от нее глаза, снова вглядывался. И вдруг у меня возникла давно дремавшая в мозгу мысль.

Тут я совершил первую неосторожность. Мне следовало спросить: где? Он бы повторил: в мозгу. Я должен был ужаснуться, пожалеть его и предложить обратиться к Сут-Ра-Месу, нашему самому знаменитому врачу. Все это я упустил и дал ему возможность продолжать:

— Луна круглая. Понимаешь? Я смотрел и видел, что она круглая.

— Понимаю, — допустил я роковую обмолвку.

— Вот видишь, ты все-таки соображаешь.

— Пардон, пардон, — спохватился я. — Я на самом деле ничего не понимаю.

Однако жрец больше не мог сдерживаться, ему было необходимо высказаться, следовательно, мне он уже не поверил и продолжал:

— Луна круглая. И свет получает от солнца.

Да, да, мысленно, тайком возликовал я, и во мне разгорелось отчаянное любопытство к ходу его мыслей, к тому, что он мог заметить при отсутствии приборов, как пришел к своим заключениям, и я подумал: мне конец! Пусть лучше мучительная смерть, чем вечное молчание, больше я не выдержу! Собственная решимость привела меня в ужас. Мне надо было протестовать против того, что он говорит, уверять, что это бессмыслица, но горло у меня перехватило, и я не мог выдавить из себя ни звука. А ведь ясно чувствовал, что быть беде. Обо мне жрец не заботился, я для него был лишь предметом, каким-то электрическим проводником, с помощью которого можно унять его волнение, и он спешил выговориться:

— Луна круглая. Свой свет она получает от солнца. Ее обращенная к солнцу сторона всегда светла. Солнце неподвижно! Оно бесконечно велико! Во много раз больше земли. Это раскаленная круглая масса. И земля тоже круглая. Она движется! Вертится вокруг себя. Луна меньше земли. Этого ты не понимаешь, правда? Не можешь понять. Так послушай же!

В ужасе я хотел бежать. Но жрец схватил меня за руку, он был силен, словно буйный помешанный, и не отпускал меня.

— Слушай! Моя первая мысль исходит из наблюдений, которые я сделал во время морского путешествия. Я увидел далекий парус, плывущий в открытом море. Мы приближались к нему. Сначала виднелась только верхняя часть паруса…

— Нет, нет, нет! — заорал я и, вырвавшись у него из рук, бросился наутек.

В ту ночь я не спал. И мои скверные предчувствия вскоре оправдались. Две недели спустя ученый жрец по имени Нем-Мат-Ра предстал перед судом. Обвинялся он вместе с двадцатью одним сообщником — всеми теми, с кем он общался в последние дни. И среди них был я.

Нас всех обвинили в еретичестве, в поругании веры, в распространении лжеученья, в предательстве родины, в богохульстве, подрывании авторитета Египта, в подстрекательстве против частной собственности, в непристойности, клевете, в устройстве публичных скандалов и в нарушении законов.

О судебном разбирательстве мне ничего точно не известно, вернее, я знаю лишь, как проходило дело, касающееся меня. Допрашивали меня последним. Недолго, не более получаса. Я был изворотлив, как уж, и мне еще повезло. На вопрос о месте рождения по странной рассеянности я ответил, что родился в Апоштаге[63]. Услышав это, судьи рассмеялись, а один из них, удивленно всплеснув руками, сказал:

— Такого и города-то нет.

Когда мои личные данные занесли в протокол, последовали вопросы, касавшиеся существа дела. Звучало это примерно так:

— Признаешь ли ты, что в половине двенадцатого ночи 20 мая 1562 года до рождества Христова Нем-Мат-Ра сообщил тебе о некоем своем новом открытии?

— Признаю.

— Расскажи, о чем он говорил.

— О луне, солнце и, если не ошибаюсь, о земле, — ответил я сначала вполне вразумительно, чтобы мне и в дальнейшем верили.

— Что он сказал о луне?

— Он сказал, будто обнаружил, что становится круглым, когда смотрит на луну.

Главный жрец не мог удержаться от улыбки. Остальные жрецы-судьи рассмеялись.

— Может быть, он сказал не совсем так, — продолжал главный жрец, все еще улыбаясь.

— Именно так и сказал.

— Может, он сказал, будто открыл, что луна круглая?

— Этого он не мог открыть.

— Почему?

— Нельзя открыть того, чего нет.

Жрецы внимательно слушали, двое-трое из них кивнули головами.

— Но он все же утверждает, будто сделал такое открытие. И, кроме того, установлено, что на вопрос, понял ли ты его, ты ответил утвердительно. Правда это?

(Где, черт побери, мог подслушивать пронырливый доносчик, ведь мы стояли у моей лачуги на покрытой дерном лужайке, и вблизи даже кустика не было!)

— Конечно, с вашего позволения! Конечно, правда. Это легко понять.

По залу прокатился гул.

— Тогда расскажи нам, что ты понял и как разобрался в том, что понял.

— Да так и понял, как он сказал. Что он делается круглым, когда глядит на луну. Я еще подумал, он, наверное, на корточки опускается и становится совсем как шар.

Судьи беспомощно переглянулись, затем снова начали смеяться. Но не все. Один тощий, бледный судья был заметно раздражен. Наверное, почувствовал, что добыча вот-вот ускользнет у него из рук. Другой жрец, хохотавший так, что у него выступили слезы и смыли намалеванные зеленой краской полосы под глазами, неожиданно перестал смеяться и безнадежно махнул рукой. Этот жест означал:

— Оставим, ведь это безнадежный идиот.

Но председательствующий верховный жрец не хотел так легко уступать.

— Что сказал Нем-Мат-Ра о солнце?

— О солнце, о солнце, о сооооолнце. Что оно светит.

— Это мы знаем, но этого он не говорил. Вернее, сказал по-иному, даже больше сказал.

— О солнце, о сооооолнце…

— Ну, а что он сказал о свете луны?

— А, правда! — И я хлопнул себя по лбу. — Теперь вспомнил. И про солнце вспомнил. Он сказал, что луна просит солнце одолжить ей на ночь свет. Вечером берет взаймы, а утром возвращает.

Раздался такой взрыв хохота, что верховный жрец призвал судей к порядку и пригрозил очистить зал.

— А что с землей? Говорил что-нибудь Нем-Мат-Ра?

— Он только с земли и говорил, с вашего позволения.

— Но ты упоминал о луне и о солнце.

— Он с земли говорил, с вашего позволения, стояли-то мы, изволите знать, на травянистой земле, на лужайке возле моей лачуги.

— Ты не понял вопроса, — продолжал главный жрец с тем бесконечным терпением, с которым человек посягает на жизнь своего ближнего. — Что он сказал о земле, о нашей земле, той, на которой мы живем?

— Понимаю. Он сказал, что землю освещает солнце.

— Это мы знаем. Но он говорил и другое. Что он сказал о форме земли?

— Что у нее очень красивая форма.

— Словом, такая круглая, да?

— Не круглая, а вроде тарелки.

— Так он сказал?

— Сказать не сказал, но я говорю.

— Правильно. Земля на самом деле имеет форму тарелки. И она вертится?

Итак, верховный жрец делал последнюю попытку спровоцировать меня. Мне вспомнился — своеобразная ассоциация идей! — саблезубый тигр: от него я тоже увертывался в бытность свою бронтозавром. Я хотел сразиться с ним, перебирал лапами, бил хвостом влево и вправо, но тигр решил меня перехитрить, и ему это удалось. Теперь я крутился, вернее, выкручивался так:

— Вертится ли земля? Об этом я пока не задумывался.

— А как ты думаешь теперь?

— Вертится ли, вертится ли? Ну, если Амон, который держит землю на животе, начнет вертеться, то и земля завертится.

Верховный жрец махнул рукой, извещая, что допрос окончен и стража может меня увести.

Полчаса спустя объявили приговор. Всех обвиняемых осудили. Часть их, в том числе и Нем-Мат-Ра, приговорили к пыткам и сожжению, другую часть к захоронению живьем, одного меня оправдали. Главный жрец даже похвалил меня, но что он сказал, я не запомнил, так как от великой радости не прислушивался к его словам. В голову запала и осталась в ней лишь одна фраза, точнее, конец ее: «…но все-таки честный человек».

Я заметил, что тощий, бледный жрец-судья теперь улыбался. Его улыбка еще возбуждала во мне некоторый страх, но все же не очень беспокоила, и, говоря откровенно, я много раз подряд подумал: «Чтоб тебе лопнуть!»

Так я жил в Египте. Не слишком скверно, хотя несколько раз, особенно в случае с Нем-Мат-Ра, и пришлось пережить приключения, которые «легко могли стать роковыми».

А теперь я снова живу после нескольких промежуточных жизней. И не двадцать один год — сейчас уже 1935-й, — а все пятьдесят два. И не в полной безопасности. Ибо никогда нельзя знать — это я говорю, располагая опытом в несколько десятков тысячелетий, — когда «дому грозит опасность».

Недавно мне довелось встретиться на улице со знакомым, который спросил:

— Как поживаешь?

И посмотрел на меня таким же взглядом, как один египтянин или монах Клементий из моей средневековой жизни, о котором я даже не рассказывал. Или змея из кустарника в бытность мою зеброй. Хотя на губах его играла улыбка. И я, имея за плечами бесконечно большой опыт и огромную практику, вышел из этой минутной ситуации не самым блестящим образом. Встреча была неожиданной, застала меня врасплох. Ответить на вопрос я, конечно, не ответил, но смог уклониться от него, лишь задав — за неимением лучшего — встречный вопрос:

— А ты как поживаешь?

1935

Перевод Е. Тумаркиной.

Земля

Когда разразилась война, Михай Бако жил еще дома в деревне. Работал он, как и всю жизнь, поденщиком. У него была жена и трое маленьких детей, один из них грудной. Семья снимала комнату в доме хозяина — кулака Яноша Деака. Они пользовались также кухней и садом в четверть хольда. Хозяин жил на хуторе, и вторая комната была заперта.

Жене Бако мало было проку от сада, — ей все время приходилось возиться с детьми. Это была неряшливая, толстая женщина с красным лицом; соседи называли ее грязнухой. В комнате, в кухне и во дворе у нее всегда был беспорядок, поэтому говорили еще, что она лентяйка. Иногда на обед детям она давала только хлеб с вареньем, из-за этого ее считали легкомысленной: заведется у нее несколько пенгё, она их тут же и протранжирит; нажрутся один раз, а потом голодные сидят, слюни глотают. Самого Бако соседи называли заядлым коммунистом: он вечно ворчал, что поденная плата мала.

Примерно с середины войны Бако стал работать в Будапеште: носил уголь на вокзале в Йожефвароше[64]. Раз в две недели ездил на воскресенье домой, к семье. Затем начались бомбежки. Дома у него спрашивали, не страшно ли ему в Пеште, — ведь вокзал самое опасное место. Но он был человек неразговорчивый: бывало, даже плечами не пожмет в ответ. Лишь однажды сказал:

— Бедному человеку все едино, где ни быть. Нигде не скроешься.

Жена иногда пыталась уговорить его остаться дома: и в селе работа найдется, как-нибудь проживут.

— Куда мне деваться с тремя сиротами, если тебя убьют? — причитала она.

Бако не отвечал, смотрел в небо. Может быть, колебался. Однако в понедельник вставал рано на рассвете, целовал жену, детей и уезжал в Пешт. Нужны были деньги на жизнь, да еще домишко хотели выстроить: не вечно же батраками бездомными мыкаться.

Однажды в воскресенье с хутора на телеге прикатил хозяин. Он застал Бако дома. Во время беседы (говорил только хозяин) спросил:

— Что говорят в Пеште, кто выиграет войну?

Бако ответил:

— Кто бы ни выиграл, ни мне, ни семье моей хуже не будет!

— Ну-ну! — оторопел хозяин и перевел разговор на другое, спросил, когда будет готов дом. Он, мол, переезжает в деревню, а жена и дочь не хотят жить вместе с такой большой семьей.

Хозяин сказал это мягко, но, поглядев на детей Бако, мысленно добавил: не потерпят они в своем доме таких оборванцев!

Вскоре после этого разговора Бако уступил мольбам жены и остался дома. Они зажили еще беднее, потому что поденная плата стала совсем мизерной. Хозяева говорили, что при таких доходах больше и не заплатишь, очень уж низки цены на сельскохозяйственные продукты. Да и работа не каждый день случалась. В селе судачили о семье Бако. Негоже, мол, детям чумазым да оборванным бегать. Люди считали, что Бако не очень-то гонится за работой. И не следовало, мол, ему бросать хорошее место в Пеште. Чего дрожать за такую жалкую жизнь? Жена Часара прочла в газете очень умную статью, где было сказано, что крестьянки неэкономно обращаются с продуктами и не умеют готовить. Потому-то дети Бако и питаются так плохо. Когда речь заходила о Бако, Иштван Часар, у которого было восемьдесят хольдов земли, заявлял, что завидует таким людям, как Михай. Им лучше всех живется. Ест, как все прочие, а забот никаких: ведь не он платит большие налоги.

В конце войны Бако забрали в солдаты. Так как он прихрамывал на одну ногу, его послали отбывать трудовую повинность в Будапешт, а оттуда вскоре переправили в Задунайщину. В то время русская Красная Армия вышла к Тисе. При отправке Бако сумел передать весточку с земляком, но письма послать уже не мог; связь с семьей прервалась. В то время как раз достраивался их дом. Бако отложил немного из заработанных в Пеште денег (пришлось поголодать) да ссуду на строительство взял — шурин за него поручился, — так вот и удалось сколотить сумму на дом. В четыре тысячи восемьсот пенгё обошелся. Стоял, как одинокая сторожка, на маленьком холме у южной околицы, совсем почти за селом. Жена с детьми переселилась в домишко, который был таким крохотным, что они едва в нем разместились.

А Михая Бако начальники уводили все дальше на запад. Его служба была непрерывным походом, — привал, и снова марш. Голодный и замерзший, он хромал в тупой усталости, не понимая, что с ним происходит. Он лишь смутно догадывался, что дела господ не очень-то блестящи. Жалеть об этом он не мог, да и не хотел. Его товарищи по службе иногда тихонько переговаривались о чем-то. Но из их речей он не мог разобрать, что к чему: одни с горя повесили головы, у других появилась надежда, а на что, он не знал. Офицеры время от времени внушали солдатам, что скоро армия остановится, а затем повернет обратно. Выбьют, мол, русских из страны, и все те, кто остался дома, жестоко поплатятся. Один из солдат, стоявший рядом с Бако, как-то пробормотал:

— Если могут выгнать, зачем было пускать их сюда?

У Бако вырвалось одобрительное:

— Вот именно!

От товарищей по службе Бако слышал, — это передавалось шепотом, — что Будапешт давно пал. Слышал он и о каком-то правительстве, о готовящемся разделе земли. Об этом говорили солдаты, впрочем, и офицеры тоже, которые разъясняли, что в Венгрии хотят отнять землю у законных владельцев.

Русские уже приближались к Германии. Отряд, где служил Бако, уводили все дальше на запад. Бако слышал, что в его придунайское село давно вступила Красная Армия. Однако он не знал, что в том районе шли бои. Несколько артиллерийских снарядов залетело в село. Один снаряд попал в его дом. Дети гуляли на улице, но жена возилась в кухне: взрывом ее убило.

Старший брат Бако, такой же батрак и бедняк, как Михай, взял детей к себе. Жену Бако похоронили, а чувствительные женщины-соседки даже оплакали ее. Потом принялись судачить о бедных сиротках и несчастной женщине. Нужен им был дом? Могли бы подождать с переселением до весны, когда придет конец этой проклятой войне. Так ведь их подгонял этот злодей Янош Деак…

О Михае Бако сельчане ничего не знали, да и он не получал известий из дому. О смерти жены узнал лишь по дороге домой, через несколько месяцев после окончания войны. На одной из станций, находящейся неподалеку от села, ему надо было пересесть на местную железнодорожную ветку. Там он повстречался с Ференцем Черняком.

— Это ты, Мишка? — вырос перед ним Черняк. — Еле узнал тебя: очень уж ты отощал.

Они пожали друг другу руки. Черняк без обиняков перешел к делу.

— Знаешь, что твоя жена умерла?

Бако молча смотрел на Черняка своими серыми глазами. И ни о чем не спрашивал. Черняк сам принялся рассказывать: снаряд попал прямо в дом; женщина не мучилась, конец наступил мгновенно. Когда Черняк замолчал, Бако некоторое время глядел прямо перед собой, затем спросил:

— Дети?

Черняк ответил:

— Дети у твоего брата.

Они вместе сели в поезд, — Черняк тоже ехал домой.

Сидели они на скамьях друг против друга и больше об этом не говорили. Черняк рассказывал о том, что произошло в селе. Сказал, что провели раздел земли, но Михай Бако не попал в список, потому что отсутствовал. Колеса стучали; Бако молчал, глядел на окна, как и чем засеяны поля. Из черной табачной пыли он скрутил сигарету и закурил. Ни о чем не расспрашивал. «Не попал!..» Бако задумался над этим. Он и представить себе не мог, как попал бы в список, даже если бы находился дома. Ведь люди, у которых есть земля, — словно из другого теста. Есть она у Иштвана Часара, у Яноша Деака, но ни у одного из Бако земли никогда не бывало.

— Твой брат тоже получил восемь хольдов, — снова заговорил Черняк, который поначалу забыл сообщить об этом.

— Восемь?

— Да, восемь.

Только много позднее Бако слегка улыбнулся.

— Вот и наймусь к нему в поденщики!

Дом Бако превратился в развалины, и он остановился у брата переночевать и поужинать. Поцеловал детей. Подарков он не привез. Лишь погладил детей по головкам. Он приехал голодный, без единого филлера. На ужин была картошка в мундире.

На другой день рано утром он отправился искать работу, но не нашел. Случалось это и раньше, — ничего, найдет. Потом сидел дома. Одного ребенка покатал верхом на колене. Самому маленькому пощекотал шейку: пусть малыш посмеется!

В полдень к нему зашел Пал Цомбои.

— Здорово, Мишка! — приветствовал он Бако. Сел. Вынул трубку. — Где побывал? — спросил он. — Мы уж думали, что не вернешься домой. Вот ты и не попал в список при разделе земли.

Бако кивнул: верно, мол.

— Так вот послушай! — начал после небольшой паузы Цомбои. — Теперь всюду организованы земельные комитеты. И у нас в селе есть. Четверо нас там, я тоже член комитета. Для того и пришел к тебе, чтобы сказать: землю ты получишь. Ты не требовал земли, тебя никто не записывал, поговаривали даже, что погиб ты на войне. Но ты вернулся, а две недели назад умер Андраш Яс. После него никого не осталось, и его десять хольдов освободились. Теперь их получить ты!

Михай Бако, смотревший в землю, даже сейчас не поднял взгляда. У него кружилась голова, в ушах звучали голоса боевых товарищей, вперемежку с угрозами офицеров. Но Пал Цомбои глядел на него так доброжелательно.

— Ну, — подбодрил его Цомбои. — Ведь не откажешься?

— Спасибо, — просто сказал Михай Бако.

Из его глаз выкатились две слезы, — впервые он заплакал о жене.

1945

Перевод Е. Тумаркиной.

Пусть Эржика ходит в школу

Два года уж тетя Стракота не выходит из дома. Одряхлела совсем: не шутка ведь, восемьдесят да еще с лишком лет. А два года назад хватил старуху удар. Несильный, правда, оправилась от него, но правой ногой двигает все же с трудом. «Пригладил маленько удар маманю», — говаривал ее сын, Адам Стракота. Может, и жестокие он слова говорил, но для чего? А для того, чтоб удержать подступавшие к горлу слезы, когда глядел на родную мать. Не пристало лить слезы пожилому крестьянину, за плечами которого все шестьдесят.

Эржике Стракота, внучке старухи, пятнадцать годков. Она младшая из оставшихся жить трех детей Адама — а было их у него и жены десятеро. Двое сыновей давно уж мужчины, оба женаты, у них в деревне свои дома. И сейчас в комнате у Адама собралась семья, живущая вместе: старуха, Адам Стракота, жена его, урожденная Анна Копа, и Эржика. Собрались, чтоб решить Эржикину судьбу. Жена хочет оставить ее в школе, — очень уж уговаривает, убеждает учитель. Эржика первой ученицей все восемь классов прошла, толкует учитель, и грех не дать ей дальше учиться.

— Учитель не в счет: он в сорок втором уже в коммунистах ходил, — возразил Адам Стракота, хозяин пяти хольдов земли.

— А ты в ком ходил? — вскипела жена. — Не то в батраках, не то в хозяевах. Ты ж бедняк, и как только язык у тебя повернулся такое сказать. Радоваться бы должен, что за труды свои не надо больше обивать пороги у кулачья.

— Я пороги не обивал, — покачал головой Адам Стракота. — Меня всюду всегда привечали. За труды мои уважали.

— Уважали, как же… — Жена запнулась, подыскивая слова, какими бы обругать труды мужа.

Старуха Стракота, несмотря на лето, съежилась в уголке за печкой, — все дни она проводит за печкой, кутаясь в гарусный теплый платок. И зябнет. Зимой и летом одинаково зябнет и одинаково ежится. А сейчас и вовсе сжалась в комок, — ссоры боится. Боится острого язычка снохи и сердитой горячности сына. Ох-ох, сейчас сноха уж начнет: «В драных подштанниках в дом пришел, каждый гвоздь в этом доме мой, от родителей мне достался…» Когда разойдется, всегда так бранится. Адам поначалу молчит, а как лопнет терпение, кулак поднимет да пригрозит. И ударит, бывало. Только вот от удара одной лишь старухе больно, потому что сердцем сочувствует она бабьей доле. Анне же кулак мужний — что масло в огонь, еще упорней свое тогда ладит. Мужику-то ругачка приедается раньше; вскочит он на ноги, нахлобучит шляпу и шасть за дверь — проведать деревню… Деревня, где живут Стракоты, виноградная, — вина в каждом доме вдосталь. Стракоту везде потчевали, и потому, уже на ночь глядя, навеселе он возвращался домой. Человек же Адам незлобивый, и браниться ему под хмельком неохота. Какое! Еще упрашивал Анну, чтоб сердиться на него перестала.

Да, бывало и так, хоть не часто, а все ж бывало. Зато нынче все по-иному. Не бранит Анна мужа, ну и он не поднимает руки — не простое ведь решается дело. Опираясь на палку, доковыляла старуха до середины комнаты. Стала перед сыном и, чтобы придать словам вес, стукнула палкой по полу.

— Пусть ходит девочка в школу!

— Уже и мать родная супротив меня поворачивает? — подивился Адам Стракота.

Выпрямилась старуха насколько возможно.

— Никто не супротив, а только пусть едет девочка в город, пусть еще походит в школу, ежели порядок такой заведен: у кого склонность к науке, тот пускай учится!

— А на какого лешего станут ее учить?

Не под силу старухе вопрос.

— На какого? Да на такого. Пускай учится, ежели склонность.

— А в страду вы, маманя, снопы за мной пойдете вязать?

— Жена пойдет.

Встретив неожиданную поддержку, обрадовалась Анна, приободрилась.

— До этих-то пор снопы я одна вязала, — сказала она.

— До этих-то пор, — чуть презрительно бросил Стракота. — Ты, слава богу, уже не дите. Давно-о твои зубки молочные выпали.

Но Анну не прошибить.

— В летошнюю страду я была еще хороша. Что ж вы нынче-то загордились? Да я таких, как вы, двоих уморю.

В сердцах Анна всегда обращалась к мужу на «вы».

— В постели само собой, — с еще большим презрением отрубил Стракота. — А в работе? — И он небрежно махнул рукой.

Эржика вспыхнула и выбежала из комнаты. Тут Стракота спохватился.

— Стесняется барышня, — сказал он вполголоса. — Крестьянская девка отцовских слов испугалась. Теперь она слов моих застеснялась, а поди ее выучи, через год либо два, глядишь, и наших армяков застесняется. Да что в хате пол у нас земляной. А потом и нас с тобой, своих родителей, застесняется. Ты ее только выучи.

Сын и сноха о старухе и позабыли. И она, все еще стоя посреди комнаты, снова стукнула палкой об пол.

— Пусть ходит девочка в школу, — с силой сказала она.

Голос был тихий, почти умирающий, но в словах и глазах ощущалась сила.

Разъяренный на тщедушного, невидного учителя, на жену, на дочь, а теперь и на мать, Адам Стракота совсем перестал стесняться.

— А вас какая муха укусила, маманя? — буркнул он с досадой старухе.

Небывалый случай в семье, что старуха выбралась из-за печки. А раз выбралась, то стояла, не уходила.

— Вот кабы я в школу ходила, — продолжала она, — я бы, сынок… теперь-то уж все одно, можно и рассказать Я ведь три месяца всего и ходила. Старых букв не знала… Имя свое не могла… написать.

Голос ее прервался. Сжалась от волнения грудь.

— Вы и так хорошо состарились, — стал ее успокаивать сын. — Ступайте, маманя, за печку, сядьте на ваше место.

В комнату тихонько вернулась Эржика. Хотела услышать, чем кончится спор, и вошла посмотреть, не случилось ли беды.

— Да, состарилась, — согласилась старуха. — Ох, как состарилась. И потому я вам кое-что расскажу… из жизни. — На минуту она умолкла, трудный был для нее разговор. — Ну, все одно, расскажу. Может, вы не поверите, — глядя на сноху, говорила она, — что в девушках хороша я собой была, первая красавица в деревне…

Замолчала старуха, поглядела куда-то вверх, словно подивилась на потолок, и лицо ее стало особенным, как говорят, одухотворенным. Все притихли и усмехнулись. Да и как тут было не усмехнуться, когда такая, можно сказать, уродина и вдруг — на тебе: «Первая красавица в деревне». Такое и вообразить невозможно, глядя на острый подбородок, длинные тонкие губы, крючковатый нос и огромную бородавку с седыми волосками на самом его конце. Уродина… а первой красавицей в деревне была.

Плохо видят подернутые старческой пленкой глаза, и не видела она, как они усмехнулись, и продолжала смущенно и трудно дыша:

— Кучером служил ваш отец у барина. Парадный был кучер для выездов. И надумала барыня женить его на горничной. А он меня крепко любил. Ему хоть дочь самого графа Мендеи сватай, все одно бы не взял, — никого ему, кроме меня, не надо. Должны были мы с ним повенчаться, когда виноград соберем. А я страсть как боялась венчанья, — одна у меня тайна была.

Эржика снова приготовилась выйти, но потом решила — успеет. Адам уставился в землю, а Анна к свекрови придвинулась ближе.

— Я писать не умела, — призналась старуха. — Имя свое написать не могла.

Сноха в тот же миг заскучала, зато Эржика вся превратилась в слух.

А старуха рассказывала, повернувшись подсознательно к девочке.

— Была я страсть как стыдлива. Может, господин ректор и выучил бы меня хотя бы имя в книгу вписать, — нас в те поры священник венчал, — да посовестилась я про неученость свою сказать…

Адам Стракота прислушивался, но не к словам старухи, а к свисту в ее легких, с трудом втягивающих воздух. И он закашлялся, заглушая готовое вырваться рыдание. Старуха же продолжала, словно бы говорила только для Эржики:

— Венчал нас с дедом твоим молодой красивый батюшка. Потом в ризницу надо было войти и написать свои имена. Сперва деду протянул перо его преподобие. Дед писать-то умел, он в солдатах грамоте научился. Завитушку такую вывел, что…

Снова старуха прервала рассказ.

А Эржике не терпелось знать, чем все кончилось.

— Говорите же, говорите, бабушка. Вы будто сказку рассказываете.

— Будто сказку… А ведь все чистая правда… Стою это я, перо сжимаю в руке и на батюшку молодого с мольбой гляжу, — кажется мне, сотворит он чудо. А батюшка на меня поглядел, засмеялся и говорит: «Крест поставьте, душенька. Вы, что же, и крест поставить не можете?» — спрашивает с издевкою… Поглядела я на деда твоего. Лицо его от стыда красным сделалось. Да не того он стыдился, что я вовсе неграмотна, это он уж после рассказывал, а того, что поп перед всем миром меня осмеял…

Словно бы ощутив прилив свежих сил, старуха больше не задыхалась. Помолчала задумчиво и заговорила быстрее:

— Весь день да всю ночь думала я над тою издевкой. На свадьбе кусок в горло не лез. Будто злой дух какой шептал мне все на ухо: «Поставьте крест, душенька». Всю жизнь мою покалечил тот случай. Нет… не могла я… ни перед кем… защитить свою правду. Какая же правда может быть у того… кто имя… даже имя свое написать не умеет?

Совсем выдохлась, ослабела старуха. За целую жизнь, наверно, не говорила так много сразу. Закружилась у нее голова, и она просительно смотрела на сына. Большой, угловатый человек взял ее на руки и понес в угол за печку. На стул усадил, сам рядом стал и молча бережно обнял.

Так же молча жена его стелила старухе постель. Потом заботливо подвела к постели, раздела и, как дитя, уложила спать. Сухонькая старушка почти потерялась в подушках, а из-под пухового одеяла, когда ее укрыли, торчала седая, на птичью похожая, голова.

Разные смутные мысли теснились в голове у Адама Стракоты. Учить надо девочку… И еще кооператив… Много, ох, много книг у учителя. Надо бы попросить почитать. Что там написано в этих книгах?..

— Отвезу завтра Эржику в город, в школу, — наконец сказал он. Потом низко наклонился к матери и добавил: — А вам, маманя, куплю мягкое кресло. Как у врача в приемной.

Он долго смотрел на мать: слышит ли, что обещает ей сын?

Но старуха не слышала. Не знала она уже и того, что лежит здесь, в доме, в комнате с низким бревенчатым потолком. Она шла по лугу, которому ни конца, ни края, не шла даже, а парила над ним. Воздух был там прозрачен и свеж, и вокруг толпился народ. Все знакомые. Вон ее муж, погибший в четырнадцатом году, а вон девочки, мальчики, с которыми ходила в приходскую школу. Недолго она ходила, а все же их помнит. А вот летит перед ней большое стадо гусей, тех самых, которых она пасла, когда было ей всего-то лет семь. Какие гладкие у них перышки! Она выдергивает одно из хвоста гусака, очиняет и улыбается. И весь луг, облака, все синее небо исписывает своим именем. А молодой священник, который ее венчал, стоит перед ней и ласково, одобрительно улыбается…

— Гляди, какое лицо у нее красивое, — сказала Анна Стракота мужу.

— Совсем молодое стало, — сказал Адам, и глаза его застлали слезы.

Эржика выбежала из комнаты. Было слышно, как во дворе она плачет.

1952

Перевод Е. Терновской.

Продается дом

Это произошло более двух лет назад. Балинт медленно выздоравливал после серьезной болезни. Ему уже разрешали вставать, и ежедневно он выходил немного погулять возле своего дома в одном из кварталов особняков в Буде.

Однажды он, как обычно, отправился на прогулку. Был конец августа, листья на деревьях пожелтели и опадали. На улицах стояла непривычная тишина. Не было видно ни играющих детей, ни прохожих, и только у калитки сада одной из вилл стояла, словно поджидая кого-то, старая женщина в черном платье. Когда Балинт приблизился, она шагнула ему навстречу и сказала:

— Простите, сударь! Не сердитесь, что докучаю вам, хотя мы незнакомы. И не удивляйтесь, что обращаюсь к вам по старинке, — ведь я старомодная женщина, знаете, из того старого, недоброго мира!.. — И она иронически улыбнулась.

Балинт остановился, приподнял шляпу и молча, серьезно слушал. Он с любопытством разглядывал старуху. Она была небольшого роста, снежно-белые волосы обрамляли ее лицо, по которому разбегались мелкие морщинки. Глаза ее горели молодым огнем.

— Моя фамилия Тани, — представилась женщина. — Я вдова Белы Тани. Мой муж был главным инженером на государственной железной дороге. Этот домишко принадлежит мне, — взглядом она указала на виллу, возле которой они стояли. — Я живу на доходы с этого дома, если тут вообще может идти речь о доходах, и на пенсию.

— Словом, вы живете неплохо, — утвердительно сказал Балинт.

— Какое там — неплохо! Я влачу нищенское существование! Да, да, именно так! Знаете, в мирное время, в старое, доброе, мирное время…

Балинт перебил ее:

— И теперь время мирное. Мы для того и боремся, чтобы сохранить мир.

— О, — сказала вдова Тани, — я слышала о вас и представляла себе более умным человеком. Вы серьезно так думаете, как говорите?.. Или… и меня хотите агитировать?

— Вас ни в коем случае! Вижу, это было бы бесполезно.

Тани спокойно продолжала:

— Вы директор Д-ского завода.

— И это вы знаете?

Тани ответила вопросом:

— Вы хотите сказать, что у нас хорошо поставлена информация? Это правда. О, мы многого избежали бы в прошлом, если бы…

Балинт теперь уже раздраженно перебил:

— Я вас не понимаю! Вы для того и остановили меня, чтобы поболтать об этом?

— Да нет же, нет! Впрочем, я говорю глупости. Да о чем и говорить несчастной старухе, у которой уже никого нет на свете?

Тани поглядела на Балинта, глаза ее затуманились, словно от набежавших слез. Все же она улыбнулась и продолжала:

— У вас такое доброе лицо! Я часто слежу за вами из окна, когда вы возитесь с детьми. Кстати, эти невоспитанные щенки не заслуживают сахара, который вы им раздаете…

«Щенки!» — возмутился Балинт, но не проронил ни слова. Теперь ему было очень любопытно узнать, чего хочет от него старуха.

— Сейчас и детей-то воспитывать не умеют.

— А еще чего мы не умеем? — резко спросил Балинт.

Старуха слегка растерялась.

— Ну, не надо придираться к моим словам! Я ведь знаю, что говорю много глупостей, я вам это уже сказала. Просто я вижу, что вы очень любите детей. Но не мешало бы немного любви уделить и взрослым. Особенно старикам, и, конечно, прежде всего одиноким, всеми покинутым женщинам.

— Что вам от меня угодно, сударыня? — холодно спросил Балинт.

— Скажу коротко. Вижу, что наскучила вам. Так вот: этот маленький домик и в самом деле мой.

Балинт:

— Это я уже знаю.

— Между тем у меня нет никаких родственников. А я слыхала, что посторонним нельзя завещать имущество.

— Этого я не знаю, — сказал Балинт. — Меня это не интересует, потому что у меня нет собственности. Да если б и была, что, вообще говоря, невероятно, я и тогда не стал бы заниматься этой проблемой. Хотя бы потому, что не собираюсь пока умирать.

— И я тоже, — засмеялась Тани, но тут же нахмурилась. — Я только боюсь, что рано или поздно дом национализируют. — И она шутливо погрозила Балинту. — Вы ведь на все способны!

— Да, на все, что идет на пользу обществу. Поэтому возможно, даже несомненно, что когда-нибудь и доходные дома национализируют.

Пока он говорил, старуха испытующе смотрела ему в глаза. Балинт продолжал:

— Но вам не стоит об этом волноваться. Проживете и на пенсию. Ваш муж, как вы сказали, был инженером. Ну вот! А у моей бабушки не было пенсии в старости. А ведь дед погиб в войну четырнадцатого года. Бабка даже в семьдесят лет стирала да гладила на чужих. Так и умерла с утюгом в руке. Мать не могла ей помогать как следует, так как во что бы то ни стало хотела меня выучить. В том старом, добром мире хозяева не очень-то заботились о бедняках, знать не хотели об их судьбе.

— Печально, но кто в этом виноват? И, знаете, смерть с утюгом в руке — это прекрасно!

Вдова Тани несколько утомилась, Она фамильярно положила ладонь на руку Балинта и задумалась. Затем вдруг сказала:

— Купите мои дом!

Балинт сначала оторопел, потом расхохотался.

— У меня есть четыре форинта. Эти деньги я беру ежедневно на карманные расходы и сегодня еще не истратил. Если за четыре форинта…

На сей раз перебила старуха:

— О, у вас есть деньги! У ваших да чтоб не было? Глуп тот, кто сидит у котелка с мясом и остается голоден. — Она махнула рукой. — Я знаю: у вас у всех есть деньги.

Балинт снова рассмеялся.

— У меня денег нет. На днях я проиграл крупную сумму в карты и на бирже.

— Ну, не шутите со мной! Не ожидала, что вы станете меня высмеивать.

— А теперь послушайте! — сказал Балинт. — Четыре форинта небольшие деньги, но если б вы продавали дом даже за эту сумму, я все равно бы не купил. Понимаете? Даже если приплатите, не возьму. И все!

— В старину говорили: купит не тот, кто хвалит, а тот, кто хает да ругает, — улыбнулась старуха. — Вы не так молоды, чтобы не знать этого. Ну, посмотрите мой домик! Сад у меня большой и полон фруктовых деревьев. Сердце из-за него разрывается. Но если будут национализировать, лучше уж…

Она замолчала, потом шепотом добавила:

— У вас не отберут! Вы — их человек!

У Балинта даже дыхание перехватило.

— Всего доброго! — простился он и хотел уйти.

Напрасно: старуха следовала за ним неотступно.

— Я дешево отдам. Вы, надеюсь, дадите мне гарантию, и, если мир все же изменится, я выкуплю у вас домик. Мы для того и приобрели его, чтобы обеспечить себе старость. Не хотелось рассчитывать только на пенсию, она и тогда была невелика, а у каждого есть свои потребности. Мой муж был человек оборотливый, и я кое-что принесла в супружество, так и удалось построить дом. Один только участок стоил двести тысяч пенгё! Полтора кадастровых хольда! Такого большого сада нет во всем районе! Виллу я перестроила позже, чтобы сдавать внаем квартиры, а раньше мы жили там вдвоем с мужем. В том старом скверном мире я держала двух прислуг, но муж никогда не притрагивался к хлебу, если не я его нарезала. Он гнушался взять хлеб из рук какой-то паршивой девки…

— Всего доброго! — снова сказал Балинт. Он хотел уйти, чувствуя, что еще немного — и произойдет ужасный скандал: схватит он, чего доброго, старуху, потрясет ее, да и стукнет об изгородь.

Но Тани вцепилась ему в пиджак, пытаясь и в самом деле втащить его в дом.

— Довольно, хватит! — не выдержав, прикрикнул Балинт.

Вдова Тани сразу отпустила его рукав.

— Словом, вы не купите мой дом? Только это я и хотела услышать. Теперь-то я знаю; вы действительно будете национализировать дома!

Балинт уходил. Вслед ему несся визгливый голос маленькой старухи:

— А что у вас денег нет, кошке моей рассказывайте, а не мне!

Час спустя Балинт вернулся домой.

— Где ты был? — спросила жена.

— Гулял, смотрел. Листья на деревьях пожелтели и уже опадают, — ответил он.

Рассказать о необыкновенном своем приключении он постеснялся.

1952

Перевод Е. Тумаркиной.

Примечания

1

Это уточнение связано с тем, что многие прогрессивные венгерские писатели жили и работали вдали от родины, в эмиграции. (Ред.).

2

Бесстрастие (франц.).

3

Новая вещность (нем.).

4

То есть новеллу, построенную на принципе единовременности действия.

5

Тиса Иштван (1861—1918) — буржуазный политический деятель, премьер-министр. (Здесь и далее прим. перев.)

6

Аппони Альберт (1840—1933) — буржуазный политический деятель, министр.

7

Честно жить, не вредить другому, каждому воздавать должное (лат.).

8

Харкани Эдэ (1879—1909) — венгерский социолог.

9

Лехнер Эдён (1845—1914) — известный венгерский архитектор.

10

Барта Миклош (1848—1905) — публицист, политический деятель, член буржуазной независимой партии.

11

Аристократические фамилии в венгерском языке оканчиваются на «ипсилон».

12

Стихи в переводе В. Лунина.

13

Силади Дежё (1840—1901) — буржуазный политический деятель, министр юстиции.

14

Пожонь — ныне Братислава.

15

Коложвар — ныне Клуж.

16

Чак Матэ (около 1260—1321) — шталмейстер, затем наместник венгерского короля. Здесь: олицетворение богатого феодала.

17

Устроены (нем.).

18

Для выслушивания царского слова (лат.).

19

Исключено (нем.).

20

Андраши Дюла (1860—1929) — буржуазный политический деятель, министр, легитимист.

21

Целую ручки — принятая в Венгрии форма почтительного приветствия женщины.

22

Херцег Ференц (1863—1954) — популярный в буржуазной Венгрии писатель консервативного направления.

23

Беницки Байза Ленке (1839—1905) — венгерская писательница, автор многочисленных романов из светской жизни.

24

Пульски Ференц (1814—1897) — венгерский писатель, политический деятель.

25

Мартинович Игнац (1755—1795) — выдающийся венгерский революционер, создатель тайного «Общества свободы и равенства», боровшегося против деспотизма Габсбургов за буржуазные реформы. В 1795 году это общество было раскрыто, Мартинович и пять других его членов, в том числе Йожеф Хайноци и Ференц Сентмаряи, казнены.

26

Папиниан — знаменитый римский юрист (ок. 150—212).

27

Искаж. au revoir, до свидания (франц.).

28

Господин (нем.).

29

Все готово, господин Шаута может уйти (нем.).

30

Но куда? (нем.)

31

Конечно (нем.).

32

Говяжий антрекот с зеленым горошком (франц.).

33

Кошут Лайош (1802—1894) — политический и государственный деятель Венгрии, руководитель венгерской революции 1848—1849 гг.

34

«Призыв» — стихотворение знаменитого венгерского поэта романтика Михая Вёрёшмарти (1800—1855).

35

«Кориолан» — драма Шекспира.

36

Амбруш Золтан (1861—1932) — известный венгерский писатель, прозаик, знаток театра.

37

Йокаи Мор (1825—1904) — известный венгерский писатель-романтик.

38

Юшт Дюла (1850—1917) — буржуазный политический деятель, председатель независимой партии, представлявшей либеральную буржуазию.

39

Петр I Карагеоргиевич — представитель династии Карагеоргиевичей (годы правления 1903—1921).

40

Приказывать, правосудие (лат.).

41

Право (лат.).

42

Право — норма поведения (лат.).

43

Способность, возможность действовать (лат.).

44

Деньги правят миром (нем.).

45

Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку (лат.).

46

Нилашисты — члены фашистской венгерской партии «Скрещенные стрелы», главарем которой был Ференц Салаши (от венг. nyil — стрела).

47

Академия Людовики — в этом заведении обучались до освобождения страны кадровые офицеры.

48

Вереш Петер (1897—1970) — известный венгерский писатель.

49

Ко мне! (нем.)

50

Волк стоит выше (лат.). Из басни Федра «Волк и ягненок».

51

Ломброзианские — по имени Чезаре Ломброзо (1835—1909), итальянского судебного психиатра и антрополога, родоначальника антропологического направления в буржуазной криминологии и уголовном праве. Ломброзо разработал теорию, по которой преступниками не становятся, а рождаются. К физическим признакам (стигматам), характеризующим преступника, он относил, например: сплющенный нос, редкую бороду, низкий лоб, незаконное рождение и т. п.

52

Ведий Поллион — римский кулинар при дворе императора Августа (I в. до н. э.). Известен тем, что провинившихся рабов бросал на съедение рыбам, которые шли на императорский стол.

53

Гардони Геза (1863—1922) — классик венгерской литературы.

54

«ВГК» — венгерский гимнастический клуб.

55

Долман — один из национальных символов, основа гусарской формы — узкий, плотно прилегающий кафтан до бедер, украшенный шнурами, мехом, металлическими пуговицами.

56

«Трагедия человека» — пьеса известного венгерского писателя Имре Мадача (1823—1864).

57

Женщина непостоянна (итал.).

58

Великая панацея (лат.).

59

Тыква и кукуруза (лат.).

60

Банда — цыганский оркестр (венг.).

61

Встать! (нем.)

62

Боль, страдание (лат.).

63

Апоштаг — город в Венгрии.

64

Йожефварош — один из районов Будапешта.

Content

Избранное

Лайош Надь (1883—1954)

УЧЕНИК Роман

ДНЕВНИК, НАПИСАННЫЙ В ПОДВАЛЕ

РАССКАЗЫ

Вдовы

В конторе Грюна после обеда

Солдат

Случай на хуторе

Волк и овечка

Урок

Доходный дом

Облава

Panacea magna

Герои

Май 1919 года

Египетский писец

Земля

Пусть Эржика ходит в школу

Продается дом

Примечания